— Мамуль, а ты надолго? — малышка цепляется за мой рукав, не желая отпускать. Внутри всё сжимается до микроскопических размеров от её тревоги. Ей страшно в новом месте, особенно когда оставляю её одну, но выбора у нас нет.

Детская игровая комната под присмотром взрослых — не такое уж и страшное место.

Эй, кого я пытаюсь успокоить? Себя?

— Мне нужно работать, котёнок, — шепчу, аккуратно поправляя её тонкие волоски, заплетённые в два аккуратных колоска. — Как только тебе надоест играть с другими детками, нажми кнопочку на часиках, и я сразу приду за тобой. Хорошо?

— Зачем тебе р-работать? — тихо спрашивает она, опуская взгляд и сжимая в руках плюшевого зайчонка.

Здесь шумно, много чужих детей и взрослых, а она так не любит суету. Но у меня новая работа, оставить её не с кем, и пришлось привести в детскую комнату, где хотя бы пару часов за ней присмотрят.

Потом я заберу её и отведу домой.

К тому же, работая администратором на базе отдыха я могу приглядывать за ней издалека.

— Всё из-за того дяди? — вдруг поднимает на меня свои огромные, полные тревоги глаза.

Я слабо улыбаюсь, стараясь не выдать волнения. А у самой холодок по спине.

— Не думай о том человеке, солнышко.

Почему моё маленькое чудо всё понимает? Она должна думать о куклах и сказках, а не о том, что мы в спешке покинули съёмную квартиру и уехали за город, спрятавшись на базе отдыха.

«Спрятавшись»… Как страшно это звучит, но это наша реальность.

Почему мне так не везёт с людьми? Куда ни глянь — везде подлость и обман.

Невольно, глядя в глаза дочери, вспоминаю её отца. Единственного, на ком держалась вся моя жизнь. Того, кто поддерживал меня в самые трудные моменты, влюбил в себя своей заботой и лаской. Того, кто был для меня крепостью. Крепостью, которая рассыпалась в прах от одного предательства.

Я закусываю губу, чтобы не думать о нём. Если бы он тогда не предал меня, сейчас мы были бы счастливы.

— Ладно! — вдруг с неожиданной решимостью говорит моя малышка, вытирая носик. — Я буду сильной! Р-ради мамы!

— Как только захочешь кушать, зови меня, — целую её в макушку, вдыхая запах детства и уюта. — Я всегда рядом, слышишь?

С трудом отрываюсь от своего ребёнка. Первый день на новой работе волнителен не только из-за малышки, но из-за ответственности. И того, что могу вылететь с неё, как пробка от шампанского.

Поправляю одежду, бейджик, и мысленно молюсь, чтобы второй администратор, который будет меня обучать, оказался терпеливым. Опыта у меня мало, но есть одно важное преимущество — знание иностранных языков. На этой базе отдыха как раз искали специалиста для общения с иностранцами, ведь они хотят расширяться.

Я ухватилась за этот шанс и теперь оказалась здесь.

Через несколько минут прихожу на своё место, внимательно слушаю поток информации от своей напарницы. Первое время мы будем работать вместе, пока не наберусь опыта и знаний. К счастью, информацию я запоминаю быстро — опыт преподавания помогает, поэтому большой объём меня не пугает.

А вот обилие просыпающихся утром гостей — да.

Кручусь как белка в колесе, но пока ничего сложного нет, только усталость накапливается незаметно.

Ближе к обеду, забрав дочку, отвожу её в дом для персонала. Здесь нам выделили комнату с кухней и своей ванной. Однушка, только меньше. Но и этого нам хватит. Кормлю её, включаю мультфильмы, чтобы хоть немного отвлечь её от одиночества.

Не успеваю и сама поесть, как на внутренний телефон поступает звонок.

— Архипова, ты где? Начальник вот-вот приедет, а тебя на месте нет!

Я ускоряюсь, сердце бешено колотится — не хочу в первый же день разругаться с боссом. Нам с Настёной нужно продержаться здесь как можно дольше, пока я не придумаю, как выбраться из того дерьма, в которое я угодила. Или не уеду с дочкой куда-нибудь подальше, где нас никто не найдёт.

Вбегаю к своей напарнице, ловлю её осуждающий, но в то же время понимающий взгляд. Она знает, что у меня маленькая дочь, но для неё работа — превыше всего.

— Ладно, успела, — шепчет она, поглядывая на наручные часы. — Запомни, если босс не живёт на территории комплекса, а в городе, он всегда приезжает после обеда. Обычно без предупреждения, поэтому каждый день лучше быть наготове.

Я киваю, стараясь скрыть тревогу, и мысленно обещаю себе: я справлюсь. Ради Насти, моего маленького смысла жизни. Ради нас.

Киваю, сдерживая улыбку. В следующий раз меньше буду смотреть с Настей мультиков.

— Ещё у него просто мерзкая вторая половинка, — Наталья морщится, словно попробовала что-то горькое. — Лицемерная дрянь. При нём — вся из себя хорошенькая, а стоит ему уйти — тут же корону надевает. Поаккуратнее с ней, ладно? Не понравишься — мигом вылетишь. Думаешь, куда делись те, кто был до тебя?

— Приму к сведению.

Выпрямляюсь по стойке смирно, нервно поправляю на себе форму. И нехорошее предчувствие появляется.

— Идёт, — шепчет Наталья, бросая на меня быстрый взгляд.

Зачем вообще вся эта приветственная церемония? Отель полон гостей, а мы стоим в ряд, словно школьники на линейке, ожидая появления начальства. В груди нарастает раздражение. Лучше бы с дочерью это время просидела.

Двери наконец открываются, и я едва не проваливаюсь сквозь землю. Сердце сжимается, дыхание сбивается. Я быстро моргаю, боясь, что схожу с ума — неужели это он?

Бывший муж.

Только сегодня вспоминала его, и вот теперь его образ всплыл из глубин памяти, обжигая изнутри. Но нет, это не злые шутки воображения.

Он появляется в дверях, под руку… с новой женой?

Мужчина с необычным именем, которого я когда-то любила больше жизни. Я мечтала о большой семье, несмотря на свои женские проблемы, пока однажды он не предал меня, переспав с моей родной сестрой.

В прошлом — любимый Август, который так и не узнал, что у нас всё-таки получилось. И что где-то сейчас, на этой территории, в домике для персонала, у него есть дочь…

Всё ещё не могу поверить, что вижу его. Прошло долгих и тяжёлых пять лет. До сих пор помню, как он изменил мне с моей сестрой. Помню, как застала их вдвоём в его кабинете — тогда я чуть не потеряла своего ребёнка. Какое-то время я была уверена, что так и случилось, но потом произошло настоящее чудо. УЗИ, анализы — и моя доченька осталась со мной.

Но я так и не рассказала ему об этом. Рана была слишком свежа, слишком глубока. Даже спустя годы, когда она вроде бы затянулась, всё равно иногда кровоточит. За это время я не подпустила к себе ни одного мужчину, полностью посвятив себя нашей долгожданной дочери. А он, судя по женщине, вцепившейся в его руку, времени зря не терял.

Я не могу его осуждать — ведь это я первая подала на развод. Но всё равно больно. Он забыл меня слишком легко, даже несмотря на все данные клятвы.

В отличие от меня? Я ещё долго плакала по ночам, ругалась на жизнь, спрашивала в темноте: почему именно с моей сестрой он решил разрушить нашу семью? Но в ночи, кроме тишины, не было ответа.

Только спустя несколько лет боль утихла. И теперь я могу смотреть на него без ненависти, как на чужого человека. Он всего лишь босс этой базы отдыха? Значит, так и будет строиться наше общение. Если только он не уволит меня раньше, чем я успею поздороваться.

Я не теряю самообладания, встречаю его как начальство. Чувствую на себе его испепеляющий взгляд — будто он не верит, что перед ним стою именно я. Он шокирован даже больше меня. А я… я выгорела. Благодаря ему.

— Здравствуйте, Август Викторович, Елизавета Андреевна. К вашему приезду всё готово, — голос Натальи звучит ровно.

— Спасибо, Наталья, — отвечает за Пятницкого его новая… жена?

Я стараюсь не смотреть на него слишком откровенно — есть ли у него кольцо? Не знаю. И не хочу знать. Меня это волновать не должно.

— А это наш второй администратор? — интересуется она.

— Да, Арина Михайловна, принята на испытательный срок. Знает иностранные языки, будет работать с зарубежными партнёрами и гостями.

Каждое её слово сопровождается горящими копьями, что летит одно за другим из глаз Пятницкого.

— Здорово, да, Август? — она мило улыбается ему, всё ещё держась за его руку. Бывший муж, не сводя с меня взгляда, жёстко произносит:

— Да.

Коротко и лаконично, как всегда. Не сказав больше ни слова, он тянет свою спутницу к лифту. Только когда я лишаюсь его внимания, моё тело, словно окаменевшее до этого момента, наконец расслабляется. Я рефлекторно приоткрываю губы, начинаю чаще дышать.

Раз — жадный глоток воздуха, и мысли скачут в голове, не давая покоя. Второй глоток — и я будто удерживаюсь на грани истерики.

Эй, я ведь забыла его. Начала жить заново. Я должна была при встрече реагировать иначе. Так почему же меня снова переехало катком?..

— Что-то босс сегодня странный, немногословный, — задумчиво шепчет Наталья. — Он у нас добрый, хоть и требовательный.

Я знаю… Знаю лучше вас.

— Может, случилось что-то с доче…

Я перестаю её слушать — на мои смарт-часы приходит сообщение. Настя! Сердце сжимается от тревоги. У неё что-то случилось? Или просто испугалась?

Просматриваю сообщения и улыбаюсь. Она прислала смайлик с сердечками. Кроме смайлов на своих часах она пока что больше ничего и не умеет, хотя я уже начала учить её буквам. Но у нас с ней есть маленькая фишка — она отлично общается картинками. Если присылает тарелку с лапшой — значит, хочет кушать. Телефон — просит позвонить, ей одиноко. Плачущий смайлик — ей страшно. И ещё несколько таких знаков, понятных для меня.

Сейчас с ней всё хорошо, можно немного выдохнуть и успокоиться. Я невольно улыбаюсь, ощущая тёплую волну облегчения.

— Так что дальше? — натягиваю улыбку, стараясь отогнать мысли о бывшем муже, который уже скрылся в лифте. Нужно взять себя в руки и просто работать.

— Пойдём, проведу тебе инструктаж по нашим развлечениям. К нам ведь приезжают не только ради красивых номеров. Помимо уютного парка, недалеко отсюда есть гольф-площадка, конный клуб, бассейн, совмещённый с баром. Это из того, что находится на улице. В скором времени будет расширение, но пока не буду забивать тебе голову лишней информацией.

Я только выхожу за порог, на улицу, вдыхаю свежий воздух, как Наталья вдруг останавливается, её лицо становится серьёзным.

— Погоди, начальство звонит.

Август?

От одного его имени у меня в голове шар из картинок. Наша свадьба, наше знакомство… Столько всего одновременно мелькает в голове, что я чуть не падаю, хватаясь за колонну.

Даже не задумываюсь, почему Август ей звонит. Всё и так понятно — он уволит меня.

А куда нам с дочерью дальше? Не знаю. Голова забита тревожными мыслями, не могу сосредоточиться.

— Да, поняла, сейчас она придёт, — Наталья отключается и смотрит на меня с каким-то испугом и нерешительностью. — Тебя ждут в апартаментах босса. Тебе на последний этаж, он весь принадлежит Августу Викторовичу.

Как же я не хочу туда идти! В груди поднимается волна отчаяния и унижения.

Может, стоит развернуться и уйти, не дожидаясь, когда меня выставят? Хочется просто забрать дочь и исчезнуть отсюда, но в памяти всплывает мерзкое лицо человека, из-за которого я сюда и приехала. Талия, где недавно были его руки, словно горит от недавних воспоминаний.

Эй, Арина, даже если бывший позвал тебя в свою комнату, может, он просто хочет поговорить? Узнать, как у меня дела. Разве тебе не интересно, как сложилась его жизнь?

Я хочу знать, как он поживает сейчас, и в то же время боюсь услышать о нём что-то новое. Боюсь снова начать думать о нём и чувствовать вину за то, что так и не рассказала ему о дочери.

Плевать. Будь что будет.

Я направляюсь к лифту, поднимаюсь на самый верхний этаж. Иду по небольшому коридору, сердце бешено колотится, ладони вспотели. Вот уже виднеется дверь, ведущая в главные апартаменты. Я невольно улыбаюсь, вспоминая один разговор из прошлого…

— Как посидели? — заботливо спрашивает Август, забирая меня из кафе, где я встречалась с сестрой. Его голос звучит мягко, в глазах — тёплая забота.

— Неплохо, — отвечаю, устало улыбаясь. — Пожаловались друг другу на жизнь. Студенты сегодня взбесились… — я закатываю глаза, вспоминая шумную аудиторию и нескончаемые вопросы.

— Я давно говорю тебе заняться чем-то ещё, — Август улыбается своей мечтательной улыбкой. — Может, бросим всё, откроем свою базу отдыха, а? Я всегда мечтал жить в номере отеля: в любой момент выйти из комнаты, пройтись на гольф, поплавать в бассейне, посидеть у бара… — он мечтательно мычит, прикрывая глаза, словно уже ощущает запах свежескошенной травы и слышит плеск воды. Вдруг он чуть не спотыкается о камешек и резко возвращается в реальность, отчего я не могу сдержать смех.

— Ага, потратить все эти годы на путь к креслу министра, чтобы всё бросить? Ну уж нет! Хватит мечтать, поехали домой! — я смеюсь и тяну его к машине.

Дохожу до двери, выныривая из вязких, тягучих воспоминаний. Провожу пальцами по холодной металлической ручке, ощущая, как дрожь пробегает по коже.

Значит, вот так ты решил жить? Покинуть пост министра, построить свой отель в лесу, среди природы, и уехать сюда?

Как ты всегда и мечтал…

Я даже рада за тебя, правда.

Но… Перед глазами вспыхивает сцена измены — резкая, как удар током.

Кабинет, он, она и кровавое пятно, медленно растекающееся по моим шортам. Сердце сжимается от обиды, но тут же накатывает странное равнодушие, будто всё это случилось не со мной.

Чувство горечи и пустоты подступает к горлу. Я глубоко вздыхаю и распахиваю дверь, не зная, чего теперь ждать от бывшего мужа.

Я открываю дверь номера. Ожидаю увидеть его — знакомую широкую спину, волевой подбородок, острые скулы, цепкий, но в то же время добрый взгляд. Как раньше.

Но внутри не он. На диване сидит та самая женщина, что пришла с ним за руку. В скромном платье, с идеальной укладкой и слишком внимательным, изучающим взглядом.

— Извините, меня вызывали?

Она коротко кивает, оглядывая меня с головы до ног.

Наталья говорила правду — личность двуликая. Но где Август?

— Вы… Арина, да? — Голос у неё мягкий, но в нём чувствуется сталь. Глаза изучающие, будто просвечивают насквозь. — Мы раньше нигде не встречались? Мне кажется, я вас где-то видела. Лицо слишком знакомое.

Я улыбаюсь, как умею — вежливо, но холодно.

— Не думаю. У меня хорошая память на лица, вас бы я точно запомнила.

— Хм, — задумчиво трёт подбородок. — Может… Август вас знает? Он странно смотрел на вас, будто призрака увидел. Он редко бывает таким… Растерянным?

Внутри всё сжимается, будто кто-то сжал сердце ледяной рукой. Значит, уже заметила? И что дальше? Житья давать не будет?

— Мы не знакомы, — произношу, откровенно солгав. Но кое-какую правду всё же говорю: — Знаю, что он был министром финансов нашего города. По телевизору показывали.

— Это в прошлом, — улыбается она. — Ладно, значит, мне показалось. Можете идти, больше не отвлекаю от работы.

Прощаюсь и выхожу в коридор. Мысли роятся в голове, не давая покоя. Да, возможно, Пятницкий действительно странно смотрел на меня. Всё же мы не виделись пять лет, и оба растерялись. Не ожидали встретиться вот так, спонтанно. Особенно учитывая, что даже после больницы я не хотела с ним пересекаться. И вещи вывозила в его отсутствие.

Но откуда я могу быть ей знакома? Провокационный вопрос? Скорее всего.

Погружённая в мысли, не замечаю, как врезаюсь во что-то твёрдое, ударяясь лбом и носом. Больно, неожиданно.

Здесь всегда стояла эта колонна?

Поднимаю голову и замираю, леденея изнутри. В нос ударяет знакомый запах парфюма — чуть терпкий, чуть сладкий, такой же, как много лет назад. Он мгновенно бросает меня в прошлое.

Встречаюсь взглядом с Августом. Его обычно спокойное лицо сейчас напряжено, скулы резко выделяются на красивом лице. Я невольно вглядываюсь в каждую новую морщинку, появившуюся за эти годы.

Он молчит. Смотрит пристально, будто прожигает во мне дыру, не решаясь заговорить. В его взгляде — вина, которую он так и не отпустил. Но это иллюзия. Он продолжает жить, меняя одну девушку на другую. А ведь я была его первой серьёзной любовью, той, на которой он женился.

— Как ты? — спрашивает с напряжением.

Я сжимаю зубы, чтобы не выдать дрожь в голосе.

— Отлично. Устроилась на работу. Не знаю, надолго ли.

— Оставила преподавание?

Я киваю. На зарплату преподавателя в университете дочь не прокормишь.

— Как видишь.

— Арин… — говорит тихо, будто пытается подобрать слова. Но у нас не выйдет будничного обычного разговора.

Перед глазами снова встаёт та сцена. Моя сестра, он, кабинет, их поцелуй. И та злосчастная фотография, где они лежат в обнимку.

— Август, — перебиваю его твёрдо, одним именем. — Либо уже уволь меня, либо давай сделаем вид, что мы незнакомы. Прошу. Я начала новую жизнь и не хочу ворошить прошлое.

Сверлит во мне дыру.

— Я тебя понял, — цедит сквозь зубы.

Он отступает в сторону, и я прохожу мимо, не оглядываясь. Сердце стучит слишком громко, в ушах шумит кровь. Меня начинает трясти — то ли от злости, то ли от боли.

Счастливые отношения и болезненный разрыв… Всё привело к тому, что теперь я просто не могу на него смотреть. Потому что думаю о дочке, которая унаследовала те же черты, что и её отец.

Бегу с этого этажа со всех ног. Сердце бешено колотится в груди, дыхание сбивается, но я только ускоряюсь, почти лечу по коридору.

Влетаю в лифт, едва не падаю, прижимаюсь к холодной стенке, пытаясь снова взять себя в руки и унять дрожь в пальцах.

На экране часов появляется очередной смайлик от дочери — конфетка.

Я улыбаюсь сквозь усталость и тревогу и тороплюсь в домик для персонала. Мне необходимо увидеть её, обнять, вдохнуть её запах — как глоток свежего воздуха в этом отравленном мире.

Моё маленький стимул жить.

Не помню, как дохожу до нашего дома. Влетаю в наши крохотные квадратные метры, сердце замирает от волнения. Дочка сидит на кровати и смотрит мультики. Завидев меня, она тут же вскакивает и бросается навстречу.

— Мамочка, я скучала!

Я опускаюсь на колени, обнимаю её крепко-крепко, вдыхаю запах её волос, тёплый и родной. Всё остальное перестаёт существовать. Только мы вдвоём, только её маленькие ладошки на моих щеках, только её смех и сияющие глаза.

— Я тоже скучала, котёнок, — шепчу я, и впервые за день улыбаюсь по-настоящему.

— Смотри, что я нарисовала! — она вырывается из моих объятий, подбегает к столику и с гордостью показывает свои рисунки. Я восхищаюсь ими, будто это шедевры великих художников, и вижу, как она светится от счастья. Но вдруг её лицо омрачается.

— Ты сейчас опять уйдёшь? — спрашивает она тихо, опуская глаза.

— Надо, — с трудом выговариваю я, чувствуя, как сжимается сердце.

— Ладно, — она топает ножкой, надувает губки. — Я подожду. Когда уже этот вечер-р-р? — и, как маленькая старушка, начинает ворчать, смешно морща носик.

Я улыбаюсь сквозь слёзы, встаю с корточек и спешу на нашу мини-кухню. Всё-таки комнаты здесь удобные — сразу с небольшой кухней и ванной. Не надо стоять в очередях, как в общежитии.

— Сейчас оставлю тебе конфет, — говорю я, роясь в сумке в поисках сладостей, оставшихся после поездки.

В этот момент отвлекаюсь на личный телефон. На экране — новое сообщение, от которого внутри всё сводит:

«Где вы? Приехал, вас нет дома».

Сердце сжимается от тревоги. Я не отвечаю, быстро блокирую телефон и, на всякий случай, выключаю его совсем. Внутреннего, выделенного отелем, хватит для любых целей.

Оставив дочку снова одну, с тяжёлым сердцем убегаю на работу.

— Куда ты испарился? — ласково произносит Лиза, подходит со спины и мягко гладит меня по плечам.

Меня передёргивает. Я делаю шаг вперёд, чтобы избавиться от её рук.

Паршиво. До того момента, как увидел Арину, всё было нормально.

Я впервые за эти годы после развода решил впустить в свою жизнь женщину. Ради Маши. Чтобы у неё была мама.

И Лизу к себе подпустил, видя, как она хорошо относится к моей дочери. И сам стал к ней неравнодушен, даже благодарен, что иногда помогает мне.

А теперь… Каждое прикосновение другой женщины вызывает в голове образ Арины. Я всё ещё не забыл. Всё ещё чувствую вину. Две вины. Первая — за то, что тогда она потеряла нашего ребёнка. А вторая… Касается моей дочки.

— Звонил Артемий, скоро привезёт Машу. Надо будет встретить её, — коротко отвечаю.

— Замечательно, я соскучилась по ней, — растерянно шепчет Лиза, не ожидая от меня такой холодности. А у меня мысли разбегаются, не могу сосредоточиться.

Не ожидал увидеть Арину здесь. И не думал, что она так изменится. Похудела, щёчки осунулись, волосы подрезала… И взгляд стал другим. Жёстче, взрослее, серьёзнее. Что её так изменило? Тот день?

— Зачем сюда приходил второй администратор? — неожиданно для нас обоих спрашиваю я. Этот вопрос важен для меня. Она сама пришла? Судя по тому, как она не хочет меня видеть — нет.

В голове шумят её слова.

«Либо уже уволь меня, либо давай сделаем вид, что мы незнакомы. Прошу. Я начала новую жизнь и не хочу ворошить прошлое».

— Да, я пригласила её. Хотела поболтать. По-женски, знаешь.

От последних слов я резко оборачиваюсь, смотрю на Лизу сверху вниз. Она тут же испуганно хлопает глазами, и я понимаю, что веду себя странно. Чёрт, опять выхожу из равновесия.

— Ты чего? Боишься так потерять админа? Не беспокойся, мне просто показалось, что я где-то её видела, но никак не могла вспомнить где.

Я напрягаюсь. В голове всплывают фотографии Арины, которые до сих пор лежат у меня в кабинете. Не выбросил. Спрятал в дальний ящик, как напоминание о хороших и счастливых днях. Но вряд ли Лиза могла их увидеть — нужно было бы копаться у меня в столе. А она этого не делала…

Язык не поворачивается спросить. Вызовет вопросы. А подставлять Арину я не хочу. И тем более сомневаться в своей... помощнице? Коллеге? Девушке?

Последней назовёшь её с натяжкой.

А Арина… Здесь нельзя думать. Нельзя поддаваться эмоциям. Её нужно уволить. Убрать с глаз долой, как и из сердца вон. Если второе получилось, хоть и со скрипом, почему первое так тяжело даётся?

Судя по всему, жизнь её помотала. И мне так и хочется спросить, где она пропадала, чем занималась столько лет, как у неё на личном фронте… Всё хочу о ней знать. Но в то же время желаю поскорее избавиться. Чтобы не будила воспоминания. Не вскапывала давно похороненные чувства. И не видела Машу.

Впервые при упоминании моей дочери внутри всё сжимается. Арина не должна узнать о моей маленькой тайне. Но откуда она может всё узнать? Невозможно.

Вижу вдалеке подъезжающую к воротам знакомую машину. Артемий! Сердце начинает биться чаще — наконец-то Маша возвращается ко мне.

— Маша приехала, — выдыхаю. — Наконец-то. Пойду встречу.

— Я с тобой, — произносит Лиза, — хватая меня за рукав рубашки. — Вот же ж, всего день побывала у твоего брата, а мы уже скачем за ней, как будто год не видели.

— А то ж, — улыбаюсь и тяну девушку за собой, стараясь скрыть волнение.

В лифте думаю только о дочке. Мысли о самом важном человеке выгоняют Арину из головы. Хоть на час, на два, да даже на мгновение, плевать.

Дочь важнее. Я купил ей кукольный домик, о котором она так мечтала. Большой, яркий, целый особняк. Хочется поскорее увидеть её реакцию, когда она увидит огромную коробку. Правда потом придётся мне страдать собирать его всем вместе — одна она до утра не управится.

Ловлю себя на мысли, что всё это время в отеле искал Арину взглядом. По пути услышал от Натальи, что она сама учится решать проблемы на втором этаже. Не спрашиваю, какие именно проблемы произошли — сейчас они меня мало волнуют.

Оказавшись на улице, вижу Артемия, который открывает заднюю дверцу автомобиля, и оттуда нетерпеливо выпрыгивает мой попрыгунчик. Сердце наполняется теплом и радостью.

— Папулька! — щебечет Маша, сияя ярче солнца. Срывается с места, бежит ко мне, и я ловлю её на полпути, подхватываю на руки и крепко прижимаю к себе. Она тут же берёт мои щёки в ладошки и начинает осыпать их поцелуями, как бабушка своего внука, только что приехавшего к ней в деревню.

— Папулечка, папулечка! Я так соскучилась! — её голос дрожит от счастья, а в глазах светится безграничная любовь.

— А я-то как соскучился, — целую её в носик-кнопку. Только сейчас замечаю, какая она растрёпанная, волосы торчат в разные стороны, будто по ним прошёлся настоящий ураган.

Не успеваю спросить, что за буря пронеслась у неё на голове, как она уже машет Лизе, стоящей рядом со мной.

— Лизочка, привет!

— Приветик, — девушка берёт её за маленькую ладошку, здороваясь. — Ты чего такая взъерошенная?

Опережает мой вопрос. Мне становится удивительно легко на душе от того, как хорошо они ладят. Лиза — женщина хорошая, красивая, добрая к дочери. Но семьи я пока не хочу. Мне хватает одного лучика в моей жизни, для второго пока нет ни времени, ни желания.

Что-то постоянно мешает, не даёт покоя.

Но мы стараемся. Точнее, я стараюсь, чтобы наши отношения переросли из рабочих в романтические. Мы уже начали жить в одном номере. Разве это не успех? Правда, не стоит упоминать, что в разных комнатах.

— Мы гоняли с Павликом, — радостно сообщает мой моторчик. — Убегали друг от друга и боролись! А ещё тётя Ангелина сказала, что скоро у неё появится ребёночек! Моя сестрёнка!

— Я помню, — улыбаюсь. Скоро у Мая и его жены будет пополнение. Дочка. И они по-настоящему прочувствуют, каково это быть родителем маленького шебутного цветочка. Первый у них был спокойный пацан и это очень хорошо, но дочки… такие зайки. — Тётя Ангелина тебя не переплела?

— Я не захотела, — куксится, скрещивает ручки на груди и надувает губки. — Меня может заплетать только папа!

Тихонько смеюсь, прижимаю дочку к себе и несу её обратно в отель, в наши апартаменты, где её ждёт кукольный домик. По пути она болтает без умолку о проведённом выходном в доме у брата с его сыном. С Павликом они очень дружны, поэтому она часто просится к ним в гости.

Заходим в наш зал, и мой попрыгунчик тут же замечает огромную коробку, к которой подлетает и пытается обнять, обхватив её маленькими руками.

— Это мне? — с надеждой гладит коробку.

— Нет, мне, — подшучиваю над ней, стараясь сдержать улыбку.

— Ты уже взрослый, чтобы играть в куклы, — показывает мне язык, хитро щурясь.

Ой, разбаловал я её… Чувствую, в будущем она даст мне жару. Но сам так воспитываю, всё позволяю. Вот и тормозов не знает. Но авторитет у неё всё же есть. Стоит мне начать злиться, этот котёнок, поджав хвостик, тут же виновато уходит в свой уголок и что-то там бормочет.

— Будем собирать его?! — с нетерпением смотрит то на меня, то на Лизу.

— Давай сначала я переплету тебя, — усмехаюсь, глядя на этого домовёнка. Она хлопает себя по макушке, понимая всю плачевность ситуации, и кивает.

— Девочки должны быть красивыми, — вдруг заявляет она, пока я ищу расчёску с резинками и заколками. Они привычно лежат в туалетном столике, как и вся другая мишура — заколки, ободки, банты.

— Малыш, ты кушать не хочешь? — Лиза берёт телефон, кажется, собирается куда-то. — Я иду вниз, попросить повара что-то тебе приготовить?

— Не-а, — радостно отвечает дочка, уже кидая подушку себе под попу и плюхаясь на неё перед диваном, где мы обычно наводим красоту. Ей интереснее сидеть за столиком, чем за столом. — Тётя Ангелина накормила меня.

— Хорошо, — мягко улыбается Лиза. — Я тогда прогуляюсь, голова разболелась.

Коротко киваю, сажусь на диван и начинаю расплетать косы дочери. Длинные волосы волнами спадают по её плечикам, пока она играет со своей куклой, выуженной из походного рюкзачка.

Веду по волосам расчёской, стараясь делать это как можно бережнее, чтобы не причинить ей боли. До сих пор остался в голове случай, как я случайно не расчёсывал её три дня из-за загруженной работы, а потом вычёсывал кулю… Сколько было визгов и слёз — словами не передать. Сейчас отношусь ответственнее.

— Маш, — зову дочку, привлекая к себе внимание.

— Да, папуль? — ласково отзывается мне. И всё, я таю. Готов сейчас купить её всё, что скажет. Хоть нунчаки, которые она однажды увидела в магазине, и даже не зная, что это, сказала «хочу».

— А тебе Лиза нравится?

— Она хорошая, — отвечает дочка по-доброму, задумчиво глядя на куклу. — Но как подружка, а не как мама. Вот тётя Ангелина хорошая мама, но она занята дядей Маем.

— То есть она тебе не нравится? — напрягаюсь, ловя себя на волнении.

— Нравится, — неуверенно отвечает она, пожимая плечиками.

— Ладно, — решаю не мучить ребёнка вопросами. Это я должен решать, а не она — получится у нас что-то с Лизой или нет. — Не забивай голову. Как тебя сегодня заплести? Так же змейкой?

— Хочу два колоска!

— Два колоска, принято, шеф.

Маша весело щебечет, пока я старательно плету ей причёску. Никогда раньше не умел этого делать, а тут, с дочерью, научился.

И, признаться, мне это даже нравится. Я до безумия люблю её и готов на всё, даже с розовыми ногтями ходить, лишь бы она была счастлива и улыбалась.

Её звонкий смех наполняет комнату светом, и в такие моменты кажется, что всё в жизни возможно.

Но вдруг перед глазами всплывает безэмоциональное лицо Арины. Её глаза горят ненавистным огнём, но в то же время кажутся неживыми, пустыми.

Сердце нещадно сжимается от боли и тоски. Нет больше той жизнерадостной девушки, которую я когда-то знал. Нет той любви, что согревала нас обоих. Мы стали друг другу чужими, словно два незнакомца, случайно оказавшиеся рядом.

Я теряюсь в мыслях: как мне поступить с ней? Уволить, чтобы больше не видеть и не терзать себя воспоминаниями? Или терпеть, чтобы знать, что она где-то рядом, пусть даже между нами теперь пропасть?

Арина

— Что с тобой случилось? — недовольно произносит Наталья, резко дёргая меня за руку. Я вздрагиваю и, опомнившись, пытаюсь прийти в себя. — Полдня нормально работала, а как начальство увидела — струсила. Что же тебе там Елизавета Андреевна в номере наговорила?

— Да ничего, — бормочу я, перекладывая бумажку за бумажкой, сидя в ресторане отеля. У персонала есть отдельный столик, за которым можно поработать и выпить кофе. Именно этим сейчас и занимается Наталья, пока я тщетно пытаюсь разобраться в кипе документов, совершенно ничего не понимая.

К счастью, в зале малолюдно и не так шумно. В это время почти все собираются у бассейна с баром. Как же там хорошо… Настёна бы увидела этот бассейн — закричала бы от восторга.

— А мне вот кажется, тебе эта высокомерная дрянь что-то да сказала, — не унимается Наталья, пристально глядя на меня.

— Нет, — снова отвечаю, невольно вступаясь за Елизавету. Хотя зачем? От неё действительно веет высокомерием, холодной расчётливостью. Считает себя здесь главной, и, судя по её мужу, так оно и есть. — Просто столкнулась с вашим Пятницким, и он решил устроить мне проверку языковых навыков.

— О, это он умеет, — усмехается Наталья. — Август Викторович вообще хороший человек. Но иногда бывает не в духе, хотя это редко. Чаще всего он улыбается и светится от счастья. Особенно, когда дочка рядом. Она как раз приехала пару часов назад. Если встретишься с ним — офигеешь, какой он разный был.

Я замираю с какой-то бумажкой в руке. Каждое её слово отдается в голове тяжёлым набатом, не укладывается в сознании.

— Дочка? — произношу вслух, не веря своим ушам.

У него появилась дочь…

Дочь!

Не от меня, от другой женщины. Ребёнок, которого мы оба так хотели. Наше огромное желание стать родителями обернулось для нас адом. Если бы тогда я не была так одержима мыслью стать мамой…

Сейчас бы мы были счастливы. Жили бы втроём, с Настёной, и не знали бы горя.

Но я долго не могла забеременеть. А когда, наконец, получилось — случился выкидыш. Потом осложнения, и даже ЭКО не помогло выносить ребёнка самостоятельно.

Тогда на горизонте появилась моя сестра. Зная, в каком отчаянии мы были, она предложила свою помощь — стать суррогатной матерью нашего ребёнка.

Я согласилась, мечтая о большой семье.

Но не думала, что всё закончится так плачевно.

У сестры прервалась беременность, а потом она переспала с моим мужем.

Замечательно, не правда ли?..

А сейчас они вместе? Это она родила ему, как тогда говорила ему в тот день?

Те слова до сих пор эхом звучат в памяти: «Зачем тебе бездетная жена? Я рожу тебе столько мальчиков, сколько захочешь».

Но не мальчик, а девочка.

Нет-нет, это не Лена. После того случая она исчезла — я это прекрасно помню. Её подруга писала мне, спрашивала, что с ней случилось, говорила, что Лена уехала из своей съёмной квартиры, сменила номера. Сестра уехала, а я не слишком переживала о ней, всё ещё потрясённая произошедшим.

И с Августом она быть не могла. Свекровь звонила мне несколько раз, пыталась выяснить, что случилось у нас с мужем, почему её сын так изменился, почему мы разводимся. О Лене не было ни слова.

Значит, это не она.

Да и другая женщина подтверждает всё это.

Лиза — вот кто подарил ему ребёнка?

Живот скручивает от неприятных воспоминаний, начинает мутить. Я закидываю конфету в рот, не зная, куда деться от этой правды и подступившей тошноты.

У него есть ребёнок, и он счастлив.

А я… Я мучаю своего ребёнка, прячась за городом…

— Ага, лапочка такая. Но слегка избалованная особа. Босс в ней души не чает, — продолжает Наталья, не замечая моего состояния.

Я представляю. Он столько лет мечтал о малыше, так же, как и я. Теперь он счастлив, что всё сложилось именно так.

А любил бы он Настю так же, если бы я рассказала ему о дочери?

Вряд ли. Он и меня-то не любил, раз смог переспать с моей сестрой.

— Понятно, — выдавливаю из себя, едва сдерживая слёзы.

Хотелось бы увидеть эту девочку, но от этого будет только больнее.

Нет, я не смогу здесь долго находиться. Максимум неделю.

Да, решено: за эту неделю я обязательно придумаю, куда нам с дочкой уехать, чтобы начать новую жизнь вдвоём, без страха. А он пусть и дальше наслаждается своей новой семьёй.

— Девочки, а чего сидим? — вдруг отдалённо раздаётся вопросительный и уже слегка знакомый голос. С трудом поднимаю взгляд от бумаги, всё ещё не в силах переварить услышанное. К нам навстречу шагает новая жена Пятницкого.

Без зазрения совести бросаю взгляд на её пальцы. Кольца есть, но на безымянном — нет. Не женаты? И пусть, они могли и не связывать себя узами брака. Живут вместе, воспитывают дочь — этого достаточно.

— Встретилась в лифте с недовольным гостем, жалуется на кондиционер. Двадцать третий номер. Спросите, узнайте, вызовите ремонтника.

— Я схожу, — встаю из-за стола, лишь бы занять свои мысли чем-то, кроме Августа.

— Похвально, — кивает она, скрестив руки на груди. В её голосе слышится лёгкая ирония. — Только работать надо не после пинка, а по своей инициативе.

— Исправлюсь, — сухо отвечаю и спешу решать проблему. Но мысли всё равно не уходят. Чувства поедают изнутри, не дают покоя.

Сказать ему о Насте или не сказать? Зачем? У него уже есть свой ребёнок. Зачем ему ещё один? Если узнает — нас всех свяжет. Придётся встречаться, видеть его дочь. Одна мысль о том, что она от другой женщины, вызывает во мне смешанные чувства. Я рада за него, но в то же время мне обидно и больно. Сама себя не понимаю.

После окончания рабочего дня возвращаюсь в нашу комнату и пытаюсь отвлечься на Настёну.

К счастью, получается: моё сокровище занимает все мои мысли. Но, глядя на неё, я постоянно вижу черты её отца, и сердце ноет. Ничего не могу с этим поделать. Это ведь на всю жизнь. Я не смогу забыть Августа, постоянно видя в ней его отражение.

Впервые за последние недели, спокойно выключив свет и плюхнувшись на кровать, мы обнимаем друг друга. За окном светит яркий полумесяц, мягко освещая комнату. Настёна, уткнувшись носиком мне в грудь, что-то спрашивает, а я на автомате отвечаю ей, целуя в макушку. Безумно соскучилась по ней за весь день. Часто приходится оставлять её одну ради работы. Должна бы уже привыкнуть, но не могу.

— Мамулечка, — шепчет она. — Мне жарко, давай включим холодок?

— Если я включу кондиционер, утром у кого-то будет болеть горлышко.

— Фу, не хочу.

— Тогда отодвинься немного от меня, раз тебе жарко.

— Нет, я хочу быть ближе к мамочке.

Я улыбаюсь, нежно целую её в лобик.

— Ты завтра опять пойдёшь на работу? — как-то грустно раздаётся мне прямо в грудь. От этого тона всё скручивает внутри и так стыдно становится, что ей приходится сидеть тут одной.

— Надо, котёнок. Но это ненадолго. Думаю, через недельку мы поедем дальше.

— А куда? — она приподнимается, ложится на животик и мотает ногами, готовясь слушать. Сразу загорается, понимая, что нас ждут приключения. — Там будет весело?

— Пока не знаю, — пожимаю плечами. Я не знаю как пережить завтрашний день, а думать о далёком будущем слишком тяжело. — Завтра хочешь остаться здесь или пойдёшь с утра поиграть с ребятами?

— М-м-м, — она задумчиво стучит пальчиком по подбородку. — Хочу поиграть. В ту комнату мамочка приходит чаще, чем сюда.

Я смотрю на неё с нежностью и благодарностью, чувствуя, как любовь к дочери согревает меня изнутри, несмотря на всю боль и тревоги уходящего дня.

— Ах ты, хитрюга! — щекочу её, и в ответ слышу её звонкий, искренний смех. Она тут же юрко прячется в простыню, весело хихикает, свернувшись в своём уютном коконе, не даёт мне больше до неё дотянуться.

Её дыхание сбивается, она тяжело дышит от смеха, но вскоре успокаивается, осторожно выбирается из своего укрытия и снова обнимает меня крепко-крепко.

Она что-то шепчет мне в грудь — тихо, нежно признаётся в любви, и почти сразу засыпает, уткнувшись носом мне в плечо.

А я ещё долго лежу без сна, смотрю в окно, вглядываюсь в глубокое, звёздное синее небо, и мысленно возвращаюсь к каждому слову, что услышал сегодня, пытаясь всё осмыслить.

У него есть дочь. И это никак не укладывается у меня в голове…

Август

— Мне показалось, или ты не спал всю ночь? — настороженно произносит Лиза, обнимая меня со спины. Её тёплые пальчики лениво скользят по моей груди, а щекой она нежно трётся о мою спину, словно пытаясь согреть меня своим теплом. — Я слышала шаги поздней ночью.

— Не спалось, — честно отвечаю, помешивая Маше молочную кашу. Зеваю так широко, что не скрыть усталости и недосыпа

Всю ночь мысли не давали мне покоя. Вопросы, один за другим, сыпались в голову, будто из ниоткуда. На каждый я пытался найти ответ сам, понимая, что Арина не захочет со мной говорить. А мне так нужно это — просто поговорить, узнать о ней хоть что-то. Почему ушла с работы? Как у неё сейчас на личном фронте? И ещё тысяча других вопросов. Я сам понимаю: оказалась она здесь не от хорошей жизни. Может быть, я смогу помочь?

Не должен я этого делать, особенно после стольких лет. После того, как она сама оттолкнула меня, не оставив ни малейшего шанса. Но что это за желание помочь ей? Вина? Или не остывшие чувства? А может, всё вместе?

— Ты опять готовишь кашу? — улыбается Лиза за моей спиной. Я не вижу её лица, но в голосе слышится доброта и лёгкая насмешка.

— Маше нравится именно моя, — усмехаюсь, чувствуя, как на душе становится чуть теплее.

— Из ресторана ничем не хуже. Ты балуешь её, папочка. Смотри, в восемнадцать лет захочет она машины, как перчатки менять, ты ей будешь это делать?

— Если деньги будут — буду, — отвечаю с улыбкой, хотя в голосе звучит усталость.

Маша — мой самый желанный ребёнок. Точнее, наш...

Опять укол вины пронзает меня. Перед глазами всплывает мой безумный поступок, о котором я не жалел ни дня. Арина ушла от меня, и я совсем расклеился. Запил, потерял смысл жизни. Ни одна женщина не была мне нужна так, как она.

А потом — звонок из клиники. От суррогатства, на которое мы решились в отчаянии, остались яйцеклетки Арины. Я не помню, что тогда мной двигало — одержимость женой или отчаянное желание ухватиться за спасительную верёвку, чтобы не утонуть.

И тогда в моей голове родилась идея.

И сейчас моя «идея» бодро выскакивает из ванной, а Лиза, словно пойманная с поличным, быстро отстраняется от меня.

— Папочка-а, я почистила зубки! — радостно верещит Маша, подбегает ко мне и широко улыбается, демонстрируя свои белоснежные зубки.

— Умничка, — хвалю её, доставая из шкафа тарелку. — Только зубки чистят после завтрака.

— После я ем конфетки, — хитро сообщает она, поглядывая то на меня, то на Лизу. В её глазах озорство и подозрение. — А вы тут что, обнимаетесь?

Я ставлю тарелку с кашей на стол, подхватываю Машу на руки, сажаю её на стул и ласково треплю по макушке.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

— Так это Варваре, а меня Маша зовут, — невозмутимо отвечает она, пододвигает к себе тарелку и с наслаждением вдыхает аромат свежей каши. — Ммм, как вкусно!

Как всегда, всё идеально. Перевожу взгляд на Лизу.

— Ты будешь?

— Через минут пятнадцать, пойду умоюсь и приведу себя в порядок. Ты ведь помнишь, что у нас встреча через час?

Я недовольно цокаю языком. Совсем забыл об этом.

Проблема. Мне не с кем оставить Машу — я не позаботился об этом заранее. У меня нас нет нянек, мы привыкли брать её везде с собой, или сидим попеременно. Либо на час-два просим присмотреть за ней персоналу.

— Сходишь на эту встречу одна? — понимаю, что других идей нет.

Лиза недовольно выгибает бровь, её взгляд становится колючим.

— Как ты себе это представляешь?

Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как на плечи ложится груз ответственности. Никак не представляю. Моё присутствие там обязательно.

— Маш, пойдёшь сегодня с нами на встречу? Покушаешь тихонечко в ресторане.

— Не, — морщит носик, надувает губки. — Там скучно.

И тут же засовывает ложку в рот, довольно мычит от удовольствия.

— А можно в комнату с игрушками?

Игровая? Вариант неплохой, там за ней присмотрят. Но сразу предлагать не стал — вдруг не захочет. Она же у меня девочка с характером.

— Хорошо, отведу тебя туда попозже, а сейчас доедай.

Делаю себе крепкий кофе, чтобы не уснуть. Лиза уходит в ванную, а я опускаюсь за стол напротив дочери и зеваю. Маша тут же передразнивает меня, прикрывая ладошкой ротик, и смотрит лукаво, выжидающе.

Не успеваю ничего сказать, как из ванной пулей вылетает Лиза.

— Машенька, — начинает она тихо, но с лёгким укором в голосе.

Так, что-то мелкая натворила.

— А ты мою умывашку для лица не брала?

У-у-у, что-то случилось с женской косметикой? Беда.

— Не брала, — уверенно отвечает малышка, не отрываясь от еды. — А какой-то флакончик взяла. Ванную мыла, она грязная была.

— Солнышко, — Лиза с трудом сдерживает раздражение, голос дрожит на грани. — Она дорого стоила и не предназначена для мойки ванной. В следующий раз спрашивай у меня, хорошо?

— Хорошо, — довольно отвечает дочь, ни капельки не раскаявшись. Будто специально сделала.

— Я куплю тебе новую, — вмешиваюсь, чтобы сгладить конфликт. Банка уходовой косметики — не повод кричать на ребёнка. Она просто познаёт мир, и я не вижу в этом ничего плохого. Но стоит поговорить с ней, чтобы не мыла ничего своими руками — вдруг найдёт химию и обожжёт себе кожу.

— Спасибо, папуль, — быстро выпаливает дочка, соскальзывает со стула, хватает свою тарелку, убирает в посудомойку и вприпрыжку уносится в свою комнату. — Я собираться играть!

И исчезает, будто ничего не случилось.

— Август… — шепчет Лиза с обидой и усталостью. Я встаю, понимая, что просто так это не закончится. Подхожу к ней, обнимаю за талию. В груди всё сжимается, будто внутри включили блендер. Перед глазами на миг всплывает Арина — стоит передо мной, так же злится.

Мотаю головой, возвращая себя в реальность, и снова смотрю на Миронову.

— Поговори с ней, пожалуйста, чтобы мои вещи не трогала. Мне не жалко, правда, просто… С возрастом справляться будет всё тяжелее.

— Понимаю, — вздыхаю я, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. — Я поговорю с ней.

Девушка улыбается, её глаза теплеют, и она чуть подаётся вперёд, собираясь поцеловать меня в губы. Но я, будто по команде, резко отворачиваюсь. Её губы касаются только моей щеки. В этот момент я замечаю в её взгляде изумление и лёгкую неловкость, словно она не ожидала такого поворота.

Я киваю в сторону комнаты Маши, и она всё понимает без слов. Только не на глазах у дочери — это наш негласный уговор.

Только вот… Сколько ещё я буду прикрываться дочерью, чтобы не начинать серьёзные отношения? Сколько ещё буду прятаться за этим удобным оправданием?

Пора бы уже во всём разобраться, честно поговорить и с ней, и с собой. Но сейчас у меня совсем другие планы.

После завтрака я отвожу Машу в игровую комнату, где уже резвятся только что проснувшиеся дети гостей. Она с интересом оглядывается по сторонам, немного волнуется, но быстро находит себе занятие.

Я с облегчением выдыхаю и вместе с Лизой направляюсь в ресторан отеля — у нас назначена встреча с владельцами земли по соседству. Я давно хочу расшириться, но подходящего участка пока нет. Нужно договориться о цене, а это всегда непросто.

Встреча проходит неудачно: эти жадные люди требуют за свой клочок земли гораздо больше, чем он стоит на самом деле. Они явно хотят нажиться, но я не собираюсь уступать — для меня это вопрос принципа. Я уверен, что рано или поздно они сдадутся, и тогда я получу свои заветные метры земли.

После встречи Лиза куда-то исчезает, оставляя меня одного в ресторане. Я заказываю себе ещё одну чашку кофе, чувствуя, как усталость накатывает с новой силой. Достаю телефон и звоню Ксюше, сотруднице игровой комнаты, чтобы узнать, как там Маша.

— Играет с одной девочкой, у них всё хорошо, — бодро отвечает Ксюша. — Я позвоню, когда она попросит забрать её.

— Хорошо, — улыбаюсь я, чувствуя, как на душе становится легче.

Моя малышка — с характером, не с каждым ребёнком найдёт общий язык. А тут познакомилась с какой-то девочкой, и у них всё ладится — гордость за неё переполняет меня.

Я откладываю телефон в сторону и невольно начинаю рассматривать зал. Мой взгляд сам собой цепляется за знакомую фигуру в дальнем углу, где обычно сидит персонал.

Арина. Она сидит за столом, перебирает какие-то бумаги, выглядит усталой и сонной. Зевает, прикрывая рот ладонью, и машинально хлопает себя по щекам, пытаясь взбодриться. Я тоже невольно зеваю и делаю глоток крепкого кофе.

На губах появляется невольная улыбка. Похоже, у нас обоих была бессонная ночь. Я почти уверен, что причина у нас одна и та же.

Я встаю и направляюсь к ней. Она ведь сама сказала держаться подальше и делать вид, что мы не знакомы. Но сейчас я её начальник, и имею полное право подсесть к ней за столик. Я так и делаю, пока она в очередной раз чуть не клюёт носом в бумаги.

Заметив меня, Арина тут же напрягается, выпрямляется, и её взгляд мгновенно становится холодным, отстранённым. Она словно надевает невидимый панцирь, готовая защищаться.

— Что-то хотели, Август Викторович? — её голос звучит официально, почти чуждо.

— Арина Михайловна, — устало говорю я, подпирая голову рукой. — Расскажите мне что-нибудь о себе.

— Я вроде просила тебя делать вид, что мы незнакомы…

— Я и делаю, — отвечаю я с лёгкой усмешкой. — Вы для меня совершенно чужой человек. Просто хочу узнать вас поближе как своего администратора. Так что расскажете о себе, Арина?

Она поджимает губы, явно раздражённая, и, решив мне досадить, начинает рассказывать:

— Я родилась в Питере. Мне тридцать лет. Закончила педагогический, преподавала в университете.

Чёрт, она говорит только то, что я и так о ней знаю.

— Какое-то время была замужем, но уже почти пять с половиной лет в разводе.

— То есть вы не замужем? — спрашиваю я, не скрывая интереса.

— Нет, и больше туда не тороплюсь, — отвечает она с вызовом, бросая на меня острый взгляд. — С мужчинами не везёт.

Она снова утыкается в бумаги, давая понять, что разговор окончен.

А я… Доволен или нет, что сейчас одинока? Не должен. Но где-то в глубине души я бы хотел, чтобы она нашла себе мужа и родила хотя бы ему. Чтобы её мечта исполнилась.

— Больше рассказать вам мне нечего.

— Мда, — усмехаюсь я, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку дивана. — Разговор у нас не клеится. А я надеялся хоть немного узнать, как ты провела эти пять лет.

— Хорошо, — коротко и равнодушно бросает она, даже не поднимая глаз.

И это злит. Внутри всё кипит, хочется взорваться, схватить её за подбородок, заставить посмотреть мне в глаза. А потом увидеть там ненависть. Потому что мне не нужно спрашивать, за что она меня ненавидит. По её мнению, я переспал с её сестрой, и из-за нас у неё случился выкидыш.

Я сам себя за это ненавижу, но до сих пор верю, что между нами ничего не могло быть. Я всегда любил только одного человека, и секс на стороне меня не интересовал ни на йоту.

— Я слышала, — вдруг произносит она, голос её звучит глухо, будто сквозь толстое стекло. — Что у тебя есть дочка.

Я сглатываю, и в ту же секунду остро хочу воды, но вместо этого делаю глоток остывшего кофе. Горечь обжигает горло.

— Да, — коротко отвечаю.

— Значит, ты обрёл своё счастье, — почему-то улыбается. Её улыбка кажется искренней, но я не могу поверить, что она действительно рада за меня. Или притворяется? Или просто устала ненавидеть?

Не надо, Арин. Ты не знаешь, какая я тварь и что сделал на самом деле.

— А ты? — выпаливаю, не в силах сдержаться.

Она приоткрывает губы, будто собирается что-то сказать. Я замираю, надеясь услышать хоть что-то, чтобы она приоткрыла завесу, дала мне шанс узнать её настоящую. Но она вдруг смотрит на наручные часы, взгляд становится отстранённым.

— Мне нужно идти, — резко встаёт из-за стола, быстро собирает бумаги. Не попрощавшись, спешит к выходу, оставляя за собой шлейф недосказанности и холода.

Грудь сжимает боль, и я остаюсь один, с горьким привкусом правды, которую не решился сказать. И так и не смог признаться Арине, что Маша — её дочь.

— Как провела время? — нежно беру дочку за ладошку и забираю её из игровой комнаты. Уже время обеда, и мне нужно её покормить. Хорошо, что я заранее догадалась заказать ей еду, и теперь, с бумажным пакетом в руках, мы направляемся домой. Можно было бы пообедать прямо в ресторане, но там всё ещё может быть Август.

— Было весело! — радостно выпаливает моё чудо и чуть ли не вприпрыжку скачет рядом. — У меня появилась подруга! Мам, а ты приведёшь меня сюда завтра?

— Конечно, — улыбаюсь ей в ответ, радуясь её счастью. — А кто эта подруга? Как вы познакомились?

— Хор-рошая, — отвечает она, отпуская мою руку и убегая чуть вперёд. На плитке она начинает играть в классики, стараясь не наступать на швы, и её звонкий смех разливается по коридору. — У неё была очень красивая причёска! Я сказала ей об этом, и ей понравилась моя. Потом мы пошли играть в кукол. Она рассказала, что у неё много одежды для них и завтра она её принесёт.

Я смотрю на её рюкзачок, набитый игрушками и только сейчас вспоминаю, как она старательно сегодня его собирала.

— А ты всё своё богатство взяла? — вспоминаю её коллекцию барби-девочек.

— Конечно, — останавливается она и смотрит на меня с лёгким укором, будто я чего-то не понимаю. — А как ещё связи налаживать? Только игрушками!

— Действительно, — смеюсь и вывожу её через чёрный выход на территорию персонала. Мы немного гуляем по парку, наслаждаясь свежим воздухом и тёплыми лучами солнца, а потом наконец-то добираемся до дома.

За обедом дочка с воодушевлением рассказывает мне о своей новой знакомой Маше. Всё идёт по привычному сценарию: мультфильмы, немного инструкций по часам, и я снова ухожу на работу, надеясь, что не встречу Августа.

Почему вдруг такой интерес к тому, как у меня дела? Замучила совесть, что из-за него я теперь одна, или что? Да и пусть так. Мне не нужен ни муж-изменщик, ни какой-либо другой мужчина. Лучше быть одной.

Возвращаюсь на своё рабочее место и внимательно слушаю указания Натальи.

— Так, через пару дней к нам заезжают первые гости из Алжира. Они говорят по-английски, так что проблем не будет, но я должна тебя предупредить.

Я коротко киваю и делаю пометку в блокноте. Пока что я не сказала ей, что совсем скоро уволюсь. Две недели отрабатывать не придётся — я всё ещё на испытательном сроке. В любой момент могу просто уехать отсюда ранним утром на автобусе.

— Иногда у нас бывают ночные дежурства, особенно когда гости заселяются поздно. Через шесть дней это будет твоя смена. В три часа ночи нужно будет встретить гостей из Эмиратов.

Что же такого особенного в этом загородном отеле, что сюда приезжают даже иностранцы?

— Через два дня у нас пройдёт выставка мёда и сыра…

Я стараюсь записывать весь поток информации, но в голове всё путается. Вдалеке замечаю Августа и делаю максимально деловой вид, чтобы не выдать своих эмоций. Затем поспешно выхожу на улицу, чтобы разобраться с гостями на шезлонгах. Некоторые опять оставили полотенца и ушли на обед, чтобы их места не заняли.

Вроде бы ничего страшного, но другим гостям теперь негде полежать и позагорать. А ругаться нельзя — все здесь люди состоятельные, проживание на базе отдыха стоит немалых денег. Когда я впервые услышала цену, чуть не поседела.

Быстро разобравшись с этим вопросом, направляюсь к бару. Несмотря на то, что мы с бывшим мужем вынуждены находиться на одной территории, солнце всё равно греет своим теплом, а вид на бассейн, даже если я и не купаюсь, поднимает настроение.

Вот бы взять выходной и тоже искупаться в этом бассейне до отъезда… Привести сюда Настёну, покатать её в круге, послушать её звонкий смех, когда вода брызжет во все стороны. Надеюсь, такой день всё-таки выдастся, а то пока что я только и слышу, как увеличивается нагрузка, как с каждым днём становится всё больше дел и ответственности.

Про ночные смены я даже не беспокоюсь — к тому времени мы уже уедем, и мне не придётся оставлять дочку одну в доме для персонала. Эта мысль немного успокаивает, но всё равно на душе тяжело.

Я тяжело вздыхаю и сажусь у пустующего бара, ощущая усталость, которая будто бы прилипла ко мне за эти дни.

— Новенькая? — вдруг спрашивает меня парень лет двадцати пяти, бармен с озорным взглядом и лёгкой улыбкой.

— Да, могу тут посидеть? — я закидываю ногу на ногу, не спрашивая, как он догадался, что я новый администратор. Моя форма и бейдж говорят сами за себя.

— Нашим всё можно, — усмехается он, протирая бокалы. — Не такие избалованные, как эти богачи. Я из нормальных только Августа Викторовича знаю, остальные все, ну… неприятные.

— Понимаю, — улыбаюсь ему в ответ. Так и есть.

— Илья, — вдруг доносится знакомый женский голос. Бармен поворачивается на звук, как и я. Украдкой смотрю в ту сторону, чтобы убедиться, не ошиблась ли — девушка Августа появляется на горизонте, её походка уверенная, взгляд строгий. Она здесь за всеми следит?

— Почему болтаем, а не работаем? — начинает она с претензии, её голос звучит холодно и требовательно.

— Так никого нет, — Илья обводит стойку руками, показывая на пустые места. — Из гостей.

— Раз никого нет, иди на кухню, прими лимоны на напитки.

— Ладно, — нехотя соглашается он, бросая на меня лукавый взгляд и, уходя, подмигивает: — Заходи ещё, красавица.

Я бы, наверное, покраснела, если бы мне было двадцать. А сейчас… Просто стало приятно.

Красота — опасная сила. Из-за неё можно угодить в сеть рыбака, и чёрт тебя оттуда вытащит, только если вовремя не ускользнёшь прямо из рук. Мне всё же удалось.

Хах, что за странные сравнения, Арин? Вспоминаешь своего спасителя и благодетеля, из-за которого оказалась здесь, сбежав?

— Арина, — перебивает мои мысли Елизавета Андреевна. Она садится за барную стойку, и я невольно оглядываю её: прилично одетая, несмотря на жару, с идеальной укладкой и безупречным макияжем. Я думала, она будет только рада щеголять по улице полуголая, но ошиблась.

— Я работаю, — честно говорю я, показывая ей планшет в руках — корпоративный, между прочим. — Делаю расписание киносеансов для ночного кинотеатра.

Не думала, что этим занимаются администраторы, но Наталья скидывает на меня всю скучную и простую работу. Приходится подчиняться.

— Мне кажется, я слишком часто вижу вас рядом с Августом, — она игнорирует мои слова, подпирает голову рукой и смотрит на меня с подозрением.

Ей кажется. Мы говорили максимум два раза. Но перечить ей нельзя — я пока не придумала, куда мы поедем с дочерью, мне нужно ещё немного времени.

— Думаю, это потому, что я ваш новый сотрудник, и он приглядывается ко мне, — отвечаю максимально вежливо и учтиво.

Она прожигает меня острым, пронзительным взглядом, и в следующую секунду выпаливает то, чего я совсем не ожидаю услышать:

— А я думаю, это потому, что вы его бывшая жена.

— Вы меня с кем-то перепутали, — не отводя взгляда, говорю ровно и спокойно. Внутри всё сжимается, но я не позволяю себе дрогнуть. Она не сдаётся, смотрит упрямо, уверенно, будто видит меня насквозь.

Откуда ей это известно?.. Август рассказал? Как это выглядело? «Видела ту женщину, это моя бывшая, сплавь её как можно скорее?».

Нет, он не сплетник и точно не многословен. Кто бы признался настоящей, что встретил свою бывшую, которая стала таковой после измены? Никто. Нет, это точно не Август. Тогда откуда ей это известно?

Свекровь показывала общие фотографии?

— Не начинайте наше общение со лжи, Арина, — её голос звучит мягко, но в нём сталь. Неприятная такая, скрежещущая. Вроде бы говорит без злобы, без цинизма, но внутри становится гадко. Плохо, что она знает правду. — Я знаю, кто вы.

— Не переживайте, я здесь не для того, чтобы вернуть бывшего мужа, — не юлю, говорю сразу, стараясь держать голос ровным. Сердце предательски сжимается на этих словах. Это ведь правда. Так почему же от одной мысли, что уеду отсюда, становится так одиноко? Я давно поборола это чувство, быть его не может. Просто осадок остался.

— Я разделяю личное и профессиональное. Я здесь исключительно для работы.

— Надеюсь. Вы выглядите умной женщиной и не захотите войны за мужчину. Тем более, на моей территории.

Я и раньше не думала, что она лапочка, но теперь вижу её настоящую. Она не дура, не глупая фифа, которая не могла бы привлечь Августа. Умная, мыслящая рационально, не поддающаяся на эмоции. А ещё расчётливая — это видно по её хитрым, лисьим глазам.

— Войны не будет, — выдерживаю её взгляд, не отступая. — Мне это не нужно.

Она чуть склоняет голову набок, будто оценивает меня заново, изучает каждую черту моего лица.

— Тогда мы сможем работать, — говорит она после короткой паузы. — Но предупреждаю: я не терплю интриг.

— Я тоже, — отвечаю. Хочется уже встать и уйти, сбежать от этого ледяного взгляда. — Всё, что меня интересует, — это работа. Для вашего спокойствия: я задержусь здесь ненадолго.

— Хорошо, — она кивает, и уголки её губ чуть поднимаются в почти незаметной улыбке. — Скажите мне, когда решите уехать. Я лично закажу вам такси до города.

И вся такая милая, что аж челюсть сводит от напряжения.

— Буду иметь в виду. Я могу идти работать?

— Идите, — кивает она.

Я спрыгиваю со стула, хватаю планшет и, чувствуя на спине её испепеляющий взгляд, несусь в здание отеля. Поглядываю на часы. Странно — малышка даже ничего не писала. А уже пора обедать. Видимо, заигралась со своей новой подругой.

Пытаюсь забыть о недавнем разговоре, заказываю ей покушать и спешу в детскую комнату. Там моя крошка сидит одиноко за столом, что-то рисует. Я сразу подхожу к ней сквозь шум и крики детей.

— А ты чего тут одна? Где твоя подруга? Родители забрали? А ты чего мне не пишешь, Настён?

Сердце обливается кровью за малышку, а она радостно поднимает голову, подхватывает лист и показывает рисунок, где изображены две девочки. Одну я узнаю сразу — у Настёны есть точно такой же сарафан.

— Во! Кр-расиво?

— Красиво, — растерянно шепчу, чувствуя, как в горле встаёт ком.

— Хор-рошо, — бережно кладёт листочек на стол и разглаживает его маленькими ладошками. — Это Маше. Её забр-рал папа, но я решила посидеть ещё и пор-рисовать. У меня в комнате листочков осталось мало.

— Моя ты крошка, — целую её в висок, растаяв от такого подарка. — Я сегодня же принесу тебе ещё листочков.

— Хорошо! А теперь пойдёт домой? Хочу в кроватку, устала.

— Пошли, — подхватываю её на руки и крепко прижимаю к себе. За полдня так соскучилась, что просто нет сил. Обнимаю её ещё крепче, отрываю от стула и аккуратно ставлю на ножки. — Рисунок свой не забудь.

— Да! — радостно откликается она, быстро хватает рисунок и закидывает рюкзачок за спину. — А то будет некрасиво! Маша мне подарила одежду для кукол, а я ей одну куколку, но мне показалось, что этого мало! И я нарисовала нас!

— Умничка, — улыбаюсь ей, чувствуя тёплую волну гордости. — Думаю, ей очень понравится.

Пока она взахлёб рассказывает, как провела полдня, мы привычно идём домой. Обедаем, смотрим мультики, смеёмся. В свободную минутку повторяем изученные буквы — мы активно занимаемся, и уже дошли до буквы «Й».

— Йод, — ходит она по комнате, задумчиво перебирая слова. — Йожик…

— Нет, — тихонько и ласково смеюсь, чтобы не обидеть её. — Ёжик на букву «ё». Забыла?

— Ой, — смущённо прикрывает губки ладошкой. — И ёлка на букву «ё»… Как мало слов на букву «йо»!

— Ладно, котёнок, подумай пока, какие ещё могут быть слова, а мне нужно поработать. Тебе что-нибудь принести?

Она отрицательно качает головой, берёт планшет и устраивается на кровати. Вот и позанимались — теперь можно и мультики посмотреть. Но я сама виновата, не могу сейчас уделить ей достаточно внимания.

Собираюсь, машинально иду к выходу.

— Мамуль, погоди, это не мой! — вдруг слышу за спиной её голос.

А? О чём это она?

Не успеваю обернуться, как слышу глухой звук падения. Поворачиваюсь и вижу, как дочка летит на пол и больно ударяется локтями о пол. А через секунду раздаётся пронзительный детский плач, который парализует и в ту же секунду даёт силы стартануть.

Подлетаю к ней, аккуратно поднимаю.

Вот же дети! Сколько бы не падали, всё равно каждый раз душу выворачивают!

— Тише, котёнок, тише. Сильно ударилась?

Она всхлипывает, трёт локоточки и плачет навзрыд.

— Больно-о-о… Я хотела маме планшет вернуть, запуталась в пледе, и…

Сквозь слёзы она едва выговаривает слова, а я торопливо утираю её мокрые щёки.

Внутри всё сжимается от её плача и беспомощности.

Осматриваю локти — они покраснели, но на одной руке идёт кровь. Несильно, всего две-три царапины. Откуда? Смотрю на пол и понимаю — у планшета, который она несла и уронила первым, треснуло стекло. Видимо, она упала прямо на него и поранилась.

— Я его р-разбила-а-а… Маму нар-ругают!

— Солнце моё, — улыбаюсь сквозь тревогу, стараясь сменить её настрой. — Я рада, что ты переживаешь за маму, но давай сначала сходим к медсестре, а потом уже разберёмся с планшетом, хорошо?

Она шмыгает носом, но согласно кивает.

Аптечки у меня с собой нет, поэтому первым делом веду ребёнка в медпункт. А планшет… Чувствую, мне за него достанется, но сейчас это последнее, о чём я думаю.

— Вот и всё, — мягко улыбается медсестра, приклеивая маленькие пластыри на наши порезы. Протягивает Настёне яркую конфетку, и моя крошка чуть смущается, словно не знает, можно ли брать.

— Держи, заслужила. За то, что не плакала.

Настёна неуверенно, но с благодарностью берёт конфету и тихо говорит:

— Спасибо.

Они обмениваются коротким, тёплым взглядом. Екатерина Семёновна переводит всё внимание на меня, прищуривается по-доброму:

— Вот и всё, а вы боялись. Пару царапин, ничего страшного.

— Я каждый раз боюсь, когда с ней что-то случается, — признаюсь, чувствуя, как внутри снова накатывает тревога. — У неё часто ранки гноятся, если не ухаживать. Сепсис, кажется… вот боюсь.

— Теперь понятно, чего вы так прилетели, — кивает она понимающе. — У самой у дочки такая же беда. Загляните ко мне завтра, я посмотрю, как заживает, и ещё раз обработаем.

— Хорошо, — беру дочь за руку, её ладошки прохладные — переволновалась. Всегда так было, когда ей страшно. — Мы тогда пойдём, а то я уже на работу опаздываю.

— До свидания, Арина Михайловна.

Мы выходим из медпункта и направляемся к нашему домику. На улице жарко, тревога постепенно отпускает, но мысли становятся на место. После одного случая я слишком остро реагирую на любую болячку у Насти.

Одна вышла мне боком. Пришлось влезть в долги, а теперь… теперь я живу настороже. Деньги давно отданы, но человек, которому я была должна, не отпускает. Его тень будто всё ещё где-то рядом.

С тех пор я поняла: лучше перебдеть, чем потом снова видеть, как мучается твой ребёнок.

— Мамуль, а тебя точно не поругают из-за планшета? — со вздохом спрашивает Настёна, тревожно заглядывая мне в лицо.

— Всё будет хорошо, — уверяю я её и сжимаю маленькую ладошку. А сама надеюсь, что мне сделают лишь выговор. Волнуюсь ужасно. Ненавижу чувство вины, особенно когда ломаешь чужие вещи — и, конечно, дорогие.

Выбора нет. Отвожу дочку домой, проверяю планшет и чувствую, как холодеет внутри — экран тёмный, не включается. По виду и не скажешь, но он мёртвый. Вздыхаю, натягиваю улыбку, собираю остатки смелости и иду к Наталье.

Нахожу её в нашем кабинете — она склонилась над бумагами, волосы аккуратно убраны, глаза сосредоточены.

— Уф, Арин, — раздражённо начинает она, даже не поднимая взгляда. — Опаздываешь уже в который раз. У нас обед сорок минут, а ты каждый раз пропадаешь на час. Ладно, пока я тут, прикрываю. Но когда уеду в город — всё будет на тебе. Так что давай уже вливайся в работу, без поблажек.

— У меня дочка упала, — тихо отвечаю, чувствуя, как по лицу скользит усталость. Ни капли вины. Мне дочь важнее любых бумаг. — Мы ходили к Екатерине Семёновне, в медпункт.

— Серьёзное что-то? — голос Натальи тут же смягчается. Она строгая, но, в глубине души, понимающая.

— С ней всё в порядке, а вот с моим рабочим планшетом… — начинаю неуверенно, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Я достаю устройство из пакета и кладу на стол — экран треснул, в уголке паутина трещин, будто отпечаток моей неудачи.

— Дочка уронила его… и теперь не включается. Может, можно отдать в ремонт по-тихому? Или… что мне делать?

Наталья сначала просто смотрит — то на планшет, то на меня. В её взгляде мелькает удивление, потом лёгкий страх. Конечно. Нам ведь отчитываться перед Августом.

— Ремонт не получится, — наконец произносит она, нахмурившись. — Надо везти в город. А это значит — ждать, пока кто-то решит поехать в свой выходной. Или просить водителя Августа. Но ты же понимаешь, что босс всё равно узнает? Придётся вычитать из зарплаты.

— И… много он стоит? — голос предательски дрожит.

— Одну треть твоей месячной зарплаты.

— Многовато, — выдыхаю я, чувствуя, как сердце падает куда-то в живот.

За то время, что я планирую здесь остаться, я столько не заработаю. Платить из собственного кармана? У меня не так уж много денег.

— Ладно, — Наталья решительно встаёт из-за стола, словно берёт ситуацию под свой контроль. — Сейчас позвоним боссу, спросим, что делать. Он человек нормальный, добрый. Если скажешь, что дочка случайно разбила, может, сжалится. У него семья на первом месте.

Я замираю. На секунду просто перестаю дышать.

Сказать про дочку?..

А дальше что? Вопросы? Разговоры? Знакомство?..

Я ведь могу соврать, сказать, что это не его ребёнок. Конечно, могу.

Но внутри всё протестует. Не хочу, чтобы он знал о Насте. Не хочу, чтобы кто-то касался этой части моей жизни. Даже Наталье не могу объяснить почему.

Господи, как же это всё сложно…

Пока я тону в мыслях, Наталья уже прикладывает телефон к уху.

— Август Викторович, извините, что отвлекаю, — говорит она с подчеркнутым спокойствием. — У нас небольшая проблема. Новый администратор разбил рабочий планшет. Что нам делать?

Я стою рядом, словно школьница у директора, виноватая, но не способная объяснить, что всё случилось случайно.

В груди щемит, ладони холодеют.

— Да, хорошо, я поняла, — говорит Наталья после короткой паузы. Она отключается, тяжело выдыхает и бросает на меня взгляд, в котором сочувствие смешано с усталостью.

— Он сказал, чтобы ты подошла к нему. Он у себя.

Сердце делает глухой удар, будто спотыкается.

Подойти. К нему.

Да лучше бы из зарплаты взяли…

И снова — будто удар под дых.

— А ты со мной пойдёшь?..

— Нет, — отвечает она таким тоном, словно разговаривает с маленькой. — Ты сама всё объяснишь. Он у нас добрый, может, повезёт.

— Не хочу, — сглатываю. И сейчас действительно веду себя как маленькая. — Вдруг его ревнивая Елизавета Андреевна не так поймёт?..

Наталья взмахивает рукой.

— Она сейчас на йоге. Всё, Арина, хватит капризничать. Иди.

Вручает планшет и практически выталкивает меня за дверь.

— Удачи.

Коридор тих, гулкий.

Я стою, как в западне. Всё внутри — как тот разорванный провод: искрит, дергается.

Идти к нему… самой? Добровольно? Да никогда!

Но… если я не пойду — он решит, что я боюсь его. Избегаю. А это не так. Прошлое давно закрыто.

Сцепив зубы, будто держусь ими за реальность, иду к лифту.

Через пару минут я уже на самом верхнем этаже. Эти коридоры я успела изучить.

Подхожу к двери. Стучу. Тишина. Решаю приоткрыть — и заглядываю.

Ком встаёт в горле мгновенно.

Всего одна картинка — и тысяча воспоминаний. Как будто нажали кнопку «play» внутри меня.

Он такой… домашний. Сидит за столом: белая футболка, такие же спальные штаны, одна нога небрежно закинута на стул, прижата к корпусу. Он всегда любил так сидеть. Поправляет очки. Пишет ручкой что-то на листах.

Я чувствую ту атмосферу… Ту самую… Наши вечера. Тёплые, домашние, когда мир сужался до наших двух кружек чая и стола, на котором стоял ноутбук и разбросаны листы.

Сейчас передо мной не строгий начальник, у которого сотни людей подчиняются по одному звонку. Передо мной — мой обычный Август. Такой, каким я знала его когда-то.

Он замечает меня краем глаза, отпускает ручку и снимает очки.

— Напугала, — говорит искренне, рефлекторно хватаясь за сердце.

— Я стучалась.

— Задумался, — он поднимается из-за стола. Подходит ко мне, без лишних слов забирает у меня планшет, оглядывает его, пытается включить.

— Не помню, чтобы ты разбирался в технике, — вырывается у меня. Слово — как выдох. Может, от ностальгии.

— И не разбираюсь, — спокойно отвечает. — Не включается. Пусть Наталья выдаст тебе другой.

— А этот? — спрашиваю глухо.

Он даже не оборачивается. Кидает планшет на диван. Я вздрагиваю — боюсь, что он ударится о пол. Его ведь можно ещё спасти…

— Отвезём в ремонт. Невелика потеря.

— Мне заплатить за это?

— Не надо.

— Спасибо, — тихо шепчу. Смотрю в сторону — не могу выдержать его взгляд. Он всё тот же. Только усталый. Потухший. — Тогда я пойду?..

Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь. Иду к двери. Закусываю губу до боли — лишь бы вытерпеть давление в груди. Дыхание сбивается, сердце словно рвётся наружу. Паника накатывает волной.

Прекрати, Арин. Осталось всего пару шагов. Переступить порог. Просто выйти и вдохнуть другой воздух — чужой, не его. В котором нет этого запаха… его одеколона. Того самого, что был со мной много лет назад.

Хватка на запястье не даёт сделать спасительный шаг. Его пальцы — горячие, уверенные — одним движением возвращают меня назад.

Август?.. Зачем ты это делаешь?..

Он разворачивает меня лицом к себе. Близко. Слишком близко. И вдруг его взгляд — прямой, глубокий — как будто проваливается в самое нутро.

— Мы не договорили, — произносит тихо.

Он отпускает моё запястье — только затем, чтобы положить руку мне на талию. Фиксирует. Чтобы я не выскользнула, как делала раньше. Чтобы не убежала.

Я почти физически чувствую, как дёргается внутри желание — чтобы прямо сейчас в эту дверь вошла его новая женщина. Чтобы увидела его таким. Чтобы поняла, какой он человек. Что он способен изменить не только бывшей жене… но и настоящей.

— Не о чем говорить, — выдыхаю, запинаясь.

Он не мигает. Смотрит изучающе, будто проникает в мой мозг, где сейчас одинокая обезьянка бьёт в барабаны.

— Моё окно выходит на дом для персонала, — тихо произносит он, не отводя от меня взгляда. — Я видел, как ты вышла оттуда… с маленькой девочкой.

Пауза.

Видел, как я вела Настёну в медпункт…

— Это твоя, Арин?

Опять Маша убежала. Только пришла с игровой комнаты, покушала и тут же побежала с водителем собирать цветы. А мне как-то… Одиноко. Она всегда требует моего внимания, куда-то тянет меня, то в бассейн, то на конюшню, то на машине покататься.

Включи мозги, Август. Ей скучно сидеть в четырёх стенах, со взрослым мужиком. А там, в детской комнате, есть другие дети. Они куда интереснее для общения, чем я, вечно говорящий только о работе. Надо расслабиться и перестать переживать.

Я открываю окно, чтобы проветрить комнату, вдохнуть свежего воздуха. Невольно опираюсь на подоконник и начинаю рассматривать прохожих, будто ищу среди них своих работников, проверяя, чем они заняты.

И Машеньку, да. Вдруг увижу, как они тырят цветы с клумб.

Бармен стоит за стойкой, садовник косит траву где-то вдали, у самого забора, подальше от гостей. Один из поваров выходит из дома для персонала и, кажется, спешит на смену. Я бросаю взгляд на часы — верно, обеденный перерыв закончился.

Уже собираюсь отойти от окна и закрыть его, но мелькнувшая внизу фигурка заставляет меня задержаться.

При виде её внутри будто рассыпаются искры. Они оседают на сердце и обжигают изнутри.

Когда не вижу Арину — все мысли только о ней. Когда вижу — хочется сдохнуть.

Столько лет прошло, а чувства остались. Они никуда не исчезли, не пропали, только притихли на время. И стоит лишь услышать её имя, встретить взгляд — всё возвращается, просыпается ото сна.

Я стою, прижимая пальцы к раме окна.

А это что за девочка?..

Она держит её за руку, но больше ничего не разглядеть — слишком далеко, слишком быстро всё происходит.

Они спешно идут по дорожке и скрываются за зданием, исчезая из моего поля зрения.

Я не двигаюсь. Просто смотрю в ту точку, где они только что были.

Это её малышка?.. Нет, это ведь невозможно. У Арины всегда были проблемы со здоровьем. И когда она наконец-то забеременела, я всё разрушил. Мы потеряли ту тонкую ниточку, что могла бы связать нас. Она оборвалась.

Теперь я одновременно счастлив и несчастен. А она? У неё получилось? Может, проблема была не в ней, а во мне?

Странные ощущения подступают изнутри. То ли внезапная тёплая радость за неё, то ли острая, колющая боль между сердцем и солнечным сплетением. Больновато.

Но не мне об этом говорить.

После того, как она ушла, я решился на суррогатное материнство — оплодотворил суррогатку нашими материалами. Потому что не мог выжить без Арины. Я нашёл себе новую опору — Машу. А она… Так и скиталась в одиночку?

Я отрываюсь от окна, как в тумане дохожу до стола, падаю на стул, хватаю ручку и начинаю что-то чертить на бумаге. Пытаюсь успокоиться, занять мысли, просто не думать об этом.

Не получается!

Я откидываюсь на спинку стула, устало запрокидываю голову и прикрываю глаза.

Как же паршиво…

И уволить её не могу, чтобы не видеть. Это слишком даже для меня. Наоборот, я хочу, чтобы она осталась. Чтобы видеть её каждый день. Знать, что с ней всё в порядке. А не гадать, где она, что с ней, не исчезла ли, как тогда. Я ведь искал её, пытался найти, а она словно сквозь землю провалилась.

А потом, с рождением дочки, я отпустил. Появились новые заботы, свои обязанности.

Если бы я тогда нашёл её, рассказал бы ей о Маше?

Вряд ли. Мне было бы стыдно, что я сделал это без её разрешения. Она бы разочаровалась ещё сильнее, забрала малышку, а я остался бы один, без якоря в этой жизни. Не смог бы — смелости не хватило.

А сейчас?

Я сжимаю кулаки от злости на самого себя.

Телефон на столе пищит, и я хватаю его как можно быстрее, чтобы отвлечься от мыслей, от которых бегу теперь каждый час после появления Арины.

Кто там? Наташа? Что случилось?

Я коротко выслушиваю её отрапортованную речь. Слышу проблемы, имя своей жены, и без раздумий выпаливаю:

— Пусть зайдёт ко мне.

Отключаюсь. Пульс бешено учащается от одной только мысли, что она сейчас придёт. Или не решится? Убежит? Нет, Арина не из тех, кто трусит. Она придёт. Обязательно придёт.

Проходит десять мучительно долгих минут — и вот она действительно появляется. Даже говорит со мной, пытается делать это налегке. Но быстро пытается убежать, чего я не даю ей сделать.

Увидев её спину, возникает мысль, что я вижу её в последний раз.

Хватаю за запястье, притягиваю к себе. Пальцы покалывает, всё тело напрягается от её близости. В нос резко бьёт аромат её волос — он изменился, стал другим, как и она сама. Взгляд стал взрослее, но сейчас в нём снова появляется растерянность, когда я прижимаю её к себе. Чувствую жар её тела даже сквозь одежду. И дышать перестаю. Лёгкие сводит, горло тоже.

Так и хочется коснуться её щеки, провести по ней, по губам, которые так любил целовать. Хуже сделаю. Возненавидит ещё сильнее.

— Моё окно выходит на дом для персонала, — тихо произношу, не отрывая взгляда. — Я видел, как ты вышла оттуда… с маленькой девочкой.

Делаю паузу. Не знаю, как спросить, слова застревают в горле, но всё равно рвутся наружу.

— Это твоя, Арин?

Она удивлённо хлопает ресницами.

— Нет, — утыкается ладонями в мою грудь, пытается отстраниться. Я рефлекторно сжимаю её крепче. Она понимает, что не вырвется, плечи опускаются, голос становится спокойнее: — Это дочка гостя. Я нашла её гуляющей неподалёку от дома. Она поцарапала руку — я отвела её в медпункт и нашла родителей. Отпусти.

Отпусти.

Последнее слово как приказ.

А я не хочу. Вот такой эгоистичный поступок. Делаю больно ей, себе.

Свободная ладонь сама ложится на её щеку. Разглядываю каждый миллиметр: линию века, пушистые ресницы, маленькую тень в уголке глаза, мягкие розоватые губы.

Она сразу же протестует — хватает мои пальцы, пытается отодвинуть, как будто это прикосновение — слишком. Как будто я чужой человек. Не имею на это права. Так и есть — не имею.

А я ни на что не надеялся. Мне нужно было это прикосновение. Как глоток свежего воздуха. Понять, что она реальная и не пропадёт.

— Август, отпусти, — снова говорит она с нажимом. Для меня этот запрет — как вызов. Хочется сделать всё наперекор, как упрямый ребёнок. Медленно наклоняюсь к её лицу, в голове стучит мысль поцеловать её. Но я не собираюсь этого делать — знаю, после этого она упорхнёт, не моргнув и глазом.

А мне нужно, чтобы она осталась.

— Хорошо, — выдыхаю ей почти в губы и медленно отстраняюсь, собирая все свои силы.

Отпускаю её, отворачиваюсь к окну, прикрываю глаза. Стараюсь думать о дочери. Где Маша? Почему они ещё не надёргали эти цветы?

Навязываю себе эту мысль. Думаю только о малышке. Лишь бы не слышать хлопок двери, раздающийся за спиной.

Сжимаю до боли кулаки.

Проклятье. Как и дальше держать себя в руках?

Прийти в себя помогает дочка. Она возвращается вместе с водителем через двадцать минут. И я беру её в охапку и иду гулять по территории отеля. Я немного успокаиваюсь, гашу эту проклятую одержимость этой женщиной, от которой думал избавился. А она с ней каждый раз снова просыпается.

На следующий день дочка снова просится в детскую комнату. Отвожу её, занимаюсь своими делами, провожаю Лизу в город.

Возвращаюсь в номер, не успеваю сесть за работу, как в дверь стучат и через секунду в неё влетает Машенька. Вся такая хорошенькая, улыбается миленько.

Так... Что-то кто-то натворил.

— А я разве не отвёл тебя в?.. — встаю из-за стола и тут же замолкаю, когда вижу, что малышка пришла не одна. А с… подружкой?

Август

Приглядываюсь к дочке и стеснительной малютке, прячущейся за её спиной. Рядом стоит водитель — тот самый, которого Маша иногда принимает за няньку.

— Папуль, это Настя! — торжественно объявляет дочка и тянет скромнягу в номер.

Я внимательно смотрю на девочку и не могу вымолвить ни слова. Если бы не знал, что у меня одна дочь, решил бы, что на пороге стоят сестры-двойняшки. Может, у меня двоится в глазах? Моргаю несколько раз. Нет, не показалось.

— Моя подружка! Хочу кукольный домик доделать. Мозя?

— Мозя, — хрипло отвечаю, переводя взгляд то на двух девочек, то на Альберта. Водитель пожимает плечами, мол, он тут ни при чём. А я что? Я не против — пусть девчата играют. Просто слегка опешил. Да, они похожи, но если приглядеться — есть отличия: щёчки разные, цвет глаз и носики чуть отличаются.

Выдыхаю, решив, что просто перенервничал.

— Привет, Настя, — наконец прихожу в себя и знакомлюсь с девочкой. — Проходи, не стесняйся.

Машуля тут же тащит подругу в комнату.

— Не бойся! Папа у меня хороший! Да, папуль? — ласково обращается ко мне, хлопая длинными ресничками. Не могу не улыбнуться — маленький манипулятор.

— Кусаться точно не буду, — шучу по-доброму, откладывая все документы в сторону. Всё, никакой работы. У меня дочь домой подругу привела! Надо уделить им время, похлопотать. — Настя, да?

Она скромно кивает, всё ещё крепко держась за Машину руку. Видно, что хорошенькая, не избалованная. Слегка боится, но держится прямо, с достоинством. Кого-то мне напоминает, только не могу понять, кого. Явно дочка богатых гостей, а большинство из них я знаю.

Ладно, не буду забивать себе голову.

— Меня Август зовут, — мягко улыбаюсь, протягивая ей широкую ладонь. Настя нерешительно смотрит на неё, чуть сжимается, прячется за дочку. Совсем незаметно. Напугал? Блин. Меня Машуля никогда не боялась, я даже не знаю, что делать. — Будем дружить?

Она прижимает к себе ручку, но, немного подумав, кивает и уже чуть улыбается, протягивает мне свою ладошку.

— Дядя Август? — спрашивает так нежно, что у меня внутри всё тает.

— Можно так, — добрее становлюсь на глазах. Вспоминаю Машу, которая всегда становится такой же лапочкой, когда ей что-то нужно. — Конфеты с чаем будете?

— Будем! — отвечает за двоих дочка. — Ты, папуль, не пележивай. Ой, не пер-реживай. Иди работай в свой кабинет, а мы тут тихонечко посидим.

— А, то есть папа тебе для домика уже не нужен?

— Нет, ну если хочешь с нами поиграть!

— Спасибо, что разрешила, королевишна моя, — кланяюсь в шутку, вызывая улыбку у Насти и счастливую улыбку у своей дочки. — Бегите, сейчас всё принесу.

Маша гостеприимно тянет малышку в свою комнату. А я не могу не нарадоваться за дочь. Насыпаю гору конфет в тарелку — те самые, которые иногда прячу от Маши из-за её зубов. Но сегодня ведь можно чуть-чуть?

Готовлю две кружки чая — горячей и холодной воды пополам. Вроде всё?

Беру поднос, аккуратно всё расставляю и направляюсь в комнату Маши. Захожу — и снова не могу привыкнуть к этому обилию розового. Ох, нет, надолго я здесь не задержусь. Вспоминаю, почему в прошлый раз мы так и не собрали домик — у меня рябило в глазах.

Девочки уже сидят на полу, на ковре перед тем самым домиком, который даже выше их обеих.

Аккуратно ставлю поднос между ними и сажусь на кровать, наблюдая за их счастливыми лицами.

— Настён, — зову тут же незнакомую малышку.

— Да? — лепечет она опять испуганно, её голос дрожит, а глаза широко распахнуты от тревоги.

— А твоя мама знает, что ты здесь? — спрашиваю первое, что приходит в голову любому взрослому человеку. Я бы Машу никогда не отпустил в гости к незнакомому человеку, только с водителем или Лизой. А тут она совсем одна, такая маленькая и беззащитная.

Настя приоткрывает губы, чтобы что-то ответить, но тут же осекается. Опускает взгляд в пол, нерешительно мнёт тонкую ткань своего сарафана маленькими пальчиками.

— Нет, — тихо признаётся она, и в этом коротком слове слышится страх и растерянность.

Я мгновенно напрягаюсь, внутри всё сжимается от тревоги. Представляю эмоции её родителей, и сам будто бы теряю свою дочку. Сердце начинает биться чаще.

— Ты знаешь мамин номер? Я могу позвонить ей, предупредить, что ты у нас? — стараюсь говорить мягко, чтобы не напугать её ещё больше.

Настя снова теряется, её плечики поникли.

— Мама тут работает, — грустно говорит малышка, едва слышно. — И забирает меня в обед. Она не узнает, что я тут. Я потом быстренько вернусь…

Значит, она дочь кого-то из персонала? Может, мне стоит самому найти её маму и сказать, где её дочка? Тревожно как-то.

— Дядя Август, не говорите ей, пожалуйста, — вдруг Настя вся сжимается, словно маленький комочек, и смотрит на меня умоляюще. — Мама будет волноваться. А так не будет. Я всего на десять минуточек…

Я бросаю взгляд на часы. До обеда ещё два часа. Может, ничего страшного не случится, если они побудут здесь часик-другой? А потом я сам отведу её туда, куда скажет.

Внимательно вглядываюсь в Настю, терзаемый сомнениями и вопросами. Где-то я уже видел эту девочку…

Да только припомнить не могу. Мельком, может.

Хм… А не та ли это малышка, с которой Арина тогда выходила из дома для персонала?

Вряд ли. Я не видел её так отчётливо — образ был слишком далёким и размытым. Я просто видел девочку. Всё.

А эти схожие черты — просто обман зрения.

— А как зовут твою маму? — почему-то продолжаю расспрашивать. Зачем мне эта информация? Может, поискать её среди сотрудников и предупредить? Да, точно.

Малышка вдруг смущается, хмурит бровки, опускает глаза.

— Мама... Так и зовут.

Машенька тихонько, чтобы не обидеть подругу, хихикает, прикрывая рот ладошкой.

— Ты не знаешь имя мамы? Это как? Я вот знаю, что папу Август зовут. Красивое имя!

— Потому что меня часто называют по имени и отчеству, — улыбаюсь, треплю Машу по макушке, и надеюсь, что её подругу не заденут эти слова. — А маму Насти, видимо, редко.

— Да... — тихо соглашается Настёна, всё ещё немного смущённая.

— Ладно, — улыбаюсь шире и встаю, чтобы больше не смущать девочек своим присутствием. — Я присоединюсь к вам попозже. Справитесь сами?

— Конечно, папуль, — в унисон кивают обе, уже увлечённо расставляя игрушечную мебель по комнатам деревянного домика.

Не задерживаясь, выхожу из комнаты. Останавливаюсь в коридоре, глубоко выдыхаю. Надо бы немного отдохнуть, а то мысли лезут в голову самые разные.

Только делаю шаг, как за спиной слышу прорезавшийся голос Насти:

— Твой папа такой большой... — она пытается шептать, но в голосе столько удивления, восхищения и даже немного страха. — Я та-а-ак испугалась. Он во-о-от тако-о-ой...

Невольно усмехаюсь, чувствуя, как уголки губ поднимаются. Вот почему она меня так испугалась — боится больших дядек. А я и правда не маленький: метр восемьдесят пять, да ещё и сто килограммов мышц.

Маша меня никогда не боялась, а вот другие дети иногда шарахались. Всё думал — чего это они?

— А у тебя папа не такой? — спрашивает Машуля с искренним удивлением, будто не понимает, что не у всех папы такие.

— У меня его нет, — неожиданно шепчет Настя, голос становится совсем тихим. — Но был один дядя, который хотел стать им, но мама не захотела, и мы сбежали. Только т-с-с-с...

Что? Кто-то бежит от мужика? Сжимаю кулаки, потираю подбородок. Вмазать бы такому — и всё. Или всё сложнее?

— Ой, нет. Папа у меня хороший, от него убегать не нужно! — быстро добавляет Маша, будто хочет развеять тревогу подруги.

Улыбаюсь, отрываюсь от двери и иду на кухню. Сажусь за стол, снова погружаюсь в бумаги и отчёты.

Не проходит и двадцати минут, как из комнаты выглядывает моя Кнопка. В глазах озорные искорки.

— Папуль, — довольно и мило шепчет она.

Откидываюсь на спинку стула, уголки губ сами собой тянутся вверх. Что на этот раз задумала моя маленькая хитрюга?

— А ты меня любишь?

— Ближе к делу, солнышко, — прищуриваюсь.

Ресничками хлоп-хлоп, взгляд невинный.

— А сделаешь Насте красивую причёску? Её мама не успела сегодня заплести... — просит она, чуть склоняя голову и глядя на меня с надеждой.

Когда я решился на дочь, я и представить не мог, что однажды научусь плести причёски и меня будут уговаривать делать их ещё и её подругам. Но разве в этом есть что-то сложное? Заодно и подсмотрю за ними, узнаю, о чём шепчутся.

— Хорошо, сделаем, — говорю, вставая из-за стола и возвращаясь вместе с дочкой в комнату. Машуля уже по-хозяйски разложила все свои красивые заколки и ободки, высыпав содержимое своей волшебной коробки с украшениями. Она сияет от предвкушения, её глаза горят азартом.

Настя, напротив, всё так же скромно выбирает всего одну заколку и робко мнётся в стороне, боясь подойти ко мне. Как только моя дочь уговорила её на это? Мне становится неловко от того, что меня так боятся, но я привычно хлопаю по кровати, приглашая её сесть.

— Садись, садись, — командует Маша, подталкивая Настёну ко мне. — Папа, во, прически делает! Папуль, сделай лучшую!

— Есть, шеф, — серьёзно отвечаю ей, стараясь не улыбнуться слишком широко, чтобы не напугать Настю. Подруга дочери нерешительно садится рядом, вся напряжённая, держится прямо, как маленькая аристократка: осанка, гордо вздёрнутый подбородок. Ну эти девочки… Стоит только заняться их красотой, как вся стеснительность куда-то исчезает.

Я не раздумывая приступаю к делу, следуя наставлениям своей малютки, которая уже решила приукрасить и себя, и подругу, нанеся немного блёсток из своего детского косметического набора на их лица. Теперь всё вокруг сверкает: волосы, подушки, даже мои руки. В комнате разливается звонкий детский смех, и я тоже не могу сдержать улыбку.

Мы так хорошо сидим, что я совсем забываю о времени. Поглядываю на часы, и Настя, словно почувствовав что-то неладное, шепчет:

— Десять минуточек уже прошло?..

— Прошло, — грустно отвечаю, умалчивая, что прошло уже больше часа. Зацепляю последнюю заколку и с облегчением вздыхаю. — Всё готово. Смотрись.

Девочка подлетает с кровати, подходит к зеркалу, и на её лице тут же появляется восхищение. Она выдыхает в изумлении, осторожно гладит себя по волосам, будто не верит, что это действительно она.

— Это так… красиво! Я правда могу взять это? — с надеждой спрашивает она, указывая на заколки.

— Конечно можешь, — с радостью отвечаю. У нас этого добра столько, что уже некуда складывать. Почти всё новое — Маша скупает всё, что ей нравится, но потом может и не носить. Запас на чёрный день, как она говорит.

— Спасибо большое, — шепчет Настя, всё ещё крутясь у зеркала. Но её улыбка вдруг гаснет, и она взволнованно оборачивается. — Мама ждёт.

— Пойдём, отведём тебя с Машей. Тебя в домик для персонала?

— Нет, — мотает головой. — В детскую. Мама там меня оставляла.

Видимо, пока работает, она отводит Настю в игровую, где они с Машей и познакомились. Нам не трудно — мы отводим девочку обратно в игровую комнату. Ещё минут пять наблюдаю, как мелкие договариваются встретиться здесь же завтра. Так и хочется подойти к дежурной по игровой, спросить, кто мама Насти, но, как назло, никого нет. Узнаю, чья сегодня смена — получит выговор. Если детей почти нет, это не значит, что можно прохлаждаться.

Наконец-то от малышки приходит смайлик домика. Я уже начала переживать и с нетерпением ждала обеда, чтобы поскорее побежать за ней. Впервые ребёнок так долго молчал, даже сердечка не прислал.

И сейчас я буквально лечу к ней на всех парах, соскучившись до боли. Надо будет узнать, когда у меня будет выходной, чтобы провести день с дочерью и продумать, как и куда мы дальше поедем. Пока я только работаю и не могу найти ни минутки для себя.

В игровой комнате на удивление пусто. Ни воспитательницы, ни детей. Только моя малютка стоит за детским забором и машет мне ручкой, призывая к себе. Сердце сжимается от нежности и облегчения.

Я в шоке смотрю на причёску Настёны. Сегодня я отправляла её сюда совсем не так — мы проспали, и я успела завязать ей только хвостик. А сейчас… На голове целый колосок, аккуратно заплетённый змейкой, украшенный нежными заколками. Неужели это её так Эля, дежурная, заплела?

— Мамулечка! — радостно зовёт она, летя мне навстречу. Я обнимаю её, всё ещё удивлённо косясь на её волосы. Забираю Настю без предупреждения — всё равно здесь никого нет. Как начальница я должна бы сделать выговор, но некому. Как-нибудь потом.

А пока мы идём на выход, причём новым путём, чтобы Август со своего окна не увидел меня вновь.

— Кто тебя так заплёл? — интересуюсь у радостной дочки, стараясь говорить спокойно.

— Папа Маши! — вдруг выдаёт она, и я едва не останавливаюсь от неожиданности. Но, взяв себя в руки, иду дальше. Нам нужно как можно быстрее добраться до нашей комнаты, чтобы не столкнуться с бывшим мужем. Второй раз отговорка про «дочь гостя» уже не прокатит.

— А как?..

— Мамуль, только не ругайся, — она сильнее сжимает мою ладонь своими маленькими пальчиками. Я уже чувствую, как во мне закипает тревога, но стараюсь сдержаться. — Маша позвала меня к себе, пособирать кукольный домик. И я согласилась…

То есть мой ребёнок всё это время был непонятно где?..

Я никогда не думала о ремне. Никогда не ругала её, да и повода не было — Настёна не балованная, спокойная. Но сейчас… переходит все границы.

— Мы пришли, а там был её папа! Он добрый, хоть и большой, и высокий! — радостно и воодушевлённо щебечет она, её глаза сияют.

В груди что-то болезненно сжимается. Перед глазами всплывает образ Пятницкого. Твой папа тоже большой и высокий, Настён…

— Маша рассказала, что он красиво делает косички. И попросила его сделать мне. Поэтому вот, — она гладит себя по волосам и выглядит такой счастливой, что ругать её совсем не хочется.

— Насть, — но всё же я включаю строгую маму. — Нельзя так делать. Ходить в гости к другим людям без моего разрешения и тем более без одобрения родителей Маши. Ты могла бы позвать меня, а потом спросить, можно ли.

Она тут же опускает виновато взгляд. Носик её дёргается, и я понимаю — вот-вот расплачется. Настя у меня очень чувствительная и ранимая. Стоит только повысить голос — и она тут же в слёзы.

— Но на первый раз закроем на это глаза, хорошо? — пытаюсь смягчить ситуацию, лишь бы малышка не разрыдалась посреди коридора. Она по-прежнему не поднимает головы, кивает и шмыгает носом. Я чувствую вину за свою строгость, но понимаю — по-другому нельзя.

Настя — мой смысл жизни. Если с ней что-то случится, я себе этого не прощу.

— Кушать хочешь? — начинаю издалека, пытаясь разрядить напряжённую атмосферу. Но Настёна только мотает головой.

— Нет?

— Неть, — обиженно шепчет она, отворачиваясь. — Папа Маши дал пироженку и конфеты. И чай. Я не хочу кушать.

Плохо. Нужно покормить её и идти. Без меня она не сможет разогреть еду.

Может, прикинуться больной и не пойти на работу? А потом совесть сожрёт...

Кое-как дома уговариваю Настю немного поесть. Только после этого, со спокойной душой, иду работать дальше. Но осадочек на душе по-прежнему остался от выходки дочери и не отступает до самого вечера.

Рабочий день заканчивается, мы ужинаем, купаемся, ложимся спать. На следующий день я снова отвожу Настю в игровую комнату, читаю ей очередную лекцию о том, что нельзя ходить по гостям. Дочка хмурится, но соглашается, не спорит.

Потом снова работа, вечер, и я возвращаюсь домой к своей малышке. День сурка — не иначе.

Завтра у меня наконец-то выходной, и я смогу провести время с дочерью. Хочу напоследок сходить с ней в бассейн, пока Август будет на переговорах. Благодаря своей должности я немного знаю расписание Пятницкого, и могу немного погулять с дочерью по территории отеля.

А ещё надо сходить на дегустацию сыра, на их небольшую ферму неподалёку, на конюшню и прогуляться по площадке для гольфа. Я слышала, что там огромная территория, но никогда не была. Надо это исправить, но сначала бассейн и лошади.

Ух, как же мы проведём время вместе!

А пока вечером убираюсь в комнате, складываю игрушки в коробку. Вдруг взгляд цепляется за дочкин рюкзачок — из него выпало что-то сверкающее.

Это что ещё такое?..

Нехорошее подозрение закрадывается в голову, и я молюсь, чтобы оно было ошибочным.

Поднимаю с пола золотые серёжки, которые я точно не покупала, и перевожу взгляд на сжавшуюся на кровати Настёну.

Только не говорите мне, что моя дочь стащила это?..

— То есть ты сегодня практически был отцом двоих детей? — уточняет Лиза, убирая весь бардак, который мы натворили. Она аккуратно собирает всё по шкатулкам и коробочкам, ловко наводя порядок в комнате, где только что царил настоящий хаос.

— Слишком громкие слова, — отмахиваюсь.

— Вторую не захотел? — Лиза лукаво стреляет глазами, в её голосе слышится игривый подтекст. Я сразу понимаю, на что она намекает, но внутри всё смешивается: не знаю, что и думать. Хочу ли я второго ребёнка? Вряд ли. Мне вполне хватает моей малышки. Может быть, когда-нибудь в будущем... И, кажется, именно об этом будущем сейчас говорит моя помощница.

— А я хочу сестрёнку, — вставляет свои пять копеек дочка, расчёсывая волосы своей кукле. В её голосе столько искренней радости, что я невольно улыбаюсь. — С Настей было весело.

— Если у тебя и появится сестрёнка, — мягко глажу её по плечикам, — то она будет младше тебя. А пока она вырастет, ваши интересы могут поменяться.

— Да? — она удивлённо хлопает ресницами, даже не задумываясь о таком повороте.

— Ага.

— Грустно тогда, — губы малышки дрожат, в глазах появляется тень разочарования.

Лиза по-прежнему стучит коробочками, проверяя, всё ли на своих местах. Она останавливается у шкатулки с украшениями, задумчиво открывает её.

— Мы там ничего не брали, — спешу её успокоить. Хоть в ней порядок наводить не надо.

— А, тут просто серёжек в виде цветочка нет. Ну, те самые Машины любимые, — говорит она, нахмурившись.

Я сразу вспоминаю эти серьги. Маша носила их почти не снимая — они были такие «девчачьи», нежные, с розовыми лепестками. Моя дочка обожает всё розовое и милое.

— Ты куда их дела? — играючи спрашиваю у малышки, не придавая особого значения. Скорее всего, она сняла их где-то в ванной, и теперь они валяются на полке.

— Не помню-ю-ю, — тянет она, стуча пальчиком по подбородку, делая вид, что очень задумалась.

— Потеряла, наверное, растяпа, — мягко журит её Лиза, но в её голосе столько тепла, что на ругань это совсем не похоже. — Ладно, потом найдём. Я всё разобрала, пошла в душ. На улице такая жара была, я думала сдохну в этом городе.

— Шла бы сразу, я бы всё убрал, — улыбаюсь, лениво потягиваясь на кровати дочери.

— Нужна же этому месту женская рука, — с усмешкой бросает Лиза, проходя мимо нас, валяющихся на кровати. И правда, можем себе позволить немного расслабиться.

Девушка скрывается за дверью, а я подкладываю руку под голову, устраиваясь поудобнее рядом с дочкой.

— Ну, рассказывай, — тихо говорю я, глядя на неё.

— О чём? — она делает вид, что не понимает, но я вижу, как её щёчки начинают розоветь.

— Куда серьги дела? — спрашиваю чуть строже.

Малышка, явно не ожидая, что её так быстро раскроют, прячет взгляд и делает вид, что кукла вдруг стала интереснее меня.

— Я боюсь, что ты будешь ругаться, — шепчет она, теребя подол кукольного платья.

— А когда я тебя ругал? — усмехаюсь, пытаясь вспомнить хоть один жёсткий момент, когда я делал это.

— Никогда, но в этот раз будешь, — её голос дрожит, она явно переживает.

— Сознавайся, я и слова не скажу, — обещаю я.

Она тяжело вздыхает, и она сильнее сжимает ткань платья.

— Я подарила их Насте, — наконец признаётся она, опуская голову.

Я ожидал чего угодно: что она их потеряла, что они упали в бассейн или даже в унитаз. Но то, что она подарила их новой подруге, меня удивляет.

— Они ей больше шли, — добавляет она, будто это должно всё объяснить.

— Ты моя доброта, — улыбаюсь я, не в силах поверить, что воспитал такого щедрого и бескорыстного ребёнка. Я видел, как она делится игрушками, но чтобы золотыми украшениями...

— Ты не злишься? — она поднимает на меня свои большие светлые глаза, полные тревоги и надежды. В этот момент я понимаю, как сильно люблю её, и как горжусь тем, какой она растёт.

— Подарила и подарила, — успокаиваю её, стараясь улыбнуться. — Купим другие, не переживай.

— Правда? — щебечет она, и в ту же секунду кидается мне на шею, обнимая так крепко, что я едва могу дышать. — Папа лучший!

— Тихо, тихо, задушишь, — хриплю, пытаясь вырваться из её стальных тисков, но в душе таю от счастья.

В ответ я начинаю щекотать её, и тут же получаю легкий шлёпок по лицу, но дочка, смеясь, с визгом соскакивает с меня и убегает в зал. А я остаюсь лежать на кровати, глядя ей вслед, и чувствую, как сердце наполняется теплом. Мой маленький лучик счастья.

Звонок телефона всё же вырывает меня из этого уюта, заставляя подняться и вернуться к рабочим делам. Проблемы никуда не исчезли, как и планы на будущее — они ждут меня, нависая тяжёлым грузом.

Освобождаюсь только к ночи. Принимаю душ, смывая усталость, и заваливаюсь в постель, но мысли всё ещё крутятся вокруг ситуации с серёжками. Не отругают ли Настю её родители, когда увидят такой дорогой подарок? Я бы свою не отругал, но, наверное, попросил бы вернуть. Зачем? Я ведь сам могу купить ей всё, что угодно.

Эта ситуация не даёт мне покоя, гложет изнутри.

Вдруг в дверь тихо стучат.

Это не Маша — она обычно влетает без стука.

Лиза. Она осторожно приоткрывает дверь, входит в спальню в одной тонкой ночнушке. Плавно так, виляя бёдрами и явно готовая меня соблазнять.

Думаю об этом — и внутри всё скручивает. В голове словно крик появляется «нельзя».

— Не спишь ещё?

— Нет, как раз собирался, — отвечаю, приподнимаясь.

Она садится на край кровати, её пальчики легко скользят по моей ноге, будто невзначай.

— Я, конечно, знаю, что тороплюсь, учитывая, что мы даже не спим вместе, — шепчет она, опуская глаза. — Но я бы тоже хотела Маше сестрёнку. Или братика. Как получится.

Она не смотрит на меня, продолжает водить пальцами по моей коже, играючи, но в её движениях чувствуется неуверенность, страх быть отвергнутой.

— Надо подумать, Лиз, — говорю прямо.

— Думать? — она резко поднимает голову, её взгляд острый, полон обиды и боли. — Ты меня почти год маринуешь, Август. Если раньше я думала, что ты не можешь забыть бывшую, то сейчас… Что? Она опять не даёт тебе покоя?

— Не в бывшей дело, — выплёвываю. Одно упоминание об Арине как ножом по старой ране режет.

— А в чём тогда?

Я не могу ответить.

Душа к тебе не лежит? Да вроде бы лежит.

Если бы любил, мы бы давно перешли этот этап притирки, не мучились бы сомнениями.

Так почему? Может, и правда Арина всё ещё не выходит у меня из головы?

Лиза резко встаёт, понимая, что ответа не будет. В её глазах — разочарование и усталость.

— Моё терпение не вечное, Пятницкий. Я не собачонка, чтобы каждый день бегать за твоей ногой.

Она уходит, аккуратно прикрывая за собой дверь. Я сжимаю зубы, выключаю ночник, ощущая себя последним подлецом.

Знаю, что пора всё решить. Но если недавно я был готов к отношениям, к совместным ночам, к этой романтической суете…

Был готов. Пока снова не увидел Арину — ту, что не выходит из головы и заставляет сердце биться чаще.

Арина

— Вот, мне их подарили, — уверенно заявляет дочка в конце своего маленького рассказа. Её глаза сияют радостью, и она явно не подозревает, что этот подарок может стать причиной неприятностей.

Значит, эти серёжки ей подарила новая подруга. Малышка, конечно, не знает настоящей ценности таких вещей, вот и отдала их, не задумываясь ни на секунду. А что же подумают её родители? Вдруг решат, что моя дочка их украла? Какой ужас…

Нет, я в обиду её не дам!

— Их надо вернуть, — твёрдо говорю я, не испытывая злости к малышке. Это дети, им многое можно простить. Но мне совсем не хочется становиться участницей скандала, который может разгореться из-за этих серёжек.

Дойдёт ещё до Августа… И всё. Он узнает о Насте, которую вряд ли смогу теперь скрывать. Завтра выходной и я хочу погулять с ней по территории отеля. В последние дни нашего пребывания здесь должна же Настёна тут хоть что-то увидеть?

К тому же, мне совсем не хочется выглядеть нищей в глазах бывшего мужа. Деньги у меня есть, пусть и немного. Мы не нуждаемся, но и тратить всё бездумно не стоит.

— Вернуть? — с сожалением переспрашивает малышка, опуская голову и теребя край платья. — Они такие красивые…

— Я куплю тебе похожие, — мягко успокаиваю её, нежно глажу по плечикам, стараясь развеять её расстройство.

— Ну ладно… — всё ещё грустно соглашается она, с трудом сдерживая слёзы.

— А знаешь что, — вдруг в голову приходит идея, и я улыбаюсь. — Вы же завтра с Машей встречаетесь?

Они, наверное, уже заранее договорились о встрече. Но дочка пока не знает, что у меня завтра выходной, и я вообще думала не отводить её никуда. Хотелось бы выспаться, поваляться вместе, но…

— Да, — кивает она, с надеждой глядя на меня.

— У меня завтра выходной, и мы можем пригласить Машу в гости, если её родители не будут против. Ты согласна?

— Правда можно? — её глаза широко раскрываются, реснички дрожат, будто она не верит своему счастью.

Я не могу сказать ей, что скоро мы уедем и, возможно, она больше не увидит Машу. Может, она и догадывается, но мне не хочется портить ей настроение.

— Правда, — уверенно отвечаю я.

Моя малышка бросается мне на шею, крепко обнимает, и вся злость, тревога и усталость из-за этой ситуации с серёжками моментально улетучиваются. Я таю, как мороженое под жарким солнцем, обнимаю свою девочку и целую её в щёчку. Что только не сделаешь ради счастья своего ребёнка…

— Люблю свою мамулечку!

— И я тебя, котёнок.

Но главное для меня сейчас — вернуть этот дорогой подарок его настоящей владелице…

На следующий день мы всё же просыпаемся раньше обычного. По привычке отвожу дочку в детскую комнату, где ещё никого не было, а сама решаюсь прогуляться по территории отеля. Нужно зайти в магазин фермы неподалёку, купить свежего творога и приготовить девочкам что-нибудь вкусное. Ресторанная еда, конечно, хороша, но моей малышке больше всего нравятся блинчики с творогом, а здесь их не закажешь.

Но, как назло…

— Ещё не привозили. Будет после обеда, — сообщает Виталик по ту сторону холодильника, почесав макушку. — Могу позвонить вам, когда привезут.

— Буду очень благодарна, — мягко улыбаюсь ему, стараясь не показывать разочарования.

— А можно я завтра планёрку просплю? — вдруг хитро спрашивает он, лукаво прищурившись. Ах, хитрец! Решил воспользоваться моментом?

— Я-то прощу тебе этот маленький прогул, а вот Наталья…

— Эх, были бы вы у нас единственной Дженерал Менеджер… — мечтательно вздыхает он.

— Пока я только кривой заместитель управляющего, — смеюсь, вспоминая все свои промахи. Нет, отель мне доверять нельзя, я в этом деле совсем не разбираюсь. Даже образования нет. Считай, по блату. Поверхностно — да, но если копнуть глубже… Лучше даже не пробовать.

Не успеваю сказать Витале, что лучше не стоит прогуливать, как чувствую рядом только что подошедшего человека. Его запах тут же врезается в нос, и я напрягаюсь, как струна, даже спиной ощущая, кто это.

— Виталь, кинь творога полкило. Моя с утра устроила истерику, захотела запеканку творожную, — раздаётся знакомый голос. Он звучит буднично, спокойно, будто ничего особенного не происходит. Но я боюсь даже пошевелиться. Рефлекторно поднимаю голову, сама не зная зачем. Сразу вверх — прекрасно помню, какой этот человек высокий, настоящая махина.

Если бы Настя увидела сейчас своего отца, она бы точно растерялась...

А это именно он. Август, словно почувствовав мой взгляд, сам смотрит вниз. Его глаза на мгновение задерживаются на мне, и я ощущаю, как внутри всё сжимается.

Сколько лет прошло, а я так же узнаю тебя, не глядя.

— Простите, я вас не замети... — начинает он, но тут же осекается, узнав меня. На губах появляется легкая усмешка, в голосе — привычная ирония: — Неудивительно, что не заметил. Забыл, какая ты маленькая.

Он скользит по мне взглядом с головы до ног, и я чувствую себя неуютно, словно стою перед ним беззащитная.

— Выходная сегодня? — спрашивает он, будто это не мы разводились со скандалом.

— Да, — отвечаю сипло, прочистить горло. В своём летнем сарафане я ощущаю себя уязвлённой, без своей униформы — как без брони. На работе она всегда помогала держать дистанцию, а здесь... Здесь я будто даю разрешение на обычные разговоры. Такие, какие у нас были в браке.

— Нет творога, Август Викторович. После обеда будет, — вмешивается Виталя.

— Это ещё почему? — голос Августа становится жёстким, исчезает вся доброжелательность. Включается строгий начальник.

— Олег сказал, что поставка задержится, — пожимает плечами Виталя, говоря о фермере.

— Ясно, я свяжусь с ним.

— Я позвоню, как он всё привезёт.

Я не понимаю, почему продолжаю стоять и слушать их разговор. Тихонько, пока они не закончили, делаю вид, что мы чужие люди, и быстро отхожу от прилавка, стараясь не оглядываться.

Интересно, когда Август покинет отель? Вот бы он куда-нибудь свалил, чтобы мы с дочкой могли спокойно погулять. Особенно хочется искупаться в бассейне. Как только думаю о прохладной воде в такую жару, становится легче. Когда же Настёна уже напишет?..

Пока есть время, гуляю в тишине. Вышагиваю по асфальтированной дорожке, стараясь ни о чём не думать. Плюсы работы — на такие мысли просто не оставалось времени. А теперь они лезут и лезут, не давая покоя.

Проклятый Пятницкий!

Стоит только подумать о нём, как вдруг по телу бьёт холодная вода. Я вздрагиваю, не сразу понимая, что происходит. Струя от системы полива газона неожиданно окатывает меня с головы до ног — по груди, по ногам, по рукам.

Я отшатываюсь, ничего не соображая, и тут же врезаюсь во что- твёрдое. Чьи-то сильные руки хватают меня за талию, и в следующую секунду мы оба стремительно падаем на землю.

Арина

Шумно выдыхаю, когда чувствую под собой твёрдую землю и мягкую, влажную траву. Сердце бешено колотится в груди, дыхание сбивается. Фух… Упали и сели. Хорошо хоть головами не ударились. Но сдвинуться с места не могу — я прижата спиной к чьей-то стальной груди. Хватка на талии такая сильная, что кажется, будто сейчас все внутренности превратятся в лепёшку.

— Простите, — шепчу, пытаясь отстраниться от человека с силой Халка. — Я не хотела толкнуть… Просто полив внезапно включили, и…

Запах земли, свежей травы и воды смешивается с едва уловимым цитрусовым ароматом, в котором отчётливо слышатся нотки лайма. Я невольно замираю, вдыхаю глубже, и сердце сжимается от узнавания. Без слов поворачиваю голову вбок, поднимаю взгляд и встречаюсь глазами с тем самым знакомым подбородком, с чертами лица, которые до боли родные.

— Отпусти, — шиплю, впиваясь пальцами в его стальную руку. По коже пробегает невидимый ток от соприкосновения с ним. Раньше прикосновения Августа были такими тёплыми, родными… Но после того, как он связался с моей сестрой… Желудок сводит от боли и обиды.

— Ты в порядке? — спрашивает Пятницкий, наконец отпуская меня. Я тут же вскакиваю с мокрой травы, поспешно поправляю сарафан, чувствуя, как ткань липнет к телу. Пятницкий, как ни в чём не бывало, поднимается следом, потирает ушибленный копчик.

— В порядке, спасибо, — цежу сквозь зубы, злясь на себя и на него. Неужели не могла врезаться в кого-нибудь другого? Мир тесен, как назло.

Отлепляю мокрое платье от живота и ног, тихо ругаясь себе под нос. Чувствую на себе его взгляд — слишком внимательный, слишком долгий. Пятницкий задумчиво произносит:

— Стоит обсудить новый график полива.

Я бросаю на него острый, почти колючий взгляд. Серьёзно? Сейчас?

И тут замечаю, что его взгляд задержался на моей мокрой груди и прилипшей к ней ткани. Щёки вспыхивают, я рефлекторно прикрываю грудь руками, чувствуя себя уязвимой и злой.

— Хватит пялиться, — раздражённо бросаю, поправляю сумку на плече и, не переходя на дорожку, иду прямо по газону обратно в дом для персонала. Всё, прогулка закончена.

Надеюсь, что он больше ничего не скажет. И, между нами, так и останется гнетущая тишина. Но нет.

— Ты всё ещё ненавидишь меня? — вдруг доносится его голос мне в спину. Холодный, но с ноткой обиды. — Из-за того, что ты потеряла ребёнка из-за меня?

Я останавливаюсь, сжимаю руки на груди так сильно, что ногти впиваются в кожу. Злость и боль поднимаются волной. Я не потеряла свою малышку. Наверное, нужно было сказать ему об этом ещё много лет назад. Рассказать, что у нас всё получилось. Но зачем? Чтобы снова видеть этого предателя? Каждый раз вспоминать, как он целовался с моей сестрой? Как спал с ней?

Я не видела последнего, но фотографии сказали всё. И я до сих пор помню их разговор.

«Зачем тебе бездетная жена?»

И поцелуй.

А дальше — то, что я не хочу вспоминать: пятна крови, тянущая боль в животе и тест с двумя полосками, беззвучно падающий на пол.

— Мне жаль, — вдруг выпаливает он, вырывая меня из тяжёлых воспоминаний. — Ты знаешь, как я хотел этого ребёнка. Так же, как и ты. Я каждый день виню себя за то, что случилось. Но, Арин, я всегда любил тебя.

Я резко оборачиваюсь, и в груди всё переворачивается от боли, злости и чего-то ещё, чего я не хочу признавать.

— Август Викторович, — подчёркиваю наш статус одним лишь обращением. — Я не понимаю, о чём вы говорите. И не хочу вникать. Я выжгла то время из своей памяти и не желаю воскрешать эти воспоминания. Дайте мне доработать последние дни. Обещаю, вы больше не увидите меня.

Каждое слово отскакивает от зубов, будто я заучила их ещё с нашей первой встречи. Но это не так. Это всего лишь защитная реакция, страх снова провалиться в прошлое.

Это всё — чистая ложь.

Я помню всё до мельчайших деталей. Каждый счастливый день. Каждый горький момент, день, наполненный надеждой… Такое невозможно забыть.

И возвращаться в то состояние, где ты кричишь и плачешь от самого страшного предательства… Я не хочу. Мне хватило. Я потеряла всех: маму, отца, сестру, которая стала мне врагом. И мужа, единственного, кто давал мне силы.

Он был смыслом моей жизни. Но теперь мой фокус сместился. Сейчас меня держит на плаву другой человек. И я не позволю Августу снова потопить меня.

Разворачиваюсь и спешу домой, нервно поглядывая на часы. Когда же Настя напишет?

Только подхожу к комнате, где хочется закрыться и разрыдаться от нахлынувших эмоций, как приходит сообщение от дочери. Я втягиваю слёзы и сопли обратно, не позволяя им вырваться наружу.

Шлёпаю себя по щекам.

Надо собраться!

Собрав себя по кусочкам, возвращаюсь за дочерью. В игровой так и не нахожу ту самую Машу.

А не воображаемая ли это подруга? Я ведь ни разу её не видела.

Но серёжки же откуда-то взялись…

— Как поиграли?

— Немножко, — весело отвечает моя дочка, всё ещё на эмоциях. — Я пригласила её к нам! И дала бумажку с номером комнаты, что ты мне написала. Она сказала, что папа разрешит ей прийти в гости и приведёт её сегодня к нам!

— Как здорово! — искренне радуюсь её маленькому успеху. Как раз поговорю с её папой о ситуации с драгоценностями… Главное, чтобы нас не сделали ворами.

Вернувшись домой, гулять у нас не получается — в любой момент могут прийти гости. Поэтому мы с дочкой всё равно проводим время вместе: готовим из того, что мне дали повара с кухни. Всё свежее, красивое и дорогое.

Только заканчиваем готовить, как раздаётся стук в дверь.

— Это Маша! — радостно восклицает дочка, спрыгивает со стула и бежит к двери. Она спотыкается о ковёр, и моё сердце замирает, но Настя быстро выравнивается и подбегает к двери. Я иду следом, чтобы встретить нашу маленькую гостью. Хочется убедиться, что она не воображаемая.

Настёна открывает дверь, и уголки моих губ рефлекторно приподнимаются от вида счастливой дочери.

Но улыбка тут же сползает с лица, когда я вижу на пороге наших гостей.

На секунду теряюсь, всматриваясь в лицо девочки. В замешательстве изучаю каждую черточку лица.

Почему она так похожа на Настю?..

Увидев её в первую секунду, я подумала, что сошла с ума. Как моя дочь оказалась в двух местах одновременно? Это розыгрыш? Но нет, передо мной совершенно чужой ребёнок, который сейчас стоит с коробкой шоколада и улыбается во все свои зубки.

— Здр-равствуйте! — вежливо и весело говорит она, её голосок звучит звонко и искренне.

— Добрый день, — отзывается мужчина за её спиной. Его голос скуп, холоден, в нём слышится отстранённость, словно его заставили сюда прийти против воли.

— Здравствуйте… — всё ещё нахожусь в шоке, бросая взгляд то на Машу, то на Настю. Так похожи могут быть только двойняшки. Или, может быть, сёстры?

А может, это та самая теория? Что где-то на планете есть ещё семь человек, похожих на нас как две капли воды?

Господи, о чём я думаю?!

— Проходите, — рефлекторно машу рукой в сторону небольшой гостиной, чувствуя, как внутри всё клокочет от маленького испуга.

— Можно, да? — уточняет малышка. Я киваю, слабо улыбнувшись, и она радостно переступает порог комнаты. А вот её отец не торопится заходить.

— Вы не зайдёте на чай? — спрашиваю, стараясь говорить как можно дружелюбнее. Мне ведь нужно как-то обсудить эту проблему с серёжками…

— Нет, спасибо. Моя задача была доставить Машу сюда. Меня зовут Альберт, я водитель маленькой госпожи, — произносит он с лёгкой ноткой гордости и одновременно отчуждённости.

«Маленькая госпожа». Звучит, как в каком-то фильме. Но теперь мне всё становится ясно — девочка не из простой семьи. Хотя, если подумать, откуда в этом отеле взяться людям среднего достатка?

— Её отец не смог прийти. Позвоните мне по этому номеру, когда её нужно будет забрать, — он протягивает мне визитку, которую я машинально принимаю.

И он не боится оставлять её с нами?

— Хорошо, я позвоню, — отвечаю, чувствуя лёгкое недоумение и ответственность.

Мужчина уходит, оставляя нас троих одних. В комнате становится тише, и я ощущаю, как напряжение постепенно спадает.

— Маленькая госпожа, — тихонько хихикает Настёна, бросая на меня заговорщицкий взгляд.

— Это он меня только при других людях так зовёт! А наедине — козявка маленькая, — последние слова Маша шепчет на ушко моей дочери, но я прекрасно всё слышу. Заметив мой взгляд, она тут же выпрямляется, смущённо опускает глаза и подходит ко мне, протягивая коробку конфет. — Простите! Меня зовут Ма-ша!

Она произносит своё имя по слогам, и в этот момент я не могу отвести от неё взгляда. Буквально вцепляюсь глазами в её милое личико, изучая каждую черту, пытаясь найти хоть какие-то отличия. Издалека — стопроцентная Настя. Но вблизи… Отличия всё же есть. Видимые, особенно для матери. Цвет глаз — их самая явная разница.

Но чёрт… Как два совершенно чужих и разных по крови человека могут быть так похожи друг на друга?..

Этот вопрос настолько вводит меня в ступор, что я не замечаю, как девочка начинает теряться под моим пристальным вниманием. Меня словно током бьёт — я выгляжу слишком подозрительно для ребёнка.

Я принимаю коробку конфет и зову девочек к столу. Маша сначала отказывается, объясняя, что перекусила дома, но мою стряпню всё же уплетает за компанию. Долго уговаривать их не пришлось, и сразу после чая девочки бегут играть, смеясь и переговариваясь.

Мне особо некуда деваться в нашей однокомнатной квартире, поэтому я провожу время с ними, садясь на ковёр рядом. Смотрю на них и не могу не улыбнуться — такие разные и такие похожие одновременно. Жуть.

— Маша, — зову малышку. Она отвлекается от куколки и с энтузиазмом смотрит на меня, её глаза светятся любопытством.

Характеры у них тоже небо и земля… Настя более скромная, спокойная, нежная. Само олицетворение умиротворения. А Маша — как огонёк, от неё так и прёт энергией, она не может усидеть на месте, её смех заразителен.

— Да? — откликается она, ожидая моего вопроса.

— Недавно ты подарила Насте серёжки, — тянусь к столу с пола и аккуратно забираю их со столешницы. — Мы хотели бы их вернуть.

— Почему? — с какой-то грустью отзывается она. Плечики тут же опускаются, взгляд становится печальным. — Не понравились?

— Нет, солнышко, это слишком дорогой подарок, — улыбаюсь, протягивая ей их. — Тем более, твои родители могут заметить пропажу и отругать тебя.

— Папа не отругал меня, — мотает головой и отталкивает моей рукой свою ладошку. — Это подарок!

— Так нельзя, — стараюсь говорить мягко, чтобы не обидеть. — Это очень дорогое украшение. Дарить подарки — это замечательно, но в вашем возрасте даже платье для куклы будет ценнее, чем золотые серёжки.

Она хмурится, задумчиво смотрит в сторону, словно взвешивает мои слова.

— Мне на все праздники дарят украшения, — прижимает пальчик к подбородку, морщит лобик. — Я думала, всем дарят золото? Даже подружкам?

— Нет, — всё же умудряюсь вложить серёжки в её маленькую ладошку. — В вашем возрасте признаком дружбы может быть и простая игрушка.

— Хм, поняла, — серьёзно кивает. — Тогда… Я нарисую серёжки и подарю их в рисунке!

Я смеюсь, бросая взгляд на дочь. Малышка совсем не расстраивается, что я забираю у неё подарок. У неё уже есть одни серёжки, и она почти не обращает на них внимания. Конечно, не такие роскошные, как Машины, но когда-нибудь я обязательно это исправлю.

К счастью, никто не обижается, и мы весело продолжаем играть. Болтаем так, будто знакомы уже много лет, смеёмся, повторяем алфавит. Оказывается, Маше тоже нравится учиться, и папа, несмотря на занятость, часто занимается с ней. Она знает чуть меньше Насти, но очень старается.

Наши игры в куклы незаметно превращаются в уроки — девочки сами проявляют инициативу, с интересом обсуждают буквы и слова.

Я вроде бы расслабляюсь, но всё равно украдкой поглядываю на них, иногда вздрагивая от их поразительного сходства. Почему-то хочется взглянуть на родителей Маши, чтобы понять, в кого она такая.

Но сама эта мысль пугает меня.

Это просто совпадение. Слишком хорошее совпадение.

Из раздумий меня вырывает вопрос Маши — она спрашивает, сколько времени. Услышав ответ, говорит, что ей пора домой: иначе все забудут про её рыбок, и никто их не покормит. Ответственная, хоть по ней и не скажешь.

Я звоню Альберту, он просит привести девочку ко входу в отель. Мы выходим, немного прогуливаемся, и договариваемся, что на следующий мой выходной соберёмся вместе и устроим небольшой пикник.

Девочки, прощаясь, еле отлипают друг от друга, обнимаются, не желая расставаться. А у меня на языке вертится бестактный вопрос — так хочется узнать, кто родители Маши. Но я так и не решаюсь его задать, и мы возвращаемся домой, смеёмся, болтаем, делимся впечатлениями.

За поворотом замечаю Елизавету Андреевну, и внутри всё сжимается, будто холодные цепи опутывают сердце. Мне не нравится, что она знает, кто я. Но разве есть причины волноваться? Она не дала мне повода, да и я скоро уеду.

Наверное…

Маша всплывает в голове, не давая мне покоя.

Сравнявшись с Елизаветой, мы коротко киваем друг другу при встрече, избегая разговора. Тем более, она говорит по телефону, и времени у неё нет, судя по быстрому шагу.

Взгляд падает на дочку. И я сильнее сжимаю её хрупкую ладошку, будто это как-то поможет мне обезопасить её.

Но ничего не происходит, она не задаёт никаких вопросов.

И только когда мы проходим мимо, мне вдруг кажется, что я слышу едва различимое:

— Маша?

Я оборачиваюсь, но женщина продолжает идти вперёд, держа в руках телефон.

Наверное, всё же, показалось…

И пока у неё не возникло вопросов, что это за девочка рядом со мной, мы быстрее забегаем в дом.

Август

— Как всё прошло? — потираю ушибленный копчик, морщась от боли. Мда, совсем уже не молодой. Разок упал на землю — и всё, сразу рассыпаюсь. А чего я ожидал? Ещё пару лет — и сорокет стукнет.

— Хорошо! — счастливо отвечает дочка, разбирая свою розовую сумочку. Её глаза сияют, а на губах играет довольная улыбка. — У Насти такая добрая мама! Она вернула мне серёжки и сказала, что подарки могут быть не такие дорогие!

Вот оно как, значит… Вернула? Любой бы забрал себе, а потом сдал в ломбард ради денег. А тут… Что-то странное. Если вспомнить, Настя говорила, что её мама работает здесь. Наверняка в курсе, чья Маша дочь, поэтому решили не рисковать работой? Тоже умное решение.

— А ещё вкусно покормила меня, и мы классно поиграли! А ещё поучили алфавит, и я сказала на одно слово больше на букву «Б»! — с гордостью добавляет Маша.

— Умница моя, — ласково треплю её по макушке и с улыбкой наблюдаю, как она выкладывает все свои игрушки на стол. Серёжки тоже там есть — не соврала, хотя эта маленькая хитрая мордочка вполне могла бы это сделать. — Рад, что ты хорошо провела время.

— Да-а-а, — она расплывается в широкой улыбке и вдруг поворачивается ко мне, шкодливо хлопая длинными ресничками. — Пап, а давай мы тебя с мамой Насти познакомим! Она будет мне мамой лучше, чем Лиза!

Я на секунду замираю, не зная, как реагировать. Отругать её за такие слова? Или мягко объяснить, что мне нравится Лиза, а без любви быть с кем-то невозможно?

«Любовь»… Не мне говорить об этом чувстве.

— О, Машенька, ты уже вернулась, — доносится от входа голос моей помощницы. Я напрягаюсь, надеясь, что она не слышала наш разговор. — Как провела время?

— Отлично! Как раз папе рассказывала, какая у Насти хорошая мама! — с энтузиазмом отвечает Маша.

— Маш, — осекаю её, чтобы не сказала ничего лишнего. Мне ссор с этой женщиной и так хватает. — Иди мой руки и садись есть.

— А я ела, — упрямо отвечает она, надувая губки.

— Тогда иди в свою комнату и разложи игрушки. Убирать за тобой никто не будет.

— Ну и ладно, — показывает мне игривый язычок, быстро хватает всё со стола и, весело пританцовывая, убегает в свою комнату. Провожаю её взглядом, не зная, как в будущем буду справляться с ней. Кое в чём Лиза права: я слишком балую её, и, наверное, пора включать строгого отца.

Неожиданно чувствую на плече нежную ладонь и подбородок, утыкающийся мне прямо в плечо. От прикосновения по телу пробегает тёплая волна.

— Представляешь, сейчас шла домой, встретила одну девочку… Она поразительно похожа на Машу. Я их даже спутала. Тебе определённо нужно будет её увидеть, — тихо произносит.

— Я уже видел. Есть девочка Настя, она дочка одной из работниц здесь. И это новая подруга Маши, по совместительству, — отвечаю, стараясь скрыть улыбку.

— Хм…

— Кстати, кто её мама? Ты знаешь её?

Я опускаю взгляд на Лизу, которая задумчиво смотрит куда-то в окно. О чём она сейчас думает?

— Нет, — уверенно отвечает Лиза. — Наверное, кто-то из новых. Наняли, пока нас не было. У нас вечная текучка с горничными: то увольняются, то приходят новые, всех не упомнишь.

— Это точно, — улыбаюсь и нежно беру её за руку. Лиза удивлённо смотрит на меня, и я сам удивляюсь своему поступку. Похоже, я не только копчик отбил, но и голову. — Может, сходим в бассейн через часик?

— Вдвоём? — с лёгким волнением в голосе спрашивает она.

— Вряд ли Маша отпустит нас одних. Она же обожает плавать.

— Ладно, тоже неплохо, — Лиза чуть улыбается, но я вижу, что она расстроена. — Тогда я пойду закончу работу, чтобы потом спокойно поплавать.

Она первая отнимает руку и уходит.

Почему снова это дурацкое чувство вины, будто я опять что-то натворил?

Наверное, это всё из-за Арины и её слов, сказанных утром. Они не выходят у меня из головы.

Она до сих пор ненавидит меня. За ту ошибку. Если бы не её сестра… Всё было бы иначе. Мы бы жили втроём, счастливо, с нашей дочерью. Но она не простит меня ни за тот день, ни за то, что я уже пять лет скрываю от неё нашу дочь.

Это чувство гложет меня изнутри, съедает день за днём.

Я должен признаться, но не могу. А времени осталось совсем мало.

Скоро она уедет. Она сказала это сегодня утром. И я чувствую проклятую горечь. Но разве я не должен радоваться? Нет, не должен. Я хочу вернуть всё назад, как было раньше. Но понимаю — это невозможно. Прошли годы, мы изменились. А старые раны всё ещё болят.

Сегодняшний разговор ясно показал: сколько бы времени ни прошло, она не простит меня.

Я тяжело вздыхаю, опускаюсь на стул и морщусь от резкой боли в копчике. Ничего, поболит и пройдёт, уговариваю себя. Скоро пойдём плавать — в воде станет легче, боль отступит.

Но всё снова идёт не по плану. Нас с Лизой заваливает работой, и мы до самого вечера сидим за ноутбуками, устало утыкаясь в экраны, а потом поздно ложимся спать, почти не разговаривая.

На следующее утро я надеюсь, что сегодня наконец проведём день вместе, но опять ничего не выходит. Лиза с Машей куда-то уходят, пока я сижу за документами, пытаясь решить накопившиеся проблемы.

Вдруг раздаётся стук в дверь, и я нехотя отвлекаюсь от бумаг, снимаю очки, чтобы немного размять уставшие глаза. В комнату заходит Лиза — задумчивая, сосредоточенная, с каким-то тревожным выражением лица.

— Знаешь, я опять видела ту девочку, — говорит она, проходя вглубь комнаты и садясь напротив меня за кухонный стол. — Присмотрелась. И они жутко похожи.

Её так сильно это не отпускает? Хотя, её можно понять. Я сам целый день в прострации проходил.

— Да, — просто соглашаюсь с ней.

— Август, — вдруг произносит она с каким-то нетерпением, откидываясь на спинку кресла и скрещивая руки на груди. — Я тут поняла, что мы ни разу не говорили о матери Маши. Кто она?

Я замираю. Это слишком личное. Никто не знает, как Маша появилась на свет. Ни мать, ни родной брат. Все считают, что Арина родила и ушла от нас. Да, мерзко. Да, нехорошо так лгать, выставляя в плохом свете. Но я никогда и не лгал — моя мама всё придумала за себя, а я просто не подтверждал её слова.

И уж со своей помощницей я тем более не обсуждал эту тему.

— А что? — спрашиваю осторожно, стараясь скрыть раздражение.

— Просто интересно. Мы столько лет работаем вместе… Вроде даже как встречаемся.

«Вроде как»… Это слово царапает изнутри.

— Мне хочется больше узнать о вас, — тихо признаётся она, опуская взгляд.

— Нечего узнавать, — пожимаю плечами, стараясь выглядеть равнодушным. — У Маши нет мамы. Она от суррогатной матери.

— Суррогатной матери? — её брови удивлённо взлетают вверх. — То есть, ребёнок не от твоей бывшей жены?

— Нет, — отвечаю сухо, когда речь заходит о Арине. Лиза умная женщина, сама может обо всём догадаться. Она только приоткрывает губы, чтобы что-то спросить, но я резко обрываю её: — Закроем тему. Я её ненавижу.

Лиза поджимает губы, в её глазах мелькают обида и злость. Она явно не ожидала такой реакции.

— А где Маша? — вдруг хмурюсь, осознавая, что уходили они вдвоём, а вернулась Лиза одна.

Её глаза расширяются от испуга, и она, кажется, только сейчас понимает, что ребёнка рядом нет.

— В игровой комнате? — уточняю на всякий случай, чувствуя, как внутри поднимается тревога.

— Нет… Она побежала цветы собирать, а я потом отвлеклась на телефонный разговор, увидела эту девочку, похожую на Машу, и так растерялась, что…

— Ты забыла про мою дочь?! — вскакиваю из-за стола, сердце бешено колотится. Подбегаю к окну, лихорадочно оглядываю двор. Она могла быть уже где угодно. Надеюсь, что она с садовником рвёт эти чёртовы цветы, но за это время она могла и убежать. Далеко не уйдёт — территория огорожена, но не со всех сторон… Одна сторона открыта, но вряд ли Маша доберётся туда одна.

Чёрт.

Вглядываюсь в место, где обычно растут цветы, внимательно просматриваю каждый метр — её нигде нет.

Я их убью. Обеих. Одну — за рассеянность, вторую — за то, что убегает от взрослых.

Краем глаза замечаю знакомую фигурку и с облегчением выдыхаю. За листьями высокого дерева, по краю густой листвы, вижу свою дочку — она сидит на пледе под этим самым деревом, увлечённо что-то делает. И как будто с кем-то болтает.

— Я сейчас позвоню охране, и мы её найдём… — тараторит рядом Лиза.

— Я нашёл, — цежу сквозь зубы, отрываюсь от окна и быстрым шагом выхожу из номера.

— Мам, — малышка дёргает меня за руку, вырывая из мыслей. — Ты чу?

— Прости, задумалась, — виновато отвечаю, спохватившись и распрямив плед.

Сегодня я совсем не могу думать и работать. И дело не только в сходстве Насти и Маши. Возможно, это простое совпадение, к чему я и склоняюсь. Но в то же время не даёт покоя. А сейчас есть проблемы поважнее.

Во-первых, дочка с утра сидела дома одна, и на обед захотела выйти на свежий воздух. Теперь я в перерыве расстилаю плед под деревом, надеясь, что Август нас не заметит и будет слишком занят своими делами.

Во-вторых... Сегодня я включила телефон. Это была вынужденная мера, после которой на меня обрушился шквал сообщений. Рекламные, из банков и... от Артура. Моего бывшего работодателя и преследователя.

Казалось бы, чего его бояться?.. Но то сообщение не выходит у меня из головы.

«Сбежать решила? Зря».

И зачем я ему сдалась?..

Нет, мне определённо не везёт с мужчинами.

— Ма-а-ам, — тянет дочка, уже нетерпеливее, когда я стою над пледом и сверлю его взглядом. — Садись! У нас времечко капает!

— Да-да, точно, — я поспешно присаживаюсь, поправляю юбку и достаю малышке её обед. Сегодня я взяла еды так много, что хватило бы на четверых. Просто я не знала, чего именно захочет дочка. — Как сегодня посидела одна?

— Смотрела мультики, — весело отвечает она, пока я выкладываю контейнеры из бумажного пакета. — Потом порисовала, потанцевала, а ещё в планшетик поиграла.

— Не скучно было?

— С Машей веселее, — улыбается мне в ответ, её глаза светятся теплом и искренней радостью.

— Вы хорошо подружились, — говорю со скрипом, всё ещё намереваясь уехать отсюда. Или уже нет?.. Сообщение Артура напугало меня, а схожесть дочери и её новой подруги не даёт покоя. Может, сейчас не время уезжать?.. Задержимся хотя бы ещё на недельку, выдохнем. Мы даже не успели толком прийти в себя после той ночи, когда в спешке уехали на автобусе.

Надо пожалеть мою малышку.

Только Август будет напрягать. Но я перебьюсь. Потерплю...

— Да! — радостно подтверждает она мои слова. — Мамуль, а давай в следующий раз устроим тут пикничок с Машей? Тут так красиво!

Я оглядываюсь по сторонам и придерживаю волосы, которые треплет лёгкий ветерок. Да, здесь и правда хорошо: мягкий зелёный газон, огромное дерево, которое своими густыми листьями надёжно укрывает нас от чужих глаз.

В первую очередь я думаю об окне Августа, которое выходит как раз на эту сторону…

— Договорились, — мягко отвечаю ей и вдруг слышу вдалеке детский крик.

— Настя-я-я-я!

Показалось, наверное.

Но нет, через пару секунд крик становится чётче и громче, и мы одновременно переводим взгляды в ту сторону, откуда он доносится. Мы видим знакомую девочку — Маша бежит к нам, держа в руках цветы.

— Мама Насти! — радостно машет мне издалека рукой. Я невольно улыбаюсь, понимая, что в прошлый раз так и не представилась. Машу ей в ответ, подзывая к нам, и одновременно оглядываюсь в поисках её родителей.

Мда, никого…

Маша подбегает, останавливается у пледа и тяжело дышит, щеки её пылают от бега, а в глазах — восторг и счастье.

— Привет! — звонко выкрикивает она, своим задорным настроем словно снося всё вокруг. Энергия у неё просто бешеная… — А можно к вам?

— Конечно, можно, — я чуть отодвигаюсь в сторону и подвигаю к себе несколько контейнеров и сок, чтобы малышке было где сесть.

Девочки здороваются друг с другом каким-то своим, только им понятным, приветствием ладошек. А потом мне неожиданно вручают цветы.

— Вот! Это вам!

— Ой, спасибо большое, — шепчу, растерянно улыбаясь, не зная, как ей отказать. — А ты тут одна? Где твои родители?

Если бы у меня Настя вот так одна бегала по территории отеля, я бы, наверное, сошла с ума.

— Папа работает, — пожимает плечами. — Дядя Аль-берт уехал.

И всё. Ни слова о маме. Может, её и правда нет?.. Не решаюсь спросить.

Больше всего меня волнует, что её отец мог потерять её из виду.

— Тебя не отругают, что ты одна?

— Нет, — мотает головой и с интересом смотрит на виноград в пакете.

— Кушай, кушай, не стесняйся, — спешу предложить, чтобы она не чувствовала себя неловко. — Я взяла слишком много, мы вдвоём не справимся.

— Спасибо! — благодарит она и вместе с дочкой с аппетитом уплетают обед за обе щёчки. Где-то в перерыве между кусочками она вдруг неловко, почти стесняясь, спрашивает:

— Простите… А как вас зовут? Я забыла спросить.

Я тихонько смеюсь, чтобы её успокоить:

— Ничего страшного. Меня зовут Арина, — протягиваю ей ладонь, которую она с энтузиазмом пожимает. А дальше… Самый тёплый обед, который только был у меня в жизни. Детский смех наполняет всё нутро, ни грамма зла, одна сплошная милота…

Давно я не сидела вот так, не чувствуя ни капли дискомфорта.

— Мамочка лучшая! — шепчет моё сокровище, закидывая в рот очередную ягодку. Она хлопает себя по пузику и счастливо улыбается.

— А у меня мамы нет, — вдруг тихо и горько произносит Маша, опуская взгляд. Моя ты малышка… Так и хочется обнять, прижать к себе, поддержать. Но она тут же расцветает прямо на глазах, ударяя кулачками по покрывалу:

— Зато у меня есть лучший на свете папочка!

Хоть что-то радует.

Интересно, что же случилось с её мамой? Умерла? Бросила? Если второе… Она многое потеряла.

Даже у меня при виде этой девочки внутри всё расцветает.

— О, а у меня нет папы, зато есть мама, — включается в разговор моя доченька. — А у тебя есть папа, но нет мамы! Давай их встр-речаться заставим, чтобы всё пор-ровну было?

Я не могу сдержать улыбку, слушая их маленький заговор. Вглядываюсь в две такие разные, но такие похожие мордашки. Одна — моя родная, другая — совсем чужая, но как много у них общего…

— Тётя Арина понравится папе, — вдруг уверенно заявляет Машенька и радостно подпрыгивает на месте. — А вон, вон! Папа идёт!

Я перевожу взгляд в ту сторону, ожидая увидеть родителя этой светлой девочки, но тут же замираю.

К нам быстрым шагом идёт мой напряжённый и явно разозлённый бывший муж…

Нет, не может быть. Может, я ошиблась, и она кричит это не ему?..

Чем ближе подходит Август, тем мрачнее становится его лицо.

Внутри всё сжимается от непонимания и тревоги. В голове — настоящая паника.

Сейчас он увидит Настю… Или, может, мне стоит думать о том, что моя дочь только что познакомилась с дочерью моего бывшего мужа, разрушившего нашу семью?

Нет! Это какая-то ошибка!

Но нет. Он останавливается, а Маша с радостным визгом бросается к нему, обнимая за ноги.

— Папуль, пошли, я познакомлю тебя с мамой Ариной! Ой! То есть с тётей…

Я замираю, сглатывая ком в горле.

А всё потому, что взгляд Августа застревает прямо на Насте.

Август

Настя — дочь Арины.

Девочка, которая невообразимо похожа на Машу, оказалась ребёнком моей бывшей жены…

Их внешность — не обычное совпадение, а родство.

Арина не знает, чья Маша, а у меня всё встаёт по полочкам.

Наши дети похожи, потому что у них одна мать. А отец?

Если присмотреться к маленькой, скромно улыбающейся девочке… Возраст с Машей у них один, разница, возможно, всего пару месяцев. Учитывая проблемы со здоровьем у бывшей жены, даже если она и забеременела вновь, это случилось бы не раньше, чем через полгода после выкидыша и нашего разрыва. Настя должна была бы выглядеть младше, но это не так. Они родились в одно время. А значит…

Тогда Арина соврала мне? Что потеряла ребёнка? По-другому всё это объяснить не могу. Это не моя больная фантазия, а цепочка фактов и расчётов. Даже с разными отцами такая схожесть невозможна. Только если они родные сёстры.

— Папуль, Настю ты уже наешь! — верещит мой цветочек рядом, сияя от радости. — А это тётя Арина. Правда, красивая?

Бывшая Пятницкая неожиданно резко начинает собираться. Сбрасывает всё в пакет так суетливо и быстро, что вещи тут же высыпаются обратно на покрывало. Её движения нервные, порывистые, даже отсюда вижу как пальцы дрожат.

— Простите, нам идти надо. Обед скоро закончится, — с чуть надорвавшимся голосом говорит она. За эти две недели я впервые вижу её такой: рассеянной, тревожной, выбившейся из колеи. Словно одним своим появлением я пробил в ней брешь, заставил рухнуть тщательно выстроенную защиту.

И всё потому, что увидел её дочку? Есть что скрывать? Определённо, есть. Ладони рефлекторно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу. В груди поднимается тяжёлый ком — смесь злости, растерянности и боли.

Теперь я знаю, что почувствует Арина, когда узнает, что все эти годы я скрывал от неё Машу. Гнев, ярость — всё это накатывает волной. Я не имею права злиться, но уже делаю это, осознавая, что теперь возможно всё.

— Нам надо поговорить, — цежу сквозь зубы, голос срывается на хрип. — Без детей.

— Папуль, — испуганно лепечет Маша рядом, дёргая меня за штанину. — Ты чего такой грубый? С девочками надо по…

Я подхватываю мелкую на руки, перебивая её.

— Сейчас не до твоих игр, Маш.

— Папочка злится, — шепчет она, вжимая голову в плечи, её маленькие пальцы судорожно цепляются за мою рубашку.

Арина тем временем словно игнорирует меня, собирает плед и хватает растерянную Настю за руку.

— Август Викторович, у меня скоро работа начнётся, нет времени, — категорично заявляет она, вернув себе жёсткость. И спешно пытается уйти, почти волоча за собой Настю.

— В девять вечера, встретимся в ресторане отеля, — нетерпеливые приказы вырываются сами собой. — Не явишься — приду сам.

Она не отвечает. Просто мчится в сторону дома для персонала, вызывая во мне невыносимую бурю. В груди всё клокочет, мысли путаются, эмоции смешиваются в один неуправляемый вихрь.

Настя на секунду оборачивается, рассеянно моргает, так ничего и не поняв. Как и мелкая у меня на руках, крепко вцепившаяся в мою шею.

— Папуль, — аккуратно шепчет она, заглядывая мне в глаза. — Тётя тебе не понравилась?

«Тётя». Это слово режет слух, словно ножом по сердцу. Но сейчас Маше не скажешь, что её мать убегает от нас, скрываясь за зданием. Не сейчас.

Я бросаю недовольный взгляд на ребёнка, пытаюсь взять себя в руки, снова переключить фокус с Арины на Машу. Только так я спасался в прошлом, после развода. Всегда думал о дочери. И это помогало.

— Почему ты убежала от Лизы?

— Я? — прикладывает ручку к груди и возмущается. — Это она ушла без меня!

И не поспоришь, чёрт возьми.

Сердце глухо стучит в груди, а в голове всё ещё звучит голос бывшей жены — тихий, неуверенный.

Кое-как отлепляю ноги от травы и медленно разворачиваюсь в сторону отеля. Кажется, ноги стали деревянными, едва передвигаются, будто налились свинцом. Стараюсь думать только о Маше — о том, что она могла потеряться, что нужно сделать Лизе строгий выговор. Но мысли упрямо возвращаются к тому, что произошло несколько минут назад. Эта сцена не выходит из головы, крутится перед глазами, не даёт покоя.

И всё же одно радует по-настоящему — всё это время она была не одна. Пока я жил в иллюзии счастья, скрывая Машу и гадая, как справляется моя жена в одиночку, оказывается, она не была одна. Но это никак не спасает положение, не облегчает вины. Мы оба врём, оба скрываем детей. Но всё, так больше нельзя. Это зашло слишком далеко.

У Арины наверняка появились вопросы, как и у меня. Я надеюсь, что сегодня мы поговорим, и она не сбежит, не уйдёт, как обычно.

Захожу в лифт, по пути набираю номер Натальи. Прошу, чтобы сегодня персонал никуда не выпускался, чтобы если Арина решит уехать, охрана её остановила. Она может — я знаю её упрямство.

Из размышлений меня вырывает тонкий голосок малышки:

— Папуль, лифт приехал. Отпустишь? Я ножками ходить умею.

Только сейчас понимаю, что всё это время держал её на руках, крепко прижимая к себе, будто боялся отпустить и потерять навсегда. Осторожно ставлю её на пол, и мы вместе заходим в комнату. Лиза тут же вскакивает с места, глаза полны тревоги:

— Всё нормально? Ничего не случилось?

— Нет, — цежу сквозь зубы, проходя мимо неё, не в силах скрыть раздражение.

— Злишься? Прости, я случайно...

— Злюсь, — выплёвываю, чувствуя, как внутри всё кипит. — Маша сегодня наказана, из номера не выходит.

— Ну, пап, — тянет она, почти свистя, с обидой в голосе.

Я не отвечаю, захожу в свою спальню и с силой хлопаю дверью. В душе включаю ледяную воду, надеясь хоть так остудить мысли, смыть напряжение, вернуть себе контроль.

Если мои догадки верны... У меня две дочки. Две...

От этой мысли внутри всё сжимается, но вместе с тем появляется странное, почти детское нетерпение — хочется скорее наступления вечера, чтобы всё прояснить.

Но Арина так и не приходит в назначенный час.

Я вваливаюсь в холл отеля на ватных ногах.

Кажется, я не спала ни минуты — усталость стягивает плечи, мысли путаются, а сердце глухо стучит где-то в груди. Всё из-за случившегося вчера.

Я не пришла. Не смогла. Хотя чего я боюсь? Все эти годы у меня была причина скрывать дочь — весомая, неоспоримая.

Мы были не нужны Пятницкому. У него была моя сестра, меня он отодвинул на задний план. Это не месть ему за измену, нет. Мы просто не мешали ему любить другую.

Я подхожу к стойке регистрации, хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. Бессонная ночь даёт о себе знать: в глазах темнеет, в голове шумит. Девочки из смены бросают на меня сочувственные взгляды, но мне всё равно — сил нет, энергии тоже.

В голове по-прежнему одни вопросы, и ни на один из них нет ответа. Я так и не нашла разумного объяснения, почему наши дочери так похожи. Ладно, у них один отец, но… Это невозможно. У моей дочери есть и мои черты. Нельзя быть полной копией своего отца.

Может, всё-таки Лена тогда не пропала, и это их ребёнок? Где-то в глубине души это объясняет схожесть девочек, но и мы с сестрой не были похожи как две капли воды. У нас разница в несколько лет и масса отличий. Но это объяснило бы, почему у Маши нет мамы. Лена родила Августу и уехала?

Возможно. Лиза никак не может быть матерью малышки — судя по недавнему разговору, она вообще не воспринимает её как женщину своего отца.

Вот опять. Даже на грани того, чтобы рухнуть на пол и потерять сознание, я снова и снова прокручиваю эти мысли. Не проще ли спросить у него? Да только видеть я его не хочу.

Стоит ему услышать правду, о которой он уже наверняка догадался, он не отпустит. Он такой мужчина: семья должна быть семьёй и жить вместе. Он бросит Лизу, принудит меня, но девочки будут расти под его крылом. Август всегда был решителен в этом. Но я к такому не готова.

— Арина Михайловна, — зовёт меня портье, выводя из оцепенения. — Звонил гость из двадцать четвёртого номера. У него проблемы с паспортом. Что нам делать?

— Какие проблемы? — спрашиваю рассеянно.

Портье пожимает плечами, явно не зная подробностей.

— Сейчас поднимусь к нему, — отвечаю слабо, бросая взгляд на часы. А ведь это только начало рабочего дня…

Решаю пройтись по лестнице, чтобы хоть немного взбодриться. Поднимаюсь на второй этаж, невнимательно ищу глазами цифру двадцать четыре. Но не успеваю её найти, как вдруг вижу надвигающуюся на меня бурю — в прямом смысле этого слова.

Пятницкий. Он явно не в духе, лицо хмурое, под глазами тени — похоже, он тоже не спал всю ночь. Его шаги — тяжёлые, решительные. Тёмные глаза цепляются за мой взгляд и не отпускают, будто в плен заключают.

— Идём, — говорит он без лишних слов, голос твёрдый, не терпящий возражений.

— Мне работать надо, — бормочу я, пытаясь пройти мимо, но он перехватывает меня за локоть. Не больно, но так решительно, что спорить бессмысленно.

— Мы поговорим. Сейчас. Раз ты не удосужилась прийти вчера.

От его голоса хочется сжаться, исчезнуть. Никогда раньше он не говорил со мной так — холодно, почти чуждо.

— Нет.

Он не слушает.

Август неожиданно подаётся в сторону, открывает дверь первого попавшегося номера. Я замираю — в груди поднимается паника. А вдруг здесь кто-то живёт? Но он не колеблется, втягивает меня за собой, и дверь с глухим стуком захлопывается за нашими спинами. В комнате тихо, слишком тихо — только наше тяжёлое дыхание нарушает тишину.

Я оглядываюсь по сторонам — признаков того, что здесь кто-то живёт, нет. Август стоит ко мне спиной, щёлкает замком. Он закрылся?..

— Август, — окликаю его в тот момент, когда он оборачивается.

— Пока не скажешь мне правду, мы отсюда не выйдем, — его глаза сверкают, кулаки сжаты до белых костяшек. — Настя от меня?

Вопрос — как выстрел. Я ждала его, но всё равно оказалась не готова. У меня нет ответа.

Я не скажу «нет», чтобы не быть лгуньей. Но и не соглашусь — не хочу связывать себя с ним.

В этот момент на экране телефона вспыхивает сообщение — плачущий стикер от Насти. Что это значит? Почему она плачет? Сегодня она осталась одна дома, в игровую комнату я её не отвела из-за Маши. Я не хочу, чтобы моя дочь привязывалась к дочери человека, который предал не меня, а нас.

— Я не выпущу тебя отсюда, пока не расскажешь мне, почему ты скрыла от меня НАШУ дочь, — как будто читая мои мысли, чеканит каждое слово, хранящееся у меня в голове.

Он всё понимает. Не глупый. В нём я и не сомневалась. Только идиот мог бы подумать, что Настя — от другого мужчины. Первая беременность за столько лет… Повторно забеременеть так быстро я бы не смогла.

— Замечательно, — говорю на надрыве, обхожу диван и плюхаюсь на него. Закидываю ногу на ногу, нервно покачиваю ею. — Будем сидеть здесь вечно.

— Так, значит? — нетерпеливо переспрашивает.

Он проходит внутрь и садится прямо напротив меня. Его взгляд прожигает меня насквозь, в нём столько давления, что становится трудно дышать. Но я не сдамся. Времени у меня много. Отель без меня не рухнет, а он — человек занятой, без него всё возможно.

Надо просто успокоиться.

Но всё моё спокойствие рушится, когда малышка снова присылает плачущий смайлик. Следом — ещё один, с перевязанной головой. Я напрягаюсь, сердце начинает колотиться чаще. Может, она отправляет их случайно? А может, ударилась?.. И сейчас плачет от боли?

Я резко вскакиваю с дивана, голос дрожит от тревоги и раздражения:

— Выпусти меня, сейчас же.

— Нет, — отвечает нахально, откинувшись на спинку дивана и скрестив руки на груди.

— У меня дочь одна дома, мне надо к ней!

— Одно слово, и я тебя выпущу. Она моя?

— Зачем тебе это? Тебе не живётся спокойно со своей семьёй? Обязательно лезть в мою? У тебя, Август, есть ребёнок. Что за желание приписать себе ещё одного?

— Арина, — он почти рычит, его тело напряжено до предела. Я вижу, как под рубашкой бугрятся мышцы, как он сдерживает гнев. Он зол, что я вчера не пришла, и теперь не говорю ему того, что он и так знает. Ему просто нужно услышать это от меня.

Я бы не сдалась.

Если бы не ещё один смайлик — теперь в виде капельки крови, которую найти в той суматохе смайликов просто невозможно.

Внутри всё сжимается до маленькой горошины.

Я поднимаю взгляд на бывшего мужа, собираю всю волю в кулак.

— Твоя, — выплевываю. — Доволен? А теперь выпусти меня отсюда.

Арина

Сказала. Призналась.

Чувствую облегчение? Ни капли. Только сильнее накаляюсь, когда Август неотрывно смотрит на меня, будто сверлит взглядом дыру в душе.

Я резко срываюсь с места, подхожу к двери и дёргаю за ручку, надеясь, что щелчок замка был лишь моим воображением. Но дверь не поддаётся.

Обернувшись, чтобы выплеснуть на него весь свой гнев, я тут же теряюсь — передо мной его широкая грудь, он стоит так близко, что мне становится трудно дышать.

Как он подошёл ко мне так беззвучно и быстро?

Я вскидываю взгляд, собирая в себе весь бушующий огонь.

— Ты соврала в тот день, когда обвинила меня в выкидыше, — говорит он холодно, равнодушно, но в голосе звучит едва уловимая горечь.

— Не соврала, — выплёвываю. — Тогда я действительно думала, что потеряла свою дочь. После УЗИ всё прояснилось.

— И почему ничего мне не сказала?

— Зачем? Чтобы ты жил на два фронта? С сестрой и сыном, а со мной — по выходным из-за дочери?

Каждое моё слово будто сильнее выводит его из себя. Он делает шаг вперёд — и я с глухим стуком бьюсь лопатками о ту самую дверь.

Бывший муж нависает надо мной, словно огромная скала, его разъярённый взгляд буквально прожигает меня насквозь.

— Хватит. Нести. Чушь, — чеканит он каждое слово, почти касаясь моих губ. — Что тогда, что сейчас, я говорю тебе одно и то же: я любил только тебя. Всегда. И я жалею о том дне, когда мы впустили змею в наш дом.

— А твоя дочь разве не от неё?

Мой вопрос звучит резко, почти вызывающе. Мне всё равно, с кем он был после меня, но почему наши дочери так похожи — не даёт мне покоя.

— Нет, — отчеканивает он, не отводя взгляда.

Где-то глубоко внутри будто гора падает с плеч — его уверенный ответ приносит облегчение, но я не позволяю себе показать это.

С моей сестрой у него ничего не вышло. Это… Не может не радовать?

На часы снова приходит сообщение, но я уже не могу оторваться от происходящего, чтобы посмотреть.

Пятницкий буквально прижимает меня собой к двери, не давая вздохнуть свежего воздуха, не пропитавшегося его одеколоном. Подниму руку — коснусь его. А я и так вжимаюсь в деревянное полотно, лишь бы отдалиться.

— Она… — шепчет он, но я тут же перебиваю, каждую секунду думая о Насте:

— Давай проясним всё сразу. Моей дочери не нужен отец. Поэтому не мелькай на горизонте, я тебя к ней не подпущу.

Я знаю, как больно отдаются эти слова в его голове. Но я не смогу видеть его рядом. Каждый раз буду думать о его дочери. О женщине, с которой он переспал. О предательстве. Об этой Лизе…

Больно. И не понимаю, откуда взялась эта боль. Проснулась от долгой спячки?.. Она будто разливается по телу, тяжелым грузом оседает в груди, не давая вдохнуть.

— А будешь навязываться нам и искать встречи… Мы уедем сегодня же.

— Ты и так собиралась уехать.

— Передумала, — цежу сквозь зубы, стараясь выглядеть спокойной. — Мы задержимся здесь на некоторое время. И давай сделаем это время максимально комфортным для нас двоих. Только сугубо рабочие отношения.

— Ничерта, Арина, так не получится, — он смотрит на меня с упрямством, в голосе слышится сдерживаемая злость. — Я буду с ней видеться. И…

Вдруг чувствую спиной чьё-то присутствие за дверью. Кто-то вставляет ключ в замок, поворачивает его. Август, кажется, тоже это слышит — он резко делает шаг назад, хватает меня за запястье и тянет за собой, чтобы меня не задела открывающаяся дверь.

И я тут же вырываю ладонь из его руки, в напряжении смотрю на распахнувшуюся дверь.

В груди поднимается ком волнения — на пороге стоит знакомая фигура. Елизавета Андреевна, новая женщина моего бывшего мужа, появляется в дверях. Она хлопает длинными ресницами, переводит взгляд то на меня, то на Пятницкого, и в её глазах читается недоумение, смешанное с подозрением.

— А что здесь происходит? — её голос звучит громко, с ноткой раздражения.

— Лиза, не лезь, — неожиданно грубо обрывает её Август. Только сейчас замечаю напряжённую челюсть, стиснутые кулаки.

— Август Викторович, — говорю с нажимом, стараясь держать себя в руках. — Проблема с номером решена. Он полностью готов к приёму гостей. За чистоту отвечаю не я, а департамент горничных. Простите, мне нужно работать.

Разворачиваюсь на каблуках, пулей вылетаю из номера, бросая короткое приветствие его лисице. Ну и разнос она ему устроит… Елизавета ведь прекрасно знает, кто мы друг другу. Увидев бывших в одной комнате, она точно не поверит, что мы просто считали полотенца в ванной. Но это уже не мои проблемы.

Проверяю сообщение на часах и ускоряю шаг, каблуки громко стучат по полу. В какой-то момент снимаю их и, оказавшись на улице, перехожу на бег. Влетаю в нашу с Настей комнату, сердце выскакивает из груди — на кровати сидит моя девочка, в руках планшет, она тихонько всхлипывает.

Увидев меня, Настя поднимает заплаканные глаза и тут же соскакивает с кровати.

— Мамочка, прости! Я не хотела, но, но…

Она показывает на лоб, где содрана кожа, из ранки чуть выступает кровь. Сердце сжимается от страха и облегчения одновременно.

Я тихо выдыхаю, опускаясь рядом с ней на пол. В голове проносится тысяча страшных картин — материнское сердце уже успело представить здесь всё в крови. Хотя, если бы всё было так плохо, дочка не смогла бы даже сообщение отправить. Но испугалась я по-настоящему…

— Всё хорошо, малыш, — обнимаю её, успокаивая её. — Не плачь. Сильно больно?

Она кивает, шмыгая носом. Осторожно осматриваю лоб — шишки нет, только ссадина. Видимо, не сильно ударилась.

— Как ты так умудрилась? — спрашиваю устало, но с теплотой.

— О кроватку, — показывает на нашу полуторку, виновато опуская глаза.

— Растяпа, — улыбаюсь, отбрасываю с её лица прилипшие волосики и встаю с пола. — Сейчас обработаем. Медсестра как чувствовала, что ты у меня та ещё любительница пораниться, выделила нам бутылку хлоргексидина.

— Хлор… чего? — удивлённо переспрашивает Настя, морща носик.

— Неважно, — смеюсь, быстро обрабатываю ранку. Долго задерживаться не могу — надо бежать на работу. Я и так сорвалась, никого не предупредив, даже Наталью.

И пусть я не боюсь выговоров, и тем более увольнения, здесь пока нужно задержаться. Осталось только пережить всё это, когда на пятки наступает бывший муж, а при входе в отель меня сразу встречает холодный, пропитанный ненавистью взгляд Елизаветы…

Август

Призналась. Думал, будет юлить, врать, отрицать правду, но… созналась. Несмотря на то, что прекрасно понимает: теперь я не отступлю.

В голове всплывает образ Насти — маленькой, неуверенной, скромной девочки, почти копия моей дочери. Нет, не так. Она не копия. Она — моя кровь. Теперь сомнений не осталось.

Перед глазами встают сразу две маленькие девочки. Любимый ураган Маша — с озорной улыбкой и хитрым взглядом манипулятора, и одновременно родная и чужая Настя, скромно опускающая глаза в пол.

Вспоминаю её слова, и на губах появляется невольная улыбка. «Он такой большой и высокий!»

Ничего, скоро ты перестанешь бояться таких, как я. Дам тебе время привыкнуть ко мне. И никакие угрозы твоей матери мне не помешают.

— Август, — недовольно начинает Лиза, скрестив руки на груди. Взгляд острый, в голосе подозрение и раздражение. — А что вы здесь делали?

— Номер проверяли перед заселением, — коротко бросаю, прохожу мимо неё. Почему вообще должен оправдываться?

— А закрываться обязательно было? — летит в спину с упрёком. Шагаю дальше, бросая взгляд на часы. Дочь сегодня на домашнем аресте. Но ненадолго. Вчера я был категорически против того, чтобы она вообще выходила из дома, но теперь… Благодаря одной дочери я доберусь до второй. Через бывшую жену — не вариант. Она колючая, как ёж.

— Я рефлекторно, — отвечаю, захожу в лифт. Лиза семенит за мной, едва успевает в закрывающиеся двери. И тут до меня доходит: — А ты чего вообще в этом номере забыла?

— Я? — вскидывает брови, поправляет волосы, прижимает к себе папку. — То же, что и вы. Проверяла готовность номера.

— Это не твои обязанности.

— И не твои, Август, — парирует она.

— Ты чего с утра такая взъерошенная?

— Ничего, — бурчит себе под нос, отворачиваясь. Я улыбаюсь, забавляясь её реакцией, но на контакт не иду. Сейчас мне не до этого. И не знаю, когда будет время. Поиск матери для Маши откладывается на неопределённый срок. Может, навсегда. Сейчас мне нужно найти общий язык с Настей и Ариной. Со второй — сложнее всего. Особенно когда жена уверена, что я её предал.

А я сам не знаю, чёрт возьми. Помню, как пил с её сестрой, пока жена была в командировке в другом городе. Переживал за неё, решил расслабиться.

Расслабился, мать его. Утром проснулся в одной постели с Леной, но ничего не помнил. Уверен, что в здравом уме никогда бы не притронулся к другой женщине. У меня была любимая жена, с которой я хотел прожить всю жизнь. Но каждый раз, когда вспоминаю тот день и начинаю сомневаться в себе.

Переспали мы или нет? Знает только Лена, которая поджала хвост и сбежала после того случая. Впрочем, мне только лучше — не пришлось смотреть в глаза этой змее. Наворотили дел, теперь расхлёбываем.

— О чём задумался? — помощница касается моей руки, тянет на выход из лифта. Я даже не заметил, как мы приехали. Не скажу же, что думал о нас. И что будущего у нас, скорее всего, не будет. Надо бы разорвать эту связь прямо сейчас. Но вместо этого молча иду по коридору. Пропускаю Лизу в наши апартаменты и взглядом ловлю недовольную Машу.

Сидит за столом, уплетает шоколадную пасту ложкой, щеки в шоколаде, глаза сияют упрямством. Я запрещаю ей есть это в таких количествах, и, похоже, кто-то решил показать характер.

— Бунт? — я медленно подхожу к столу, забираю банку и ставлю её на самую верхнюю полку, куда она даже со стула не дотянется. Смотрю на дочь строго, но в глазах у меня мелькает тень улыбки.

— Папа! — возмущённо восклицает она и с силой бьёт ложкой по столу. — Так нельзя! Ты меня не любишь!

— Это почему же? Потому что я забочусь о твоих зубах? — голос мой звучит жёстко, но в глубине души я переживаю за неё.

— Нет! Ты не даёшь мне гулять! С Настей играть нельзя! Вкусности нельзя! Что вообще можно? — она разводит руками, её маленькое лицо искажает негодование.

— Стоп, — резко останавливаю её, сажусь напротив и смотрю прямо в глаза-бусинки. В этот момент звонит телефон Лизы. Она быстро отвечает, бросает мне что-то на ходу и выходит из комнаты.

— Кто тебе сказал, что я запрещаю тебе общаться с Настей? — спрашиваю, не сводя с неё взгляда.

— Ты! — она сердито тычет пальчиком в воздух. — Ты не дал нам сегодня поиграть!

— Ты была наказана за то, что сбежала от Лизы. Твой домашний арест закончился, теперь можешь снова играть с Настей, — говорю твёрдо, но стараюсь, чтобы в голосе прозвучала теплота.

Интересно, обрадуется ли она, когда узнает, что Настя — её сестра? Мысль эта не даёт покоя, хочется сказать ей всё прямо сейчас, но я сдерживаюсь. Сейчас не время. Сначала нужно поговорить с Ариной, а уж потом рассказывать малышке.

Сегодня я собирался сделать это, хоть и не был готов ни сердцем, ни разумом. Арина даже слова не дала вставить. Видимо, нужно выбрать момент поспокойнее. Но когда он наступит между нами? Вот в чём вопрос.

— Правда? — в её голосе звучит надежда.

— Правда, — улыбаюсь ей, стараясь. — Придумаем что-нибудь, чтобы взять Настю с собой на прогулку. Согласна?

— По рукам! — она радостно протягивает мне ладошку, и я крепко хлопаю по ней.

Сначала нужно наладить контакт с дочерью, познакомиться с ней по-настоящему. А потом уже разбираться с бывшей женой.

Арина

Возвращаюсь обратно на работу, ощущая на себе пристальный взгляд Елизаветы Андреевны. Не хочу даже думать, что у неё сейчас в голове, но на её лице и так всё написано, словно на открытой книге.

Она уже устроила разнос своему мужчине? Может, это хоть немного вразумит Августа, чтобы он перестал лезть ко мне?

Как же хочется в это верить… Но душой понимаю: всё не так просто. Я сама вырыла себе яму, в которую и прыгнула, когда всё ему рассказала. Жалеть уже поздно.

Уверена точно в одном — сухой из воды после выходки бывшего мужа мне не выйти. Елизавета Андреевна стремительно идёт в мою сторону, её нервная и недовольная походка выдает раздражение.

Как же не хочется сейчас оправдываться!

Юркаю в сторону, решаю временно спрятаться, сбежав от этой мегеры. Именно так её называют за глаза, и это прозвище ей вполне подходит.

Пойду-ка проверю, как обстоят дела у горничных, в прачечной… Стыдно, что прячусь, но в этой комнате, пахнущей порошком и чистыми полотенцами, так спокойно и уютно.

Здесь нет бывшего мужа, от которого не хватает воздуха, когда он рядом. Нет его новой девушки, нет никаких проблем…

Я откидываю голову назад, прислоняюсь макушкой к прохладной стене. Бешеный день. Когда же он, наконец, закончится?

— А где Арина Михайловна? — раздаётся придирчивый голос «мегеры».

Ах, так всё хорошо начиналось! Встаю со стула, на котором тихонько устроилась, и выглядываю из-за стены. Тут же привлекаю внимание своим мельтешением. К счастью, я уже успела поговорить с главной горничной и теперь делаю вид, что занята делом.

— Вы что, прячетесь от меня? — спрашивает Елизавета Андреевна с вызовом, скрестив руки на груди. — Почему ушли с рабочего места, никому ничего не сказав?

— Нет, не прячусь, — возвращаю голосу уверенность. — Работаю, проверяю, всё ли здесь в порядке, хватает ли полотенец. Чем-то могу вам помочь?

Её требовательный вопрос игнорирую. Это ведь всего лишь повод придраться?

— Людмила, — окликает она женщину, которая тут же выпрямляется по стойке смирно. До чего же все её боятся… Ах да, это ты, Арина, не ценишь своё место, а они — да.

— Да, Елизавета Андреевна?

— Как у вас со штатом горничных? Укомплектован?

— Нет, не хватает двух девочек.

И к чему весь этот разговор? Неспроста явно.

— Отлично, — усмехается мегера. — Арина Михайловна, недавно вы господином Пятницким зачем-то проверяли номер для гостей, что должна делать горничная перед заселением. Кажется, я нашла вам дело по зову вашего сердца. С этого дня вы больше вы горничная. Раз уж вам так нравится рыться в чужом белье.

«Чужое бельё»?.. Это она про Августа. Не зря его упомянула.

Стискиваю от злости кулаки. Не потому, что меня буквально обвинили в том, что я лезу к чужому мужчине, а потому, что со мной обращаются так унизительно. Понизь меня кто-то другой — я бы, наверное, отреагировала спокойнее, но не тогда, когда это делает нынешняя женщина моего бывшего мужа.

— Не вы меня нанимали, и не вам решать, — отвечаю, прекрасно зная, что вряд ли она имеет здесь такую власть, чтобы понижать и увольнять кого угодно. Больше всех кичится своим великолепием павлин, хотя, кроме хвоста, у него нет ни таланта, ни пользы.

— Не переживай, я улажу этот вопрос. А теперь приступайте к своим обязанностям. Людмила, дайте горничной Архиповой ключи от нашего с Августом номера, пусть уберётся там через…

Она смотрит на наручные часы, а я чувствую, как внутри всё сжимается от злости.

Идти к ним?..

— Через полчаса.

— Но у неё даже униформы нет… — вступается за меня Людмила Сергеевна, тревожно глядя на начальницу.

— Ничего страшного, Арина и так хорошо уберётся, правда? — с мерзкой улыбкой тянет Елизавета, вызывая внутри вспышку гнева. Хочется ей вмазать, но я лишь стискиваю зубы. Она хлопает в ладоши, оглядываясь по сторонам. — Как тут тихо! Точно рабочих рук не хватало.

Взмахнув своим хвостом, она с удовлетворённой миной направляется к выходу.

Как только за ней хлопает дверь, я не выдерживаю и шепчу сквозь зубы:

— Выдра.

— Хуже, — мрачно соглашается глава департамента, устало потирая переносицу. — Эх, форма и правда будет только завтра. Сегодня надо найти подходящий размер и подшить.

— Ничего, — отмахиваюсь. Форма не самое главное сейчас. — Какая разница, в чём унижаться?

— Унижаться? — женщина удивленно поднимает брови, отчего-то подумав о камне в её огород.

— Простите, не хотела обидеть, — спешу оправдаться, чувствуя себя неловко. — Это только про меня. Мы с Елизаветой Андреевной не поладили.

— Да кто ж с ней поладит, — Людмила вздыхает, немного успокаиваясь, и возвращается к своему столу. — Ладно, Арина Михайловна, сейчас проведу короткий инструктаж, раз уж вы мой новый сотрудник. Только перед этим позвоните Наталье, уточните у неё детали — правда ли вас понизили.

Что там уточнять спустя несколько минут?

Я плюхаюсь за стол, но не могу найти себе места — мысли не дают покоя. Беспокойство барабанит по всему телу.

Август так и оставит эту королевишну творить здесь всё, что вздумается? Или, узнав о моём понижении, заступится?..

И почему я вообще об этом думаю? Разве он обязан?

Сейчас я для него просто работница… и мать его ребёнка. С которым я ему не даю ему видеться. Чёрт знает, как он себя поведёт. Будь, что будет.

После инструктажа сразу звоню Наталье, и она не радует новостями — меня действительно понизили, приказ уже поступил.

Выбора не остаётся — по истечении получаса приходится взять свой инвентарь и идти на злополучный хозяйский этаж.

Перед дверью, с тряпкой в руках, борюсь сама с собой.

Да и чёрт с ней, с этой работой… Почему я должна мыть за ними полы? И как мне это делать перед этой дрянью?

Хочется бросить всё, развернуться и уйти.

Но голос в голове останавливает.

Нет, пока нельзя отсюда уезжать. Придётся немного поработать горничной. Благо много умений не надо, в природе заложено.

Стучу и, собравшись, произношу дежурную фразу, чтобы потешить Елизавету Андреевну:

— Уборка номеров.

Тишина. Проходит минута, две. Я должна дождаться ведь?

Наконец дверь распахивается, и на пороге появляется маленькая Маша. Я вздрагиваю — на мгновение мне кажется, что это Настёна и я не понимаю, что она здесь делаю. Но опомнившись, тут же успокаиваюсь. Дочка дома, а передо мной ребёнок бывшего мужа...

— Тётя Арина! — радостно восклицает малышка, тут же хватает меня за руку и тянет в комнату. Я даже не успеваю схватить тележку — она так и остаётся за дверью.

— Вы ко мне пришли? — звонко спрашивает девочка и тянет меня к столу. — Пойдём чай пить, пока Лиза не пришла!

Значит, её нет? Неужели она упустит шанс поиздеваться надо мной? Или придёт позже? Чёрт, пусть делает, что хочет.

— Не совсем, — мягко произношу, понимая, что работу за меня никто не сделает. — Я пришла убираться.

— Убираться? — переспрашивает она, хлопая широко распахнутыми глазами. И снова я вижу в ней свою дочь. Проклятье… Почему каждый раз становится так не по себе? — Хм, мозь не надо?

Она быстро оглядывается по сторонам, хватает фантики со стола и бежит к столешнице. Открывает дверцу, скидывает все фантики в мусорный пакет и, отряхнув ладошки, гордо заявляет:

— Всё! И ничего не надо!

— Так не получится, — тихонько смеюсь, не в силах сдержать улыбку. — Твоя…

Я обрываюсь, не зная, как правильно назвать Лизу. Мачеха?

— Лиза не одобрит.

— Она строгая, да, — девочка хмурит бровки. — Но иногда хорошая. Когда хорошая, мы с ней дружим. Но я не хочу, чтобы она с нами жила. Она требует много папы.

От её слов становится особенно тяжело на душе. Детская ревность… Это, пожалуй, самое болезненное.

— А где твой папа, кстати?

— Купается, — кивает она на дверь ванной, за которой стоит полная, почти звенящая тишина. — Так давайте пока чай пить! Только чайник вы ставите! Папочка почему-то запрещает мне.

Мало ли, вдруг пальцы в розетку засунет? Хотя она уже не маленькая, — Настя давно это знает.

— Давай на «ты», — поправляю её, вдруг ощущая, что не хочу этой вежливой дистанции. Воспитание у малышки, конечно, есть — Август постарался на славу.

— И я могу не звать тебя тётей?

— Можно просто Арина, — ласково треплю её по макушке, ощущая под пальцами мягкие волосы. Она на секунду краснеет, смущённо опускает глаза, и я снова проваливаюсь сквозь землю, будто передо мной стоит моя собственная дочь. Может, мне пора лечиться?

— Ты теперь моя подружка? Как Настя?

— Получается, так.

Несмотря на то, что схожесть девочек пугает, в груди становится тепло, словно тысяча цветков вдруг распускается в самом сердце. Маша… Милая, добрая, видно, что росла в любви отца. А вот материнской ласки ей явно не хватает — это чувствуется в каждом её взгляде, в каждом жесте. Она полная противоположность моей Насти.

— А может, мы погуляем на днях? — спрашивает она с надеждой в голосе, её глаза светятся ожиданием. Я уже готова согласиться, добавить только маленькое уточнение — «никакого папы», — как вдруг дверь ванной резко распахивается. Я вздрагиваю, будто пойманная с поличным, и резко оборачиваюсь.

В проёме появляется полуобнажённый Пятницкий. Он в одних штанах, с голым торсом, по которому стекают капли воды, а мокрые волосы он вытирает полотенцем. При виде меня он замирает, недоумённо переводит взгляд с меня на Машу. В комнате становится как-то тесно от неловкости, воздух будто сгустился.

— Ты разве не с Лизой должна была поехать на ферму? Я же сказал, что догоню вас, — голос его звучит чуть строже обычного.

— Лизе позвонил какой-то дядечка, и она убежала! — радостно сообщает малышка, сияя, как солнышко. — Наверное, друг!

На эти слова Август хмурится, его брови сдвигаются, и я понимаю: он чем-то недоволен. В комнате на мгновение повисает напряжение.

— Ясно, — коротко бросает он.

Он хочет что-то добавить, но Машенька быстро берёт инициативу в свои маленькие, но уверенные руки.

— Папуль, а давай с Ариной и Настей погуляем завтра? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — она подпрыгивает на месте, и мило двигает ручками, будто исполняя танец.

— Я не против, — пожимает плечами Август и бросает в меня острый, испытующий взгляд, словно проверяет, как я отреагирую. — Арина, вы же не откажете ребёнку?

Гад. Какой же ты хитрый гад.

— Завтра у меня рабочий день, к сожалению, — стараюсь говорить спокойно, но голос предательски дрожит.

— Вы думаете, я не смогу выдать вам выходной? — в его голосе скользит лёгкая насмешка.

— Можете, — цежу сквозь зубы, чувствуя, как внутри всё загорается.

— Но не уверена, что Настя захочет идти. Она вас боится.

— Плохо, — серьёзно отвечает он. — Но как раз для того, чтобы она меня не боялась, нам надо сдружиться. Ты как считаешь, Маш?

— Хорошо считаю! — отвечает девочка, не задумываясь, с лёгкой улыбкой на губах, будто эта задача для него — пустяк.

— Вы же занятой человек, зачем вам эти прогулки?

Да, знаю ответ, но специально провоцирую его. Зачем? Бесит.

— А ещё я отец, — чеканит он, словно ставит точку в споре. — И я хочу проводить время с дочерью.

Понимаю о какой именно сразу же. Уж не через Машу ли ты решил сблизиться с Настей?

— А ваша девушка не будет против? — бросаю с вызовом, напоминая ему о той мегере. Я уже выпила сполна её ревности — и сейчас должна убирать эту комнату.

— А Лиза завтра уезжает на денёчек! — радостно сообщает девочка, будто только и ждала все эти дни.

— Видите? Никаких проблем, — усмехается он, уголки его губ чуть поднимаются, но в глазах по-прежнему серьёзность. — Маш, иди уберись у себя в комнате.

Мы обе удивлённо смотрим на него, не ожидая такого резкого перехода. В комнате повисает неловкая пауза.

— Сейчас? — переспрашивает Маша.

— Сейчас, — подтверждает мужчина, не оставляя места для возражений.

— Ну ладно, — растерянно шепчет она, бросает на меня быстрый взгляд, прощается кивком головы и почти бегом уходит в свою комнату, оставляя нас наедине.

В комнате становится ещё теснее от напряжения. Ловлю на себе сосредоточенный взгляд Августа — его глаза пристально изучают меня, будто пытаются разодрать изнутри.

А мне не нужно спрашивать его, что ему нужно. Ответ очевиден — разговор будет про нашу дочь.

Сейчас он спросит, что я здесь делаю, и я смело отвечу: твоя новая баба ревнует тебя к каждому столбу. Да, я его бывшая жена, но мы давно не вместе. И хоть чувства не угасли, мы стали друг другу чужими. Нас больше ничего не связывало.

До недавних событий…

— Зачем увёл Машу? — недовольно скрещиваю руки на груди, чувствуя, как внутри закипает раздражение, и… Страх? Почему мне так страшно оставаться с ним наедине? — Её компания мне нравилась куда больше, чем твоя.

— Уж извини, что не угодил, — с прищуром отвечает он, его голос звучит холодно и отстранённо. — Но нам надо поговорить наедине.

— Кажется, мы всё обсудили, — бросаю я, стараясь не смотреть ему в глаза.

— Не до конца. Мне не понравились твои условия.

— А какие условия ты ожидал? — наклоняю голову набок, и в голосе прорывается злость. — Что, рассказав тебе всё, я приведу сюда дочку и скажу: «Вот твой папа, дружитесь, любитесь»?

— Утрируешь. Не так, Арина. У ребёнка должен быть отец и полноценная семья. Ты ведь меня знаешь — больше всего в жизни я ценю семью и родство крови. И теперь, когда я знаю, что у меня есть ребёнок, я хочу быть рядом.

— Не получится, — отвечаю цинично, отвлекаясь на свои ногти, будто они вдруг стали самым интересным в комнате. Внезапно понимаю, что смотреть на них легче, чем на обнажённого мужа, стоящего передо мной. — Нам папа, который может предать в любой момент, не нужен.

— Арина, — твёрдо произносит он, его голос становится жёстким, почти как у учителя, отчитывающего ученицу. — Ты ведёшь себя как…

— Как преданная бывшая жена? — перебиваю его, заканчивая фразу за него.

— Это ведь всё в прошлом. Не ты ли говорила об этом?

Я прикусываю язык, чувствуя, как внутри всё сжимается. Да что за человек такой? Мои же слова использует против меня.

— Временно закопай топор войны. Я имею полное право на дочь. И если ты не хочешь, чтобы я начал за неё бороться с юристами и судами, давай пойдём на контакт.

Ледяной холодок пробегает по спине, заставляя меня вздрогнуть. Его слова звучат угрожающе, и я впервые за долгое время ощущаю подобный страх.

— Ты и на такое пойдёшь?

Я знаю, что у меня не заберут дочь. Не Август. Он никогда не отберёт ребёнка у матери, да и причин для этого нет. Просто… Лёгкое волнение от того, что Пятницкий готов зайти так далеко, немного пугает.

— Ты знаешь, какие у меня ценности. Поэтому я не отступлюсь. И хочу завтра увидеться с дочерью. И… — он делает паузу, его взгляд становится чуть мягче, — пообедать вместе. В ресторане, здесь, в отеле. Вчетвером.

Я отвожу взгляд, уставившись на ковёр под ногами. Сердце стучит слишком громко, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Я не хочу этой встречи, но одновременно ощущаю странный трепет, смешанный с тревогой.

Настя увидит отца, поиграет с подругой, но… Всё это кажется неправильным. У него ведь уже есть своя семья.

— Нет, — выдыхаю я.

— Арин, — снова зовёт меня по имени, и каждый раз это звучит как пощёчина. Меня много кто называет по имени, но именно от него, из его уст… Непривычно. — Тебе Настю не жалко? Вы на новом месте, лето, природа, бассейн, ресторан, а она сидит одна в четырёх стенах. Ей одиноко, ты не думала? И наши дочери неплохо подружились, давай дадим им время пообщаться. Учитывая, что они — сёстры.

Невольно сглатываю, ощущая ком в горле. Да, они ведь не просто подруги, они… сёстры. До этого момента я не осознавала это так ясно. Думала только о себе, о своих чувствах, как мне смотреть на бывшего мужа. И совсем забыла про чувства дочери.

И их встреча уже не кажется такой безумной. А вот наша с Августом — да.

Неужели я лишу дочку возможности встретиться с родной кровью из-за собственного эгоизма? Я и так изъедаю себя ночами, коря за то, что не могу дать дочке достаточно внимания. А теперь ещё и отказываюсь от выходного, который могла бы провести с ней? Пусть даже там будет Пятницкий. Потерплю, истреплю все нервы, зато подарю своей малышке капельку счастья и радости.

Я сильнее обнимаю себя руками, словно пытаясь защититься от собственных мыслей и от него.

— Ты прав, — ломаю себя, произнося эти слова. — Давай завтра пообедаем. Только договоримся — никаких разговоров о прошлом. И пока мы умолчим, что ты её отец.

— Почему? — его голос звучит с упрёком и той самой претензией, которую я так хорошо помню.

Перед глазами всплывает та самая брюнетка, из-за которой я оказалась здесь. Мегера. Её образ навязчиво мелькает в памяти, словно тень, от которой не скрыться. Рассказать обо всём Пятницкому? Открыть ему истинное лицо его ревнивой пассии? И что я этим добьюсь? Хочу ли я его защиты? Нет, совсем не этого. Желаю, чтобы он вернул меня обратно? Тоже нет. Мне ничего от него не нужно.

— Мы уедем в скором времени, и она будет говорить о тебе, — пытаюсь найти весомый аргумент, но голос звучит неуверенно.

Он хмурится, не сводя с меня взгляда.

— А мы не всегда сможем быть вместе.

Вижу, как сводятся его брови в переносице. Как ладони превращаются в кулаки.

— Куда уедете? — не унимается он, продолжая свой допрос.

— Неважно, — отрезаю. — Но мы здесь ненадолго, я уже говорила.

— У тебя проблемы? — он приподнимает бровь, взгляд становится внимательнее, почти пронзительным.

— Всё в порядке, — опускаю руки, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом. — Там несерьёзно.

— Арина, — он делает шаг ближе, — хоть ты мне не доверяешь, я готов тебе помочь. Не хочешь, чтобы помогал тебе — давай сделаю это ради дочери. Кто вас обидел?

— Никто нас не обидел, — перебиваю я, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Просто… не вмешивайся, хорошо?

Он сжимает губы, явно недоволен моим ответом.

— Я пойду, — говорю, делая шаг в сторону, надеясь поскорее выбраться отсюда.

Но не успеваю и глазом моргнуть, как мужчина оказывается рядом. Он резко хватает меня за руку, одёргивает и прижимает к спинке дивана мои ягодицы.

— Говори. От кого ты бежишь? — спрашивает требовательно.

Я сглатываю, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Откуда он знает? Или просто догадался? Смотрю на него снизу вверх, не в силах пошевелиться. Мы снова слишком близко, между нами искрит напряжение. Почему так всегда? Я бегу от него, как от огня, а он, наоборот, тянется ко мне, будто магнитом.

— Я не бегу, — выдыхаю наконец. — Просто хочу, чтобы всё было спокойно.

— Ты лжёшь, — тихо говорит он, не отпуская мою руку. — Кто?

Я отвожу взгляд в сторону — и вовремя. Из-за двери, за которой скрывается розовая-розовая комната, выглядывает любопытная макушка. Я невольно улыбаюсь, заметив озорные глазки и ушко, настороженно направленное в нашу сторону. Маша…

Август, проследив за моим взглядом, замечает свою дочку и медленно, нехотя, отстраняется от меня. Его лицо смягчается, в глазах появляется нежность.

— Чего уши греем? Уже убралась в своей комнате? — летит от него.

— А папа хотел поцеловать Арину? — вдруг выпаливает Маша, тихонько смеясь и прикрывая рот ладошкой.

Я замираю, щеки заливает жар, и тут же отступаю вбок, одёргивая свой пиджак. Хватит с меня!

— Лезешь не в свои дела, мелочь, — строго отвечает ей отец.

— А вы всё равно красивые, — шепчет Маша и исчезает за дверью. — Тили-тили тесто, жених и невеста!

От последних слов скручивает желудок. Все годы брака мелькают перед глазами.

И сама не замечаю, как направляюсь к выходу, чувствуя, будто меня выталкивают из номера. Хватаю попутно тележку со всем инвентарем, и, так ничего и не убрав, возвращаюсь в прачечную.

По пути мне, к счастью, не встречается ни одна злобная мегера…

Август

Смотрю вслед убегающей Арине. Её тонкая спина, напряжённые плечи, исчезают за дверью. Я не успеваю ничего понять, как дверь за ней с глухим щелчком захлопывается, отрезая меня от возможности что-то спросить.

А я так и не узнал, зачем она приходила. Что-то важное? Или просто случайность? Вряд ли.

Случайно она может только отдалиться, но никак не сделать шаг навстречу.

— Папочка, — вдруг зовёт меня моё чудо, выглядывая из своей комнаты. Маша хитро улыбается, сверкая озорными глазками, в которых пляшут солнечные зайчики. — А Арина тебе понравилась? Может, она моей мамочкой будет, а не Лиза?

Сейчас бы строго отчитать её, отправить обратно в свою комнату. Но она уже там, маленькая хитрюга. Да и сил ругать её за острый язычок нет — сам такую воспитал, теперь пожинай плоды, Август.

Её правдивые слова гложут меня изнутри. Каким же проницательным ребёнком нужно быть, чтобы так чётко попасть в цель? Она твоя мама, а не Лиза и никто другой.

— Маша, — выдыхаю, стараясь скрыть улыбку. — Не начинай.

— Ой фсё, — она театрально ведёт подбородок в сторону и прикрывает глазки, изображая обиженное недовольство, но уголки губ всё равно предательски подрагивают.

— Арина не сказала, зачем приходила? — вдруг спрашиваю. Она приходила не для того, чтобы поговорить о дочери. Было видно, что на этот разговор она не настроена. Так зачем?

Малышка задумывается, хмурит лобик, напрягает свою девичью память, морщит носик.

— Хм... фантики мои сложить?

Усмехаюсь, вдруг почувствовав, как внутри становится теплее.

— А ты ела конфеты, чтобы после тебя фантики убирать?

Глазки дочки тут же расширяются от удивления и лёгкого страха.

— Ой, — она понимает, что проболталась, и тут же скрывается в комнате, будто ничего и не было, только пятки мелькнули.

Я выдыхаю, кидаю полотенце на диван и направляюсь в свою комнату. Знал бы, что Маша в номере, не вышел бы без футболки. Но я был уверен, что они с Лизой ушли гулять, дожидаясь меня на улице. А тут и дочка, и бывшая жена...

Ладно, чёрт с ней, с Лизой. Сейчас меня волнует кое-что другое. Тут нужно быть слепым и глупым, чтобы не понять — у Ариши проблемы. Какие именно — она не скажет.

Подхожу к шкафу, достаю футболку, и вдруг меня будто током бьёт. В памяти всплывает разговор девочек, который я случайно подслушал на днях.

«— А у тебя папа не такой? — спрашивает Машуля с искренним удивлением, будто не понимает, что не у всех папы такие — большие и высокие.

— У меня его нет, — неожиданно шепчет Настя, голос становится совсем тихим. — Но был один дядя, который хотел стать им, но мама не захотела, и мы сбежали. Только т-с-с-с...»

— А куда, куда мы идём? — не унимается малышка, идя со мной вровень, припрыгивая на каждом шагу. Её глаза сияют от нетерпения, а на губах играет озорная улыбка. — Я такая красивая!

И правда, сегодня меня что-то потянуло на перемены, и я достала из чемодана единственное нарядное платье, которое случайно оказалось среди вещей. Когда в спешке собирала багаж, оно зацепилось за другие сарафаны, и я даже не заметила. А теперь моя красавица, с аккуратно заплетённым колоском на всю голову и яркими заколочками, выглядит настоящей принцессой. Её щёчки румяные от волнения, а в глазах отражается радость и ожидание чуда.

— Мы идём на праздник? — с надеждой спрашивает она.

— Не совсем, — слабо улыбаюсь, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения. Сердце стучит быстрее, ведь впереди необычная встреча. Я стараюсь выглядеть спокойно, готова выдержать взгляд Августа, притвориться, что мы всего лишь босс и подчинённая. Но внутри всё дрожит. Как же сложно осознавать, что у моей дочери есть сестра. Смотреть на Машу без злости... А почему я вообще должна злиться? Она ведь всего лишь ребёнок, пусть и Пятницкого. Наоборот, она мне даже нравится.

В первую очередь я должна думать о дочери, которой сейчас так не хватает друзей, так одиноко в этом новом месте и постоянно сидит в четырёх стенах.

Но сегодня всё иначе. Настёна с восхищением оглядывает всё вокруг, особенно у парадного входа, затаив дыхание от восторга. В этой части отеля она ещё не бывала, и теперь, приоткрыв в удивлении губки, жадно впитывает каждую деталь.

— Вау, — выдыхает она, делясь своими эмоциями.

Беллбой открывает перед нами тяжёлую стеклянную дверь, и Настёна смущённо кивает ему, улыбаясь уголками губ. Она быстро проскальзывает внутрь, немного растерявшись от такого внимания молодого человека. Ну и скромняжка у меня!

Но далеко не убегает. Останавливается рядом, снова крепко берёт меня за руку, будто ищет опору.

— Мам, а куда?

— Идём кушать, — мягко отвечаю и веду её в сторону ресторана, чувствуя, как её ладошка дрожит в моей.

В просторном зале я сразу замечаю два знакомых силуэта — высокий и миниатюрный. Август аккуратно наливает дочери воду, придерживая стакан, чтобы не пролилось. Только подойдя ближе, слышу недовольный голос Маши:

— Папа, я сама! Я уже взрослая!

— Значит, завтраки тоже сама себе готовить будешь? — с улыбкой поддразнивает её Август.

— Ну, не настолько, — бурчит она, надувая щёки.

— Мамуль, — возбуждённо дёргает меня за руку Настёна. — Там Маша с папой! Маша! Давай поздороваемся!

При виде подруги Настя будто преображается — в ней появляется столько энергии, что она едва стоит на месте, переминаясь с ноги на ногу в нетерпении.

— Мы как раз будем обедать с Машей и её папой, — радую дочку, до последнего хранив эту встречу в секрете. Хотелось подарить ей радость, эффект неожиданности — и, кажется, это удалось.

— Помыли ручки? — ласково спрашиваю, наблюдая за двумя маленькими заговорщицами, которые, едва услышав мой голос, одновременно радостно отвечают мне и с шумом усаживаются за стол напротив друг друга. Их глаза светятся озорством, они переглядываются, словно обмениваясь какими-то только им понятными секретами.

А я-то знаю, какие у них секреты…

— Папуль, а кушать скоро принесут? Животик очень кушать хочет, — жалобно тянет Машенька, поглаживая свой животик и поднимая на папу огромные, полные надежды глаза. Вот же маленький манипулятор растёт… Но этот взгляд такой трогательный, что у меня самой сердце сжимается — готова броситься на кухню и поторопить поваров. Только вот права у меня на это теперь нет — простая горничная может командовать только шваброй, а не кухней.

— Скоро, куколка, — мягко отвечает Август, и в его голосе столько нежности и любви, что на мгновение я забываю обо всём. Интересно, её мать он так же любил? Что же случилось между ними, почему у этой малышки теперь нет мамы? Спросить бы, но понимаю: за такие вопросы придётся платить своими ответами, а к этому я не готова.

— Мамулечка, — вдруг Настёна тянет меня за подол платья, и я тут же отвлекаюсь от своих мыслей, переводя взгляд на свою дочурку.

— Да, солнышко?

— А можно мне сок? Горлышко пересохло, — тихо просит она, чуть смущённо опуская глаза. Обычная просьба, но я знаю, почему она прячет взгляд. Все еще не уверена в своих действиях, сомневается. Она же у меня добрая, и маму не обидит.

— Может, лучше водички? — предлагаю, беря в руки графин с прозрачной холодной водой. — Сока много выпьешь, потом всё что мы заказали не влезет.

Настя поджимает губки, не зная, как пойти мне наперекор.

— Завернёте еду с собой, — вдруг неожиданно твёрдо произносит Пятницкий. Я не успеваю ничего ответить, как он уже останавливает мимо проходящего официанта и заказывает сок. — Тебе какой?

— Яплочный, — чуть слышно, с лёгким страхом в голосе, отвечает Настя.

— Яблочный сок, — уже тише повторяет мужчина, виновато глядя на дочку. Понимает, что своим приказным тоном её напугал. — Извини.

Настя опускает взгляд, чуть придвигается ко мне и вдруг с детской непосредственностью выдаёт:

— Я не ишпугалась. Ой, не испюгялась. Ой… Ну мне не страшно!

Эти сбивчивые слова вызывают у меня невольную улыбку, и даже Август не сдерживает лёгкого смешка.

Обед набирает обороты: девочки весело переговариваются между собой, иногда втягивая в разговор нас с Августом. За столом раздаётся то «мамулечка», то «папулечка», и от этих слов на душе становится светло и спокойно.

Наконец официант приносит долгожданный сок и горячую еду. Запах свежего, только что приготовленного стейка заполняет мой нос, разжигая аппетит. Я на мгновение забываю о хитрых планах девочек и с удовольствием приступаю к еде, параллельно стараясь помочь малышкам. Но Август опережает меня во всём: ловко режет картошку Маше, делит брускетту для Насти, заботливо следит, чтобы у каждой было всё, что нужно. Он словно отец года — внимательный, заботливый, всегда на шаг впереди.

Я невольно отмечаю, что, несмотря на всё, он стал хорошим папой. Пусть как человек он оказался предателем… Может, если бы я тогда рассказала ему о Насте, всё сложилось бы иначе? Наверное, да. Мой ребёнок получал бы всю эту отцовскую любовь, а я бы жила в постоянном напряжении, сторонясь его прикосновений и в душе ненавидя каждый день.

Даже хорошо, что всё вышло именно так, как живем сейчас. У него теперь есть замечательная дочка, за которой я не могу отвести взгляд. Понимаю, что из-за её схожести с Настей испытываю к ней странную, тёплую симпатию. Это ещё не любовь, нет, до неё далеко. Просто она мне нравится, хочется заботиться о ней, как о своей.

Я улыбаюсь, глядя на Машу, чей носик испачкан укропом. Беру салфетку, аккуратно дотягиваюсь до её лица и вытираю зелёные пятнышки.

— Поросёнок носик испачкал? — с улыбкой подтрунивает отец.

— Сам ты поросёнок! — возмущённо отвечает малышка, смешно надувая щёки. — Спасибо, Арина!

И улыбается мне, всем своим видом демонстрируя папе, как она им недовольна.

Ух, кто-то переметнулся на мою сторону? Ага, ты потеряла бдительность, Архипова. Именно сейчас я замечаю, как моя Настёна, всё ещё сомневаясь в своих действиях, осторожно берёт стакан в маленькую ладошку, медленно пододвигает его к самому краю стола и вдруг отпускает. В этот момент в комнате будто замирает воздух — но я ловко подхватываю стакан, не дав ему пролететь и пяти сантиметров. Моя рука действует быстрее мысли, и я с победной улыбкой смотрю на дочь, делая вид, что искренне её успокаиваю:

— Всё нормально, всё поймала, — мягко говорю я, стараясь не выдать своего победного тона.

Вижу, как Настёна недовольно поджимает губки, её щёки чуть краснеют, а в глазах мелькает разочарование. Как же сильно вы, девчонки, хотите нас свести…

— Не ставь на краюшек, хорошо? — прошу я.

— Хорошо, — с досадой отвечает Настёна, и её голос звучит так, будто она только что проиграла важную битву. Девочки переглядываются между собой. И чувствую, что это ещё не конец — они явно готовят мне новые испытания. Надеюсь, у них не возникнет идей похлеще, потому что мне уже становится немного страшно.

— Реакция отменная, — неожиданно хвалит меня Август, его голос звучит одобрительно и чуть насмешливо. Я только коротко киваю. — Что планируете делать после обеда? — продолжает он, внимательно наблюдая за нами.

— Пойти в комнату и посмотреть мультики, да? — спрашиваю я, обращаясь к дочке.

— Мультики… — задумчиво тянет Настёна, её глаза мечтательно устремляются в потолок. — А погулять?

Я действительно собиралась прогуляться после обеда, но без участия Августа. Хотела аккуратно всё разузнать, чтобы взять с собой Машу, но разговор начался слишком рано, и теперь скрывать планы бессмысленно.

— И немного погуляем. Маш, пойдёшь с нами?

— Пойду! — радостно соглашается малышка, её глаза сияют от предвкушения. — А хотите на козочек посмотреть? Они такие милые!

— На ферму ехать нужно… — вспоминаю я, и в душе появляется лёгкая грусть. Мне бы так хотелось показать Настёне животных — она в последний раз видела их только в цирке, и то, скорее всего, уже не помнит. А козочек она вообще никогда не трогала.

— Я вас отвезу, — решительно заявляет Август, и по его тону ясно: он не собирается отступать. В его взгляде читается уверенность, а в голосе — твёрдость. — Как раз хотел предложить. Так что, Насть, Маш, поедем на ферму после обеда?

А меня даже не спрашивает. Потому что знает — я могу отказать.

И сейчас действует через дочек…

Ну что за хитрый продуманный гад?

— Да! — в унисон кричат девчонки.

Я снова смотрю на бывшего мужа, и наши взгляды встречаются. Его голубые, почти стальные глаза смотрят прямо в душу, пронизывая меня насквозь. В них читается решимость и вызов — он явно не собирается сдаваться.

И как мне пережить эту поездку на ферму?..

— Объелись? — заботливо спрашиваю я, глядя на две довольные моськи и слегка выпирающие животики. Щёчки у девочек порозовели, глаза сияют счастьем, а губы растянуты в сытых улыбках.

— Да-а-а, — в унисон шепчут малышки, но по их живым лицам и не скажешь, что после обеда они готовы ко сну. Наоборот, энергии у них хоть отбавляй. Они тут же подрываются с места, начинают строить глазки и весело хихикать.

— А теперь козочек, пап! — требует Маша, заглядывая мне в глаза с озорством. Настя еще не скоро так меня назовет…

— Козочек, я помню, — улыбаюсь в ответ, чувствуя, как сердце наполняется теплом. — Пошлите, возьмём машинку и поедем.

Перевожу взгляд на бывшую жену, которая, кажется, уже смирилась со всем происходящим. Я победно улыбаюсь ей, не скрывая своей радости.

— Ты с нами? — спрашиваю, стараясь говорить мягко, но с лёгкой ноткой вызова.

Она скрещивает руки на груди и демонстративно отворачивается.

— Конечно, с вами. Какая мать оставит своего ребёнка с незнакомцем?

— Ты хотела сказать с родным... — начинаю я, но не успеваю договорить. Она, будто чувствуя, что я сейчас скажу, перебивает нас.

— Мы десерт забыли! — резко восклицает она.

Настёна тут же испуганно вздыхает, её глаза округляются от неожиданности. Как же так! Ведь тортик не упаковали!

— Я попросил официанта всё спешу, — спешу успокоить её. — Альберт доставит Настин заказ до комнаты. Как приедете домой, устроите чаепитие.

— Спасибо, дядя Август, — уже увереннее обращается ко мне Настя, потеряв за обедом толику страха. Какая же она милашка... Такая нежная, трогательная. Скажи она сейчас, что хочет купить машину — я бы поехал и купил ей её без раздумий.

Но для начала — ферма, откуда везут домашнюю продукцию. Она находится совсем недалеко, минут десять на машине. За это время я хочу показать Настеньке красивые виды за окном. Маша их уже видела — мою старшую куколку ничем не удивишь.

Выйдя на улицу, я бронирую гольф-кар. На нём обычно ездят на гольф-площадку, но мы поедем немного в другую сторону.

— Мы поедем на гольф-каре? — удивлённо шепчет Арина, останавливаясь рядом и разглядывая небольшой автомобиль. В её голосе слышится тревога. — Не боишься, что девочки вывалятся?

— Ни у кого не падали, а тут возьми да и упади, — парирую я, стараясь разрядить обстановку. — Зато воздухом подышат, природой насладятся. К тому же... Они уже сели.

Две маленькие матрёшки и правда уже залезли на сиденья, устроились рядышком, держатся за ручки и радостно щебечут, оглядываясь по сторонам. Их восторг заразителен — хочется смеяться вместе с ними.

— Папуль, поехали! — поторапливает меня моё чадо, машет ладошкой и нетерпеливо подёргивает меня за рукав.

— Так не пойдёт, — улыбаюсь им, ощущая прилив нежности. — Давайте делиться. Я за рулём, кто хочет со мной поводить? Вторая с Ариной на заднем сиденье.

— Ой, папуль, возьми Настю! Я-то уже умею, — гордо бьёт себя в грудь Маша, а потом тихонько хихикает. — А я с Ариной посижу.

Ох, с чего бы такая тяга к Арине? Может, потому что подружилась с Настей? Или всё-таки потому, что она... мама? Нет, я не верю в этот зов крови. Ерунда всё это.

Но ведь и мне Настя понравилась с первой минутой. А там вон как вышло… Чёрт знает.

— Насть, пойдёшь со мной рулить? — спрашиваю, протягивая ей руку.

— Это опасно, — снова встревает Арина, её голос звучит строго, почти учительский. Как же мне иногда хочется эту занудную училку прижать к машине, задрать её платье и... Сглатываю, прогоняя слишком яркие фантазии. По телу тут же пробегает жар, но я беру себя в руки. Ну его, надо ехать.

— Пойду! — радостно соглашается малышка и, не слушая маму, устраивается на переднем сиденье.

— Настён, будь аккуратнее… — шепчет Арина, заметив, с каким азартом дочка готовится к поездке. Она садится рядом с Машей, берёт её маленькую ладошку в свою. — А ты держись за меня, хорошо? Вдруг твой папа окажется слишком лихим на поворотах…

В этот момент сердце сжимается так сильно, что кажется, его держат в кулаке, стискивают до боли, разрывают на части.

Она даже о Маше заботиться. Хотя, казалось бы, кого волнуют чужие дети?

— Папу-у-уль! — звонко кричит Маша, её голосок звенит, как колокольчик. — Давай быстрее! А то вдруг козочки уже спать лягут, когда мы приедем!

Я сглатываю, пытаясь отогнать тяжёлые мысли. Я обязательно скажу Арине правду, не могу больше жить в этой лжи. Остановлю её перед отъездом этой новостью. Но сначала нужно разобраться с Лизой, чтобы бывшая жена перестала напоминать о ней при каждом удобном случае. Каждый раз, когда она это делает, я чувствую себя предателем, хотя у нас у обоих давно своя жизнь.

Прыгаю в гольф-кар, стараясь отвлечься от внутренней бури.

— Поеду медленно, не беспокойтесь, — предупреждаю я, оглядываясь на девочек. — Настя, подвинься поближе ко мне.

Дочка с любопытством и лёгким волнением подвигается ближе, её глаза сияют ожиданием. Я коротко рассказываю ей, что мы будем делать, как только выедем за пределы отеля, туда, где почти нет людей. До фермы ведёт ровная дорога, и вряд ли мы встретим там пешеходов или машины. Но на территории отеля рисковать нельзя.

Только выехав за ворота, я притормаживаю.

— Давай ручку, держись за руль, — мягко прошу я.

Настя неуверенно кладёт ладошку сбоку на руль. Видно, что ей неудобно, но по-другому никак — эта проклятая машинка такая тесная, что я почти макушкой упираюсь в потолок.

— Крепко держишься? — спрашиваю, заглядывая ей в глаза.

Она сосредоточенно кивает, губы сжаты в тонкую линию.

— Отлично. Сейчас я чуть прибавлю газу. Не бойся, я рядом, помогаю тебе.

Настя снова серьёзно кивает, и мы медленно трогаемся с места. В этот момент я чувствую, как внутри разливается тепло — кажется, это и есть миссия любого отца: хотя бы раз показать своему ребёнку, как водить машину. Пусть это не настоящая машина, не та, на которой учат взрослых, но для неё это целое приключение. В детских глазах искрится настоящий восторг.

— Не бойся, расслабься, я держу, — тихо подбадриваю я.

Её маленькие плечики чуть опускаются, но она всё равно сжимает руль так крепко, что костяшки пальцев становятся белыми.

— Давай чуть в сторону, — говорю, аккуратно объезжая небольшую кочку. Но тут мы наезжаем на следующую, и Настя пугается, ойкает и отпускает руль, опуская взгляд вниз, будто боится, что это из-за неё. В этот момент мне хочется обнять её, прижать к себе и сказать, что всё хорошо, что я всегда рядом.

— Я неправильно ехала, да? — с тревогой в голосе спрашивает она, бросая на меня быстрый взгляд из-под длинных ресниц. И снова его виновато отводит.

— Нет, всё было хорошо, — мягко хвалю её, обнимая за хрупкие, почти невесомые плечики. Всегда раньше боялся касаться таких маленьких детей, опасаясь, что они могут рассыпаться от моей неуклюжей силы. Но с появлением дочери этот страх постепенно исчез, и теперь я с удивительным спокойствием прижимаю к себе своего... первенца, выходит?

— Хочешь ещё?

Она поднимает на меня сияющие глазки, в которых отражается детская жажда приключений.

— Хочу, — тихо, но уверенно отвечает она.

— Тогда дерзай, — улыбаюсь ей, не скрывая радости, и наблюдаю, как её маленькая ладошка с энтузиазмом хватается за руль. В этот момент она кажется мне невероятно взрослой и самостоятельной, хотя её пальчики всё ещё такие крошечные.

Мы аккуратно едем до фермы, и я невольно прислушиваюсь к тому, что происходит на заднем сиденье. Там Маша с Ариной тихонько переговариваются между собой, и в какой-то момент я отчетливо слышу голосок своей дочери, от которого чуть не вхожу в ступор:

— А может, станешь нашей мамой?

Крепче сжимаю Машу за ручку. Эти дурацкие гольф-кары! Хоть бы кто-нибудь позаботился о пассажирах — где, ну где здесь ремни безопасности?! Теперь сижу как на иголках, сердце колотится, переживаю за девочек. За Настю, которая, вцепившись в руль, изо всех сил старается справиться с управлением, и за Машу, сидящую рядом, с широко раскрытыми глазами, полными доверия.

— Не страшно? — спрашиваю малышку.

Скорость у нас небольшая, паниковать смысла нет, но за детей всё равно беспокойно.

— Неть, — воодушевлённо отвечает Маша, не солгав ни на каплю. Её голосок звучит так искренне, что я невольно улыбаюсь. — Я же с тобой. Мне с тобой не страшно, как и с папой.

И вдруг, совершенно неожиданно для меня, девочка подаётся вперёд и крепко обнимает меня, прижимаясь щекой к плечу, прикрывает глазки.

— Вы мне так нравитесь!

Одно предложение — и дыхание перехватывает.

Я понимаю, что под «вы» она имеет в виду меня и мою дочь. Это так трогательно, что хочется расплакаться и смеяться одновременно.

— Мы с Настей как сестрички, — хихикает Маша. — Я всегда сестричку хотела, но папа говорил, что не может. Для этого нужна любимая, а у него её нет.

Последние слова она почти шепчет, будто боится, что кто-то услышит её маленькую тайну.

А как же его мегера? Разве между ними нет любви? А мать его ребёнка? Лапшу на уши своей дочери вешаешь, Пятницкий.

— А может, станешь нашей мамой? — вдруг щебечет этот ангелочек, глядя на меня снизу вверх с такой надеждой, что у меня внутри всё тает. — Тогда у нас будет большая семья!

От этих слов сердце сжимается и одновременно наполняется теплом. Как же этому маленькому комочку хочется материнской, самой обыкновенной любви… Я уверена, Август хороший отец, это видно по его заботе и вниманию. Но ребёнку, особенно девочке, так нужна мама. И сейчас мне становится за неё невыносимо грустно, обидно до слёз… Я невольно прижимаю Машу к себе крепче, поглаживаю её по мягким, шелковистым волосам.

— Всё не так просто, крошка, — тихо говорю я, стараясь подобрать слова. — Между людьми должна быть любовь.

— Хм-м-м-м, — задумчиво тянет Маша, глядя куда-то в сторону. — Папа должен тебя полюбить? Папа сможет. Папа у меня всё умеет!

Я не могу сдержать улыбки, её наивность и вера в отца трогают до глубины души.

— Мне тоже надо любить твоего папу, — объясняю я мягко. — Но он мой начальник.

— Хм-м-м-м, — снова раздаётся её задумчивое мычание, она явно обдумывает услышанное.

— Лиза тоже на папу работает. Но она его любит! — находит Маша детский аргумент и тут же смущается, меняя мнение: — Наверное…

— О чём вы там болтаете? — доносится голос спереди. Прекрасно ведь все слышал, но переспрашивает! Мы находимся друг от друга совсем недалеко. Наоборот, я бы сказала, что тут тесновато. Или это ощущение создается из-за Августа с его широкими плечами? Настя чуть ли не под его подмышкой живёт — иначе бы вообще до руля не добралась бы.

— О своём, о женском, — бросаю ему, чтобы не подслушивал. — Следите за дочкой, пожалуйста.

— Не парься, мы в порядке.

Вроде бы всё действительно хорошо. Мы в безопасности, без криков и ссор доезжаем до фермы. На удивление, дорога заняла целых двадцать минут, но я совершенно не заметила, как пролетело время — всё ушло на волнение и разговоры с Машей.

После парковки девочки пулей вылетают из машины и бегут ко входу, смеются, оглядываются, поторапливают нас, и мне приходится ускорить шаг, чтобы не отставать. Но тут так красиво, солнечно и воздух чище, чем в отеле.

Путанные мысли тут же раскладываются по полочкам, тревога от сегодняшнего дня куда-то улетучивается, уступая место лёгкости.

Иногда отдых и вылазка, как эта, очень разгружает мозги.

Мы всей гурьбой вваливаемся на ферму, и одна из сотрудниц встречает нас с улыбкой, приглашая пройти внутрь. Она проводит нам небольшую экскурсию: показывает, где живут козочки, курочки, коровки. Вокруг пахнет свежим сеном, воздух наполнен тихим блеянием и кудахтаньем, а в стойлах уютно устроились животные. Их здесь не так много, как я представляла изначально — ферма небольшая, домашняя. Богатым продукция особо не нужна, только если не помешаны на всём здоровом и натуральном. Но эта маленькая ферма ни капли не разочаровала меня, наоборот, уютно.

Девочек особенно впечатлило всё увиденное, а Настя и вовсе не хотела уходить. Она с восторгом гладила козлёнка, смеялась, когда курица пыталась клюнуть её, и всё время задавала вопросы. Я смотрела на неё и не могла не улыбаться — как же редко я вижу её такой счастливой.

Но уже вечереет, небо медленно окрашивается в тёплые закатные тона, и, сев в гольф-кар, мы отправляемся обратно в отель. И в этот раз моя малышка снова сидит с отцом, прижавшись к нему плечом.

Я украдкой наблюдаю за ними, и сердце сжимается от странного чувства. Нет, я не ревную… Просто мне страшно. Август хочет сблизиться с дочерью, а я… Хочу ли я этого?

Не знаю. Мне радостно видеть Настю такой — любознательной, общительной, тянущейся к человеку. Она искренне радуется, а я… Я думаю о будущем.

Но могу же я на денечек откинуть все плохие мысли и просто наслаждаться днем, который мы проводим как обычная, хоть и неродная семья?

Когда мы приезжаем в отель, я стараюсь ни о чём не думать.

— Мы уже домой, да? — с грустью спрашивает моё чудо, глядя на меня снизу вверх.

— Нужно отдохнуть, солнышко. Ты разве не устала? — нежно улыбаюсь ей, убирая выбившуюся прядь с её лба.

— Устала, но… — она поникает, опускает плечи.

— Не переживай, — поддерживает её Август, присев перед ней на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Его голос мягкий, заботливый, и я вдруг ловлю себя на мысли, что мне приятно это видеть. — Ещё погуляем. Ты была в детском аквапарке?

Настя отрицательно мотает головой, и я снова чувствую укол вины. Мы здесь уже столько дней, а я так и не нашла времени порадовать ребёнка, сводить её на горки. Но кто виноват, что у меня такой неудобный график, а?

— Неа, — тихо отвечает она.

— О, пап, давай завтра плавать? — тут же подхватывает Маша, сияя глазами. — С Ариной и Настей!

— Это я и хотел предложить, торопыжка, — усмехается Пятницкий, переводя взгляд на дочку и легонько щёлкая её по носику. — Но не уверен, что получится сделать это завтра.

— У меня работа, — напоминаю ему, вежливо, но твёрдо отказываясь от встречи. Я схожу с дочкой сама! Одна! Хотя и Машу хочется взять… Но можно ли взять ребёнка без бонуса в виде отца?

— А у меня власть.

Я недовольно цокаю языком. Как же тяжело, когда работаешь на бывшего!

— Нам пора идти, — беру дочку за крохотную, слегка заледеневшую ладошку. Она дрожит, но всё равно не хочет идти домой! В следующий раз обязательно возьму с собой кофточку — эта вылазка была совсем незапланированной.

— Спасибо, дядя Август! — весело щебечет мой котёнок, несмотря на грусть от разлуки. — Машуля, пока-пока! Придёшь завтра играть?

— Приду! — раздаётся радостный детский голосок.

И так опять щемит моё сердце. Господи, неужели это всё потому, что я наконец осознала: они сестры по отцу? Может быть. Но Настя так расцветает рядом с Машей! Она словно становится другой — смелой, открытой.

Кое-как, через силу, попрощавшись, мы идём к дому для персонала, в свою маленькую комнату. Вроде бы ничего особенного не сделали, но усталость наваливается, словно тяжёлый плед. Придя домой, я почти падаю на кровать, но всё же нахожу в себе силы пойти искупаться — горячая вода немного смывает усталость.

Выхожу из ванной, и первое, что бросается в глаза — моя грустная малышка, сидящая за столом и ковыряющая ложкой кусочек торта. Она выглядит такой маленькой и потерянной, что сердце сжимается.

— Зайка, ты чего? — тихо спрашиваю, подходя к ней и нежно поглаживая по плечам. Вижу — она расстроена.

— Мамуль, а мы уедем отсюда? — спрашивает она дрогнувшим голоском. И вот зачем я посвящаю её в наши взрослые планы?..

— Когда-нибудь придётся, — мягко отвечаю. — Это ведь работа. Нам надо будет вернуться домой, в твою комнату. Не хочешь?

— Не хочу, — шепчет она, поджимая губки и шмыгая красным носиком. Затем поднимает на меня огромные, полные слёз глаза и почти скулит: — Я хочу остаться тут. С дядей Августом и Машей. Давай останемся тут, мамуль?

Новый тяжёлый рабочий день в этих стенах. Я не выспалась после того, как полвечера утешала дочку, а потом и вовсе не сомкнула глаз всю ночь.

Сейчас, стоя перед зеркалом в тускло освещённой раздевалке, надеваю униформу горничной, аккуратно поправляю волосы, собранные в небрежный пучок.

Вокруг меня шепчутся девочки, бросая косые взгляды и обсуждая моё недавнее понижение. Их слова звучат как далекий гул, но мне всё равно — я не из тех, кто родился с золотой ложкой во рту, и не боюсь никакой работы.

После раздачи номеров не теряю времени и сразу направляюсь к своей первой задаче.

Работа не кажется сложной — привычные движения, отточенные за годы, помогают справляться быстро и без лишних усилий. Закончив, возвращаюсь в прачечную, где за столом сидит главная горничная, чтобы отчитаться о проделанной работе.

— Молодец. Ещё один номер — и на сегодня свободна, — говорит она, зевая.

Ого, и такое бывает? В этот момент я впервые за долгое время ощущаю лёгкую радость: работа горничной не так уж и плоха — я смогу быстрее вернуться к дочери.

— Какой номер? — спрашиваю с нетерпением, готовая броситься в бой хоть сейчас.

— Пятницкого. Мегера закрепила тебя за этим номером. Лично. Приревновала к Пятницкому, да?

Стерва. Другого я от неё и не ожидала. В груди закипает злость, но я сдерживаюсь. Ну ничего, пусть Август сам увидит её истинное лицо. Может, наконец, его розовые очки треснут.

— Хорошо, я уберу, — спокойно отвечаю.

— Постарайся закончить до их приезда. Они будут примерно через час.

Опять коротко киваю. Значит, не увидит моего маленького позора? И пусть, мне же лучше, если их не будет в номере — уберусь быстро и уйду, будто меня и не было

Взяв инвентарь, поднимаюсь на верхний этаж. По дороге мысли возвращаются к вчерашнему разговору с дочкой. В памяти всплывает её заплаканное лицо, дрожащий голос. Как можно так привязаться к людям, которых знаешь всего неделю? Но Настя смогла… Теперь она плачет, потому что боится больше их не увидеть. Мне пришлось долго её утешать, обещать, что они ещё встретятся. И я не солгала — вчера, наблюдая, как Август разговаривает с дочерью, поняла: он нас так просто не отпустит.

Придётся сотрудничать, если хочу, чтобы Настя была счастлива…

Я поднимаюсь к апартаментам босса, сердце стучит чуть быстрее. Открываю дверь ключом — в номере тихо, никого нет. Облегчённо выдыхаю и сразу иду в самую сложную часть — детскую комнату. Ожидаю увидеть гору разбросанных игрушек, но всё удивительно аккуратно. Любовь к порядку у Маши, похоже, от Августа.

Быстро и тщательно убираюсь, стараясь не задерживаться. Уже заканчиваю протирать подоконник, когда вдруг слышу, как открывается дверь. Сердце замирает — я невольно становлюсь свидетельницей возвращения всей семьи. Маша с рюкзачком радостно вбегает в комнату, скидывает босоножки, а между моим бывшим мужем и его новой женщиной явно витает напряжение.

— В следующий раз информируй меня о подобных изменениях, — сквозь зубы произносит Пятницкий, его голос звучит холодно и отстранённо.

— Я думала, ты уже прочитал отчёт вчера. У тебя ведь был выходной, — отвечает Лиза, стараясь казаться спокойной, но в её голосе слышится раздражение.

— Вот именно, выхо…

С каждым их словом мне становится всё более неловко. Я не хочу подслушивать чужие ссоры, но… Как же приятно видеть, как эту мегеру отчитывают.

— О, Арина! — замечает меня малышка. То, что это вопрос времени — и так было понятно.

Два упрямых взгляда устремляются на меня. Лиза тут же меняется: на её губах появляется натянутая улыбка, в глазах — холодное превосходство. Конечно, ей приятно. А Август… На него даже смотреть не хочется.

Но его агрессивные и пропитанные злостью слова, говорят сами за себя.

— А это ещё что такое, черт возьми? — недоумённый взгляд скользит по моей форме горничной, задерживаясь на каждом непривычном для меня элементе одежды.

— Убираюсь, — отвечаю, как ни в чем не бывало.

Участвовать во всём этом спектакле до ужаса не хочется. Но пути назад нет.

— Арина Михайловна плохо справлялась со своей работой, — с удивительной сдержанностью отвечает Лиза. В её голосе слышится ледяная холодность, а в глазах — торжество. Да, с Августом она ведёт себя совершенно иначе, чем со мной. Волк в овечьей шкуре, скрывающий свою истинную сущность за маской заботливой и любящей женщины. — И я понизила её в должности.

Смелая, раз признаётся в том, что сделала. Наверняка уверена, что мы с ним в ссоре, и Пятницкому будет только в удовольствие наблюдать за своей бывшей женой, намывающей полы. Может, так бы и было, если бы это был кто-то другой, но не Август. Он всегда был справедлив, даже к врагам относился без предвзятости, и я знала это лучше всех.

К тому же… Он никогда не позволит матери своего ребёнка намывать туалеты после гостей.

— А с каких пор ты определяешь качество сотрудников? — резко бросает он Лизе, поворачиваясь к ней с такой скоростью, что её лицо на мгновение теряет уверенность. — Ты помогаешь мне, а не являешься нанимателем МОИХ людей.

От злого тона отца Машенька вдруг пятится назад, её глаза расширяются от испуга, и она быстро подскакивает ко мне, прячась за мою ногу. Явно боится злого папу.

А я рефлекторно кладу ладонь на её светлую головку, мягко поглаживаю, стараясь успокоить дрожащего ребёнка.

Я не думала, что стану свидетельницей подобной напряжённой сцены.

Не вовремя я попалась ему глаза, совсем невовремя…

— Ты будешь отчитывать меня перед чужими людьми? — голос Лизы дрожит, но она старается держаться, не уступая ни на шаг.

Челюсти Августа сжимаются ещё сильнее, скулы выделяются на лице, и в глазах вспыхивает опасный огонь.

— Маш, иди в свою комнату. А вы, Арина, с уборкой закончили, — звучит холодно и отрывисто. И этот тон не терпит возражений.

У кого-то явно намечается весёлый вечер. Раскаиваюсь ли я? Ни капли. Моей вины здесь нет, и я это прекрасно понимаю.

Я прощально смотрю на Машу, которая, не оглядываясь, быстро убегает в свою комнату под приказ отца.

Прохожу мимо бывшего мужа и Лизы, которая не сводит с меня злого, колючего взгляда, будто пытаясь прожечь меня насквозь.

А чего она ожидала? Просчиталась, думая, что Пятницкий будет доволен таким исходом. Она явно не знала его настоящего.

— Завтра возвращаешься на должность администратора, — вдруг кидает мне, стоит мне пройти мимо него. — А этот костюм… Чтобы я его больше на тебе не видел, — последние слова он произносит с такой злостью, что мне становится не по себе. Кажется, ещё секунда — и он взорвётся, и лучше я исчезну, чем его ярость вдруг решит задеть и меня.

— Как скажете, — отвечаю ровно, берусь за ручку тележки и выхожу из комнаты, прикрыв за собой дверь. И ещё несколько секунд стою на месте, пытаюсь отдышаться, прикрыв глаза.

И когда в комнате раздается громкий голос бывшего мужа, словно что-то даёт мне пинка под зад, и я буквально лечу к лифту, не подозревая, что подобная шалость Лизы настолько смогла вывести Августа из себя…

— Какого чёрта ты тут устроила, Лиза? — рычу, едва сдерживая себя. Злость кипит во мне, будто вот-вот прорвёт крышку. Даже мысль о том, что за стенами рядом сидит моя дочь, не остужает меня ни на грамм.

Арина моет за нами полы! Да у меня в голове это не укладывается! Какого хрена вообще происходит?

И всё из-за чего? Из-за того, что она приревновала? Из-за того, что мы с Ариной оказались в одной комнате? Да какая, к чёрту, разница, с кем я и где нахожусь в своём отеле? Всё, что я тут делаю — это работа. Всё, кроме Арины, да. Но моя помощница даже не в курсе, кем мне приходится бывшая жена.

— Я что творю? — бросает мне в ответ, скрестив руки на груди, будто щит выставила. — Это не я обжимаюсь с администраторами в номерах, когда у меня есть девушка.

— Это моя работа. А ты ведёшь себя как истеричка, — каждое слово высекаю, будто по камню. Не собираюсь церемониться.

— Я истеричка? — передразнивает, голос срывается на визг. — Может, я ещё и дура по-твоему?

— Ты уже сама себя накручиваешь. С этого дня запрещаю тебе вмешиваться в дела отеля. И особенно — к Архиповой не подходи.

— Я знаю, что она твоя бывшая жена, — вдруг выпаливает, смотрит на меня с ненавистью, губы сжаты в тонкую линию. На секунду замираю. Всё становится на свои места. Если она знает, значит, все эти выкрутасы — из-за ревности. — А ты мне лапшу на уши вешаешь.

— Да, бывшая жена, — отвечаю жёстко. — Но откуда ты это узнала?

Мать рассказала? Нет, она не знает, в каких мы отношениях с помощницей. Сама Арина? Очень сомневаюсь.

Догадка молнией бьёт в голову.

— Ты рылась в моём столе, — не спрашиваю, утверждаю.

Лиза отворачивается. Мне уже не нужен ответ. Да, я как идиот храню фотографию бывшей. Потому что невозможно просто взять и выкинуть первую любовь из своей жизни. Рука дрожала, когда убирал каждое фото, но ни разу не поднялась, чтобы выбросить. Всё, что напоминало о ней, спрятал. Пара рамок так и остались в ящике стола.

— Один раз заглянула...

— В ящик под замком?

— Он был открыт, — опять огрызается. — Почему я вообще должна оправдываться, Август? Жертва здесь я! Ты устроил сюда свою бывшую, крутишь с ней на стороне, а мне ни слова не сказал! Ещё и издеваешься надо мной!

— Лиза, продолжишь — хуже будет.

Истерика начинает надоедать. Я и так на взводе. Перед глазами бывшая жена со шваброй в руках. Нет, я ничего не имею против уборки, но не тогда, когда унитазы за другими моет мать моих детей.

— Признайся, ты специально всё это устроил, да? — не унимается, продолжая. Счётчик по терпению даёт отсчёт. Три, два… — Чтобы твоя бывшая за вашей малявкой присматривала? Так сразу сойдитесь, чего детей делить? Или твоей курице он не нужен, раз она свалила, одного тебе оставила, другого себе забрала? А ты ещё врал мне про суррогатную ма...

С каждым её словом внутри всё сильнее закипает. Гнев захлёстывает, кулаки сжимаются сами собой.

Один.

Рука сама поднимается.

Лёгкий хлопок по её щеке — не больно, не чтобы наказать, а чтобы встряхнуть. Нас обоих. Воздух в комнате становится густым, как перед грозой. Я дышу тяжело, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться окончательно.

Впервые в жизни поднял руку на женщину. Даже когда сестра Арины, Лена, выводила меня из себя и накаляла обстановку в доме, я держался. А сейчас… Сам не понимаю, что на меня нашло.

Смотрю на свои подрагивающие пальцы, на её кожу — ни следа, ни покраснения. Но в чувства это её не привело.

— Ты — скотина, Пятницкий. Я тебя любила, всё для тебя делала, твою избалованную девчонку приняла, родить тебе хотела, а ты… Да катись со своей женой и детьми в ад!

Сжимаю кулаки так, что пальцы острая боль пронзает. Держусь из последних сил, чтобы не сорваться. Давно не было этого дикого желания — врезать кому-нибудь, чтобы почувствовал боль. Пусть бы называла меня мудаком — заслужил. Я годами динамил её, но трогать моих детей — не позволю никому.

Не выдерживаю. Хватаю её за запястье, резко одёргиваю. Её всю трясет, вызов в глазах сменяется испугом. Я наклоняюсь ближе, почти придавливаю взглядом.

— Я мог стерпеть, как ты пренебрежительно относишься ко мне. Но не к Маше и Арине. Поэтому сейчас же собирай свои вещи и убирайся отсюда.

— Вот так, значит? — сглатывает ком обиды.

Раньше вина бы замучила меня. За то, что так долго не давал к себе подойти. Мурыжил её, как пацан. Мы не зашли дальше поцелуев. Секс? Ничерта. Мозг каждый раз сигналил так, будто я принял целибат.

Но не сейчас. Нужно следить за своими словами.

— Да, ты уволена.

Отпускаю её, почти отталкиваю. Отворачиваюсь, опираясь ладонями о диван и пытаясь перевести дух. Ненавижу женскую ревность. Ненавижу эти дешёвые женские игры. Из-за них вся моя жизнь пошла под откос. Жена, ребёнок… Всё потеряно.

— Август… — вдруг слышу за спиной её тихий голос. Она кладёт ладонь мне на плечо, пытается подступиться. Да только уже поздно. — Прости, я перегнула. Давай поговорим нормально, и…

Скидываю её руку, будто обжёгся.

— Убирайся отсюда, Лиз, пока я не позвал охрану. Или, хуже того, не вышвырнул сам.

Молчит. Полминуты, может, минуту. Потом уходит, неуверенно, почти не дыша. Дверь в её комнату хлопает.

Я выдыхаю. Хотел расстаться с ней по-хорошему, как раз сегодня, но не так. Но она сама виновата — не умеет держать язык за зубами. Задела Арину, Машу…

Дёргаюсь, вспоминая о дочери. Чёрт, она ведь могла испугаться, услышав крики Лизы. Любопытные детские ушки всё слышат. А Лиза наговорила столько мерзостей… Что теперь Маша себе напридумывает?

Лечу в детскую, распахиваю дверь, оглядываюсь. А там… пусто. Сердце сжимается. Голову вихрь мыслей заполняет. Как? Куда делась? Не в окно же? Может, под кроватью?

Замечаю две маленькие пяточки, выглядывающие из детского вигвама.

Твою мать… Чуть за сердце не хватаюсь.

Подхожу, прислушиваюсь — тихо, не плачет.

Присаживаюсь на корточки, приоткрываю тканевую дверцу. Маша сидит, закрыв уши ладошками. Слава богу, не плачет — щеки сухие, лицо не красное. Увидев меня, опускает руки и смотрит с каким-то вопросом.

— Испугалась? — спрашиваю, виновато протягиваю ей палец. Чтобы знала — я не злюсь, я рядом.

— Я испугалась, что папа будет орать, — недовольно говорит мой щекастик. — И закрыла ушки, чтобы не слышать. Папа был злой.

— Всё нормально, — улыбаюсь, стараясь её успокоить. — Вылезай. Пойдём, погуляем, пока Лиза здесь убирается.

Как именно она будет «прибираться», забирая свои вещи, не уточняю.

Беру дочку на руки, выходим гулять. Параллельно звоню Альберту — пусть съездит в город, купит цветов. Надо будет заглянуть к Арине вечером и извиниться за поступок уже бывшей помощницы…

— Дурацкая вода, — ворчу себе под нос, глядя на краны под раковиной в ванной. Не уверена, что вообще нужно смотреть здесь. Когда у меня были проблемы с сантехникой, их всегда решал Август. После развода — муж на час. А в этом отеле нужно вызывать штатного сантехника, который, конечно же, в девять вечера уже не работает.

Что за идиотский день? С утра дочка капризничала, потом я убрала все номера, а затем стала невольной свидетельницей ссоры Августа с его девушкой. Ещё и повысили меня внезапно. Спустя час все уже смотрели на меня по-другому. И тут же навалили кучу работы, в которой я с трудом разобралась.

Потом были несколько часов прогулок с дочкой, и теперь она лениво лежит на кровати и жалуется, что у неё болят ножки — аж мозоль натёрла.

— Ма, я не буду купаться, давай просто спать, — тянет котёнок из комнаты. Надо было заставить её мыться первой, а потом уже идти самой. Как назло, именно на дочери у нас и сломалась вода!

— Будешь вонючкой, — провоцирую её. Нужно смыть дорожную пыль и пот!

— Буду вонючкой, — зевая, соглашается она.

— Тогда я не буду с тобой спать, — улыбаюсь, впервые в жизни пытаясь разобраться с трубами. Я вообще туда смотрю?.. На кухне вода есть, а вот в ванной куда-то пропала. Даже в сливной бачок не поступает. У-у-у, как сложно.

Может, сходить к сантехнику? Он вроде живёт здесь, в этом же доме. Хотя, если память не изменяет, он взял трёхдневный выходной и уехал в город…

А если попросить кого-то из официантов? Где тут вообще живут мужчины?!

— Хорошо, мам, — слишком покладисто отвечает дочка. Слышится какое-то шуршание, но больше ни слова.

Я с досадой закрываю ящик под раковиной, так ничего и не поняв.

Что ж, придётся идти за помощью.

Возвращаюсь в комнату, готовлюсь объяснить всё Насте.

— Малышка, я пока схожу…

Не успеваю договорить, как замечаю дочку, лежащую на полу, укутанную в пледик и с подушкой под головой. Пока меня не было днём, она устроила себе маленький мягкий уголок, где может поваляться. И сейчас, в куче игрушек, она уснула за кроватью.

Вот всё, лишь бы не купаться!

Ладно, пока она спит, успею сбегать за помощью. Завтра вода всё равно нужна будет.

Только думаю об этом, как вдруг раздаётся лёгкий стук. На секунду мне кажется, что это просто показалось, но всё равно иду проверять. Открываю дверь — и тут же в лицо мне утыкается огромное красное пятно. Присматриваюсь — роскошный букет алых роз.

Ошиблись, что ли?..

В замешательстве поднимаю взгляд на «курьера», который, видимо, перепутал дверь.

А там… Август?

На секунду опять теряюсь, пытаясь переварить увиденное. Может, он перепутал дом для персонала и свои апартаменты? Пришёл мириться с Лизой? Или…

Да чёрт!

— Это… Что? — не выдержав, начинаю первая.

— Извинения, — выпаливает он, внимательно глядя на меня. — За неадекватность своей… бывшей помощницы.

— Как ловко ты умеешь делать людей бывшими… — шепчу, пытаясь пошутить, но не выходит.

— Такая у меня сверхспособность, — усмехается он, протягивая букет. — Возьмёшь или мне выкинуть его?

— Жалко выкидывать, — хмыкаю, принимая «извинения». Красивые… Даже если мы и в ссоре, он всё же заступился за меня, и от этого становится тепло на душе. Сердце отчего-то начинает биться быстрее.

Но это не любовь к бывшему мужу, нет. Просто… Я женщина, которой дарят цветы, и это приятно.

— Скажу Насте, что это для неё.

Вопросы явно будут.

— А где она? — заглядывает мне за спину, разыскивая дочь взглядом.

— Уснула за кроватью, — улыбаюсь, снова вспоминая своего комочка. Ей даже в пледе не жарко.

— Чёрт, — выругавшись, он берёт с пола пакет, который всё это время стоял у его ног. Опять протягивает мне. — Это малышке. Отдашь, как проснётся.

— Пытаешься с ней подружиться?

— Сблизиться. Я её отец, Арин. Хочешь ты этого или нет, — решительно и без колебаний.

Чего я хочу?..

— Я понимаю. Ладно, не будем об этом. Извинения приняты. Надеюсь, завтра меня не сделают садовницей, иначе все твои кусты преобразятся в худшую сторону, — усмехаюсь.

— Не станешь, — он тоже улыбается уголками губ. — Я уволил Лизу, так что можешь работать спокойно.

Уволил? Или расстался? Почему он всё время говорит о ней так, будто она просто его подчинённая, а не девушка? Странные у них были отношения.

— А с кем тогда сейчас Маша, раз ты здесь?..

Страх на секунду сжимает горло. Он же не оставил ночью ребёнка одного?! Она ведь может испугаться, если проснётся!

— Не переживай, она не одна. Альберт иногда неплохо справляется с ролью няни.

Я вспоминаю того сурового водителя. Ладно, Маша хорошо о нём отзывалась, значит, ему можно доверять.

— Хорошо, — облегчённо выдыхаю и киваю.

В воздухе повисает неловкая пауза. Август всё не уходит, будто чего-то ждёт. Да и я не спешу захлопнуть дверь у него перед носом.

— У нас вода в санузле перестала идти, — вдруг произношу.

— Я могу починить, — быстро откликается он.

Я знаю. Он мастер на все руки. Несмотря на то, что деньги у нас всегда были, он сам мог собрать шкаф, починить отопление… Да что угодно! Кажется, единственное, чего он не умеет, — вязать крючком. Крючок в его больших пальцах выглядел бы смешно маленьким.

— Тогда проходи, — отступаю в сторону и пропускаю его в комнату.

— Тогда проходи, — отступаю чуть в сторону, прижимая к себе букет. Как же они пахнут…

После нашего разрыва мне часто дарили цветы, но ни у одних не было такого головокружительного, насыщенного аромата, как у этих.

— Я Настю не разбужу? — спрашивает он шёпотом, разуваясь. Я закрываю за ним дверь и спешу его успокоить:

— Её сейчас только дрель под ухом разбудит, — усмехаюсь уже в полный голос. Из-за кровати ни звука.

Несмотря на мои слова, Август всё равно идёт в ванную тихо и осторожно, оглядываясь по сторонам в поисках дочери. Заглядывает за кровать и улыбается, увидев её там. Я тем временем оставляю букет на столе — вазы здесь нет, надо будет поискать, куда его поставить.

Подхожу к Пятницкому и вижу, как он уже вовсю проверяет краны — вода за время моего отсутствия, так и не появилась.

Захожу в маленькую комнату, прикрываю за собой дверь, чтобы не разбудить Настю. Мало ли что он тут делать будет?

— Как там? — спрашиваю с любопытством. — Всё совсем плохо?

— Пока не знаю, — задумчиво отвечает он. — С виду всё в порядке. Только…

Он смотрит на трубы у входа, поворачивает какие-то вентили внизу, со стороны унитаза. Я молчу, не мешаю. Проделав несколько манипуляций, Пятницкий открывает кран в душевой кабине — и вода вдруг начинает литься.

— Вот и вся поломка, — усмехается он, смачивая руки. — Кто-то просто перекрыл воду. Судя по тому, что ты успела искупаться…

Он смотрит на мои влажные волосы, а затем переводит взгляд на закрытую дверь.

— А Настёна уже спит, она очень не хотела купаться.

— Она, наверное, случайно, — неловко улыбаюсь, вспоминая, как эта матрёшка ползала тут неподалёку, пока я купалась за шторой в душевой.

— Главное не ругай её, — говорит так, будто просит.

— Не за что ругать. Проблема быстро решилась. Спасибо тебе огромное за то, что завтра утром мне не придётся бегать по комнатам в поисках рукастого человека и краснеть из-за такой ерунды, — тараторю, уже направляясь к выходу и дёргая за ручку двери. Но она не поддаётся. Дёргаю сильнее. — Да что ж такое…

— Что там?

— Замок заклинило.

С чего бы? Ах, недавно же было подобное!

В голове всплывает тот самый вечер, когда Настя спряталась в ванной, закрылась изнутри и не могла выйти. Тогда я думала, что она просто играет, а оказалось — она действительно не могла выбраться… Дверь открывается свободно только с той стороны.

— Дай попробую, — мужчина хватает меня за плечи и отставляет, как ненужную статуэтку. Подходит к двери, дергает за ручку, и… Ничего.

— Хм, неисправно. Такое уже случалось?

— Было, — ворчу себе под нос, скрещивая руки на груди. Замечательно! Здесь и так едва ли наберётся пять квадратных метров — стоим, как в консервной банке, а теперь ещё и застряли! — Разочек.

— Надо менять, — говорит он спокойно, внимательно осматривая дверь.

— Что, взламывать собрался?

— А ты как выбиралась?

— Тогда Настя в первый раз застряла, я ей открывала. Надо Настю будить.

Я уже прикидываю, как бы обойти эту скалу, чтобы постучать в дверь и разбудить дочь, как вдруг мужчина разворачивается ко мне широкой грудью, полностью заслоняя проход.

— Нет, дочку будить нельзя. Детский сон важен.

— А что ты предлагаешь? — спрашиваю с раздражением, голос дрожит.

Здесь уже невозможно дышать, несмотря на вытяжку! Воздух густой, тяжелый, и паника медленно подбирается к горлу… Места мало, Август рядом, и… Я не знаю, что ещё, но становится по-настоящему страшно!

— Подождать, пока она проснётся. Или пока я решу проблему.

— Решишь, — нервно смеюсь. — Если бы ты не пошёл мне помогать, этого бы не было…

— Но ты сама сказала, что у тебя проблемы, — прищуривается.

— А ты мог не соглашаться! — выпаливаю слишком громко. Понимаю, что вина только на мне, но остановиться не могу. Клаустрофобия, откуда-то взявшаяся, не даёт собраться. Никогда раньше не страдала этим, но в одной комнате с Пятницким она только усиливается. Его запах заполняет ноздри, взгляду некуда деться, и становится всё труднее дышать.

— Арин, — Пятницкий вдруг берёт меня за плечи. Я вся сжимаюсь, втягиваюсь в себя. — Успокойся. Дыши. С каких пор ты боишься замкнутых пространств?

Я замираю, смотрю ему в глаза — пристально, не отрываясь.

Я боюсь не маленькой комнаты, Август. Я боюсь того, что ты рядом.

Боюсь, что чувства вспыхнут снова. Что мне опять захочется семьи. С тобой. И я прощу тебя, как слепая дура, только потому, что хочу, чтобы у дочери был отец.

Вот это пугает меня больше всего.

Но я не могу ответить. Будто кто-то перекрыл кислород.

И, может, лучше бы я сказала хоть что-то.

Потому что Пятницкий неожиданно наклоняется. А я стою, как истукан, когда он внезапно врывается в мой рот горячим, жадным поцелуем.

Его губы накрывают мои — горячо, жадно. Он нападает на меня, как ураган, как неукротимый тайфун, сметающий всё на своём пути. Я не могу пошевелиться, словно оцепенела. Сердце бешено колотится, дыхание сбивается, грудь сдавливает.

Я ощущаю его ладонь на своей талии, чувствую его запах, его тепло, проникающее сквозь одежду. Всё вокруг будто замирает, растворяется в этом поцелуе, и я невольно отвечаю, даю слабину.

Но это же и приводит меня в чувство, вырывает из паники, возвращает к реальности. Вот чего я боялась! Что он приблизится ко мне, поцелует — и у меня внутри всё рухнет и тут же воскреснет.

Я не успеваю ничего понять. Пытаюсь оттолкнуть Августа, но не выходит — он словно стена, не сдвинуть. Вот же шкаф тяжёлый!

Собравшись с силами, отрываюсь от него и тут же начинаю колотить по его плечам.

— Август! — восклицаю, почти выкрикиваю, совсем забыв о спящей дочке за дверью.

Имя бывшего мужа будто стопорит его. Он замирает, удивлённо смотрит на меня. Почему-то он обескуражен, хотя это я должна быть в растерянности. Но сейчас из меня вырывается волна возмущения, смешанная со страхом. Господи, только бы я смогла выбросить этот поцелуй из головы, как только за ним захлопнется дверь.

— Я просто приводил тебя в чувства, — оправдывается он.

— Я в порядке! — резко отвечаю.

— Ты смотрела в одну точку и не реагировала.

— Задумалась, — цежу сквозь зубы.

Надо отдать ему должное — он действительно вернул меня к реальности, хоть и таким способом.

— Успокойся, ладно? Ты не помнишь, как у нас раньше заканчивались все ссоры?

Я замираю на секунду, вспоминая. Как? Мы ругались, ругались, потом целовались... а потом... К щекам мгновенно приливает жар, и я снова бью его по плечу.

— А я думаю, чего это он меня целовать решил! А он, оказывается, прошлое вспомнил!

— Рефлекс сработал, — серьёзно кивает он. — Так что не истери, а то мало ли, вдруг я опять не сдержусь.

— Хороший аргумент, — выдыхаю и, наконец, немного расслабляюсь в его объятиях. Надо успокоиться. Паника до добра не доведёт. — Извини, нервы. Слишком много всего навалилось в последнее время, эти качели... Мне тяжело держать эмоции под контролем.

— Всё в порядке, — слабо улыбается он, будто хочет замять тему. Я ощущаю себя истеричкой.

— Мамуль? — слышится за дверью сонный, слабый голосок. — Ты чего кичишь?

— Солнышко! — радостно откликаюсь. — Открой дверку, пожалуйста. Мама застряла!

Настя у меня умная — объяснять ей ничего не надо. Проходит всего пару секунд — и она открывает дверь, сонно потирая кулачком глаза. Увидев широкую спину Августа, её глаза тут же превращаются в два огромных блюдца.

— Дядя... Август?

— Привет, — неловко улыбается он и, наконец, отпускает меня, будто только сейчас понял, что держит. Я тут же поправляю на себе одежду и быстро проскальзываю мимо бывшего мужа, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— Дядя Август помогал мне чинить воду. Кто-то повернул кран, пока игрался, да?

— Ой, — тут же выдает моя маленькая проказница, мгновенно признавшись в своём преступлении. — Я шпать!

И быстро уносится прочь — только пятки сверкают. Опять остаёмся одни.

— Ладно, пора и мне спать, — неловко говорю, бросая взгляд на Пятницкого, намекая, что кое-кому уже давно пора в кровать.

— Есть ещё что починить? Кроме двери, — его голос звучит чуть насмешливо, но в глазах — искорки упрямства.

Выгибаю бровь в немом вопросе. Он что, ещё хочет поругаться? Нет, он хочет поругаться и... поцеловаться!

— Нет, всё в порядке. И дверь чинить не надо, справимся сами.

— Я завтра пришлю мастера. Отведи Настю в игровую комнату, чтобы она не испугалась нашего инженера.

— Ммм, хорошо, — неохотно соглашаюсь.

— Пообедаем завтра?

— Посмотрим, — отзываюсь холодно, стараясь скрыть смущение.

— Колючая ты, Аришка, — с досадой говорит Август и легонько щёлкает меня по носу. — Доброй ночи, не опаздывай.

Он уходит, оставляя после себя странное ощущение — лёгкое волнение, смешанное с облегчением.

Я стою посреди комнаты, не зная, что делать дальше. В голове — пустота, мысли путаются, как клубок ниток.

— Мама-колючка, — тихонько хихикает мой мышонок, выглядывая из-за кровати.

— Спи давай там, — бросаю ей в притворной обиде, но на душе становится чуть теплее.

И несмотря на то, что Пятницкий сегодня проштрафился, я всё равно жалею цветы, ищу для них подставку и наполняю водой. Только потом ложусь в постель, но сон так и не идет.

Спустя несколько дней.

— Арина Михайловна, Август Викторович ждёт вас на переговоры в ресторане, — вежливо сообщает Наталья, заглядывая в кабинет и по-хозяйски вышагивает к своему столу. — Он настоял, чтобы вы пришли. С дочерью.

— Как жаль, как жаль, — улыбаюсь беззлобно, проверяя телефон. Именно это сообщение пришло мне несколько минут назад от Пятницкого:

«Пошли обедать».

Три дня прошло, а он всё не сдаётся. Первый день сидел и ждал нас. На второй тоже. Ушёл раньше, видимо куда-то заторопившись. Но оплатил наш счёт заранее.

«Мы ели полчаса назад. Машу мы тоже покормили, они дальше побежали играть», — отвечаю ему, снова возвращаясь к бумагам.

— Август к вам хорошо относится, — вдруг говорит Наталья. Я поднимаю на неё взгляд — она делает вид, что работает, но глаза выдают любопытство. — С Елизаветой Андреевной расстался и прогнал, как вас горничной сделали.

Даже это уважительное «вас» появилось в её речи.

Зарабатывает себе место как может.

— Совпадение, — коротко бросаю, вставая из-за стола.

— Наверное, — хмыкает она. — Мегера-то эта не уехала. Наверное, временно поссорились.

— Да? — спрашиваю из любопытства. — Она в отеле?

— Да, сняла номер на втором этаже. И уезжала куда-то на днях.

Я задумчиво смотрю на бумаги. Значит, не всё у них кончено?

— Понятно, — медленно складываю бумаги на край стола, стараясь не выдать раздражения. — Пойду проконтролирую, как проходит подготовка к вечеринке у бассейна.

— Идите, идите, — равнодушно машет рукой начальница, уже приступая к своим делам.

Я выскальзываю из кабинета, словно спасаясь от удушья. Бассейн мне, по правде говоря, совсем не нужен — я уже проверила всё, что требовалось. Но желание вырваться из душного, наполненного сплетнями помещения с болтливой начальницей было невыносимым.

Выхожу на улицу, решаю прогуляться и немного отдохнуть.

Август, как назло, стал напирать. И что с ним делать?

Я останавливаюсь в тени, прислоняюсь к прохладной каменной стене здания. Камень приятно холодит спину, и я на мгновение закрываю глаза, наслаждаясь этим коротким отдыхом. Не жарко, не холодно — идеальная погода для долгожданного выходного. Но до него ещё несколько дней, и это знание отзывается в душе тихим разочарованием.

Пока отдыхаю, наблюдаю за суетой персонала. Садовник, не обращая ни на кого внимания, методично поливает цветы, будто от этого зависит его жизнь. Бармен у бассейна в лихорадочной спешке смешивает коктейли, его движения быстры и отточены. Белбой с натянутой улыбкой встречает очередного гостя, ловко подхватывая чемодан.

Вдруг что-то заставляет меня задержать взгляд на только что прибывшем автомобиле. Знакомая машина…

Сердце сжимается, по спине пробегает ледяная дрожь — и это уже не от холодного камня.

Глухой удар в груди.

Я знаю этот автомобиль. Я знаю, кто сейчас выйдет из него.

Дверца открывается, и из салона появляется мужчина. Тёмные волосы привычно аккуратно зачёсаны назад, в каждом движении сквозит уверенность. Его взгляд цепкий, губы сжаты в тонкую линию. Он идёт, не оглядываясь, будто весь мир принадлежит только ему.

Он всегда был таким. Брал всё, что хотел. Считал себя королём, которому никто не мог отказать.

А я отказала.

И его имя — Артур. Мужчина, из-за которого я здесь.

Я невольно срываюсь с места, пока он меня не увидел. Ноги сами несут меня к чёрному входу в отель — только бы не встретиться с ним, не пересечься взглядом. Пульс зашкаливает, кровь шумит в ушах.

Для начала нужно найти Настю. А что потом? Запереться в четырёх стенах, как в клетке? Нет, я так не могу. Я не хочу так жить и вечно прятаться.

Почему я вообще боюсь его? Почему бегу, как какая-то воровка? Он ведь ничего мне не сделает. Артур — всего лишь мой бывший начальник, который не смог смириться с отказом. И всё! Мне нечего бояться!

Я повторяю эти слова про себя, как заклинание, но инстинкт самосохранения и липкий страх сковывают тело, заставляя ускоряться, почти переходя на бег. В голове гулко звучат его слова, сказанные за пару дней до того, как мы сорвались и сбежали:

«Будешь брыкаться — разлучу с дочерью».

Юридически это невозможно. Но я знаю Артура — он способен на всё, даже на грязные, незаконные методы. Я работала у него несколько лет и прекрасно знаю, как он действует, если что-то идёт не по его плану.

Вот почему я сорвалась и уехала в никуда, встретилась с бывшим мужем и рассказала ему о дочери. Не жизнь, а сплошная вакханалия. А мне хочется только одного — спокойствия. Не жить каждый день, как на пороховой бочке.

Я спешу по коридору, украдкой оглядываясь, выискивая Артура среди гостей. Что он вообще здесь делает? Неужели нашёл меня? Но как? Или просто приехал отдыхать? После его угроз хочется верить, что это совпадение. Если мы встретимся… Сделаем вид, что не знаем друг друга? Чёртовы мечты. Этого не будет.

— Арина Михайловна, вас там портье искал, — догоняет меня горничная, которую я даже не заметила.

— Потом, — отмахиваюсь, не останавливаясь.

— Там срочно, гость один…

Я сглатываю, чувствуя, как внутри всё сжимается. Аверинцев? Этот гость? Он ищет меня? Успокойся, Арина, только успокойся! Он ничего тебе не сделает! Ты свободный человек, ты ему ничего не должна. Мы просто работали вместе, пока он не перешёл черту. И всё.

Я замедляюсь, пытаюсь выровнять дыхание. Нужно перестать паниковать.

— Узнаю позже, — бросаю через плечо и ускоряюсь в сторону игровой комнаты. Как назло, на пути одна преграда за другой: сначала недовольный гость, потом работница СПА Наталья, которая вдруг решила поболтать… Путь до дочери кажется бесконечным, но я наконец-то добираюсь до игровой комнаты.

Ответственной за детей снова нет на месте. Сегодня же напишу на неё жалобу! Сколько можно?! Но… ни её, ни одного ребёнка в комнате.

Постойте, а где дочка?..

Ток страха парализует меня, холодеют пальцы, в груди всё сжимается. Артур не мог добраться до неё так быстро?.. Я задержалась всего на двадцать минут!

В голове проносится паника, отчаяние, страх за ребёнка. Я мать, и сейчас меня разрывает на части: ужас, злость, беспомощность. Я готова кричать, но вокруг никого — не у кого спросить, не к кому обратиться.

Где мне её искать? В голове вспыхивает ответ — Август. Он поможет мне найти Настю. Она ведь и его дочь, это в его интересах!

Я срываюсь с места, лихорадочно шарю по карманам в поисках телефона, чтобы позвонить бывшему мужу. Пусто. Чёрт! Я оставила его на столе!

Едва не вою от отчаяния, но бегу по коридору к лифту. Заворачиваю за угол — и вдруг кто-то резко хватает меня за запястье, прижимает к стене. Я не успеваю ничего понять.

Что за…?

Я вскидываю взгляд и встречаюсь с цепкими глазами. Его пальцы сжимают мои запястья, ледяные, неприятные. Сердце подскакивает к горлу, дыхание перехватывает.

Всё-таки нашёл…

В его глазах пляшет весёлый огонёк, а на губах расползается гадкая, самодовольная улыбка.

— Вот я тебя и нашёл, дорогуша.

— Здравствуйте, Артур Витальевич, — шиплю я, ощущая крепкие пальцы, сжимающие мои запястья. — Отпустите. Вы ведёте себя некрасиво.

— Мы уже на «вы», — усмехается он, но не отступает ни на шаг. Его голос скользит по коже ледяной змеёй, вызывая приступ тошноты. — Нехорошо. И то, что ты ушла, не отработав две недели, — тоже. Сбежать, не найти себе замену… Плохо, Арин, очень плохо. Ты меня сильно подвела.

В его глазах вспыхивает хищный огонь, взгляд становится ещё острее, опаснее. Тонкие брови взлетают вверх, на лице появляется тень довольства, будто он наслаждается происходящим.

— Но я же добрый начальник, — продолжает он с ядовитой улыбкой. — Разрешу своей подчинённой вернуться в мой штат, чтобы она честно отработала две недели.

— Я уволилась, — твёрдо отвечаю.

— Я так не считаю. Ты сбежала, а не уволилась. А я здесь, чтобы тебя вернуть.

«Вернуть». Слово, явно не подходящее для нашей ситуации.

— Как ты меня нашёл? — голос дрожит, но я стараюсь держаться.

— Имеет ли это значение? — его губы растягиваются в усмешке.

— Отпусти меня, — требую, пытаясь вырваться.

— Уже лучше, мы снова на «ты». Как твои дела, дорогуша? Здесь платят больше? Сколько?

— Артур, — чеканю его имя, словно выстрел. — Хватит.

— Чего же хватит? Мы не чужие друг другу люди, — усмехается он, и в голосе скользит что-то опасное.

Да, мы действительно перешли грань между начальником и подчинённой. Но для меня мы были только коллегами. В лучшем случае — приятелями. Никогда не любовниками, никогда не чем-то большим.

Он помогал мне, этого не отнять. Взял на работу женщину с ребёнком, который только начал ходить в садик. Я часто уходила на больничные, пропадала неделями, но он не увольнял меня, считая ценным сотрудником.

Сначала всё было строго, по правилам. Артур был сдержан, холоден, в нём не было той язвительности, что сейчас. Но однажды всё изменилось. Мать-одиночка в Питере без работы — всегда на грани. После развода я по глупости отказалась от всего: ни квартиры, ни украшений, ничего. Потом пожалела, когда пришлось продать машину, чтобы прожить хотя бы год. Дети — дорогое удовольствие, как и аренда жилья. Но я ни разу не пожалела о своём выборе, наслаждаясь каждым днём материнства.

Я пыталась работать удалённо, бралась за репетиторство, но денег едва хватало, а долги росли. Казалось бы, позвони бывшему мужу, попроси помощи — но я была слишком горда. Просить у того, кто предал тебя, разрушил семью? Нет уж.

Когда дочь пошла в сад, я устроилась к Артуру. Первый год работы помог мне выбраться из долговой ямы. Жизнь стала спокойнее… до того самого момента, который всё изменил. Я доверилась ему — и зря. Мою благодарность он принял за интерес.

— Что значит «хватит», Арина? — его взгляд становится ледяным, радость исчезает, сменяясь злостью. Брови хмурятся, челюсть сжимается, губы превращаются в тонкую линию. Вот он — настоящий Артур. — Я не прощаю предательства. Особенно от женщин.

Он сильнее прижимает меня к стене, дыхание становится тяжелым, почти звериным.

— Я вас не предавала. Я просто пошла дальше, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы. Почему в коридоре так пусто? Ни души, как будто все гости вымерли.

— Сбежала от меня, — шипит он.

— Ты принуждал меня спать с тобой! И шантажировал моим ребёнком! — не выдерживая, взрываюсь. Хочется продолжить эту гневную тираду, но чтобы я не сказала — он пропустим мимо ушей. Или выкрутит всё в свою сторону. Как делает это сейчас.

— Я предлагал варианты заработать деньжат, чтобы хватало на дочь. По дружбе.

— Странное у тебя понятие о дружбе, тебе не кажется?

Он сам так называл наши взаимоотношения. До тех пор, пока не стал требовать с меня «благодарность за поддержку» — в виде постели.

А когда я отказала, он пригрозил. Причём не работой, а дочерью.

Это было словно удар под дых. Я видела, как он относился к Насте, как пытался сдружиться, дарил нам подарки. Я думала, это просто жалость. Но нет — это был стратегический ход, попытка расположить к себе ребёнка.

Но я не подпустила его.

— Когда тебя предают, уже ничего не кажется странным.

Я изо всех сил стараюсь сохранить самообладание, но внутри всё дрожит.

Обычный отказ он воспринял как оскорбление своего эго. И теперь я должна страдать из-за этого?

— Поэтому… Я здесь. Ты заплатишь за потраченное мной время. И за долг, который так и не вернула.

— Какой ещё долг?.. Я всё отдала!

— Нет, дорогуша, — его голос холоден, как лёд. — Не уверен. Незадолго до того, как моя помощница исчезла, из моего кабинета пропали деньги. Доступ был только у меня… и у тебя.

— Я ничего не брала!

— А мне это неважно. Всё, чего я сейчас хочу, — сжать твою тонкую шею, затащить в номер и хорошенько от...

Я замираю. В этот момент на плечо Артура вдруг ложится чья-то рука. Она резко разворачивает его от меня, заставляя бывшего босса выпустить мои запястья из пальцев.

Ничего не понимаю…

Перевожу взгляд в сторону и едва не вскрикиваю, когда взявшийся из ниоткуда Пятницкий молниеносно поворачивает к себе Аверинцева и коротким, хлёстким ударом бьёт его по челюсти.

Время обеда, а Арина снова меня игнорирует.

Иногда хочется просто взять и силком утащить её, закинув на плечо, как мешок. Но я ведь не варвар. Да и только хуже сделаю. Женщины — существа невыносимые!

Но что-то предпринимать всё равно нужно, иначе так и будем топтаться на месте, не двигаясь ни вперёд, ни назад.

Я потираю подбородок и откидываюсь на спинку кресла, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

Бывшая жена даже с дочкой видеться не даёт! Нет, она не запрещает, но и возможности не предоставляет. Как пробиться к ним? Только если идти напролом. Но и так нельзя — только всё испорчу. Значит, остаётся хитрость.

Хм, девочки ведь сейчас в игровой комнате?

В голове щёлкает — идея! Я резко встаю с кресла.

Точно, отличный шанс.

Не помню, как добираюсь до игровой комнаты — будто ноги сами несут. Вижу девочек. Играют, не замечая никого вокруг. Радуются, смеются, и ведут себя так весело, непринужденно, без напряжения. Не то что у нас с Ариной.

— Мелочь, — зову их нежно.

Обе синхронно оборачиваются, и я не могу сдержать улыбку.

— Папа! — голосит моя кроха.

— Дядя Август! — официально зовёт вторая. Пора бы стереть с лица земли этот «дядя Август».

— Время обеда. Пошли есть, — машу головой в сторону.

— О, я хочу кушать! — Маша срывается с места и летит ко мне. Но стопорится на полпути. — Насть, пошли!

Но малышка не спешит. Она остаётся стоять, неуверенно теребя подол своего сарафана, взгляд опущен, в глазах — тень сомнения.

— Я не могу, — тихо, с грустью, но удивительной рассудительностью говорит она. — Мама придёт и не найдёт меня. Мама будет волноваться и плакать.

— Мы её предупредим, — мягко утешаю я. — По пути позвоню твоей маме, скажу, что забрал тебя. Хорошо?

Настя всё ещё колеблется. Такая послушная… Не уходит с незнакомыми дядями — это радует и одновременно обижает. Она ведь не знает, что я её папа.

— Точно? — с надеждой поднимает на меня глаза.

— Я не обманываю детей, — твёрдо отвечаю.

— Папа никогда меня не обманывал! — вступается за меня Маша и хватает сестрёнку за руку. — Пошли!

Настя не успевает и подумать, как мой маленький вихрь уже решает всё за неё — тянет к выходу, и Настя, неохотно, но послушно идёт следом.

Беру Машу за ладошку, параллельно предупреждаю Лиду, смотрящую за детьми, что забираю обеих. Пусть скажет Арине, если та появится. Но всё равно звоню бывшей жене — телефон молчит. Ещё раз — и снова тишина.

Нервно. Внутри всё сжимается, затылок будто жжёт тревогой. Чувствую: что-то не так.

— Девочки, пообедаем у нас дома? Закажем еду в номер, — задумчиво спрашиваю по пути обратно.

— О, давай! — радостно соглашается Маша. Настя скромно кивает, и я веду их в наши апартаменты.

Быстро заказываю еду из ресторана, прошу девочек спокойно посидеть. Просить об этом двух маленьких шкод — дело почти безнадёжное, но сейчас меня больше волнует бывшая жена.

Звоню Наталье — узнаю, что Арина забыла телефон в кабинете. Волнение немного отпускает, но не до конца.

А вдруг Лиза тут замешана? Я не видел её эти дни, но знаю — она где-то на территории отеля. С того дня мы не общались, она лишь пару раз заходила в номер — я понял это по её вещам, которые исчезали, пока нас не было дома.

Видеть меня она не хочет, но мне плевать.

Внутри всё кипит — тревога, злость, беспокойство. Но я держу себя в руках.

Куда подевалась эта невыносимая женщина?

На улице её никто не видел, в холле тоже пусто. Только что её искал какой-то новоприбывший гость. Сейчас она у него? Проверяю, куда он заселился. Ага, первый этаж, девятый номер.

Шагаю по коридору, напряжённо вслушиваясь в тишину. Нахожу нужную дверь, но не успеваю постучать — за углом раздаётся угрожающий мужской голос:

— Поэтому… Я здесь. Ты заплатишь за потраченное мной время. И за долг, который так и не вернула.

Я хмурюсь, пытаясь осмыслить услышанное. Что за чёрт? Криминальные разборки в моём отеле?

— Какой ещё долг?.. Я всё отдала! — женский голос пронзает меня насквозь, будто окатывают ледяной водой. Внутри всё сжимается, холодеет.

Арина. Я узнаю её из тысячи.

— Нет, дорогуша. Не уверен. Незадолго до того, как моя помощница исчезла, из моего кабинета пропали деньги. Доступ был только у меня… и у тебя.

Я уже не слушаю. Что-то внутри взрывается, и ноги сами несут меня за угол.

Перед глазами — спина мужика. Из-за его худых ног выглядывают женские туфли.

— Я ничего не брала! — голос Арины дрожит, но держится.

Он прижал её к стене?..

— А мне это неважно. Всё, чего я сейчас хочу, — сжать твою тонкую шею, затащить в номер и хорошенько от...

Рука сама ложится ему на плечо. Разворачиваю его к себе и, не раздумывая, со всей силы бью кулаком в челюсть. Всё происходит на автомате, с единственной мыслью: «Защитить». Костяшки пальцев обжигает боль, но это только подстёгивает.

Мужик отлетает в сторону, ударяется о стену рядом с Ариной.

Я хватаю её за запястье, тяну к себе и тут же заслоняю собой, не давая ни шанса приблизиться к ней.

Какого чёрта он смеет так обращаться с моей женой? Пусть и бывшей — неважно!

— Уж не знаю, какого чёрта у вас здесь происходит и что ты за хрен с горы такой, — сквозь зубы бросаю, чувствуя, как внутри загорается ярость.

Он хотел затащить её в комнату!

— Но если ещё раз увижу тебя рядом с моей женой — кастрирую без наркоза.

— Ты ещё кто такой? — хрипит урод, держась за стену и сплёвывая кровь прямо на ковёр. Я морщусь, ругая про себя ублюдка. Только работы горничным добавляет.

— Не знаю, какой у Арины долг, — игнорирую его вопрос. — Скинешь мне счёт — я заплачу. Но чтобы рядом с ней тебя больше не было. В следующий раз челюсть сломаю с другой стороны.

Удар был сильный — половина его лица уже опухает. Кулак ноет, но мне плевать.

А он, похоже, мазохист — усмехается, вытирая кровь с губ.

— Допустим, — бросает самодовольно, будто ничего не случилось.

В коридоре повисает напряжённая, вязкая тишина. Воздух словно закипает от злости.

Ещё бы раз ударить… Да не могу. Я даже спиной чувствую, как дрожит Арина.

Отворачиваюсь от этого козла, хватаю её за руку и тяну за собой. Она семенит за мной, но… сопротивляется?

— Август, подожди!

Мы почти бегом доходим до лифта, я буквально затаскиваю её в кабину. С силой вжимаю кнопку нашего этажа.

— Да стой же ты! — она вырывает руку. — У него Настя!

Я замираю на секунду. Арина, вся в панике, тянется к панели, лихорадочно ищет кнопку открытия двери. Я перехватываю её руку почти на полпути.

— Она у меня в номере, успокойся.

Подумала, что этот козёл украл у неё ребёнка? Он знает Настю? Они давно знакомы?

Её огромные, полные слёз глаза медленно поднимаются на меня. Она моргает, будто не верит.

— У тебя?..

— Я забрал их с игровой, чтобы они пообедали. До тебя дозвониться не мог — ты телефон в кабинете оставила.

Плечи Арины тут же опускаются, и я слышу её тяжёлый, сдавленный выдох. Она обессиленно опирается на стенку, хватается за голову, будто пытается удержаться на плаву в буре собственных эмоций. Я поддерживаю её за талию — она словно тряпичная кукла, едва держится на ногах. Дышит прерывисто, бормочет что-то себе под нос, пытаясь прийти в себя.

— Кто это был? — не выдерживаю, бросаю вопрос. Она не поднимает головы, только качает ею из стороны в сторону. И вдруг в тесном лифте раздаётся тихое, жалобное шмыганье носом. А следом — глухой, сдавленный рёв.

Плачет?..

Я сглатываю — страх сжимает горло. Больше всего в жизни я боюсь плачущих женщин.

Она перенервничала. Из-за этого мужика, из-за дочери…

Но в следующее мгновение цепенею уже я — Арина вдруг бросается вперёд, зарывается лицом в мою футболку и… плачет.

Утыкаюсь лицом в мягкую ткань футболки бывшего мужа. Да, я слабачка. Да, плакса. Но мысль о том, что Настя могла пропасть, накрывает меня волной отчаяния.

Я не могу успокоиться, не могу остановить слёзы, пытаюсь дышать, но воздух будто застревает в горле. Я дышу часто, прерывисто, как будто меня кто-то преследует. Футболка пахнет порошком и чем-то неуловимо мужским, родным.

Слёзы текут сами, без спроса, обжигая щеки. Горло саднит, руки предательски дрожат. Я прижимаюсь крепче, чтобы не распасться на кусочки прямо здесь, в тесном лифте.

Август, не говоря ни слова, обнимает меня одной рукой. Его ладонь широкая, уверенная, тёплая. Он чуть покачивает меня, как маленького ребёнка, и говорит тихо, почти шёпотом, прямо в макушку:

— Настя в порядке. Слышишь? Она у нас в номере. Играет с Машей. Всё хорошо.

Я молчу, не могу выдавить ни слова — язык словно онемел. Сердце всё ещё бьётся больно, но уже ровнее, спокойнее. Я вдыхаю поглубже, шмыгаю носом. Дыхание постепенно возвращается.

— Точно? — шепчу я в его грудь, боясь услышать что-то другое.

— Точно, — кивает он, не отпуская меня. — Ждут официанта с едой. Уверен, уже нашли, чем заняться.

Лифт гудит и медленно ползёт вверх. Я вытираю ладонями мокрые щеки, оставляя влажные пятна на его футболке. Вокруг становится тише, тревога в голове постепенно стихает, как сирена, которую наконец выключили. Я пытаюсь взять себя в руки.

— Прости, — говорю я автоматически, голос дрожит. — Я сорвалась.

— Не извиняйся, — спокойно отвечает он. — Пошли.

Двери разъезжаются в стороны. Мы выходим на последний этаж. Август не отпускает мой локоть, ведёт меня рядом, но держит крепко, почти стальной хваткой — будто если ослабит, я исчезну.

Но у меня нет сил ни на что. Есть только желание забиться в угол и хоть немного отдохнуть, спрятаться от всего мира.

О каком долге говорил Артур? Решил повесить на меня несуществующую кражу?

Щелчок замка отвлекает меня от тяжёлых мыслей. Мы входим в комнату, и с плеч словно падает огромная гора. Я слышу детский смех — он разливается по комнате, как тёплая вода, обволакивает, дарит ощущение безопасности и покоя.

Я ищу взглядом дочку и быстро нахожу двух маленьких девочек. Обе сидят на ковре, вокруг них разбросаны листочки и карандаши. Они рисуют, бурно обсуждая солнце в правом углу, и совсем не замечают нас.

Я скидываю туфли прямо у двери и бегу к своей дочке, за которую так страшно перепугалась. Детские глазки наконец замечают меня, и Настя с радостным визгом подскакивает с пола, бросается ко мне. Я ловлю её, поднимаю на руки, прижимаю к себе, целую в щёчку.

Господи, она здесь, со мной…

— Мам! — радостно кричит она, зарываясь своими маленькими пальчиками в мои растрёпанные волосы. — Ты пришла!

— Я с тобой, — шепчу я, всё ещё не в силах до конца успокоиться. Плюхаюсь рядом с девочками на ковёр и облегчённо выдыхаю. Глажу Настю по спинке, пытаюсь разрядить напряжение, разглядываю их рисунок.

Нужно вернуть себе самообладание. Не думать об Аверинцеве, выкинуть из своей головы. Не выходит!

— Арин, — зовёт меня Август. Я неуверенно поднимаю на него взгляд, всё ещё стыдясь того, что он стал свидетелем моего срыва. Я не люблю посвящать кого-то в свои проблемы, а он невольно оказался рядом.

— Да? — отвечаю я, внутренне молясь, чтобы он не стал расспрашивать.

— Отдохни сегодня и завтра, — мягко говорит он, опираясь ладонями о спинку дивана. Он не подходит близко, держится на расстоянии, давая мне пространство. Я бросаю взгляд на его ещё мокрую от моих слёз футболку. И опять хочется провалиться сквозь землю. — Тебе нужно прийти в себя.

Я не хочу принимать помощь, но… киваю.

Слово «выходной» звучит как спасательный круг. Сегодня я точно не смогу работать после всего, что произошло. Да что уж там — я даже выходить отсюда не хочу. Вдруг снова встречу Артура? Я вроде бы не боюсь его, но всё равно избегаю.

— Спасибо, — выдыхаю с благодарностью.

— Я пока разберусь, что это было.

Он присаживается на край дивана, его взгляд становится пронзительным, серьёзным, будто он видит меня насквозь. Голос меняется — в нём появляется жёсткость, и я понимаю: этого разговора не избежать.

— Но мне нужно знать, — произносит он, не отводя взгляда. — Кто этот мужик и какие у вас отношения?

В комнате становится ощутимо тише. Даже звук мультиков будто приглушается, растворяясь в напряжённом воздухе.

Неужели об этом придётся говорить при детях?..

Но они, словно почувствовав, что сейчас произойдёт что-то важное, весело собирают свои рисунки и убегают в другую комнату. И от этого становится только хуже — теперь нет даже иллюзорного прикрытия в виде дочери. Куда деть взгляд — не знаю, глаза сами ищут спасения в узорах на ковре.

— Арина, — мягко, но настойчиво добавляет он, его голос звучит почти ласково, но в нём стальная нота. — Мне действительно нужно это знать.

Я молчу. Слова тонут где-то глубоко внутри, не находя выхода. Не хочу думать об этом мужчине. Не хочу снова вспоминать, как меня накрыла паника, как я вдруг стала такой беспомощной, что могла только слушать, не в силах сопротивляться.

Нет. Сейчас я не готова открыться Пятницкому, не готова признаться, что моя жизнь без него была совсем не простой. Что я не справилась. Что мне было страшно и одиноко.

Август смотрит на меня ещё секунду, потом медленно встаёт. Берёт плед, аккуратно набрасывает его на мои дрожащие плечи. Его движение простое, почти домашнее, наполненное заботой.

Он думает, что мне холодно из-за кондиционера, но это не так. Холод внутри, а не снаружи. Но даже этот жест приносит облегчение, и я действительно зарываюсь в плед, словно прячусь в кокон, пытаясь спрятаться от всего мира.

— Ладно, — говорит он, делая шаг назад. — Расскажешь потом. Сейчас предлагаю компромисс: мы все вместе обедаем, приходим в себя. А потом вы с Настей можете остаться у нас, если тебе страшно.

На секунду представляю, как мы возвращаемся в наш дом для персонала. А там — он. Сердце сжимается, по спине пробегает холодок.

Почему мне так страшно? Не за себя — за дочь.

— У вас? — переспрашиваю тихо.

— У нас, — слабо улыбается он, понимая, что я на грани. — Места много. Девочки будут только рады, думаю.

Так хочется довериться, хотя бы на день почувствовать себя под защитой, которую не ощущала уже много лет.

Я киваю, почти неосознанно, всем существом желая остаться здесь.

— Мы постараемся не мешать. И завтра уйдём. Как только я…

— Твоя задача сейчас — успокоиться. Ты дрожишь, как осиновый лист. Всё остальное оставь мне. Я позабочусь о нём.

Я сжимаю в пальцах мягкую, тёплую ткань пледа, будто это единственное, что удерживает меня на плаву.

— Хорошо, — выдыхаю я.

— Арин, у меня только одна просьба.

Я снова поднимаю взгляд и встречаюсь с его тёплыми глазами.

— Не сбегай. Иначе я не смогу тебе помочь.

Уехать — кажется самым разумным решением. Но всю жизнь бегать от этого человека? Я не хочу так жить.

И я в очередной раз киваю, решаясь довериться бывшему мужу ещё раз…

Накрывшись простынёй, снова пялюсь в потолок. Тяжёлая, долгая ночь не даёт уснуть — мысли роятся в голове, не отпуская ни на минуту. За день и вечер я немного успокоилась, теперь могу трезво всё обдумать.

Что же мы имеем?

Бывший начальник, который решил отомстить мне за отказ и испортить жизнь.

И бывший муж, которому я, вопреки всему, решила довериться. В чьей кровати сейчас и лежу. Хотя, если быть точной, это не его кровать, а какая-то маленькая спаленка. Август предлагал мне комнату побольше, но она была бывшей спальней Лизы. Находиться там невыносимо — запах её духов, кажется, въелся в стены.

А эта тесная полуторка меня вполне устраивает, особенно учитывая, что Настя спит с Машей. Девочки сами решили, что будут вместе, а я послушно согласилась — пусть им будет спокойнее.

Я переворачиваюсь на бок, снова теребя измятую простыню.

Хочется уехать отсюда, сбежать завтра же, но я пообещала Августу, что не стану убегать. Да и самой не хочется жить, как беглянка, таская дочь из угла в угол.

Сейчас главное — уснуть. Завтра поговорить с Пятницким, избавиться от Аверинцева, уехать из отеля, найти новое жильё и начать всё с нуля. Хочу размеренной, будничной жизни, без сюрпризов и потрясений.

Зажмуриваю глаза, буквально уговариваю себя заснуть.

Не выходит!

Вскакиваю с кровати, зло выдыхаю, не зная, куда себя деть. На часах три ночи.

Как же хочется выйти на улицу, вдохнуть прохладный ночной воздух. Но вдруг Артур поджидает где-то рядом? Вряд ли, конечно, но паранойя рисует самые мрачные сценарии — каждый заканчивается появлением бывшего начальника.

Вздохнув, встаю с кровати и выскальзываю из комнаты. Как мышка, крадусь по апартаментам, боясь разбудить девочек, а тем более — Августа. Если узнает, что я не сплю, наш утренний разговор начнётся ночью, и тогда уж точно не усну.

Нахожу дверь на террасу, выхожу наружу и с облегчением вдыхаю ночную свежесть. Ночной свежий воздух проникает в нос, и тут же выбивает все мысли из головы. Как раз то, что надо.

Ноги сами несут меня к перилам. Я склоняюсь, чтобы одним глазком взглянуть вниз. Высоты я не боюсь, и вид сверху на цветущий сад, бассейн и просторы отеля завораживает. Как бы я хотела разбудить Настю и показать ей эту красоту!

Представляю её восторг, улыбаюсь, прикрываю глаза. Ловлю каждый шум ветра, каждый шелест листвы и своё размеренное дыхание. К нему прибавляется звук открываемой двери и тяжелые мужские шаги.

Когда Пятницкий появляется за моей спиной, я даже не вздрагиваю.

— Тоже не спится? — нарушаю тишину первой.

— Нет, — усмехается Август, подходит к перилам, вставая рядом, и облокачивается на них. — Иногда мучает бессонница. А ты чего не спишь? Из-за своего Артура?

— Он не мой, — раздражённо отворачиваюсь от ограждения. В его голосе слышится ревность, или мне только кажется?

— Рассказывай, — теперь он не просит, как днём, а требует.

Похоже, время пришло...

Я падаю на плетёный диван, стряхиваю тапочки и прижимаю колени к груди. Ночью прохладно, а я даже не подумала взять что-нибудь накинуть на плечи. Из одежды — только рубашка, забытая на стуле.

Пятницкий одолжил мне свою футболку, как в старые добрые времена. Было странно снова принимать его вещи, но это лучше, чем если бы какая-нибудь сплетница, работающая на Августа, зашла бы в мою комнату и притащила сюда мои вещи. А завтра уже пошли бы слухи. А так — никто и не догадывается, что я здесь.

Чёрт, надо было хотя бы халат накинуть. Ноги совсем голые.

— Ну? — Август поворачивается ко мне всем телом, скрещивает руки на груди. — Есть что скрывать?

— Нет, — пожимаю плечами. И вру. Потому что не хочу казаться жалкой в его глазах. — Просто...

Тяжело вздыхаю. Да расскажи уже, как тебе было хреново без него, и всё. Признайся в своём оглушительном поражении после того, как включила гордую девицу и ушла с голой задницей в неизвестность.

— У меня были трудности, — решаюсь.

— Подробнее, Арин. Я тоже могу рассказать всё общими словами.

Закусываю губу.

— Они начались после нашего развода. Мне пришлось бросить работу из-за беременности и угрозы выкидыша. Врач сразу сказал: раз уже были такие инциденты, а они были, мне придётся тщательно следить за своим здоровьем.

Помню, как переживала, что снова потеряю ребёнка. Второй раз. А потом и вовсе не смогу забеременеть. До сих пор для меня остаётся загадкой, почему столько лет ничего не получалось, а потом вдруг случилось чудо.

— Некоторое время у меня не было работы. Я снимала квартиру, готовилась к рождению малышки, и все сбережения таяли на глазах.

Их и так было немного — часть зарплаты я всегда отдавала сестре-предательнице. Она же у меня одна из семьи осталась, надо было поддерживать.

Вспоминаю это — и тошнит от самой себя. Если бы не думала о других, может, мы с Пятницким всё ещё были бы вместе.

— Потом продала машину. Этих денег тоже хватило ненадолго. Витамины, подготовка к рождению ребёнка, памперсы, смеси… Деньги улетали, как сквозь пальцы. Зарплаты от репетиторства становилось всё меньше и меньше. Пришлось влезть в кредиты, в долги.

Если бы я была одна, мне бы хватило и нескольких тысяч в месяц. Но когда на руках маленький ребёнок с вечными болячками и дорогими лекарствами — это тяжело. Неописуемо тяжело.

— И ты не пришла ко мне? — бросает Пятницкий со злостью, его голос буквально режет воздух. Поднимаю взгляд с колен и встречаюсь с разъярёнными и негодующими глазами бывшего мужа.

— Я думала, ты счастлив и без меня.

— Арина, млять, — взрывается он в ту же секунду, резко выпрямляясь. — Ты…

— Дай дорасскажу, — перебиваю его, уже предчувствуя, что сейчас начнётся. Может, так было бы и лучше, но сделанного не вернуть. — Когда Настя пошла в садик, мне всё же удалось найти работу. У Аверинцева. Благодаря ему я смогла решить несколько проблем. А потом Настя снова заболела.

— Почему, когда НАША дочь болела, тебе помогал какой-то посторонний мужик, а не её отец?

— Тебе мало забот с одной дочерью? Ещё одну надо было?

— Да пусть бы их хоть пять было! Я бы со всем справился. Тем более, не бросил бы больную дочь. Что с ней было? Что-то серьёзное? Сейчас стоит бояться?

— Нет, — качаю головой. — Вроде нет. Просто надо быть немного осторожнее. Всё начиналось безобидно: лёгкая простуда, потом температура, сухой кашель. Неделю лечила её — безрезультатно. Когда температура не спадала, вызвала скорую. В больнице поставили инфекционный стеноз. Тогда был выбор: идти лечиться в инфекционку, где на каждом углу то ротавирус, то корона, которые Настя могла подхватить в два счёта, и это вылилось в осложнения, или ехать в платную клинику. Я выбрала второе. Опять больничный, опять оплата палаты, лекарств... И всё это оплатил Артур.

— Этот долг ты ему должна?

— Нет, — выдыхаю, чувствуя, как с плеч уходит тяжесть. — Я отработала, всё вернула. Я честно была благодарна ему за помощь, за то, что он дал мне работу, за то, что терпел все мои больничные, отгулы... Но... Мою благодарность он воспринял как зелёный свет. Начал ухаживать, пытался подружиться с Настей. А когда начал наступать...

Меня передёргивает от воспоминаний: как он пытался меня поцеловать, как тянул в постель.

— Ты ему отказала?

Киваю, отводя взгляд.

— Он не в моём вкусе.

— Тощий, — хмыкает он.

— Тощий, — улыбаюсь в ответ. Была бы проблема только в этом... — Просто не мой человек. Мне нравятся другие. Более... добрые. И сильные духом. И с забавными именами.

Последнее выпаливаю нарочно, чтобы разрядить атмосферу. Он улыбается. Медленно подаётся вперёд, идет ко мне неторопливо, словно прощупывая почву, и садится рядом на диван. Я сильнее сжимаю ткань футболки, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Слишком хорошо помню, чем закончилось наше последнее уединение.

— Тогда о каком долге он говорил?

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Решил повесить на меня выдуманную кражу, чтобы запугать и шантажировать. Думаю, у него получится.

— Ты необычайно спокойная, — усмехается.

— Ну, у Насти теперь есть отец. И если я сяду за кражу, ей есть о ком позаботиться.

— Эй, — вдруг он обнимает меня за плечи, притягивает к себе и укладывает мою голову на своё колено. Вот же — силы есть, ума не надо! — Я не согласен.

— Сам же говорил, что и пятерых потянешь, — тихонько смеюсь, стараясь не думать ни о чём лишнем.

— Мне в комплект с дочерью нужна ещё и жена, — произносит он, начиная играть с моими волосами, его пальцы мягко скользят по прядям, будто для нас это норма. — Желательно не сидевшая и без наколок. А то потом не знаю, как детям объяснять, почему у их матери купола на спине.

— Ладно, ладно, — не выдерживаю и смеюсь, ощущая, как напряжение уходит. — Постараюсь с ним договориться.

— Нет, — чеканит он, голос становится твёрдым, почти приказывающим. — Не лезь. Просто отдыхай сейчас.

От его слов по телу разливается слабость. На секунду прикрываю глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте, пока его пальцы продолжают играть с моими волосами. Расслабляюсь, ни о чём не думаю, впервые за долгое время ощущая себя под защитой.

И не вздрагиваю, когда его ладонь скользит по виску и щеке, оставляя после себя тёплый след.

— И иди, пожалуй, спать, — его голос звучит мягко, но не терпит возражений.

Я резко распахиваю глаза и встаю с его колена, поспешно одёргивая и без того короткую футболку, будто пытаюсь спрятаться от собственных чувств.

— Да, ты прав, — быстро отступаю, стараясь не смотреть ему в глаза. Совсем забываю, что нам лучше не оставаться наедине. Потом последствия — дрожащие руки и бешено колотящееся сердце. — Спокойной ночи, я пойду.

Почти бегом выхожу с террасы. И уже на пороге, когда рука тянется к двери, слышу его заботливое:

— Сладких снов, Ариш.

И этот голос ещё долго будет звучать у меня в ушах, не давая уснуть.

Август

Зеваю и выпиваю ещё кружку невкусного кофе. Вкусный варится только в кофемашине, но она так шумит, что боюсь разбудить девочек. Мелкие отчего-то спят без задних ног и даже не думают просыпаться. С Ариной всё ясно — она наверняка заснула под утро и не проснётся раньше обеда.

За это время как раз разберусь с некоторыми делами.

Проверяю в очередной раз переписку с Мишей, надеясь, что хоть какая-то информация появилась. Пока он ковырялся в старой, ко мне самостоятельно прилетела новая нитка. Теперь нужно знать всё об Артуре Аверинцеве. Поисковик молчит — только сухие строчки: импорт, экспорт. Вот и вся «карта».

Тяжело вздыхаю и откидываюсь на спинку стула. Мало. Этого мало.

Достаю телефон, набираю Мишу. Либо забыл про меня, либо совсем замотался.

Он отвечает быстро, будто на ходу. В трубке его отцовский голос — мягкий, торопливый. Невольно улыбаюсь. Работа работой, а сын важнее.

— Лёх, давай быстрее, мы опаздываем на тренировку. Да, Пятницкий, что случилось? Опять жену «пробивать»? Надо будет подождать, мы на трени…

— Да я понял, что вы на тренировку опаздываете, — усмехаюсь я. — Только ты мне в первый раз ничего не прислал.

— В смысле? — по голосу слышу, что он замялся. — Я же отправлял на следующий день в переписку.

— У меня пусто, — нахмурившись, барабаню пальцами по столу.

В трубке пауза, потом:

— Сек…

Время неумолимо тянутся. Пару секунд тянутся, словно вечность.

— Хм, сообщений нет. Но помню, что отправлял. Ты случайно не удалил у себя? И у меня подчистил?

Жду, напрягаюсь. Всё-таки он что-то напортачил.

— Нет, не удалял, — отвечаю коротко.

— Может, мелкая? — усмехается он, вспомнив о своей крестнице.

Машуля бы не стала. Она знает, что мой компьютер под запретом. А вот кое-кто очень даже мог…

Понимаю, как этот ублюдок вообще оказался здесь. Лиза. Когда собирала вещи, наверняка проверила мой ноутбук. Как крыса залезла в него, узнала об Артуре и слила ему Арину. Другого объяснения у меня нет. Вот почему он так внезапно появился.

Ну, сучка…

— Хорошо, — говорит Миша. — Подожди, я не у ноутбука сейчас. Как доберусь — перешлю всё заново.

— Давай, жду. Спасибо.

Кладу трубку, подрываюсь с места. Тихо одеваюсь, и всё ещё стараюсь не разбудить девчонок. Выхожу из наших апартаментов и направляюсь на ресепшн. Уточняю номер, где на данный момент живёт моя бывшая помощница, и узнаю, что она уехала ещё вчера утром.

Горло сжимается от бешенства — достану, убью.

Сажусь за стол в ресторане и набираю Лизу — недоступна. Выпиваю ещё чашку горького, как сама ситуация, кофе и делаю второй звонок. И краем глаза ловлю знакомый силуэт.

Мужик, из-за которого у меня вчера болели суставы на кулаке, сейчас садится напротив.

Улыбка сама лезет на губы.

— Ну вот, на мужика стал похож, — усмехаюсь, рассматривая его распухшее, отёкшее лицо, где уже зияет синяк. — Тебе идёт.

Он будто даже не обижается. Спокойно так отвечает:

— Спасибо за боевой раскрас. Последний раз меня били в младшей школе — аж в детство вернулся.

Я усмехаюсь в ответ, без сантиментов.

— Судя по твоему поведению, детство у тебя в заднице до сих пор играет.

Кажется, мы ровесники, так что церемониться не собираюсь. Да даже если бы он был старше — на «вы» не перешёл бы.

— Со мной всё в порядке, — поворачивается он к мне, плечи расправляет, — а вот Ариша бегает от меня, как в догонялки играет.

Стискиваю в пальцах кружку с кофе. Аж палец от злости соскальзывает.

— Удивляет меня твоя самоотверженность, — говорю я медленно. — Тебе лицо разбили, а ты всё ещё тут. И всё ещё говоришь о моей жене.

Он пожимает плечами, откидывается на спинку дивана, и с равнодушием продолжает:

— Бывшей ведь. Я не злюсь на тебя. Чувства, всё такое. Сам бы мимо не прошёл. Но вы разведены. Она свободна. Да даже если и нет… мне плевать.

Я хмурюсь и еле держу себя в руках.

— Хочешь вторую сторону лица приукрасить?

Он улыбается криво и сразу же пускается в угрозы, как трусливый петух:

— Попробуй. Я это в СМИ засуну — и твой отель в долгах утонет. Клиентов не будет, свет отрубят, продукты не привезут. Тебе надо? Просто не вмешивайся. С Ариной я сам разберусь.

Резко встаю, подаюсь к нему через стол и хватаю его за футболку. Тяну, поднимаю с дивана. Лицо у меня горит. Слова вырываются без прикрас — прямо ему в лицо:

— Либо ты сейчас же проваливаешь из моего отеля, либо я вызываю охрану, и ты улетаешь отсюда вперёд ногами. Понял?

Он пытается обидчиво фыркнуть, делает вид пострадавшего гостя:

— Отвратительный сервис, — говорит он, будто читает памятку жалоб. — Как вы вообще с гостями обращаетесь? Я оплатил номер, завтрак, а хозяин отеля то в морду даёт, то хочет меня придушить. Пахнет уголовкой?

Я отталкиваю его сильнее, прижимаю к себе взглядом, чтобы тот понял — мне не до его театра:

— Пахнет у тебя завышенным самомнением, — рыкнув, выпаливаю. — Не думай, что ты здесь один крутой перец с властью. Поверь, не один.

Он ухмыляется, пытается перейти в угрозы по-взрослому:

— Хочешь помериться бабками и связями?

Я смотрю на него сверху вниз и отвечаю ровно, холодно:

— Если потребуется, чтобы ты перестал досаждать моей жене и моему ребёнку — померимся.

— Значит, малявка от тебя?

— За словами следи, — выплевываю ему прямо в лицо. — Настя — моя дочь. Смекнул? А теперь вали отсюда.

Выбрасываю тряпку из рук и плюхаюсь обратно на свой диван. Внутри всё кипит: злость горячая, как расплавленный металл. Ударить бы его ещё раз — но как назло в ресторан пришли гости. Надо держать себя в руках, не крушить всё подряд. Хотя могу — особенно когда дело касается моей семьи.

Он поправляет помятую футболку и криво улыбается:

— Хмм, ладно.

Подвох. Чувствую подвох.

— Но уезжать не буду.

Кулак сам стучит по столу. Терпение лопается.

— Тише, тише, — поднимает он руки вверх и указывает себе на лицо. — Я же не могу вернуться в город в таком виде.

— Могу помочь сделать симметрию.

— Обойдусь, — отвечаю холодно. — Но я останусь здесь до завтра как гость. А там… посмотрим.

— Если глаз не будет, смотреть нечем будет.

— Хватит мне угрожать, Пятницкий, — чеканит, засунув руки в карманы брюк. Ведёт себя уверенно, хотя он здесь в самом худшем положении. — Я понял, что Арину ты мне так просто не отдашь.

Отдашь — неверное слово.

— Тебе нужны бабки, чтобы ты от неё отстал? Я заплачу за неё.

— Дело в не деньгах, в принципах. Считай мы забыли про те деньги, сущие копейки. Но меня опрокинула женщина. Не люблю такое. Но спите спокойно. Я пока в отпуске, наслажусь тем, что предлагает мне твоя база отдыха.

— Одно неверное движение — и ты тут же вылетишь отсюда за забор в лес.

— Я буду паинькой, — коротко кивает, улыбаясь.

Его просто надо гнать взашей. Но лучше пусть остаётся. Надо держать врага поближе, чтобы изучить его. И позвонить Мише, чтобы он накопал на него как можно больше грязи. В чём-то он прав: это война за деньги и власть. Может, бабок у него и побольше, но во власти он мне не ровня.

Годы службы государству и отель для высокопоставленных дают о себе знать: знакомых полно.

Пытаюсь остынуть. Арина впервые доверилась мне с момента нашей встречи и подпустила к себе. Я не дам ей бояться и тем более прятаться в четырёх стенах.

По пути в номер всё же звоню охране — пусть следят за этим мудаком в оба глаза. Надеюсь, сегодня Миша порадует меня информацией, и я сотру эту самонадеянную улыбку с паршивого лица.

Открываю дверь в апартаменты и вижу девочек. Все трое сидят за столом, бурно обсуждают что-то и пьют чай с бутербродами. При виде меня сразу переводят взгляд.

— О, проснулись? — говорю я, голос мягче, чем было минуту назад.

— Папулечка, где ты был? — пронзительно вопит Машуля, выплёвывая кусок изо рта. Ариша моментально смеётся, помогает убрать и вытирает ей рот.

— Машуль, аккуратнее, не говори с набитым ртом.

— Пфостите, — выпаливает, ни капли не раскаиваясь.

— Вы когда завтрак успели заказать? — спрашиваю, оглядывая стол.

— Мы и не заказывали, — удивлённо шепчет Арина.

— Мамуля приготовила, — гордо объявляет Настёна. — Садитесь, дядя Август! Я сейчас чай сделаю!

Это «дядя Август» слегка режет по нутру, аж коробит, но я только отодвигаю стул:

— Горячую воду я сам налью, хорошо?

— Хорошо!

— Где ты был? — вдруг с любопытством спрашивает Арина, поправляя на себе мою футболку. В груди что-то теплое растекается. Как я скучал по временам, когда она воровала у меня мою одежду, и ходила по дому в моей футболке, без трусиков, и вечно провоцировала меня. Скучаю по тем временам.

И на секунду ловлю себя на мысли, что рад появлению этого Аверинцева. Он позволил мне немного сблизиться с бывшей женой, которая сейчас взволнованно ждет моего ответа.

— Говорил с твоим бывшим начальником, — говорю коротко и спокойно. — Встретились случайно.

— И как? — напрягается и будто перестает дышать.

— Всё под контролем. Но пока он здесь, поживёте с Настей у нас, хорошо?

Глупая попытка оставить её рядом с собой. И наверняка неудачная. Но неожиданно для меня она не сопротивляется и кивает, соглашаясь со мной.

Нет, всё же я рад прибытию мудака.

— Но в четырёх стенах сидеть мы не будем. Да, Маш? — обращаюсь к дочери, начиная разговор издалека. У меня есть день, чтобы провести время с семьёй и сблизиться с бывшей женой, пока Аверинцев не уехал. И я не собираюсь тухнуть дома.

— Скучно! — выкрикивает Маша, хлопая глазами и подпрыгивая на месте.

— Вот именно, — усмехаюсь. — Поэтому позавтракаем, отдохнём и пойдём купаться. В бассейн. Насть, ты там была?

— Нет… — тихо отвечает Настя, смущённо глядя в пол.

— Тогда договорились. Пока отодвигаем все проблемы на задний план и идём отрываться.

Вижу, как бывшая Пятницкая приоткрывает губы, готовая возразить. Но я её перебиваю, не давая даже начать:

— Без возражений.

Арина

— Дурацкая идея, Август.

Недовольно кидаю полотенце на шезлонг, и закрываюсь руками. Несмотря на то что бывший муж рядом и бояться мне нечего, всё равно не по себе. Нет, мне не страшно, но волнительно.

Я будто постоянно чувствую на себе чужой взгляд. Как будто Артур наблюдает из окна своего номера. Да только это невозможно — окна гостей на эту часть не выходят. Паранойя, не иначе.

Надо расслабиться хотя бы ради дочери. Она ни разу не была в таких больших бассейнах, тем более с отцом. Надо подарить ей эти мгновения и забыть об Аверинцеве хотя бы на сегодня.

Август сказал, что, скорее всего, он уедет завтра. Вот только то, что он так просто это сделает — я сильно сомневаюсь. И в том, что Пятницкий оставит всё как есть, тоже не верю. Надо быть наготове — он явно хочет сделать какую-то гадость. Давно его знаю: по-другому он не работает.

Осталось только верить, что сегодня он позволит нам спокойно провести время вместе.

— Купаться, купаться! — кричат девочки в унисон у края бассейна.

— Не стойте так близко к краю, — прошу их, уже представляя несколько отталкивающих сценариев. Поэтому первой беру их за руки и веду к «лягушатнику», где мы сможем спокойно провести время.

Первая захожу в воду, отмечаю, какая она тёплая. Как же хорошо, однако…

Тут же по ногам пролетает всплеск — мелкие срываются с места и всем телом плюхаются в воду. Потом они играют друг с другом, как тюленчики, лёжа на животе.

— Мам, давай к нам! — кричит Настёна и, переворачиваясь на спинку, зовёт меня голосом, полным нетерпения.

— Мам, пошли! — Мам, пошли! — вдруг голосит Маша. Непроизвольно, явно повторяя за моей дочкой. И в груди всё сжимается, принося невыносимую боль. У каждого ребёнка должна быть мама. А Маша лишена материнской любви… Где же её мама?

Узнаю как-нибудь у Августа — раз мы на время сблизились и пришли к перемирию.

Сейчас же улыбаюсь и делаю вид, что ничего не произошло. Маша, видимо, поняв, как меня назвала, резко встаёт и немного смущается. Впервые вижу эту малютку такой потерянной, не знающей, что сказать.

Меняю тему.

— Маш, а ты плавать умеешь? — спрашиваю, стараясь звучать легко.

— Конечно! — подпрыгивает она на ножках и бьёт себя по груди, делая вид, что умеет всё в этом мире. — Сейчас папа круг надует, и я ка-а-ак поплыву!

Тихо смеюсь и сажусь рядом с ними. Водичка тёплая, хорошая… Так бы нырнуть в глубину, дать воде полностью обхватить себя, но пока такой возможности нет — глаз с девочек не спустить.

Обязательно поплаваю, как только оставлю их на отца, который сейчас усиленно надувает не только круг, но и жилет.

Поймав мой взгляд, Август неожиданно подмигивает мне. Я резко отворачиваюсь, и в голове странное раздражение: чего это на него нашло?

Начинаю ёрзать на месте — то ли от неловкости, то ли из-за неудобного купальника, который раздобыл мне Пятницкий. Он новый, с биркой, поэтому я его и надела. Только оказался слишком откровенным — грудь напоказ, трусы такие, что видно половину задницы. Ничего, посидим, поплаваем. Это меньшее из того, что должно меня волновать.

— Та-аак, — раздаётся громкий голос Августа рядом. Мы все втроём вздрагиваем, увидев над собой его могучую тень. Наша дочка, у которой ещё остаётся страх перед здоровяком, подплывает ко мне ближе, но, поняв, кто перед нами, тут же расслабляется.

— Маше круг, Насте жилет. Согласны? — объявляет он и подаёт указание твёрдо, по-отечески.

— Да-а-а! — опять кричат в унисон, как маленькие сестрички-близняшки, счастливо захлопывая ладошки.

Август помогает Насте надеть жилет, а вот Машенька не торопится запрыгнуть в круг и уплыть куда подальше. Наоборот — отставляет его и садится рядышком.

— Не хочешь плавать? — поддерживаю беседу. Да и взгляд у неё какой-то… Потускневший. Переживает, что назвала меня мамой?

— С тобой хочу посидеть, — выпаливает без какой-то мысли, играясь с водой.

Август тем временем перепрыгивает границу детской и взрослой зон и, схватив Настю, утаскивает её за собой. Не переживаю за неё — пусть проведёт время с отцом. А я, пожалуй, посижу с этой маленькой принцессой, которая отчего-то начинает грустить.

— Что у тебя случилось? — обнимаю её за тонкие плечики. Не могу отделаться от мысли, что говорю со своей дочкой.

— Хочу маму и папу, — грустно заявляет она. — И сестрёнку.

— У тебя обязательно всё будет, — пытаюсь её утешить.

— Неть, — мотает головой и шмыгает носиком. — Вы же скоро уедете, да?

— С чего ты взяла?

— Папа просил тебя не уезжать.

— Раз я здесь — мы никуда не уехали. Не думай об этом, наслаждайся временем вместе.

— Но когда-нибудь вы пропадёте, — тихонько шепчет она. — Бросите. Как мама.

Каждое слово словно выстрел по моему материнскому сердцу.

— Мама тебя бросила?

Пожимает плечиками, уткнувшись взглядом в воду.

— Папа ничего не говорил о маме, но я знаю, что она нас бросила. У многих они умирают, но моя нас бросила. Я от Лизы слышала…

Поток её мыслей забивает и так затуманенную голову. Не знаю, кто эта женщина, но я обнимаю Машулю и целую её в макушку.

Та дура тоже нашла что сказать ребёнку…

— Всё в порядке, — говорю мягко, гладя её по голове. — Когда-нибудь у тебя появится мама. Лучше, чем та, которая лишилась такого ангелочка.

— Ангелочка? — поднимает на меня свои маленькие глазки и хлопает длинными ресницами.

— Тебя, — смеюсь, поправляя ей прядку волос. Она улыбается и вдруг хлопает в ладоши, веселясь.

— А папа зовёт меня Дьяволёнком!

— Папа не разбирается, — хмыкаю.

— В чём?

Вздрагиваю и поворачиваюсь: Август, положив руки на перегородку, смотрит на нас. На его спине катается Настя, вцепившись ему за шею.

— Да так, — отмахиваюсь я. — Это наше, женское.

— Мам, смотри! — радуется мой котёнок и тянет ко мне ручки. — Я каталась!

Понимаю её по одному жесту, поднимаю Настю с шеи отца и отпускаю в лягушатник. Она плюхается рядом с любопытной Машей, которая уже готова слушать впечатления, и мгновенно её обнимает.

— Спасибо, что одолжила папу! Было весело!

— Он ещё и не такое может! — гордо добавляет Маша.

Как же умиляет её любовь к отцу…

— Тебя теперь покатать? — вмешивается Пятницкий в их идиллию.

— Неть, — задирает подбородок «Дьяволёнок». — Я буду играть с Настей и Ариной.

— А можете мне немного Арину одолжить? — вдруг спрашивает Август.

— Чего-чего? — вырывается у меня, и голос дрогнул от неожиданности.

— Бери-бери, — Машуня, оживившись, пихает меня в спину. — Папа тебя покатает.

Я не в силах ничего ответить от шока, сама не понимаю, как плюхаюсь с бортика в глубь взрослого бассейна от детских подталкивающих ручек.

Тут же выныриваю и ощущаю на своём теле сильные руки Пятницкого. Гадать не надо — это он: его ладони жёстко охватывают меня, мышцы торса и пресс прижимаются к моей груди.

— Ты чего делаешь? — пытаюсь вырваться, сердце стучит в ушах.

— Думал, ты тонешь, — говорит спокойно, а отдалённо игривые нотки раздаются. Сначала убери эту самодовольную улыбку, а потом лги!

— Не дождёшься.

Поднимаю ногу, сгибаю её с трудом в колене и лёгким ударом бью его по прессу, отталкиваюсь. И со всей силы, что у меня есть, гребу в сторону, чтобы отдалиться от Пятницкого. Но он наоборот решает поиграть в догонялки и плывёт за мной. Я плыву ещё быстрее и слышу позади его бархатистый смех. Ну козёл.

Доплываю до бортика, тяжело дышу, разворачиваюсь и вижу, как он приближается. Нет, ну хватит — не такая уж у меня и хорошая дыхалка.

— Всё-всё, — поднимаю руки вверх, стараясь улыбнуться через одышку. — Сдаюсь. Догнал.

— Ну вот, — он неожиданно поднимает руку и ведёт пальцами по моей щеке. — Хоть заулыбалась. А то была мрачнее тучи.

— Иногда нужно делать выходной, — хмыкаю, и отворачиваюсь, невольно убирая его ладонь.

Изначально это была сомнительная идея. Я сопротивлялась, как могла, ворчала, приводила доводы, почему нам не стоит отдыхать, но сейчас… даже рада, что он вывел нас на улицу.

Смотрю через спину Августа — вижу девочек, их голоса, их смех. И опять этот вопрос, не дающий покоя: где мама Маши?

Сейчас был бы хороший момент разузнать об этом. Но ком встаёт в горле. А когда решаюсь… мельком замечаю приближающуюся к бассейну фигуру Артура.

Чёрт. Пришёл.

А я говорила, что это была плохая идея…

— Ты чего побледнела? — спрашивает Август, проводя ладонью по моему плечу. Не дождавшись ответа, он оборачивается ко мне, и тут же от него раздаётся короткое, резкое: — Ясно.

Артур идёт прямо к бассейну. Каждый шаг напрягает настолько, что мгновенно заставляет меня метнуться к Насте — как будто внутри сработала сирена. Я вытягиваюсь, гребу к лягушатнику, сердце леденеет в груди, дыхание сбивается.

Настя сидит в детском бассейне, болтая ножками в воде. Одна. А где Маша?

Быстро нахожу её взглядом. Она идёт к шезлонгу — деловая, собранная, с серьёзным видом и забавной детской походкой, виляя попой и изображая из себя взрослую даму. На краю бассейна она останавливается, аккуратно поправляет купальник, осторожно ступая по скользкой мокрой плитке.

Артур подходит ближе. На миг я надеюсь, что он просто пройдёт мимо, не заметит, не остановится. Но нет. Он задерживает взгляд на Маше, улыбается и, перепутав её с Настей, говорит:

— Привет, — его голос звучит так, будто они знакомы сто лет. — Как дела, принцесса?

Маша смотрит на него снизу вверх, прищуривается и с абсолютной уверенностью отвечает:

— Я с незнакомыми дядьками не разговариваю.

Меня будто пронзает током — от гордости и облегчения. Хорошо, что Август научил её этому.

Аверинцев на мгновение замирает. Улыбка не исчезает с его лица, но становится натянутой, холодной. Его взгляд скользит дальше — на нас с Настей. Замечает меня, выныривающую из воды, и Настю, прижавшуюся к бортику.

И как он так быстро догадался?..

Мельком смотрю на Пятницкого — он плыл за мной, сейчас остаётся рядом с дочкой. Настя, увидев Аверинцева, жмётся к отцу, испуганно косясь на моего бывшего начальника. Она уже взрослая девочка и всё понимает: он — плохой, от него нужно держаться подальше.

В глазах Артура вспыхивает вопрос — быстрый, почти незаметный, но я читаю его, как открытый текст. Он ничего не спрашивает — ни «кто это», ни «почему». Всё понимает сам. Девочек двое.

— Интересно, — только и говорит он, выпрямляясь. Маша, не обращая на него внимания, виляет мокрым хвостиком и продолжает своё дело — роется в игрушках у шезлонга. Я спешу к ней. Кто знает, что у этого урода на уме? — Привет, Ариш.

Я игнорирую его, беря полотенце.

Артур спокойно опускается на шезлонг — демонстративно, будто метит территорию. Закидывает ногу на ногу, сцепляет пальцы на животе, лениво щурится на солнце.

— Красиво устроилась, — произносит он лениво.

— Уезжай, Артур, — говорю я тихо, но так, чтобы он услышал каждое слово. — Тебе здесь не место.

Он поворачивает голову, долго и внимательно смотрит на меня.

— Это уже мне решать. Сейчас я хочу быть здесь. А потом уеду — и не один, с тобой и Настей. Ты, кажется, наговорила ей кучу всего, раз она так боится меня?

— А тебя волнует мнение моего ребёнка?

— Не хочется, чтобы она визжала каждый раз, когда меня видит. Я люблю тишину.

— Вот и живи один, раз тебе это не по душе, — цежу сквозь зубы.

— Арин, — вдруг встревает Машенька. — А ты дядю знаешь?

— Знаю, к сожалению.

— Э-э-э, — она вдруг поворачивается к нему, ставит ручки по бокам. — У Арины уже есть мой папа, нам ещё один дядя не нужен. Они поженятся, и мы с Настей будем сестричками!

Она показывает ему язык и убегает, но не слишком далеко — прячется за моей спиной и делает вид, что очень занята, разглядывая воду.

Ох, я давно поняла, что Маша не стесняется в выражениях и всегда говорит, что думает. Отцовская любовь сделала её такой искренней и смелой.

— Забавно, — отзывается Артур, в голосе скользит ледяная насмешка. — Значит, это его ребёнок? И почему они с Настей так похожи?

— Не твоё дело, — отвечаю, сжимая зубы.

Секунда тишины. Вокруг — плеск воды, смех, обрывки чужих разговоров. Кажется, я даже слышу, как бармен насыпает лёд в шейкер. А между нами — вязкая, напряжённая пауза.

Артур медленно кивает, понимая, что больше ничего не узнает.

— Понятно, — бросает он спокойно. — Развелись, разделили детей.

Я уже открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент с другой стороны бассейна по воде с плеском прилетает чей-то мяч для водных игр.

Артур ловит его одной рукой — быстро, почти машинально. Поворачивает мяч в пальцах, будто что-то обдумывает, и в этот момент в его взгляде появляется странная отстранённость.

Я успеваю только собрать мысли воедино, подобрать слова.

И внезапно — без предупреждения, без улыбки, без малейшего намёка на игру — кидает этот мяч вперёд. Резко, с силой.

А разве не там стоит Маша?..

Я оборачиваюсь и вижу малышку, стоящую у самого края бассейна, и от которой сейчас отлетает мяч… Она инстинктивно отступает, её пятка скользит по мокрой плитке, и в следующую секунду она уже падает в воду, срываясь с края, как маленькая тряпичная кукла.

Всё внутри застывает. На мгновение я теряюсь, не успев даже осознать произошедшее.

Он кинул мяч в ни в чём не повинного ребёнка?..

Чёрт, она же не умеет плавать!

— Па! — её крик пронзает воздух, разрывая тишину. А из под воды только и тянется одна маленькая ручка.

Я не успеваю ничего понять. Тело действует само: я соскальзываю в бассейн, боясь прыгнуть прямо на неё. Руки сами находят Машу — под мышки, крепко, сразу вытаскиваю её наверх. Она кашляет, захлёбывается водой, цепляется за меня так отчаянно, что ногти впиваются в кожу.

— Тише, тише, всё хорошо, я тебя держу. Больше не отпущу, — шепчу ей в волосы, прижимая крепче, поднимая выше, чтобы её лицо было над водой.

Злость накапливается во мне огромным огненным шаром.

Вот же подонок! Как можно срываться на детях?!

— Страшно-о-о, — воет мышонок, и моё сердце сжимается от боли. Я прижимаю её к себе ещё сильнее, целую в мокрый висок, пока она зарывается лицом в мою шею, дрожит и всхлипывает. Бедная, она испытала настоящий ужас. — Папулечка-а-а...

Папа?

Я оборачиваюсь, чтобы передать дочку отцу. С ним ей будет спокойнее, она окажется в его сильных, надёжных руках. Но, оглядывая бассейн, вижу только Настю — она сидит, испуганно глядя в сторону шезлонгов.

А там Пятницкий. Несётся к Артуру, лицо перекошено от злости. Мышцы напряжены, кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Взгляд — безумный, ледяной. Он проходит мимо нас, только мельком убеждаясь, что с Машей всё в порядке.

Артур, всё ещё развалившийся на шезлонге, выглядит так, будто его всё это забавляет. На его лице нет ни тени вины — только раздражение, как у человека, которому испортили отдых.

— Ой, ну что вы как на похоронах, — бросает он, и в его голосе звучит мерзкая, пренебрежительная лёгкость. — Мяч. Детские игры. Не утонет же.

Август подходит вплотную. Молча.

Одним резким движением опрокидывает Артура на плитку — будто тот не мужчина, а пустой мешок. Удар спиной о камень звучит глухо, страшно, и по телу пробегает холодок. А потом Август садится сверху и начинает бить.

Жёстко, точно, без пафоса, без «красивых» ударов — просто молотит по лицу, как человек, который уже не контролирует ярость…

— Август! — кричу я, и голос ломается. — Август, остановись!

Я пытаюсь двинуться к краю, подтянуться, выбраться вместе с рыдающим мышонком — и в этот момент у меня сводит ногу.

Судорога простреливает икру так, что темнеет в глазах. Я вскрикиваю не от страха, а от боли. И понимаю: я не могу сейчас броситься туда. Я вообще не могу резко пошевелиться.

Мне нужно удержаться на плаву.

Мне нужно держать Машу, которая дрожит и плачет, вцепившись в меня.

Мне нужно не потерять из виду Настю.

А Настя уже тянет ко мне руки из детского бассейна. Она хочет к маме — я вижу это всем её телом, всей мимикой, её губы дрожат. Но она боится приблизиться, шагнуть в воду несмотря на её жилет. Она просто сидит в мелкой воде и плачет тихо, сдавленно.

— Настенька, солнышко, стой там! — говорю я максимально мягко, хотя у меня внутри всё горит. — Я рядом. Смотри на меня. Всё хорошо. Я с тобой.

Она кивает, но глаза круглые и мокрые. Она тянется ко мне ещё раз — и сразу отдёргивает руки, как будто вода сама её пугает.

На плитке тем временем всё превращается в кошмар. Кто-то кричит, кто-то зовёт охрану, врача. Я слышу шлепки ударов, слышу, как Артур что-то хрипит, и мне становится по-настоящему страшно.

— Август! — пытаюсь достучаться до бывшего мужа. — Пожалуйста! Хватит! Остановись!

Но он не слышит. Или не может услышать.

Терпеливый Август в первый раз дал ему шанс. Не выставил говнюка на улицу сразу. Но он им не воспользовался, покусившись на самое драгоценное, что есть у Пятницкого — его дочь, его смысл жизни.

Охрана появляется резко — двое, потом ещё. Наши! Они хватают Августа за плечи, за руки, тащат назад. Он дёргается, пытается вырваться, лицо у него чужое, как и взгляд. Ни разу в жизни не видела его таким… Безумным. Готовым убивать.

— Уведите его! — командует кто-то.

Я боюсь даже посмотреть на Артура. Боюсь увидеть кровь, разбитое лицо, всё то, что потом превратится в заявление.

Меня тем временем перед глазами появляются чьи-то руки.

— Арина Михайловна, давайте, осторожно, — говорит мужчина из персонала. Кажется, он из нашей охраны. Как они так быстро здесь оказались?

— Да… да, — выдыхаю я, пытаясь удержать Машу и одновременно не закричать от судороги.

Первым делом забирают малютку. Она всхлипывает, её всю трясет. Как только мне помогают вылезти из воды, тут же укутываю её полотенцем, как коконом, и сразу тянусь к Насте.

Она моментально вцепляется мне в шею, как маленький зверёк, и утыкается лбом мне в ключицу.

Я сижу на плитке, мокрая, с двумя детьми под рукой, и понимаю только одно: просто так это не замнется. Август буквально разбил всё лицо человеку, которому нужна медицинская помощь. А если в полицию позвонят?..

Если не сейчас, то потом да.

У Артура есть связи, деньги и привычка не отпускать обиды.

— Господи… — шепчу я, сама не знаю кому. — Август…

К Артуру подбегают его люди — двое, трое. Кто-то прикладывает полотенце к его лицу, кто-то уже говорит по телефону. Артур шевелится, стонет, глаза закрыты, будто и вовсе открыть не может.

— В больницу его, — коротко бросает один из его людей.

— Вы же понимаете, что вам за это будет? — добавляет другой и смотрит в сторону Августа так, будто уже подписывает ему приговор.

Артура поднимают, ведут, почти несут к машине. Он поворачивает голову и что-то говорит сквозь зубы — я не разбираю, но смысл и так понятен. Его люди озвучивают за него, громко, чтобы услышала я:

— Передай Пятницкому: он за это ещё пожалеет.

Меня прошивает холодом. Я инстинктивно прижимаю девочек сильнее, будто могу заслонить их своим телом от всего мира — от угроз, от мести, от моего прошлого, которое снова догнало меня, как цепная собака.

Это из-за меня. Из-за того, что Артур вообще появился. Из-за того, что когда-то я впустила его в свою жизнь.

Августа держат в стороне. Он тяжело дышит, грудь ходит ходуном, руки напряжены. Охрана что-то ему говорит, пытаясь получить дальнейшие распоряжения. Я вижу только обрывки: лица, жесты, мокрые следы на плитке.

В тумане подхожу ближе к бывшему мужу, насколько могу, не выпуская детей.

— Август… — шепчу я сама не знаю зачем. Привести его в чувства? Показать, что с Машей всё в порядке?

Он переводит взгляд на меня, и злость в нём наконец даёт трещину. В глазах появляется усталость.

Он смотрит на Машу — мокрую, испуганную. На дрожащую Настю. И на меня — с этим моим лицом, в котором, наверное, сейчас всё написано. Страх за него.

Август выдыхает, будто сдувается. Окровавленные кулаки наконец-то разжимаются.

— Ты была права, — говорит он глухо. — Стоило остаться в номере.

Я хочу возразить, хочу сказать, что это не его вина, что он защищал… что он… Но слова застревают.

Он отворачивается, делает шаг вперёд, не смотря нам в глаза.

— Пошлите. У меня пропало всё настроение.

И мы идём. Я — с двумя девочками, мокрая, дрожащая от страха за будущее, с комом в горле. Он — впереди, высокий, напряжённый, слишком тихий. Мы уходим с бассейна, будто с места преступления, с мыслью, что просто так с рук нам это не сойдет…

Август

— Хватит вешать нос, — щелкаю Арину по носу, пока она задумчиво уставилась в кружку кофе. Она вздрагивает, едва не роняя эту самую кружку на пол. Девочки за столом сидят тихо, будто тени — у всех за последнюю неделю настроение на нуле.

Маша вообще рыдала несколько дней подряд, боясь, что останется без папы.

Мой поступок, разумеется, не остался без последствий. Уже на следующий день нагрянула полиция.

Я был уверен, что Аверинцев написал на меня заявление, но, по какой-то причине, он этого не сделал. Полиция приехала по сигналу из больницы, куда увезли этого ублюдка после случившегося. Врать я не стал — честно признался, что этот козёл получил по заслугам. И по делу.

Менты удивились, услышав причину драки, но прямо сказали: ситуация не на моей стороне. У моей дочки ни царапины, только страх воды. Свидетелей, кроме Арины, нет. Людей было немного и их мало интересовал мяч.

Камер в зоне бассейна тоже нет. Мой отель рассчитан на богачей и иностранцев, которые хотят уединения.

А вот как я молотил Аверинцева от всей души, могут подтвердить многие гости.

Всё идёт против меня.

Жалею ли я о содеянном? Ни капли.

Максимум, о чём волновался — что после увиденного малышки будут меня бояться. Но Маша только сильнее прижималась ко мне, не желая отпускать ни на минуту. А теперь ещё и ходит, ревёт, твердя, что папу посадят.

Не объяснишь же ей, что юристы уже занимаются этим делом. В наших кругах есть один известный адвокат — с ним проигрыш почти невозможен. Нестеров умеет вытянуть всё в свою пользу, и я ему доверяю. С семьёй пока не прощаюсь, тем более заявления от Аверинцева всё ещё нет.

И это бесит ещё сильнее. Он же не умер там? Если нет, почему ни разу не дал о себе знать? Где угрозы? Где хоть что-то?

Затишье перед бурей, чёрт возьми.

— Прости, я переживаю, — тускло отзывается бывшая жена, не поднимая на меня взгляда. — Не стоило мне приезжать сюда. Если бы мы не приехали, у тебя бы теперь…

Я тянусь к этой неугомонной женщине, хватаю её за подбородок, прерывая поток её мыслей. Заставляю посмотреть на меня.

— Прекращай. Бесишь.

Она явно не ожидала от меня таких слов. Никогда в жизни я ей этого не говорил. Глаза у неё становятся круглыми, как пять копеек.

— Закроем тему. И ещё…

Я бросаю взгляд на наручные часы.

— Кажется, мой администратор сейчас опаздывает на работу.

— Чёрт, — вскакивает она, поправляя блузку и оставляя недопитый кофе. Почти машинально бросается к девочкам, целует каждую в макушку. Даже Машу, за которую так переживала. После того случая Арина всё время крутилась рядом, не сводя глаз с малышки. И ведь они не уехали — всё ещё живут у нас. Хотя бы этому я безумно рад. — Я побежала.

Арина спешит на работу, а я снова смотрю на часы. Мне тоже пора — иначе отель погрузится в хаос.

Оставляю девочек дома под присмотром водителя. Надо бы найти няню для таких случаев. Раньше с Машей сидела Лиза, либо она была со мной, но теперь этот вариант нам не подходит. Пусть пока Альберт помучается.

На улице царит шум и гам, воздух дрожит от гудков и голосов. Я совсем забыл, что сегодня должна прийти доставка для конного клуба. Давно я там не был… Надо бы выделить день и навестить Морковку — своего коня. Ну и имя ему Маша придумала… Из грозной Бури он превратился в Морковь. Даже врагу такого не пожелаешь.

— Август Викторович! — ко мне вприпрыжку подбегает охранник с пропускного пункта, запыхавшийся, с тревогой в глазах. — Вы просили сообщить, когда приедет Елизавета Андреевна, а вы не отвечали на звонок, и…

— Август! — вдруг раздаётся у меня за спиной голос той самой, о которой сейчас докладывает Паша.

Только её мне сейчас и не хватало, как вишенки на торте…

Лиза появляется буквально из ниоткуда, стремительно приближается, почти летит ко мне. Она хватает меня за плечи, её пальцы дрожат, взгляд встревоженный, почти отчаянный. Я на мгновение чувствую себя последней скотиной, глядя на её обеспокоенное лицо.

— Мне рассказали, что случилось. Главное — отрицай всё! Мы наймём адвоката, выкарабкаемся!

— Лиз, — перебиваю её, криво усмехаясь.

На секунду совесть пытается проснуться, но тут же засыпает. Её тревога должна бы меня тронуть, смягчить… Но есть одно «но».

— Зачем ты рассказала ему, что Арина здесь?

Глаза у неё мгновенно потухают. Волнение сменяется растерянностью, а затем — страхом. Она понимает, что я всё знаю. Хотя здесь только дурак бы не догадался.

— Я? Я ничего не... — пытается сделать вид, что она здесь не при чём.

— Ты рылась в моём ноутбуке. Узнала, кто за ней мог следить, и сама с ним связалась. Не стоило так хлопотать, Лиз.

— А что мне оставалось делать? — наконец-то её руки исчезают с моих плеч, и она судорожно хватается за свою сумку. — Смотреть, как она забирает тебя у меня?

— Забирать? Я сам решаю с кем мне быть. А ты слишком остро реагируешь на отказы.

В этот момент раздаются какие-то хлопки — слишком близко, слишком резко. Предчувствие нехорошее.

Мы оба рефлекторно оборачиваемся.

Чёрт, что за дерьмовый день: сначала бывшая, теперь ещё и этот ублюдок объявился.

Но при виде его на губах появляется невольная усмешка. Повязка, пластырь, опухшее и перекошенное лицо — он выглядит так, будто только что вылез из-под катка.

— Милые бранятся — только тешатся, — доносится его голос вместе с издевательскими аплодисментами. Взгляд, едва пробивающийся сквозь заплывшие веки и синяки, скользит по её фигуре. — Так вот какой у меня красивый информатор.

— Август, это ты его так?.. — шепчет помощница, не скрывая удивления.

— Август, Август, — подтверждает он, подходя ближе. Что за проходной двор? Почему его не остановили на шлагбауме? Ладно, Паша тут, но другой охраны нет? — Так больно было, думал, в другой мир отойду.

— Хотелось бы, — бросаю я сквозь зубы.

— Не дождёшься, — хмыкает, всё ещё чувствуя себя, как дома. Слишком он самоуверенный. Ах, да, надо не забывать, что это я могу сесть за решётку, а не он. — Ты бы поаккуратнее. Благодарен мне должен быть, что я заявление на тебя не написал.

Не написал? С чего бы такое снисхождение?

Неужели совесть проснулась, что ребёнка в бассейн скинул?

— А то бы мелкая твоя без отца осталась... А пока её папа в тюрьме, знаешь, кем их дочери вырастают, а?

Ладони сжимаются в кулаки, зудят. Опять. В прошлый раз я выбил себе все костяшки и содрал кожу. Малая жертва, но они ещё не зажили — и, видимо, не судьба им это сделать.

Чёрт, надо держать себя в руках. Но как это сделать, когда рядом этот провокатор?

— Чего припёрся? — рычу на него.

— Познакомиться с соседями, — пожимает плечами.

— С какими соседями?

— Как? Ты не знал? Я выкупил рядом землю, — радостно сообщает он, указывая на густой лес за забором. — Под заповедник. Пока не знаю, кого туда завезу. Волков, вроде, нельзя — им тут жарковато, сдохнут. Над аллигаторами подумаю, но с ними много мороки из-за пресной воды. А вот медведей... Разрешили. Хорошее у нас будет соседство. Твои гости смогут наблюдать за зоопарком прямо через забор. Главное — в первый ряд билеты не брать, есть шанс быть съеденным.

Чего?..

Мне всё это мерещится? Быть этого не может!

— Ты решил сделать заповедник рядом с отелем, где отдыхают люди? — смотрю на него, как на полоумного.

Как это вообще одобрили?!

— Да, земля это позволяет.

— Документы, — чеканю я, с трудом сдерживая злость.

Тут что, все с ума посходили?

— Знал, что ты попросишь, — ухмыляется он, протягивая мне папку, с которой всё это время стоял в обнимку. В его голосе скользит насмешка, а в глазах пляшет злорадный огонёк. — Всё заранее подготовил. Или ты думал, я недельку отдыха взял, чтобы поваляться? Не-е-е, Пятницкий, ты у меня ответишь за всё, что сделал с моим лицом. Дорогушу, так и быть, забирай себе, у вас тут экземпляры поинтереснее найдутся…

Он снова бросает взгляд на Лизу, облизываясь, будто хищник, почуявший добычу. Видно, что ей не по себе. Вся сжимается, но возвращает прежнее самообладание.

— А знаете что, — вдруг произносит она. — Вы оба заслужили, придурки.

И отвернувшись, направляется на выход. Пусть идёт, минус одна головная боль.

— С характером, — фыркает этот болван, не сводя с неё глаз.

— Сильно не радуйся, — чеканю я, с трудом сдерживая злость. — Заповедника здесь не будет.

Что за бред вообще? Никак не могу понять, как он получил на это разрешение. Да и земля здесь в собственности, и я уже договаривался о покупке. Неужели он перекупил их?

— Будет, — самодовольно отвечает он. — На днях завезу сюда первую живность. Уж извини, если от меня сбегут парочку зверей и прибегут к тебе.

— Ты решил меня не сажать, а просто поиздеваться? — в голосе моём сквозит напряжение.

— А ты как думал? Посадить тебя за решётку, добиться Арины… Скучно. А вот испортить тебе жизнь, дождаться, когда твоя бывшая жёнушка сама приползёт ко мне, чтобы я перестал мешать вам… Это куда интереснее.

Быстро отворачиваюсь, лишь бы не смотреть на это отребье. Опять сорвусь. Почему не могу держать себя в руках, когда дело касается моей семьи? Он просто упомянул Арину, мозг сам всё представил, и я пришёл в бешенство.

— Паш, помоги гостю найти выход, — бросаю через плечо, не желая больше видеть этого ублюдка.

— Хорошо, — откликается Паша, делая шаг вперёд. Но, судя по всему, так просто он не даётся.

— Я знаю, где выход, — летит дерзко. — Сам найду. До встречи, Пятницкий. Уверен, она скоро произойдёт.

Арина

— Как там? — разрезаю тишину вопросом. Не хотела тревожить Пятницкого, но женское любопытство, как всегда, взяло верх.

Я до сих пор в шоке от того, что устроил Аверинцев. Построить заповедник рядом с отелем! Как вообще могла прийти в голову такая мысль? И главное — почему эта земля вообще подходит под заповедник?

Я упрямо цепляюсь за надежду, что всё это обман и провокация и что Август, после двухдневного молчания, наконец меня обрадует.

— Есть какие-то новости?

— Тебе какие? — улыбается он, снимая очки и отодвигая в сторону раздражающие бумажки. У него есть юристы, которые изучают документы, но он всё равно не смог остаться в стороне и просто ждать. Сам, ночами, вгрызался в каждую строчку. — Хорошие или плохие?

— Плохие тоже есть, да?

— Неприятные имеются, — кивает он и вцепляется пальцами в край стола. Как ребёнок, раскачивается на задних ножках стула, задумчиво глядя на кипу бумаг. — Но хорошие тоже есть.

Я вся вытягиваюсь, будто от этого зависит, что он скажет дальше. Навострив уши, сердце начинает колотиться быстрее.

— Во-первых, заповедник будет не прямо за забором, — немного успокаивает меня. — Жаль, а то я уже думал, как бы продавать билеты на своего рода зоопарк…

— Ты шутишь, что ли? — непроизвольно бью его по плечу.

Он резко опускается на стул и, поморщившись, трёт место удара, словно я не ладонью хлопнула, а молотком приложилась.

— Больно! — наигранно возмущается.

Я поражаюсь его спокойствию. У меня внутри всё горит тревогой, а он умудряется отпускать шуточки, будто мы обсуждаем не угрозу отелю, а погоду на завтра.

— Ладно, ладно. Есть вторая новость. Земля, которую он действительно купил, непригодна для заповедника. Кому-то этот лапоть хорошо заплатил. Думаю, одна проверка всё разрушит. Только…

— Только? — я снова напрягаюсь; в груди всё сжимается, как пружина. Да что ж такое, ну почему всегда есть это «только»?

— Твой Аверинцев не глупый. Я бы его таким не назвал, — он медленно потирает подбородок, глядя куда-то сквозь стол, словно уже просчитывает, где нас могут прижать.

— Он не мой, — протестую я автоматически и тут же ловлю на себе его любопытный взгляд.

Я уже открываю рот, чтобы отбиться ещё одной фразой, как Пятницкий неожиданно поворачивается ко мне на стуле и, пока я стою рядом, обнимает меня за талию. Тянет к себе — резко, уверенно, и прижимается лбом к моим рёбрам, будто так и должно быть, будто мы сто раз так делали.

По телу пробегают мурашки — от его прикосновения, от жара, исходящего от него, от ощущения, что я в ловушке.

Что он делает?

Ответ приходит мгновенно.

Щекотка.

Пятницкий бесцеремонно щекочет меня, и меня накрывает истерический смех — тот самый, беспомощный и унизительный, когда невозможно ни нормально вдохнуть, ни собраться.

Он ведь знает, что я боюсь щекотки!

— Пятницкий! — верещу в полный голос, вырываясь из его хватки.

Да не могу! Он сильный, зараза, и умудряется довести меня до дрожи за пару секунд. Я извиваюсь, пытаюсь выскользнуть, кое-как освобождаюсь. Вся чешусь, задыхаюсь, хватаю воздух ртом, будто меня только что из воды достали. Поднимаю палец вверх, угрожаю, стараясь выглядеть грозно, а не смешно:

— Нельзя. Так. Делать.

— Почему? — спрашивает он хищно, уже поднимаясь из-за стола.

Кажется, просто так он не остановится, да?

Я срываюсь с места — и сразу слышу за спиной такой же стремительный топот.

Да что за догонялки?! Взрослый же человек!

В панике я не знаю, куда спрятаться. Ноги сами несут меня в комнату девочек — они сейчас гуляют на территории отеля с Альбертом. Я влетаю внутрь, как в убежище. Хватаю первую попавшуюся мягкую игрушку, уже тянусь, чтобы кинуть в него, как в щит, но Август тут же ловит меня в свои руки, не оставляя ни малейшего шанса, и продолжает эту истязающую пытку.

Я брыкаюсь, выворачиваюсь, пытаюсь спастись, карабкаюсь на кровать. Выглядит отчаянно и нелепо, но мне плевать.

Стальная хватка на ноге тянет меня обратно. Я цепляюсь за покрывало, пытаюсь оттолкнуть его коленом, но он уже нависает надо мной и одним движением прижимает к кровати — уверенно, тяжело, так, что воздух выходит из лёгких коротким смешком.

Я дышу часто, рвано. Слёзы вот-вот выступят на глазах — то ли от смеха, то ли от того, как быстро веселье превращается в жаркую, опасную близость. Он слишком близко. Слишком тёплый.

Да чёртова щекотка… кто вообще её придумал?!

— Стой-стой, перемирие, пожалуйста! — я вся сжимаюсь, надеясь его остановить. А у самой на лице — дурная, предательская улыбка.

Когда в последний раз было так, что мы дурачились, как дети?

— Стою, — говорит он, даже не запыхавшись.

Конечно. Ему хоть бы что.

— Ты чего творишь? Ты же знаешь, что мне это не нравится!

— Знаю, — снова усмехается. — Но ты была такая напряжённая, что мне резко захотелось тебя расслабить.

— Не получилось! — выпаливаю я, всё ещё тяжело дыша.

Его запах бьёт в нос — тёплый, знакомый, слишком близкий. Я снова ловлю эту порцию аромата, от которого у меня кружится голова и на секунду исчезает вся злость, остаётся только дрожь под кожей.

Мы молчим. Смотрим друг на друга.

Слишком долго. Слишком тихо.

— Так что там насчёт Аверинцева?.. — тихонько спрашиваю я, будто это не вопрос, а попытка спастись, вернуться обратно в реальность.

— Ах да, — кивает он, не отводя от меня глаз. Вцепился взглядом, будто держит. — Он не глупый. Не стал бы тратить столько бабок просто ради того, чтобы припугнуть меня. Но и идти против государства, иметь дела с полицией, рисковать репутацией… Либо он идиот и идёт ва-банк, либо слишком расчётливый и продуманный.

— Скорее второе, — киваю я, всё ещё не придя в себя.

— Два дня прошло, а он ничего не предпринимает, — задумчиво произносит Август.

Или это он на мои губы так смотрит?.. Да. Точно. Он пялится прямо на них — без стыда, без попытки скрыть.

— Кажется, он что-то задумал.

— И что? — спрашиваю с придыханием. И так и хочется облизнуть эти чёртовы губы.

Дышать становится всё тяжелее. Грудь поднимается слишком быстро, выдаёт меня с головой. Я хочу отступить — и не могу, в клетке.

— Пока не знаю, — говорит он и медленно наклоняется. — Но это явно что-то нехорошее.

И касается моих губ.

Медленно. Нежно. Осторожно — словно боится спугнуть, словно проверяет, разрешу ли.

И я…

Я закрываю глаза. И, сама не понимая почему, в этом помутнении отвечаю ему. Мягко. Податливо. Теряя рассудок.

Поцелуй сначала осторожный, почти робкий, но через секунду в нём появляется жадность — будто мы слишком долго держали себя на поводке. Меня накрывает его теплом, его дыханием, этим напряжением, которое копилось молча и теперь вырывается наружу.

Его ладони скользят по моей талии, уверенно, собственнически. Пальцы сжимают бедро — крепко, так, что у меня внутри всё сжимается в ответ. Он притягивает ближе, и я почти теряю ощущение границы между нами: воздух заканчивается, мысли рассыпаются, остаётся только это — горячее, обволакивающее, опасное.

Ещё секунда — и всё могло бы перейти во что-то необратимое. Я сама тянусь к нему, забывая, где мы, зачем, что было до этого разговора.

И тут раздаётся звонок.

Не личный — внутренний. С охраны.

Я вздрагиваю, резко отстраняюсь, будто нас поймали.

— Ответь, — шепчу я, пытаясь отдышаться. Голос дрожит. — Это ведь с охраны?

— Точно, — понимает Август и встаёт с постели.

Быстрым шагом идёт к гостиной, а я, сама не знаю почему, с плохим предчувствием подлетаю следом.

Закусывая истерзанную губу, жду, пока Пятницкий хоть что-то скажет. Он молча отвечает на звонок — ещё возбуждённый после нашей «игры».

И следом — он напрягается.

В глазах на секунду мелькает растерянность. Шок. Даже страх.

А потом взгляд темнеет. Наливается злостью.

— Эвакуируйте гостей. Я свяжусь с охотнадзором. Транквилизаторы есть? Выдай ребятам. Если нет — стреляйте, безопасность людей на первом месте.

Эвакуация? Транквилизаторы? Да что там происходит?!

Пятницкий сбрасывает вызов и судорожно хватает другой телефон, личный. Что-то набирает, промахивается, ругается сквозь зубы, снова тыкает в экран. Он не смотрит на меня — и это пугает сильнее всего.

— Что там? — спрашиваю нервно, чувствуя, как поднимается паника.

— Один придурок, — говорит он, и я сразу понимаю, о ком он. — Сегодня перевёз в свой «заповедник» медведя. Тот сбежал… и пришёл к нам.

Он снова набирает — быстро, зло.

Как сбежал? Сюда? К нам? Медведь?! От одного представления становится дурно.

Тут же подлетаю к окну, опираюсь ладонями о подоконник. Вцепляюсь в него, лишь бы не упасть. Смотрю вниз, на улицу.

И вижу только людей.

Бегущих. Кричащих. Гостей, которые срываются с мест, бросают сумки, оглядываются, толкаются. Суматоха такая плотная, что из этой толпы никто не выделяется — сплошная живая волна страха.

Меня как током прошибает.

Я отрываюсь от подоконника, резко, будто обожглась.

— Август… — шепчу онемевшими губами. — Девочки… Они же на улице были.

Мы переглядываемся.

Внутри все немеет, сердце останавливается, а кровь стынет в жилах.

Пятницкий с матом бросает телефон, так никому и не дозвонившись. И мы оба срываемся с места.

Лифт едет слишком медленно. А я уже готова реветь в три ручья.

Зачем я вообще отпустила гулять их одних? Нет, они были не одни — с Альбертом, но вдруг он в этой суматохе потеряет их? И они, испугавшись, убегут?

Смотрю на Августа в надежде, что он, как всегда, сейчас утешит меня, успокоит и скажет, что всё хорошо.

Но он не говорит. Нервничает так же, как и я. Ругается на проклятый лифт, который едет безумно медленно, останавливаясь почти на каждом этаже.

— Ну, жестяная коробка! — бьёт по дверце, и от этого мне становится ещё страшнее.

Если он такой… значит, всё и правда может кончиться плохо?

Слёзы выступают на глазах, сердце начинает колотиться быстрее. Паника захлёстывает с головой, и я чуть ли не сама готова биться об эти двери, лишь бы они наконец раскрылись.

Наконец лифт останавливается на первом этаже. Мы оба буквально выпрыгиваем из него и, не останавливаясь, бежим на улицу. Охранник внутри пытается меня остановить, что-то предупреждает, но я вырываюсь и мчусь следом за Пятницким.

Нет, я просто так девочек не оставлю! Не буду сидеть сложа руки, пока не увижу Настю и Машу!

Вылетаю за дверь и вижу людей — все ещё суетятся, торопятся, кто-то оглядывается, кто-то что-то кричит. К нам сразу подбегает один из охраны, Паша.

— Альберта видел? — сразу спрашивает Август.

Паша теряется, мотает головой. Вряд ли в этом хаосе он вообще успел кого-то разглядеть.

— А м-медведь г-где? — резко начинаю заикаться.

— На заднем дворе.

Он уже на территории отеля?..

Я тут же хватаюсь за руку Августа, чтобы не упасть. Ноги от страха подкашиваются, паника комом встаёт в горле, и мне хочется закричать — громко, отчаянно, так, чтобы услышали все. И девочки быстро прибежали сюда, целые и невредимые.

— Транквилизаторы нашли?

— Нашли, но… Все, что были — пару штук — выпустили. Ему хоть бы хны: как бегает, так и бегает. Доза маленькая, всё же для таких тушек не предназначалась.

Пятницкий, снова выругавшись, нервно трёт подбородок. И вдруг протягивает руку Паше.

— Пушку дай.

Он его пристрелить собрался?..

Да пусть делает что хочет — лишь бы девочки были вне угрозы!

Охранник сомневается, но пистолет из кобуры всё-таки достаёт. На вид — почти игрушечный, но по тому, как тяжело он ложится в руку… настоящий. Август убирает его за пазуху, и тут же неподалёку раздаётся:

— Папу-у-уль-я-я-я! — доносится весёлый, звонкий голосок.

И я сразу узнаю его. Маша!

Мы одновременно оборачиваемся, и я вижу бегущего Альберта с Машей на руках.

Облегчение на секунду накрывает всё тело, будто меня отпускает тугая петля. Фух. С ней всё в порядке… И судя по её улыбке и смеху, она толком даже не поняла, что случилось.

Но… где Настя?

Смотрю за спину Альберта — она не бежит следом.

Её нет.

Нет…

Где моя Настя?!

Мужчина опускает малышку на землю, и та тут же несётся к отцу.

— Папулечка, привет!

Во рту всё пересыхает. Боюсь пошевелить языком, боюсь выдавить из себя вопрос, от которого зависит всё. И Август опережает меня:

— А Настя где?

Глаза Альберта на секунду вспыхивают страхом.

— До всей этой суматохи она убежала собирать маме цветы. Потом начался хаос… Я повернулся — а её уже нет. Я сейчас же вернусь обратно, и…

Слёзы сами вырываются из глаз. И я первая срываюсь с места, не думая ни о чём. Мне срочно нужно спасти свою дочь!

Но хватка на запястье не даёт и метра пробежать.

— Куда собралась? Здесь стой! — гаркает на меня Август, дёргая меня на себя и возвращая на место. — Ещё тебя потом искать не хватало.

— Но там Настя! — протестую, вырываясь. Как я могу просто бросить свою кровь?! Своё золото, которое досталось мне огромным трудом. Которое я люблю всем сердцем. Да если с ней что-то случится… Я себе этого не прощу. Смысла жизни больше не будет.

— Возьми Машу и идите в отель. Я позабочусь обо всём остальном, — звучат стальные слова.

— Нет, не пойду! — опять вырываюсь, и на удивление меня отпускают. Но ненадолго. Из рук Августа попадаю в стальную хватку Альберта.

— Альберт, уведи её, если сопротивляться будет, — следует холодный приказ.

— А чего случилось? — взволнованно спрашивает Маша, всё ещё не понимая, что к чему. Смотрит на меня испуганными глазами. — Ариш, почему папа такой злой?..

Я не успеваю ничего осознать, как Пятницкий уже срывается с места и мчится на задний двор. Так и тянет ринуться за ним следом — прямо сейчас, не думая ни о чём, — но Маша вдруг начинает дрожать. Мелко-мелко, всем телом, будто её ледяной водой окатили. Кажется, до неё наконец доходит.

— Настя потерялась? — выдыхает она, и сама чуть слезами не захлёбывается.

Подхватываю её на руки, прижимаю к себе крепко, до боли, будто так могу защитить сразу от всего на свете. И всё равно глазами цепляюсь за Августа, за его спину, за то, как он исчезает за зданием.

— Папа найдёт её, — пищу, цепляясь за эти слова, как за спасательный круг. — Альберт, подержите Машу и отнесите в отель… я пойду следом.

— Нет, — резко загораживает путь охранник. — Вы, Арина Михайловна, идёте внутрь. Это приказ начальства, и я обязан его выполнить. Будете сопротивляться — вырублю. Либо решим мирно, либо с увечьями.

Я раскрываю рот от этой наглости — на секунду даже забываю, как дышать.

И тут же чувствую, как меня буквально тянут в отель, даже не давая возразить.

Внутри отеля — тот же хаос, только громче. Теснее. Душнее. Люди мечутся, кричат, налетают ко мне с вопросами, возмущаются, требуют объяснений. Кто-то хватает за рукав, кто-то нависает лицом прямо в лицо — а я лишь сильнее прижимаю к себе Машу. Она сжалась в комочек, уткнулась мне в шею и едва слышно всхлипывает, дрожит, как птенец.

Меня выдёргивает из толпы Катя, наш врач. Своими быстрыми, уверенными руками — как спасательный трос. Паша тем временем пытается объяснить людям сложившуюся ситуацию, но его голос тонет в гуле.

— Так, — Катя вдруг хватает меня за щёки, заставляя смотреть на неё. — Вы бледная. Сознание теряете? Нашатырь?

Мотаю головой, не в силах ответить. Во рту сухо, язык будто чужой.

— Не беспокойтесь, — продолжает она, уже мягче, но всё равно цепко держит мой взгляд. — Наталья уже связалась с соответствующими службами. Скоро нам помогут.

— Дочка… — вырывается шёпотом. Меня сейчас мало волнует отель, люди в нём, их крики и претензии. Да, жестоко. Но всё, что держит меня на ногах и одновременно ломает изнутри — это моя родная дочь. — Потерялась…

Вижу в её глазах растерянность. Помню, что у нашего врача была дочка. Она должна понимать, что я сейчас чувствую.

— Найдётся! — уверенно говорит Катя, будто одним словом может прибить мою панику к полу. — Людей много, кто-нибудь малышку мог забрать, чтобы не затоптали. Охрана вон как суетилась. Уверена, всё будет хорошо. Вы только на меня смотрите, хорошо?

Киваю, но будто в тумане. Слышу слова, но они проходят мимо, не цепляются. Как будто сознание уходит, расплывается, но я не имею права закрыть глаза. Плыву в пространстве, держусь на одной мысли об Августе. Молюсь, чтобы он нашёл Настю целой и невредимой. И сам… чтобы не пострадал.

Катя аккуратно забирает Машу у меня из рук — та цепляется за мою одежду, не хочет отпускать, но всё же сдаётся, видя, как я падаю на стул.

— Я всё же за нашатырём схожу…

Смотрю на свои дрожащие пальцы и не могу поверить, что всё это происходит из-за Артура. Из-за моего отказа ему. Может, стоило переспать один раз, чтобы он утратил ко мне интерес? Чтобы успокоился и больше не трогал нас?

Ведь этого он хочет? Чтобы я пришла к нему, просила… умоляла перестать?

Сейчас — медведь. А дальше что? Заповедник закроют и он придумает что-то новое. А эту ошибку так легко спустят с рук. Даст денег и всё замнётся. И так будет каждый проклятый раз…

И каждый раз моя дочь, Маша, Август — будут в опасности.

Я хлопаю себя по юбке, нащупываю телефон. Надо просто позвонить ему. Сдаться. Он ведь недалеко? Стоит где-нибудь в стороне и упивается хаосом, шумом, безысходностью людей?

Как только я скажу ему… он ведь остановит этого медведя, да?

Только я, отчаянно, уже хочу набрать его номер, как боковым зрением замечаю движение — мельтешение, тени. Не со стороны главного входа, а из побочного коридора. Обычно оттуда заходят с заднего двора.

Полный надежды взгляд цепляется за знакомую фигуру. И я вижу её. Свою кроху — ту самую, родную, — которая сейчас выскальзывает из рук отца и бежит ко мне со слезами на глазах. Молча. Даже без криков.

Я резко вскакиваю, подлетаю к ней и обнимаю, сжимая изо всех сил, как будто могу спрятать её в себе, закрыть от всего мира. И рыдаю — облегчённо, судорожно, целуя её в висок и оставляя на коже горячие слёзы.

— Боже, милая… я так испугалась, — говорю навзрыд, не в силах остановиться.

Она в порядке! Тут, со мной, живая…

— Мамочка… — скулит она мне в ухо, плача. — Там страшный медведь ходи-и-ит… Я так испугалась, когда он близко подошёл, мамочка-а-а…

Подошёл? Он был рядом?..

— Ты в порядке? — я тут же отстраняю её от себя и оглядываю с головы до ног, лихорадочно, цепко, будто ищу невидимые раны. И вдруг… вижу на её платье кровь.

— Я — да, — кивает она, всхлипывая. — Но дядя Август…

Я поднимаю взгляд на Пятницкого — и тут же столбенею от его вида. Он тяжело дышит, будто каждый вдох режет грудь. Держится за стену, пальцами вцепившись в неё, как в спасение. И медленно сползает по ней боком на пол, кривясь от боли.

— Август?.. — сиплю я, отпуская дочь и бросаясь к нему. Замечаю на белой подратой футболке тёмное пятно — кровь. И как будто не веря, шепчу: — Он тебя задел…

Хочется просто заплакать. Опять. Как будто слёзы всё вылечат.

Но вовремя беру себя в руки, оглядываюсь по сторонам, разыскивая спасительный силуэт.

— Врача! Кто-нибудь, позовите Катю!

Пытаюсь поддержать мужчину, но боюсь тронуть. Боюсь коснуться — и тем более увидеть, что творится у него на спине. Но кровь… её с каждой секундой становится больше и больше. А лицо бывшего мужа — всё бледнее и бледнее.

Я хватаю его за лицо, тормошу, пытаясь хоть ненадолго задержать его здесь.

— Стой, стой, Август, не отключайся… погоди, — говорю со страхом и слезами на глазах.

Ну не закрывай же ты глаза! Пожалуйста!

— Сейчас придёт Катя, она перевяжет тебя, да? И всё станет хорошо… — слова срываются, путаются. — После нападения медведя ведь выживают, да? — опять эта глупая надежда, рвущаяся сквозь слёзы. — Пожалуйста… приободри меня. Скажи, что всё будет хорошо, что…

Он вдруг хватает меня за руку. Сильно. Больно — так, будто цепляется за единственное, что ещё держит его на поверхности, не даёт утонуть в темноте.

— Арин… — глухо произносит он, сипло.

Кровь уже растекается под ним и достигает моего платья. Внутри всё леденеет. Я словно перестаю чувствовать пол под ногами — только этот липкий, страшный холод, разрастающийся в груди.

Его слова еле-еле долетают до меня, как через воду:

— Позаботься… о Маше…

— Эй, не говори так, будто умираешь, — прошу его, цепляясь за его руку, тормоша. Глупости говорит! Как будто умирает! — Сейчас тебя осмотрят, подлатают, и…

Но он уже будто не слышит. Взгляд мутнеет, уходит в никуда. И перед тем, как окончательно закрыть глаза, он тихо, почти беззвучно шепчет:

«Маша — твоя дочь».

И что ты хотел этим сказать? Прощался, отдавая её в мои руки?

Идиот. Рано ещё с жизнью прощаться. Так ведь? Да?

Смотрю на свои трясущиеся пальцы и не могу удержать дрожь во всём теле. Кажется, даже железная скамья подо мной повторяет эту тряску, отзывается холодом в спине. Ладони липкие, ногти впиваются в кожу — а мне всё равно, лишь бы чувствовать хоть что-то, кроме этого ужаса внутри.

Сколько прошло с момента, как он лежит в палате? Не помню. Не считала. Сижу, как в тумане. Происходящие события и пережитые эмоции с каждым часом словно стираются — будто мозг выкидывает их из головы, пытаясь защититься.

Теперь всё произошедшее кажется дурным сном. Я плохо помню, как появилась Катя. Плохо помню, что она делала. Нужно было успокаивать плачущих девочек и сдерживать Машу, которая так рвалась к отцу, что пришлось уносить её в первый попавшийся номер — и разрушаться от её детского, надрывного плача, от того, как она билась у меня на руках и звала папу.

Не помню, как приехала скорая вместе с полицией. Но их спасительная сирена до сих пор звучит в ушах — визгливо, давяще, будто она застряла где-то внутри черепа.

Когда подъехала служба по диким животным, я и вовсе пропустила: всё смешалось. Я только мысленно молилась, чтобы Август продержался до больницы. Просто продержался. Просто не ушёл, не растворился у меня на глазах.

Смог. Благодаря помощи. Но сейчас он в тяжёлом состоянии.

Часов десять прошло?.. Может, больше. Может, меньше. Время здесь какое-то вязкое, тянется.

За окном уже ночь, а я всё сижу у дверей его палаты. Лампы в коридоре бьют белым светом — слишком ярким для такой темноты внутри. Сижу и жду, вцепившись взглядом в дверь, как будто могу приказать ей открыться. В надежде, что сейчас мимо пройдёт врач и скажет: «Его жизни ничего не угрожает».

Да только… угрозы есть. Когти медведя прошлись прямо по его спине — жестоко, глубоко. Настолько, что шрамы останутся. Да пусть хоть вся спина будет в них, лишь бы очнулся. Лишь бы открыл глаза.

— Арина Михайловна, — доносится до меня знакомый голос.

Поднимаю голову — с трудом, шея затекла. Вижу лечащего врача Августа. Сил подпрыгнуть нет, остаюсь сидеть на месте. А внутри уже всё вспыхивает надеждой — отчаянной и почти болезненной.

— Вам бы домой… Сколько можно тут сидеть?

— Я подожду.

Вот когда скажут… когда он откроет глаза… тогда гляну на него одним глазком — и поеду в гостиницу. К девочкам, которые сейчас с Катей, её дочкой и Альбертом. После произошедшего мало кто захотел возвращаться в отель. Хоть опасности уже нет, и напичканного транквилизаторами медведя забрали, страх так быстро не испарился.

— У вас дети есть?

Киваю.

— Вот к ним и езжайте. Чего здесь стулья нам просиживать? Пострадавший всё ещё без сознания. А следователь вас завтра, скорее всего, опросит.

Точно. Следователь. Нужно же рассказать, кто это сделал.

— Вот его и подожду…

— Лучше позвоните его родственникам. Попросите привезти документы. Он до сих пор не оформлен.

— Уже позвонили, — сглатываю. Голос садится, будто я день орала. — Кажется.

— М-да… женщин не переубедить, — качает головой. — Любимый, что ли?

— Бывший муж, — отвечаю глухо, почти себе под нос.

— О как, — его что-то удивляет. — Ладно уж. Сидите. Раз больше делать нечего.

И уходит — так и не дав мне никакой конкретной информации о Пятницком. Всё, что я знаю: ему сделали переливание и зашили. Больше ничего. Ни «стабилен», ни «опасности нет», ни «пока держится». Ничего. Только дверь, только коридор, только ожидание.

Продолжаю сидеть на холодных металлических стульях. Откидываюсь на спинку и смотрю в одну точку. Мыслей нет. Белое полотно. Только напряжённая пустота и пульс в висках.

Не знаю, сколько ещё проходит времени, но перед глазами вдруг мельтешение — тень останавливается рядом.

— Архипова Арина Михайловна? Сотрудница отеля?

Опять киваю.

— Я следователь по вашему делу. Пономарёв Евгений Викторович.

Вот и дождалась…

Он садится рядом, достаёт бумаги. Дальше — допрос. Вопросы, ответы, сухие формулировки, даты, фамилии. Я будто жую стекло: еле перевариваю информацию, но отвечаю. И упрямо, чётко чеканю, кто во всём этом виноват — снова и снова, чтобы это не размылось, не ускользнуло, не стало «несчастным случаем».

Когда он заканчивает и уходит от меня, я долго кручу телефон в руках. Экран тухнет, снова загорается, снова тухнет. Пальцы не слушаются, сердце колотится, будто сейчас случится ещё что-то — хуже.

И всё-таки решаюсь.

Набираю Артура.

— Я хочу поговорить, — выпаливаю, стоит только гудкам оборваться. — Приезжай в больницу. Ты ведь недалеко, да?

— Угадала, — отзывается на другом конце провода. — О чём хочешь поговорить?

— О нас… — шепчу. Тут же хочется засунуть язык обратно в горло и сделать вид, что ничего не сказала.

— Хочешь сдаться?

— Хочу.

— Правильное решение, дорогуша.

Он отключается. Смотрю на входную дверь в ожидании.

Я знаю, что он придёт.

Жду, сходя с ума в этой тишине и тиканье часов. Словно каждую секунду кто-то нарочно отбивает по нервам: раз — ещё жив, два — ещё не очнулся, три — ещё неизвестно, чем всё закончится.

Хоть бы поскорее наступило завтра… хоть бы Август очнулся.

Смотрю на входную дверь — и она наконец открывается. Артур приехал за какие-то десять минут. Значит, и правда был неподалёку.

Выпрямляюсь, заставляю себя собрать лицо, дыхание, мысли. Беру себя в руки и строю перед собой невидимую стену — тонкую, дрожащую, но всё равно стену.

— Доволен?

— Честно? Да.

Бесит, ублюдок. Как можно быть таким бесчувственным после того, что натворил?

— Из-за тебя люди пострадали.

— Из-за меня? — он тычет в себя пальцем, смотрит сверху вниз со всем своим превосходством. — Это не я ходил по территории отеля и нападал на людей.

— Но ведь это устроил всё ты.

— Что ты хочешь от меня услышать? — лениво, почти снисходительно. — Твой муженёк сам виноват. Вёл себя слишком безрассудно, махал кулаками. Я к себе такого отношения не потерплю. И не думай, что всё это закончилось. Как только он очнётся — мало ли что может произойти. Отель сгорит… дочка потеряется. Дети — они такие: моргнул, и убежали. Потерялись.

Кулаки сжимаются сами собой, до злости, до боли в костяшках. В горле встаёт горячий ком.

Какой же ты мерзкий тип.

— И почему я раньше не замечала, что ты такой… — шепчу. — Ещё думала, что ты помогаешь мне…

— Ариш, я же получаю всё, что хочу, — усмехается он, будто рассказывает о любимом хобби. — Любыми путями. Помнишь Илью, который не хотел продавать мне завод? В аварию случайно попал. Зато потом так деньги нужны были после сломанного позвоночника, что завод оказался у меня. А Светлана Руслановна — бедная старушка, которая после смерти мужа переписала на меня весь свой бизнес? Благотворительность? Херня собачья, — скалится.

Я помню. Помню все эти моменты работы — да. Но… не думала, что они связаны. Не думала, что подстроены. Это выглядело как обычные жизненные обстоятельства: везение, совпадения, договорённости. Грязное, но всё-таки «так сложилось».

А сейчас от его слов будто чем-то липким по коже проводят.

— Просто вывез её внука в лес, — продолжает он ровно, будто перечисляет покупки. — А теперь вы. И твой муж, который до ужаса меня бесит. И поверь, на медвежонке я не остановлюсь. Заставлю Пятницкого пожалеть о том, что он сделал с моим лицом. И да… одним сексом тут уже не отделаешься, дорогуша.

Я тяжело вздыхаю. Медленно откидываюсь на спинку кресла, будто у меня закончились силы держать спину прямо. И — впервые за этот день — выдыхаю с облегчением. Настоящим.

— Господин следователь… вы же это слышали?

Мой вопрос вызывает у Аверинцева мгновенное удивление — он даже замирает на долю секунды. А у меня внутри разливается спасительное, горячее облегчение.

Евгений Викторович выходит из-за угла с диктофоном в руке.

— Да. Спасибо, Арина Михайловна, за сотрудничество. Всё зафиксировано, и у меня достаточно доказательств, чтобы арестовать подозреваемого.

Я никогда не думала, что окажусь в подобной ситуации. Прямо как в фильме — только здесь не выключишь экран, не сделаешь паузу и не убежишь на кухню, чтобы отдышаться.

Двери в коридор распахиваются, впуская в тихое больничное пространство нескольких полицейских. Холодный металл наручников звякает слишком громко. С заученной фразой ему заламывают руки за спиной.

Артур теряется. На секунду — всего на секунду — с него слетает самообладание. Потом он снова натягивает усмешку, кривую, злую.

— Вот, значит, как… на разговор меня выводила, — шипит он сквозь зубы. — Крысы. Не иначе.

Его ведут к выходу, но он не собирается уходить молча. Он выворачивает голову, впивается взглядом в меня, как крючком.

— Сама напросилась, дорогуша. Я выйду завтра же — и тогда мы поговорим уже наедине.

Слова повисают в воздухе, как угроза.

Его только сильнее утаскивают на улицу.

И снова в коридоре разливается спасительная тишина — вязкая, больничная, с запахами медикаментов. Наконец-то можно расслабиться. Я так и делаю: обмякаю на стуле, будто из меня вынули кости.

Плечи падают, пальцы разжимаются сами собой, а в груди остаётся одно — пустое, гудящее эхо. Слишком много всего за один день.

Ко мне снова подходит следователь.

— Не беспокойтесь. Он наговорил на много лет вперёд. Боюсь, если копнём глубже, там и дерьма будет по горло.

— Будет, — уверенно заявляю.

И отчего-то не беспокоюсь. Даже не дрожит внутри, как раньше. Я знаю: это была последняя выходка Артура. Он уже проиграл. Окончательно.

Только это никак не ускорит выздоровление Августа.

От этой мысли возвращается тяжесть — камнем в солнечное сплетение. Хоть кого сажай, хоть кого арестовывай, хоть тысячу раз говори «опасности нет» — дверь палаты от этого не откроется, и Август не выйдет сам, живой, злой, упрямый, как всегда.

Следователь сочувственно хлопает меня по плечу, говорит, что ещё свяжется со мной, и уходит, снова оставляя одну. Наедине с тиканьем часов, с белым светом ламп и с собственными мыслями, которые то проваливаются в пустоту, то возвращаются внезапным ударом.

Смотрю на время и понимаю, что уже поздно. Как бы я ни хотела остаться здесь, нужно ехать: успокоить малышек, уложить их спать. Они-то не виноваты.

С трудом поднимаюсь со скамьи, потягиваюсь на месте, мычу от задеревеневшего тела. Кажется, я вросла в этот стул, и теперь каждая мышца протестует. Делаю шаг, второй — и только собираюсь идти к выходу, как многострадальные двери распахиваются с громким хлопком.

И на пороге появляется…

Бывшая свекровь. При виде неё на секунду действительно будто вырастают крылья. В груди вспыхивает облегчение — почти детское: «сейчас станет легче». Мы всегда хорошо ладили. Я любила её, как маму, которая рано умерла. И совесть меня сжирала, когда мы с Августом развелись — не только перед ним, но и перед ней тоже.

Она всё такая же, даже почти не постарела. Но она всегда ухаживала за собой, наводила красоту. Результат её времени и денег.

— Здравствуйте, Любовь…

Не успеваю договорить.

Её лицо искажается — не тревогой, не усталостью, не страхом. Ненавистью. Чистой, перекошенной, ненормальной. Она резко замахивается сумкой и чуть ли не бьёт меня ею, заставляя отступить на шаг.

— Ты после того, что сделала, как вообще смеешь приходить к моему сыну?

Чего?..

Я моргаю, пытаюсь понять, не ослышалась ли. Но её глаза горят злым огнём.

— Что вы несёте?! — не выдержав, выпаливаю я. Резко отбиваю её ладонь и чувствую, как с каждой секундой раздражение расправляет во мне плечи. Шок от услышанного стремительно сменяется злостью. — У меня есть только одна дочь, и это — Настя. И от Августа я ушла уже беременная ею! Я прекрасно помню, как у меня родилась одна дочь, а не две!

Самый лучший день в моей жизни. До сих пор стоит перед глазами — ярко, будто это было вчера. Я не мучилась в потугах: меня почти сразу увезли на кесарево. Белый свет ламп, стерильный холод, голоса врачей. И я прекрасно видела, как мне на грудь кладут одного-единственного ребёнка — того, за которым я наблюдала все девять месяцев, за которого боялась, молилась, цеплялась каждой клеткой. Не заметить второго — невозможно.

Я уже молчу о том, как «второй» мог вообще оказаться в руках Августа.

— Я подробностей не знаю, — огрызается она, и в её голосе звенит упрямство. — Однажды сын пришёл с маленьким ребёнком. Тебя нет. Небось втихую ходила беременная, а потом ушла, бросив их.

— Стоп, — резко останавливаю её. — Это вам Август сказал?..

— Он молчит, как рыба. — Она кривит губы. — А мы не дураки, сами всё поняли.

— Поздравляю, но детективы из вас никакие. — Я чувствую, как слова становятся жёстче, чем хотелось бы, но остановиться уже не получается. — Я не мама Маши. У меня есть собственная дочь. Кажется, у них разница всего пару месяцев. И я чисто физически не могла ходить беременная двумя девочками и родить их в разное время!

— А то, что она на тебя похожа, как объяснишь? — прищуривается она.

Я поджимаю губы так, что челюсть сводит.

Я не знаю.

Не знаю, почему в ней есть мои черты.

Не знаю, почему они с Настей так похожи.

Тысячу раз я задавала себе этот вопрос.

— Вот видишь, — ухмыляется она, будто поймала меня за руку. — У тебя даже ответа нет. Потому что соврать больше нечем.

— Потому что вы несёте чушь.

— Я? — Она делает шаг ближе, нависая. — Давай сделаем тест ДНК — и ты во всём убедишься.

— Да пожалуйста!

Я знаю, что он не подтвердится. Но слушать эти идиотские обвинения в свой адрес я больше не собираюсь.

И всё же… на секунду внутри меня что-то дрожит. Будто тонкая трещина проходит по уверенности. Любовь была настолько спокойной и уверенной в своих словах, что становится не по себе. Самовнушение? Или… почему Пятницкий ничего не рассказал о её матери своим родным? Почему так удобно молчал?

Чёрт возьми, как пухнет голова. Будто туда набили ваты и гвоздей одновременно.

— Завтра мы с Машей придём сюда. Если тест окажется отрицательным, а он окажется, я требую ваших извинений.

Как же надо было ненавидеть меня, чтобы долгие годы думать обо мне такое! Бросить родную дочь… Да я бы никогда в жизни.

— Да хоть тысячу, — отрезает она. — Я в своих словах уверена.

— Тогда до свидания, — цежу сквозь зубы и делаю шаг к выходу.

— Стой! — Она буквально преграждает мне путь. — Ты сказала, что была беременна. От Августа?..

Чёрт-чёрт-чёрт.

Я проболталась. Одной фразой, в пылу, в ярости — выдала то, что не собиралась. И теперь в её глазах я уже не просто «плохая женщина». Теперь я зло, которое скрывало внучку долгие годы. Совесть не мучает — я защитила Настю так, как могла. Но проблем это принесёт ещё больше. Намного больше.

— От него, — бурчу, пытаясь обойти её, но она уже цепляется за мою руку пальцами, как клещами.

— Ты скрывала от меня внучку?.. — голос у неё дрожит, но дрожь эта не от слабости. От возмущения. — И после этого ты ещё спрашиваешь, почему мы так о тебе думали?

Началось…

— Я не хочу это обсуждать, — говорю сквозь сжатые зубы.

— Где мои внучки? — она не слышит. Или не хочет слышать. — Я хочу их увидеть.

— Любовь Степановна, — произношу уже с нажимом, не выдерживая, и чувствую, как внутри поднимается новая волна — не злости даже, а глухой ярости.

Сегодня случилось слишком много всего. Я почти распрощалась с дочерью — мысленно похоронила её, умерла вместе с ней, а потом держала на руках истекающего кровью Августа. Полиция. Угрозы Артура. А теперь ещё и свекровь — с оглушающей новостью, от которой в ушах звенит.

— Прошу… давайте не сегодня, — голос выходит хриплым, будто я весь день кричала. — У меня не осталось сил.

Она всматривается в моё лицо — внимательно, придирчиво. Смотрит — обманываю я её или нет. Сомнение мелькает в её глазах, но наконец-то прорывается и что-то похожее на понимание. Тяжёлое, неохотное — но всё же.

— Завтра, — соглашается она. — Я буду здесь завтра. Надеюсь, с Машей всё в порядке?

— В порядке, — шепчу уже почти без голоса.

Хотя… может, ей и было бы легче сейчас рядом с родной бабушкой, а не с нами. Но силы всё утекают и утекают, и я с трудом дожидаюсь такси до гостиницы.

По пути отправляю Любови сообщение: завтра мы приедем в эту же больницу, и там она сможет увидеть внучек. Я проверила, здесь и тесты-ДНК делают.

Когда приезжаю в гостиницу, девочки уже спят. Я очень благодарна Кате, которая присматривает за девочками. И сразу без сил падаю на кровать, проваливаясь в сон за одно мгновение.

На следующий день, как и обещала, беру с собой девочек и бреду в больницу к Августу. Ноги будто ватные, голова тяжёлая. Первым делом забегаю к врачу — цепляюсь за любую возможность услышать хоть что-то про Августа.

Спрашиваю про новости.

— Пока без изменений, — сухо говорят мне.

Ничего нового. Состояние стабильно тяжелое.

После этого мы ищем кабинет, у которого нас уже ждёт Любовь Степановна. При виде нас она вскакивает так резко, будто пружина срабатывает, и сразу цепляется взглядом за малышек. Цепко, изучающе — будто пытается разглядеть в них не детей, а доказательство.

И снова в этом её непробиваемом взгляде — что-то странное. Неприятное. Слишком уверенное.

— Бабуля! — Маша срывается с места и летит к ней, обнимая за ноги. — Ты тут! Бабуля сейчас папу быстро поднимет на ножки своим криком!

Фраза детская, наивная, такая простая — должна была бы разрядить обстановку, вызвать улыбку. Но между мной и Любовью Степановной по-прежнему висит напряжение.

Она прекрасно видит их схожесть. И я уже догадываюсь, что она сейчас скажет.

— И после этого ты ещё утверждаешь, что не её мать? — выстреливает она, и в голосе звучит презрение, как пощёчина.

— Да, — шепчу.

И на секунду мне кажется, будто я снова сама не верю этим словам.

Но я же не сошла с ума.

Поэтому без капли сомнения завожу девочек в кабинет, хотя внутри всё сжимается. Я прекрасно знаю: бывшая свекровь пойдёт следом. Так и происходит — её шаги слышатся за спиной, тяжёлые, уверенные.

Процедура проходит под её контролем — она не отводит глаз, будто боится, что я прямо здесь дам взятку врачу.

Потом мы выходим. Я не даю ей поговорить с Настей, да и она сама не торопится — всё ещё в шоке от их сходства.

А через день, когда Август так и не просыпается, приходит результат теста.

Я открываю его уверенно, без сомнений. Потому что знаю правду. Потому что не может быть иначе.

Ищу взглядом заветную строчку.

Нахожу. Готова увидеть 0, но…

99,9 %.

Я замираю с телефоном в руках. Моргаю. Перечитываю. Ещё раз. Проверяю фамилии — наши. Даты — наши. Результат — наш.

Сердце как будто перестаёт биться, а потом вдруг срывается в бешеный галоп.

Как это… Моя?

И как это вообще возможно?

Сжимаю в руках телефон, судорожно соображаю, хватаюсь за любую зацепку, веду между ними красную ниточку.

Теоретически, Машу зачали чуть позже, чем Настю. Это я узналал за ту неделю, что мы жили у Пятницких в номере. И разница у них — всего пару месяцев. И это произошло после того, как мы с Августом развелись.

А перед разводом мы…

Меня словно током прошибает с головы до ног.

Мы готовились к суррогатному материнству. Сдавали материалы, ждали, когда моя сестра пройдёт гормональную терапию. Мы так и не завершили то, что начали, отказались от процедуры.

Сглатываю, ещё раз проходясь по электронному документу взглядом.

Или не отказались?..

Пытаюсь вспомнить тот период. Всё было в спешке, на эмоциях, с ненавистью к мужу. И кажется, тогда я совсем забыла про то, что нужно написать отказ? Надеялась, что Пятницкий сам подпишет документы на утилизацию наших готовых эмбрионов.

Он ведь сделал это, да?..

Ватные ноги совсем не держат, и я сама не замечаю, как оседаю на стул и шепчу себе под нос:

— Или не сделал?..

В третий раз, кажется, разлепляю глаза. Во рту сухо, как будто я неделю глотал песок, тело ломит целиком — от затылка до пяток. Каждое движение отдаётся тупой болью, даже вдох даётся с усилием.

Передо мной маячит медсестра. Как только она замечает, что я смотрю осмысленно, тут же ойкает, что-то быстро тараторит и выбегает из палаты.

Я моргаю, пытаюсь собрать картинку в единое целое. Потолок белый. Запах лекарств. Тихое шипение аппаратов где-то рядом.

А через несколько минут появляется врач. Он тоже что-то говорит — слова летят мимо, я цепляюсь за них, но мозг будто в тумане, вязком, тяжёлом.

Живой, что ли?

Шевелю пальцами — слушаются. Поворачиваю голову, оглядываюсь по сторонам и только тогда выдыхаю так, словно до этого всё время держал воздух в лёгких.

Пронесло…

Я в больничной палате. Спина ноет и болит, печёт. Врач скачет передо мной, светит фонариком в глаза, проверяет реакцию.

— Ну, с пробуждением, Пятницкий, — говорит он деловито, даже счастливо. Будто ждал этого целую вечность. — Выспались? Неделю целую валялись, в себя не приходили. Переполошили здесь всё.

— Неделю?.. — переспросить хочется громче, но выходит сипло.

Неделя. Немало. Но лучше, чем пару лет в коме пролежать.

Пытаюсь приподняться, но врач тут же давит ладонью мне на плечо — уверенно, без церемоний.

— Лежим, лежим. Куда собрались? Только недавно вас на спину перевернули. Лучше лишний раз не тревожить. Швы не разойдутся, но давайте без геройства.

— Кушетку хотя бы поднять можно? — выдавливаю я.

Он качает головой, явно недовольный тем, что я только очнулся, а уже начинаю командовать. Берёт пульт — и кровать мягко, плавно поднимается. Я благодарно выдыхаю: так хоть не кажется, что меня прибили к матрасу.

— Сейчас позвоню вашим родственникам, скажу, что вы очнулись, — продолжает врач. — Если силы есть, могу запустить их в палату.

— Родственникам? — всё ещё туго соображаю.

— Ваша мать почти каждый день здесь. Брат заезжал. А ещё… ваша бывшая жена.

У меня в груди что-то дёргается.

— Арина? — переспрашиваю скорее себя, чем его.

— Ага… да, она, кажется. А я её всё: Алина, Алина… — он машет рукой, будто ему простительно. — Ладно. Пока состояние в норме — отдыхайте. Кнопка вызова на пульте. Если нужна будет медсестра или плохо станет — жмите. Родственникам сейчас сообщим.

Рад, что мама и брат волновались обо мне. Но больше всего хочу увидеть Арину и девочек. Неделя всё-таки прошла. Как там Маша? Сильно плакала? Как она себя чувствует?

С Настей проще — она ещё мало меня знает. А вот моя принцесса… у которой я единственный отец… Наверняка с ума сходит. Мне до дрожи хочется обнять её, поцеловать в лоб, успокоить и сказать, что со мной всё хорошо. Что я рядом.

Дверь неожиданно распахивается, и я с трудом поднимаю голову. Медсестра что-то забыла?

Но нет. Не она.

Мама.

Переполошенная, запыхавшаяся, с глазами, полными слёз, будто бежала по лестнице, не чувствуя ног.

Слишком быстро… Пары минут не прошло.

— Очнулся! — выдыхает она с облегчением и подлетает к кровати.

— Ты откуда так быстро? — шепчу. Голос всё ещё рвётся, будто я заново учусь говорить.

— Я только в больницу зашла, — торопливо отвечает она. — А тут по пути врач ваш. Я и побежала.

Я пытаюсь улыбнуться. Она берёт меня за руку, и я сжимаю её пальцы — насколько хватает сил — молча показывая: со мной правда всё в порядке. Живой.

Но её улыбка тут же сползает. Лицо становится жёстче, тревожнее. Она качает головой — медленно, будто не верит.

— Ну и начудил ты, сынок…

— Так я же не виноват… — бормочу, стараясь понять, куда она ведёт.

— Я не про ситуацию в отеле, — отрезает она.

У меня холодеет внутри.

— А о чём?..

Она смотрит на меня так, будто сейчас скажет что-то, что мне не понравится. Не просто не понравится — выбьет из-под ног.

— Я про Арину и Машу.

— А… откуда ты знаешь?..

Словно читая этот вопрос у меня на лице, мама сразу поясняет:

— Догадались… совместными усилиями. Я Арину все эти годы ненавидела, а она, оказалось, и не виновата ни в чём. Ты как вообще додумался через суррогатную мать Машу сделать?.. Не понимаю.

Не такого пробуждения я ждал. Совсем не такого. Я думал: свет, облегчение, родные лица, «слава богу, очнулся». А вместо этого — будто по голове снова прилетело. И не один раз.

— Арина… всё знает? — выдавливаю я, и голос звучит чужим, хриплым, будто это не я спрашиваю.

— Знает, — выдыхает мама. — Как бы она после этого на дыбы не встала и Машу не забрала бы… Мать всё-таки. Будь я на её месте… Убила бы тебя.

— Ты не Арина, — усмехаюсь криво, через боль. Она… да нихрена она меня не простит. — Она сильно злится?

— Не сказала бы… — мама хмурится, подбирая слова. — Но видно, что закрылась в себе. Я когда у них в последний раз была, к девочкам заходила… она сама не своя. Лучше вам это вдвоём обсудить.

Я чувствую, как что-то тяжёлое опускается мне в грудь и давит изнутри.

— Про Настю знаешь?.. — спрашиваю тише.

— Знаю, — бурчит она, и в этом бурчании — и злость, и обида, и растерянность. — Два идиота вы. Ну, подумаешь, изменил ей — чего сразу дрова ломать… Она дочку отца и семьи лишила, а ты вообще… внучку мне сделал на стороне.

Меня будто током прошивает.

— Не изменял я ей, — цежу сквозь зубы, с трудом удерживая себя, чтобы не приподняться и не вскочить. Спина тут же напоминает о себе глухой болью, и я замираю.

— Сами разберётесь, — отмахивается мама, но руку мою сжимает сильнее, будто боится отпустить. — Ладно. Ты отдыхай. Я пойду, переговорю с врачом, узнаю, что тебе можно, и закажу тебе покушать. Тут еда наверняка отвратительная… Приду вечером, хорошо? Май тоже приедет с Гелей.

— Иди, — коротко киваю, чувствуя, как в душе собирается тяжёлый, липкий ком, от которого не откашляешься.

Мама слабо улыбается, отходит от кровати и достаёт телефон. Наверняка сейчас же позвонит брату, обрадует его новостью.

Да только я уже не рад, что очнулся.

Оставшись наедине с собой, я слышу каждый шорох. А мои мысли жрут меня минуту за минутой, методично, без жалости.

Я представляю наш разговор с Ариной — и во мне просыпается трус. Настоящий, натуральный трус. Хоть бери и сбегай из этой чёртовой палаты.

Но этот разговор необратим. Смысла бежать нет. Нужно просто принять. Встретить удар, не закрываясь.

Буквально через десять минут дверь в палату снова открывается. Я думаю, что вернулась мама, но нет…

Арина.

Кажется, нас ждёт серьёзный разговор.

Уставшая, с синяками под глазами, с каким-то пакетом в руках, она стоит у дверей. Плечи опущены, волосы кое-как собраны, взгляд тяжёлый — будто ночь она не спала вовсе.

Это как она так быстро прилетела сюда?..

— Ты… быстро, — выдавливаю я, голос всё ещё сиплый.

— Я здесь с утра, — вдруг говорит она и приподнимает уголки губ — не улыбка, а тень улыбки. — Просто… не решилась зайти сразу. И ещё вот… — она кивает на пакет. — Девочки с утра приготовили. В надежде, что ты сегодня проснёшься. Боятся, что ты голодный..

Она подходит к моей кровати, достаёт контейнер — и я чувствую знакомый запах выпечки.

На секунду мелькает ощущение, будто она ещё не знает всей правды. Но мать сказала обратное.

Арина неожиданно садится рядом на стул. Слишком близко. И одновременно — бесконечно далеко.

— Как ты?

— Жить буду, — пытаюсь улыбнуться. — Как малявки?

— Хорошо, — кивает она и тут же отводит взгляд, рассматривая собственные пальцы. — Переживают. Ждут, когда проснёшься. Я приведу их вечером, если хочешь.

— Хочу.

Неловкость между нами висит, как плотная занавеса. Я ожидал злость, ненависть, крик — всё что угодно, только не эту выверенную, опасную спокойность. Она слишком ровная. Слишком собранная. И от этого страшнее.

— Есть какие-то новости? — спрашиваю я, чтобы не начать говорить о главном раньше времени. — Что с отелем? Как животное… быстро его забрали? Никто из гостей не пострадал?

— Только ты, — мотает головой. — Катя очень сильно помогла в том, что ты доехал до больницы.

— Напомни мне поднять ей зарплату, — криво улыбаюсь.

— Обязательно, — сухо кивает она. — Служба приехала вместе со скорой. Я плохо помню, что было… но когда тебя забирали, медведь уже лежал на земле. Кажется, его усыпили. Я не уверена. Может, и на волю выпустили — откуда и привезли.

Я сжимаю зубы так, что сводит челюсть. И злюсь — не на животное. На идиота, который его выпустил.

— А Аверинцев? Он появлялся? Надо позвонить ментам, написать заявление. У меня есть один знакомый генерал, и…

— Всё нормально, — перебивает она меня, спокойно, но так, что я сразу замолкаю. — Его уже задержали.

— Хм. Быстро, — подозрительно отзываюсь. Как бы не выпустили по-тихому.

— Отель мы не открыли. Он всё ещё в простое, гости разъехались по домам. В остальном… всё спокойно.

«Всё спокойно».

Это не относится к ней. Знаю, какой тайфун у неё внутри. Это не спокойствие — это заморозка. Отложенная буря.

— Арин… — говорю вполголоса. Всё. Пути назад нет. — Мои последние слова…

Я так думал, что последние. В тот момент мне казалось, что всё — смерть уже точит свою косу. Что Маша останется одна. И что лучше пусть она будет с родной матерью, чем с бабушкой. Я сказал это не от благородства — от страха. От того, что впервые по-настоящему понял, как легко можно не успеть.

— Я знаю, — вдруг перебивает она.

И впервые за весь разговор поднимает на меня свои карие глаза. В них нет слёз — но есть выжженная усталость и что-то острое, опасное, как лезвие.

— И я не хочу это обсуждать прямо сейчас. Я всё ещё ужасно горю мыслью наорать на тебя, дать пощёчину, отсудить Машу и уехать с девочками далеко и надолго, но… — она делает короткую паузу, будто удерживает себя за горло. — Этот разговор мы отложим до момента твоей выписки. Лежачих не бью.

Я стискиваю зубы — от злости на самого себя. Потому что понимаю: теперь могу потерять не только Машу, но и Настю. И Арину — окончательно.

Без этой правды мы бы, наверное, снова могли сблизиться. У нас ведь получалось. На коротких отрезках — получалось. А потом бы я снова завоевал её сердце… если бы не разрушил всё своими же руками.

Но опять ничего не выходит.

— Только скажи… — начинает она, голос предательски дрожит. — Той суррогатной матерью была ведь не моя сестра?

От одного воспоминания о Лене меня всего корёжит. Внутри поднимается глухая, вязкая ярость, будто кто-то снова лезет грязными руками туда, где болит сильнее всего. Стискиваю кулаки до белых костяшек, до хруста суставов — так, что боль в пальцах становится почти спасением, отвлекает от того, что давит в груди.

— Я несколько раз говорил тебе, что ненавижу её всей душой, — чеканю, стараясь не взорваться. Сколько раз я пытался объясниться? Сколько раз слышал упрямое «не верю»? Я не изменял Арине. Никогда. Эта дура залезла мне в постель, пока я спал — в этом я уверен. — Это была другая женщина. Абсолютно нам незнакомая.

Её плечи медленно опускаются, и она выдыхает — тихо, почти неслышно. Как будто услышать именно это для неё было важнее всего остального.

— Арин… — начинаю я, и собственное имя её в моём голосе звучит как просьба. — Прежде чем ты решишь что-то для себя, я могу всё объяснить. Да, я был эгоистом. Эгоистом, который потерял тебя, смысл жизни и чуть не утонул. Был не в себе. Но я ни на секунду не жалею о том, что Маша появилась на свет. Лишь раскаиваюсь в том, что не рассказал тебе о ней сразу.

Арина медленно встаёт со стула. Ни слова. Ни упрёка, ни крика — только эта страшная тишина, в которой слышно, как тикают часы на стене.

— Поправляйся, — это всё, что она отвечает на мои слова.

Она делает шаг к двери, не оборачиваясь.

— Я приведу девочек вечером. Ты пока поешь. Они очень старались.

И, больше ничего не сказав, выходит из палаты, оставляя меня наедине с изъедающими мыслями.

Арина

Не отрицал, не отнекивался — подтвердил…

Догадки оказались верными.

До последнего отрицала, что Август мог пойти на подобное. Нанять суррогатную мать втайне от меня и подсадить ей наш эмбрион. Наш. Я имела право об этом знать — но он… умолчал. Скрывал все эти годы.

А сейчас как мне реагировать? Как рассказать девочкам правду? Как они воспримут? Примет ли меня Маша? Если нет… я сама с ума сойду.

У меня к ней есть материнские чувства. Они появились ещё тогда, когда мы проводили время в отеле. Тяжело было не воспринимать её как свою дочь, когда она так похожа на Настю. Я боялась привязаться к ней и что потом не смогу уехать. Уже тогда ловила себя на том, что начинаю грустить заранее — от мысли, что мы расстанемся.

Я обязательно свыкнусь с этой мыслью, полюблю её ещё сильнее, но… как мне теперь ему в глаза смотреть?

Тяжело вздыхаю и прикрываю глаза — на секунду, чтобы не распасться прямо тут, посреди коридора.

— Арин? — доносится до меня женский голос.

Поднимаю взгляд со своей обуви на Катю.

— Ты чего тут стоишь? Что-то случилось с начальником?

— Нет-нет, — быстро отлипаю от двери, понимая, что стою здесь как идиотка и просто смотрю в пол. Но от правды до сих пор не отхожу. — Август очнулся. Надо сообщить девочкам. Вечером хочу отвести их к папе — они наверняка соскучились.

Пытаюсь спрятать растерянность, но выходит плохо. Вижу подозрительный прищур Кати — внимательный, цепкий.

Мне вообще немного стыдно перед ней. Пока она сидит с тремя детьми, я «окучиваю» больничную лавочку. Уже неделю с нами тусуется, хотя спокойно могла уехать домой. Да и мы тоже могли бы, наверное, вернуться в отель, но от больницы далековато. А отсюда — пять минут пешком.

— Их к папе? — переспрашивает она.

И как только она заметила эту мелочь? Я уже сказала чисто на рефлексе.

Но за всю неделю я ведь так и не сказала ей, что Август — ещё и отец Насти. А я теперь, выходит, ещё и мама Маши.

Голова кипит. Сил нет.

— Девочки заняты? — начинаю издалека.

— Играют в салон красоты. Выдирают друг другу волосы, — фыркает Катя. — Так что у нас есть время это обсудить.

Кажется, я уже не отверчусь.

Скидываю обувь и прохожу внутрь номера, сворачиваю на кухню. Благо двери в зал закрыты — девочки меня не увидели, и мы можем тихо поговорить. Хочется выговориться… и одновременно страшно. Так же было с сестрой: я доверяла ей, открывала душу, а потом… ничего хорошего не случилось.

И снова — этот взгляд в прошлое, которое не отпускает.

Я плюхаюсь на стул, ставлю чайник, делаю чай — и сама не понимаю, как начинаю вываливать всё, как на духу. Слова лезут сами, как будто кто-то внутри давно держал ладонью рот — и наконец отпустил. Эмоции переполняют, и я не стесняюсь в выражениях, называя Августа идиотом. Шёпотом, конечно, чтобы мелкие не услышали.

— Тяжёлый случай, — это всё, что говорит Катя после моей исповеди, потирая подбородок. — Я бы чувствовала то же самое, что и ты. Он поступил… некрасиво по отношению к тебе.

Хоть кто-то меня понимает. Хотя, кажется, даже бывшая свекровь была в шоке от того, что произошло. Но мне ничего не сказала — промолчала, как всегда.

— Я не психолог, конечно, — продолжает Катя, — но попробуй поставить себя на его место и подумать, почему он так поступил. Думаю, он был в отчаянии, раз прибегнул к подобному…

— В отчаянии? Из-за чего? — спрашиваю больше себя, чем её. — Он изменил мне с моей сестрой. Так ли я была ему дорога, чтобы отчаяться после нашего развода?

Этот вопрос тоже не даёт покоя. Раз он спал с Леной, зачем ему ребёнок именно от меня? Мог ведь и с ней дальше продолжить отношения. Но после того, судя по всему, они даже не встречались. Он нанял другую суррогатную мать.

— Я не защищаю изменяющих мужчин, — говорит Катя с каким-то сочувствием. — Сама напоролась на те же грабли. Но нужны чёткие доказательства. И как бы это ни звучало, даже если твой муж изменил тебе, твоя сестра тоже не была ангелом. Она спала с мужчиной сестры, прекрасно зная, в каком вы положении. Это уже многое говорит о том, какая она тварь. Прости.

Слабо улыбаюсь.

— В измене виноваты оба, — философствует она. — Когда мне изменил мой будущий муж, папа Алёнки, я сначала не поверила. Думала, что его любовница врёт. Всё же для подобного обвинения всегда нужны весомые доказательства. Я верила в него до конца, если честно. Но тест оказался положительным. Я была уверена в нём, потому что делала его сама — у проверенного врача. После мы развелись. У тебя есть весомые доказательства его измены или ты поверила своей сучке-сестре?

Грубо, но факт. Режет слух, зато врезается прямо в больное — без анестезии.

— Не просто так поверила, — пытаюсь защититься, хотя голос предательски садится. — Я увидела их в кабинете. Двоих. Она поцеловала его… говорила, что хочет от него ребёнка.

— Он целовал её в ответ? Обнимал? Говорил ласковые слова?

Не помню. Тогда меня парализовало от шока. Мир сузился до одной точки — я и эта сцена, как удар под дых. А потом… потом всё, о чём я думала, — как бы не потерять свою малышку.

— Не знаю. Но после она прислала фотографию, где они вместе. В одной постели.

— Хм, — на этот раз барабанит пальцами по столу. — Он смотрел в камеру? Улыбался? Целовал её? Или просто спал?

— Не знаю… — пожимаю плечами.

— Какой мужчина позволит любовнице сделать фотографию? Тем более когда любовница — сестра жены, что спит по соседству. Прости, я немного включаю дедукцию, когда не нужно. Мой отец — генерал полиции, а бывший жених — полковник. Я часто тусила в отделе у обоих, разговаривала со следователями, операми и нахваталась всякого.

Она впервые говорит так много, что я теряюсь. Логика — это хорошо. Логика спасает, когда эмоции готовы устроить пожар. Но… чувства. Я не умею их держать в кулаке.

— К чему ты клонишь? — шепчу.

— Сфабрикованные доказательства? — она берёт кружку чая, про которую мы совсем забыли, и делает маленький глоток. — Чисто теоретически. Твой муж спит с любовницей, а вы готовитесь завести ребёнка. По сути, зачем ему ты?

— Любил? — выпаливаю первое, что приходит в голову, и сама же морщусь от того, как жалко это звучит.

— Когда любят, в постель к другой не лезут — это раз. Представим, они спали долгое время. Опять же — мне непонятно, зачем ты своему мужу. И почему сразу после развода он обзавёлся ребёнком от тебя, а не от твоей сестры или любой другой суррогатки?

Ответа нет.

— Ты сказала верно — потому что любит, — со вздохом заканчивает она. — Тебя любил, а не твою сестру, которая наверняка сделала всё, чтобы вы расстались. Увы, по-другому факты не бьются. Иначе зачем Маша именно от тебя?

Опускаю взгляд на стол и будто сверлю в нём дыру. Смотрю, как на древесине расплывается тень от кружки, — и чувствую, что так же расплывается моя уверенность во всём, что я считала правдой.

— Даже если не вдумываться в то, что я сказала, — вдруг мягче начинает она и берёт меня за руку. От этого простого жеста я поднимаю на неё взгляд. — Август Викторович не такой. Не знаю, как ты, но все в отеле видели, как он на тебя смотрит. Думаю, его чувства ещё не остыли, и он до сих пор тебя любит. Я проработала с ним не так долго, но мы все видели, какой он добрый и хороший человек. Да, как выяснилось, не без скелетов в шкафу, но… все совершают ошибки.

— Всё равно, — мотаю головой, пытаясь разложить всё по полочкам, а полки валятся одна за другой. — Он не имел права не сказать мне об этом.

С другой стороны… узнай я тогда — тут же бы забрала дочь, подала бы на него в суд. Он боялся такого исхода? И почему именно от меня? Почему так отчаянно держался за эту ниточку?

— И измена… — слова выходят с трудом. — Я не знаю, была ли она.

И так ли она сейчас важна, когда у нас такая ситуация? Когда на кону не обида, а дети.

— У тебя остались контакты сестры? Может, спустя столько лет вы всё же поговорите по душам?

Отрицательно качаю головой. Тогда я сожгла за собой все мосты. Не пыталась связаться с ней — да и она не торопилась извиниться за сделанное.

— Паршиво, — шепчет Катя. — Правду узнать почти невозможно. Только верить на слово.

— Как нам дальше жить… — выдыхаю. Это единственное, что по-настоящему грызёт.

— Ты его ненавидишь?

— Не знаю. Скорее… злюсь. Сильно злюсь. Ненависть давно прошла, пришло смирение. Усталость.

— Девочки есть, и это факт, что ты их мама. Придётся выбирать. И, возможно, идти на компромиссы. Машу забрать будет тяжело — по крайней мере, для её психики. Она привязана к отцу. Готова ли ты взять на себя эту ношу? Я бы не смогла. Но и ты вдалеке теперь не сможешь от неё.

Не смогу. Она ведь моя.

Я не хочу быть воскресной мамой и видеться с ними только на выходных.

Хочу жить с Настей, с Машей. Август… под вопросом. Но, как бы это ни звучало, он идёт в комплекте. Придётся…

— Подумай о том, чтобы попробовать его понять и воссоздать семью снова? — говорит Катя тихо, но уверенно. — Девочкам нужны оба родителя.

— Звучит сомнительно от той, кто растит дочку одна, — пытаюсь пошутить, чтобы хоть немного разрядить атмосферу. И понимаю, что ляпнула. Шутница из меня не очень. Но она ни капли не обижается.

— Я в процессе. У меня всё проще. Кстати, об этом…

Её тяжёлый вздох напрягает меня сильнее любых слов.

— Я хотела поговорить ещё вчера, но… Понимаю вашу ситуацию, и мне несложно сидеть с девочками, но нам с Алёнкой пора домой. Скоро начнётся школа, и нужно заняться документами — всё же первый класс, плюс мы забросили тренировки на лето.

— Да-да, конечно, — выпрямляю плечи, будто это может удержать меня от очередного провала. — Спасибо за помощь. Мне и так неловко задерживать тебя. Август пришёл в себя, и, думаю, будет уже полегче. Да и пора бы съехать из этой гостиницы — выходит слишком дорого.

— Альберт же всё оплачивает?

— Из своего кармана. Не будем наглеть.

— И куда вы? Есть где жить?

— Ты не переживай, — машинально чешу макушку, хотя внутри всё неприятно ёкает.

Проблемы есть. Я жила на съёме до того, как мы с Настей уехали в отель. И возвращаться нам некуда. Только если обратно на базу, но тогда добираться до больницы будет проблематично. А мне нужно быть рядом.

Ради девочек, конечно, а не потому, что мне нравится сидеть на этой лавочке!

Ладно. Потом посоветуюсь с Альбертом, узнаю, сможет ли он возить нас к Августу.

Но дальше поговорить нам не дают.

Девочки выскакивают из зала и вихрем несутся на кухню, перебивая друг друга, смеются, спорят. Ловлю себя на мысли, что этот детский гул сейчас единственное, что не даёт мне окончательно расклеиться.

Радую их одной замечательной новостью — Август очнулся. И, конечно, они тут же подпрыгивают на месте, требуют немедленно бежать в больницу.

Но я прошу их подождать хотя бы немного.

— Папе нужно отдохнуть, — говорю мягко, хотя внутри меня саму трясёт от нетерпения. Он наверняка по ним соскучился. — Мы обязательно поедем. Скоро.

Когда все расходятся по комнатам, я достаю телефон и звоню Альберту. Пальцы холодные, будто не мои.

— Да, Арина Михайловна?

— Пятницкий очнулся.

— Да, я в курсе. Уже был у него.

— А… хорошо. — Я сглатываю. — Скажите, мы думаем съехать из гостиницы и вернуться обратно в отель. Но есть дилемма: добираться до больницы будет тяжеловато. Вы сможете нас возить?

— Хм… Не знаю, почему не догадался сделать этого раньше, но у Августа Викторовича есть дом, в который они приезжают, когда живут не в отеле. Правда, он далековато.

— Вот… нам бы что-то поближе. Но искать съёмные квартиры и мотать по ним девочек я не хочу.

— У босса есть ещё один дом. Он жил там лет шесть назад, но так и не захотел его продавать. Всего в десяти минутах езды от больницы. Не хотите рассмотреть этот вариант? Если подойдёт, я сейчас же закажу клининг. Думаю, за шесть лет там всё покрылось пылью.

Шесть лет…

Словно кто-то провёл ногтем по старой ране — аккуратно, но до дрожи больно.

— А можно адрес?

Он называет адрес дома, где жили мы с ним вдвоём.

Того самого дома, в котором всё и произошло.

И отчего-то мне хочется вновь увидеть его. Не просто взглянуть — вдохнуть этот воздух, пройтись по знакомому порогу. Узнать, что стало с моим садом. Заржавели ли на улице качели. Выжили ли деревья, которые я когда-то сажала.

И что стало с моими садовыми гномами… Смешно, но от одной мысли о них в груди что-то болезненно стягивается.

Менял ли Август что-то после моего отъезда? Выбрасывал ли вещи, переставлял мебель — стирал ли меня из того пространства или, наоборот, не трогал ничего, потому что не смог?

Может, чтобы сделать шаг ему навстречу, нужно вернуться в прошлое? Вдруг оно не настолько невыносимое, как я думаю? Вдруг я смогу… простить. Или смириться?

И принимаю спонтанное для себя решение:

— Альберт, у вас остались ключи?

Стою перед воротами дома, поднимаю голову на двухэтажное здание. Невольно вспоминаю все хорошие моменты, которые здесь случились. Много всего. Но в голове отпечаталась только одна картинка — как он заносит меня в дом в свадебном платье, а потом…

Улыбаюсь, вспоминая, как в первую брачную ночь он укусил меня за ляжку, стягивая подвязку. А потом полчаса сидел и бухтел, ругаясь на себя, и клеил пластырь на укус.

Но тут многое изменилось. Ворота помялись — явно кто-то въехал в них за время нашего отсутствия. Почтовый ящик, прикрученный прямо ним же переполнен письмами: они уже вываливаются наружу и падают в заросшую травой землю.

Открываю калитку — скрип отдаётся в ушах. И я расстраиваюсь, едва оказываюсь внутри. Всё в траве, кроме пары метров, укатанных в бетон. Моих гномов не видно, зато несколько деревьев выжили — вон как разрослись.

С трудом добираюсь до дверей дома и с таким же трудом их открываю. Замок заедает, дверь сопротивляется, но всё-таки пропускает меня в пыльное, пустое помещение.

Не таким я его помню… Совсем не таким. Раньше здесь пахло едой, одеколоном Пятницкого, чистым бельём — и просто чистотой. А теперь и взглянуть страшно. От каждого шага остаётся след на пыльной поверхности. Откашливаюсь — пыль поднимается облачком — и понимаю: если мы с девочками решим заехать сюда хотя бы на время… от клининга я бы точно не отказалась. И от садовника, который бы срезал всю эту траву на участке. Сейчас сезон клещей — лучше не рисковать.

Но с каждым шагом запал тает. И дело даже не в грязи и отсутствии уюта. Здесь всё как будто чужое. Пустое. Потому что Августа здесь нет? С этим домом у меня ассоциируется только он.

Ещё немного брожу по комнатам, предаюсь воспоминаниям, но под конец понимаю, что не хочу жить здесь. Душа не лежит. Возможно, дело в прошлом, но пока всё идёт против нас: грязный дом, заросшая территория и… одиночество. Здесь словно всё пропитано им — каждой стеной, каждым углом.

Отчего-то вспоминаю слова Кати:

«В каком же отчаянии он был, что пошёл на такое?»

Представляю, как он сидит на этом диване в гостиной. Смотрит в потолок. Или крушит всё вокруг? Или пьёт? Он никогда не пил — значит, разбивал всё, что видел. Уверенный мужчина, который вдруг не знал, что делать.

Машу головой, отгоняя эти мысли. Я не знаю, что было, и догадываться не хочу.

Направляюсь к выходу, вновь пробираясь сквозь заросшую траву. У ворот отряхиваюсь от прилипших травинок, проверяю ноги — нет ли клещей. Хочу уже сесть в машину, где меня ждёт Альберт, но взгляд снова цепляется за набитый почтовый ящик.

Сколько же лет его не проверяли?

Поднимаю письма с земли, отряхиваю их.

— Не надо, Арина Михайловна, — слышу за спиной. — Там всё ненужное. В основном платёжки, которые продолжают приходить на старый адрес. Или какие-то пересланные, устаревшие договоры.

— А вдруг что-то есть мне? — улыбаюсь, не обращая внимания на его слова.

Вряд ли, конечно, они за шесть лет ни разу не забирали почту… Хотя ощущение, что так и есть. Собрав всё с земли, выгребаю остатки из ящика и иду к машине. Сажусь на заднее сиденье.

Когда Альберт трогается с места, перебираю конверты. Здесь копия договора, здесь приглашение на благотворительный вечер, письма из администрации города, по работе Августа…

О. Одно — мне. Из университета. Студенты пишут, что скучают.

От этого едва не плачу. Но мне пришлось тогда бросить работу, преподавание, чтобы начать жизнь с чистого листа.

Шмыгаю носом, чуть не расплакавшись, и прячу письмо поглубже в сумку — в кармашек, чтобы иногда доставать, перечитывать и вспоминать.

Остальные конверты — привычная куча ненужного. И вдруг одно письмо — странное. Без адресата. И по цвету оно не такое жёлтое, как остальные: наоборот, самое чистое и светлое среди них. Ещё и тонкое, почти невесомое.

Переворачиваю его и натыкаюсь на знакомый почерк, выведенный посреди белого листа:

«Передай Арине».

У меня нет вопросов — только ответы. Это от сестры… Помню, как она красиво писала. Как ставила маленькую чёрточку над некоторыми буквами, чтобы они казались аккуратнее, «правильнее», как она любила.

Но почему мне? Почему письмом?

И снова эти вопросы, на которые я сама же и отвечаю: потому что я отрезалась от неё. Исчезла из её жизни.

Она пыталась найти меня? Связаться? А вдруг что-то случилось?

Вот опять: она сделала мне больно, а я всё равно переживаю за неё — как и раньше. Разворачиваю конверт, вытаскиваю тоненький лист бумаги и, не давая себе ни секунды на раздумья, читаю первую строчку.

«Эй, Пятницкий, я же написала — передай Арине. Не смей читать! Положи обратно, закрой, найди Арину, если вы вдруг ещё не помирились».

Если вдруг… да как после такого помириться?

«Хотя вряд ли. Она у меня упрямая. Да и после такого вряд ли вы вместе. Ладно, всё, я же говорю — дальше не читай».

И правда — она делает несколько отступлений, начинает с нового абзаца, будто специально оставляет шанс остановиться.

«Арин, я знаю, ты меня ненавидишь. Я бы тоже ненавидела себя за то, что сделала. Рассорила вас, пыталась увести у тебя мужа, обманывала, спровоцировала твой выкидыш… И этот список можно продолжать ещё на несколько листов, но сейчас я слишком трясусь над временем. Когда у тебя остаётся всего несколько недель, неожиданно начинаешь ценить его — и всех вокруг. И раскаиваться в том, что сделала.

Мне очень жаль, что я столько всего натворила. Я хотела бы встретиться, поговорить, извиниться, попытаться хотя бы в последние мгновения стать нормальной семьёй. Но вряд ли получится: я никак не могу вас найти.

Скорее всего, когда ты прочтёшь это письмо, рак уже победит. Если вообще найдёшь его и прочтёшь. Но это моя единственная возможность попросить за всё прощения и покаяться.

Помнишь свой велик? Его разбила я, но не сказала об этом родителям, обвинив соседского мальчишку. А сбежавшего рыжего котёнка, который тебе так понравился? Он не сбежал — я выкинула его на улицу, когда он нагадил мне на подушку. Папа тогда надавал мне ремня и бегал по всей округе, искал его. А своего первого парня помнишь? Кирилла, кажется. Это же я помогла вам познакомиться. Я знала, какой он, но всё равно не пыталась отговорить тебя. В итоге ты только пострадала из-за него».

С каждой строчкой становится всё тяжелее. Пальцы дрожат, буквы расплываются от накативших слёз.

Как это — рак?.. Может, это опять её шутка? И сейчас она где-то спокойно ехидничает: лежит на шезлонге у бассейна и попивает коктейль?

Вытираю глаза и заставляю себя читать дальше. Осталось совсем немного. В конце ведь будет фраза, что это всё — шутка?..

«И Август… честно, я завидовала. Я не понимала, почему всё хорошее достаётся тебе. Почему папа любил тебя больше. И каждый раз бесилась, видя вас с Августом вместе. Я тоже хотела красивой и богатой жизни. Чтобы я давала тебе деньги, а не ты мне.

Только я ошиблась. Разрушила ваш брак, и теперь сама сижу у разбитого корыта, сводя концы с концами. Может, если бы я тогда не накинулась на Пятницкого, всё было бы по-другому. Может. Но мы уже не узнаем.

Знай только одно: Август был хорошим человеком, любил тебя и не изменял тебе — даже несмотря на мои провокации.

И за ребёнка вашего… прости.

Твоя вечно злобная сестра».

И почти в самом низу — приписка, будто наспех, но всё тем же почерком:

«Эй, Август, если ты всё-таки прочитал это, разожми челюсти, найди сестру и отдай ей это. Может, ещё не поздно всё исправить».

Внизу ещё и дата. Два месяца назад.

Ещё приложена фотография — на ней мы сидим за столом: маленькие, растрёпанные, смешные. Задуваем свечки на мой день рождения. Тогда она капризничала и тоже хотела задуть. А я была старшей, понимающей, и не возражала.

Слёзы градом стекают по щекам и подбородку, каплями падают на руки, расплываются тёплыми пятнами на коже. Дышать тяжело — будто грудь стянули ремнём.

Вот что значит последний оставшийся близкий в семье. Делала только пакости, ломала, предавала, топтала — но ты всё равно льёшь слёзы по человеку, который испортил тебе жизнь. И ничего не можешь с этим поделать. Никакая злость не помогает. Всё смывает, как водой.

Даже после того, что всплыло наружу.

Август не изменял мне. А я не верила. Все эти годы считала его предателем. Лишила ребёнка отца — не потому что он ушёл, а потому что я сама его вычеркнула. Своими руками.

И снова эти слова в голове, как металлический скрежет по нервам:

«В каком же отчаянии он был, что пошёл на такое?»

Любил, отчаялся, распрощался с рассудком и здравым смыслом…

А поверь я ему тогда… всё было бы по-другому. Только бы Маша не появилась на свет.

Да, об этом нельзя жалеть. Нельзя. Это же ребёнок. Это жизнь. Но по-другому не выходит, а внутри всё равно ломает. Опять слёзы, опять выворачивает наизнанку. Тошнит от ситуации, тошнит от осознания, что её больше нет.

— Арина Михайловна? — доносится голос Альберта с переднего сиденья. — Всё в порядке? Остановиться?

— Нет, — мычу в полголоса и мотаю головой, снова складывая письмо, лишь бы больше не цепляться взглядом за эти строчки. — Поехали в больницу.

Он на секунду теряется, но всё равно перестраивается в другую полосу, меняя путь. Я сжимаю в руках бумагу, и в голову лезет всё подряд, без спроса, без очереди.

Тот день, когда Лена висла на Августе. Как целовала его. Как отправила фотографию — специально, грязно, точно в цель. Как он бежал ко мне в испуге, пока я молилась о здоровье нашего ребёнка. Как клялся, что не изменял. Просил выслушать. Умолял.

Как я ненавидела Лену. Как желала им обоим зла.

И вот теперь один — в больнице, после того как пытался защитить нашу дочь. А сестра…

Не может быть, что её больше нет. Не может. Наверняка она ошиблась в сроках. Наверняка ещё жива. Мы сможем встретиться, поговорить лично. Я скажу ей, какая она дура. А потом… потом обниму. Просто потому что иначе не выдержу.

Так ведь, да?..

С этими мыслями мы доезжаем до больницы. Она и правда недалеко от дома — только дорога сейчас кажется бесконечной.

В тумане дохожу до его палаты. Пальцы немеют, письмо в ладони мокрое и смятое.

Зачем ему это знать? Разве это письмо не для меня? Показать, что теперь верю ему? Попросить прощения? Наверное… Наверное, иначе я просто задохнусь от того, что ношу это внутри.

Решительно открываю дверь.

Пятницкий сидит на кровати с планшетом в руках. Уже работает, несмотря на своё состояние — упрямый, как всегда, будто его можно сломать чем угодно, но не больничной койкой. Он поднимает на меня взгляд и тут же хмурится, увидев моё наверняка опухшее и красное от слёз лицо.

— Арин? — он мгновенно откладывает планшет и подбирается на кровати, кривясь от боли. — Ты чего рыдаешь? С мелкими что-то? Вы же вчера приходили, всё нормально было.

Я молча протягиваю ему растрёпанный лист — бумагу, которую сминала всю дорогу, будто пыталась раздавить правду руками.

— Что это? — он хмурится сильнее, но берёт.

— Лена прислала.

— Лена? — он удивляется не меньше меня. — Вы встречались? Или… ты нашла её контакты?

— Прочти, — прошу его. Сесть не могу, будто ноги забыли, как сгибаться. Стою посреди палаты и нервно заламываю пальцы, ломаю их сама себе, лишь бы чем-то занять руки.

Пятницкий быстро «скачет» взглядом по письму, пробегая от строчки к строчке. И чем дальше он читает, тем тяжелее становится его лицо — каменеет, стягивается.

— Умерла, значит… — доносится от него глухо, почти беззвучно.

И меня снова накрывает: всхлипываю, хотя по пути сюда кое-как удалось задавить истерику. Держалась на злости, на упрямстве, на механике — шаг за шагом, вдох-выдох. А теперь всё расползается, как нитки на разорванной ткани.

— Ясно, — добавляет он через паузу.

— Прости, — это всё, что я могу сказать сквозь ком в горле. Слова цепляются, застревают, не хотят выходить. — Что не верила. И…

Он и сам, кажется, не может переварить прочитанное.

Мои слова неожиданно прерывает дверь — она распахивается резко, без стука. В палату заходит медсестра. Недовольно смотрит на меня, оценивающе, с этим привычным больничным холодком, когда для них ты не человек, а «посетитель, нарушающий порядок».

— Сейчас не часы посещения. Кто вас вообще пустил?

— Не сейчас, — гаркает на неё Август. Голос хриплый, жёсткий, с той командной ноткой, которая не обсуждается.

А я всё равно отступаю на шаг назад. Машинально вытираю слёзы со щёк — размазываю их, делаю только хуже.

— Извини… я пойду. Поговорим как-нибудь потом, — выдавливаю из себя. И, не дожидаясь ответа, вылетаю из палаты, всё ещё прокручивая в голове каждое слово из письма.

— Ты получил сообщение на этот раз? — слышу в трубке приглушённый голос Миши. — Его никто не удалял?

— Да, спасибо, — отвечаю и, не прекращая разговора, собираю вещи по палате. Двигаться активно ещё тяжеловато. — С меня причитается.

Миша коротко хмыкает — так, что сразу ясно: «а как же».

— Впервые меня просят найти место на кладбище.

— Когда ещё такое сделал бы. Опыт, мать его.

В трубке шорох, детский голос. Наверняка опять носится с сыном.

— Кстати… твоё предложение приехать в гости в силе? Думаем с Лёхой отдохнуть перед школой.

Я криво усмехаюсь и окидываю палату взглядом, будто в последний раз проверяю: ничего ли не забыл.

— Немного не вовремя. Отель пока не работает, недельку-две. Как наладим всё — позвоню.

— Случилось что? Помощь нужна?

Я на секунду прикусываю язык. Слишком многое хочется сказать — и слишком многое нельзя по телефону.

— Да потом как-нибудь расскажу, — выпаливаю второпях. — Тут целый боевик. Но уже всё кончилось, в принципе.

— Расскажешь, как встретимся.

— Ага. Ладно, давай… Я выписываюсь с больнички, родные ждут.

— В больничке? — в голосе Миши сразу настороженность.

Он начинает расспрашивать — быстро, по делу. Я отвечаю коротко, уклончиво. Нет, эту историю я расскажу ему лично. Посмотрю, пробьёт ли это его «лицо генерала» или он и правда уже навидался всего.

Да и к тому же меня ждут.

Я складываю вещи: документы, телефон, зарядку, мелочь из ящика. Последний взгляд на стены, на стерильный свет, на белые двери, и внутри даже поднимается радость: наконец-то домой. Хватит.

В регистратуре быстро подписываю бумаги. «Выписка» — шикарное слово. В нём свобода.

На улице меня встречает шум. И первое, что я вижу, — две маленькие фигурки, которые несутся ко мне так, будто я пропал на год.

— Папа! — Маша визжит первой и врезается в меня, обхватывая ноги.

— Дядя Август! — Настя чуть осторожнее, но тоже прилипает ко мне, как липучка.

Значит, Арина ничего ей не рассказала. И правильно. Это мы должны сделать вместе. Если Арина вообще захочет это делать…

Я приседаю, обнимаю их обеих сразу, зарываюсь носом в волосы. Пахнет их детским шампунем и чем-то родным. Чёрт, как же я соскучился по дочкам — словами не передать.

— Тише, тише… мои девчонки, — шепчу, целую их в макушки. — Я вернулся. И теперь не буду давать вам есть конфеты.

Маша фыркает, но даже не думает расстраиваться — в её мире это просто папины слова, а папа слишком мягкий. Настя улыбается тихо, всё ещё скромненько, будто чужая. Я крепче обнимаю её, целую в макушку ещё раз.

Пусть это странно выглядит со стороны — и для неё, возможно, тоже. Плевать. Арина и мама всё знают.

Мама стоит рядом — выпрямившаяся, собранная, но глаза влажные. Как всегда: держит лицо, пока есть кто-то вокруг.

Рядом брат, Май. С ним Ангелина, его жена. Она улыбается мягко, по-доброму, с поддержкой. Выпрямляюсь, хватаю малышек за ладони. Хотел бы я сейчас схватить их, отвезти домой и просто провести время вместе, но… Сейчас у нас другие планы. Выписка и так затянулась, дотянув почти до пяти вечера.

— Ну что, герой, — Май хлопает меня по плечу уже без осторожности. — Живой?

— А ты надеялся, что помру? — отвечаю и пытаюсь улыбнуться.

— Не надеялся. Ты слишком живучий гад.

Усмехаюсь, и только сейчас чувствую, как сильно я устал. Даже не успеваю нормально поговорить: девочки тянут меня за руки и наперебой рассказывают, как у них «всё было», кто что ел, кто кого обогнал, кто где падал.

А мой взгляд всё равно режет толпу по одной линии.

Я ищу определённого человека.

Арину.

Целую неделю её не видел. Девочек привозила мама, а от Арины — ни сообщения, ни звонка. Я знаю только, что сейчас они живут у мамы, и бабушка вовсю развлекается с внучками.

И вот она. Стоит чуть в стороне не торопится подойти, улыбнуться. Взгляд прячет, потом всё же поднимает — и сразу опускает снова. Пальцы нервно сжимают ремешок сумки.

Меня прошивает злостью — на обстоятельства, на Лену, на её письмо, на эти годы, которые мы потеряли.

И одновременно накрывает острым, почти болезненным желанием просто… прикоснуться. Проверить, что она тут, и не убежала от меня, как в прошлый раз.

— Мам, — говорю тихо, — отвези девочек ко мне домой. И попроси Мая перевезти вещи к нам.

— А ты куда? — растерянно шепчет. Они явно хотели отметить выписку, но пока что… Не до празднований.

— Надо кое-куда съездить.

— Только выписался, а уже по делам… — вздыхает. — Ладно. Хорошо. Всё сделаю.

Я приобнимаю её в благодарность, коротко, крепко, и иду к Арине.

На ней лица нет. Но сейчас хотя бы взгляд не прячет, цепляется им за меня. Хотя что толку: в нём и так вина плещется. Ну и чего теперь себя терзать? Столько воды утекло, обратно не вернуть.

— С возвращением, — говорит она, натянуто улыбаясь.

Беру её за талию, нежно, не силой, но так, чтобы она почувствовала на себе мою хватку. И вдруг, при всех, просто обнимаю. А чтобы не сбежала, не выкрутилась, и вообще начала ко мне привыкать.

Терпеть не могу подобное поведение. Как дети, ей-богу.

Чувствую, как напрягается.

— Пошли, — говорю ей в волосы, так тихо, чтобы слышала только она. — Съездим кое-куда.

— Куда? — шепчет она, не поднимая головы.

— Узнаешь.

И, не давая опомниться, веду её к машине, возле которой уже стоит Альберт и открывает дверь.

— Спасибо, дальше я сам, — выпаливаю и перехватываю у него ключи.

Усаживаю Арину на пассажирское, захлопываю за ней дверь, на всякий случай. Слежу за ней, держу рядом. Словно опять боюсь отпустить. Такая мысль даже была на неделе, что она снова сбежала, но тогда мама успокоила меня, придя ко мне с девочками. Без дочек она уж бы точно не пропала.

Перед тем как сесть за руль, оборачиваюсь к непонимающим дочкам.

— Мы скоро вернёмся. Пока помогите бабушке собрать вещи, а я взамен куплю вам что-нибудь. Договорились?

Они радостно подпрыгивают — для них всё это просто движение, суета, обещание подарков. Кажется, они даже сами подгоняют «бабулю» к машине.

Я сажусь в салон, молча завожу мотор.

Путь до кладбища не быстрый и утомительный. Особенно когда в салоне стоит тишина — плотная, давящая. Но разговоры сейчас и не нужны. Я вижу, что Арина вымотана настолько, что, кажется, похудела за эту неделю.

Иногда она смотрит в окно. Сжимает пальцы на коленях. Дышит тихо, и словно боится сделать это громче, напомнить о своём присутствии.

И когда за поворотом появляются знакомые ворота, она поднимает взгляд. Застывает. В глазах — мгновенное понимание и отрицание одновременно, будто мозг отказывается принимать, куда я её привёз.

Согласен. Так себе первое свидание после того, как выяснили правду.

— Мы здесь потому что…? — голос у неё почти ломается.

Где-то внутри неё, я уверен, ещё теплилась надежда, что сестра жива. Хоть маленькая, хоть глупая, но надежда. А жизнь, как обычно, оказалась безжалостнее любого сценария.

Я паркуюсь на парковке кладбища, глушу двигатель.

— Да, — отвечаю как можно спокойнее. — Поэтому.

Выхожу первым, чтобы помочь Арине. Но она сама выпрыгивает из салона.

Ветер приносит запах сырой земли и венков — тяжёлый, от которого сжимается горло. На всякий случай беру её под руку, если вдруг надумает упасть. И веду за собой, выискивая нужное место.

Дорожки здесь узкие, кривые. Людей почти нет. Да и понятно, не то место, куда хочется пойти.

Наконец мы находим нужный сектор и номер. Чуть не прохожу мимо блеклой могилки. Свежей… Земля ещё тёмная, рыхлая, будто её недавно переворошили — и она не успела слежаться. Венков мало. Цветов тоже: всего один букет, уже чуть подсохший.

Мда, умерла в одиночестве.

Жалко ли? Не уверен. Каждый строит свою судьбу, и свою она выстроила по кирпичику именно так, что к ней никто не пришёл.

Арина стоит неподвижно. Не падает, не кричит — только плечи едва дрожат, и слышно, как она шмыгает носом, сдерживая то, что рвётся наружу и давит изнутри. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию.

Я ничего не говорю. Слова здесь не нужны, любые прозвучат чужими и тупыми.

Моя миссия была одна — привести её на могилу сестры. Чтобы она не тешила себя надеждами, что найдёт её, догонит, поговорит, услышит объяснение. Не выйдет.

Мама по секрету передала мне, что Арина уже пыталась найти её, в надежде, что Лена снова наврала. Но нет.

Наверняка ей сейчас тяжело. Потерять последнего члена семьи, хоть и того, с кем не общалась много лет.

Я просто обнимаю Арину. Прижимаю к себе, опускаю подбородок ей на макушку, а её голову — к своему телу, туда, где стучит сердце.

Мы стоим так долго. Или недолго — здесь время невозможно отследить. На кладбище оно идёт иначе.

Потом я мягко касаюсь её плеча.

— Поехали?

Она кивает. Без слов.

Обратно едем тоже молча. В машине слышно только дыхание и поворотники. Арина даже не плачет — видимо, уже тупо нечем.

Когда приезжаем к дому, я снова ловлю её вопросительный взгляд. Она явно сейчас спросит, почему мы приехали в незнакомое место, а не к моей матери, но я опережаю её: выхожу из машины первым.

Так лень объяснять. Не сейчас. Сейчас хочется только одного — лечь и не шевелиться, чтобы перестали ныть раны.

В доме суета. Май таскает пакеты с Машиными игрушками. Жену он уже отправил к детям, а сам временно подрабатывает грузчиком. Мама расставляет пакеты с ресторанной едой. С одной стороны — забота. Готовить она не умеет, и это лучшее, что она могла сделать, чтобы сегодня никто не стоял у плиты.

Они почти не задерживаются: желают скорейшего выздоровления, быстро прощаются и уезжают, оставляя нас одних. Май что-то подмигивает, бьёт меня в рёбра, намекая, чтобы я действовал.

Девочки весёлые, гоняют из угла в угол, как две пули. Дом оживает их криками, топотом. И хотя бы в эти моменты Арина оживает, улыбается им, восхищается их рассказам и игрушкам, параллельно заботясь о них. То щёку вытрет, то картофель разрежет.

Поев, Маша припоминает мне наш уговор, говоря, что она всё помнит. И утаскивает Настю в свою комнату. Наверняка сегодня будут спать вместе, если, конечно, Настя не испугается нового места и не прибежит среди ночи к маме.

Я смотрю на Арину и не понимаю, что творится в этой тёмной голове. Сидит передо мной без энтузиазма, слишком тихая, слишком правильная.

— Останетесь у нас? — спрашиваю, когда Арина встаёт из-за стола и подходит к раковине, принимаясь мыть посуду.

— Да, — отвечает она вдруг. Просто. Без паузы. И меня это даже сбивает с толку.

Удивительно. И никаких споров?

— Поможешь мне потом? Перед сном. Надо обработать швы. Моя комната на втором этаже, самая последняя. Можешь выбрать себе любую.

Она коротко кивает, не сопротивляясь.

— Пойду помогу девочкам искупаться и разобрать немного вещей, а то спать не в чем будет, — лепечет и как будто специально уходит быстрее, будто бежит, чтобы мы не остались наедине.

Да чего же ты так стыдишься? Чего боишься? Что все эти пять лет были зря?

Не зря.

Не случись этого — я бы никогда не увидел Машу. А я люблю её так, что ничто и никогда не заставит меня пожалеть о произошедшем. Пусть это звучит страшно и неправильно, но это правда.

Только всё поменялось слишком быстро. По логике, это я должен ходить и стыдливо опускать взгляд, просить прощения, вымаливать хоть какое-то право находиться рядом. А между нами… что-то странное. Она слишком покладистая, слишком сговорчивая. И это не может не удивлять — и не будить во мне тёплое, опасное чувство надежды.

Поднимаюсь к себе, наконец-то падаю на живот и даю спине отдохнуть. Потом душ, переодеваюсь, заглядываю к девочкам. Арина, как и сказала, помогла расстелить им постельное бельё, переодела их — и теперь они обе лежат в одной большой кровати и рассматривают Машин потолок. Он у неё какой-то дизайнерский: рисунки из мультиков, яркие линии, вроде ещё в темноте тускло светятся.

Целую каждую в макушку, желаю спокойной ночи.

Настя немного смущается, но пусть привыкает.

Возвращаюсь в комнату и уже думаю, что Арина не придёт. Слишком уж она сегодня часто пытается убежать. Но нет, стоит мне только принять ту мысль, что она не придёт, как дверь открывается, и бывшая жена появляется на пороге с пакетом из аптеки.

— И откуда ты его только взяла? — выгибаю бровь, стягивая с себя футболку.

— Мама твоя купила, — приподнимает уголки губ и тут же отводит взгляд от голого пресса.

Я тихо усмехаюсь.

— Господи… что ты тут не видела?

— Садись, — говорит она грозно, нарочито меняя тему.

Я качаю головой, но всё равно послушно сажусь на край кровати. Матрас мягко проседает подо мной, и боль по всей спине даёт о себе знать.

Арина устраивается позади. Пакет шуршит в её руках слишком громко для этой ночной тишины. Она откручивает крышечки, что-то вынимает, раскладывает.

Швы сняли вчера, и теперь всё ужасно чешется — так, что хочется стиснуть зубы и просто содрать кожу, лишь бы прекратилось. Я невольно задерживаю дыхание, когда она касается холодным, пропитанным жидкостью ватным диском — и по телу проходит облегчение, почти сладкое.

Арина

— Для начала… нужно рассказать обо всём девочкам, — говорю решительно, не отрывая взгляда от ужасных ран. Каждый раз, когда провожу по ним ваткой, думаю только об одном: он спас нашу дочку. И от этого внутри все обжигает. — Правда, Маша думает, что мама её бросила ещё маленькой.

— Я ей этого никогда не говорил, — вдруг повышает голос. Слишком резко. — Это всё мама.

— А твоя версия какая? — улыбаюсь краешком губ. Горько, но всё равно улыбаюсь. Интересно. Найти отмазку для папы всегда проще, чем для мамы.

— Это самое тяжёлое, что было у меня в жизни, — выдыхает он, и словно готовится к позору. — Когда зашёл разговор об этом, я честно растерялся. Но пока она верит в то, что мама — маленькая фея, которая спасает мир от зла и часто присматривает за ней.

— Я думаю, она не верит, — смеюсь, откладывая ватку в сторону. Смех выходит тихий, нервный.

— Я надеюсь, — усмехается в ответ. — А ты что говорила Насте?

— Папа у нас помогает маленьким деткам в других странах, — признаюсь в маленькой лжи. Не космонавтом же его делать. Но отчасти моя версия правдива!

— Твоё звучит более реально.

— Ага.

— А дальше? — снова задаёт вопрос, будто вытягивает из меня ответы по нитке, пока я сама не порвусь.

Я думала об этом целую неделю, параллельно оплакивая сестру. На удивление, даже не сопротивлялась, когда проговаривала в голове своё решение, снова и снова, как молитву.

— У девочек должна быть семья, — шепчу. По себе знаю, как этого может не хватать. Сначала у нас не стало мамы. Потом — папы. А потом я вообще осталась одна. Нет, у меня есть Настя… но я всегда хотела, чтобы всё было по-другому. Чтобы моя дочь могла остаться у бабушки на ночь. Торопилась к ней на пирожки. Ездила с дедом на рыбалку… Но ничего из этого не осталось. — Я бы не смогла забрать у тебя Машу.

Последнее — маленькое признание. Почти капитуляция.

— Но и оставить вас не могу, — летит вторая исповедь, и от собственных слов горло сжимает. — К тому же твоя измена оказалась ложью. И тогда я так и не смогла нормально извиниться. Прости, что не верила. Прости, что не выслушала тебя, сбежала и…

Он резко поворачивается ко мне, привстаёт — и опрокидывает меня спиной на кровать. Вижу, как боль отдаётся на его лице. Кривится, но все равно продолжает действовать.

Он нависает надо мной, прижимая к матрасу своим весом, своим дыханием, своим голосом.

— Может, хватит делать из себя виноватую? — выпаливает зло. Одни мои слова его бесят — видно по стиснутым челюстям, по тому, как ходят желваки. — Это обстоятельства, Арин. Честно скажу: некоторое время я сам думал, что изменил тебе. Внутри понимал, что это не так. Никогда в жизни. Но в голове было одно: «А может?..» Не вини себя, а. Тем более это я должен сейчас просить у тебя прощения за мой поступок. Я должен был сказать тебе, что у нас получился долгожданный ребёнок, но струсил. Забоялся, что не верну тебя, а потеряю снова. И Машу тоже. Мы оба виноваты — не будем это отрицать.

Я непроизвольно тянусь к его лицу ладонями. Накрываю его скулы, поглаживаю — осторожно, будто боюсь, что он исчезнет, стоит мне надавить сильнее. И впервые осознанно смотрю на него ясным взглядом. Без картинок в голове, где он спит с моей сестрой… Ничего не было. И от этого осознания по животу разлетаются бабочки — глупые, настоящие, предательские.

Невольно вспоминаю годы, когда я жила с Настей одна. Насколько же я любила его, что была готова вернуться тогда. Все годы. Любила — но ненависть и обида были сильнее. А сейчас эти два чувства, сжирающие меня изнутри, притупились. Растворились. Оставили после себя тёплую, страшную пустоту, которая наполняется совершенно другими чувствами.

Веду пальцами по его щеке и понимаю: всё это время я обманывала себя. Рьяно отрицала любые чувства к нему. Но они никуда не исчезли. Просто затаились, переждали, как зверь в темноте.

— Давай начнём всё сначала? — говорю глухо, боясь собственного шёпота. — Ради девочек. Ради нас?

Его искрящиеся глаза говорят о многом. Он словно отвечает ими: «Ну наконец-то». А в следующее мгновение наклоняется и врезается в мои губы. Ждал разрешения? Совсем не узнаю тебя, Пятницкий.

Поцелуй обрушивается, как удар: жадный, горячий, голодный. Август целует так, словно только этого и ждал целые годы. Его губы требуют ответа, и я… отвечаю. Ладони сами скользят по его шее, притягиваясь ближе, ещё ближе. А его запах дурманит все сильнее.

Он углубляет поцелуй, перехватывает моё дыхание, заставляет задохнуться — и тут же даёт вдохнуть, словно играет на грани, проверяет, выдержу ли. Я слышу собственный тихий стон и ненавижу себя за него… и тут же хочу ещё.

Слышу его рык. Низкий, сорванный, почти звериный, и он резко отрывается от меня, будто в последний момент вспоминает, что ещё способен держать себя в руках.

— Чёрт… хочу тебя до безумия, — цедит сквозь зубы, еле сдерживаясь.

Ладонью хватает меня за бедро. Крепко, горячо, собственнически, и тут же кривится, будто боль возвращает его в реальность.

— Нельзя, — резко останавливаю его. — Спина.

— Да плевать на неё, — выплёвывает и подаётся вперёд, но я снова выставляю руки, опуская ладони на его плечи.

Держу между нашими головами расстояние. Знаю я его. Ещё чуть-чуть и этот зверь снова изнасилует мои губы.

На секунду замираю, прислушиваясь к посторонним звукам — к тихому шороху, к слишком аккуратному дыханию, к жизни за дверью.

Взгляд мечется между мной и телом Августа, а потом цепляется за дверь. За эту несчастную щёлочку, которую мы не закрыли до конца.

В приоткрытую щель я вижу две маленькие, до невозможности любопытные головки.

— За нами подсматривают, — говорю в полный голос, со смешком.

Август тут же резко поворачивается в сторону двери. Я успеваю увидеть только две счастливые улыбки — сияющие, бесстыдные, торжествующие. И всё: дальше слышится быстрый топот по коридору, детский смех и отдалённое, звонкое:

— Тили-тили тесто, жених и невеста!

Невольно улыбаюсь. Тепло разливается где-то под рёбрами.

— Сейчас же зрители пропали? — в приподнятом настроении после увиденного он возвращает всё внимание на меня. В глазах снова тот самый голодный блеск, от которого у меня моментально пересыхает во рту.

— Врач запретил ЛЮБЫЕ физические нагрузки, — чеканю.

И хорошо.

Потому что за всё то время, что мы были в разводе, у меня не было секса. И стыдно признать, но сейчас я ощущаю себя девственницей, которая мнётся перед первой ночью. Глупо, смешно, нелепо…

Хотя, возможно, не боли у него спина…

Так, всё. Нет!

— Но! — зачем-то произношу, прежде чем успеваю прикусить язык.

— Но? — он выгибает бровь. Ох, играюсь с тем, с кем нельзя.

— Мы можем просто полежать вместе, — улыбаюсь. Мягко, осторожно, будто и сама боюсь, что сорвусь.

Он тяжело вздыхает, подаётся в сторону и падает на спину. И тут же, не рассчитав, дёргается — аж колено подтягивает к животу, морщится.

— Баран, — ругается на себя за свою неосмотрительность.

Но почти сразу обнимает меня, притягивает к себе. Уверенно, крепко.

— Что ж… мы вернулись к исходной точке. Начало отношений, секс после свадьбы, а пока — период узнавания и девственных ночей… с переплетёнными пальцами и потными ладошками, да?

— Ага, — откровенно забавляюсь над ним.

Переворачиваюсь на бок и кладу голову ему на бицепс. На плечо боюсь — мало ли, нагрузка на спину будет. Даже в таких мелочах я теперь настороженная.

— Ничего, потерпишь.

— Ну… попытаемся, — неуверенно заявляет, но в голосе всё равно слышится улыбка.

Я прикрываю глаза, зарываюсь носом в его голое тело и просто лежу рядом, наслаждаясь запахом мужчины.

— Спасибо, что помогли, — улыбаюсь дочкам-помощницам, которые не оставили меня один на один с посудой. Пока я мою, Настёна протирает тарелки, а Маша аккуратно складывает их в ящик.

Они сегодня с самого утра такие покладистые, хорошие… и хитрые. Переглядываются между собой, хихикают, шепчутся. Наверняка обсуждают нас и вчерашнюю сцену.

— Мамуль, — зовёт меня Настя.

На секунду мне кажется, что это делает Маша своим манипуляторским голоском, но я ошибаюсь. Вряд ли малышка сейчас назовёт меня мамой.

— А заплетёшь нас? — Настёна проводит рукой по своим распущенным волосам.

— Надо бы, — качаю головой. — А то вы после завтрака беситься пойдёте, потом вас совсем не расчешешь.

— Я тоже хочу, — бубнит Машуня, чуть нахмурившись. — Можно и меня тоже?

— Конечно, солнышко, — тепло отзываюсь и глажу её по макушке. Она на секунду замирает — как будто привыкает к моему прикосновению, запоминает его.

— А я? — вопросительно прилетает от Августа, только что отложившего телефон. Он только вернулся домой на отдых, а уже в работе. Но ладно… в этот раз он правда заглянул туда всего на пару минут.

— Тебя тоже, пап, заплести? — Машуля прикладывает ладошку к губам и прыскает от смеха. — У тебя же нет волос!

— Есть они у меня, — хмурится он для вида. — Просто для причёсок длина маловата. Но я же не про это, тетеря. Я тоже хочу кого-нибудь заплести. Я ж умею.

— Хочу причёску от Арины, — Маша надувает губки и говорит так, словно не хочет слышать никаких возражений.

— Тогда меня! — радостно сообщает Настёна, уже спрыгнув со стула.

Забавно выходит: Настя, которая всю жизнь была со мной, тянется к отцу, а Маша, наоборот, предпочитает моё внимание. Тянутся к тому, чего им не хватает… и от этого хочется то улыбнуться, то вздохнуть.

— Ну ладно, — вытираю руки о полотенце. — Тогда несите расчёски, резинки, заколки. Сейчас будем наводить красоту.

Девочки быстро несутся наверх вприпрыжку. И, оставшись наедине, я гордо задираю подбородок.

— Я тебе в косичках не проиграю.

— Посоревноваться хочешь? — приподнимает уголки губ Август и, пока никого нет, встаёт со стула, подходит ко мне и обнимает за талию. Тепло его рук моментально отзывается где-то под кожей. И он явно с намёком продолжает: — Я могу поддаться, если ты мне за это как-нибудь заплатишь…

— Мне и платить не придётся, — самоуверенно заявляю и веду пальцем по его груди. Хорошо, что он в футболке ради детей ходит, а то я бы долго не выдержала смотреть на обнажённого Пятницкого. — Так выиграю.

И пока этот мужчина не начал сопротивляться, шепчу:

— Может, сейчас им скажем правду?

Боюсь откладывать. Боюсь, что сейчас, сблизившись с Машей, потом всё сломаю одной фразой: «Я твоя мама». Лучше сделать это сейчас. Сразу. И если она обидится — у меня будет время выстроить всё из кирпичиков заново.

— Почему бы и нет? — спокойно соглашается Август.

И в этот момент по лестнице раздаётся детский топот. Я отпрыгиваю от Августа, как от огня. Резко, слишком быстро, неестественно. Сердце стучит громче, чем шаги.

Малышки спускаются вниз по лестнице с коробками, набитыми всем, чем можно: расчёски, резинки, заколки — целая бьюти-артиллерия.

Мы все размещаемся в гостиной по своим местам и начинаем расчёсывать девочек. Я совсем забываю про соревнования с Августом, потому что сейчас меня волнует кое-что другое.

— Настён, может, комнату себе выберешь? — доносится от Августа. Фух, решил взять всю ответственность на себя?

— Зачем? — непонимающе лепечет она.

— Нам и вместе хорошо, — бубнит Маша, не отрываясь от своих мыслей.

— Да, — поддерживает её сестрёнка. — И я… хочу быть рядом, пока мы с мамой не уедем.

Она тут же поджимает губки, опускает взгляд вниз и почти кривится, чтобы не расплакаться. Хоть я и не вижу лица Маши, зато прекрасно замечаю, куда летит взгляд Пятницкого, а его глаза расширяются от ужаса. Затем смотрит на меня, выгибая бровь.

А я понимаю: дочка до сих пор думает, что мы можем уехать в любой момент. Что всё это временно. Что она снова может остаться одна.

— Кстати, об этом, — тараторю, пытаясь придать голосу больше веселья, чем у меня есть. — Мы никуда не уезжаем.

Тут же вопросительные глазки летят на меня. И в них столько надежды, что мне хочется подойти к малютке, прижать к себе и никогда больше не отпускать.

— Так вышло, что мы с дядей Августом… — запинаюсь, ловя себя на этом «дядей», и тут же исправляюсь, — …и твоим папой, Машуль, раньше были знакомы. Мы любили друг друга, создали двух маленьких прекрасных принцесс. Но потом некоторые трудности развели нас. А сейчас, много времени спустя, мы снова хотим быть вместе.

Частично ложь, но всё остальное правда.

— Любили друг друга? — удивлённо шепчет дочка у моих ног.

— Да. И так вышло, что вы с Настей — сестрёнки.

Они переглядываются между собой. Быстро, настороженно, будто проверяют: «Ты это тоже слышишь? Это правда?»

— Поэтому вы так похожи, — вступает в разговор Пятницкий, объясняя очевидные вещи.

— Мы похожи? — непонимающе шепчет Настя.

А они что… до этого не замечали этого?

— Если мы сестрёнки… — рассуждает по-взрослому Машуля, складывая слова осторожно, как хрупкие кубики. — У нас общий папа?

— Да, — нервно отзываюсь.

Господи, как же тяжело это объяснить детям. А ещё тяжелее — подобраться к моменту, где Маша… где она может отвергнуть меня. Настя, думаю, позитивно отнесётся к новости о папе, учитывая, что я никогда не делала его злом в её глазах. А вот с крохой всё наоборот… её бабушка могла давно настроить её против родной матери.

— Папа? — опять переспрашивает Настя, поднимая голову так, что теперь полностью смотрит на Августа. А он держит расчёску с такой силой, будто это единственное, что сейчас удерживает его на плаву.

— Папа, — подтверждает он. И голос у него вдруг становится тише, мягче. — Можешь так меня называть.

Она шмыгает носиком, а я спешу сползти с дивана и сесть рядом с дочкой — ближе. Маша вроде рада всему происходящему… но как будто ничего не понимает. Слишком шокирующая сегодня правда вырвалась наружу, и её маленькая голова просто не успевает это переварить.

— Маш, — зову её, и с каждой секундой боюсь ещё больше сказать то, что должна. — А я… твоя мама. Но я не бросала тебя, как могла рассказывать тебе бабушка. Я…

Её лицо неожиданно озаряет счастливая улыбка — такая яркая, что у меня внутри всё замирает.

— Я знаю! — выпаливает она победно. — Ты феечка, которая улетела, спасая других! Улетела и не знала, что у тебя в животике живёт Настя! А когда всем помогла, вернулась! Да?

Растерявшись, моргаю чаще. Я готовилась к слезам. К обиде. К «ты плохая». К чему угодно — только не к этому.

— Да… примерно всё так и было, — это всё, на что меня хватает.

Возможно, став старше, она поймёт, что-то здесь нечисто. Но сейчас нет смысла объяснять, что биологически она моя дочь, но родила её другая женщина. Не поймёт. И я не хочу ломать эту хрупкую радость. Как-нибудь разберёмся… но позже.

— А я знала, что ты будешь моей мамочкой! — вдруг победно заявляет и кидается мне на шею. — Мы с Настей так и задумывали!

Да помню я их хитрые уловки, помню…

— А можно… и я папу обниму? — вдруг тихонько доносится от моего скромного мышонка.

И, увидев одобрительный кивок, она встаёт с ковра. Но не успевает обнять Августа — он делает это первым. Подхватывает её в объятия, поцеловав в макушку.

— То есть теперь мы будем жить вместе? — первой догадывается Маша.

— Именно, — подтверждаю её догадки, и у меня от этих слов внутри всё дрожит. От счастья и страха одновременно.

Внезапно узнать о второй дочери и стать мамой обеих девочек… Пока в голове не укладывается.

— Поэтому мой вопрос ещё актуален, — снова подаёт голос Август, чуть прочищая горло, будто ему тоже трудно дышать. — Настён, тебе надо выбрать свою комнату.

— Нет, — мотает головой наша малышка. — Я буду жить с сестрёнкой.

Последние слова она произносит почти плача: голос дрожит, губы тянутся вниз, а глаза мгновенно становятся влажными, как будто в них уже стоит целое море. Она у меня ранимая, сентиментальная, поэтому я не удивляюсь её реакции.

Но папа быстро её успокаивает, не разжимая объятий.

— Хорошо-хорошо, — мягко говорит он, чуть покачивая её, как маленькую. — Живите вместе. Мы не против.

— А как вы познакомились? — спрашивает меня любопытная макушка, приподнимая голову. И тут же улыбается во всю свою широкую улыбку, словно слёзы и не успели родиться. — Я хочу знать о мамочке всё!

От этого «мамочке» у меня в груди что-то болезненно и сладко щёлкает одновременно. Будто мне дали то, на что я не имела права, но о чём тайно мечтала.

— Давайте тогда продолжим делать косички, — предлагаю я. — И как раз вам с папой всё расскажем, хорошо?..

Они обе соглашаются, но на одной истории, конечно, ничего не заканчивается. Как только распущенные волосы превращаются в роскошные косы, малышки и не думают останавливаться: вопросы сыплются один за другим, перебивают, спорят, уточняют, смеются.

И весь день мы проводим вместе, вчетвером, вспоминая прошлое и рассказывая девочкам счастливые дни в любви…

Арина

— Из-за тебя мы опаздываем, — выбегаю из душа с претензией.

Пробегаю мимо зеркала, цепляюсь взглядом за шею и в голос стону от следов, оставленных прямо на самом видном месте.

— Пятницкий, блин!

— Ну что? — буквально урчит мужчина, появляясь за моей спиной.

Мощные руки обвивают мою талию, притягивают к себе так, что я на секунду теряю опору под ногами. Его шаловливые пальцы уже тянутся к полотенцу, чтобы сбросить его с меня, как ненужную преграду. Хорошо, что девочек нет в номере: они сейчас во дворе отеля. Наверняка носятся, мешают официантам и администратору.

— Подумаешь, задержимся на полчасика…

И снова целует в плечо, лениво, нагло, горячо. По телу тут же бежит дрожь, предательская и сладкая, как будто я не возмущаюсь, а сама его подталкиваю.

— Я просила не оставлять засосы на видном месте, — выдыхаю, перехватывая его ладонь.

Я правда не думала, что мы так быстро из начала отношений прыгнем в постель. Но бороться с тестостероном этого мужчины и его оголтелой сексуальностью — всё равно что пытаться остановить поезд голыми руками. Как назло, на нём всё заживает, как на собаке. И даже аргумент в виде раненой спины не сработал.

И теперь Август сполна отрывается за все годы, прожитые не вместе.

Не сказала бы, что мне это не нравится, но… почему именно сегодня? Когда к нам приезжают гости. Когда у меня уже выбран наряд. И вот он решил продемонстрировать всему миру этими отметинами на шее, что утро у нас было… бодрое.

— Не сдержался, — ни капли не раскаиваясь, продолжает целовать миллиметр кожи за миллиметром.

И мне становится так сладко, так жарко, что внизу живота тут же скручивается тугой узел.

— Нельзя, — говорю уверенно и пытаюсь вырваться.

Не выходит.

— Август, я только из душа! Третий раз за утро — перебор! Особенно когда мы должны встречать гостей. Крёстного Маши, на минутку!

Он недовольно цокает прямо мне в кожу и с тяжёлым, раздражённым вздохом отрывается. Как будто его силой оттащили.

— Вечером ты от меня не отделаешься, — произносит с какой-то угрозой, но тут же хищно и довольно улыбается. И исчезает за дверью спальни.

Я только качаю головой и не могу сдержать улыбки. Ещё раз смотрю на себя в зеркало, вижу свои светящиеся глаза и быстро отворачиваюсь.

Нет у нас привычного ознакомительного периода. Мы друг о друге знаем всё. Поэтому всё летит стремительно, без тормозов. После того как мы решились снова стать семьёй, прошла неделя, а мы уже перескочили несколько стадий.

Осталось только снова подать документы в ЗАГС, но никто из нас не торопится поднимать эту тему. Вроде не страшно, не первый раз в браке, всегда можно развестись, но… просто необычно снова испытывать это чувство.

Бью себя по щекам и тороплюсь, понимая: ещё чуть-чуть — и мы не встретим крёстного Маши. Поэтому быстро собираюсь, подбираю одежду так, чтобы закрыть открытые ключицы, и вылетаю из номера вместе с уже дождавшимся меня Августом.

На улице работа идёт вовсю. Официанты выносят еду, шуршат подносами, переговариваются коротко, по делу. В шатре на полную работает водный охладитель, принося свежесть и лёгкость — хоть не так жарко будет. В отеле сейчас хорошо: гостей мало, мы открылись всего несколько дней назад после застоя, и народа пока не набилось. Поэтому шум от бассейна не оглушает — только фоном, как далёкий летний гул.

— Так, — оглядываю всё вокруг, привычно проверяя ребят и цепляясь за мелочи. — Салфеток не хватает.

— Да успокойся, — улыбается бывший муж, притягивая меня к себе и буквально усаживая на колени. — Отдохни. За тебя всё сделают.

— Нет, — тут же встаю. — Надо всё проконтролировать!

И сбежать от зверя, да-да.

Пока суетливо закрываю пробелы, встречаю Катю, пришедшую на встречу. За последнее время мы близко сдружились, и я просто не могла не позвать её и дать ей отдохнуть. Тяжеловато всё-таки один на один с дочкой почти круглые сутки. Да и Алёнке нужны игры, компания, шум, нормальная детская жизнь, а не только «мама рядом».

Приглядываюсь: малышня уже вовсю играет, даже не обращая на нас внимания. Носится, визжит…

Ну, разбойницы…

Ой, машина на территорию заезжает. Скорее всего, тот самый Миша приехал.

Подрываюсь и почти бегу к Августу, который тут же хватает меня за руку и ведёт за собой. Словно хвастаться собрался.

А для меня знакомство с крёстным дочки — немного волнительно. Кто он такой на самом деле? Хороший ли человек? Или из тех, кто улыбается ровно до первого неудобного вопроса?

Первое впечатление пока — хорошее.

Он выходит из машины уверенно, без суеты, и ничуть не уступает Августу в телосложении. Высокий, широкий в плечах, спортивный. Ухоженный, собранный, красивый. Из тех мужчин, у которых всё на месте и всё под контролем. Даже взгляд — тяжёлый, оценивающий, как будто он привычно сканирует территорию: кто стоит, где стоит, зачем стоит.

Хм…

Идея в голове вспыхивает мгновенно, сама собой, как лампочка: Катюшу бы пристроить в хорошие руки… Но сперва надо понять, что он за человек. Одного красивого лица мало.

Мужчины перекидываются приветствиями, шутками, по-мужски крепко жмут руки, хлопают друг друга по плечу. В их голосах слышится та особенная интонация старых друзей — чуть грубоватая, уверенная, без лишних слов. А я неловко стою рядом.

Но впечатление о нём всё равно хорошее. И улыбка у него широкая, открытая… только вот глаза при этой улыбке остаются внимательными, цепкими.

— А это моя жена, — внезапно представляет Август.

«Жена». Торопишься, милый. Но, если выбирать между «жена» и «бывшая жена», то, пожалуй, лучше так.

— Здравствуйте, — говорю, когда всё внимание падает на меня. — Арина.

И руку протягиваю — уверенно, как умею. Хотя внутри всё равно щекочет лёгкое напряжение.

— Суворов Михаил Витальевич, — представляется официально, будто на приёме или на построении. Наверное, это у него по работе так принято. — Можно просто Миша. А это Лёха.

И указывает рукой… в пустой воздух.

Поворачивается — и правда, никого.

У меня в голове сразу мелькает вопрос, острый и неудобный: если сын есть — значит, и жена имеется?

Быстро оглядываю его руки: кольца нет. Чисто. И в голове уже зреет план — сладкий, опасный, как запретная мысль: ну, Катя, найдём мы твоей Алёнке отца…

— Сын! — зовёт он мальчика из машины.

Мальчик выходит лет семи, наверное. Красивый, милый, с рюкзаком. Лапочка такой, но по глазам видно: характер имеется. Не размазня. Видно отцовское воспитание. Как помню, Миша сейчас имеет высоко звание генерала.

— Вот Лёха.

— Ты смотри, как вырос, — удивляется Август, и на секунду я вижу маленькое восхищение. Интересно… Пятницкий хотел бы сына?

— Ты его когда в последний раз видел? — грубо, но привычно ворчит Миша. — Столько лет общаемся, а видимся максимум раз в пару месяцев. Это если повезёт. А Машка где?

И вот тут меня накрывает ещё одна мысль — тихая, но ясная. Глядя на крёстного дочери, понимаю, почему Маша не боится высоких и крупных мужчин. Что отец, что крёстный — оба как шкафы.

А вот Настёна может испугаться. Она у нас тоньше, мягче, более пугливая… и ей всё ещё нужны несколько секунд, чтобы привыкнуть к чужому громкому голосу.

Понимаю, что сейчас начнутся вопросы. Как так получилось, что дочек две. И я не хочу слышать эту историю. Вообще хочется стереть её из своей головы.

Поэтому быстро ретируюсь, оставляя всю ответственность на Августа. Он справится.

Спешу на кухню — салаты так и не вынесли.

По пути захожу в ресторан отеля и замечаю Катю. Она сидит за столом, смотрит в окно так. Лицо напряжённое, плечи чуть подняты. Нервничает. Замечает меня.

— Тот мужчина… — она кивает на окно, явно имея в виду Мишу. — Надолго он здесь?

— Крёстный Маши? Миша? — уточняю. — Кажется, они задержатся здесь с сыном на неделю-полторы. Хотят отдохнуть перед школой. А что? Понравился?

И я уже мысленно потираю руки. Представляю, как рассказываю всё Августу, и мы тихонько, аккуратно, без нажима сводим их вместе. Ненавязчиво.

Гениально? Гениально.

Катя смотрит на меня, и в её глазах нет ни кокетства, ни интереса. Только глухая, старая боль.

— Это мой бывший жених.

Я стопорюсь.

В голове щёлкает, как замок. Я помню, что она рассказывала. И пазл складывается с неприятным, слишком громким звуком. Она ведь говорила, что у неё папа полицейский… и жених тоже им был.

Мда. Вот так и встретились спустя столько лет, в нашем отеле.

Не вышло у меня свахой побыть. Весь план — в мусор.

Смотрю на Катю и понимаю: она уже мысленно собирает вещи. Уже ищет выход, чтобы не пересечься с ним. И я её не осуждаю. Я бы тоже так сделала.

Я вообще, когда приехала сюда, думала так же быстро уехать отсюда. Просто схватить дочку и исчезнуть. Но мысль, что Аверинцев найдёт, не давала покоя. Давила.

В итоге я осталась и… хуже не стало. Да, не стало. Мы сошлись. Через колючки, через боль, но сошлись.

И вдруг внутри шевелится опасная мысль: а вдруг у них тоже могло бы получиться? А нужно ли им это?

У нас сейчас всё хорошо, да. Но это «хорошо» было куплено слишком дорого.

Столько испытаний было… и почти все пройдены.

Нам очень повезло. У Аверинцева уже был суд. Как я узнала, полиция столько дел подняла, что срок накапал на три десятка… Конечно, наверняка он сможет выйти раньше, но тридцать лет заключения звучит жутко. Прямо так, что холод по коже. Но сам виноват. Слишком много у него грехов. Хоть жить мешать не будет…

Да и у него, кажется, новая любовь появилась. Но это не точно. Слушок прошёл, что та самая Лиза, помощница Августа, теперь к нему на свидания ездит… Надеюсь, это всего лишь слухи, но даже если и нет, волновать нас это не должно. Пусть держится за кого угодно, лишь бы подальше от нашей жизни.

Задержавшись в ресторане и дав добро на отпуск Кати, забегаю на кухню, прошу вынести уже салаты. И вернувшись на улицу, оглядываюсь, ищу девочек. Выглядываю, выглядываю и нахожу только Алёнку. А девочки где?..

Сглатываю, и паника подступает резко, по привычке. Сердце ухает вниз. Уже хочу звать охрану, говорить искать их, как ко мне словно по щелчку прилетает Машулька.

Выдыхаю. Но воздух всё равно выходит тяжело, рвано. Перед глазами на секунду вспыхивает тот момент, когда мы отпустили их гулять… и потом этот медведь. Страшно до сих пор.

— Мамуль, — сладко тянет эта егоза, и моё сердечко тут же начинает оттаивать.

Я думала, этот переход будет намного дольше. Думала, она долго не сможет называть меня мамой. Но кто же знал, что уже на следующий день она будет смаковать это слово, как конфету, словно проверяя — правда ли можно.

— Пошли, покажу кое-что.

— Пошли, — легко соглашаюсь, хотя внутри всё ещё дрожит остаточное. — А где твоя сестрёнка?

— Ммм… не знаю, — берёт меня за ладошку и тянет на задний двор.

И я сразу понимаю, что кое-кто меня обманул. Потому что Машка слишком довольная, слишком уверенная. И да она знает, где Настя.

Настя сейчас ведёт Августа к нам навстречу, только с другой стороны. В его глазах тот же вопрос, что и у меня.

Останавливаемся возле куста.

— И что тут происходит? — скрещиваю руки на груди.

Они обе тут же прикладывают палец к губам и буквально шипят на меня, как две маленькие заговорщицы.

Я замолкаю чисто неосознанно.

— Тихо, — бурчит на меня Настя.

И они с сестрёнкой аккуратно отодвигают куст в сторону, демонстрируя рыжую кошку. У её пуза сейчас скребутся четыре новорождённых котёнка. Слепые, крошечные, с мокрыми, зализанными тельцами и лапками-ниточками. Живые.

— Мам, пап, смотрите, — шепчет Машуля, как будто мы на спецоперации.

Мы рефлекторно присаживаемся вместе с Пятницким, замираем, смотрим на котят. Даже Август на секунду становится тише — редкое явление.

— Давайте мы их домой заберём? Неудобно же здесь, — жалобно говорит Настя.

— Давайте заберём, а? — Маша поворачивается к нам и строит такой взгляд, что у нормального человека капитулирует совесть.

Август не выдерживает первым:

— Не можем. Кошка нас цапнуть может. Надо, чтобы котята подросли.

— И тогда мы сможем их забрать? — мгновенно цепляется Настя, ловя обещание между строк.

— Не всех, — подытоживает Пятницкий. — Но некоторых отправим на ферму. Как вам идея?

— Ура, — шепчет Настя, выпрямляясь, как победитель.

А я только качаю головой. Потому что знаю: если «некоторых», то завтра это превратится в «всех». И кошка тоже поедет. И куст, если получится, выкопают вместе с корнями.

— Позовите садовника, — прошу девочек, выпрямляясь.

Судя по всему, кошка разродилась совсем недавно — вчера или позавчера. Если садовник будет поливать кусты, может окатить их водой. А котятам сейчас нельзя ни холод, ни сырость. Да и мать с испугу убежит.

— И попросите его принести небольшую коробку, положив туда чистое полотенце. И еды для кошки захватите.

— Сейчас всё будет, мамуль! — шепчут они в унисон и пулей убегают с места находки.

И когда мы остаёмся наедине…

Озабоченный муж-чудовище просыпается, будто только этого и ждал. Я ощущаю его ладони на своей талии. Он обнимает меня, прижимает к себе — крепко, уверенно, без вариантов, как будто ставит метку: моя.

— Не видел тебя полчаса уже, а уже соскучился. Всё бегаешь и бегаешь… Когда уже отдохнуть сядешь?

— Вечером, — отвечаю многозначительно, и сама слышу в голосе обещание.

— Не-а, — самодовольно тянет он. — Я тебе отдохнуть не дам.

— Времяпрепровождение с детьми и мужем… лучший отдых, — парирую, стараясь держаться строго, но губы всё равно предательски тянет в улыбку.

И припоминаю его это: «жена».

— Мужем, — смакует это слово. — Нужно, кстати, исправлять. По сути, мы не в браке… А я не хочу врать людям, что ты моя жена. Хочу говорить правду. Но слово «бывшая» звучит как-то… по-дурацки, да?

Смотрит так, будто и шутит, и серьёзнее некуда одновременно. В голосе — привычная уверенность, но под ней пробивается то самое, настоящее: желание закрепить, удержать, назвать своим по праву.

— Это сейчас своеобразное предложение руки и сердца?

— Обожаю тебя за твою сообразительность.

— М-м, я подумаю, — отвечаю играючи, хотя внутри всё стягивает приятным, щекочущим волнением. — Надо узнать тебя получше. Вдруг ты против детей? У меня их двое.

— Отлично. И у меня двое, — усмехается он. — Возможно, через пару недель третий будет.

Я округляю глаза от шока. Сердце делает кульбит.

— Я про котёнка, — спешит успокоить, но улыбка у него такая, будто он специально поджёг. — Хотя… я бы и от пацана не отказался.

Последние слова он буквально урчит мне в ухо, и у меня по коже бежит дрожь, предательская и горячая.

— Не уверена, что я смогу забеременеть… — говорю со скрипом. Он должен это знать, но видимо, говорит это в надежде. — Настя получилась чудом. Машу вообще… пришлось прибегнуть к помощи. А к ещё одному суррогатству я не готова. Хотя…

— Нет! — грозно отзывается он.

Жёстко. Мгновенно. Так, что спорить не хочется даже мне. Я правда и не собиралась. Просто хотела немного поджечь фитиль.

— Тише-тише, — поднимаю ладони, сдаваясь, но в глазах пляшет озорство. — Я просто только что поняла действенный способ забеременеть.

— Какой?

— Через полгодика подстраиваем твою измену, я уезжаю, а через пару недель узнаю о ребёнке. Закон подлости, — отвечаю ему легко.

Он замирает на долю секунды, а потом прищуривается: опасно, по хищному.

— И потом возвращаешься же?

— Ну конечно. План же такой, — киваю максимально серьёзно, едва сдерживая смех.

Мы тихо смеёмся. Он целует меня в губы коротко, но так, что у меня внутри всё становится мягким, расплавленным, будто меня просто выключили и включили заново.

— Ни за что больше не отпущу, — выдыхает в губы. — Чёрт с ним, с сыном… мне хватает и моего цветника. Потом котёнка-мальчика просто возьмём.

Я не могу сдержать улыбки, обнимаю его в ответ и прикрываю глаза.

Как же с ним всё-таки хорошо… до ломоты в груди. До странного, почти страшного ощущения, что вот оно — то самое место, где можно перестать держать оборону.

— Может, пока никого нет?.. — летит от него игриво. А ладони медленно скользят с талии на копчик.

Я распахиваю глаза.

— Здесь? Ни за что!

— Я про поцелуй, — ухмыляется. — Когда ещё получится? У нас гости. И дети.

И последние где-то задерживаются.

А у меня, наоборот, азарт включается. Внутри щёлкает тумблер: «проверим, насколько ты выдержишь».

Ну, сам напросился.

Тянусь к губам и начинаю буквально играться с ним — медленно, вредно, сладко.

То за губу укушу, то поцелуй прерву на самом горячем месте. А потом — медленно-медленно дотронусь до его языка своим, едва-едва, как искрой.

Он резко отрывается, смотрит на меня так, будто сейчас действительно сорвётся.

— Я убью тебя, — шипит мне в лицо.

— Не сможешь, — уверенно заявляю.

— Не смогу. Слишком люблю.

— Я тоже люблю тебя, — выдыхаю, всё ещё не в силах прийти в себя. И пока два наших цветочка где-то ищут коробку для котят, я снова целую Пятницкого в губы, забываю обо всех гостях и наслаждаюсь каждой минутой с ним…