Свет на командном пункте нашей авиагруппы был приглушён. Мониторы компьютеров были выключены, а двое офицеров-направленцев уснули прямо на рабочем месте. Динамик прослушки канала управления «молчал».

Старший нашей группы — полковник Иван Борисович Савельев, наливал по кружкам кипяток, опуская в них пакетики чая.

— Указ президента подписан. Подполковник Андрей Николаевич Михайлов удостоен звания Героя. Так что, готовь дырочку на кителе, Николаич. Место осталось там ещё? — сказал Борисович и пододвинул ко мне ближе кружку.

— Спасибо за чай. Для звезды Героя России всегда найдётся место, — ответил я.

Савельев опустился на своё место и отпил из кружки. На его столе лежали различные схемы, таблицы и графики. А по левую руку стояли те самые ненавистные телефоны, которые всегда звонят без устали. Правда на удивление уже час была абсолютная тишина.

— Знаешь, а я рад за тебя, Андрей. Заслужил. Заместитель командира гвардейского штурмового полка, два Ордена Мужества, отличник боевой и политической! Да с твоими заслугами, должен был давно Звезду получить. Тебе ещё надо было давать, когда счёт боевых вылетов за три сотни перевалил. А тут вон какое дело сделал — посадил Су-25 без шасси на бетон! Кстати, мне тут шепнули, что чуть было не сорвалась награда. Почему?

— Без шасси пришлось садиться, поскольку других вариантов не было. Самолёт не хотелось бросать. Так и сказал комиссии, — ответил я.

— Ну и наверняка ещё что-нибудь добавил? — улыбнулся полковник.

— Ну как же, Иван Борисович. История известная, — улыбнулся я, вспоминая ту самую перепалку с представителем главкомата.

— А, ну да. Комиссия же постановила, что надо было прыгать. Мол, сознательно шёл на риск, и героизма тут никакого. То что ты самолёт сохранил и он уже скоро летать будет, не учли?

— Вроде того. Ещё сказали, что летел на боевую задачу уже с отказом, что превысил ограничения, где это не нужно. Ну и вообще, у меня тетрадь общей подготовки была не пронумерована и не прошнурована, — сказал я.

Борисович засмеялся и чуть было не разлил на себя чай.

— Во-во. Бывает и такое в нашем деле. Ладно, тебе ещё час до окончания дежурства, верно?

— Да, в 9:00 следующие заступают. А я пойду на боковую…

Только я это сказал, как у Савельева зазвонил жёлтый телефон. Тот самый, по которому обычно звонят, чтобы поставить задачу. Мне даже показалось, что двуглавый орёл на корпусе телефонного аппарата может взлететь. Я ещё раз отпил и поставил кружку.

Полковник в это время надел очки, взял ручку и снял трубку.

— Савельев. Да. Цели? Время? Понял, готовим, — произнёс Иван Борисович и повесил трубку.

Он быстро посмотрел на карту и повернулся ко мне.

— Николаич, кружку оставь, сам уберу. Кто с тобой сегодня в паре дежурит?

— Мороз. Всё ждёт своего первого боевого вылета, — ответил я.

— Ну значит, дождался Мороз своего часа. Твоей паре команда «Воздух».

Я молча кивнул и встал со своего места.

Тут же проснулись остальные ребята на командном пункте. Начались звонки, доклады и запросы. Штурман, получив координаты, уже готовил нам маршрут и рассчитывал профиль полёта.

Савельев уже подошёл к карте, позвал штурмана и начал указывать мне цели на карте.

— Вот район работы. Позывной авианаводчика «Баск». Отрабатываете по целям и домой.

— Так точно! Пошёл готовиться. Цели какие? — спросил я.

— Опорный пункт и батарея М777. За пацаном следи, хорошо?

— Прослежу, командир.

Я пожал Савельеву руку и пошёл на выход из помещения командного пункта.

Цели были получены, и мы с моим ведомым отправились в комнату для хранения высотного снаряжения.

В этом помещении всегда был резковатый запах прорезиненных элементов высотных костюмов. Он смешивался с ароматом сухой хлопчатобумажной ткани, давно не бывавшей на свежем воздухе. А ещё никуда из комнаты не девался запах дерева, из которого были сделаны скрипучие полы.

Мой напарник — Гена Мороз, перемещался за моей спиной, меряя шагами комнату. От каждого его шага деревянный пол скрипел всё громче и громче.

И уж этот звук явно нарушал ту тишину, в которой я обычно готовился к вылету.

— Не мандражируй, — спокойно сказал я своему ведомому, надевая снаряжение.

— Всё нормально, Андрей Николаевич, — ответил мне старший лейтенант Гена Мороз, «закладывая» очередной «вираж» в комнате.

Я застегнул молнию на комбинезоне и надел жилет носимого аварийного запаса следом, но в нём ещё не хватало радиостанции. Она стояла на зарядке у выхода из комнаты.

— А я говорю, не мандражируй.

Гена выдохнул, остановился и присел на лавку.

Сегодня у Мороза первый боевой вылет. Ждал он этого момента долго и всегда готовился заранее. То в обмундировании ляжет спать, то всю военную «сбрую» под голову положит и не спит пол ночи.

Так что сегодня для него «премьера». Полёт, к которому его готовила страна почти 8 лет. Именно столько прошло с того момента, как Гена пересёк КПП Краснодарского училища лётчиков.

— Задачу точно подтвердили, Андрей Николаевич? — спросил Мороз, повернувшись ко мне.

— Точно. Сегодня слетаешь, — спокойно ответил я, нагибаясь к ботинкам.

Новые военные «Фарадеи» были, по-моему скромному мнению, удобнее и чуть легче стандартных лётных ботинок. Взяв с верхней полки свой шлем с кислородной маской, я повернулся к выходу, чтобы взять радиостанцию.

Подойдя к столику, я вытащил из розетки штекер зарядки и положил в один из карманов чёрную радиостанцию «Ясу». Мой знакомый передовой авианаводчик посоветовал именно эту модель для работы. Дальность связи у неё весьма неплохая. Как минимум лучше, чем у стандартной «аварийки» Р-855.

— Андрей Николаевич, ну я…

— Знаю, что готов. Давай, присядем на дорожку, — перебил я Мороза и присел на лавку.

Мы сели рядом друг с другом и помолчали. Секунда, две, три… За окном в это время в воздух поднялась очередная ударная группа бомбёров. А стрелочные часы на стене продолжали отчёт времени. До расчётного времени вылета оставалось каких-то 20 минут.

— Поскакали, — произнёс я, хлопнув себя по коленям.

Мы быстро вышли в коридор и заспешили на выход из здания. Как обычно личный состав на «высотке» жил своей жизнь.

Большинство занимало сейчас горизонтальное положение, готовясь к очередным вылетам и восполняя энергию.

Повсюду ощущается букет «ароматов» нашего пункта временной дислокации. Его составные части — запахи зубной пасты, стирального порошка и, естественно, «свежайший» аромат только что заваренных «дошиков» и кофе.

У окна кто-то из ребят пытался созвониться по мобильному телефону с родными, ругаясь по чём зря на влияние средств радиоэлектронной борьбы.

— Зараза! Хоть бы иногда отключали. У меня кресты вместо антенок, — жаловался парень проходящему товарищу.

Тот, в свою очередь, шёл в одних шортах из душа, хлюпая мокрыми тапками.

Спускаясь вниз, Гена вновь нарушил молчание.

— Андрей Николаевич, всегда хотел спросить, откуда такой у вас ритуал — «присесть на дорожку»? Для авиации не характерно.

— Дядя научил, а его отец. Оба лётчиками были. Своих родителей я и не помню. Маленьким был, когда их не стало, — ответил я, выходя на улицу.

Тут же на выходе Гена чуть не упал, поскользнувшись на замёрзшей луже. В последний момент я успел его подхватить за рукав. Ночной мороз сковал лужи, которые к этой минуте ещё даже и не начинали оттаивать.

— Спасибо, — поблагодарил меня Мороз.

— Не за что. Теперь о деле. Боевой вылет у тебя первый. Слушай меня внимательно и не самовольничай. Сначала выходим в район работы, связываемся с ПАНом и отрабатываем по противнику. Уяснил?

— Так точно, — ответил Гена, когда мы подходили к нашим бортам.

Было утро, и аэродром ещё только просыпался. Спецтехника ездила между самолётами медленно, в окнах командно-диспетчерского пункта свет был слабо приглушён, а на самом балконе одиноко стоял кто-то из группы руководства полётами.

В это время очередной борт уходил на задачу. Совершив короткий разбег по полосе, поднял нос Су-35С. Звук включения форсажа от его двигателей АЛ-41Ф1С буквально разрывал воздух.

К нашему вылету было уже всё готово. Фонари самолётов открыты, а техники в предвкушении доклада о готовности к вылету.

— Андрей Николаевич, а вы не жалеете, что в своё время вам пришлось уйти из истребителей?

Я посмотрел на уходящий в голубое небо «Фланкер-Е», как его величают в армиях НАТО. В своё время мой полк на севере просто разогнали, и продолжить служить предложили только в Черниговке.

С тех пор прошло почти 20 лет. Пора бы на пенсию, но во время войны уходить неправильно.

— Не-а. Но лучше бы пошёл в Ульяновск, — подмигнул я.

Гена понял и тоже заулыбался.

Техник поприветствовал меня и доложил о готовности. Я пожал ему руку и приступил к осмотру.

Приложив ладонь к бронекабине, мы пошли с ним вокруг самолёта.

Во время предполётного осмотра я всегда старался не убирать руку с фюзеляжа. Есть в этом тоже некий ритуал приветствия своей боевой машины.

Медленно шагая вдоль профиля моего Су-25, я скользил взглядом по техническим лючкам, заклёпкам и антеннам.

Ладонь непрерывно скользила по дюралевой обшивке дальше, к хвостовому оперению. Я внимательно осмотрел сопла двигателей Р-195. Никаких подтёков гидрожидкости или масла.

Похлопав самолёт по фюзеляжу ещё раз, я завершил круг и повернулся к технику.

— Давай ЖПС, — показал я на книгу формата А4 в руках техника.

Расписавшись, я тут же вернул журнал подготовки самолёта технику.

— Хорошей работы, товарищ подполковник, — сказал он, приложив руку к виску.

— Спасибо, — ответил я, традиционно стукнувшись кулаком с техником.

Я поставил ногу на откидную встроенную подножку и залез в кабину. Быстро пристегнулся, проверил тумблеры и вышел в эфир.

— Кедр, доброе утро. Паре 511-го запуск, — запросил я руководителя полётами, называя позывной аэродрома.

— Доброе утро, запуск.

Тут самолёт начал постепенно оживать. Засветился многофункциональный индикатор, а двигатели постепенно начали выходить на обороты малого газа.

— Обороты… 33 %, — проговорил я, проконтролировав работу двигателей.

Через несколько минут я был готов к выруливанию.

— 520-й?

— Готов, — ответил Гена, и мы, запросив руление и получив разрешение, покатились друг за другом к полосе.

Уже заняв исполнительный старт и выстроившись на полосе в правом пеленге, я ещё раз бросил взгляд на стоянку самолётов. Яркое солнце уже полностью вышло из-за горизонта, заставив меня сощуриться.

Я быстро опустил светофильтр, притянул маску и положил руку на рычаг управления двигателями.

— Кедр, 511-й, взлёт парой, — запросил я.

— Паре взлёт разрешил.

— Понял. Выводим, — спокойно сказал я, добавляя обороты двигателей.

Самолёт загудел сильнее, стрелки-указателя оборотов начали подходить к значению 70 %. Су-25 уже еле удерживается на месте тормозами.

— 75 %… — произнёс я, отпуская тормоза.

Мы медленно покатились вперёд. Обороты продолжали прибавлять.

— Максимал… Паашли! — скомандовал я, продолжая удерживать самолёт прямо.

Скорость начала расти всё быстрее. В кресло немного вжимает, но дыхание у меня ровное. На указателе уже 160… 180 километров в час. Подходим к скорости отрыва.

— Отрыв, — произнёс я, взяв ручку управления на себя.

Самолёт задрал нос. Штанги приёмников воздушного давления «выравниваются» по линии горизонта. Значит взлётный угол соответствующий.

— Шасси… и рааз!

— Убрано. Справа на… месте, — ответил Гена слегка запыхавшимся голосом.

— Понял. 511-й, пара в сборе, высота по заданию. До обратного.

— Вас понял, 511-й, — принял мой доклад руководитель полётами.

На радиовысотомере уже стоял задатчик опасной высоты. Пока мы летели на 300 метрах, я смог оценить зимний пейзаж. Внизу расстилались бесконечные, изрезанные оврагами, снежные поля. Леса сверху казались почти сплошным чёрным ковром. Замёрзшие извилистые нитки рек и редкие посёлки терялись в серой утренней дымке.

— Три километра до рубежа, — услышал я голос Мороза в наушниках.

Я бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. Хорошо, что он контролирует обстановку. А плохо, что держится чуть дальше, чем нужно.

— Обороты прибавь, — спокойно сказал я.

Дальше идти на такой высоте было нельзя.

— Рубеж начала снижения. Прижимаемся, — коротко бросил я в эфир.

— Понял, — чётко отозвался Мороз.

Мы плавно снизились к самой земле. Задатчик опасной высоты стоял на 15 метров, а мы держались чуть выше. Чёрно-белая земля в лобовом стекле начала стремительно нестись под нами.

50 метров над макушками хвойных деревьев — не самая простая задача. А временами летели ещё ниже. На предельно малой высоте пилотирование перестаёт быть просто полётом и превращается в тяжёлую физическую работу. Снежные поля, овраги и тёмные пятна лесов замелькали под крылом сплошным смазанным фоном.

— Баск, 511-му, — запросил я авианаводчика.

— 511-й, на связи.

— К вам для работы. Подходим с Кедра. От вас 60 на 30, — ответил я авианаводчику, передавая свои азимут и дальность относительного него.

— Вас понял. Небо чистое. Подход разрешил. Курс захода 210. Ориентир — северная окраина хутора.

В этот момент я включил ГЛАВНЫЙ. Тот самый тумблер, который отвечает за приведение в готовность цепей питания средств поражения.

На многофункциональном дисплее загорелась панель вооружения, отобразив подвески, на которых были у меня блоки неуправляемых ракет.

— 520-й, работаем «гвоздями». Скорость 550.

— Понял. Включил, — ответил мне Гена.

До цели совсем немного. На индикаторе лобового стекла уже высветилась шкала дальности.

— Баск, парой на боевом, — доложил я.

— Справа на месте, — следом сказал мой ведомый.

Прицельную марку начинаю наводить на цель. Уже вижу сам объект, который необходимо уничтожить. Судя по всему, это батарея гаубиц М777.

— Цель… вижу, — доложил я.

Тут же начал отстрел ловушек. Гена в это время тоже приступил к применению АСОшек.

— Разрешил работу, 511-й. После работы выход влево.

— Понял.

Боевой курс занял. Прицельная марка на цели. Индикатор дальности продолжал отчитывать оставшееся расстояние.

Палец уже лежал на кнопке пуска. Осталось совсем немного. Надо дождаться команды на индикаторе «Пуск разрешён»… Есть ПР!

— Пуск! Выход влево.

Самолёт слегка вздрогнул. С обоих сторон от него отделились несколько реактивных снарядов и ушли к цели, оставив за собой густой спутный след.

Ручку управления я отклонил влево и начал уходить в сторону. Крен приближался к максимальному. Тело слегка прижало к левой стороне, а левая консоль крыла вот-вот должна коснуться верхушек лесопосадки подо мной.

— 511-й, прямое! Вам можно не повторять, — доложил передовой авианаводчик.

— 520-й, пуск! Выхожу… — начал говорить Гена, но тут же оборвался.

— 20-й, АСОшки! Пуск справа по тебе! Маневрируй! — громко закричал авианаводчик.

Я быстро вывел самолёт из разворота и успел заметить Геннадия.

На окраине лесополосы возник сизый дым, и потянулся спутный след от ракеты.

— По тебе пошла! — громко сказал я в эфир и тут же развернулся к месту пуска носом.

Едва успев наложить прицельную марку на позицию расчёта ПЗРК, я выпустил ещё один залп неуправляемых ракет по цели. Пара секунд и цель была поражена. Произошли два взрыва в районе пуска и вверх поднялся столп чёрного дыма.

— Манёвр! Манёвр! — продолжал командовать авианаводчик.

Я резко ушёл вправо. Даже слегка к креслу придавило от перегрузки. Тут же выполнил отстрел ловушек, ища глазами Мороза.

— 520-й, 520-й! — тараторил Гена.

Я снова ушёл вниз и прибавил оборотов, чтобы разогнать самолёт. Тут же вновь сманеврировал. И вновь отстрел ловушек.

Справа блеснула вспышка. Я выровнял самолёт и посмотрел в сторону ведомого. От его Су-25 потянулся чёрный дым.

Самолёт Гены болтнуло, но он смог его удержать и не «свалиться». Я успел заметить, что дым у него с правой стороны.

— Борт 34712, пожар правого двигателя! — «заговорил» женским голосом в эфире речевой информатор.

— Группе задание закончить. Цель поражена, — дал команду авианаводчик.

У меня никаких повреждений нет. Все параметры в норме. А вот Гене сейчас тяжело.

— Правый выключил? — уточнил я.

— Подтвердил. Потушил, сигнализация о пожаре снялась.

— Давай на обратный. Выхожу справа от тебя.

Начинаю прибавлять обороты и пристраиваться со стороны повреждённого двигателя. Подойдя ближе, я увидел, насколько он повреждён. Фактически, правого двигателя и нет. Видно, как текут различные жидкости по борту, а сам самолёт с трудом удерживается на нужной высоте.

— 520-й, спокойно. Всё нормально. Вот так и летим домой.

— Вас понял, 511-й, — ответил мне Мороз.

В его голосе чувствовалось волнение. Получить ракету в первом боевом вылете не очень приятно.

И в этот момент сирена заверещала и у меня. Я бросил взгляд вправо, откуда и шло облучение. Глаз успел выхватить, как в нашу сторону устремились две серые точки, отбрасывая дымный след.

— Пуск! С земли две пошли. Две пошли! — услышал я голос авианаводчика.

— Влево уйди! — громко сказал я, разворачиваясь правым бортом, чтобы прикрыть Гену.

Одна ракета прошла мимо, взорвавшись над нами.

— Ушёл влево! — крикнул Мороз.

— 511-й по тебе идёт! По тебе идёт! Маневрируй! — продолжал подсказывать авианаводчик.

В наушниках всё смешалось. Сирена от станции предупреждения об облучении, сигнал опасной высоты и громкие команды в эфире слились воедино. Дыхание остановилось, маска прилипла к лицу, а стрелки приборов замерли на одном месте.

Перед глазами только линия горизонта, частицы пыли в лучах восходящего солнца и кроны деревьев всё ближе.

И тут удар…

Самолёт содрогнулся. Волна вибрации прошла по всему фюзеляжу и в ушах зазвенело. Но управление я не потерял.

— Пожар правого двигателя! Пожар правого двигателя! — заговорила в наушниках РИта, когда я начал выключать двигатель.

Загорелись красные табло, но это был ещё не конец.

Началось вращение во все стороны, самолёт практически не слушался. Органами управления из последних сил я попытался сбалансировать машину.

— Ещё… немного, — промелькнула мысль.

Вроде нащупал управление. Пожар правого снялся. Дышать тяжело. Белоснежные леса сливаются в одну линию с голубым небом.

— Горишь, 511-й! — услышал я голос авианаводчика.

Следом ещё удар. Меня словно огромной кувалдой повторно ударили в правый борт. Благо двигатель всё ещё в работе.

— Отказ левого двигателя! — заговорила «печально известная девушка».

Прыгать надо сейчас или уже времени не будет. В голове уже проработан сценарий. Надо дёрнуть ручки, что есть сил.

Но внизу не свои. Я уже за линией фронта.

— 511-й, уходи вправо. Уйди вправо и прыгай, — слышал я в наушниках команду от авианаводчика.

Но управление обмякло. Вправо самолёт упорно не хочет идти. И земля всё ближе.

Вижу только слева от себя колонну техники. Танки «Леопард» и боевые машины «Брэдли».

Перед глазами только броня этих машин и белый снег. А на борту у одного из танков тот самый крест, который и нужно сжечь.

Прыгать сейчас, значит попасть в плен. Уйти вправо возможности нет, чтобы прыгнуть на своей территорией. Я прямо над противником.

Моя правая рука ещё сжимает ручку управления. Чувствую, что влево мой Су-25 ещё может развернуться. Но надо решать сейчас. Остались какие-то мгновения.

Одним движением я смог наклонить самолёт влево. Так будет точнее попасть в колонну. Если уж погибать, то не просто так.

Перед глазами башня танка «Леопард». Он всё ближе. Я только и успеваю сделать глубокий вдох перед ударом. А потом темнота и резкий свет бьёт в глаза.

В ушах слышится глухой хлопок, и на моё тело в один момент обрушилась неимоверная боль. Ощущение, что я вылетел из кабины. Чувствую, как что-то врезалось мне в подбородок.

Кажется, что хрустнул позвоночник, и… я потерял сознание.

Какие-то мгновения мне кажется, что вокруг ничего. Ощущение, что я лежу на мягкой траве. Рукой ощущаю, насколько она приятная на ощупь, а в глаза бьёт солнечный свет. А самое интересное, что пахнет не морозной свежестью.

Это был какой-то терпкий запах хвои и влажной травы.

Тут я и открыл глаза. В голове стоял самый настоящий гул. Кряхтя, я начал медленно вставать. Инстинктивно принялся ощупывать себя, проверяя, целы ли кости и на месте ли снаряжение.

— Солидно так… приложило. А чего потеплело так? — прогнулся я в спине, но ощущение было странное.

Зрение восстановилось.

Я стоял на коленях не на заснеженной поляне, а в летнем лесу. Над головой яркое солнце. Вокруг поляны росли высоченные деревья, листья которых были зелёными.

— Глобально потеплело.

Если предположить, что мне не удалось выжить, то потусторонний мир выглядит не таким уж и плохим.

Слева от меня на дереве показался какой-то серый комок. Я повернул голову и увидел белку. Зверёк сидел на ветке и внимательно смотрел на меня.

— Вряд ли ты что-то знаешь, — сказал я, смотря на белку.

Мелкий зверёк поднял свой нос к верху и тут же убежал по стволу. Белке было отчего прятаться. Над головой что-то загудело.

Подняв глаза к небу, я не поверил своим глазам. Такое в моё время и в тех местах, где я летал, представить было сложно.

Прямо над головой кружили три самолёта. Один был бипланом, а два других поршневыми самолётами монопланами. И эти двое преследовали первого, поочерёдно ведя огонь из пулемётов.

— Что за?!. — произнёс я и опустил глаза.

Вместо демисезонной куртки, моего комбинезона из номэкса и НАЗ-ИР, на мне был тёмный лётный комбинезон старого советского образца. В таких летали в Великую Отечественную. Да и на ногах у меня были сапоги, а не мои привычные ботинки.

Прикоснувшись к голове, я не почувствовал защитного шлема. Вместо него была сплошная мягкая кожа уже давно забытого всеми шлемофона. Лямки парашюта тоже не соответствовали тем, которые были в моей подвесной системе.

На поясе была кобура не с пистолетом АПС, а самым настоящим ТТ.

Голова ещё продолжала страшно гудеть, а ноги слегка побаливали. На плечах чувствовалась тяжесть от широких лямок подвесной системы. Правда, не совсем той, к которой я привык.

Вместо привычных замков на мне оказались тяжёлые и массивные карабины. Я с усилием отстегнул грудную перемычку, затем освободил ноги от плотных брезентовых лямок и скинул с себя всю эту громоздкую конструкцию. Белый купол парашюта за моей спиной наполовину осел на ближайших кустах. Он слегка развевался на летнем ветру, издавая тихое шуршание.

Я замер и прислушался. Вокруг никого. Лишь стволы мощных деревьев, высокая трава, да удаляющийся гул авиационных двигателей высоко в небе.

В этот момент голова заболела сильнее. Да так, что я сильно сощурился. Перед глазами, будто бы одним кадром, пролетели картинки из прошлого.

Почему-то я вспомнил какую-то сельскую школу, в которую ходил пешком километров 10. Тут же перед глазами первый вылет на самолёте. Но не Л-39, а какой-то биплан, похожий на У-2.

— Ерунда какая-то, — прошептал я, треся головой в стороны, чтобы прогнать от себя такие непонятные воспоминания.

В этот момент привычным движением я похлопал себя по груди. Под старым лётным комбинезоном был ещё один слой одежды.

Я расстегнул молнию комбеза до середины груди. Под плотной тканью оказалась хлопчатобумажная гимнастёрка, слегка выцветшая и с тёмными, влажными следами от пота.

Воротник оказался широкий, и на его углах были нашиты голубые петлицы с золотым галуном. На каждой был один эмалевый квадратик, а рядом блестела маленькая латунная эмблема «крылатого» пропеллера.

Это были знаки различия командного состава, а именно один «кубарь» означал звание младшего лейтенанта.

— Ну вот и понизили тебя, Михайлов, — проговорил я.

Похлопав себя по груди, в нагрудном кармане гимнастёрки я нащупал что-то твёрдое. Расстегнул пуговицу и вытащил небольшую книжечку с тёмно-серой картонной обложкой.

На лицевой стороне было отпечатано: «Удостоверение личности командного состава РККА».

Я раскрыл документ.

На левой странице была вклеена небольшая чёрно-белая фотография, нижний правый угол которой перекрывала круглая фиолетовая печать и роспись командира 8-й авиационной дивизии. Я всмотрелся в снимок и невольно сжал челюсти.

Имя в удостоверении было моё — Андрей Николаевич Михайлов. Да и с шершавой бумаги на меня смотрел я сам. Те же широкие скулы, тот же подбородок, тот же внимательный взгляд. Только лет на двадцать моложе. Ни морщин у глаз, ни жёстких складок у губ. На фотографии я выглядел совсем ещё пацаном.

Перевёл взгляд на правую страницу, заполненную каллиграфическим почерком. Явно писали чернилами или перьевой ручкой. И уж точно никакой не шариковой. Чернила немного расплылись по бумаге, но надпись читалась предельно ясно: «состоит на действительной службе в 139-м истребительном авиационном полку».

А вот дальше… Мой взгляд намертво зацепился за строчку с датой выдачи документа. Данное удостоверение получено в 1939 году.

Я перечитал эту строчку несколько раз, словно пытаясь найти в ней ошибку. Ещё раз посмотрел на брошенный парашют, потом перевёл взгляд на свои сапоги и потёртую кобуру ТТ на поясе. В голове начал складываться пазл, в который было трудно поверить.

— Солидно я так… приплыл.

Первые признаки того, что умереть мне высшие силы, если такие вообще есть, не позволили. Вот и отправили меня дослуживать в Советский Союз.

Тут же где-то за спиной послышались звуки разрывов. Далеко от меня, но слышно отчётливо. Потом ещё одна серия выстрелов. Так обычно «бахают» стволы калибра не менее 122-мм.

Я начал прикидывать время, в которое попал. Плюс форма на мне и документы в кармане. А ещё со всех сторон то выстрелы из гаубиц, то ощущается запах гари.

В воздухе кружился биплан, который был скорее всего И-153 «Чайка», раз у него убраны шасси. А монопланы, которые атаковали, могли быть как немецкие «Мессершмитты», так и японские «Накадзимы». Но вокруг не степь, как на Халхин-Голе, да и удостоверение выдано в октябре 1939-го.

— Похоже, что всё-таки 1941 год, — покачал я головой.

Убеждать себя в том, что всё это сон или я сейчас где-то на больничной койке под светом процедурной лампы, не стоит.

Сейчас мне главное — понять, где я нахожусь, и не нарваться на неприятности. Раз мой предшественник выпрыгнул с парашютом, то надо и действовать, как при катапультировании. Жив остался, парашют сейчас соберу и останется определить, в какую сторону двигаться.

Первым делом я свернул купол парашюта. Закатал его в плотный ком вместе со стропами и после этого затолкал под одно из деревьев. Для надёжности забросал сверху сухими ветками.

— Пистолет… — начал я щупать кобуру на поясе.

Достав ТТ, я проверил магазин, количество патронов и вставил его обратно. Пистолет лежал в руке непривычно, но надёжно. Всё же, это лучше, чем ничего для самообороны. Да и с револьвером системы «Наган», который тоже мог бы у меня оказаться, не так удобно.

— И куда мне идти? — проговорил я.

Карты и планшета у меня не оказалось.

В любом случае, мне нужно продвигаться на восток, где уж точно должны быть хоть кто-то из своих. Поэтому придётся определять, где он находится.

Я поднял руку с наручными часами и снял их. У меня на ладони оказались знаменитые «Кировки». Те самые механические часы от Первого Московского часового завода имени Кирова.

Часовую стрелку я совместил с направлением на солнце. Она как раз сейчас указывала на 14:00. А это значит, что надо искать юг слева от стрелки и уже от него найти примерное направление на восток.

— А восток у нас… там, — тихо произнёс я, определив, куда мне идти.

Выбрав направление движения, я стал пробираться через лес на восток.

Идти в хромовых сапогах было не совсем удобно. Но радует, что это не тяжёлые яловые или кирзовые. Видимо, «предыдущий» Андрей Михайлов смог где-то отыскать хорошую обувь и берёг её.

Через густой лес идти было непросто. Спустя двадцать минут под гимнастёркой по спине уже струился пот.

Я продолжал искать хоть какие-то следы Красной армии, которая должна сейчас вести бои с фашистами. Как минимум следы того, что войска отступают вглубь страны. Уж слишком сложно было сдерживать в первые недели натиск Вермахта.

Но кроме звериных троп и нескольких сломанных веток ничего я не обнаружил. Пройдя ещё немного, прижался к дереву и стал прислушиваться.

За спиной ещё была слышна канонада, но теперь в воздухе появился отчётливый запах горелого дерева и резины. Посмотрев вперёд, увидел, что дым шёл откуда-то из-за лесной чащи. Туда я и направился.

Не прошло и десяти минут, как я оказался перед просекой, усыпанной сломанными ветками и несколькими стволами деревьев. А чуть дальше дымилась груда искорёженного металла.

Это был самолёт, уткнувшийся носом в толстый ствол дуба. Я решил подобраться ближе, укрываясь за деревьями. Пистолет ТТ по-прежнему был наготове.

С более близкого расстояния рассмотреть истребитель стало легче. И уже у меня не осталось никаких иллюзий, в какой год я попал.

Передо мной был поверженный Мессершмитт Bf-109. Быстро взглянув на него, я понял, что это модификация Е, или как её обычно звали «Эмиль». Этот самолёт имел две пушки, спрятанные в плоскостях крыла. А ещё сам вид истребителя был несколько угловатый, законцовки «обрезанные» и под хвостовым оперением были смятые металлические распорки.

Расцветка у него была в виде серо-зелёного пятнистого камуфляжа, на хвостовой части жёлтая полоса и чёткий чёрный крест с белой окантовкой на фюзеляже.

При жёсткой посадке этот «Эмиль» лишился шасси и смял двигатель гармошкой. Кроме того, что самолёт посадили грубо, налицо были и повреждения от пулемётов. Левая плоскость крыла отсутствовала наполовину, а весь борт был в рваных пробоинах.

Однако, кабина была цела, хоть и вся забрызгана кровью лётчика. Его силуэт можно было разглядеть через разбитый фонарь.

— Карта, — произнёс я и быстро рванул к самолёту.

Надо было торопиться, поскольку мог произойти взрыв. А карта нужна будет и мне для ориентирования, и как возможные данные.

Из-под разбитого капота уже пробивались первые языки пламени, а рядом растекалась тёмная лужа бензина В4.

Я быстро подскочил к самолёту и оказался рядом с кабиной. Вся приборная доска была забрызгана маслом и бурыми следами крови.

Немецкий лётчик, которому на вид было не больше 35 лет, смотрел куда-то вверх, не подавая признаков жизни. Он был одет в кожаную куртку на молнии, серый лётный комбинезон, а на голове плотно сидел кожаный шлемофон со встроенными ларингофонами и массивными очками.

Похоже, что этот пилот Люфтваффе был модником. Кожаные куртки являлись особым шиком у немецких истребителей.

Судя по тому, что вся его шея и плечо превратились в кровавое месиво, умер он быстро. Ещё и в груди зияла самая настоящая дыра.

Больше времени разглядывать его не было. Я быстро вытащил его пистолет и сунул себе в карман. У этого пилота оказался Вальтер-ППК. В другом кармане нашёл документы. Обложка была из плотного картона и серо-голубого цвета. Документ я тоже забрал с собой. Затем нащупал наколенный планшет на правой ноге. Он был слегка зажат у стенки кабины. Я отстегнул ремни и резко рванул на себя наколенный планшет. Поддался он не сразу, но вытащить я его смог. Внутри под прозрачной плёнкой виднелась сложенная топографическая карта с нанесёнными восковым карандашом маршрутами на целлулоиде.

— А теперь убегаем.

Только я успел отбежать на несколько метров, как за спиной услышал громкий хлопок. Моментально прыгнул вперёд и укрылся за ближайшей земляной складкой.

Я поднял голову и увидел, что самолёт был уже объят пламенем полностью. В нос через несколько секунд ударил запах горелой плоти.

И тут голова снова закружилась, а виски пронзила резкая боль. Перед глазами всё начало крутиться. Как будто я ещё недавно был в самолёте и вёл бой.

В памяти всплыли моменты, как передо мной сбили один из самолётов. Я вспомнил, как сверху на меня пикировал один из истребителей, а мой самолёт смог выдержать несколько попаданий.

Какой-то каскад манёвров и вот я уже на хвосте у «худого». Именно так называли истребители Мессершмитт советские лётчики. Очереди из пулемёта и мой противник задымил. А потом я вновь сманеврировал, столкновение и…

На этом воспоминания закончились. Похоже, что горящий сейчас на земле Мессершмитт сбил мой реципиент. А наши с ним сознания теперь соединились.

Рассматривать горящий Мессер я не стал и присел за деревом, перевернув планшет. Передо мной оказалась полётная карта с нанесёнными маршрутами и аэродромами. Но меня больше интересовали населённые пункты.

— Жлобин, Рогачёв, Могилёв, Гомель… ну всё понятно, — произнёс я.

Похоже, что меня занесло в самое пекло первых дней боёв на Западном фронте. И если пока ещё Гомель и Могилёв не взяты, судя по карте, то на дворе примерно конец июня — начало июля 1941 года. И значит, где-то в этих лесах должны быть наши войска, которые отступили в район Могилёва.

Теперь я решил посмотреть документы немецкого лётчика. Достав небольшую книжицу, понял, что передо мной зольдбух. Это так называемая «солдатская книжка» или удостоверение личности. На обложке был чёрный силуэт летящего орла со свастикой в лапах. Края обложки были затёрты, а на переплёте запеклись капли крови.

Вообще, большая удача, что он мне попался. Многие немецкие командиры запрещали брать пилотам с собой документы. Разрешали брать только жетон.

Я раскрыл зольдбух и сразу же обратил внимание на звание сбитого.

— Гауптман. Наверное, командир эскадрильи, не ниже, — произнёс я.

И тут за спиной прозвучали выстрелы. Я быстро прижался к земле, стараясь ни на миллиметр не поднять головы. Стволы деревьев разлетались в щепки, осыпая меня трухой и сбитыми листьями. Стреляли весьма хаотично, но весь огонь был направлен в мою сторону.

— Живым берите! Живым! — услышал я русскую речь.

Давно я так не радовался русскому языку.

— Свои! Не стреляйте! — громко крикнул я, но стрельба продолжалась.

Я бросил взгляд назад, подумав рвануть в сторону, где спрятал парашют. Но в этот момент и оттуда начали стрелять. Сбитые ветки моментально начали падать и накрывать меня.

— Обходи его, Захар! Справа заходи! — услышал я крик на русском языке.

— Давай этого «Ганса» сюда загоним.

— Залёг, германец!

Похоже, что свои. Лексикон и разговорные имена для немецких войск как раз подходят для этого времени.

— Мужики, свой я. Лётчик! — начал я кричать солдатам, но это не помогло.

Только они меня услышали, как продолжили стрелять с ещё большим напором.

— Ещё по-нашему говорит! А ну, иди сюда, «Ганс» проклятый! — крикнул мне кто-то с восточного направления.

Но стрелять не прекратили. И как я к ним подойду⁈

Слегка подняв голову, мне удалось разглядеть солдат. Они были все в полевой форме, пускай и в грязной, вымазанной в пыли и грязи. На голове у некоторых каски СШ-40, а в руках «трёхлинейки» Мосина и винтовки СВТ-40.

Ещё одна очередь прошла совсем рядом, подняв небольшой столб пыли. Вероятно, у кого-то из красноармейцев или сержантов есть ППД или ППШ.

— Да хорош! Свой я, русский! — крикнул я.

Но в ответ над самым ухом вновь просвистела пуля. Выстрелы и не думали стихать. Похоже, что у солдат нервы были ни к чёрту. Палили во всё, что движется рядом со сбитым немецким самолётом.

— Да вашу ж мать! Голова у красноармейца для того чтобы думать, а мозги, чтобы соображать. А ну быстро сообразили и прекратили огонь! — выдал я гневную тираду.

— Прекратить! Прекратить! — услышал я сквозь выстрелы надрывающийся голос.

Прошло несколько секунд, и воцарилась тишина. Запах пороховых газов ещё был в воздухе вперемешку с гарью от подбитого немецкого самолёта.

— Выходи. Не тронем, — крикнул мне один из окруживших.

Я медленно поднялся, стряхнул с себя землю и щепки, огляделся и вышел из-за деревьев. Ко мне навстречу уже шёл один из бойцов.

Его получилось рассмотреть гораздо лучше, чем остальных солдат издалека. Он был среднего роста, лицо густо покрыто въевшейся копотью и пылью, а гимнастёрка порвана на правом плече.

Судя по петлицам на воротнике, а именно двум треугольникам, передо мной был сержант. Следом за ним, хромая на левую ногу, вышел и представитель командного состава. Половина воротника у него была испачкана, но два «кубаря» я заметить успел.

Я остановил взгляд на его оборванной одежде. Видно, что отряд этого лейтенанта с трудом вырвался из окружения. Голова у него была перевязана, и через запылившийся бинт уже проступала кровь.

— Помощник командира взвода Рогов, — отдал мне воинское приветствие сержант.

— Младший лейтенант Михайлов, — ответил я и протянул парню руку.

Не сразу, но сержант её пожал. При этом он держал наготове свой пистолет-пулемёт ППД-40, поддерживая его за дисковой магазин.

— Откуда вы, товарищ младший лейтенант? — обратился ко мне лейтенант, с трудом выравниваясь.

А этот парень не поздоровался даже.

— С неба упал, — ответил я и протянул ему документ, удостоверяющий личность.

— Не самый лучший ответ. Не могли бы вы назвать вашу должность и воинскую часть? — вновь спросил лейтенант.

— А вы? Я свою фамилию и звание уже назвал.

В это время лейтенант напрягся, опираясь на здоровую ногу. А вот Рогов чуть сильнее сжал приклад своего ППД. Ещё и указательный палец аккуратно положил на спусковой крючок.

— Мальцев, 423-й стрелковый полк, командир взвода. Ваша очередь, — произнёс лейтенант, взяв у меня документы.

Ещё бы вспомнить, что я там читал в удостоверении личности. Но на помощь мне тут же пришла память моего реципиента.

— Младший лейтенант Михайлов, командир звена 139-го истребительного авиационного полка, аэродром Рябовка, — выпалил я.

— А ранее где были?

Во валит лейтенант! А вот здесь память реципиента на время выключилась. Зато я кое-что вспомнил из истории ВВС в начальный период войны.

— В Пружанах, — ответил я.

Сержант быстро просмотрел удостоверение и вернул мне. Тут же он показал солдатам, чтобы поднимались и готовились к выдвижению дальше.

— Вам повезло, что живы остались. Слышал, что ваш полк — один из немногих, кто успел в первые дни… ох… подняться, — прокряхтел Мальцев и опустился на колено.

Командиру взвода было совсем плохо. Я быстро подскочил к нему, чтобы поддержать, но он убрал мою руку.

— Товарищ лейтенант…

— Отставить, Рогов. Бойцов поднимай и продолжаем движение. Километров 10 осталось до наших, — перебил его Мальцев и сел на землю.

В этот момент я заметил, что у лейтенанта ещё и бок кровит.

— Зацепило слегка. Сейчас отдышусь и пойдём, — произнёс он.

— Тебя перевязать надо. Где санинструктор? — крикнул я солдатам.

— Убит, — отозвался один из бойцов, даже не раздумывая над вопросом.

На мой вопрос, есть ли другой доктор или санитар, ответ был прежним. Я быстро осмотрел рану Мальцева и лично наложил повязку.

— Кожу только зацепило. Жить будешь.

— Ага, но недолго, — посмеялся Мальцев и посмотрел на меня усталым взглядом. — Ты этого «Ганса» сбил?

Лейтенант кивнул в сторону немецкого истребителя, который уже почти полностью сгорел.

Не знаю, что и ответить Мальцеву. Вроде по воспоминаниям моего предшественника так оно и было. Предыдущий «младлей» Михайлов чётко видел, что этот «Мессер» горел после попаданий и шёл к земле.

А что был потом за манёвр выполнен Михайловым, пока я разобрать не могу. Да и самолёт моего реципиента не видел.

— Похоже, что я сбил. Но в воздухе всё происходит быстро. Может кто ещё в него попал, — ответил я.

— Скромничаешь? Ну и пусть. С нами пойдёшь или в полк?

Интересный вопрос задаёт этот лейтенант. И размышлять долго нельзя, и ответ лучше продумать.

Я в 1941 году, в Белоруссии. Самое начало Великой Отечественной войны и наступление немцев в самом разгаре. Скоро начнётся Смоленское сражение и оборона Могилёва. Выбор у меня небольшой.

Можно воевать с отступающими войсками, а можно на своём месте — в воздухе.

— Мне нужно в расположение полка своего попасть, — сказал я лейтенанту, убирая своё удостоверение в нагрудный карман гимнастёрки.

— Хорошо. Тогда следуй вместе с нами, Михайлов Андрей, — ответил Мальцев и с моей помощью поднялся на ноги.

Продвигались мы с максимальной осторожностью, стараясь прислушиваться к каждому хрусту или лишнему звуку в лесу.

Мальцев дал указание выслать в головной дозор двоих наиболее крепких и глазастых бойцов. Они шли короткими перебежками от укрытия к укрытию, внимательно просматривали маршрут нашего движения. Сам лейтенант, хоть и выглядел не очень хорошо, но шёл на ногах и подгонял остальных.

— Не отстаём. Ещё километров 5 до Рябовки. А там уже и привал, — тяжело говорил Мальцев, показывая солдатам двигаться на Восток.

Его бойцы шли цепочкой, выдерживая дистанцию шагов в десять. Каждый старался осматриваться по сторонам, постоянно вращая головой. Я шёл в середине группы, продолжая держать наготове ТТ.

Через несколько минут лейтенант объявил привал и все присели отдохнуть. Охранение было выставлено.

Пока мы шли, я попробовал узнать у Мальцева, откуда они пробиваются из окружения.

— Мы на второй день вышли к аэродрому в районе Барановичей. Надеялись, там наши, прикрытие хоть какое-то или связь. Но там только выжженное поле. Немцы с воздуха прошлись капитально. Ни одного целого самолёта, все машины прямо на стоянках сожжены. Ну и тела товарищей твоих. Некоторые прям в регланах, — рассказал мне сержант Рогов.

Я молча слушал его, и в голове окончательно складывалась мрачная картина. Авиация Западного фронта в начале войны понесла огромные потери. Во многих полках оставалось менее 10 % техники. Поэтому все авиационные части спешно продвигались на Восток, меняя аэродром за аэродромом.

Я достал карту и задумался над одним моментом из прошлого. Могилёв окружала в том числе и танковая группа Гудериана — немецкого командующего и теоретика танковых войск.

— То есть группа Гудериана сейчас идёт с севера и два его механизированных корпуса идут в обход Могилёва. Встретятся, скорее всего, здесь, — указал я на карте точку.

Это был населённый пункт Чаусы. Если быстро передать сведения, то можно уличить хороший момент для нанесения удара.

— Погоди, Михайлов. Ты откуда знаешь, что эти танки пойдут именно так? Они в Могилёв упрутся, и всё.

Мда, надо быть осторожнее со своими предсказаниями. Люди могут неправильно понять и доложить куда следует. Потом и допрос с пристрастием, и лагерь, а может, и просто за капонир и расстрел.

— Не думай, что немцы люди недалёкие. Они точно знают, что у нас оборона выстраивается по Днепру, а Могилёв — хорошо укреплённый населённый пункт. Давай лучше ускоримся, — ответил я.

Если нам всего 3–4 километра до аэродрома, можно успеть передать карту немецкого лётчика и свои соображения.

— Давай, поторопимся, — произнёс я и помог Мальцеву встать.

Пройдя несколько метров, у меня что называется «засвербило». Как будто кто-то за нами наблюдает… через прицел. Ещё блик какой-то был справа в нескольких десятках метров.

— Товарищ младший лейтенант, может ещё привал. А то…

— Тише, Рогов. А ну, рассредоточились, — сказал я, посмотрев по сторонам.

Только мы начали залегать, как от кромки леса раздался лязг передёргиваемых затворов.

— Стой! Бросай оружие!

— Ложись, пущу в расход!

Наперерез нам выскочили несколько бойцов, взяв нас на прицел своих винтовок Мосина. Судя по всему, это парни из батальона аэродромного обслуживания БАО.

Чуть в стороне из травы показался рослый парень, сжимая в руках самозарядную винтовку СВТ-40.

Солдаты, что следовали со мной, мгновенно замерли. Естественно, что оружие бросать никто не собирался. Сержант Рогов опустился рядом со мной и поднял ствол своего ППД-40.

— Свои. Опустите оружие. Мы из окружения пробились, — хрипло отозвался Мальцев, показывая, чтобы убрали стволы.

Но солдаты из БАО и не думали опускать их.

— Свои сейчас в котлах сидят, а по лесам переодетые диверсанты шастают! — жёстко оборвал его старший патруля, не опуская СВТ.

Надо обстановку разрядить. А то и здесь перестрелку начнут. Сразу на поражение стрелять не будут в меня, так что можно рискнуть.

Я убрал пистолет и шагнул вперёд из-за дерева, слегка отодвигая Рогова плечом.

— Отставить панику. Я младший лейтенант Михайлов, сто тридцать девятый истребительный авиаполк. Документы в левом кармане. Сейчас достану и покажу, — произнёс я, но этого не потребовалось.

Из-за земляного валуна вылез сержант и расплылся в улыбке, опуская винтовку.

— Андрей Николаевич, вы живы? Вас же уже все погибшим объявили, — улыбнулся парень и подошёл ко мне, поправляя каску.

Парень расставил руки и… обнял меня. Неожиданно!

— Вихров и Булкин сказали, что вы на таран пошли и… всё. Мол, нет вас, а вы живой! — продолжал радоваться этот улыбчивый сержант.

Группу Мальцева уже никто не держал на прицеле. А воспоминания моего предшественника теперь обрели подтверждение. Похоже, и правда младший лейтенант Михайлов сбил «Мессер», а потом ещё один протаранил.

Но каким-то чудом остался жив. Частично. Как и я.

— Слухи о моей смерти слегка преувеличены, Бориска, — спокойно ответил я, отодвигая сержанта Рогова.

Парня из батальона обеспечения я вспомнил, благодаря памяти прошлого Михайлова. Молодой человек, который всегда мечтал стать лётчиком. Но что-то у него не получалось. Михайлов знал, что этот Борис по фамилии Клинков просился стрелком на бомбардировщик и ему даже дали добро на перевод. Но началась война.

— Слухи точно… преувеличены. У вас ни одной царапины даже. Это же… — заволновался Борис и крепче сжал свою СВТ. — Только вот… вам придётся пройти к… ну вы его знаете.

И память предыдущего Михайлова «не включилась». Я мог только догадываться, о ком сейчас говорит сержант Клинков.

С другой стороны, мы шли со стороны вражеской территории. Проверки у «особистов» не избежать.

В этот момент из-за деревьев вышел военный в защитной гимнастёрке и стальном шлеме. Вот только выглядел он более сыто, и форма на нём была совсем уж чистой.

Первое моё впечатление было обманчивым. Судя по двум «кубарям», отсутствию эмблем на петлицах и нашитой звезде на рукаве, передо мной младший политрук. А в этот период он, скорее всего, является ещё и оперуполномоченным 3-го управления Народного комиссариата обороны — будущий «особист».

— Вы пройдёте с нами. Все. И оружие попрошу сдать, — объявил товарищ младший политрук.

— Куда нам пройти нужно? — спросил я.

— Вам, товарищ младший лейтенант, и всей группе надлежит проследовать со мной в штаб полка. На беседу к старшему оперуполномоченному из дивизии.

Движение к аэродрому мы начали сразу. Никто из отряда Мальцева не сопротивлялся временному задержанию и сразу же отдали оружие. Тем более что и сил у моих попутчиков особо не было.

Сам же лейтенант уже окончательно выдохся и ему были сделаны носилки из подручных средств. Сейчас его несли четверо бойцов, а Рогов и ещё один солдат шли в окружении представителей охранения аэродрома.

Меня же в это время сопровождал товарищ младший политрук. Из воспоминаний предыдущего Михайлова я понял, что этого парня зовут Вилор Руднев. В 139-м истребительном авиаполку он был прикреплённым оперативным работником. Ничего плохого о нём в памяти моего предшественника не всплывало.

— Как себя чувствуете, Андрей? Ничего не болит? Травм нет?

— Всё хорошо. Повезло.

Руднев бросил на меня оценивающий взгляд и достал из кармана Вальтер-ППК, который я снял с погибшего немецкого лётчика.

— Трофей! Вы не против, если он пока у меня побудет? — произнёс Вилор.

— Пользуйтесь, — ответил я.

Младший политрук усмехнулся и перещёлкнул предохранитель на правой стороне пистолета. Для чего это было сделано, понятия не имею. На нервы он мне так всё равно не подействует.

— Как же так получилось, что вы и без травм, и без царапин да на своих двоих шли к себе в полк? А, Михайлов⁈ — спросил у меня Руднев.

Сказать сейчас о том, что это высшие силы так распорядились, значит, прослыть как минимум сумасшедшим. Никто не поверит, а уж представители 3-го управления Народного комиссариата обороны тем более.

— Банально повезло, Вилор, — ответил я.

— Обращайтесь по Уставу, товарищ младший лейтенант. Мы с вами не такие уж друзья, — быстро выпалил Руднев, щёлкнув предохранителем Вальтера и убрав пистолет в карман своих галифе.

А ведь сам недавно меня по имени называл. Сейчас же моментально «дистанцию» разорвал, товарищ младший политрук. Я и забыл, что его звание соответствует лейтенанту РККА.

— Согласен. Таких друзей за одно место и в музей, — спокойно проговорил я.

— Это… вы о чём? — переспросил Руднев.

— Мысли вслух, товарищ младший политрук, — ответил я.

Работа у коллег Руднева серьёзная и не самая приятная. У них даже такого слова, как «доверие» в лексиконе нет. Особенно в самом начале войны «шпиономания» была повсеместно. Но нельзя отрицать того факта, что их работа была важна.

— И где вы нашли этих паникёров? — продолжил спрашивать товарищ Вилор.

— Я не видел среди отряда лейтенанта Мальцева паникёров.

— А ну, стоять! — отдёрнул меня за плечо младший политрук.

Сделал он это не особо сильно, поскольку силёнок в Рудневе было немного. По сравнению со мной он был щуплым. Но уж очень злобно выглядел он в эту минуту.

Только я развернулся, как сразу же встретился взглядом с Вилором. Его глаза налились кровью, а зубы сжались до скрежета. А ведь начинался наш разговор достаточно спокойно.

Даже сержант Клинков подошёл к нам ближе, готовясь разнимать. Видимо, он знал о каком-то конфликте между Вилором и моим предшественником.

Да и не мог просто так представитель 3-го управления наброситься на меня. Дело было бы подсудным.

— Отвечайте на вопрос, — проговорил младший политрук.

— Мы уже на допросе, товарищ Руднев? — переспросил я.

— Я вам сказал, отвечайте, гражданин Михайлов, — сказал младший политрук, буквально сквозь зубы.

Ещё и сделал акцент на слове «гражданин». Мол, уже мы с ним и не товарищи.

— Отвечу, когда вы моё плечо отпустите, — произнёс я.

Руднев разжал кулак и опустил руки. Он разглядывал меня, пытаясь вызвать на ещё какие-то эмоции. Но сам пытался успокоиться. Сделав вдох и выдох, Вилор поправил фуражку и убрал руки за спину, широко расставляя при этом ноги.

— Не утруждайтесь. Ответите товарищу старшему политруку Совину. У меня есть, кем ещё заняться. Но я про вас помню, гражданин Михайлов. Продолжаем движение, — проговорил Руднев и указал мне направление.

Дальше мы с младшим политруком шли в полном молчании. Зато меня догнал сержант Клинков и начал рассказывать о положении дел в полку.

— Третий день весь личный состав почти не спит. «Батя» сам из кабины не вылезает. На Рябовке три полка собрали. С нашего 139-го самолётов осталось штук 7–8, а задачи приходят и приходят, — шепнул мне Борис, но тут же обернулся.

Вилор Руднев шёл позади меня. Я ментально чувствовал, что мою спину младший политрук прожигает своим взглядом. Так что Боря говорил тихо.

Тут я вспомнил, что мой предшественник — командир звена. Значит, у него были подчинённые.

— А где мои ведомые? Ну, Вихров и Булкин, — спросил я, припоминая, какие фамилии называл мне Борис в первую минуту встречи.

— Они прилетели в Рябовку. Живы остались. Сейчас в полку. Они про вас и рассказали «Бате».

При этом слове Вилор Руднев прокашлялся. Я посмотрел на него и увидел, что это прозвище его раздражало.

Похоже, что «Батей» в 139 м полку между собой весь личный состав называл командира полка. Значит, он весьма уважаемый человек. Не каждому дают такое прозвище.

— А ещё «Батя»… — продолжил Борис, но договорить не успел.

— Прекратить разговоры, Клинков. Забыл, как командира полка зовут⁈ — оборвал Руднев сержанта.

— Есть, товарищ младший политрук.

На этом и с Борисом у меня разговор закончился. Как раз к этому моменту мы уже подошли к расположению полка. И оно явно отличалось от того, что я мог видеть в кино.

Среди деревьев и выставленных наскоро палаток кипела лихорадочная работа. Мы прошли мимо группы солдат, которые с трудом выкатывали из кустов тяжёлые 200-литровые железные бочки с авиабензином Б-78, если судить по маркировке.

— Живее давай! Нам ещё пять самолётов заправить надо, — кричал солдатам крупного вида авиатехник, натягивая на большую голову пилотку.

Красноармейцы в это время закатывали по двум доскам бочки в кузов знаменитой «трёхтонки» или ЗИС-5.

— Замша где? Я как тебе без неё заправлю, — громко кричал техник, выговаривая одному из бойцов.

— А помпы нет, товарищ сержант. Забрали и не отдали.

— Значит вёдрами будем таскать. Живее кати бочки!

Вот она работа техсостава в первые дни Великой войны. Не думал, что придётся увидеть это вживую.

Недалеко от этой группы несколько человек грузили в другую машину железные бидоны с надписью «Яд». Похоже, что это специальная этиловая жидкость Р-9, которую добавляли в основное топливо. Это делалось для повышения октанового числа бензина.

А вот дальше я увидел и самолёт.

Чуть дальше по просеке несколько техников в измазанных комбинезонах и два человека в кожаных шлемофонах, выталкивали к лётному полю укрытый ветками истребитель.

Это был И-16 или, как его звали советские лётчики, «ишачок». По своим размерам он был совсем маленьким и не чета будущим сверхзвуковым истребителям. Выглядел он как игрушечный автомобиль в парке аттракционов.

Даже издалека можно было разглядеть его бочкообразный фюзеляж и капот со звездообразным двигателем М-63. Я знал, на что способен этот верткий «ишачок». Манёвренность у него была отличная, а вот по скоростным характеристикам он, естественно, уступал Мессершмиттам. И, конечно, к 1941 году И-16 морально устарел, как бы его не модернизировали.

А ещё я взглядом «зацепился» за одну важную деталь. От штыря за прозрачным козырьком кабины тянулся тонкий трос к килю. Это говорит о том, что на этом борту стоит полноценная двусторонняя радиостанция. В начале войны это не было нормой в ВВС РККА.

Для лета 1941 года основным способом общения и передачи команд в бою были покачивания крыльями.

— Быстрее! Быстрее! Только что с ВНОСа доложили, что наблюдали пролёт в сторону Могилёва, — бежал один из лётчиков к техникам, которые грузили бочки в ЗИС-5.

Он на ходу застёгивал комбинезон, а шлемофон и вовсе уронил, когда пробежал мимо нас. «Кожаная шапка» упала как раз передо мной, и я решил поднять её.

— Уронил, — крикнул я пробежавшему лётчику.

Парень тут же развернулся ко мне и подбежал.

— Спасибо… Андрюха! Живой! Мы ж… тебя… уже ж, — бросился ко мне этот лётчик, крепко обнимая и похлопывая по спине.

Так меня давно не обнимали. Дыхание даже перехватило.

А в это время над лесом взметнулась вверх ещё и зелёная ракета. Видимо, очередной группе самолётов дали разрешение на взлёт.

— Да… я ж… живой же, — кряхтел я, когда мой нынешний коллега оторвал меня от земли.

— Товарищ Коровин, поставьте гражданина Михайлова на место, — возмутился Руднев, подойдя ближе.

— Ай нет, товарищ младший политрук! Я своего лучшего командира звена никуда не отпущу. Двоих сбил! Лучший в полку и живой остался! — отвечал ему Коровин.

Наконец, он поставил меня на землю, и я смог рассмотреть этого человека. По званию он старше меня. Передо мной стоял капитан. Комбинезон не был полностью застёгнут, и я смог увидеть на груди орден Красной Звезды и орден Ленина. А ещё — звезду Героя Советского Союза.

Был он плотного телосложения. Лицо округлое, но настолько доброе, что мне этот Коровин напомнил плюшевого медведя. И вновь включилась память моего предшественника.

Передо мной был капитан Василий Иванович Коровин. А для Михайлова он был не кто иной, как командир эскадрильи.

— Здравствуйте, товарищ командир! — поприветствовал я Коровина, который ещё продолжал обнимать меня за плечи.

Чуть не забыл, что в это время по Уставу никаких «Здравия желаю» не было.

— Товарищ Коровин… — попытался его поправить Руднев, но комэск только отмахнулся от него.

— Ай, ладно тебе! Так, Михайлов, после вылета поговорим. Мыться, питаться и готовиться. Увидимся! — воскликнул капитан и побежал дальше.

Вот и с командиром эскадрильи познакомился. И, судя по недовольному лицу Руднева, он не ожидал такого отношения.

— Младший лейтенант Михайлов со мной. Раненных — в санчасть. Остальные — в помощь техсоставу, — проговорил младший политрук и повёл меня к одной из палаток.

Это и был тот самый штаб. Он располагался в густом ельнике, чтобы его было сложно обнаружить с воздуха. Ну и сам по себе штаб был простой армейской брезентовой палаткой.

Однако, приняты были и соответствующие меры маскировки. Палатка была установлена в глубоком прямоугольном котловане. Это нужно было для защиты от осколков.

Сверху палатку накрывала маскировочная сеть, утыканная сосновыми ветками. К штабу со всех сторон тянулись полевые телефонные кабели, а у входа переминались с ноги на ногу двое часовых с винтовкой СВТ-40.

Только мы подошли к штабу, как из палатки вышел тот самый старший политрук. Воротник у него был расстёгнут, да и выглядел он уставшим, хоть и был в чистой наглаженной форме.

— Товарищ старший политрук, мной был задержан гражданин Михайлов.

Гладковыбритое лицо Совина не выражало эмоций. Он только прищурил свои серые глаза, но ничего не ответил Рудневу.

А в это время из палатки донёсся резкий, металлический трезвон. Так обычно звонят полевые телефоны.

— Да! Нет, всех уже подняли. Нет у меня связи со штабом дивизии. Да я понимаю, но нет ни одного самолёта. Я вообще не начальник штаба… да, товарищ подполковник! — услышал я голос из палатки.

— Нет самолётов. Товарищ… Да, командир 213-го полка погиб. И заместитель его тоже погиб. Я — командир эскадрильи… есть, — говорил ещё кто-то.

Ситуация, конечно, серьёзная. Если на одном аэродроме собраны остатки трёх полков, то совсем всё плохо. У немцев сейчас в воздухе господство если не полное, то весьма серьёзное.

— Товарищ Совин, предлагаю провести допрос Михайлова. Считаю необходимым установить обстоятельства потери доверенной ему машины и как он выходил из окружения.

В этот момент Руднев снял фуражку и подошёл вплотную к Совину. Младший политрук решил что-то нашептать старшему оперуполномоченному из дивизии.

— Я подозреваю, что он был на вражеской территории.

Совин кивнул и остановил взгляд на мне.

— Сейчас и не поймёшь, где вражеская территория. Ладно, идите, товарищ Руднев, — сказал хриплым голосом Совин.

— Есть, товарищ старший политрук, — ответил ему Руднев, приложил руку к головному убору и развернулся, чтобы уйти.

Только он отошёл на несколько шагов, Совин внимательно посмотрел на меня.

— Заходи, Андрей Николаевич. Побеседуем, — сказал старший политрук и вошёл в палатку.

Я на секунду задержался, заметив, как двое бойцов грузят в одну из «полуторок» деревянные ящики. Машина как раз стояла позади палатки. Похоже, что Рябовка вскоре будет оставлена представителями Третьего управления Народного Комиссариата Обороны.

Я вошёл в палатку следом за старшим политруком, отодвигая брезентовый полог на входе. Только сделал шаг во внутрь, как тут же мне в нос «ударил» уже иной запах. Это уже не тот аромат аэродрома, что был снаружи.

Внутри палатки было душновато и стоял стойкий запах табачного дыма. Также ощущался аромат сургуча и оружейной смазки. Дневной свет не пробивался внутрь. Поэтому на массивном деревянном столе горела керосиновая лампа «Летучая мышь», отбрасывая на брезентовые стены длинные тени.

Рядом с одним из столов стояли старший лейтенант и капитан. Каждый буквально «висел» на телефонных аппаратах УНА-И, разговаривая с различными абонентами.

— Вылетел с группой. Да. Я вас понял, но у нас все в воздухе. Нет, не можем дать прикрытие. Я… я… алло! Что за… связь, где⁈ — крикнул старший лейтенант, и в палатку проскользнул ещё один человек.

Тут же он стал смотреть провода и трубку индукторного телефона. Два командира только взглянули на меня, но тут же вернулись к своим делам.

— Что… да говори чётче! Понял, взлетели, — проговорил капитан, положив трубку аппарата модели УНА-Ф.

Совин не стал задерживаться на входе и направился в дальнюю часть палатки.

— Пойдём в моё помещение, — позвал меня за собой Совин.

Мы зашли за большую ширму, которая отгородила нас от остальных.

В углу стоял тяжёлый металлический ящик-сейф, выкрашенный в тёмно-зелёный цвет. Он был закрыт на большой замок. Рядом с ним стояли несколько деревянных ящиков с различными папками и документацией. Похоже, что вскоре оперуполномоченный полка уедет отсюда.

Слева от меня рядом с небольшим столиком стоял щуплый боец с петлицами ефрейтора на воротнике гимнастёрки. Он даже не повернулся в мою сторону, продолжая смотреть перед собой.

За его спиной на столе аккуратной стопкой лежали картонные папки с тесёмками.

Я остановился и стал ждать дальнейших указаний.

— Садись, Андрей Николаевич. В ногах правды нет, — сказал Совин и тяжело опустился на скрипнувший стул за своим столом.

Старший политрук показал мне на табуретку перед его столом, на которую я и присел. В этот момент заметил, что за спиной Совина стоят несколько ящиков, на которых лежала шинель с петлицами старшего политрука. Видимо, старший уполномоченный спит именно здесь.

Только мы сели на свои места, опустился на стул и ефрейтор. Сразу же он вернулся к своей работе, продолжив что-то писать в документах.

— Куришь? — спросил у меня Совин, придвинув помятую пачку папирос.

— Спасибо. Не курю.

— Так и запишем — отвергает продукт советской промышленности, — проговорил тихо старший политрук.

— Это не так. Просто веду здоровый образ жизни.

— Как хочешь. Здоровье твоё, — сказал старший политрук и вытащил из стопки документов небольшую папку.

Он быстро пролистал в ней документы и убрал в сторону, оставив перед собой чистый лист.

— Писарь у нас человек глухой, когда надо, так что не отвлекайся на него.

— Постараюсь, товарищ старший политрук.

— Не надо званий. Павел Васильевич я. Давай побыстрее закончим с тобой, чтобы не задерживать никого. Тебя уже все ждут.

Интересно знать, где меня ждут.

— Значит так, Андрей Николаевич. То, что ты живой и к своим вышел — это хорошо. Лётчики нам сейчас ох как нужны. Но у меня работа такая — всё подвергать сомнению. Поэтому рассказывай всё. Как именно ты потерял доверенную тебе государством боевую машину?

И начал я рассказывать. На помощь вновь пришла память моего предшественника. Рассказывал я всё в мельчайших подробностях. С момента взлёта по тревоге и до того, как мои ноги коснулись земли. Как шёл бой, кто нас атаковал. Даже вспомнил, как решился на таран.

Карту и пистолет немецкого пилота Совину уже отдал Руднев. Так что старший оперуполномоченный внимательно разглядывал эти вещи. Вальтер-ППК, правда, он сразу закинул в железный ящик.

Но особо его заинтересовал документ немецкого лётчика. Я его успел прочитать лишь мельком, а вот Совин рассматривал его долго.

— По существу заданных мне вопросов всё, Павел Васильевич.

Совин прищурился. Похоже, что не всё он от меня услышал. Он убрал в сторону зольдбух сбитого гауптмана и посмотрел мне прямо в глаза.

— Всё да не всё, Андрей Николаевич. То что ты мне сейчас рассказал, я уже знаю. Твои ведомые Булкин и Вихров рассказали мне тоже самое. Но с ними потом разберёмся.

— А что они натворили? — удивился я.

Хотя, можно было и не спрашивать. Наверное, виноваты эти двое, что вернулись живыми. Совин встал, заложил руки за спину и пошёл к железному ящику.

— К тебе у меня особых претензий нет. Ты бился насмерть и даже сбил два немецких самолёта. Пускай второй и в результате тарана. А вот твои товарищи вышли из боя, бросив тебя там одного. Так ведь было дело? — спросил у меня Павел Васильевич.

— Нет. Все бились…

— Ну это мы установим. Ты не переживай. Главное, что сам живой и готов дальше выполнять приказы Родины. Ведь готов, Михайлов? — спросил у меня Совин.

Глупый вопрос, но старшему политруку лучше не говорить об этом. С юмором у него может быть не всё хорошо.

— Да, готов.

— Вот и славно. Только есть одна маленькая проблема у нас, — произнёс Совин.

— У вас?

— Нет-нет, у нас. Ну или у тебя. Мне непонятно, как ты после тарана выжил? Да ещё и без царапин и травм. Большая удача! — улыбнулся старший политрук, обнажив свои пожелтевшие зубы.

— Так уж вышло. Успел после разрушения самолёта выпрыгнуть, — ответил я.

Старший политрук кивнул и вновь достал отложенную папку. Только сейчас я заметил, что на ней моя фамилия.

— Вы везучий человек, ваше благородие. Знакомо вам такое обращение? — иронизировал Совин.

Так-так! Этого ещё не хватало. В этот момент я слегка сощурился, поскольку в голову вновь «ударила» очередная порция воспоминаний от моего предшественника.

Оказывается, у него в роду были родственники, состоявшие на государственной службе в Российской Империи. Причём, самые близкие. Но подробностей пока что память реципиента мне не напомнила.

Теперь понятно, почему так на меня нападал товарищ Вилор Руднев. Не переносит он того факта, что в роду моего предшественника были царские офицеры.

— Не помню, чтобы ко мне так обращались. Вы же лучше меня самого знаете мою биографию, — ответил я.

— Конечно, знаем. Вы — пролетарий. Учились в аэроклубе. Потом окончили Одесскую военную авиационную школу. Затем специальные курсы в Западном военном округе для командного состава. Ну вот, даже немецкий знаете. Штымтс, геноссе Михайлов?

Ну и дал же мне Бог предшественника! Нет, образование видно, что у парня хорошее. Происхождение не по эпохе.

Теперь же к моему знанию английского добавился ещё и немецкий язык.

Я сразу понял, что Совин спросил у меня на немецком. Эту фразу можно было перевести как «верно, товарищ Михайлов».

— Да, товарищ Совин, — ответил я.

— Конечно, у вас всё прекрасно, Андрей Николаевич. Но от своей фамилии не убежишь.

Фамилия как фамилия. Не знаю, чего старший политрук от меня хочет. В одном прав этот оперуполномоченный — лётчиков не хватает. Так что просто действует мне на нервы.

— А кто бегает, Павел Васильевич? Вот он я, сижу перед вами. Готовый выполнить задание Родины. Вы же сами сказали, что лётчиков не хватает.

Совин кивнул, и вновь закрыл папку. Он откинулся назад, залезая правой рукой в ящик стола, куда он недавно положил пачку «Казбека».

Пауза затягивалась, но старший политрук не торопился что-либо ещё мне говорить. А в это время с улицы доносились громкие крики и гул работающих двигателей самолётов. Похоже, что группа истребителей вернулась на аэродром.

— Да нет у нас самолётов, как вы не поймёте! Ну что мы их, построим⁈ — услышал я из-за ширмы голос одного из штабных командиров.

Видимо, указания приходят одно за другим, но выполнить их возможности нет.

В этот момент в палатку забежал ещё один человек. Сразу же было слышно, что он тяжело дышит. Будто бы ему пришлось немного пробежаться до палатки Совина.

Вскоре он заглянул за ширму, и я повернулся к нему. В темноте не смог его сразу разглядеть, но ефрейтор подскочил так, что даже ударился коленом об свой стол. Боль парень стерпел и выровнялся по стойке «Смирно».

— Работай, — буркнул вошедший и сделал несколько шагов в нашу сторону.

Теперь в свете лампы я смог разглядеть этого человека. Он был высокого роста. Одет в потёртый лётный комбинезон, который был расстёгнут до середины груди. Как раз можно было рассмотреть его выцветшую и промокшую насквозь от пота гимнастёрку.

Но самое главное, что на воротнике я разглядел петлицы с двумя прямоугольными «шпалами», а значит, перед нами был целый майор.

И судя по воспоминаниям моего предшественника, это был тот самый командир 139-го истребительного полка по прозвищу Батя.

— Работаешь, Павел Василич? — спросил комполка у Совина, поравнявшись со мной.

В этот момент Батя стянул с головы кожаный шлемофон и зажал в кулаке полётные перчатки. Я же быстро оторвал «пятую точку» от стула и повернулся к нему.

— Заканчиваю, — произнёс Совин.

Передо мной был майор Резников Алексей Семёнович. Выглядел он именно так, как и должен выглядеть настоящий боевой батяня-командир. На его лице были глубокие морщины, а само оно покрыто тёмным налётом копоти. Лоб блестел от пота.

Но главным был его усталый взгляд. Видно, что он только что из боя.

— Что там? — спросил у него Совин.

Старший уполномоченный поменялся в лице. Было заметно, что я его уже не интересую. Он готовился принять информацию от Алексея Семёновича.

— Сопровождали бомбардировщики. В районе Могилёва схлестнулись с истребителями противника. Опять спикировали на нас сверху. Проскочили сквозь строй и ушли. Затем по-новой. Не все «эсбэшки» до цели дошли.

Резников похоже летал на прикрытие бомбардировщиков СБ, которые в начале войны составляли основу бомбардировочной авиации ВВС РККА. Потери они несли огромные.

Совин больше ничего не спросил у Алексея Семёновича. Сам же командир полка повернулся ко мне и слегка приобнял за плечи.

— Живой, Михайлов. Молодец! Ты теперь самый результативный командир звена в нашем полку, — сказал Резников.

— Виноват, товарищ командир. Вы так сказали, как будто один остался из командиров звеньев, — уточнился я у Резникова.

— Ну так оно и есть, я правильно понимаю? — спросил Совин у командира полка.

— Почти. Сейчас ещё двоих лётчиков потеряли. Итого, в строю из трёх полков 20 человек лётного состава и четырнадцать самолётов. Таковы итоги на 28 июня. Так что, Павел Васильевич, Михайлова я тебе не отдам, — ответил ему Резников и опустился на небольшую кушетку.

— Я и не собирался. Простая формальность, — произнёс Совин.

Если сегодня 28 июня, то пал Минск. Почти 300 тысяч человек в окружении и прорываются на Восток. Следующий — Могилёв. Укрепления строят по линии рек Березина и Западная Двина. Сейчас должны подойти войска Второго эшелона.

— Ну уж у Могилёва немцев встретят. Там уже начали оборону укреплять, — сказал старший политрук.

Однако, это не спасёт. Два моторизированных корпуса из танковой группы Гудериана прямо на город не пойдут. Будут обходить с юга и севера по наведённым переправам.

И сказать-то некому. Управление войсками фронта сейчас потеряно.

— Как закончишь, ко мне, — сказал Алексей Семёнович, посмотрев на меня, и вышел из палатки.

Старший политрук прокашлялся и убрал все папки со стола в железный ящик. Он поднял на меня глаза и задумался.

— На этом закончим. Пока что. Я вас не задерживаю, — сказал Совин и показал мне на выход.

— Всего доброго.

— До встречи, товарищ Михайлов.

— Не хотелось бы, — произнёс я.

— Все так говорят, а придётся, — тихо произнёс Совин.

Нетипичный мне попался оперуполномоченный. Жаль, что придётся и правда с ним встретиться. А пока что надо рассказать командиру полка свои соображения по поводу танковой группы Гудериана.

Я вышел на улицу и начал искать Алексея Семёновича. Он сейчас как раз умывался, зачерпывая воду руками из бочки.

— Ой хорошо! — воскликнул Резников, плеснув себе в лицо воды.

Как только он закончил с умыванием, я направился к нему.

— Товарищ командир, разрешите обратиться? — спросил я.

— Давай, говори.

Если я скажу свои мысли Совину, тот может и не понять меня правильно. А вот Батя, мне кажется более доверенным лицом.

— Хотел бы поделиться соображениями по поводу действий немцев. Есть возможность нанести удар…

— Младший лейтенант, ты не круто берёшь на себя? Командовать звеном не то что фронтом, — перебил меня Резников.

Батя явно сейчас будет в смятении. Я, такой весь из себя красивый, пришёл в полк после скитаний по лесу. И тут, сразу анализ возможных действий противника.

— Согласен. Масштаб разный, но ведь «мы и кухарку каждую выучим управлять государством»? — вспомнил я цитату из поэмы Маяковского.

— Ты мне зубы не заговаривай. Ещё на одну проверку нарваться хочешь? — возмутился Резников.

Командир полка взял паузу в разговоре и задумался. Конечно, он сейчас в шоке оттого, что младший лейтенант начинает умничать.

В этот момент за спиной послышались чьи-то шаги. Мы повернулись с командиром и обнаружили, как к нам идёт капитан из штаба. Он был взволнован и запыхался.

— Товарищ майор, получен приказ. Всем составом полка…

— Не утруждайся. Нет уже всего состава полка. Кто приказ отдал? — громко спросил Резников.

— Командир 8-й истребительной дивизии. Ему из штаба фронта приказ пришёл. Я ему говорил, что у нас на три полка 14 самолётов осталось, а они… приказывают в общем.

Командир полка выдохнул и отпустил капитана.

— Хуже уже всё равно не будет. Показывай. У тебя минута, — протянул мне планшет с картой.

Я быстро взял его и начал объяснять.

— Немцы сейчас пойдут на Могилёв. Мы ведь укрепляем здесь оборону. По рекам Березина и Западная Двина, — показывал я на карте.

— Всё так. И что ты думаешь по этому поводу?

— Я думаю, что немцы не пойдут на город в лоб. Они будут делать второй «котёл». Обойдут город с севера и юга.

Резников присмотрелся к карте и внимательно посмотрел на Могилёв. Видно, что командир полка задумался.

— Даже если и так, что нам с тобой от этого?

— Ну… им же нужно как-то реку перейти. Вот они и наведут переправы. Разрушим переправы и сможем задержать наступление. А там и наши войска фланги укрепят.

Командир полка кивнул и забрал у меня карту.

— Нет возможности у нас для таких ударов. И самолётов нет. Я же уже сказал, что после сегодняшнего вылета в строю только 14 самолётов с трёх наших истребительных полков осталось. И вот очередной приказ, — покачал головой Батя, намекая на непонятные указания сверху.

Я бросил взгляд на опушку леса, где готовили несколько И-16. Если у нас и правда 14 «ишачков», то успеха по прикрытию «бомбёров» не добиться.

— Но ведь задержать переправу танков можно.

— Можно, но не нам решать. Твои соображения я передам, когда будет связь со штабом. Ты сейчас лучше иди в медпункт. Пускай тебя осмотрят, а потом приводи себя в порядок. Через час чтоб был готов.

— К чему, товарищ командир?

Батя нахмурился и подошёл ко мне ближе. Он прикоснулся ладонью ко лбу, будто бы проверял у меня температуру.

— Вроде не болен. К вылету, чтоб был готов. Осталось 59 минут.

Я стоял и внимательно смотрел на командира полка. В голове немного не укладывалась его распоряжение о 59 минутах, отпущенных мне на подготовку к вылету.

— Михайлов, дырку прожжёшь. Голова точно не болит у тебя? — спросил Батя, поправляя портупею на поясе.

— Нет, товарищ командир, — ответил я и сделал шаг в сторону, чтобы пропустить Резникова.

Алексей Семёнович надел фуражку и пошёл в сторону штабной палатки.

— Готовься к вылету. Задачу на командном пункте буду ставить, — сказал командир полка, уходя всё дальше от меня.

По пути к нему подбежал представитель техсостава в сером комбинезоне, докладывая о состоянии самолётов.

— Товарищ майор, ваша «машина» в порядке, а у ведомого опять неисправность.

Судя по петлицам, это был старший техник в звании воентехника 1 ранга. Выглядел он не просто уставшим, а измученным.

Глаза были красными, что говорило о недосыпе. Лицо измазано тёмными полосками, а правая рука была наспех перемотана. Торопившись, он даже пилотку надел задом наперёд.

— Если есть неисправность, то устраняй. И быстрее, — бросил ему Резников, продолжая идти к штабу.

— Мотор сопливит. Трос механической уборки шасси оборвался.

— Ничего. Зафиксируйте шасси, и всё. Полетит с выпущенными колёсами, — махнул рукой Резников.

При этой неисправности «ишачок» потеряет в скорости и манёвренности. В бою с «мессерами» такой самолёт станет лёгкой мишенью. Если только не отправить И-16 на нанесение ударов по наземным целям.

— Синхронизатор вышел из строя…

— Так поставь его в строй! Ты авиаспециалист или второгодник⁈ — резко сказал командир полка.

Старший техник выпрямился перед командиром и спросил разрешения идти. Алексей Семёнович не отпустил его и подошёл ближе.

— Ваня, поставь машину в строй. Считай, это не просто приказ, а просьба, — чуть тише сказал командир и похлопал «по-отечески» старшего техника по плечу.

— Да, товарищ командир.

Эмоции от «прогулки» по лесу и беседы с представителем 3-го Управления дивизии утихли.

Я смотрел на бурлящий фронтовой аэродром, наблюдал как техники постоянно перемещались от лётного поля до мест укрытий и обратно. Вид у них был уставший, а руки у многих кровили от мозолей. Ещё несколько человек с голым торсом копали траншеи, готовя полевой аэродром к обороне.

Другая «бригада» рыскала по земле с огромными катушками провода. Похоже, что это связисты пытаются найти обрывы телефонных линий.

И в это же время на поле перед опушкой леса один за одним приземлялись самолёты, жёстко касаясь земной поверхности колёсами. Гул от работающих двигателей истребителей И-16 бил по ушам не меньше, чем привычный мне звук реактивных двигателей.

Суматоха невообразимая!

— Быстрее! Тащи эту тележку к вон тому «ишачку», — прошли недалеко от меня двое техников в тёмных комбинезонах.

Перед собой они толкали небольшую двухколёсную тележку, наполненную необходимыми средствами для подготовки самолёта.

— Мы всё… положили? — кряхтел рядом с ним его товарищ, утирая свободной рукой лоб.

— Два ящика с патронами 7.62, инструмент, баллоны со сжатым воздухом. Вроде всё, — толкал другой техник вперёд тележку и кивая на содержимое.

Я видел, что парням было всё сложнее и сложнее делать каждый следующий шаг. Ещё немного и они перевернут тележку. Именно сейчас она начала крениться под весом груза в правую сторону.

В этот момент техник из последних сил пытался толкнуть её в обратную сторону…

— Давай помогу, — громко сказал я, быстро подбежав к парню.

Я схватился за одну из рукояток и отодвинул в сторону техника.

— Вам же к вылету надо… готовиться, — тяжело сказал его товарищ, который шёл рядом.

Мы продолжили толкать тележку к ближайшему И-16, а я не торопился отвечать.

— Товарищ младший лейтенант, я не устал. Давайте мне эту тележку, — догнал меня техник, которого я отодвинул в сторону.

По лицу этого парня ручьём тёк пот, а нос был вымазан.

— Передохни пока. Одно дело делаем. Сейчас не до субординации, — ответил я.

Тележка была не из лёгких. К тому же ещё и сама земля была неровной, что тормозило движение.

Через несколько минут мы подкатили груз к одному из И-16. Только мы остановились, как двое техников тут же выстроились передо мной.

— Спасибо, товарищ младший…

— Андрей Николаевич. Вы не со 139-го полка? — пожал я каждому из ребят руку.

— Нет, 213-й истребительный полк. Я — ефрейтор Петров, мастер по вооружению, — представился один из ребят.

Тот самый, которого я подменял на тележке.

— Ефрейтор Иванов, тоже моторист. На данный момент мне дали под ответственность этот самолёт, — указал он на И-16, к которому мы подошли.

Задерживать ребят не стал. Иванов и Петров быстро начали готовить самолёт к вылету. Я же теперь смог разглядеть «ишачок» с более близкого расстояния.

Действительно, в сравнении с «худым» Мессершмиттом Вf-109, наш И-16 выглядел мелковатым для истребителя. В длину И-16 был немногим больше 6 метров.

Я медленно шагнул к самолёту, начиная привычный для себя предполётный осмотр. Принять, что мне придётся пересесть с реактивного «грача» Су-25 на поршневой И-16 было сложно.

Подойдя к правой консоли крыла, я аккуратно провёл ладонью по ней. На ощупь поверхность крыла была тканевой. Та самая перкаль, которую загрунтовали эмалитом.

Обшивка фюзеляжа из берёзового шпона была достаточно шершавой. В нескольких местах пробоины были заделаны деревянными заплатками.

Дойдя до киля «ишачка», я остановил взгляд на его повреждениях. На нём были отчётливо видны свежие заплаты перкали и густо замазаны эмалитом. Лак ещё не до конца просох, поэтому ощущался запах ацетона.

Пока я шёл вокруг самолёта, Иванов и Петров снаряжали ленты пулемётов ШКАС и заряжали их. Через сотню метров от нас также готовили самолёт к вылету, отборно ругая ситуацию с отсутствием помпы для закачки топлива.

В памяти моего предшественника всплывали картинки, как он также осматривал самолёт перед вылетом. Я и не заметил, как поставил ногу в специальное углубление в фюзеляже, чтобы взобраться в кабину.

— Товарищ… Андрей Николаевич, вы бы отдохнули. Вон парашют с неисправного «ишачка» под деревом. Можете его под голову подложить. У вас же вылет скоро, — предложил Иванов, утирая нос грязной рукой.

— Всё нормально. Тренажи в кабине самолёта никто не отменял, — ответил я и откинул левую створку.

В сиденье уже был парашют. Я поставил правую ногу на педаль руля направления, потом занёс левую ногу и опустился на сидушку. Точнее, на сам парашют. Ощущения непередаваемые. Как будто сидишь в железной ванне.

— Не садишься в И-16, а «надеваешь» его, — произнёс я под впечатлением от миниатюрных размеров кабины.

В зимней одежде и с накинутыми лямками парашюта в «ишачке» не развернуться. Только я сел, как сразу почувствовал «кабинные» запахи — авиационный бензин и масло.

Я посмотрел на приборы и органы управления. Рукой коснулся главного «рычага» — ручки управления самолётом, похожей на баранку. На ней была одна гашетка для стрельбы из фюзеляжных или синхронных пулемётов, а другая для применения крыльевых.

Перед глазами под прозрачным козырьком была чёрная приборная панель. И тут самые что ни есть проблемы для меня. Я и забыл, что на И-16 не было авиагоризонта.

Для пилотирования придётся использовать минимальный набор приборов. Это высотомер, вариометр, указатели скорости, поворота и вечный помощник лётчиков «бычий глаз» — компас КИ-11. В моём прошлом был КИ-13.

Так, что до многофункциональных индикаторов ещё очень долго.

Я пощупал буквально каждый из рычагов и ручку управления на левом и правом бортах, присмотрелся к приборам и замер на несколько секунд. Вся память предшественника сейчас мне сигнализировала, что и куда нажимать при запуске. Я уже был готов к тому, что сейчас поступит команда и техник получит от меня команду «От винта».

— Вот теперь точно всё, — произнёс я, отклонив слегка педали.

Осталось только дождаться вылета. В этот момент я больше всего ощутил тот самый груз ответственности, который лежал на советских лётчиках в самом начале войны. Пока у Люфтваффе господство в воздухе, наша пехота будет постоянно под ударом. Как и наши коммуникации, так и наши тылы.

Тут я услышал громкий звонкий голос. Перед самолётами ехала «полуторка» ГАЗ-АА, а из её кузова что-то кричал молодой красноармеец.

— Лётчиков к командиру на КП! Повторяю, лётчикам явиться на КП для получения задачи! — услышал я громкий голос из проезжавшей машины.

Засиживаться в кабине «ишачка» я не стал и быстро вылез. Техники в это время продолжали заканчивали заряжать пулемёты.

— Андрей Николаевич, а вы на этом самолёте полетите? — спросил у меня Иванов.

— Не знаю. Есть же штатный лётчик. Или нет? — уточнил я.

— Уже нет. С нашего полка вообще мало кого осталось из лётчиков, — сказал за моей спиной Петров.

Я посмотрел на бортовой номер самолёта, чтобы запомнить и попроситься лететь на нём. Вроде посидел в кабине, потрогал органы управления, значит, постараюсь в первом вылете слетать как подобает.

— Борт номер двадцать три. Попрошусь слетать на нём, — ответил я ребятам и приготовился уже уйти.

Но кое-что мне нужно было ещё. В кабине чего-то не хватало.

— Так, Иванов, задание тебе. Сможешь мне найти три зеркала?

— Эм… как на машине? — уточнил парнишка.

— Именно. Как найдёшь, прикрепи одно в кабине на верхнюю раму козырька. Ещё два по бокам козырька.

Иванов улыбнулся и вытянулся в струнку.

— И придумай, какой-нибудь обтекатель. Ну чтобы не сорвало в полёте, — произнёс я.

Техник кивнул и убежал куда-то в лес. Надеюсь он успеет до вылета справиться с этим заданием.

Через пять минут я уже был на КП полка. Это было не то привычное сооружение, к которому я привык. В Рябовке командный пункт представлял из себя навес из маскировочной сети, несколько ящиков в качестве лавок и два стола с телефонами и расстеленной картой.

Также здесь была большая чёрная доска. На ней сейчас был нарисован силуэт Мессершмитта и нашего И-16. Что могли тут обсуждать, непонятно.

— Разрешите… — начал спрашивать я у Резникова, который склонился над картой.

Командир полка махнул мне и показал сесть на ящик. Кроме него на этом КП был и мой командир эскадрильи Коровин. Василий Иванович ещё даже не успел снять свой шлемофон, а гимнастёрка была у него насквозь мокрая.

Два Героя Советского Союза смотрели на карту, слушая данные от третьего участника беседы. Но тот что-то мямлил непонятное.

— Так, штурман ты или счёты в гастрономе? По существу докладывай, Виталик, — громко сказал Резников, приводя штурмана в чувство.

— Время нашего вылета сдвинулось на час «вправо». Точка рандеву здесь. Это район Осиповичей. Сопровождаем их в направлении Марьиной Горки. Ориентир — вот этот изгиб реки Волма. Время встречи 18:10, — объяснил он.

— Вот это другой разговор! — произнёс Коровин, снимая шлемофон.

Штурман сел рядом со мной, поправляя воротник гимнастёрки.

— Как себя чувствуешь, Михайлов? — спросил он у меня.

Вид у него был удручающий. Он опустил голову и смотрел куда-то в землю. Из памяти предшественника я вспомнил, что его зовут Виталий Храмцов. И перед самой войной он не прошёл медкомиссию. Батя на это закрыл глаза, поскольку сейчас с лётным составом беда. А уж с опытным тем более.

— Нормально. В санчасть не ходил.

— Сходил бы. Может и не полетел бы сейчас, — произнёс Храмцов.

Я посмотрел, что у Виталия дрожала правая рука. Как-то он уж совсем плохо выглядит. Под его глазами были синяки, а лицо осунувшееся.

Через минуту на КП появились ещё трое лётчиков. Никого из них я не вспомнил. Видимо, это были представители другого полка.

Первым вошёл капитан и представился каждому из нас Переясловым. Двое его однополчан только слегка буркнули свои фамилии, пожали нам руки и сели на соседний ящик. Капитан Переяслов в это время уже обсуждал вылет с Резниковым и Коровиным.

— Значит, так. Задача стоит в следующем. Нам необходимо сопроводить восьмёрку бомбардировщиков СБ в район Марьиной Горки. Их цель — скопление вражеской техники на северо-западной окраине населённого пункта.

Командир полка вёл карандашом по карте, показывая двум капитанам маршрут и точку рандеву с «бомбёрами».

— Пойдёте двумя группами. Коровин, Храмцов и Михайлов взлетают первыми. Следом — ваша тройка Переяслов. Вот точка сбора. Высота сбора 3000 метров. Главное правило — держите «эсбэшки» в середине строя. Коровин своим звеном слева, а Переяслов справа. Переговоры в эфире по-минимуму.

Со связью на самолётах в начале войны была беда. Из-за экранного эффекта от двигателя, весь радиообмен наполнялся одним сплошным треском. Поэтому в первые месяцы наши лётчики предпочитали подавать визуальные сигнал, например покачивания с крыла на крыло. А то и вообще махали рукой из кабины.

Я сразу понял, что предложенное тактическое построение приведёт нас к неудаче. В лучшем случае, мы сами погибнем. В худшем, вместе с «эсбэшками».

— Построение на старте клином. Взлёт производите звеньями…

Такое построение как раз-таки и было основной слабостью нашей авиации. Тройкой в форме латинской V круто летать только на параде. С земли красиво смотрится. А в бою нужна манёвренность.

— Товарищ майор, разрешите обратиться? — поднял я руку.

— Подожди, Михайлов. Далее, во время прикрытия будете идти «змейкой», чтобы держать установленную скорость бомбёров. Они держат 300 км/ч.

Ещё одна ошибка. Если будем постоянно закладывать пологие виражи влево-вправо над строем СБ, то мы сильно увеличим расход топлива. К тому же данные манёвры утомительны.

— Товарищ командир, разрешите предложение? — спросил я, но Резников был непреклонен.

— Михайлов, сиди пока. После вылета наговоримся. Так… что у нас? А! Самое главное — это бомбёры. Подставляйте своё брюхо, но «эсбэшки» на съедение не отдавайте…

То что прикрыть бомбёры надо — вопросов нет. Но надо это делать грамотно. Тем более что немцы воспользуются несовершенством этой тактики и нанесут удар сверху.

— Товарищ майор, разрешите мне наконец-то высказаться, — встал я со своего места и выпрямился.

— Товарищ младший лейтенант, сядь на место, — возмутился Батя.

— Не сяду, пока не выслушаете, Алексей Семёнович, — стоял я на своём.

Среди всех собравшихся воцарилась тишина. В этот момент будто всё на аэродроме умолкло. Только ветер слегка усилился, завернув край карты на столе.

Резников нахмурился и подошёл ко мне вплотную. Напрягся командир полка здорово. Согласен, что моё поведение уставу не соответствует, но другой возможности докричаться до товарища майора у меня нет.

Его тоже можно понять, как командира. Он скован теми уставами и указаниями, которым его учили. Но кто я буду, если не скажу как нужно действовать, чтобы победить.

— Головой ударился, младший лейтенант? — тихо спросил Резников.

— Нет, товарищ майор. Можете меня хоть под суд отдать. Но сначала выслушайте. Я предлагаю прикрывать бомбардировщики по-другому.

За моей спиной послышалось улюлюканье от ребят из другого полка. Наверняка все думают, что я ерунду сейчас скажу.

— По-другому? Ставишь под сомнение годами наработанную тактику? Ты сам недавно отучился на командирских курсах. Не думаю, что тебя там учили по-другому.

— Вы сами сегодня сказали, когда вернулись с задания, что «мессеры» появлялись сверху, так? Это их тактика — спикировать на нас, разогнавшись до максимальной скорости, выстрелить из пулемётов и потом уйти на «горку». При этом они сохраняют…

— Высокую скорость. Да, я это знаю… — перебил меня командир полка, но и его тоже прервал кто-то.

— Кхм, — прокашлялся за его спиной Коровин, который сложил при этом держал руки в боки.

Майор Резников посмотрел на него и насупился.

— Ты чего раскашлялся? Тоже заболел?

— Нет, товарищ командир. Но я бы Андрея послушал. Имеет право после двух сбитых самолётов. Может у него и правда какая мысль светлая появилась, — предложил мой комэска.

Алексей Семёнович задумался и подошёл к карте. Он посмотрел на часы, а потом на доску, стоявшую за его спиной.

— У тебя пять минут, Михайлов.

Я быстро подошёл к доске и стёр все художества. Взял мел, чтобы изобразить более подробно тактическое построение. Все внимательно смотрели, а Резников даже подошёл ко мне ближе. Пока я писал на доске, краем глаза усмотрел и фигуру товарища Руднева, стоящего недалеко от КП. Он сложил руки на груди и внимательно смотрел, что у нас происходит. В разговор не лез, но как оперуполномоченный должен был быть в курсе всех дел.

— Идти двумя группами — верное решение. Но нужно их задачи разграничить. Первая группа — непосредственного прикрытия. Пускай это будем мы: Коровин, Михайлов, Храмцов. Мы следуем чуть выше и позади строя бомбардировщиков. Наша задача — отбивать прямые атаки немцев.

В это время я закончил изображать на доске построение самолётов. Посмотрев на товарищей, понял, что они заинтересовались.

— Вторая группа — ударная или сковывающая. Идёт с превышением в 1000–1500 метров над строем и чуть впереди. Их задача — «крыша». То есть, прикрытие от атак сверху. Если мессеры приблизятся к нам, для начала дать залп из пулемётов. После ударная группа Переяслова вступает в бой. Но ни в коем случае не втягиваться в бой на вертикалях. Можно выполнять заградительную стрельбу из пулемётов. Но лучше ловить немцев только на выводе из атаки.

— Потому что так они теряют скорость, правильно? — уточнил у меня Резников.

— Да. Ну и самое главное. Никакого полёта клином. Только в пеленге. Так у нас один из лётчиков не будет терять скорость на разворотах.

Алексей Семёнович ещё раз подошёл к доске. Ветер начал дуть ещё сильнее, заставляя чуть поседевшие волосы командира развеваться.

— Василий Иванович, как вам такое предложение? — спросил Резников у Коровина.

— Интересное. Я бы попробовал. Мы ведь ничего не меняем в количестве самолётов, а в качестве прикрытия можем выиграть. Наша задача — обеспечить удар с максимальным результатом. Надо попробовать, товарищ командир.

Резников кивнул и повернулся ко мне.

— Делаем, как предложил Михайлов. С одним только изменением — в ударной группе пойдёт звено Коровина.

Переяслов кивнул и спорить не стал.

— Тогда по машинам! — скомандовал Резников.

Несмотря на то что я морально себя подготовил, сразу я никуда не рванул. Обязательный ритуал нужно соблюсти.

Я быстро присел на ящик, словно на отдых. Но так лучше получается настроиться на вылет. Ещё раз прокрутить в голове детали задания и перевести дух. Резников это заметил, но сразу задумки не понял.

— «На дорожку» присел? — спросил Алексей Семёнович.

— Да, товарищ командир.

Резников подошёл ко мне и сел рядом. Несколько секунд он молчал, а потом всё же сказал в напутствие.

— Главное — бомбёры. Не забывай об этом.

— Не забуду. Поскакали!

С командиром я решил вопрос по поводу выбора самолёта на вылет. Тот самый борт номер 23 ранее был штатным самолётом у командира звена 213-го полка. Сам он погиб при обстреле базового аэродрома. А этот самолёт перегнали вместе с уцелевшими.

Через пять минут я был уже рядом с самолётом. В это время Иванов как раз заканчивал делать апгрейд моей кабины. И у него достаточно неплохо вышло.

— Товарищ младший лейтенант, вот и всё… готово, — заканчивал он прикручивать правое боковое зеркало.

Я подошёл к самолёту и проверил, как они прикреплены. Теперь будет возможность наблюдать за задней полусферой.

— Достойно. Молодец! — похвалил я Иванова.

Моторист слегка покраснел от такого внимания. Я всю свою военную службу уважал таких трудяг. В авиации всё держится на простых рабочих — батальоне аэродромного обеспечения, связистах и, конечно, инженерно-техническом составе и пунктах управления.

Я обошёл самолёт и наткнулся на… Храмцова. Тот нервно перебирал в руках планшет с картой, стоя недалеко от моего истребителя. Старший лейтенант явно не торопился занимать место в кабине своего самолёта, предпочитая ещё побыть на земле.

— Виталий, у тебя всё нормально? — спросил я.

Храмцов мне сразу не ответил. Он продолжал стоять и смотреть куда-то в лес.

— Виталий, всё нормально? — вновь спросил я, и Храмцов повернул в мою сторону голову.

— Да… да, Андрей. Устал только. Сам-то готов к вылету? Смотри, ориентировку не потеряй.

— Ну ведь ты, если что, подскажешь? У тебя на борту радиостанция есть. Да и нам ведь за ведущим надо держаться, — добавил я.

Вообще, странное пожелание от штурмана эскадрильи. Он идёт с нами, так что в воздухе всё покажет на маршруте. Ориентировку не потеряем.

Храмцов быстро кивнул мне и пошёл к самолёту. Техник другого И-16 уже ждал его с докладом, но Виталий просто прошёл мимо, направляясь за парашютом.

Следом стоял самолёт Коровина. Василий Иванович в это время подошёл к технику, принял от него доклад и повернулся к нему спиной, чтобы надеть парашют. Надо было и мне теперь поторапливаться.

Я быстро забрался в кабину и надел лямки. В этом мне оказал помощь ефрейтор Иванов. Он аккуратно всё закрепил, бегло осмотрел кабину и выпрямился, стоя на подножке слева.

— Готово, Андрей Николаевич, — приложил он правую руку к виску.

— Благодарю! Давай кулачок, — произнёс я, подставляя под удар свой кулак.

Иванов не понял этого жеста. Он смотрел на меня с удивлением. Будто я ему что-то запрещённое предложил.

— Просто ударь кулаком в мой кулак, — продолжал я держать руку перед ним.

— Товарищ… Андрей Николаевич, ударить Вас?

— Да не меня. Кулак мой… ай, дай сюда руку, — произнёс я, взял правую руку Иванова, сложил ладонь в кулак и стукнул свой.

Ефрейтор по-прежнему был в полном смятении от такого. На пару секунд он «завис» надо мной, а потом пошёл к винту для прокрутки.

Иванов быстро прокрутил несколько раз двухлопастной винт. Это нужно было сделать для выдавливания масла после стоянки, чтобы не было гидроудара.

Теперь дело за мной. Сначала и я «завис» прежде, чем начать процедуру запуска. Не каждый день тебе приходится сидеть в И-16 и запускать этот поршневой самолёт. А потом ещё и лететь на нём на прикрытие бомбардировщиков в самый разгар немецкого плана «Барбаросса».

Я надел шлемофон и подключился к радиостанции. Сразу же натянул на себя очки, чтобы не бил в глаза воздушный поток.

В этот момент над полем аэродрома вверх взмыла зелёная ракета.

Пора запускаться!

Хорошо, что память предшественника иногда помогает мне. Я быстро открыл пожарный кран. Следом прокачал немного бензина для обогащения смеси.

Порядок запуска на И-16 не сравнить с реактивными самолётами, где одной кнопки хватает на всё.

— От винта! — скомандовал я.

— Есть от винта! — ответил Иванов.

— Контакт! — крикнул я и начал перещёлкивать тумблер «Магнето».

— Есть контакт!

Техник прокрутил рычаг стартера и отпустил его. И сразу же начался настоящий вой, сквозь который я только и почувствовал, что Иванов похлопал по фюзеляжу, когда отскакивал от самолёта.

Я потянул на себя рукоятку стартера. Раздался металлический лязг, самолёт буквально содрогнулся, и винт несколько раз прокрутился. Из выхлопных патрубков вырвались клубы сизого дыма, масло и пламя.

— Рычаг! — громко сказал я, но никто бы и не услышал меня.

Надо сразу, как говорится, «поймать мотор». В последний момент я успел взяться за рычаг управления двигателем и аккуратно отклонил сектор газа. Самолёт при этом загудел, отбрасывая из патрубков дым и капли масла.

— Обороты… 1100, — посмотрел я на указатель, начиная прогревать двигатель.

Когда всё было готово, я начал ждать команды от ведущего. А таковым был Коровин.

После такого запуска, я даже вспотел. И это в открытой кабине, куда задувает воздушный поток. Прошли какие-то секунды, прежде чем Василий Иванович начал выруливать по полю к месту исполнительного старта. Как раз туда, где сейчас разложили большой символ Т.

Момент взлёта всё ближе. Теперь бы и с рулением ещё разобраться. Перед собой-то ничего не видно.

И тут произошло вообще странное. К такому меня ни прошлая, ни эта жизнь не готовила. Иванов, который перед самым запуском отскочил от самолёта, лёг на левую консоль крыла ближе к фюзеляжу и начал мне показывать направление. На такого «повадыря» я не рассчитывал.

Я добавил оборотов, и самолёт покатился по неровной поверхности. Подпрыгивал И-16 на каждой кочке, так и норовя уйти с выбранного маршрута руления. Так мы с Ивановым и дорулили до самого старта, где уже стоял Коровин и Храмцов.

Вторая тройка Переяслова подрулила и остановилась позади нас на безопасном расстоянии.

Мой техник спрыгнул и, отошёл на несколько шагов. Я быстро проверил отклонение органов управления, посматривая на реакцию Иванова. Тот, дождавшись окончания проверки, отдал мне воинское приветствие. Я сделал то же самое, и всё внимание сосредоточил на самолёте Коровина.

Храмцов стоял чуть левее и впереди меня на 10–15 метров. Как мы и договаривались, встали в правом пеленге. Так лучше виден ведущий.

Запуск произвёл, на старт вырулил. Осталось взлететь и задачу выполнить.

Вроде не первый раз буду подниматься в воздух, но на таком «аппарате» впервые. От гула и вибрации по фюзеляжу, чувствуешь насколько этот «ишачок» так и просится взлететь.

Всё внимание теперь на Коровина. Командир полка уже дал понять, чтобы мы сильно в эфире не болтали. Так, что раз комэска по радиостанции команды не даёт, придётся смотреть на него и делать как он.

— Внимание группе, взлетаем! — услышал я в наушниках треск, смешанный с голосом Василия Ивановича.

Так мне привычнее. Однако, я всё же посмотрел на кабину самолёта комэска. Он в этот момент поднял вверх руку и махнул вперёд. Видимо, не был уверен, что мы его команду расслышали.

Я начал прибавлять обороты, удерживая самолёт на тормозах. И-16 завибрировал ещё больше. В кабине меня слегка заболтало от стенки к стенке.

— Рано ещё, — проговорил я, глядя на то как стрелка указателя оборотов подходила к отметке 1800.

Лопасти винта слились в единый сплошной круг. Воздушным потоком над лётным полем поднялся столп пыли, который закрывал весь обзор.

Обороты на отметке 2100. Осталось чуть-чуть. В этот момент вперёд по полю устремился самолёт Коровина. Следом «стартовал» Храмцов. Мгновение, и я отпустил тормоза.

Самолёт устремился вперёд. И тут первая напасть. Моего «ишачка» потянуло влево. Такое ощущение, что истребитель вот-вот развернёт в обратном направлении через левое крыло.

Я сразу отклонил правую педаль и стал держать её. Чем быстрее росла скорость, тем больше можно было отпускать её.

Скорость подошла к отметке 100 км/ч. Ручку управления плавно «отдал» от себя. Костыль в хвостовой части начал отрываться, и теперь по полю бежит мой И-16 на двух колёсах.

А главное — обзор впереди мгновенно открылся.

Скорость 140… 150 км/ч. Ручку управления взял на себя и… Есть отрыв!

Я начал выравнивать самолёт. Скорость подошла к отметке 170–180 км/ч. Пора было убирать шасси. Пока я удерживал ручку управления и, тем самым самолёт на прямой, быстро крутил рукоятку тросовой лебёдки шасси на правом борту.

Надо было прокрутить её больше 40 раз, чтобы поднять колёса. Медленно, но они убрались.

Слева от себя увидел на кругу Коровина, а за ним следом и Храмцова. Штурман эскадрильи уже начал пристраиваться к комэска. Теперь моя очередь.

Я отклонил ручку управления влево и развернулся в сторону своего ведущего. Привыкнуть к управлению мне ещё предстоит. Пока получается разворот корявый. Крен постоянно скачет, а сам И-16 не так уж и просто удержать на траектории. Слишком вёрткий.

Только я пристроился к Храмцову, как Коровин покачал крыльями и начал уходить вверх.

Очень неудобно, когда ведущий с тобой не говорит, а только «крылом машет». Приходится следовать принципу «делай как он».

Скорость в наборе поставил 220 км/ч, а вертикальная по вариометру была около 12–14 м/с. Воздушный поток задувал в кабину, обдувая щёлки, а мы медленно поднимались вверх.

Высотомер отсчитывал набор. Прошли отметку 1500 метров. Под нами показалась дорога, которая вела в направлении Марьиной Горки. Как раз по пути к нашей точке рандеву.

Мы пролетели ещё несколько километров, пока на горизонте не показались наши «подопечные». Бомбардировщики СБ шли на расчётной высоте плотным строем.

Коровин изменил курс, чтобы ближе подойти к ним.

— Разбиваемся, — прозвучал голос комэска.

В одном из зеркал я увидел, что тройка Переяслова отворачивает и подлетает к СБ чуть ниже, прикрывая группу из восьми единиц.

Я осматривался по сторонам, выполняя манёвры над бомбардировщиками. Так мы охватывали большую площадь и наблюдали, что может к нам подлететь с разных направлений. А ещё и скорость сохраняем.

Впереди уже был виден дым, который возвышался над Минском. Город был захвачен фашистами, и сейчас там однозначно проходят ужасные мероприятия по зачистке.

Я слегка отклонил ручку управления влево, наклонив самолёт на крыло. Хотелось посмотреть, что у бомбёров. Восьмёрка СБ продолжала лететь к своей цели. Всё весьма спокойно и слишком гладко.

Выдерживать направление и место в строю на таком самолёте сложно. Это у моего предшественника налёт на «ишачке» нормальный. А мне надо ещё привыкнуть и делать это во время боя.

Постепенно, я прочувствовал управление И-16. В очередной раз выровняв истребитель, я продолжил осматривать воздушное пространство. Коровин и Храмцов выполняли то «ножницы», то виражи над «эсбэшками», находясь на 1000 метров выше них. Я работал с превышением в 1500. Тут я тоже мог маневрировать, держась чуть впереди бомбардировщиков.

Развернув самолёт, на мгновение сощурился от яркого солнечного света. Да, это небесное светило сейчас припекает сильнее всякой печки. Я выполнил ещё пару манёвров, удерживаясь над «эсбэшками».

— 20 километров до цели, — прозвучал голос Коровина через треск эфира.

Я уже видел, как впереди появляются скопления техники. Столпы дыма и огня были видно всё чаще, а разрывы от снарядов всё больше. Линия фронта, хоть она и ещё не сформирована, была всё ближе.

Я выполнил очередной разворот. Солнце ярко ослепило меня, даже не смотря на очки. Но даже на фоне небесного светила я увидел две чёрные, стремительно растущие точки. Они были всё ближе и, кажется, ускорялись.

Секунда, и я разглядел пару мессеров. А выше них ещё шесть.

— Приготовились. Атакуют сверху! — громко произнёс в эфир Коровин.

Даже сквозь треск его предупреждение было слышно отчётливо. Но они всё равно не успеют наперехват. Счёт на секунды.

«Худые» всё ближе. В свете солнца блестели кресты на их крыльях, отсвечивая на меня. В кабине было жарко, несмотря на задувающий ветер. И в нос всё сильнее бил запах масла.

Надо решать сейчас. Другого варианта их отпугнуть не будет. Коровин и Храмцов не успеют.

— Прикрывайте. Атакую! — произнёс я в эфир и тут же отклонил на себя ручку управления.

Сектор газа на рычаге управления двигателем переставил вперёд до упора. Двигатель моментально взревел ещё сильнее. Этой мощности должно хватить наперехват либо просто устроить заградительный огонь.

Пальцем я нащупал гашетку для стрельбы из синхронизированного пулемёта. Нос задран, а сам Вf-109 уже передо мной. В светящемся перекрестье прицела начинает всё больше увеличиваться жёлтый кок винта мессера.

Дистанция уже метров 300… 250…200.

Гул двигателя был оглушающим. Я слышал, как кто-то пытается пробиться в эфир. Но различить голос было невозможно.

Немецкий истребитель продолжал пикировать на группу бомбардировщиков. Они всё ближе, но надо выдержать ещё. Силуэт «худого» должен полностью заполнить внутреннее кольцо светящегося прицела ПАК-1.

Остаются мгновения. Немец уже задёргался, но отвернуть не успеет.

Я выдохнул и нажал правую гашетку на ручке управления. И тут же самолёт затрясло, да так, что я с трудом его удержал на боевом курсе. Кажется, что задержи я палец ещё на мгновение, и мой «ишачок» бы развалился.

В сторону мессера устремились несколько десятков «тёмных точек». Кабину мгновенно заволокло едким сизым дымом от пороховых газов.

Немецкий истребитель резко отвернул в право, а следом вышел из атаки и я. На солнце ярко блеснул его фюзеляж, и я его потерял. Посмотрев в правое зеркало, заметил его силуэт. С трудом, но я увидел, как от мессера шёл тонкий дымный след.

Вот только его ведомый ещё в деле. Справа вижу, как он начинает обходить меня, устремляясь к «эсбэшкам».

Резко я переложил ручку управления вправо. Двигатель взревел, но для И-16 горизонтальный манёвр — стихия. Начинаю тянуть «баранку» ручки управления на себя. Уже почти коснулся живота, а правой педалью выдерживаю направление.

Солнце слепило, но манёвр я продолжил. «Ишачок» всё ещё в развороте, а меня буквально вдавливает в чашку сиденья. И ведь никаких противоперегрузочных костюмов нет.

Чувствую, как щёки тянет вниз, а в глазах темнеет. Я сделал громкий выдох, напрягая пресс и ноги. По-другому перегрузку не пережить.

Начинаю высматривать, где мессер, и нахожу его. Ещё двое немецких истребителей вышли из атаки и начали вновь набирать высоту.

В это время вижу недалеко от себя Коровина. Он тоже увидел отвалившегося немца и начал следовать за ним. Отпускать ведущего никак было нельзя, и я пристроился справа от него. Но где Храмцов?

И в этот момент слева вижу ещё один мессер. Идёт прямо наперез моему командиру эскадрильи. А он в это время уже пытается атаковать.

— Слева под 30 от тебя. Прикрываю! — проговорил я, отворачивая влево на «новенького» Ганса.

Расстояние быстро сокращалось. Оставалось метров 200–300. Взял упреждение на два-три корпуса перед мессером. Если стрелять в него, то залп пройдёт мимо.

Зажав гашетки, выстреливаю залп из всех четырёх пулемётов. И-16 затрясло, а пороховые газы вновь хлынули к кабине. Мессер тут же отвернул в сторону, уходя с набором высоты.

Бросать ведущего нельзя. Тем более, это может быть задумка немцев, чтобы рассеять строй. Снова отвернул вправо и прибавил скорости.

— Выход на боевой. До сброса 1 минута, — разобрал я голос командира группы бомбардировщиков.

Восьмёрка под эскортом трёх И-16 уже была впереди нас. Их наш воздушный бой не касался.

В это время я увидел самолёт Коровина, как он атаковал мессер. Один залп, следом второй и немецкий истребитель вспыхнул ярким пламенем.

От него повалил густой чёрный дым, а сам Bf-109 начал валиться вниз. Коровин вышел из атаки, и я продолжил следовать за ним.

Но на этом атаки не закончились. Я поднял голову и увидел приближающийся истребитель. Резко отвернул вправо, уходя с линии атаки. И не зря.

Только я отклонил ручку, как ощутил удар по хвостовой части. «Ишачок» дрогнул, но продолжил разворот.

Комэска в это время развернулся влево и начал ловить «худого» на выходе из атаки. И снова напасть!

Ещё один немецкий истребитель показался справа. Он шёл выше и сзади Василия Ивановича, заходя ему в хвост. Нашу пару рассёк его предшественник, и теперь он атакует моего ведущего.

Начинаю ловить немца в прицеле. Перекрестие уже наложил, но он уходит влево.

Вновь перекладываю самолёт влево, удерживая его на внутреннем радиусе разворота. Двумя руками отклоняю ручку управления чуть от себя и влево.

Мессершмитт уже почти на линии огня, но надо взять упреждение. На шее чувствую, как будто саднит рана. Наверняка натёр воротником гимнастёрки. И во рту привкус от пороховых газов.

На очки брызнуло масло из двигателя, но я быстро убрал капли, смахнув их рукой в перчатке.

Продолжаю направлять нос самолёта с учётом упреждения. Надо взять примерно два корпуса перед «худым», чтобы наиболее вероятно попасть.

Почти уже вышел на линию атаки. Приготовился и положил пальцы на гашетки стрельбы из пулемётов.

И тут рядом показался один из наших И-16, пикируя вниз. Стрелять нельзя!

Ещё мгновение и мы столкнёмся. В последний момент я отклонил ручку управления и ушёл в сторону от своего товарища.

— На хвосте! У тебя! — прорвался в эфир чей-то голос.

Посмотрев по сторонам, я никого из наших не увидел. Опять выполнил перекладку, но момент для атаки на мессер был потерян. Он уже ушёл выше, и я его потерял. На скорости его не догнать.

Ищу глазами Коровина и нахожу его слева от себя. Его противник куда-то испарился, а других мессеров я более не вижу. Прибавив скорости, подлетел к командиру ближе, занимая место в строю.

И тут по горизонту начались вспышки. Вверх поднялись столпы огня и пыли, а со стороны Минска по-одному начали показываться бомбардировщики СБ.

— На обратный. Отработали! Отработали! — буквально кричал в эфир ведущий группы «эсбэшек».

Я продолжаю следовать за Коровиным. В зеркале слева вижу, как ко мне приближается ещё один И-16. Быстро пересчитал группу непосредственного прикрытия Переяслова. У него все на месте.

Новый «Ишачок» поравнялся со мной и начал принимать влево, выстраиваясь в привычное для этих лет построение буквой V.

Я рассмотрел бортовой номер и увидел, что это самолёт Храмцова. Значит у нас все. И «эсбэшки» все. У пары бомбёров только видно, что идёт сизый дым от одного из двигателей.

В этот момент напряжение слегка отпустило. Теперь надо и облегчить самолёт. На таком повышенном режиме он долго не пролетит. Вижу, что и Коровин начинает сбавлять обороты и притормаживать.

Я потянуть сектор газа рычага управления двигателем на себя. Обороты сбросил до номинального режима 1800 об/мин, чтобы не спалить мотор.

Но это ещё не всё. Температура цилиндров начала зашкаливать. Как же всё здесь сложно!

— Никакой автоматики, — проговорил я.

Снова нащупал штурвал жалюзи на левом борту кабины и максимально открыл створки на капоте. Так вот, работает воздушное охлаждение. Температура вскоре нормализовалась.

Я оттянулся назад и занял высоту на 50 метров выше своего ведущего.

В районе аэродрома на посадку заходили уже по одному. Никаких заходов и роспусков над «точкой». Надо было и мне как-то постараться сесть.

Согласен, что переживать особо не стоило. Ещё ни один самолёт не остался в воздухе. Но первую посадку хотелось бы выполнить хотя бы без последствий.

А вариантов поймать неуправляемый разворот на земле или скапотировать, то есть опрокинуться на нос, было много.

Аэродром уже был передо мной, когда в наушниках прозвучала команда от Бати.

— 23-й борт на второй круг! На второй круг!

Я занял высоту 150 метров и начал строить «коробочку» для захода на посадку. Как меня учил инструктор в учебном полку, уход на второй круг является грамотным исправлением ошибки. А тут и вовсе дали команду.

Впереди меня летел Храмцов, и он уже коснулся земной поверхности. Видимо, поле ещё занято и не успевают оттащить самолёты.

Выполнив круг, я начал заходить на посадку. Скорость на указателе 240 км/ч. Начинаю подходить к земле. Ручку управления удерживаю левой рукой, а правой «накручиваю» лебёдку выпуска шасси.

— Три «зелёные» горят, — проговорил я, вспомнив из своего прошлого, как контролировался выпуск шасси по специальному табло.

На И-16 я должен был найти на плоскостях крыла так называемых «солдатиков». Это штыри, которые и сигнализируют выпуск колёс и их установку на замки.

Выпустил посадочные щитки, а створки двигателя закрыл.

Я выдерживал скорость на глиссаде снижения в 180–190 км/ч. При этом педалями удерживал самолёт, чтобы его не развернуло.

Земля уже близко. Начинает буквально набегать. Высота уже примерно 8–10 метров. Ручку управления тяну на себя и начинаю идти параллельно земле.

Осталось коснуться земли. Посадка должна быть на три точки — два колеса и задний «костыль».

Скорость 160 км/ч, но это много. Ручку управления добираю на себя. Нос самолёта всё выше и обзора перед собой нет совсем.

Ещё немного гашу скорость. Земля уже рядом… Есть касание!

В этот момент я потянул на себя ручку управления полностью, упираясь себе в живот. И тут начались «пляски с бубном».

Самолёт стремился развернуться то вправо, то влево. Удерживать его от разворота пришлось короткими движениями педалей. А ведь я собирался сначала тормозить. Но память предшественника мне подсказала, что так не надо. Иначе можно перевернуться.

Я уже сбросил скорость до минимальной и подрулил к самому лесу. В этот момент мне махнул Иванов, чтобы я выключал двигатель.

Я выполнил все необходимые действия и откинул назад голову. Взгляд мой устремился вверх, смотря на серое небо.

Похоже, что вот-вот должен был начаться дождь. Только я об этом подумал, мне на лицо упали несколько капель.

— Кажется, дождь начинается, товарищ младший лейтенант, — встал рядом со мной Иванов.

Я поднял голову и посмотрел по сторонам. Всё на аэродроме по-прежнему бурлило. Кто-то грузил ящики, кто-то занимался самолётами, а кто-то укреплял оборону, копая окопы.

— Для авиации нет плохой погоды. Но дождь — это хорошо, — ответил я, открывая боковые створки на кабине.

Сняв лямки парашюта, я выбрался из самолёта и сразу снял с себя шлемофон. Усталость была капитальная. Вроде сам бой с мессерами продлился несколько минут, а вспотел как после марафона.

— Андрей Николаевич, все вернулись! Это первый раз, — подошёл ко мне со спины ефрейтор Петров.

Он уже приготовил очередной набор средств для самолёта и был в готовности начать работать.

— Разве первый? — переспросил я, посмотрев на мастера по вооружению.

— Да. В каждом вылете теряли самолёты. А вот сейчас прилетели все. Говорят, что под Марьиной Горкой «гансам» дали прикурить. Мол отбросили их.

Не знаю, откуда у Петрова такая информация. Конечно, мне хотелось, чтобы она соответствовала действительности. Но уж слишком мощный натиск сейчас у немцев. И успешный вылет восьмёрки СБ на уничтожение танков ситуацию полностью не поменяет.

Я поблагодарил ребят за матчасть и пошёл в сторону командного пункта. Недалеко от меня стоял самолёт Коровина, а за ним «ишачок» Храмцова. Никого из них рядом с самолётами не было. Зато следующая группа И-16 уже готовилась запускаться.

Раздался хлопок, и в воздух взметнулась красная ракета. Похоже, что дали команду дежурному звену на взлёт. Тройка «ишаков» начала запускаться. Я уже не смотрел в их сторону, а встал под дерево.

Дождь был ещё мелкий, да и видимость по горизонту нормальная. Я нашёл рядом с деревом небольшой ящик и сел на него.

Мыслей сейчас у меня много. Для первого дня в новом для себя времени событий слишком много. Даже голова разболелась.

Я расстегнулся, упёрся спиной в ствол дерева и прикрыл глаза. Сон наступил моментально. Одним 25-м кадром пронеслись у меня в голове воспоминания из прошлой жизни. И смерть родителей, и воспитание дядей, и многое другое. Потом тот самый полёт над заснеженными лесами. Взрыв и вот я в Белоруссии в июне 1941-го.

— Товарищ младший лейтенант, разрешите обратиться? — услышал я голос сквозь сон.

Открыв глаза, я обнаружил стоящего рядом со мной красноармейца. Он держал руку у виска, вытягиваясь «в струнку».

— Здорово. Говори, — ответил я, встал и пожал ему руку.

— Вас требует к себе в штаб командир 139-го полка.

Я поблагодарил парня, и он ушёл. Сам же привёл себя в порядок, умывшись холодной водой из большой бочки. После этого направился в штаб.

У самой палатки меня перехватил комэска Коровин. Выглядел он всё таким же свежим и спокойным.

— Всё нормально? Не устал? — спросил Василий Иванович, убирая в карман портсигар.

— Есть немного. Командир полка вызвал, — ответил я, показывая на штабную палатку.

Коровин махнул рукой и поправил на груди звезду Героя.

— Батя сейчас занят. Ему там опять задачи ставят. Теперь уже к утру, — выдохнул комэска.

— Опять на прикрытие?

— Думаю, что нет. Самолётов всё меньше, немцы продвигаются, а войска второго эшелона ещё не заняли оборону. Так что будем сдерживать насколько это возможно.

Я кивнул, а потом заметил быстрое перемещение людей со всего аэродрома. Все быстрым шагом шли в направлении машины полковой радиостанции связи.

— Сводку сейчас будут передавать. Пошли, — подтолкнул меня Коровин, и мы направились вместе со всеми.

Похоже, что сейчас будет традиционное выступление Левитана, который всегда передавал сводки Совинформбюро.

Народ постепенно подходил ближе к грузовику ГАЗ-ААА, который являлся базой для радиостанции. Рядом с ним на высоком столбе был закреплён рупор громкоговорителя.

Командир эскадрильи потянул меня за собой в кузов, где и находился весь комплект радиостанции.

— Ну что тут у тебя, Сангаджиев? — спросил Василий Иванович, когда мы заглянули в кунг.

На небольшом стуле сидел парень среднеазиатской внешности. Вокруг него были несколько металлических ящиков, выкрашенных в серый цвет. Повсюду были различные тумблеры и вольтметры.

— Почти, товарищ командир, — громко сказал Сангаджиев, не снимая наушники.

Он несколько секунд ещё настраивал частоту, а затем вышел на улицу и кого-то позвал. Да так, что это услышали даже рядом со штабом.

— Вот сейчас пойдёт. Как обычно сработал основной принцип связи, — вернулся в кунг Сангаджиев.

Коровин вопросительно посмотрел на него, но я решил помочь командиру.

— Основной принцип у связистов — чем громче крикнул, тем дальше слышно.

Комэска улыбнулся и позвал меня за собой на улицу. Собравшиеся вокруг громкоговорителя что-то обсуждали, находясь в предвкушении информации. Это в моё время можно было включить смартфон и быть в курсе всех событий. В июне 1941 года только через Всесоюзное Радио люди узнавали о том что происходит на полях сражений.

Через минуту включился рупор громкоговорителя, и началась трансляция.

— От Советского информбюро! В течение 28 июня наши войска, отходящие на новые позиции, вели упорные арьергардные бои, нанося противнику большое поражение, — прозвучал голос Юрия Левитана.

Он говорил, что происходит на Шауляйском направлении, под Луцком и в районе Львова. Но все ждали, что же скажут про Минск.

— На Минском направлении войска Красной Армии продолжают успешную борьбу с танками противника, противодействуя их продвижению на восток. По уточнённым данным, в боях на этом направлении уничтожено до 400 танков противника. Наша авиация громит вражеские танковые подразделения, не давая им наступать дальше.

Я смотрел на лица людей, которые пытались уловить каждое слово, сказанное Левитаном. Видно, что у них есть какая-то надежда, что вот-вот сейчас мы погоним врага, потом добьём, и всё будет, как раньше.

К сожалению, до этого момента ещё очень далеко.

После прослушивания сводки мы с командиром эскадрильи вновь отправились в штаб. Командир полка освободился и сказал нам зайти.

Внутри штабной палатки по-прежнему было не продохнуть. Старший оперуполномоченный Совин спал на ящиках, а его коллега Руднев сидел рядом с Алексеем Семёновичем.

Руки он сложил на груди, смотря на нас оценивающим взглядом.

— Присаживайтесь. Надо кое-что обсудить, — сказал Резников, указав на два стула перед столом.

За спиной один из штабных командиров записывал очередные указания, поступающие по телефону. Сам же Резников раскладывал перед нами карту и сразу же показывал, куда нам лететь.

— Завтра опять будут работать «эсбэшки». Начинают с самого утра и пока будут силы. Весь удар ВВС округа направляет на танковую группу Гудериана. И да, твои предположения подтвердились, Андрей, — сказал Алексей Семёнович.

Похоже, что информацию о возможных переправах довели куда надо. Удивительно, что командование приняло это, и теперь есть вариант, что наступление немцев удастся ещё задержать.

— Будете находиться в первой готовности. Схема прикрытия такая же. Двумя звеньями выход в точку встречи, а потом следовать за бомбёрами. Состав звеньев определите сами.

— А мы не будем Переяслова привлекать? — уточнил Коровин.

Резников выдохнул и сел на своё место. Слово взял товарищ Руднев, который по-прежнему сидел со сложенными на груди руками.

— У личного состава 213-го полка теперь есть командир. Он их ждёт в запасном полку для переформирования, переучивания на новый тип самолёта и доукомплектования. Вопросы есть? — спросил Вилор.

— Да какие уж тут вопросы. Людей и так нет. Зато опытных ребят на переформирование забрали, — ответил Коровин.

— Вы ставите под сомнение решения командования? — спросил Руднев.

— Что вы, товарищ младший политрук, нужно если, то забирайте. Только у нас тоже не так много осталось людей. Сами не сядете в кабину подежурить в дежурном звене…

— Василий Иванович, спокойно! — возмутился Резников.

На этом перепалка закончилась. Командир полка ещё раз объявил нам, со скольки завтра заступаем на дежурство и отправил нас отдыхать.

Только мы вышли из палатки, как Коровин отвёл меня в курилку. Теперь его интересовало, откуда я решил использовать новое построение.

— Андрей, ты может ещё что придумаешь? Нам надо пробовать бить фашистов. Как в Испании мы в своё время.

— Наши «ишачки» им по скоростным характеристикам проигрывают. На одной тактике мы далеко не уедем. Нужно кардинально менять парк самолётов…

Я начал говорить, а потом остановился. Что-то не то сейчас происходило на лётном поле. Как раз сейчас в укрытие закатывали дежурное звено, вернувшееся с вылета. Но в воздухе так и продолжал нарастать гул.

— Парк самолётов, говоришь. Мы до войны получили десять МиГ-3, и их сразу уничтожили на стоянке.

— Подожди, командир. Что-то не так, — ответил я.

С запада начал слышаться далёкий гул. Это было похоже на жужжание шмеля, который медленно приближался к нам.

Гул становился всё громче. Я ещё раз прислушался. Подобный звук принадлежать мог только одному самолёту. И они уже совсем близко.

— Мессеры! — громко крикнул Коровин.

Крик Коровина совпал со звоном пожарного колокола откуда-то издалека. Так обычно возвещают о пожаре, но сейчас это могло означать только одно — бойцы на постах воздушного наблюдения, оповещения и связи обнаружили приближающиеся самолёты противника.

Как раз в тот момент, когда на аэродром вернулось на дозаправку дежурное звено.

— Бегом! — крикнул я и рванул к стоянке самолётов.

Мой борт под номером 23 должен быть уже заправлен. Следом за мной выбежал из курилки и Коровин, резво перепрыгнув через ящики рядом со штабом полка.

Суета началась неимоверная. Со всех сторон громкие команды занять места в окопах. Техники едва натянув ботинки и комбинезоны, устремились к самолётам, а из штабной палатки выскочил Батя, без гимнастёрки и со шлемофоном на голове.

Гул двигателей нарастал. Я пробежал сотню метров, а пара наших И-16 из дежурного звена уже запустилась. Самолёты моментально начали выруливать для взлёта. Один из них уже поднял хвост и начал разбег по полю. Вижу, что он вот-вот оторвётся.

— Отворачивай! Отворачивай! — кричал на ходу Резников, махая руками.

Он, конечно, хотел, чтобы его лётчик услышал. Но это было невозможно.

До наших самолётов оставалось ещё метров 300. Параллельно со мной бежал и ефрейтор Петров. Он был в одной майке и на ходу пытался натянуть сапог.

Я бросил взгляд на лётное поле. Первый самолёт оторвался от земли, поднимая за собой шлейф влаги после дождя. Следом второй. Оба лётчика начинали убирать шасси.

— Да отворачивай! — надрывался Батя, бежавший чуть сзади меня.

В этот момент с западной окраины поля прозвучал громкий треск. Над кронами деревьев показалась тёмная точка. Буквально в 30–40 метрах от земли. Это был первый немецкий самолёт, от которого рой снарядов устремился к первому взлетающему И-16. Несколько попаданий и И-16 мгновенно загорелся, свалился на правое крыло и взорвался, врезавшись в землю.

Второй И-16 тоже оказался под обстрелом. Его носовую часть объяло пламенем, и он взорвался едва оторвавшись от земли. Горящие обломки упали на поле, и их разбросало вдоль всей грунтовой полосы.

Со всех сторон началась стрельба наших бойцов. Недалеко от стоянки «заработала» установка М4 из четырёх спаренных пулемётов Максим.

Но немецкие самолёты будто бы и не заметили стрельбу красноармейцев из траншей. Произошёл ещё один взрыв где-то за спиной. За ним следующий, а потом ещё один.

Потянуло запахом гари и бензина. Среди леса вспыхнул пожар, а за ним ещё один столб огня поднялся вверх, опалив деревья.

— Склад ГСМ! Убирайте машины! Машины убирайте, — раздался крик.

Сквозь деревья я увидел, как на стоянку техники пикирует ещё один самолёт немцев. Как раз туда, где стояли наши самолёты. Можно к ним успеть, но тогда мы — трупы.

В этот момент слева я увидел глубокую щель. До неё было каких-то пару метров…

— Сюда! — выкрикнул я.

Словно защитник в американском футболе, я снёс комэска с ног, и мы с ним вместе упали на дно траншеи.

— Михайлов, зараза!

— Лежать, командир! — придавил я Василия Ивановича.

Оттого, что комэска и я погибнем рядом с самолётом, лучше не будет. И полк это тоже не спасёт.

Рядом с нами приземлился и моторист Иванов, а следом за ним и «вооруженец» Петров. Мы пригнулись, когда немецкий самолёт выпустил залп из всех огневых точек.

Я слегка выглянул и увидел, что загорелись два самолёта, но не наши. Это были так называемые «доноры». То есть те самолёты, которые не летали и с них просто снимали необходимые агрегаты для других И-16.

Но огонь моментально объял и недалеко стоящий И-16. Тот самый, к которому бежал Батя. Но командира тоже в последний момент техники со стоянки буквально втолкнули в траншею.

— Надо в самолёт сесть! Живее, Михайлов, — крикнул Коровин и начал вылезать из окопа.

Только я собрался сделать то же самое, как услышал хлопок. Следом треск и шелест. Будто сотни летучих мышей захлопали крыльями.

Как только я выглянул из окопа, сразу заметил множество тёмных точек над землёй, похожих на стаю птиц. Время буквально остановилось, а сама стая приближалась к земле.

О таких боеприпасах я знал не понаслышке.

— Надо бежать… — повторил Коровин, наполовину выбравшийся из траншеи.

— Куда⁈ Лежать! — крикнул я и потянул комэска вниз.

И тут раздалась серия хлопков. Они слились в один сплошной грохот и серию разрывов. Это те самые кассетные бомбы, которые несут главную опасность для живой силы и техники. Были слышны громкие взрывы, а потом вновь над аэродромом загудели мессеры.

Пока они не сбросили ещё кассетных бомб.

— Бежим. Иванов и Петров тоже, — громко сказал я, подтолкнув вперёд Коровина.

Мы выбрались из окопа и рванули к нашим И-16. Коровин через несколько десятков метров отвернул вправо к своему борту. Его техник был ранен или корчился от боли, не успев добежать до самолёта. Так что запускать борт убежал Петров. Через несколько секунд он стоял в готовности крутануть стартер.

Иванов, обогнав меня, уже тоже стоял в носовой части и готовился раскручивать стартер на моём борту. Удивительно, что эти два самолёта — мой и комэска, не пострадали.

— От винта! Контакт! — крикнул я, быстро заскочив в кабину и переведя тумблер Магнето в нужное положение.

— Есть контакт! — ответил Иванов и начал накручивать стартер.

Счёт идёт на секунды, но по-другому двигатель не раскрутить. Я быстро накинул ремни и застегнул их. Ефрейтор продолжал крутить стартер. Ему нужно было раскрутить внутренний маховик до необходимых оборотов.

— Давай-давай! — приговаривал моторист, пока крутил рукоятку.

В это время очередной Мессершмитт показался над лесом. Он был уже почти над лётным полем. Совсем немного и он откроет огонь по стоянке.

И тут маховик стартера издал характерный вой, и моторист Иванов резко дёрнул специальный трос сцепления. Винт стронулся с места и начал вращаться.

В этот момент я резко передвинул сектор газа на рычаге управления двигателем. Раздался оглушительный рёв, и двигатель запустился.

Самолёт сорвался с места и начал разгоняться. В это время я одной рукой накинул шлемофон. Застёгивать его времени нет. Достаточно и этого.

Разгон шёл медленно. У меня на взлёт времени очень мало. Чувствую, как сердце забилось быстрее, а во рту пересохло. Я повернул голову вправо и увидел, как первый мессер отворачивает на меня.

Двигатель гудит, но даже сквозь шум я слышу, как противник открывает огонь из пушки. Снаряды попадают рядом или перед самолётом, поднимая вверх комки тёмной земли.

Теперь только взлетать… поперёк поля. Времени на прогревы и руление нет.

Я отклонил от себя ручку управления, хвост поднялся, а И-16 быстро набирал скорость. И тут воронка!

В последний момент успел дать правую педаль и отвернуть в сторону. Следом ещё одна! Снова меняю направление, чтобы не въехать в яму. Обороты вышли на значение 2000.

Обзор застилал густой чёрный дым от горящих И-16 на полосе. Скорость на указателе росла. Уже 120… 130, но впереди густой лес. Поле заканчивается.

Надо взлетать! Скорость 150! Тяну ручку управления на себя, но двигатель начинает «плеваться» маслом. Ещё усилие и… есть отрыв!

Сразу даю правую педаль и разворачиваю самолёт вправо. Скорость почти не растёт, шасси убрать возможности нет, а прямо по курсу начинают мелькать трассеры.

Под крылом проносятся макушки деревьев. Ещё немного и я их могу зацепить и тогда самолёт не удержать.

Продолжаю разворот. Тело вжимает в кресло, а перегрузка начинает давить на тело даже на такой малой скорости.

В этот момент передо мной оказывается один из немецких истребителей. Он быстро проскакивает на большой скорости.

Следом за ним ещё один. И вот он как раз на линии огня. Даже с небольшим упреждением. Надо атаковать сейчас, иначе он уйдёт на вертикаль. Его силуэт заполнил весь прицел. Дальность меньше 100 метров.

Двумя пальцами жму на гашетки пулемётов и выстреливаю залп из всех четырёх ШКАС. И-16 и так был неустойчив, а после мощного залпа он завибрировал ещё сильнее. Ощущение, что вот-вот и развалится «ишачок».

Хлопок и яркая вспышка в воздухе. Видно, как от немецкого самолёта отрываются части крыла, а из мотора начинает хлестать чёрный шлейф. Мессершмитт объят пламенем и падает на край лётного поля, взрываясь на земле.

Начинаю смотреть по сторонам, стараясь убрать шасси. Мне для этого нужно чуть больше 10 секунд. Ручку управления перекладываю влево, поворачивая лебёдку уборки шасси.

Я бросил взгляд на уходящих от аэродрома мессеров. Никто уже не атаковал, а только набирал высоту и удалялся на запад. Но один остался.

Его как раз сейчас преследовал наш И-16. Похоже, что это Коровин. Настроить связь возможности нет. Придётся подойти к нему самостоятельно.

Я развернул самолёт, пройдя над самыми верхушками деревьев. И тут же увидел в зеркале тёмный силуэт. Он был прямо на самом хвосте у меня.

Времени уйти в сторону нет. Надо маневрировать.

Я резко взял ручку управления на себя. Обороты несколько прибрал. Нос слегка задрался, скорость упала, но на вертикаль мне уходить не надо. Тут же я отклонил правую педаль и ручку влево.

Сердце вот-вот должно было выскочить от такого маневрирования. Когда висишь, даже на мгновение, вниз головой, сил нет чтобы дышать. Я буквально повис на ремнях. И тут ещё немецкий истребитель проскочил мимо меня! Но так и было задумано, чтобы уйти с линии огня.

Я закончил манёвр и тут же начал выравнивать самолёт. Сектор газа перевёл в крайнее положение, чтобы не свалиться в штопор на малой скорости.

Теперь уже я у противника на хвосте. Немецкий истребитель передо мной и почти уже в перекрестии прицела. Пальцы вновь лежат на гашетках.

Залп из всех пулемётов. Самолёт затрясло, а пули веером высыпали вперёд. Но всё зря.

Мессер успел выполнить «горку» и набрать высоту. На вертикали с мессерами биться на И-16 нельзя. И, похоже, что этот немец бой закончил.

Я выполнил проход над лётным полем и встал в круг над аэродромом. Следом и Коровин начал выполнять такой же манёвр. Была вероятность, что немецкие самолёты появятся вновь, но уже начинало темнеть. Эффекта внезапности у них не было. Да и удар для них оказался успешным.

Я повторил проход над нашим лётным полем, и обнаружил множество воронок. Чтобы сесть, придётся очень сильно постараться.

Как раз сейчас мне было видно, что пара десятков человек с лопатами начинает быстро забрасывать несколько воронок, чтобы дать нам возможность сесть.

Сама роща была затянута чёрным дымом. Немецкие истребители попали как раз туда, куда им и надо было — в склад бочек с топливом, которые ещё не успели закопать в лесу.

Через 20 минут над лётным полем взмыла зелёная ракета. Теперь нам можно было заходить на посадку.

Когда я зарулил на стоянку, меня вышли встречать всё те же моторист Иванов и «вооруженец» Петров. У первого была замотана правая рука, а второй хромал на левую ногу. Я остановился и медленно начал отстёгиваться.

— Хорошо вы их, товарищ младший лейтенант, — сказал мне Иванов, когда залез на подножку слева и начал помогать мне выбираться из кабины.

— Повезло мне. Особенно когда взлетел. Ещё бы немного, и всё, — ответил тяжело, выдыхая от усталости.

— Капитан Коровин тоже сбил одного, — сказал Иванов.

— Видел. Скажи, погибших много? — спросил я у моториста, но он только опустил голову.

Похоже, что не только двоих лётчиков мы потеряли сегодня. Я вылез из кабины и поблагодарил Иванова.

Но дальше я не пошёл. Передо мной открылась картина полной безнадёги. Все самолёты, кроме моего самолёта и борта Коровина были разбиты. У большинства весь фюзеляж был в пробоинах, а какие-то И-16 уже тлели. Похоже, что их даже не тушили.

В этот момент ко мне подошёл Коровин. Вид у комэска был уставший и растерянный. По сути, из наших трёх полков мы теперь и одного собрать не можем.

— Вот и наш полк… «закончился», — махнул Василий Иванович рукой и утёр лицо тыльной стороной ладони.

Мы пошли с капитаном в направлении штаба. По всему расположению были разрушения. Полковая радиостанция была повреждена. Тот самый связист Сангаджиев уже ходил и искал с коллегами обрыв проводов.

У дальней палатки, которая являлась санчастью, уже толпились раненные, которых не успевали принимать врачи.

Вокруг стоял запах пожарищ, медикаментов и сгоревшего пороха.

У самого штаба стоял командир полка Резников. Вид у него был задумчивый, гимнастёрка расстёгнута, а сам он измазан в копоти.

— Товарищ командир, капитан Коровин и младший лейтенант Михайлов… — подошёл к нему мой командир эскадрильи, но Алексей Семёнович его прервал и пожал руку.

— Хорошо взлетел, — тихо сказал Резников.

— Как учили.

Алексей Семёнович подошёл ко мне и тоже поблагодарил за вылет.

— Откуда такой манёвр? Когда успел научиться? — спросил у меня Резников, намекая на мою «кадушку» в последней атаке.

Ну не говорить же командиру полка, в каком учебном полку и на каком самолёте меня этому научили.

— Да как-то произвольно получилось. Пару раз пробовал во время полётов. Вот решил применить. Другого варианта сманеврировать не было.

Резников кивнул и похлопал меня по плечу.

До самой глубокой ночи мы собирали всё, что ещё могло нам пригодиться на войне. Два уцелевших И-16 решено было утащить вглубь леса и укрыть там максимально. Для подготовки их к вылету, потребуется не меньше тридцати-сорока минут, чтобы они оказались перед лётным полем.

Когда работы были закончены, все разошлись на отдых. Наконец-то для меня этот очень длинный день заканчивался.

— Ну всё, Андрей. Пошли отдыхать. Сейчас ещё поужинаем и спать, — позвал меня за собой Храмцов, когда мы шли от склада вооружения.

Задача стояла ещё больше рассредоточить ящики с патронами и снарядами по всей площади леса. Но оказалось, что есть у нас ещё и реактивные снаряды РС-82 и достаточное количество бомб. Правда теперь нам их особо и вешать не на что.

— Сегодня это твой третий сбитый? — спросил у меня Виталик, когда мы прошли мимо санчасти.

— Не знаю. Официально ведь никто подсчёт не ведёт. Да и какой в этом смысл. Нам теперь и летать не на чем, — ответил я, закидывая гимнастёрку на плечо.

— Смысл есть. Вон по радио сегодня сколько всего рассказывали о наших бойцах. Может и о тебе расскажут.

— Ну да. Пришлют сюда военкора, и он у меня интервью возьмёт.

Глаза, если быть честным, слипались. Усталость была капитальная. События сегодняшнего дня тянули как минимум на однотомник рассказов. Не представляю, что ещё может для меня судьба подбросить завтра.

Теперь осталось узнать, где же спят лётчики в июне 1941 года. Вряд ли нас увезут куда-нибудь в деревню в отдельные «коттеджи».

Я шёл за Храмцовым и оказался рядом с такой же палаткой, как и та что использовалась в качестве штаба. Справа на дереве был небольшой умывальник, а слева деревянный стол с лавками. На нём стояла керосиновая лампа, освещавшая лица всех сидящих.

Стоило нам с Храмцовым подойти ближе к столу, как ко мне тут же подскочили двое. Хоть у меня голова и раскалывалась, но своих подчинённых узнал из памяти моего предшественника.

Передо мной стояли Евгений Вихров и Вячеслав Булкин. Оба чуть младше предыдущего Михайлова. К тому же ещё и в звании сержантов.

Не повезло ребятам, что попали под знаменитый приказ Наркома обороны Тимошенко 1940 года, которому в войсках дали название «лучший друг лётчиков».

Именно он закрепил порядок, что из лётной школы выпускались не лейтенантами, а сержантами.

— Командир, вы как? Весь день пытались с вами поговорить. Да у вас то беседа со старшим оперуполномоченным из дивизии, то вылет на задачу. Теперь… это вот, — развёл руками один из ребят.

Это был Женя Вихров. Невысокого роста парень с огромными ладонями, похожими на сковородки. Насколько я помнил, в воздухе он частенько отрывался от меня и не поспевал за действиями звена. Ну или тройки, как по моему мнению, это правильнее называть.

— Да, сегодня был трудный день. Что касается налёта, то это война, товарищи. Немец — враг коварный и сильный… Ты куда смотришь? — спросил я у второго лётчика моего звена.

Моё внимание привлёк Слава Булкин.

Точнее он был как будто не с нами. Этот парнишка был заметно выше меня и весьма смешно выглядел. Смотрел в сторону и… ковырялся в носу. Особенно сейчас, когда свой указательный палец настолько засунул в одну ноздрю, что он у него вот-вот вылезет через другую.

— Слава, ты там нефть найти хочешь? — спросил я и Булкин тут же повернулся к нам.

— Виноват, товарищ командир. Зачесалось, — ответил Булкин.

— Это у него нервное, Андрей Николаевич, — сказал Вихров.

Я кивнул и сказал ребятам, что проголодался и хотел бы поесть. Оказалось, что Булкин взял для меня сухой паёк, а также предложил налить чай. От такого обслуживания грех было отказываться.

Я быстро умылся и сел за стол. Запах хлеба на голодный желудок был просто феноменальный. Я прям почувствовал, как скрутило живот в предвкушении ужина.

— Приятного аппетита, командир, — пожелал мне Булкин.

— Спасибо, Слава, — ответил я и зачерпнул ложкой тушёнку.

Только я поднёс её ко рту, как все за столом поднялись. Пришлось вставать и мне. К нам пришёл командир полка, неся в руках какой-то конверт.

— Сидите. Тебе, Михайлов, разрешаю продолжать трапезу, — сказал Резников.

— Спасибо, — ответил я, но пока что командир перебил мне весь аппетит.

Резников снял фуражку и сел во главе стола. Он положил перед собой конверт и посмотрел на каждого.

— Всё вы видели. И всё вы понимаете. 139-й полк не имеет возможности выполнять поставленные задачи. Как это не могут сделать ни 213-й полк, ни 112-й, чьи лётчики сидят за этим столом.

Начало выступления командира совсем нерадостное. Похоже, командование фронта приняло какое-то решение.

— Посему, приказ Командующего ВВС фронта: через два часа быть готовыми к убытию в тыл. Все три полка следуют на переформирование.

За столом стало совсем тихо. Храмцов закашлял, пытаясь прикрыть рот ладонями. Василий Иванович просто опустил голову, а потом сжал губы. Да так, что они слегка побелели. От былой уверенности комэска ничего не осталось.

Булкин в это время громко зашмыгал носом, стараясь втянуть побольше воздуха.

Алексей Семёнович молча пододвинул к себе пустую банку из-под тушёнки и достал свечку. Коровин в это время отвернулся, пытаясь не показывать своё недовольство решением командования.

— Говори уже, Василий Иванович. Вижу, что ты хочешь высказаться.

Командир моей эскадрильи покачал головой и хмыкнул. Как я думаю, он уже понял, что разговаривать здесь бесполезно. Приказ уже состоялся.

Командование фронта однозначно согласовало это решение с Главным управлением ВВС Красной армии. А может быть, это и вовсе указание Ставки Верховного Главнокомандования.

Причина только одна — сохранить лётный состав, который понёс большие потери в первые дни войны.

До момента объявления о выводе полков в тыл, я съел всего две ложки тушёнки. Теперь же кусок в горло совершенно не лез. Внутри меня всё сжималось от безысходности и злости из-за происходящего.

И ведь я знал, что решение о выводе полков в тыл — стратегически верное. Но как же его сложно принять.

— Ещё несколько часов назад с трёх наших полков оставалось двадцать человек лётного состава, включая меня. Сейчас за этим столом сидит пятнадцать, остальные — погибли. Ещё меньше осталось инженерно-технического состава и бойцов батальона аэродромного обеспечения. Три наших полка не имеют возможности совершать боевые вылеты. Поэтому толку от нас здесь никакого. У кого-то есть иные мысли? — спросил Батя, чиркая спичкой и поджигая фитиль свечи.

— Товарищ майор, как мы можем сейчас бежать в тыл⁈ Это натуральная трусость, — сказал один из лётчиков 213-го полка, перебирая в руках пилотку.

— Да, и я с ним согласен. Надо драться с врагом! Истреблять всюду! — воскликнул мой подчинённый Женя Вихров, подскочив на ноги.

Резников поставил свечку в банку и сурово посмотрел на Вихрова. Женя сначала выпрямился, но под тяжестью взгляда Бати сник и сел на место.

— Тоже так считаешь? — спросил Алексей Семёнович у Коровина.

— Товарищ командир, это… сложное решение… — произнёс Коровин, сложив руки на груди.

— Но это решение. А если быть точным, то приказ. Не думаю, что я должен тебе, Герою Советского Союза, объяснять это, — ответил Резников.

Он посмотрел на остальных и продолжил.

— Кто ещё так считает? — спросил Алексей Семёнович.

Практически все подняли руки. Оно и понятно, здесь все потеряли друзей и товарищей. Даже я, не особо зная этих людей, остался бы не задумываясь и держал оборону до последнего.

Но есть моральная составляющая, а есть военная. Вот она говорит, что мы должны перебазироваться в тыл. А там уже как можно быстрее и качественно сформировать полк, получив новые самолёты.

И чем скорее это случится, тем больше мы спасём жизней нашим боевым товарищам, прикрывая их от ударов немецкой авиации.

— Младший лейтенант Михайлов, а ты что думаешь? Ты руку не поднял, — спросил у меня Резников.

Провокационный вопрос задал командир. Ещё и все в мою сторону повернулись. Чувствуется, что несколько человек меня буквально испепелить готовы. Ждут, что я отвечу.

— Вы сами сказали. Это приказ, а их не обсуждают. Чем быстрее нас доукомплектуют и мы получим новые самолёты, тем быстрее вернёмся в состав авиации фронта. Нас Родина готовила к войне в небе, и никто за нас эту работу не сделает.

Алексей Семёнович кивнул. Было видно, что он моим ответом удовлетворён. Даже Вихров немного приободрился и уже готов хоть завтра прыгнуть в кабину нового истребителя Як или МиГ.

— Я думаю, что Андрей Николаевич прав. Есть приказ. Командование понимает, что нужны лётчики. Потери в авиации большие. Построить самолёт можно, но если на нём некому летать, толку от него не будет. А если некому прикрывать пехоту и танки, как они отобьются от атак с воздуха, — спокойно проговорил Коровин.

Постепенно все за столом смирились с ситуацией. Разговор уже перешёл в более спокойное русло и начались обсуждения, как будем выдвигаться на Восток и что с собой брать.

— Построение всего личного состава полков перед штабом через час. Не затягивайте со сборами, — объявил Алексей Семёнович и ушёл в сторону своей палатки.

После ухода командира, никто более не проронил ни слова. Минуту ещё все сидели, а потом начали расходиться.

Мои подчинённые вставать не собирались, а только перешёптывались между собой. Булкин всё так же крутил пальцем у себя в носу. Прям нервный тик какой-то у сержанта!

— Слава, что ты всё там ковыряешь? — спросил я.

— Виноват, командир. Я… я… — пытался что-то ответить Булкин.

— Спокойно. Выдохни и скажи, что тебя беспокоит?

Я аккуратно прикрыл банку тушёнки, положил сверху кусочки хлеба и отодвинул в сторону.

— Андрей Николаевич, мне не по себе. Это же бегство с фронта, — высказался Слава.

— Ты никуда не бежишь. Отступление — одна из форм боя. Самая сложная между прочим. Есть ситуации, когда требуется отойти, чтобы потом одержать победу. Сейчас именно такая ситуация.

Булкин кивнул и, кажется, согласился со мной. Вот только Женя Вихров так и не успокоился, продолжая настаивать на том, чтобы остаться.

— Товарищ командир, разрешите, я напишу рапорт. В пехоту пойду. Не могу уйти в тыл. С моего выпуска… — встал Евгений, но договорить я ему не дал.

— Сержант Вихров, сядь и успокойся. Ты — будущий командир. А они порой должны принимать не самые простые решения исходя из обстановки. Надеюсь, вопросов больше нет, — сказал я и встал из-за стола.

Парни подскочили следом, но Вихров сделал ещё одну попытку.

— Товарищ командир, вопрос…

— Женя, фраза «надеюсь вопросов больше нет» подразумевает, что нет вопросов больше. Готовимся к выдвижению в тыл.

В этот момент я вспомнил, что не стал есть тушёнку. К тому же мне выдали ещё одну банку с галетами. После решения о выводе полков у меня аппетит пропал. Зато я знал, кто точно не откажется от перекуса.

Я обошёл палатку и оказался недалеко от места ночлега техников. Рядом со входом в их палатку как раз стояли Иванов и Петров. Два главных представителя инженерно-технического состава для меня за последние сутки.

— Товарищ младший лейтенант, спасибо. Не откажемся, — ответил моторист Иванов.

— Приятного аппетита. Собираетесь? — уточнил я.

Однако, оба ефрейтора переглянулись между собой и не стали отвечать. На их лицах в свете керосиновой лампы рядом с нами видно, что у них вид поникший.

— Мы не едем с вами, товарищ младший лейтенант, — ответил Петров, утирая лицо рукавом комбинезона.

Сначала я хотел спросить почему, но понимание пришло быстро. Большую часть техсостава, выживший личный состав батальона аэродромного обеспечения и тех красноармейцев, что со мной выходили ранее из окружения, передадут в состав 20-й армии, а именно 61-го стрелкового корпуса.

И вот здесь стало совсем грустно. Не знаю, насколько хорошие навыки стрельбы имеют эти двое, но своё дело по обслуживанию техники у них получалось отлично.

А теперь их забирают, чтобы доукомплектовать стрелковые дивизии. Получается, что наш будущий полк нового формирования остаётся без подготовленного техсостава.

— Ясно, — ответил я.

— Вы не переживайте, Андрей Николаевич. Приказ есть приказ. Будем Вас ждать после переформирования. Покажете нам новые самолёты, — сказал Петров.

Парни держались спокойно, но было видно, насколько они поникли. Если я верно помню историю, 61-й стрелковый корпус будет действовать в районе Могилёва. Он будет вести ожесточённые бои в окружении и прорываться с боем на Восток. А в начале августа будет расформирован.

Я пожал каждому из ребят руку и слегка приобнял за плечо. Им предстоит пройти настоящую мясорубку.

Пока все собирались, я вошёл в палатку, где и отдыхал до недавнего времени лётный состав. Обстановка была по-настоящему спартанская.

Палатка напоминала шатёр, в центре которого стояло два опорных столба. Рядом с ними сдвинуты три деревянных ящика с «осветительными приборами» — керосиновой лампой и самодельной коптилкой из гильзы.

А уж кровати были ещё более интересные. Роль места для сна выполнял настил, собранный из плащ-палатки, который накрывал слой еловых веток. Ну а роль подушки у каждого выполняли разные вещи.

— Андрей Николаевич, вы чего замерли? — спросил у меня Слава, заметив, как я рассматриваю палатку.

— Устал. Вот до кровати хочу добраться, — ответил я.

Ещё бы знать, где во всей этой лётной «коммуналке» спал мой предшественник.

— Проходите вперёд. Она как раз рядом с моей, — сказал Булкин, показывая мне на настил в углу.

На нём как раз стоял вещмешок, а с краю лежал свёрнутый кожаный реглан. Похоже, предыдущий Михайлов использовал его в качестве подушки. Я подошёл к мешку и раскрыл его. Надо изучить личные вещи предшественника, чтобы быть в курсе всех дел.

Но в мешке было немного ценностей и предметов. Пара банок тушёнки, сухари и галеты стояли особняком. Видимо, предыдущий Михайлов был запасливым парнем. Мыльно-рыльные принадлежности состояли из зубного порошка с названием «Особый» в картонной коробочке и деревянной зубной щётки. Также я нашёл небольшой блокнот, перетянутый резинкой. Быстро открыв его, обнаружил настоящий сборник справочного материала. Михайлов вёл записи характеристик И-16, формул из аэродинамики и динамики полёта, некоторых данных по МиГ-3 и даже зарисовал его силуэт. А также много всего, что может пригодиться в лётном деле.

И ещё у предшественника в вещмешке оказался карманный плоский фонарик, который носил название КСФ. У него была плоская батарейка, которой хватало совсем не надолго.

— Эх, а ведь лётные книжки сгорели в Пружанах, — вздохнул Булкин, затягивая свой вещмешок.

Также у моего реципиента было в наличии две настольные книги для чтения. Это были небольшой томик Лермонтова и самая популярная книга этих лет «Как закалялась сталь».

— А хорошо, что наш политрук смог довезти личные вещи. Хоть что-то осталось, — сказал за моей спиной Вихров, перебирая в своём вещмешке несколько предметов.

Я не стал спрашивать, что случилось с заместителем командира полка по политической части. Память реципиента подсказала мне, что он погиб два дня назад в одном из вылетов.

Но ещё кое-что было в вещмешке. Я нащупал конверт и вытащил его. Это было открытое письмо, присланное на имя Михайлова ещё в Пружаны. Конверт был желтоватого цвета. Письмо прислано из Горького. А вот имя адресата и полный адрес почти стёрлись. Буквы расплылись. Прочитать от кого оно, было невозможно.

Пока что воспоминания моего реципиента ничего не подсказывают. Надо прочитать письмо и тогда должен вспомнить. Конечно, читать чужие письма нельзя, а это письмо предназначалось другому Михайлову. Но ничего не поделаешь. Ведь «он» теперь — это «я».

Взявшись за край сложенного письма, я потянул его и уже наполовину вынул из конверта.

— Внимание, общее построение через три минуты! Через три минуты! — прозвучал громкий голос на улице.

Похоже, что не время ещё читать письма предшественника. Я затолкал письмо обратно и положил конверт в вещмешок.

Построение началось раньше, чем это было запланировано изначально. Весь личный состав выстроился перед штабной палаткой буквой «П».

Все в строю выглядели уставшими и обессиленными. На многих была порванная одежда, перемотаны раны, а лица выражали безысходность. Особенно это читалось в глазах лётчиков, оставшихся в живых штабных командиров и старшего инженерно-технического состава.

В строю я видел, как многие стояли из последних сил. Все дико устали, а многие ещё и серьёзно ранены.

Недалеко от нас стояли лейтенант Мальцев, сержант Рогов и их красноармейцы. Мальцев упирался в плечо Рогова, но старался держаться ровно.

Все понимали, что сейчас командир 139-го истребительного полка Резников зачитает самый сложный в его жизни приказ.

— Становись! Равняйсь, смирно! Вольно, — скомандовал капитан из штаба нашего полка.

На середину медленно вышел майор Резников. Чуть поодаль от места построения стояли Руднев и Совин. В сумерках было сложно разглядеть их лица.

— Внимание всему личному составу 139-го, 213-го и 112-го истребительных авиационных полков, 32-му батальону аэродромного обеспечения. Слушай боевой приказ командующего ВВС Западного фронта за номером 023/ОП от 28 июня 1941 года.

На этом месте Резников взял паузу и прокашлялся. Несмотря на то что Батя выглядел собранным, ему было тяжело читать такой приказ.

— Ввиду крупных потерь в материальной части и отсутствия пополнения самолётным парком, 139-й, 213-й и 112-й истребительные авиационные полки потеряли боеспособность…

Далее Алексей Семёнович довёл решение командования о выводе наших полков на переформирование. Следом был пункт о передаче двух исправных И-16, средств поражения и ГСМ в полк, расположенный на окраине Орши.

Резников вновь взял паузу.

— Командиров эскадрилий, весь оставшийся в строю лётный состав, управление и старший инженерно-технический состав полков к 10:00 29 июня 1941 г. сосредоточить на железнодорожной станции Гомель. Вышеуказанному личному составу убыть эшелоном в распоряжение начальника Главного управления ВВС Красной армии для получения новой материальной части и боевого слаживания. Место пункта временной дислокации будет доведено дополнительно.

То есть мы пока не знаем, куда едем. Но задача у нас уже абсолютно точно определена — формирование нового полка на новых типах самолётов. В эти годы я не слышал, чтобы повторно полк оснащали И-16.

Когда Резников закончил доведение этой части приказа, он вновь сделал паузу. Теперь ему предстояло озвучить самую горькую его часть.

— Младший технический состав, не вошедший в списки эвакуации, а также личный состав 32-го батальона аэродромного обслуживания… перед… — начал говорить Резников, но запнулся.

С трудом, но он поднял голову и посмотрел на техников и мотористов.

— Передать личный состав в распоряжение командующего 20-й армией для доукомплектования стрелковых подразделений. Командующий ВВС фронта генерал-майор Таюрский, — закончил Резников и отдал документ.

Тяжело, что вот так личный состав полков разделили, отправив их в разные стороны. Но особенно непросто было моим товарищам по крылу.

Коровин, хоть и выглядел спокойно, не поворачивал голову в сторону строя младшего технического состава. Храмцов и Вихров так и вовсе не поднимали головы, боясь столкнуться взглядом с кем-нибудь из остающихся однополчан.

— Товарищи, помните, что правда и справедливость на нашей стороне. Вся страна, весь советский народ сейчас встаёт на защиту Родины. Но… вы сделали всё, что смогли. До конца бились с фашистами, и мы ещё придём их бить! И многие сложили головы в этой битве. Объявляется минута молчания, — произнес Алексей Семёнович.

По окончании ритуала вышел на середину и начальник штаба. Точнее, тот самый штабной капитан, что всё время был на телефонах в палатке Резникова. В руках у него были ещё листы.

— Начальнику штаба зачитать списки на эвакуацию, — тихо произнёс Алексей Семёнович.

Тут же к палатке поднесли несколько ящиков с СВТ-40 и «трёхлинейками». Это для тех, кто не поедет на переформирование. Их исключают из списков части.

— Я называю фамилию, и этот человек выходит получать оружие. Зачитанный мною личный состав будет зачислен в списки 61-го стрелкового корпуса, — произнёс капитан из штаба нашего полка.

Все прекрасно понимали, насколько велика вероятность погибнуть, сражаясь на подступах к Могилёву.

Смотришь на это всё, и в горле ком стоит — напряжённые лица техсостава, опущенные головы лётчиков и крепкий взор Резникова. Командира, который старается сохранить выдержку даже в такой момент.

Построение вскоре завершилось. По команде Резникова весь эвакуируемый личный состав должен был построиться у двух «полуторок» и одного ЗиС-5 для убытия на железнодорожную станцию.

Я ещё раз попрощался с Ивановым и Петровым, которые уже получили оружие и тоже готовились убывать. Для их выдвижения в заданный район выделили гораздо больше автотранспорта. Когда ребята ушли, я подошёл к лейтенанту Мальцеву и сержанту Рогову. Тем самым, с которыми я пробирался по лесу.

— Ты там не задерживайся, Михайлов. А то немцев тебе больше не достанется, — подмигнул мне лейтенант, пожимая руку.

— Удачи, лейтенант. Ещё увидимся, — ответил я.

Мальцев широко улыбнулся и покачал головой.

— Только ты сразу кричи погромче! Чтоб мы в тебя не стреляли, — ответил он.

— Договорились. Я ж так и не спросил, как тебя зовут. Всё по фамилии да по званию.

— Яков Сергеевич я. А уж тебя мы запомнили, младший лейтенант Михайлов.

Бывший командир взвода стрелкового полка слегка приобнял меня и медленно поковылял вслед за техниками. Следом за ним пожелал мне успехов Рогов и пошёл за Яковом.

Проводив их взглядом, я поднял с земли вещмешок и направился в сторону машин. Там уже почти все собрались и ждали, когда Батя даст команду на погрузку.

Я не успел сделать и нескольких шагов, как меня кто-то аккуратно взял за локоть.

— Задержись, Андрей Николаевич, — тихо произнёс Совин.

Старший уполномоченный из 8-й дивизии остановил меня, и я повернулся, чтобы быть к нему лицом.

— Слушаю, Павел Васильевич.

В руках Совина был кожаный портфель, а на плече висел такой же вещмешок, как у меня. Он поставил портфель и скинул вещмешок, в котором тут же брякнуло что-то, похожее на железную посуду.

— Пару минут на перекур ещё есть, — сказал старший оперуполномоченный.

Мог бы поговорить со мной и возле машин. Там уже почти все построились, и скоро появится Алексей Семёнович.

В этот момент рядом с нами появился и коллега Совина.

— Товарищ старший политрук, вы меня искали? — подошёл к нам Руднев, прикладывая правую руку к фуражке.

Совин нагнулся к портфелю и откинул «крышку» или, как её официально называют, клапан. Внутри были какие-то папки, документы, но «особист» из дивизии достал оттуда… Вальтер ППК.

— На вот, остальное твоё. Забирай, — сказал Совин, закрыл портфель и отдал его Рудневу.

— Понял, Павел Васильевич.

Совин пожал Рудневу руку и отпустил к машине. Вилор несколько снисходительно посмотрел на меня и ушёл к остальным, убывающим в эвакуацию.

Но, раз Совин попрощался с оперуполномоченным нашего полка, то…

— Вы не с нами? — уточнил я.

— Мне в Оршу, в штаб 8-й авиационной дивизии. Поеду в колонне с техсоставом. Бывшим техсоставом, разумеется.

Я молча кивнул, а Совин опустил глаза на Вальтер-ППК.

— Хороший пистолет. А главное — практичный. Думаю, что его предыдущий хозяин знал цену такому оружию.

Павел Васильевич подержал пистолет, и отдал мне. Просто так и без каких-либо слов. Но было понятно, что мне позволили только подержать.

— Извини, не могу тебе его отдать. Всё захваченное трофейное оружие подлежит сдаче. Пистолет не исключение.

— Понимаю, Павел Васильевич, — ответил я и протянул Вальтер контрразведчику.

Но он не спешил его забирать.

— Не всё так просто. Внимательно посмотри на затвор пистолета, — произнёс он, достал спички и зажёг одну из них, чтобы осветить Вальтер.

Я посмотрел на затвор и увидел, что на нём выбит дворянский герб. Изображение представляло из себя щит, на котором была изображена закованная в рыцарские доспехи рука. И она же сжимала большое кольцо.

Похоже, что сбитый моим предшественником лётчик, возможно принадлежал к немецкой аристократии. Но это не меняет того факта, что он получил своё, летая в нашем небе.

Однако, на другой стороне затвора ещё и было выбито имя. И тут я прям даже смутился от того, кому принадлежал Вальтер.

— Надеюсь, ты понимаешь, что сбил не просто какого-то там нациста. Скажу так, у него очень серьёзный родственник, — сказал мне Совин.

На пистолете было имя Гейнц Геринг. Я помнил, что он племянник того самого Германа Геринга, рейхсмаршала и одного из главных «утырков» Третьего рейха.

Но есть неувязочка. Он должен был погибнуть в 1944 году, а погиб сейчас. Что-то да изменилось в нашей истории.

— Родственник того самого? — поинтересовался я.

Совин кивнул и я отдал ему пистолет. Он сразу же убрал его в «сидор», как в народе называли вещмешок.

— Как видишь, можно бить фашистов. Не такая уж они и высшая раса, как они себя величают. Вскоре мы им об этом ещё напомним.

— Именно так и будет.

Совин полез в нагрудный карман и достал оттуда… три конфеты «Дюшес».

— Это тебе вместо нормы питания номер 5. Удачи тебе, Михайлов, — сказал старший оперуполномоченный, пожал мне руку и ушёл к своей колонне.

Я же пошёл к своим товарищам, которые уже построились у машин. Если всё так как сказал Совин, и мой предшественник схлестнулся с таким человеком, то значит где-то на Западном фронте действуют элитные подразделения Люфтваффе. Возможно, налёт на Рябовку совершало одно из таких. Очень уж чётко всё было рассчитано, раз им удалось так аккуратно подлететь и быстро отбомбиться.

Расчёт у них был на то, что как только вернётся дежурное звено, они сразу атакуют. Ведь наши самолёты только прилетели, и над аэродромом никто не патрулировал. К тому же они были на дозаправке, а караулили их прямо на взлёте. Плюс применение кассетных бомб и точная стрельба по укрытиям.

Это были непростые ребята.

Только я подошёл к строю лётного состава, как появился и Резников. С ним рядом был капитан из штаба полка и мой командир эскадрильи Коровин. Алексей Семёнович оглядел строй, поправляя лямку вещевого мешка.

— Становись! Итак, товарищи, мы выдвигаемся в сторону Гомеля. Путь не близкий. К тому же ещё и ночью. Всем быть внимательными, поочерёдно вести наблюдение и быть готовым к любым атакам противника. При малейшей опасности с воздуха немедленно выпрыгнуть из кузова. По всем вопросам обращаться к старшему машины либо ко мне лично. Если догоните. В иных случаях, кроме как угрозы жизни и здоровью, а также по команде старшего машины, покидать грузовой автомобиль запрещаю. Буду приравнивать этот факт к дезертирству. Со всеми вытекающими. Вопросы?

В строю все молчали. Резников был весьма убедительным в своём выступлении.

— Вопросов нет. Теперь с этой минуты Бубнов Пётр Петрович временно исполняет обязанности начальника штаба нашего «сборного» полка, — представил Резников всем того самого капитана, что помогал зачитывать приказ и распределять людей.

Бубнов вышел на середину строя, чтобы его все увидели. Хотя в темноте особо и не разглядишь.

— Это ещё не всё. Старший лейтенант Храмцов, выйти из строя, — скомандовал Алексей Семёнович.

Штурман нашей эскадрильи не сразу очухался. Он стоял за моей спиной и даже не отозвался громким «я», когда услышал свою фамилию.

— Виталий Храмцов, выйти из строя, — повторил за командиром Коровин.

— Я… кхм… есть, — ответил штурман через несколько секунд, подняв руки к воротнику и пытаясь его застегнуть.

— Он у тебя застёгнут, — шепнул я.

— Угу, — ответил Храмцов и вышел на середину.

Странно, что Виталий такой весь нервный. Я это заметил ещё перед вылетом на прикрытие бомбардировщиков.

— Товарищи, до нашего прибытия в запасной полк, временно исполняющим обязанности моего заместителя по политической части будет исполнять старший лейтенант Храмцов. Опытный командир, ветеран и мой соратник по Халхин-Голу, комсорг эскадрильи, настоящий коммунист и член партии. Уверен, справиться с возложенной на него обязанностью.

По Храмцову и не скажешь, что он сам в себе уверен. Не особо доволен Виталик данным повышением. Но как правильно сказал командир полка, это до нашего прибытия в запасной полк. Тогда же нам политотдел будет обязан присылать кадрового аппаратного политработника.

На этом назначения закончились. Через две минуты мы заняли места в машинах, водители запустились, и мы выдвинулись в сторону железнодорожной станции в районе Гомеля.

Мне же довелось ехать в ЗиС-5, в котором со мной в кузове был весь лётный состав. И не прошло и получаса, как многие задремали.

Не спали только Вихров и Булкин. А ещё бодрствовал товарищ Руднев. Даже ночью я видел, куда и на кого направлен его взгляд.

Машину раскачивало на грунтовой дороге, мотор гудел, а где-то вдалеке можно было расслышать артиллерийскую канонаду. Несмотря на густой лес, вдали было видно зарево от выстрелов и взрывов.

Рядом со мной ехал Женя Вихров, который тоже не спал сейчас.

— Отдохни. Нам ещё до самого утра ехать, — сказал я сержанту лётчику из моего звена.

— Не могу, товарищ командир. Пробовал.

— И почему не получается?

Вихров выдохнул и посмотрел куда-то в сторону.

— Построение наше вспоминаю. Ощущение, что нас поделили на живых и мёртвых.

— Ты не прав. Не думай, если ребят-механиков отправили в стрелковый корпус, то они обязательно должны погибнуть. Так войны не выигрываются, — ответил я.

Женя кивнул и достал из кармана пару галет.

— Держите. У меня больше нет.

— Спасибо, но я не хочу. Вон, Булкина угости, — кивнул я на Славу.

Тот тоже не спал и смотрел в ночное, безоблачное небо. Свет луны неплохо освещал кузов машины. А звёзд сегодня было огромное число.

Я уже и забыл, какого это вот так просто смотреть в небо. Всю службу я провёл в командировках и на войне. Обзавестись семьёй пока не вышло, а единственный родственник — родной дядя, который погиб в авиакатастрофе несколько лет назад.

Вот и возможности в небо не было взглянуть. А сейчас совсем не до романтики. Попал на фронт самой кровопролитной войны в истории человечества. Но думаю, это не спроста так небесная канцелярия распорядилась.

— Командир, что будет дальше?

— Всё будет, Слав. Победим и всё у нас будет. Можешь в этом не сомневаться, — ответил я.

Пока ехали, мы пообщались с Булкиным и Вихровым. Оказалось, что с моим предшественником они не успели даже узнать друг-друга. Михайлов занял должность командира звена месяц назад. Даже слетаться не успели.

Вихров был родом из Москвы и военной семьи. Все родственники у него были в армии. А вот Слава Булкин обыкновенный деревенский парень из Ставрополья. Умеет верхом ездить и земледелием заниматься. Отец у него служил в кавалерии в Первую Мировую, в потом воевал на стороне советской власти в Гражданскую войну, но умер от пневмонии. Так что оба моих подчинённых ребята простые.

— Товарищ командир, а вы о себе не расскажете? Вы, наверное, из семьи генерала? — спросил у меня Булкин.

— С чего ты так решил?

— У вас выправка и вы прям так… командуете.

Я взял паузу, чтобы постараться вспомнить прошлое моего предшественника. Но один человек всё же вставил свои «пять копеек».

— Расскажите, товарищ Михайлов. Мне тоже интересно, — услышал я с другого борта голос Вилора Руднева.

Так и хочется ему сказать: «а то ты не знаешь, товарищ младший политрук». Мог бы и в кабине ЗиСа поехать. Там трое умещаются спокойно.

Но я ответить не успел. В нос ударил запах гари, бензина и… сожжённой плоти.

Наша машина резко остановилась, и все в кузове разом съехали вперёд к кабине. Моментально сон как рукой сняло у всех.

— К машинам! — громко выкрикнул Резников, который выбрался из кабины нашего ЗиСа.

Все быстро выпрыгнули из кузовов и отошли от машин. Зрелище было не из приятных.

— Коровин и Михайлов за мной. Товарищ младший политрук, вам тоже предлагаю пройти, — сказал Алексей Семёнович, подойдя к нам и включив свой фонарь.

У Резникова оказался в руках самый настоящий железнодорожный фонарь, с круглой линзой и козырьком. Но тут и без световых приборов было всё видно.

По всей дороге перед нами были разбитые и взорванные грузовики. Их было порядка десяти штук. Большинство лежало на дороге то с перевёрнутыми вверх колёсами, то врезавшимися друг в друга.

И по всей дороге было множество воронок.

От всего транспорта остались только почерневшие рамы и части двигателей. Все деревянные части машин выгорели полностью. Запах сожжённой резины был весьма сильный.

На дороге не только обломки машин, но тела погибших людей. Они лежали повсюду, застыв в неестественных позах. Как будто их всех поломали, а кого-то ещё и сожгли.

И вот от них остались только обугленные останки.

— Это люди ехали в тыл на эвакуацию, — сказал Резников, посветив фонарём на тела двух женщин, которых выбросило в кювет.

— Никого не щадят, гады, — выругался Коровин.

Я прошёлся вдоль одной из машин и присел на корточки. Посветив фонариком, увидел обгоревшее тело, которое накрывало собой такое же. Только маленькое, сжимая его руками.

Тяжело такое видеть.

— Нам нельзя останавливаться, Алексей Семёнович. У нас задача прибыть к…

— Да, товарищ Руднев. Я знаю. Что предлагаете, оставить тела гнить на солнце? — сказал командир.

Руднев ничего не ответил, а только ушёл в сторону. Я же продолжил светить фонариком и осматривать машины. Конечно, никого мы здесь не найдём. Если кто-то и выжил, они давно ушли вперёд.

— Там… там… — услышал я какой-то шёпот.

Но потом он исчез. Как будто показалось.

— Товарищ майор, я ещё раз вам говорю… — продолжал Руднев гнуть свою линию.

— И я вам говорю, не мешайте мне закапывать людей, Вилор Владимирович. Тем более что нам всё равно не объехать машины, — перебил Резников его в этот момент.

Их перепалка мешала понять, был ли шёпот или мне показалось.

— Там… ту… туда, — вновь кто-то зашептал.

В этот момент я посветил фонариком в кювет, и увидел лежащего на траве человека с поднятой рукой.

— Здесь один живой, — крикнул я, прыгнув в кювет.

В этот момент подбежал следом командир эскадрильи к выжившему. На земле лежал красноармеец, если судить по его форме и петлицам. Рядом куча бинтов и какие-то окровавленные тряпки.

А ещё фляжки. И в некоторые из них была вода.

— Медикаменты или что у нас там есть⁈ — громко заорал Коровин, присев рядом с бойцом.

Я склонился над парнем и постарался осмотреть его, освещая тело. Вся его гимнастёрка была в крови. А раны повсюду.

— Там раненный! Живее! — услышал я за спиной голос Руднева.

Коровин поднял голову и посмотрел на меня

— Судя по ранам, он уже не выживет, — сказал комэска.

— Там… они там… там, — шептал боец и показывал в лес.

— Кто там? — спросил Коровин.

— Они… двое, — с трудом сказал красноармеец, указывая на большой кустарник и схватив меня за руку.

Чувствую, что боец пытается держаться за меня, как за последнюю надежду. Парень сделал один вдох, второй и… замер с открытыми глазами.

— Твою мать, — выругался Коровин.

В этот момент кусты вновь содрогнулись.

Я посветил фонарём. Ветки зашевелись весьма сильно. Ветра сейчас не было, чтобы так раскачать кустарник.

— Сейчас я их, — прошептал Василий Иванович и достал из кобуры пистолет.

— Подожди, командир, — сказал я, но комэска всё равно передёрнул затвор.

Со стороны дороги было слышно, как к нам уже бегут.

Комэска вскинул пистолет и приготовился стрелять.

— Нет, — сказал я, резко положив руку на пистолет Коровина и опустив его.

— Ты чего⁈ — возмутился он, сопротивляясь мне.

— Разве будут враги вот так близко прятаться, когда нас так много? Уже бы убежали, — произнёс я, поднялся на ноги.

Я медленно подошёл к зарослям, присел и посветил фонарём. За мной подошёл и комэска. Он был удивлён не меньше меня.

— Во дела! Это кто такие! — воскликнул Коровин, присев рядом.

Я светил фонариком в кусты и пытался внимательно рассмотреть «найдёнышей». Коровин же чесал затылок и только громко дышал.

— Откуда они⁈ Как выжили⁈ Как… Как…

— Повезло, командир. И вы бы пистолет убрали. Детей пугаете, — спокойно сказал я, передавая капитану фонарик.

— Ага, — кивнул он, но пистолет так и держал в руке, опустив только ствол.

Перед нами были две маленькие девочки близняшки, смотревшие на нас испуганными глазами. От силы по 6–7 лет каждой.

У девочек светлые волосы, которые были спутаны и в них торчали несколько листьев и солома. Дети с ног до головы покрыты пылью и чёрной копотью. На грязных лицах видны дорожки от слёз.

Их руки были в земле, а одна и вовсе ещё держала крупные комки земли. Зачем-то они пытались рыть под кустом.

— Привет, девочки, — сказал я, улыбаясь им.

Одна из девочек, что слева, была в лёгком домашнем платьице серого цвета из ситца. А вторая в синем сарафанчике. Одежда изодрана, измята и прожжена от искр.

Я сделал к ним полшага, нагнулся и протянул руку, но не тут-то было. Девочки испугались. Прижались друг к другу и начали отползать на четвереньках вглубь кустарника.

— Спокойно. Убегать и ползти не надо. Сейчас ночь и вам одним не надо бегать по лесу, — осторожно произнёс я.

Одна из девочек кивнула, но другая ещё сидела замерев и, кажется, дышала через раз.

— Что там у вас? Кого взяли? — подошёл к нам Руднев.

Вилор присел на корточки и посмотрел на детей.

— Хм, это ж дети, — показал он рукой на девочек.

— Серьёзно? — иронично спросил Коровин.

— Абсолютно. Вы что не видите⁈ — ответил Руднев со всей серьёзностью.

Коровин усмехнулся и убрал в кобуру ТТ. Удивительная реакция оперуполномоченного нашего полка. Товарищ Совин, который убыл в дивизию, гораздо более похож на контрразведчика.

Я вновь повернулся к детям.

— Смотрите, девочки. Мы советские лётчики. Вот у меня эмблемы на воротнике, голубые петлицы и «курица» на рукаве, — показывал Василий Иванович все отличительные знаки лётного состава на своей форме.

Дети назад не попятились, но и к нам навстречу не поползли.

И тут я вспомнил об одном «подгоне» от Совина. Полез в нагрудный карман и вытащил три конфеты «Дюшес».

— Это вам. Они вкусные.

Я присел на корточки и протянул каждой из них по конфете на раскрытых ладонях, чтобы девочки сами взяли у меня сладости.

Наконец-то, они по очереди вылезли и взяли у меня конфеты. Они их съели так жадно, как будто уже несколько дней во рту и маковой росинки не было. Но самым страшным было то, что каждая из них ещё и фантик начала вылизывать.

— Подождите. Не надо так. Мы вам ещё дадим. И покушаете, и попьёте. Вы с нами в безопасности.

Девочки кивнули и… взялись за мою ладонь своими хрупкими пальцами. Будем считать, что мы подружились.

— Пойдёмте, — сказал я и начал подниматься.

Но одна из девочек вновь заползла в кусты и что-то выкопала оттуда. Вернувшись, она подняла руки и показала мне вырезанные из дерева фигурки животных. Одну она отдала сестре — деревянного конька, а вторую оставила себе — медведя.

— Понял, теперь аккуратно встаём, — сказал я, поднимаясь на ноги.

Девочки вцепились в мою ладонь и не отпускали её. Как представлю, что пришлось пережить детям, в душе всё сжимается. Скорее всего, среди погибших на этой дороге, есть и их родственники или знакомые.

— Давай я тебя за руку возьму, — протянул Коровин одной из девочек руку, но она не отошла от меня.

— Нам нужна одежна, или закутать их во что-то. А в кузове мы ближе познакомимся, — сказал я.

— Согласен. Ты там мой реглан им тоже дай.

Когда мы шли к машинам, я старался не давать девочкам смотреть на дорогу. Хотя, они этого уже насмотрелись не меньше нашего.

Посадив девочек в кузов, сразу развернул для них кожаный реглан Коровина. Крохи смогли даже вдвоём в нём поместиться. Но я им всё равно дал ещё и свой.

— Я сейчас приду, а вы никуда не убегайте. Сидите тут, — сказал я детям, и они одновременно кивнули.

Резникова нашёл на другой стороне дороги. Он как раз контролировал процесс уборки с дороги тел погибших. Их относили в сторону и складывали рядом с ямой, которую сейчас быстро копали несколько человек.

Я рассказал ему про девочек.

— Две, значит. Понял тебя, Андрей.

Тут на «сцену» вновь вышел Руднев.

— Товарищ младший лейтенант, по прибытии в Гомель, не забудьте передать детей в эвакопункт, — объяснил мне как действовать Руднев.

Я посмотрел на командира, но тот только кивнул.

Понятно, что с собой нам их было нельзя брать. Есть законодательство, которое определяет, что делать в таких случаях.

Государство брало на себя обязанность защищать ребёнка, чтобы попытаться позже найти его выживших родственников. А пока детей отправят в тыл, в детский дом.

— Маленькие ещё. Родители скорее всего среди погибших. Жалко, — сказал Резников.

Я молча кивнул и ушёл к машине. Открыв банку тушёнки, которую мне выделили в дорогу, отдал её девочкам. Перед тем как мы были готовы выезжать, к кузову подошёл Руднев и что-то передал Коровину. Сам же оперуполномоченный всё же сел в кабину к Резникову.

Когда мы продолжили движение в направлении станции, ко мне подсел Василий Иванович.

— Детям от Вилора Владимировича, — сказал Коровин и протянул мне две банки тушёнки с сухарями.

— Спасибо.

Девочки сначала ехали молча, а потом пересилили себя и назвали имена — Таня и Даша.

— Меня дядя Андрей зовут, — представился я.

В этот момент Таня расплакалась и прикрыла лицо ладонями. Я пододвинулся к девочке ближе и приобнял её за плечи. В такие тяжёлые моменты сложно подобрать утешительные слова.

— Так страшно было, — едва слышно произнесла Даша. — Бабушку убили… Она нам сказала бежать к лесу и прятаться.

— А родители тоже ехали в колонне? — уточнил Вихров.

— Не-а, отец немца бить пошёл. Мама с работы несколько дней не возвращалась, а мы с бабушкой были.

Стоило Даше сказать про бабушку, и она тоже расплакалась.

— Можно я вас обниму?

Девочки уткнулись мне в грудь и безмолвно плакали. Все в кузове молчали, а я лишь успокаивающе поглаживал детей по волосам.

— Вы кушать ещё хотите? — поинтересовался я, и девочки закивали.

Спустя полчаса после съеденной ещё одной банки тушёнки они уснули.

— Чего сам не спишь? — спросил у меня Коровин.

Я оглядел всех ребят в кузове. Никто не бодрствовал, а громче всех был Булкин. Его «тигриный» рык был, наверняка, слышен и немцам.

— Нам долго ведь ехать. Будет время отоспаться. Да и после такого дня, когда едва не погиб, мысли об этом спать не позволяют.

— Верно говоришь. Кстати, ты ничего сегодня не заметил у немецких истребителей во время последнего налёта?

Хотел бы я ответить, что нет. Помимо их слаженной и расчётливой тактики, видно было их отличие от тех мессеров, которых мы гоняли от бомбёров во время удара тех по танкам в районе Марьиной Горки.

— Это несколько иные Мессершмитты. Конструкция несколько иная. Да и побыстрее они, как мне показалось.

Коровин кивнул, достал из вещевого мешка блокнот и раскрыл его.

— Я всегда делаю записи по каждому бою. Что запомнилось именно.

Вообще, за такое Коровина могут и «потянуть» ребята оперуполномоченные. Для Руднева это ж подарок просто. Дневники запрещены были на фронте.

— Эм… командир, за такие записи по головке не погладят.

— Да это не дневник. Ты не узнал что ли блокнот? — спросил Коровин и дал мне посмотреть.

Я быстро пролистал его. В принципе, этот блокнот ничем не отличался от моего из прошлого или записной книжки предыдущего Михайлова. Те же схемы сил, выдержки из инструкции по И-16 и МиГ-3. Как будто Михайлов всё один в один списал у командира.

Возможно так оно и было.

Я открыл страницу, где Василий Иванович написал о сегодняшнем налёте. Дату он не указывал, только нарисовал примерную схему мессера и то, как они атаковали.

— Я бы кое-что поправил, — сказал я, показывая Коровину, где у него ошибка в описании этой модели Мессершмитта.

Вспомнив сегодняшний бой над Рябовкой, я тоже понял, что ребята нам попались непростые. И самолёты у них лучше, чем у остальных немцев. Всё идёт к тому, что нам довелось схлестнуться с «Фридрихами».

— Эта модификация Мессершмитта Bf-109 отличается закруглёнными законцовками. В хвостовой части нет подкосов. И кок в носовой части теперь большой и полукруглый, — сказал я, подсветив фонарём рисунок и указав, где надо подправить.

— Понял. То есть, новая модель мессера. Будем учиться и их тоже сбивать, — решил для себя Коровин, закрыл блокнот и убрал его.

Через некоторое время я закрыл глаза и провалился «в гости к Морфею».

Сначала я не понимал, что мне сниться. Голубое небо, полёт, поля, а впереди полоска прибрежной полосы. Как будто рядом море. Справа и слева огромное количество самолётов. Над нами тоже. И все они явно не И-16.

Понять, что произошло невозможно. Резкий разворот и передо мной уже веер снарядов. А сверху приближается серая точка. И голос в наушниках:

— Уйди вниз! Уйди вниз.

На этом моменте я и проснулся. Солнце уже встало, все в кузове ещё спали.

Подъезжая к железнодорожной станции, мы сбавили скорость. Паровозные гудки и людской шум были слышны издалека. А на дорогах всё увеличивался поток беженцев и машин.

Все спасались от наступления фашистов.

Через некоторое время показалась привокзальная площадь. Сейчас прилегающие скверы забиты беженцами. Видно, что люди сюда прибывали со всей Белоруссии.

Повсюду сидели и лежали измученные женщины, старики и плачущие дети. Всё вокруг завалено узлами, чемоданами, сундуками и даже клетками с домашней птицей.

Одна пара спорила до посинения, брать ей или не брать клетку с несколькими курицами и петухом.

— А как ты будешь курочек потом растить? Где ты их возьмёшь? — ворчал один из стариков на свою супругу.

— Всё сказал⁈ Оставляй здесь. А мой чемодан бери, — сразу женщина отсекла все разговоры.

— Ну это же яйца, Тамара!

— Ты выбирай — яйца или голова⁈ Оставь куриц. Вон бойцы их пристроят куда надо. Не нервируй меня!

Мы подъехали ближе к зданию вокзала и начали выгружаться. Девочки уже проснулись, но от меня они не отставали. Так, взявшись за руки, мы с ними дошли до перрона. Здесь обстановка была ещё более невыносимой.

Вокруг витала густая пыль и ощущался запах немытых тел. У одного из поездов два капитана тоже перешли уже на спор друг с другом.

— Этих в этот вагон. Остальных в «теплушки», — кричал капитан с петлицами ВОСО.

— Ну там полковое начальство… — начал противиться ему другой.

— А у меня нет им возможности сделать перегородки. Пускай со всеми едут. Всё, идите на свой эшелон. Скоро отправка. Уже почти рассвело.

Находиться на перроне, тем более таком оживлённом долго нельзя. Если будет налёт, нас всех тут накроет.

— Михайлов, ведите детей за мной, — подошёл ко мне наш «особист».

Девочек я взял на руки и направился вслед за Рудневым. Повсюду были раненые красноармейцы и прибывшее подкрепление к подразделениям.

На путях стояли эшелоны с оборудованием эвакуируемых заводов, открытые платформы с тракторами и «теплушки», набитые беженцами. Люди сидели не только внутри, но и на крышах вагонов, на тормозных площадках и даже на буферах.

И тут же прибывал на один из путей воинский эшелон с красноармейцами. Несколько вагонов с личным составом, а вдалеке видны платформы с укрытыми танками и артиллерией.

Поравнявшись со зданием станции, мы обнаружили следы налётов. Это и выбитые стёкла в здании вокзала, и глубокая воронка между путями. В воздухе стоял запах паровозного пара и мазута.

— Сюда. Быстрее, иначе поезд уйдёт, — сказал Руднев и привёл меня к какому-то лейтенанту.

Тот сидел за небольшим столом и составлял списки.

— Младший политрук Руднев. Вы возглавляете эвакопункт? — представился Вилор и сразу замолчал.

За нашей спиной на втором пути стоял поезд, из которого выглядывали различного возраста дети.

Пока Руднев общался с эвакопунктом, к нам подошла медсестра.

— Давайте мне. Мы их отправим сейчас в тыл.

Девочки неохотно, но слезли с меня и взяли женщину за руку.

— Куда будете отправлять? Город?

— Не могу знать, товарищ младший лейтенант. Мы только отправляем на Восток. Сейчас неразбериха полная.

— Всё. Спасибо за помощь, — услышал я за спиной голос Руднева.

— Ну всё. Ещё увидимся. Вы главное слушайтесь там воспитателей, — сказал я.

— Да, дядя Андрей, — вместе сказали дети.

Медсестра, которая должна была их отвести в вагон, показывала всем видом, что нужно торопиться. Я ещё смотрел им вслед, пока они не скрылись за проехавшим поездом.

— Скорее всего в Казахстан отправят. И ещё, можешь радоваться. Нас эвакуируют в знакомое тебе место. Эшелон убывает через 30 минут.

Руднев обошёл меня, направляясь в здание вокзала.

— И что же это за место? — спросил я.

— Горький.

Спустя час, который нам выделили на подготовку к убытию из Гомеля, мы всем составом отправились на запасной путь станции. Именно там и должны были стоять наши вагоны, которые следовало подготовить к убытию. Естественно, своими силами.

Мы прошли через несколько путевых линий и оказались рядом с пустыми товарными вагонами.

Наш временный замполит полка шёл хмурым и задумчивым. При этом не забывал и о своих новых обязанностях.

— Воинскую дисциплину в вагонах не нарушать. В каждом будет старший, которого спрошу по всей строгости. И никакого спиртного. Всё сдать на нужды, — вещал Храмов.

— Уже сдали, — ответил ему Переяслов.

Он шёл рядом и подмигнул мне. Естественно, что не всю прозрачную «тару» пустили на обмен. Пару пузырьков припасли на всякий случай.

— Товарищ замполит, а в медицинских целях разрешите оставить? Исключительно без возможности употребления внутрь, — переспросил капитан Переяслов у Храмцова.

— Никакой медицины. Всё сдать, — твёрдо произнёс Виталий.

Переяслов только поджал губу, но в свой вещевой мешок не полез, чтобы достать бутылку.

— Нам поставлена задача по прибытии сразу приступить к переучиванию на новую технику.

— На какую, товарищ старший лейтенант? — спросил один из лётчиков.

— Пока неизвестно, но точно на авиационную.

Гениальный ответ Виталия Храмцова! Ведь не просто так спросили его.

— Кхм, товарищ старший лейтенант, было бы неплохо нам узнать, на какую авиационную технику будем переучиваться? — сказал я.

— Не знаю. Тебе зачем?

— Всё просто. Если ехать аж в Горький, то по железной дороге это больше 1000 километров. В условиях постоянных встречных эшелонов с техникой и бойцами, вынужденных и плановых остановок, в дороге мы можем быть неделю. А то и две, и три. Предлагаю это время использовать для изучения матчасти будущего типа самолёта, на который нас предстоит переучиться.

Виталий почесал затылок, но ответить он мне на это ничего не смог. Зато я уже начал догадываться, какие нам самолёты дадут. Вероятнее всего, это будет ЛаГГ-3. Весьма противоречивый истребитель, но его ещё не «распробовали» в войсках.

— Всё держится в строжайшей секретности. Узнаем только по прибытии в Горький, — ответил Храмцов.

Тут мы и подошли к вагонам. Навстречу нам вышли Руднев и начальник штаба Бубнов. В руках у Вилора был тот самый портфель, который ему отдал Совин в Рябовке.

Начальник штаба собирался, что-то нам всем объявить, но его опередил Руднев.

— Подойдите ко мне, Михайлов.

Остальные же построились перед вагоном, слушая Бубнова.

— Михайлов, а что вы там такое обсуждали насчёт новых самолётов? Какие-то предложения у вас? — спросил Вилор, когда я подошёл к нему.

— Да, я предлагаю во время движения изучать матчасть наших будущих самолётов. Так мы лучше подготовимся и освоим их. А это скажется и на эффективности наших действий, — ответил я.

Руднев пристально посмотрел на меня и приблизился вплотную.

— Порядок эвакуации определён. Вся информация по прибытии в запасной полк. Надеюсь, мне показалось, что вы ставите под сомнение действия руководства в этом вопросе.

— Сильно показалось, Вилор Владимирович, — ответил я и ушёл к своим товарищам.

До каждого слова теперь будет цепляться. Я думал, что после проверки Совина, он подуспокоился. Но нет.

Когда я подошёл к своим товарищам, то заметил, что у всех на лицах было недоумение.

— Так, а где наш вагон? — поинтересовался Храмцов у Бубнова, который в процессе доведения информации о следовании эшелона, развёл ещё и бурную деятельность в ином направлении.

Он командовал и погрузкой имущества, и наведением порядка. Но убирались только почему-то в штабном вагоне, а по другим и не собирались идти.

— Запоминайте. Это — штабной вагон. С командиром полка и оперуполномоченным, также будем жить — я, заместитель по политчасти и командиры эскадрилий. Капитаны Переяслов и Коровин в том числе.

Нашего комэска не было в строю. Зато Переяслов вытянулся в струнку и вышел из строя.

Пока мы стояли и ждали продолжения, штабной вагон доделывали несколько красноармейцев.

Снаружи вагон под маркой НТВ для управления полка выглядел, как обычный товарный вагон. Но внутри в нём были отделены несколько помещений как купе. И даже кровати были сделаны на манер тех, что в казарме.

Ещё и у Руднева там отдельное расширенное купе. Но ему откуда-то оно положено. Видимо, ему необходимо и в дороге будет беседы проводить.

— Так, лётный состав, чего не грузимся? — подошёл к нам Бубнов.

— Мы не знаем, где наш вагон, — поставил руки в боки один из лётчиков другого полка.

— А это что⁈ — указал Бубнов на «теплушку» слева от себя.

Все разом повернули головы вправо на соседний вагон. Дверь у него была приоткрыта, а снаружи он был совсем уж старенький, грязный и покосившийся.

Я предполагал, что мы не поедем с комфортом. Но не до такой степени. А вот многих моих товарищей вид этой модели вагона НТВ и вовсе поверг в шок.

Вихров и Булкин подошли к двери и отодвинули её в сторону. Моментально изнутри в нос «ударил» запах… фекалий.

— Так… это… тут лепёшки лежат! Лошадиные, — возмутился один из лётчиков, приписанный к нам из другого полка.

— Ничего. Сейчас уберут и поедем с ветерком, — махнул Бубнов и продолжил руководить процессом погрузки.

В этот момент пришёл и Коровин. Вид вагона его удивил со знаком минус.

— Что скажешь, Андрей? — толкнул он меня, интересуясь моим мнением.

— Могло быть и хуже, командир.

— Ну да. Хоть не пешком в Горький пойдём, и то хорошо, — сказал Василий Иванович.

К вечеру наш вагон был уже готов к поездке. Из «стойла» его превратили в склад, куда сложили много всякого имущества. Но самое главное — удалось сделать места для сна. Так называемые нары.

В левой и правой частях вагона из досок сбили двухъярусные полки. Между широкими сдвижными дверями поставили печку-буржуйку с выведенной наружу жестяной трубой.

Люки, которые находились под самой крышей, привели в порядок и отодвинули. Чтобы было хоть немного света.

— Вот так гораздо лучше, — оттряхнул руки Коровин, спрыгнув с вагона на землю.

Все ребята устали после строительных работ и сидели в тени, падающей от вагонов.

Я посмотрел по сторонам и заметил приближающихся к нам Вихрова и Булкина. Два сержанта тащили огромное коричневое полотно. Подойдя ближе, я рассмотрел его лучше.

— Вы где нашли? — спросил я, показывая на школьную доску.

— Откуда и доски брали. Среди кучи строительного мусора нашли. Пригодится ведь, — ответил мне Слава.

Конечно, пригодится! Идеальная вещь для занятий и обсуждения тактики. Можно рисовать что угодно.

— Давайте её в вагон, — указал я на нашу «теплушку» и парни занесли доску внутрь.

Вечером нам объявили об отправлении поезда, и мы пошли занимать места в вагонах.

Только мы подошли к своему, как сразу Вихров начал возмущаться.

— Опять кто-то дверь не закрыл. Весь день сегодня туда-сюда её двигаю, — ворчал мой подчинённый.

— Не нуди, Женя. Лезь внутрь, — подтолкнул его Коровин, который с нами не должен был ехать.

— Командир, у вас ведь комната в другой гостинице, — сказал я Василию Ивановичу.

— Там атмосфера не та. У вас веселее, — ответил он и залез в вагон.

Через пятнадцать минут поезд тронулся с места.

Первая ночь прошла в полной тишине, под стук колёс и громкий храп Булкина. Периодически я слышал, как мой сосед Коровин пытался что-нибудь бросить в сержанта для «снижения» шума.

Утром, после первой остановки, доставки кипячёной воды и сухпайка, Коровин приступил к обязанностям старшего нашего вагона. А именно: проведению занятий.

— Слушать внимательно. Можно записывать, но лучше запоминать…

— И записывать, — добавил Булкин, вытащив из нагрудного кармана небольшой блокнот.

— Верно, Слава.

Комэска сам чертил на доске схемы воздушного боя, рассказывал всем, как он действовал в той или иной ситуации, и всем рассказывал о своём опыте боёв.

На самом деле капитан Коровин Василий Иванович — весьма заслуженный человек. Участник войны в Испании, воевал на Халхин-Голе, а в первые дни войны уже сбил 6 самолётов противника.

— Немец всегда атакуют сверху. Прячется за облаками. Пикирует, стреляет и уходит на «горку», — объяснял Коровин, показывая на доске схему «соколиного» удара.

— И как нам его ловить? — задал вопрос один из коллег.

Коровин улыбнулся, положил мел на подставку и повернулся ко мне.

— Товарищ Михайлов, вопрос по вашей части, — сказал Василий Иванович.

Так и хочется сказать: нашли специалиста по мессерам. Третий день живу в новом теле, а уже должен знать, как нам «худых» ловить на «горке».

Память реципиента ничего мне не подсказывает. Осталось только уповать на свои личные знания.

Я встал с нижней полки и подошёл к доске. Надо было ребятам объяснить, насколько важно не ввязываться с мессером в бой на вертикалях.

— Первое и самое важное — не лезь в его вертикаль и не теряй скорость. Это главный принцип. Причём неважно, получим мы И-16 или ЛаГГ-3, — объяснил я, показывая на схему воздушного боя.

Я начал рисовать на доске ещё один самолёт. Все в это время следили за моими движениями, не отрывая взгляда.

— Рассматриваем первый случай. Вы находитесь справа, слева или сзади, а «худой» пикирует. Когда немец начинает вытягивать свой самолёт из пикирования, его траектория несколько… закругляется. А значит, пройденное расстояние увеличивается. И это в свою очередь… — продолжал я рисовать схему.

— Увеличивает время манёвра, — размышлял один из лётчиков другого полка.

Я развернулся к ребятам, вытянул две руки и начал имитировать ладонями воздушный бой.

— Верно. В этом случае вы находитесь сверху. Идти по траектории за противником не стоит. Потеряете скорость и время. Когда Bf-109 начинает выходить из пикирования или идёт вверх, резко «срезаете угол», летя по прямой наперерез его криволинейной траектории. Берёте упреждение и атакуете.

Все закивали. Кто-то начал вспоминать свой опыт попадания в подобную ситуацию. Обсуждение одного подобного манёвра затягивалось, пришлось даже взять двоих и продемонстрировать что-то вроде «пешего по лётному». Но это самый действенный способ разбора воздушного боя. Даже в будущем все лётчики будут перед важными вылетами ходить и отрабатывать «пешком» свои действия.

— Теперь следующая ситуация. Когда вы находитесь выше Мессершмитта, а он продолжает пикировать…

— Пчих, — услышал я, как кто-то чихнул.

И тут все немного задёргались. Похоже, что никто из собравшихся не чихал.

— Колёса поди скрипнули. Или дверь, — сказал Коровин.

Вполне может и такое быть. Но я ещё не совсем сумасшедший. Хоть и перенёсся в прошлое каким-то образом. Чихание от скрипа отличу.

— Это не скрип, командир, — сказал я и посмотрел в угол, где были сложены различные мешки и коробки с имуществом.

— Проверьте, — произнёс Коровин.

Ребята встали и начали откидывать ящики и мешки. Несколько секунд поисков, и…

— Опять вы! — воскликнул Вихров.

Через мгновение Слава вытащил из-за мешков… Таню — одну из двух девочек близняшек, которых мы нашли по дороге в Гомель. А следом показалась на руках Булкина и Даша.

— Дядя Андрей! — воскликнула Таня и рванула ко мне.

Следом и Даша побежала обниматься.

— И как же вы пролезли сюда? — спросил у них Коровин.

— Так у вас там дырка в полу. Вы же её вырезали и ушли, — сказала Даша и показала в угол вагона.

Да, там действительно была большая дырка, и это место отгорожено от всего остального. Вот только предназначение данного отверстия весьма специфическое. Оно выполняло роль туалета. И хорошо, что девочки в него пролезли до его первого использования.

— А мы из поезда сбежали и к вам, — притопнула ножкой Таня.

Коровин повернулся к Вихрову, который и вырезал отверстие под туалет.

— Зачем такое большое сделал? — спросил Василий Иванович.

Но тот только промолчал и не знал, что сказать.

— Твои же подчинённые, Андрей Николаевич. Зачем так переусердствовали? — указал мне Коровин.

— Чтоб не промахнуться, командир. Видите ли, у каждого свой уровень подготовки в стрельбе из пулемёта. Чем больше дырка, тем меньше обращаешь внимание на кучность, — со всей серьёзностью ответил я.

— Ну ты вот это на следующей станции командиру полка и расскажешь.

Коровин сделал серьёзное лицо и вернулся к разговорам про воздушный бой. Он и я понимали, что нельзя девочек с нами оставлять.

На следующей же станции я и Коровин зашли к командиру, чтобы доложить о появлении у нас двух «безбилетных» пассажиров. Он долго не думал и сказал, чтобы на станции Сейма в Горьковской области мы их отдали в эвакопункт. А пока, у нас появились две «дочери полка».

Девочки оказались смышлёные. В чём-то даже нам помогали. Принести, подать, сухари посушить, прибраться помочь. А ещё они с интересом слушали, как мы обсуждали тактику воздушного боя и построений в воздухе.

Одна из таких бесед дошла и до больного вопроса: стоит ли летать тройками вместо пар?

— В уставе всё прописано. Зачем что-то придумывать? — ворчал один из лётчиков, дискутируя по вопросу троек со своим товарищем.

— Ты помнишь, что Переяслов говорил? Вон они с Василием Ивановичем слетали на прикрытие. Очень удобно было лететь не клином, а в пеленге, — отвечал ему другой.

В этот момент девочки что-то чиркали на доске. Я же слушал спор о тройках и парах, подготовившись высказать своё мнение.

— Дядя Андрей, а как вы втроём летаете? — спросила у меня Даша, показывая на доску, где было нарисовано построение перевёрнутой буквой V.

— Вот так и летаем. Один впереди, два — по бокам, — показал я на доске построение истребителей.

Даша засмотрелась на доску, а потом на спорящих между собой лётчиков, которые уже перешли на повышенные тона.

— Есть устав, и всё!

— Но есть и научная составляющая. Надо попробовать летать парами!

— Нет, только тройками.

Тут Даша подошла к одному и лётчиков и пригрозила пальцем. Вот так вот просто.

— Не ссорьтесь! Летайте вчетвёртом, чтобы вам обидно не было, — громко сказала она.

Мужики посмеялись и обняли девчонку. Но у меня родилась мысль как показать, что в паре лучше летать, чем в тройке.

— Идите сюда, мужики, — позвал я ребят.

Медленно, но эти двое подошли и встали рядом.

— Представим, что вы — моё звено. Выстраиваемся клином, — сказал я, и мы вышли на середину вагона, где было свободное место.

Ребята выстроились за мной, а я показал девочкам встать перед нами. Мол, мы сейчас будем их атаковать.

— А теперь представим, что нам надо эту пару атаковать. Пошли влево, — сказал я, и мы начали разворачиваться.

Девочки одновременно с нами повернулись, а вот мой левый ведомый начал притормаживать. Так мы крутились по кругу, а парень практически стоял на месте.

— Ну, разворачивайся вместе с нами, — сказал я, но он не мог нормально повернуться, поскольку мог врезаться в меня.

Фактически стоял на месте. Мы постоянно были впереди, если бы ведомый открыл огонь, то сбил бы своего. Через минуту мы остановились.

— И что это значит? — спросил правый ведомый.

— Это значит, что он просто выпадает из нашего построения. И представь что будет, когда мы начнём пикировать, а не только крутить вираж. Он — лёгкая цель для противника.

— Вот теперь понятно, — кивнул парень.

— Дядя Андрей, а вот вы говорите это слово «упреждение». Что это? — тихо спросила у меня Таня, когда я сел на место.

Я слегка призадумался. Семилетнему ребёнку так просто не объяснить. Не каждый взрослый-то разбирается.

— Например, мы с тобой в футбол играем. Ты быстро бежишь по полю. Прям очень быстро! И я хочу дать тебе пас. Если я пну мяч точно в то место, где ты находишься прямо сейчас, ты мяч не получишь. Ты же убежишь вперёд, и мяч пролетит мимо тебя. Чтобы пас получился, мне нужно пнуть мяч немного впереди тебя. Туда, куда ты прибежишь через секунду. Тогда ты и мяч встретитесь в одной точке. И пас получится.

— Ага. То есть, ты должен дать такой пас немцу, чтобы его сбить, верно?

— Вроде того, — улыбнулся я.

Так вот и проходили дни в нашей «теплушке». В долгих дискуссиях и спорах, как нам воевать дальше.

Путь до Горького у нас продлился целых двенадцать дней. За это время вагон превратился в настоящий класс подготовки к боевым вылетам. Доска, пол и стены были разрисованы схемами и силуэтами самолётов. Где-то даже обсуждали и аэродинамику с конструкцией. Все уже догадывались, что нам предстоит переучиться на ЛаГГ-3, поскольку этот самолёт собирался именно на заводе в Горьком. Вероятность вновь летать на И-16 была не столь большой, поскольку тогда бы нас всех оставили на фронте в других частях.

Только лишь вечером 10 июля мы прибыли на железнодорожную станцию близ Горького, носившую название Сейма. Выйдя из вагона, построились вдоль одного из путей в ожидании дальнейших указаний.

Сама станция Сейма была совсем небольшой. Со всех сторон возвышались высоченные сосны, окружившие этот небольшой полустанок. Здание вокзала было деревянным, перед ним пара платформ, а рядом небольшая водонапорная башня. Все запасные пути и тупики были забиты товарными составами. Сама станция явно не была рассчитана на такое количество приезжих.

— Эх, народу-то сколько! — воскликнул Вихров, когда мы вышли к вагонам.

На перроне стоял лязг буферов, гудки паровозов забивали громкие голоса станционных работников. И в воздухе постоянно витала угольная гарь от паровозов, смешиваясь с запахом сосновой смолы. Повсюду перемещались бойцы, работники железной дороги и прибывший личный состав таких же выведенных полков, как и у нас.

— Если столько полков, а где ж мы все спать будем? — переживал Булкин, опять применив своё «успокоительное» в виде пальца в носу.

— Палец сломаешь, Слава. Вон, видишь сосновый бор, — сказал я.

Булкин повращал головой, собираясь с мыслями для ответа.

— Так он тут везде. Одни сосны, Андрей Николаевич.

— Ну вот и хорошо. Проще будет выбрать место для лагеря, — похлопал я его по плечу.

Пока была задержка в определении нашей дальнейшей судьбы, мы определили девочек в местный эвакопункт. Там как раз занимались приёмом детей с очередного эшелона.

Попрощавшись с Дашей и Таней, я вернулся к своим товарищам. Как раз уже начинало что-то вырисовываться по дальнейшим действиям.

Командир объявил построение, и все начали собираться у своих вагонов в ожидании разъяснений и команд.

— Выровнялись. Становись! — громко объявил начальник штаба Бубнов, когда наш строй закончил формироваться.

Я быстро занял своё место, застегнул воротник и приготовился выполнять команды.

Но тут послышался приближающийся гул. Он был всё ближе к нам, заставляя отвлечься от начальника штаба. Бубнов что-то говорил, указывал и поправлял, но никто не слушал. Все смотрели вверх. Вот-вот должны были показаться те, кто издаёт этот приятный сердцу авиаторов звук.

Секунда и над станцией показалась тройка самолётов, выстроившись перевёрнутой буквой V. И это уже были не «ишачки».

— Ого, это ЛаГГи! — воскликнул кто-то в строю, показывая вверх.

Я сам не мог оторвать взгляд от этих самолётов. Всё же, это следующая ступень в развитии нашей авиации, каким бы противоречивым ни был ЛаГГ.

Самолёты прошли максимально низко над нами, и ведущий начал выполнять разворот, увлекая за собой ведомых.

В строю тут же начались замечания. С земли-то ошибки лучше видно.

— Слева отстал немного.

— Ага. Да и ведущий как-то слабо пошёл.

— Размазывает.

Когда тройка ЛаГГов улетела, появился и командир полка. Рядом с ним был Храмцов, а позади медленно шёл и Руднев. Оперуполномоченный оценивающе смотрел на строй прибывших вместе с ним, но не забывал держать нос чуть выше.

Ещё и фуражку натянул на глаза так, что их почти не видно.

— Он хоть что-нибудь видит, — шепнул мне Коровин, стоящий справа от меня во главе строя.

— Наверное, солнце в глаза бьёт, — ответил я.

— Главное, чтобы ни кто-нибудь другой. Не отмоемся потом.

Майор Резников вышел на середину и приготовился командовать. В руках у него уже был какой-то документ.

— Как говорится, хорошо что доехали, — произнёс Батя, слегка расслабив напряжённую атмосферу.

Следом он передал документ Бубнову, который приготовился нам зачитать очередной приказ.

— Прибывшее управление и личный состав 139-го, 213-го и 112-го истребительных авиационных полков направить в распоряжение командира 2-го запасного авиационного полка, станция Сейма, Горьковская область. Провести переформирование 139-го истребительного полка, доукомплектовав его личным составом 213-го и 112-го полков и переведя его на штат военного времени.

Бубнов прокашлялся и перелистнул страницу.

— Немедленно приступить к переучиванию лётного и технического состава вновь сформированного полка на материальную часть истребителей ЛаГГ-3. Теоретическую и наземную подготовку закончить к 13 июля, вывозные полёты — к 21 июля.

То есть, все наши догадки подтвердились. Смущает только одно — даты. Если сегодня 10 число, то у нас на формирование полка 11 дней.

— Размещаться будем в лесу. Всем на ужин и отдыхать. Подъём в 6:00, — объявил командир полка.

Прошло пять дней.

И вновь тот же сон. Стрелки приборов показывали расчётные параметры, а правой рукой я аккуратно держала ручку управления.

Перед глазами вдали береговая линия, а подо мной степи и серые поля. Я поднял голову, чтобы посмотреть в голубое небо. Нет никого, кроме моих товарищей, что летят рядом плотным строем.

— Сверху! — прозвучал громкий крик в наушниках шлемофона.

Безмятежность вмиг разорвал залп из пушки над головой. Я резко сманеврировал и ушёл вниз. Ещё манёвр, перекладка, переворот, но оторваться крайне сложно.

Как будто я один против всех.

Удар, и самолёт начал валиться вниз. Скорость растёт, управление не слушается. Земля всё ближе и ближе, тяну ручку управления на себя, но высоты не хватает… Вспышка!

Вдох и я открыл глаза. Ощутил, что во рту пересохло, а дыхание всё ещё прерывистое.

Я посмотрел по сторонам и понял, что нахожусь в серой палатке, а через маленький разрез мне на живот падает солнечный свет, пригревая бок.

Отовсюду слышны всхрапы, сопения, и где-то в глубине палатки громко «рычит» мой подчинённый Слава Булкин.

— Слишком реальный, — прошептал я, вспоминая, какой сон только что мне приснился.

Почти каждую ночь одно и то же. Степи, береговая линия, полёт у самой земли и тут меня резко накрывают.

Но сегодня уже совсем было близко к развязке.

Смахнув со лба пот, я поднёс часы «Кировки» на солнечный свет. До подъёма ещё полчаса и вполне есть время подремать немного.

Закрыв глаза, я вновь представил себе, как сажусь в кабину ЛаГГа. Ещё мой дядя мне говорил, что с закрытыми глазами очень хорошо можно продумать свой полёт.

Вот и я сейчас представил себе, как сижу в истребителе, который ещё пахнет заводской краской. Ручка управления в нейтральном положении. Я аккуратно взял её и начал проверять плавность хода. Всё в норме, и педали ходят, и техник готов к запуску. Вот он уже стоит рядом.

Я включил тумблер аккумулятора и уже готов произнести «От винта»…

— Ёж вашу мать! — заорал кто-то.

Все резко вскочили со своих нар, не понимая, что происходит. А в это время по палатке скакал один из наших новых однополчан в военном нижнем белье — белой рубахе и кальсонах. Да так скакал, что чуть было не снёс буржуйку.

— Мышь египетская! Вон там! — показывал он на свою кровать.

Такого животного я не знаю, но любопытно, как же оно выглядит. Я быстро встал и подошёл к топчану, на который показывал испугавшийся товарищ.

Не сразу, но мне удалось разглядеть виновника столь быстрого пробуждения человека и всей нашей палатки. Он как раз уползал от нас в щель на улицу.

— Ну это не мышь, а змея. Скорее всего уж, — успокоил я парня.

— Да что она тут делает⁈ Я их не перевариваю с детства, — выдохнул он.

— Как так-то, Змейкин⁈ Ты и ужиков не любишь? — спросил капитан Переяслов, застёгивая пуговицы рубахи.

— А за что их любить? — надрывался парень, заглядывая под кровать и выискивая змею. — Точно нету, Андрей?

— Нету, — повторил я и повернулся к входу.

В этот момент в палатку вошёл Коровин с голым торсом, в галифе и сапогах. На шее у него висело белое полотенце, а за ухо воткнута зубная щётка на манер папиросы.

— Чего орёшь, Змейкин? Опять друзей увидел? — спросил комэска.

В палатке начали хихикать, но комэска сразу всех осадил.

— Тише. Надо помогать товарищу преодолевать страхи, — громко произнёс Василий Иванович.

— В кровать заползла. Как специально ко мне липнут.

— Правильно. Они своих издалека чувствуют. Ну раз никто не спит, то всем доброе утро! Подъём! — громко сказал Коровин.

Начался наш очередной день в запасном полку.

Расписание было плотным, так что с первых же минут после подъёма началась суета. Рабочий посёлок рядом со станцией Сейма никак не мог вместить всех прибывающих в запасной полк. Поэтому в огромном сосновом бору был разбит лагерь.

Всё как и на фронте. Те же палатки, «нужник» в виде прорытой траншеи с деревянной жердью, а столовая на открытом воздухе. Насчёт горячей воды можно и не заикаться. За кипятком вечером ходили к титану, который был на станции, а сегодня уже будем организовывать подогрев на костре.

Повсюду дымили полевые кухни КП-3–37, на верёвках сушились выстиранные подворотнички. И только уже чуть дальше от нашего лагеря начинали возводиться деревянные бараки для таких же приезжих на формирование.

После завтрака мы переместились на аэродром. Благо лётное поле находилось недалеко от нашего места проживания. На стоянке уже были готовы к сегодняшним тренажам и вылетами несколько ЛаГГ-3.

Выстроившись рядом с самолётом, командир полка Резников проверил всех по списку, и мы стали ждать наших инструкторов.

Теоретическую часть мы уже прошли. Была ещё предусмотрена проверка техники пилотирования на двухместном УТИ-4, но нас посчитали уже за опытных фронтовиков, и данный этап был пропущен.

Резников, которому предстояло взлететь первым, осматривал строй суровым взглядом.

— Я думаю, что все понимают, какие изменения нам предстоят. Сейчас вас в строю не хватает, чтобы укомплектовать и одну эскадрилью по действующим штатам мирного времени, — начал говорить Алексей Семёнович, прохаживаясь по песчаной почве.

Стоящий перед строем Бубнов вновь был с какими-то документами в руках. Видимо, сейчас нам зачитают новый штат и заново всех перераспределят. Хотя, и распределять-то некого.

А в строю тем временем, продолжались разговоры. Даже успел секретарь парторганизации обратиться к Храмцову.

— Товарищ старший лейтенант, у нас работа комсомольской организации встала. Надо как-то возвращаться.

— Ага, Виталич. Ты аж два дня назад газету нам читал. С тех пор у механиков бумага на махорку закончилась, — улыбнулся за его спиной Змейкин, отошедший от резкого утреннего пробуждения.

— Вот сегодня новый замполит появится. Ему и всё расскажешь. Он вам будет теперь газеты читать, — проворчал Виталий.

— А кто таков будет, Виталич? — спросил Коровин, стоящий во главе строя.

— Прислали. Вчера вечером меня Резников вызывал и представлял ему. Сейчас увидите его. Только он теперь не замполит, а комиссар… Идёт вон, — кивнул Виталий в сторону приближающегося человека.

К Резникову подошёл наш новый военный комиссар полка. Двигался он тяжело, но уверенно. На вид старше Бати, чем-то у них схожая фигура. У обоих крупный волевой подбородок и жёсткий, пронзительный взгляд исподлобья.

Комиссар был в обычной гимнастёрке и галифе защитного цвета. На рукавах вышиты те самые звёзды, а на петлицах красовались две «шпалы». Он подошёл к Резникову и Бубнову и поздоровался с каждым за руку.

— Товарищи, в наш полк назначен на должность военного комиссара полка батальонный комиссар Волгин Роман Тимурович.

Приветственных речей Роман Тимурович говорить не стал, а только обмолвился, что собрание проведёт позже.

В это время как раз начинались очередные полёты. Как только первые самолёты запустились, над полем поднялась настоящая песчаная буря.

— Тьфу! И как летать⁈ — возмущался Переяслов.

Так как аэродром располагался на песчаной почве, то и винты самолётов поднимали весь песок, что был на лётном поле. Песчинки скрипели на зубах и попадали в глаза, не давая возможности смотреть по сторонам.

Когда несколько ЛаГГов поднялись в воздух, стало попроще. В этот момент появились и наши инструкторы во главе с командиром запасного полка. После слов приветствия и напутствия как можно быстрее освоить новую матчасть, перешли к ещё одной процедуре — распределению личного состава согласно новому штату.

— Согласно директиве вышестоящего командования, полк переводится на новую структуру. Теперь у нас три эскадрильи, — объявил Резников.

Похоже, что нас начинают подгонять под новый штат, который будет узаконен только в августе этого года. А пока командование своим решением именно нашему полку «сбросило» структуру до трёхэскадрильской.

В следующие несколько минут Бубнов зачитывал список личного состава по эскадрильям. Лично для меня ничего не поменялось.

— Третья эскадрилья — командир капитан Коровин, — объявил Бубнов.

Василий Иванович вышел из строя и занял место командира эскадрильи.

— Командир звена — младший лейтенант Михайлов, — продолжал начальник штаба.

В подчинении у меня так и остались сержанты Вихров и Булкин.

После такого распределения оказалось, что все три эскадрильи имеют по… одному звену. У нас даже Храмцова повысили, и он теперь заместитель командира — штурман полка.

Когда вся официальная часть закончилась, мы разошлись к своим инструкторам. Я, Коровин и мои подчинённые отправились к нашему уважаемому Борису Владимировичу Гудкову. Это был весьма опытный лётчик-испытатель с Горьковского авиационного завода. В теоретическом плане он нас отлично подготовил к сегодняшним полётам.

Его привлекли к работе с нами из-за нехватки лётчиков в запасном полку.

— Здорово, мужики! Руки заняты, сейчас я с вами поздороваюсь, — поприветствовал он нас, когда мы подошли к самолёту.

Борис Владимирович в это время наливал себе чашку чая из небольшого термоса. Как я понял, это его нормальный утренний ритуал перед лётной сменой.

Право первому слетать сегодня предоставили мне. Коровин же летал вчера и остался… в смятении от выполнения полёта.

— Андрей, вперёд, — показал наш инструктор на самолёт.

Я медленно застегнул тёмный комбинезон. Перчатки положил в шлемофон и отдал его механику. Теперь вновь предстояло сделать предполётный осмотр.

ЛаГГ-3 это уже не тот «ишачок», на котором мне выпало летать в самый первый день на фронте. Теперь же мне предстоит подняться в воздух на более современном для 1941 года самолёте.

Я медленно шёл вдоль фюзеляжа, осматривая борт на различного рода повреждения. Аккуратно дотрагивался до поверхности фюзеляжа из дельта-древесины, словно поглаживая верного коня.

Подойдя к носовой части, я остановился. Капот двигателя жидкостного охлаждения был плотно закрыт. Чёрный винт застыл в одном положении в готовности раскрутиться на запуске.

Пока я осматривал самолёт, ощущал на себе пристальный взгляд. Повернувшись, я увидел, что Гудков стоит в нескольких метрах от меня, скрестив руки на груди.

— Я не вмешиваюсь. У тебя хорошо получается, — улыбнулся Борис Владимирович.

— Что-то вроде, «ходить вокруг да около»? — ответил я.

— Вроде того. Залезай и начнём.

Я надел шлемофон, закрепил ларинг на шее и полез в кабину. Заняв место, я натянул лямки парашюта и пристегнулся. Запах различных масел, смол и бензина по-прежнему ощущается. Борис Владимирович всё это время стоял рядом и заглядывал в кабину, пока я готовился.

— Ты главное, всё делай, как на тренажах. Если что, связь с руководителем полётами и на посадку. Взлетаешь, полёт по кругу, выполняешь проход, покрутись в зоне над лесом и на посадку.

— Понял.

Гудков похлопал меня по плечу и спустился на землю.

Аккумулятор включил, бензокраны открыл, а рычаг управления двигателем плавно отклонил чуть вперёд. Фактически на режим малого газа поставил.

После всей предварительной процедуры я посмотрел на механика. Парень с тонкими усиками и кудрявой шевелюрой показал мне поднятый вверх большой палец. Пора!

— От винта! — крикнул я через открытый фонарь кабины.

— Есть от винта! — отозвался техник.

Тут же я перевёл тумблер магнето в положение «1+2». Вентиль сжатого воздуха открыл, и в кабине началось громкое шипение. Начали стравливаться баллоны.

Один поворот винта, второй, а потом и третий. Не так уж ему и просто провернуться. Двигатель громко зарычал. По самолёту прошла вибрация, которую я ощутил на ручке управления и педалях.

Хлопок, и из патрубков по обе стороны капота вырвались языки синего пламени с сизо-чёрным дымом. Двигатель запущен!

— 33-й, я Сокол. Выруливай, — услышал я в наушниках руководителя полётами.

Слышно через радиостанцию РСИ-4 было лучше, но всё же треск сохранялся.

Я показал технику жестом убрать колодки и закрыл фонарь кабины.

— 33-й, выруливаю, — доложил я.

В это время вновь на аэродроме поднялась пыль. Сразу десяток самолётов запустились, поднимая пыль воздушным потоком от винта.

Через две минуты я уже занял полосу для взлёта.

— Взлётай, 33-й, — дал команду руководитель полётами.

— 33-й, понял.

Я начал выводить обороты. Правую педаль отклонил, чтобы не дать самолёту развернуться влево. Самолёт начало трясти, и тормозами его уже скоро не удержишь.

— Обороты… 1800, — произнёс я, бросив взгляд на указатель.

Отпустил гашетку и самолёт рванул по лётному полю. Скорость росла, и сквозь гул двигателя было слышно свист набегающего потока. Ручку управления я отклонил слегка от себя, чтобы поднять хвост.

Бросил взгляд на приборную доску. Скорость 200! Ручку на себя и самолёт оторвался от земли. Тряска мгновенно прекратилась. ЛаГГ потянуло влево, но я его выровнял.

— Шасси… убрал, — проговорил я.

Вот теперь всё хорошо! Не такой этот истребитель вёрткий, как И-16, но есть в нём что-то… притягательное.

Полёт по кругу вышел на загляденье. Новый истребитель все развороты проходит чётко и его не бросает из стороны в сторону. Устойчивости у него побольше, чем у «ишачка».

Выполнив проход, я начал карабкаться вверх, набирая высоту. Здесь уже ЛаГГ-3 тяжеловат.

— Сокол, 33-й, занял 2000, — доложил я.

— 33-й, зона свободна.

Будем считать, что мне разрешили работать. Я ещё раз осмотрелся, чтобы никого не было поблизости. Вдалеке только несколько самолётов сейчас летали по кругу или уходили на полигон.

— Начнём, — проговорил я, начиная выполнять вираж.

Но не так-то просто отклонить ручку управления. Требуется приложить больше усилий, чем на И-16.

ЛаГГ-3 начал разворот влево, но это не то, что мне бы хотелось видеть. И-16 в развороте побыстрее будет.

Теперь правый вираж. Я плавно отклонил педаль и ручку управления вправо и на себя, закладывая ещё один вираж. Слегка меня придавило к правой стороне, но всё равно неохотно входит ЛаГГ в разворот.

Тут же смотрю за скоростью. Стрелка на указателе неумолимо поползла вниз 400… 380… 350. Я быстро бросил взгляд на указатель поворота и скольжения. «Шарик», который всегда должен быть в центре, слегка ушёл в сторону.

Я с силой дожал правую педаль, возвращая шарик в центр и координируя разворот.

А ещё и температура воды быстро увеличилась! Двигатель М-105П грелся, так что пришлось ещё и заслонки открыть.

— И пикируем, — сказал я и резко отклонил ручку от себя.

Я стремительно приближался к земле. Высота уменьшалась, скорость росла. Вот здесь его стихия!

Набрав скорость 500, я с силой потянул ручку на себя, выводя истребитель из пикирования.

Перегрузка прижала к креслу, так что пришлось напрягать пресс и ноги. Скорость уменьшалась быстро. Уже 300… 280… 250… 230.

Ещё добираю ручку управления на себя и вывожу в горизонтальный полёт. Добавляю обороты, разгоняя самолёт до расчётной скорости.

Смахнув пот со лба, я начал снижаться, чтобы зайти на посадку.

— Сокол, 33-й, задание закончил, точку наблюдаю.

— 33-й, посадку разрешил.

На посадке ЛаГГ более скоростной. Но не быстрее тех самолётов, на которых я летал раньше. Подошёл к земле, шасси уже выпущены, выровнялся и коснулся колёсами лётного поля.

Зарулив на стоянку, я выключил двигатель и начал вылезать из кабины. В это время свои вылеты закончили и остальные лётчики.

Борис Владимирович всё у меня разузнал, как и что было в воздухе. Следующий вылет у меня теперь завтра. Ещё один пилотаж в зоне, а потом на полигон. Там уже интереснее.

К вечеру все сделали по одному вылету. Многие получили удовольствие, но, были и те кто-то сильно жаловался на самолёт.

На одной такой беседе присутствовал и я.

Коровин с Переясловым обсуждали самолёт, в самых ярких красках рассказывая, какой он «хороший».

— Неудобный, тяжёлый. Я «бочку» еле-еле скрутил сегодня. С него надо тонну ещё снять, Владимирович, — жаловался Переяслов, показывая на ЛаГГ.

В это время я ходил рядом самолётом и смотрел на его особенности ещё более пристально.

— Утюг, Борис Владимирович. Неманевренный совсем. Как мы будем худых гонять на нём⁈ — возмущался Коровин.

— Ничего. Разгонишься, Василий Иванович. Ты ж его даже не попробовал в бою⁈ — отвечал ему Гудков.

Пока я смотрел на крыло самолёта, со спины подошёл человек. Совсем не военный, но интеллигентного вида. Округлое лицо, зачёсанные назад волосы и круглые очки в роговой оправе.

Но вид какой-то уставший. Как будто смену на заводе отработал, а потом ещё на сутки остался.

— Борис Владимирович! Родной! Ну надо конструкторам что-то сказать. Надо доработать. Полегче его сделать, двигатель другой, может ещё что придумают, — продолжал говорить Коровин, который переживал за успех нашего формирования.

Я же подошёл ближе к носовой части и потрогал винт. Да, кое-что можно было бы поправить быстро, а на кое-какие доработки уйдёт время.

Переяслов и Коровин продолжали хаять самолёт. То им скорость маленькая, то пилотирование странное, то что-то длинное, то что-то короткое. По два-три полёта сделали, а уже возмущаются.

«Интеллигент» послушал их и подошёл ко мне.

В руках я заметил, что у него был блокнот, в котором он делал пометки.

— Простите, а что вы ничего не говорите о самолёте? У вас особое мнение? — спросил он.

— Можно и так сказать. Я бы кое-что поменял.

— Хм, а что именно?

Странный вопрос от незнакомого человека.

— А вы сами кто, простите?

— Я на заводе работаю. Вот как раз проверяю партию, которую в полк недавно передали. Не стесняйтесь. У вас ведь тоже есть идеи? — спросил мужчина.

Какой-то он странный. На чекиста не похож, да и на особиста тоже. Ещё и блокнот у него весь в схемах и цифрах.

— О! Семён Алексеевич! А мы обсуждаем… ваш самолёт, — подбежал к нам Борис Владимирович.

Переяслов и Коровин немного притихли. Я не сразу вспомнил, кто бы мог быть передо мной сейчас.

— Я уже понял, Борис. Молодой человек, так что там у вас за идеи? — спросил он у меня.

Пару секунд я молчал, но интеллигент видимо понял, что пора представиться, и протянул мне руку.

— Семён Лавочкин, главный конструктор Горьковского авиационного завода и один из создателей этого самолёта.

В воздухе ещё продолжали гудеть несколько самолётов, выполняя очередные полёты по кругу. Ветер поднимал пыль с лётного поля и разносил повсюду. Но для меня внешний шум, который ещё присутствовал над аэродромом, затих мгновенно.

— Рад с вами познакомиться, — пожал я руку знаменитому конструктору после небольшой паузы.

Семён Алексеевич скромно улыбнулся и вновь обратился к своим записям. Он что-то начал мне говорить за угол крена и скорость на пикировании, но я пока что пропустил всё мимо ушей.

Лавочкин — один из самых известных советских авиаконструкторов. Будущий дважды Герой Социалистического Труда, чьи самолёты действительно станут оружием Победы. И сейчас он передо мной.

— Не надо стесняться, молодой человек.

— Да никто и не строит из себя «красную девицу», — ответил я.

Семён Алексеевич вновь заулыбался и подошёл ко мне вплотную.

— Давайте я у вас кое-что поспрашиваю, а потом уже и запишу ваши идеи. У коллег Бориса Владимировича да и у него лично, иногда может «глаз замыливаться». Поделитесь своими впечатлениями о первом вылете на ЛаГГе?

Я бы Семёну Алексеевичу рассказал бы о своих вообще впечатлениях от переноса во времени. Но боюсь, сочтут за сумасшедшего.

— Вообще, впечатления необычные. Есть проблемы с температурным режимом. Если выполнять манёвры на номинальном режиме работы двигателя, то вода закипает минуты через три. Заслонки приходится открывать, а это даёт нам снижение по скорости. Километров на 30–40.

Лавочкин поправил очки и слегка сморщил лоб. Но спорить не стал, а только быстро что-то отметил в своём блокноте.

— Так, сопротивление радиатора. А как на пикировании?

— Зажимает ручку управления. Скорость уходит за 400 километров в час и уже двумя руками приходится тянуть на себя.

Конструктор выслушал и это замечание, записав его в блокнот. По его взгляду было видно, что он сосредоточен и уже обдумывает пути решения проблемы.

— Это хорошо, что вы и цифры мне можете сказать. Поэтому прошу вас не стесняться даже в выражениях по поводу ЛаГГа. Это всё нужно для его модернизации. Кстати, вы говорили о каких-то идеях. Можете рассказать?

Я и не думал молчать. Кому как не Лавочкину быстрее всего получится внести коррективы в конструкцию, чтобы ЛаГГ стал лучше.

— Само собой. Есть несколько моментов, которые бы я изменил. Например, при полёте в зоне заметил, насколько тонкая граница у сваливания этого самолёта в штопор, — сказал я и попросил Лавочкина подойти к крылу.

Семён Алексеевич внимательно слушал, как я объясняю ему, как выгодно было бы использовать предкрылки для предотвращения срыва ЛаГГ-3 в штопор.

— Думаю, что мне не нужно объяснять принцип работы этого элемента крыла, — сказал я, закончив рассуждать о необходимости установки предкрылка.

— Предкрылки говорите? Я такие видел как раз на немецких самолётах ещё до войны. Это хорошая идея. Что-то ещё?

Я подозвал Семёна Алексеевича к носовой части.

— Можно облегчить самолёт. Как мне кажется, у ЛаГГа избыточная огневая мощь. Столько вооружения для выполнения функции истребителя не нужно. Если сбивать бомбардировщики, то одной пушки ШВАК и пулемётов УБС хватит. Если уберём пулемёты ШКАС, то можем снизить вес. Компоновка станет свободнее, обдув мотора улучшится, — показал я на втулку воздушного винта самолёта, откуда был виден ствол пушки.

Тут моё предложение поддержали и Переяслов с Коровиным.

— Действительно, зачем столько нам вооружения. Вполне пушки хватит, — сказал мой комэска.

— Ага. Из носовой части предпочтительней вести огонь из пушки. А два пулемёта в резерве, — продолжил за ним Переяслов.

Стоявший недалеко от Лавочкина Борис Владимирович, категорично замахал руками.

— Не-а, вы мужики не понимаете, что значит ослабить огневую мощь истребителя. Недавно восстановленные особые отделы наш завод за такое по головке не погладят.

А ведь и правда! Вроде бы в июле 1941 года должны были вернуть особые отделы вместо 3 управления НКО и подчинить их НКВД.

Сам же Семён Алексеевич задумался. Видно, что он с практической точки зрения согласен со снятием вооружения. Но есть и политические нюансы.

— Сейчас война, Борис Владимирович. У нас другой противник, — сказал я.

Лётчик-испытатель завода только развёл руками и посмотрел на Лавочкина. Конструктор ЛаГГа сделал себе пометку в блокноте.

— Это всё?

— Можно ещё облегчить самолёт. Топливо поменьше сделать. Здесь же пять баков? — показал Коровин на крыло, и Лавочкин молча кивнул.

— Трёх вполне достаточно. Да, это уменьшит дальность, но мы и так далеко не летаем и не сопровождаем, — заметил Переяслов.

Вот и командиры эскадрилий начали размышлять правильно. И не надо было хаять ЛаГГ. Его просто необходимо доработать.

Конструктор задумчиво потёр подбородок, переведя взгляд на носовую часть, а затем и на консоли крыла. Он постучал по своему потрёпанному блокноту и замер.

— Допустимые изменения. А главное — относительно быстрые. Назовём это полевой модификацией.

Глаза Лавочкина буквально блеснули за стёклами его очков. Он начал быстро строчить в блокноте, явно прикидывая в уме цифры и аэродинамику.

— Убрать консольные баки… минус сотни килограммов бензина. Центровка сдвинется, — бормотал он себе под нос, будто забыв о нашем присутствии.

Затем он поднял голову и посмотрел на меня и командиров эскадрилий с нескрываемым уважением.

Лавочкин убрал блокнот и снял очки.

— Сегодня же вечером будем внедрять. Спасибо и удачи, товарищи лётчики! — сказал Семён Алексеевич, пожал нам руки и ушёл в обратном направлении к центру стоянки самолётов.

Как раз туда подъехал автомобиль «эмка» ГАЗ-М1. Я проводил взглядом главного конструктора Горьковского авиационного завода и тоже начал собираться. Скоро планировался ужин.

Коровин и Переяслов уже пошли на построение полка по окончании лётного дня. Я же подошёл к Борису Владимировичу, чтобы попрощаться и поблагодарить за сегодняшний день.

— До свидания… — начал говорить я, но реакция лётчика-испытателя была несколько иной.

— Откуда такие познания, товарищ Михайлов? — спросил Гудков.

— Я ничего сверхъестественного не обозначил Семёну Алексеевичу. Это простые доработки. Они много времени не потребуют. Тем более, его у нас и нет. Фронту нужны самолёты.

Борис Владимирович кивнул и прицокнул.

— Но большого эффекта не ждите от этих доработок. Самолёт так и будет проигрывать в скорости и манёвренности. Есть возможности модернизировать и дать вам качественный самолёт. Но, как ты сказал, времени нет. А у кого-то и желания. До завтра, Андрей, — пожал он мне руку и пошёл в направлении выхода с аэродрома.

Странно говорит, Борис Владимирович. Как будто у него какая-то обида на Лавочкина. Особенно это чувствуется во фразе «а у кого-то и желания». Что-то здесь… ну конечно! Гудков!

— Борис Владимирович, подождите, — остановил я лётчика-испытателя.

— Что случилось? — спросил он.

Конечно, не факт, что это история имела место. Но ведь ЛаГГ был создан не только Лавочкиным, но ещё конструкторами Горбуновым и Гудковым. То есть, возможно, родственником нашего Бориса Владимировича.

В моём прошлом я не знал, были ли у Гудкова подобные родственники в числе лётчиков-испытателей времён войны.

— Вы… вы же родственники с Михаилом Гудковым? — спросил я.

Борис Владимирович вновь посмотрел на меня как на инопланетянина.

— Ты не чекист случаем, Михайлов? Начинаешь меня ставить в неловкое положение.

— Хотите сказать «раковое»? — уточнил я.

— Ну почти. Ещё немного и, мне кажется, за мной придут… товарищи. Что с того, что я Мишин родственник?

— Я где-то слышал, что у него была идея поставить новый двигатель на ЛаГГ. Кажется…

— М-82, верно. Хороший двигатель, есть даже самолёт для него. Но всем нужен ЛаГГ, а в него он не влезает.

Я посмотрел на самолёт вспоминая, что же привело к возможности всё же «впихнуть» М-82 в ЛаГГ-3. Там были несколько доработок, но если их прямо сейчас нарисовать, Гудков мне не поверит. Пускай догадается сам.

— Ну сами подумайте, двигатель может влезть в ЛаГГ. Ваш брат точно пробовал это сделать, — сказал я.

— Пробовал. И Лавочкин пробовал. Он слишком тяжёлый и громоздкий. Чтобы его вместить, надо переделать весь фюзеляж. А фронту нужны самолёты. Сам же сказал. Ты давай на построение беги, Андрей. Много на сегодня разговоров.

Борис Владимирович обошёл меня, но я его отпускать не собирался.

— А зачем фюзеляж переделывать. Вы накладки сделайте, и всё. И чтобы центровку не нарушить, просто сдвиньте двигатель.

Тут Гудков захлопал глазами. Он быстро подошёл к самолёту и начал водить рукой по капоту. Ладонь мгновенно покрылись копотью, которая покрывала носовую часть. Но Борис Владимирович не отрывал руку и что-то шептал себе под нос.

— Можно попробовать. Я скажу кому следует. Должно получиться. Молодец, Михайлов! — улыбнулся Гудков.

Мы с ним попрощались, и я ушёл на построение. Успел я встать в строй, прежде чем товарищ батальонный комиссар появился.

Я покрутил головой, но не нашёл в строю Вихрова.

— Командир, а у меня одного нет, — сказал я.

— Вихрова? Знаю. Уже доложили, — прицокнул Коровин.

— А я не в курсе. Что случилось?

— На ту сторону лётного поля посмотри, — сказал комэска, указав на самолёт, стоящий с подломанной стойкой шасси.

Картина не ужасная, но не самая приятная. Я повернулся к Булкину и посмотрел на него пристально.

— Ты что знаешь? — спросил я у Славы.

— Да там ничего особенного. Сел, пробег сделал, стойку сломал.

— Это уж слишком краткое изложение авиационного инцидента, Слава. Он у Руднева сейчас? — уточнил я.

— Да. Сразу же его забрали. Местный особист начал расспрашивать у техсостава и руководителя полётами, а товарищ младший лейтенант госбезопасности…

— Какой ещё младший лейтенант ГБ? — перебил я Булкина.

После этого Коровин повернулся ко мне и наклонился, чтобы никто нас не слышал.

— Руднев. Теперь у него такое звание. Так что после построения к нашему глубокоуважаемому младшему лейтенанту госбезопасности пойдём. Хочет нас видеть, — тихо сказал он.

— Угу, — ответил я.

Наверняка уже начал проводить своё расследование товарищ Вилор. Теперь будет выяснять, не имел ли место злой умысел со стороны Вихрова.

Сам же комиссар полка Волгин появился через минуту. Он стоял в стороне от строя и смотрел на то, как техсостав продолжает работу на самолётах.

В это время группа из двух мотористов из нашего полка под руководством механика местной части продувала сжатым воздухом двигатель. На другом самолёте и вовсе чистили вручную.

Если это не сделать, двигатель мог заклинить от «перегрева» в следующем полёте.

Волгин взглянул на часы и вышел на середину строя.

— Секунда в секунду. Бомбёром наверное был, — шепнул Булкин со спины.

— Вольно, товарищи. Утром меня вам представили, но близко мы не познакомились. Моя фамилия Волгин, зовут Роман Тимурович. К авиации имею непосредственное отношение. В прошлом летал на бомбардировщиках СБ. Ныне списан по здоровью, но обо всём поговорим позже.

Неплохо так себя представил товарищ военный комиссар. Да и Булкин угадал с его принадлежностью к роду авиации. После небольшой политической информации и моральной подготовки от Волгина, он всех распустил.

— Капитан Коровин и младший лейтенант Михайлов, ко мне, — подозвал он меня и комэска.

Только мы подошли, как он со всеми поздоровался и снял фуражку, чтобы смахнуть пот со лба.

— Что можете сказать о сержанте Вихрове? — спросил Роман Тимурович.

Коровин промолчал, сразу переадресовав этот вопрос мне. Как будто я знаю Вихрова сто лет! Но я прекрасно понимал, что с большой долей вероятности случилась ошибка на посадке из неопытности лётчика. Тем более что окончательно он подломил стойку уже на заруливании.

— Предан Советской Родине, морально устойчив. Да, не хватает опыта, но это дело поправимое. Он совсем недавно пришёл в полк, — объяснял я, вспоминая, что знал о Вихрове мой предшественник.

Комиссар кивнул и немного задумался. Видно, как у Романа Тимуровича напряглись морщины на лбу. Такое ощущение, что он сейчас в голове проигрывает весь полёт Вихрова и сам момент посадки.

— Василий Иванович, вы согласны с Михайловым?

— Конечно. Вихров — нормальный лётчик.

— Ну значит, так и скажем нашему товарищу оперуполномоченному. Михайлов за мной, а вы свободны, — спокойно сказал Волгин, но Коровин решил не уходить.

— Я уж с вами пойду, товарищ батальонный комиссар. Для увеличения численности во время разговора.

Волгин лишь улыбнулся. Шли в лагерь медленно. Похоже, что сам комиссар хотел спокойно с нами поговорить, пока рядом никого нет.

— Война началась очень страшно для нашей Родины. Войска в окружении, много самолётов потеряно на аэродромах и в воздушных боях. Думаю, что вы прекрасно понимаете, насколько серьёзен наш противник, — сказал Волгин, когда мы зашли в сосновый бор.

Мы с Коровиным молча кивнули. Роман Тимурович производил на нас весьма хорошее впечатление.

— И тем не менее вам двоим, как самым опытным из оставшихся в строю лётчиков нужно дать понять молодёжи — бояться не надо. Этого враг и ждёт. И сейчас его нужно уничтожать, изматывать, контратаковать. От нас с вами зависит, где будет проходить линия фронта. Мы работаем с вами на рядового Васечкина, который прямо сейчас в окопах с «трёхлинейкой». Это понятно, товарищи командиры?

Батальонный комиссар был действительно нетипичным «замполитом». Я в своём прошлом не всегда встречал таких. Рассуждения у Волгина были верные и доходчивые.

А дальше нам удалось узнать, где воевал Волгин. Он принимал участие и в Гражданской войне в Испании, и на Халхин-Голе, и в Советско-финской войне. Как раз над Финляндией его и сбили.

— Экипаж погиб, а меня вскоре нашли свои в лесах. Выживал как мог с повреждённой спиной и ногами. Ну, как видите, ещё могу цыганочку сплясать, — улыбнулся Волгин.

В это время мы уже подошли к лагерю и к палатке, где проживал и проводил допросы Руднев.

— Вы тут постойте, Коровин. Михайлов, заходите за мной, — произнёс Волгин и зашёл в палатку первым.

Атмосфера была весьма накалена. Жара и спёртый воздух при долгом нахождении здесь могли вымотать кого угодно.

Вихров сидел перед Рудневым с опущенной головой, а на спине были видны тёмные пятна от пота.

Только я подошёл к Жене, как он посмотрел на меня затравленными глазами. Похоже разговор был не самый приятный у него с младшим лейтенантом госбезопасности.

— Вот и твой командир звена пожаловал. Долго идёте, товарищ Михайлов. Я бы на вашем месте, Роман Тимурович обратил бы внимание на этого лётчика и его командира, — начал изощрённо подтрунивать Руднев, перебирая бумаги.

— Уже обратил. Вы хотели видеть нас? — спросил комиссар.

— Да, но только Михайлова. Мне нужно с ним поговорить наедине.

— Прошу, а я тогда заберу Евгения, — подошёл к Вихрову комиссар и начал выводить его из палатки.

— Только далеко не уходите. С ним я ещё буду общаться.

Когда военный комиссар вышел с Женей, я сел на стул перед Рудневым. Давно он ждал, когда сможет меня вызвать на разговор.

Вилор вытащил портсигар и положил перед собой. В свете керосиновой лампы я рассмотрел его петлицы. Сразу Руднев привёл форму в порядок — теперь у него три эмалевых «кубаря».

Начал общение со мной Вилор с того, что расспросил о Вихрове. Когда я рассказывал о положительных качествах Евгения, он даже головы не поднимал.

— Складно говорите, товарищ младший лейтенант. Защищаете своего подчинённого. Хотите почитать? Вот у меня Акт технической комиссии командира запасного полка. Прочтите.

Я взял лист и начал изучать документ. Похоже, что в такое время с актами не заморачивались. Вихров подломил стойку днём, а уже к вечеру всё готово. Но… в акте чёрным по белому написано: ошибка пилотирования. Чего тогда он хочет⁈

— Прочитал, Вилор Владимирович, — ответил я.

— И что скажете, как специалист и командир этого саботажника?

— Скажу так, что у вас на лицо типичный «козёл».

— Что⁈ — подскочил с места Руднев.

Зачем он вот так реагирует, я понятия не имею.

— Товарищ политрук, в акте написано про явление, которое называется типичный «козёл». Ну или козление, кто как это понимает лучше.

Вилор сел на место, а я продолжил объяснять неавиационному человеку это явление.

— Подобное случается, когда неопытный лётчик подходит к земле на слишком большой скорости. Касание, и стойки просто не выдерживают перегрузки. Здесь он смог выполнить посадку, а потом на повороте к стоянке уже конструкция не выдержала.

Руднев сложил руки на груди и ехидно улыбнулся.

— По акту всё верно. Но у меня иное мнение. Факт налицо: машина небоеспособна, товарищ Михайлов. Враг рвётся к Смоленску, а этот ваш Вихров — шкурник! Не умеет летать ваш Вихров, значит пусть идёт в стрелковый полк. Так что не надо мне здесь говорить о его партийных характеристиках и неопытности. Это чревато, — повысил голос Руднев.

— Для меня? Не стоит этого делать, — ответил я.

— Вы дерзите мне⁈ — возмутился Руднев.

— Я вам объясняю положение. Ведь для всех не секрет, что лётчиков не хватает. Катастрофически! Явных признаков умышленного причинение материального вреда нет. Акт перед вами. Скорее всего налицо нарушение техники пилотирования. И вы из-за этого отбираете у нашего боевого полка лётчика⁈ Надо ещё определить, кто саботажник, — спокойно ответил я.

В этот момент Руднев сложил руки в замок и слегка поджал нижнюю губу. Только он собирался что-то сказать, как за спиной откинулся полог и вновь вошёл комиссар Волгин.

— Товарищ политрук, ужин. Нашим лётчикам надо кушать. Вы не против, если я с вами пообщаюсь? — спросил Роман Тимурович.

Руднев кивнул и отпустил меня. Я вышел на улицу, где вновь встретился с Коровиным. Он стоял и хрустел яблоком, тщательно пережёвывая откусанный кусок.

— Что там? — спросил он.

— Да обыкновенный «козёл», — отмахнулся я.

— Кто такой Руднев я знаю. У Вихрова что?

— Говорю же, в акте…

Но сказать я не успел. Из палатки послышался громкий голос Вилора Владимировича.

— Это моя чекистская бдительность! — повысил он голос.

— А по мне так это ваша политическая близорукость и подрыв боеготовности части! Воевать, кто будет?

Мы с Коровиным переглянулись. А наш комиссар оказался тёртым калачом. Не прошло и минуты, как Волгин вышел из палатки.

— Тяжёлый первый день. Ну, пошли на ужин, — показал он в сторону дымящей полевой кухни.

— Так какой итог? — спросил я.

— Всё в порядке. Командир полка потом сам определит, как наказать Вихрова. Но летать будет. Пошли есть.

Так мы и закончили наше переучивание к назначенному времени. Место нашей дислокации ещё не было определено, но на какой фронт мы убываем было уже объявлено. Вновь нам предстояло войти в состав ВВС Западного фронта под наименованием 139 истребительного авиационного полка.

Переучивание было завершено. Самолёты получены. Техсостав обучен и готов к выдвижению вслед за нами. Часть механиков и мастеров по вооружению, мотористов и другой личный состав ИАС уже должны были выдвинуться на место дислокации. Только каким образом, если никто ещё не знал, куда лететь. Зато вагоны в эшелоне уже были загружены запасным имуществом и принадлежностями.

Утром 21 июля командир объявил построение на аэродроме. Личные вещи тоже сказал собрать и приготовиться к убытию.

Однако построение было объявлено в полевой форме. Иной у нас и не было. Комбинезоны надевать не говорили, а вот саму форму комиссар Волгин сказал привести в порядок. Мол, построение по хорошему поводу.

Выстроившись перед самолётами, командир полка майор Резников принял доклад от начальника штаба и поздоровался с нами. Следом двое механиков вынесли небольшой деревянный стол, на котором были разложены интересные коробочки. Похоже, что и правда построение по приятному поводу.

— Ну что, готов, Андрюха? — спросил у меня в строю Коровин, который и сам переминался с ноги на ногу.

— Да. Скоро на фронт.

— Фронт от тебя никуда не убежит. Это как земля крестьянам в 1917 году. Всем раздали. Ты подготовился сейчас?

Василий Иванович, как обычно, в своём репертуаре.

— Командир, я не понимаю, вы о чём.

— Андрей Николаевич, вас сейчас награждать будут? — шептал мне сзади Вихров.

— Или звание давать новое? — переспрашивал за ним Слава Булкин, по-прежнему не вынимающий свой палец… из одного места.

— А может звездюлей. Подождите и всё узнаете. Сам уже в предвкушении, хотя ничего подобного и не ожидал, — ответил я.

Не понимаю, что все так переполошились. Как будто наград в полку некому давать. Все ж уже фронтовики.

Командир полка взял листок у Бубнова и указал на что-то в списке. Начальник штаба кивнул и повернулся к строю.

— Становись! Равняйсь, смирно!

Сначала объявляли награждаемых высокими орденами и медалями. Коровин получил орден Красной Звезды, а Храмцов — медаль «За Отвагу». Ещё несколько техников получили медали «За боевые заслуги» из рук командира полка.

— Младший лейтенант Михайлов, ко мне! — вызвал меня командир полка Резников.

Поощрение от командования — всегда приятно. Вот только какую «плюшку» мне сейчас подготовил Резников, очень интересно.

— Есть! — громко ответил я, сделал два шага вперёд и мелкой трусцой подбежал к командиру полка.

Резников выглядел уставшим. Его реакция была заторможенная, и под глазами появились тёмные мешки. Всё выдавало в майоре жёсткий недосып.

Алексей Семёнович показал мне встать слева от него, что я быстро и сделал. Не похоже, что мне что-то из наград будут вручать. Иначе бы зачитали сразу.

— Равняйсь! Смирно! Слушай приказ Командующего ВВС Западного фронта по личному составу. Нижепоименованному командному составу ВВС Красной армии за успехи в боевой и политической подготовке, а также боевые отличия, присвоить очередное воинское звание «Лейтенант»: командиру звена 139-го истребительного авиационного полка младшему лейтенанту Михайлову Андрею Николаевичу.

Интересное ощущение. Второй раз в жизни лейтенанта получаю, но сейчас это совсем по-другому чувствуется.

Резников подошёл ко мне, крепко пожал руку и протянул… листок с выпиской из приказа. Такое себе награждение. Похоже, что в эти годы вручение знаков различия не было предусмотрено.

— Поздравляю, Андрей! Думаю, что до старшего лейтенанта тебе недалеко, — улыбнулся Алексей Семёнович.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я командиру.

— Знаки различия заменить. С твоей находчивостью это не займёт у тебя много времени. Встать в строй, — дал Резников мне команду, и я вернулся на своё место рядом с Коровиным.

Пока командование полка что-то обсуждало между собой, Василий Иванович меня поздравил, крепко пожав руку и приобняв за плечи.

— Молодец, Михайлов! Я в тебе и не сомневался.

— Вы думали, что я так и останусь младшим лейтенантом? — улыбнулся я.

— После твоих бесед с Рудневым я удивлён, что ты ещё не ефрейтор, — посмеялся Коровин.

Комэска сделал это слишком громко и поймал на себе суровый взгляд Резникова. В это время рядом тоже разговорились лётчики, а техники делились впечатлениями от врученных наград.

— Так, а ну, ша! Разговорчики, — быстро всех осадил Василий Иванович, и в строю вновь воцарилась тишина.

— Я понял, что устали стоять. Ничего, сейчас все будут бегать. Будет у вас лицо в цветах, а задница в мыле. Итак, лётчикам собраться на командном пункте через 1 час и быть уже готовыми к вылету. Пора на фронт возвращаться, — громко объявил Резников и дал всем команду разойдись.

Большую часть времени я потратил на приведение формы в порядок. А точнее, на поиск лейтенантских петлиц. Кто-то предложил спросить у местных ребят, а кто-то и вовсе посоветовал выпилить себе ещё два «кубаря», покрасить и закрепить.

Я уже экипировался в палатке, взял шлемофон, перчатки и планшет. На выходе, я встретился лицом к лицу с Коровиным.

— Куда бежишь, Андрюха? — спросил он.

— Звание дали, а петлицы же на выдачу не предусмотрены. Вот иду добывать.

Комэска улыбнулся и вытащил из кармана знаки различия лейтенанта. Слегка потрёпанные, но ещё весьма годные. Вполне можно нашить и ходить в установленной форме.

— Спасибо, командир, — ответил я.

— Да было бы за что. Я их долго хранил. Всё думал, кому бы передать. Всё же они очень ценные.

— А в чём ценность? — уточнил я.

— Переверни.

Я посмотрел на обратную сторону петлиц и не поверил своим глазам. Это был автограф Чкалова. Его размашистую подпись я сразу узнал.

— Валерий Павлович расписался на одном из показов в Тушино. Я как мальчишка за ним ходил, держал листок наготове. Но когда встретился с Чкаловым, то листок выронил и его унесло ветром. Так что, под рукой остались только ладони и петлицы. Пришлось оторвать.

Невероятно держать в руках столь ценный подарок. Даже не представляю, чтобы в моём прошлом за него отдали.

— Спасибо, Василий Иванович.

— Ну, я твой должник. Ты меня в тот день на фронте, 28 июня, дважды прикрыл от атак. Так что, заслужил, Михайлов.

Я вспомнил, как держался в тех вылетах за командиром. Пытались Коровину несколько раз зайти в хвост, но я каждый раз атаковал их быстрее.

В назначенное время весь лётный состав прибыл для получения задачи на КП. У каждого была наготове карта с нанесённым маршрутом полёта. Теперь мы знали окончательно, где будет наш основной аэродром базированная.

Название его было Тройкино, и находился он недалеко от Вязьмы.

Все расселись за столы в классе постановки задач в ожидании командира полка. На тёмной доске висела большая карта с нанесённым маршрутом.

Штурман полка Храмцов расписывал на доске позывные аэродромов по маршруту следования и частоты, на которых работают руководители полётами.

Рядом со мной сидели и двое моих подчинённых Вихров и Булкин. Я быстро проверил их карты и задал им пару вопросов для контроля. Особенно меня интересовало, знают ли они, где районы работы нашего ПВО.

— Командир, я про ориентиры думаю. Реку-то я с воздуха узнаю. Железную дорогу тоже. Но вот здесь непонятно.

Вихров ткнул измазанным в чернилах пальцем в мою карту.

— Граница ответственности красным нарисована. А как я её сверху-то увижу?

— Слава, линию эту на земле не красят. Но если ты за неё случайно залетишь, тебе её зенитчики быстренько красными трассерами подсветят. Ярко-ярко.

— Вот умеете вы чётко всё сформулировать, — улыбнулся Вихров.

Когда мы закончили с обсуждениями, появился Резников. Все молча встали, когда командир вошёл в помещение.

— Не подпрыгиваем, — махнул рукой Алексей Семёнович, и все сели на свои места, заскрипев стульями.

Командир расстегнул и положил на стол своё полётное снаряжение, кобуру с пистолетом и подошёл к карте.

— Итак, товарищи лётчики. Место нашего назначения — Тройкино. Аэродром прифронтовой, а враг уже сейчас развивает наступление на Смоленск. Это если вкратце о ситуации на фронте, — начал постановку командир полка.

Он посмотрел на карту и взял указку. Прокашлявшись, Резников продолжил.

— Идём тремя группами — одна из шести самолётов и две по семь. Интервал между группами 5 минут. Состав групп доведём сейчас отдельно.

В итоге, старшим первой группы был Резников. Вторую группу возглавит Переяслов, а третью — Коровин. Моё звено полетит в группе Коровина.

— Перелёт будет проходить в два этапа. Первый этап — Сейма — Кубинка. Расстояние 350 километров. Высоты — 1500–2500 метров. Летим строго визуально. Основной ориентир — это линия железной дороги Горький — Москва, — провёл Алексей Семёнович по карте.

Он довёл, что предусмотренного в таких случаях самолёта-лидера Ли-2 или бомбардировщика СБ не будет.

— После промежуточной посадки в Кубинке, взлетаем на Тройкино. Расстояние — почти 200 километров. На этом этапе занимаем 500–1000 метров. Переговоры в эфире исключаем. Только по делу.

Когда командир закончил с доведением маршрута, он взял паузу и подошёл к столу со своим снаряжением.

— Что ещё хотел вам сказать⁈ Техника у нас новая, а вот опыта у многих не особо много. Не пытайтесь в воздухе что-то сделать с самолётом. Если случается отказ, пожар или ещё что-то, сразу доклад. Спокойно и без истерик. Если отказ не прошёл, выполняете отворот на Восток, ищите подходящее поле для вынужденной посадки. Садитесь, а потом уже будем разбираться, как такое могло случиться.

Разъяснив ещё несколько моментов, командир закончил ставить задачу. Вышел к доске штурман полка Храмцов и объяснил, где характерные ориентиры по карте.

После выступил и местный синоптик, а затем командир полка вновь взял слово.

— Главное — держитесь за ведущим. Вопросы? Если вопросов нет, по самолётам!

На стоянке уже все самолёты были готовы к вылету. Каждый из лётчиков внимательно осматривал свой ЛаГГ-3, на котором ему предстояло перелететь к новому месту базирования. Большинство самолётов мы получили вчера с местного авиационного завода. И они уже были несколько доработанные.

Я подошёл к своему борту, где меня уже встречал механик. До сегодняшнего дня я его не видел и не знал, так как своего самолёта не было. Теперь же за каждым самолётом закреплён свой механик.

Вот и за моим ЛаГГ-3 с бортовым номером 88 был закреплён человек.

Руки и комбинезон этого механика были буквально пропитаны маслом, копотью и бензином. Из карманов торчала ветошь для протирки самолётных узлов и деталей.

Сам же механик был даже старше моего истинного возраста.

— Товарищ командир, борт к вылету готов, — вытянулся передо мной механик.

— Вольно. Я лейтенант Михайлов, а вас как зовут? — поинтересовался я у старшины.

— Степан Акимович я. Фамилия Донских.

Можно и не гадать, мой механик самый настоящий казак. Он был грузный и без усов. На висках была солидная проседь, а в глазах читалась непомерная доброта.

Когда я жал его руку, то чувствовал всю мощь этого человека. На вид он был в полтора раза больше меня по всем показателям.

— Очень приятно. Пойду осмотрюсь, Акимыч.

Я быстро осмотрел самолёт, проверил его фюзеляж, капоты двигателя и целостность предкрылков. Всё же на этот самолёт успели поставить эту доработку.

— Николаич, вы откуда родом-то сами будете? — спросил у меня Акимыч, пока я проверял втулку винта.

Вопрос, конечно, с подковыркой для меня. Тут главное — не ошибиться. Будет странно, если я не отвечу ему о месте рождения своего предшественника.

— С Волги я. Слобода Владимировка, слышал о такой? — спросил я.

— Что-то слыхал. Как тебе вообще самолёт? — спросил он у меня.

— Есть выражение Акимыч. Настоящий лётчик должен уметь летать на всём, что летает. И с небольшим затруднением летать на том, что летать не может в принципе. А наш ЛаГГ-3 летать может, — улыбнулся я, погладив консоль крыла.

Степан Акимович улыбнулся и подсадил меня в кабину самолёта. Я спокойно пристегнулся и начал надевать перчатки.

— Ты там, только за температурой трошки не забывай посматривать. Движок справный, но контроль нужен, — сказал мне Акимович.

— Сделаем. Спасибо, — ответил я и поднял свой кулак, чтобы стукнуться им с кулаком механика.

Степан Акимович не сразу, но понял смысл этой «фишки». И тут же коснулся моего кулака своей «кувалдой». У меня аж локоть чуть не защемило от такого удара.

— Мощно, — ответил я.

В этот момент Акимович достал из кармана небольшой свёрток и раскрыл его. В нём был маленький сахарок.

— Бери, казак. Перед взлётом пожуй. Гуторят, что мозг будет дюже хорошо работать.

Не сразу, но я взял гостинец и сразу закинул в рот. Сахарок оказался дюже сладким.

В этот момент над лесом взмыла вверх зелёная ракета. Это был сигнал, что пора запускаться.

— От винта! — скомандовал я, и Акимович отбежал в сторону.

Я быстро закачал воздух, винт крутанулся, и двигатель с грохотом запустился, выпуская из патрубков дым и синее пламя.

По всему аэродрому начали запускаться самолёты нашего полка. Винты поднимали в воздух огромные клубы пыли, и лётное поле накрыло песчаной завесой.

Прошло несколько минут, и в эфире прозвучал голос Резникова.

— Внимание! Первая группа, выруливаем, — произнёс командир полка.

Первая шестёрка ЛаГГов порулила на старт, пробираясь сквозь не осевшую пыль. Через некоторое время две тройки самолётов выстроились и приготовились взлетать.

— 01-й, группой взлетаем, — произнёс Резников, и, через мгновение по полосе начали разбегаться первые три ЛаГГа.

Ещё немного времени прошло, и самолёты тяжело оторвались от земли. Сначала первая тройка, а потом и вторая.

Следом на пятиминутном интервале с грунтовой полосы начала взлетать и вторая группа наших истребителей. Только они выстроились клином над аэродромом, как пришло время и нашего взлёта. К этому моменту я уже вырулил на исполнительный и ждал команды Коровина.

Женя Вихров подрулил справа от меня и замер на месте. Ещё чуть дальше справа от него встал и Слава Булкин.

Коровин ждал и не давал команду взлетать. До расчётного времени ещё одна минута.

— 31-й, группе взлёт, — дал скомандовал комэска.

Его тройка начала отрываться от полосы, оставляя за собой шлейф из пыли. К этому времени я уже вывел двигатель на повышенные обороты. Самолёт с трудом удерживался на тормозах и раскачивался.

Щитки выпустил на 15°-20°, чтобы сократить длину разбега.

— 88-й, взлетаем, — доложил я и отпустил тормоза.

Я отклонил вперёд рычаг управления двигателем. Гул двигателя заглушил всё что можно. Даже команды Резникова сейчас не было слышно. Правой ногой отклонил педаль, компенсируя разворачивающий момент.

На пробеге пошла сильная тряска на неровностях лётного поля. Скорость подошла к отметке 200 км/ч.

— Отрыв! — проговорил я в эфир и сразу же взял ручку управления на себя.

Меня слегка вжало в кресло, но это не надолго. Краем глаза я наблюдал, как Женя оторвался от земли, а за ним коряво поднялся в воздух и Булкин.

— Шасси и… рааз! — произнёс я в эфир, чтобы мои ведомые убрали колёса сразу.

Под фюзеляжем произошёл глухой удар. Значит, колёса убраны и встали на замки.

В зеркале заднего вида промелькнула третья тройка из нашей эскадрильи. Они начали выполнять разворот, чтобы догнать нас.

Вот теперь над аэродром в воздух поднялся весь полк. Мы вслед за Коровиным начали разворот влево для пристраивания позади его тройки.

— 31-й, захожу на проход, — произнёс комэска в эфир и начал выполнять разворот на посадочный курс.

Мы же все шли за Коровиным. Похоже, что сейчас он хочет попрощаться с аэродромом. Тройка перед нами начала прибавлять в скорости.

Коровин поравнялся с краем лётного поля, выровнял самолёт и… начал выполнять покачивание крыльями. Тут же он сделал «горку» и следом за ней «кадушку».

— Выполняю проход! Сокол, спасибо за приём. До встречи!

Шум в кабине ЛаГГа был оглушительным. Рёв мотора М-105П на рабочих оборотах 2300–2400 сливался с воем встречного потока воздуха. И всё бы ничего, но есть одна особенность — невыносимая жара.

Двигатель М-105П был прямо за приборной доской. И естественно, весь жар от него шёл в кабину в том числе.

Я чувствовал, как гимнастёрка буквально прилипла к телу, а на кончик носа скатывалась одна капля пота за другой.

Был вариант открыть фонарь кабины ещё на взлёте, но он за собой нёс иные последствия. Самое плохое — копоть и выхлопные газы однозначно попадали бы в кабину.

Так что, либо задыхаться от жары, либо от продуктов работы двигателя.

Я постоянно осматривался по сторонам, чтобы соблюдать наше место в строю. Надо было смотреть и вперёд, чтобы контролировать дистанцию до впереди летящего звена. А его, в свою очередь, вёл Коровин.

Но и про ведомых не забывать, посматривая в зеркала. Периодически я старался максимально повернуть голову, чтобы увидеть, где летит Вихров и Булкин.

Несколько раз Женя начинал «бороться» с самолётом. То есть слишком сильно его раскачивал, тем самым теряя скорость. Приходилось прибирать обороты, чтобы он не отставал от меня. А потом все вместе догоняли ведущее звено Василия Ивановича.

Чем ближе мы подлетали к Москве, тем больше приходилось брать западнее города. Нервировать ПВОшников не стоило. Тем более что в условиях не самой лучшей связи и авральным режимом перелётов, попасть под огонь своих было несложно.

Когда облетали Москву, я прекрасно видел сотни огромных серебристых аэростатов в небе над столицей. Это было то самое воздушное заграждение.

Через какое-то время Коровин начал уходить левее. Под нами как раз были видны две дороги — Смоленская железная дорога и Минское шоссе, которое сейчас совсем не то, что в моё время. С высоты 1500 метров было видно, что она местами ещё даже гравийная.

И повсюду огромные массивы нетронутых густых лесов и деревянные избы деревень, грунтовые дороги и небольшие квадраты колхозных полей.

А в моё время эти самые леса сильно поредели ввиду урбанизации Подмосковья. Да и нет огромного Парка «Патриот».

— Я 31-й, снижаемся на 600 метров, — подал команду в эфир комэска.

Треск в наушниках был постоянный при выходе в эфир любого из командиров. И на подлёте к Кубинке команды становились всё чаще.

— Группе роспуск. Заходим на посадку, — услышал я в эфире голос Резникова.

Вдалеке я уже видел, как на кругу начинает выстраиваться цепочка истребителей и по одному выполнять разворот на посадочный. Нам также предстояло пройти через «точку» и уже потом выполнять заход.

Впереди Коровин и его звено начало выстраиваться в линию, выдерживая интервал между самолётами.

В этот момент я как раз пролетал над аэродромом. Нет никакой бетонной полосы, рулёжек, стоянок самолётов и раскрашенных бортов пилотажных групп «Русские Витязи» и «Стрижи».

Аэродром Кубинка сейчас это просто зелёное поле, по краям которого распиханы самолёты местного полка. А ещё в начале выложено большое посадочное «Т».

— 88-й, группе роспуск, — произнёс я, добавляя оборотов рычагом управления двигателя.

Скорость я увеличил, а вот с моими ведомыми ничего не произошло. Точнее они как летели в плотном строю, так и продолжали держаться.

— 88-й, группе роспуск, — громче повторил я.

И вот тогда ребята начали снижать обороты и отставать от меня. Через несколько минут я уже подходил к развороту на посадочный курс. Быстро взглянул в зеркало, чтобы увидеть ведомых. Женя держался на расчётной дистанции в километр, а Булкин оттянулся чуть дальше.

Я начал разворот на посадочный курс. Выйдя напрямую, сразу переключил кран пневмосистемы на выпуск шасси. В кабине раздалось шипение, а на консолях выскочили штыри. Значит, шасси встали на замок.

Щитки и закрылки выпустил. Скорость начинаю гасить, подходя к полосе. При этом надо было крутить колесо триммера, снимая нагрузки с ручки управления.

С моего борта сняли два пулемёта из носовой части и ручку управления стало немного полегче отклонять. Но самолёт всё равно стремился клюнуть носом.

Земля уже была близко. Скорость на приборе 170 км/ч. Ручку управления ещё добрал на себя, чтобы коснуться и двумя колёсами, и хвостовым костылём одновременно.

Есть! Быстро прокатился по грунту и затормозил. Рядом с лётным полем стоял кто-то из механиков, показывая белыми флажками, куда мне заруливать. Я свернул вправо и открыл фонарь кабины. Тут же задышалось гораздо легче, но лицо моментально начало обдувать горячим воздухом от двигателя.

Следом за мной зашёл на посадку Вихров. Место точного приземления он перелетел знатно и на выравнивании слишком задрал нос. Но на «три точки» приземлился. У Булкина проблем не возникло… во втором заходе.

В первый раз в эфире его на второй круг отправил руководитель полётами. Слишком уж сильно раскачал самолёт Слава.

Мы с Женей к этому времени зарулили на указанное механиками место и начали выключаться. Только остановился винт, я откинул голову назад и прикрыл глаза. Пропотел я в этом полёте знатно. Вроде летели чуть больше часа, а такое ощущение, что трансатлантический перелёт выполнил.

— Товарищ командир, добрый день! Как вы? Жарко? — появился справа от меня механик местного полка.

— Нормально. Главное, что не холодно, — улыбнулся я, снял лямки парашюта, шлемофон, краги и начал вылезать из кабины.

Механик спросил у меня о проблемах с мотором и ещё о неисправностях.

— Всё нормально. Вы лучше у ведомых стойки получше посмотрите. Они на повышенной скорости заходили, — показал я на самолёт Вихрова и заруливающего Булкина.

— Хорошо. Нам дали час на подготовку к вашему вылету. Сейчас дозаправим вас, дольём воду и масло. Вы пока отдыхайте. Вон, ваши в беседку уже пошли, — показал он на большое скопление людей под навесом в лесу.

— Спасибо, — поблагодарил я техника.

Только я собирался отойти в тень под деревья, как ко мне подбежал Вихров.

— Товарищ командир, задание выполнил! Сел без происшествий, — со всей серьёзностью доложил Женя.

— Молодец. Но всё равно не так, как нужно. Перелёт был?

— Был.

— Нос задрал?

— Задрал.

— Но исправился, верно?

— Да, товарищ лейтенант.

Я улыбнулся и объяснил сразу, где у Вихрова ошибка на посадке. Он слушал внимательно и даже собирался что-то записать, но я его остановил.

— Ты слушай и запоминай. Всё не запишешь и не учтёшь. Понял, что надо при такой ошибке делать? — уточнил я.

— Понял. Не дёргать резко и… забыл.

— Вот! А ты ещё писать хотел. Слушай и запоминай. Подходишь к полосе… тьфу ты, к земле. Взгляд вперёд и влево. Видишь, что высоко и земля набегает быстро, значит, перелетаешь. Ручку на себя не тяни. Выровнялся и плавно добираешь на себя. Никаких рывков, запомнил?

— Да, Андрей Николаевич.

Тут за моей спиной проехал и топливозаправщик к нашим самолётам. БЗ-38 на базе «полуторки» подъехал к моему самолёту. В это время из-за машины вышел и Булкин. Вид у него был несколько озадаченный. И, судя по местонахождению его указательного пальца, он ещё и нервничал.

— Товарищ лейтенант, полёт на промежуточный аэродром выполнил. Эм… — прервался Слава, забыв продолжить доклад.

Он плотно сжал губы, а под обрезом кожаного шлемофона блестела испарина. Видно, что у него полёт в плотном строю забрал много сил.

— И чего ты волнуешься, Слав?

— Так… на второй круг ушёл, — ответил Булкин.

— Это не зазорно. Тем более, ты получил команду от руководителя полётами. А он, как бы, главный здесь. Ошибку на посадке понял?

Булкин проанализировал заход на посадку и больше в носу уже не ковырялся. Я отправил ребят отдыхать, а сам пошёл к Коровину. Комэска как раз был недалеко от нас. Он лежал на брезенте под деревьями и покручивал в зубах травинку.

— Командир, все на земле, — доложил я.

— Приземляйся, — показал Василий Иванович рядом с собой.

Я присел на брезент и стянул с себя верхнюю часть комбинезона. После снял влажную от пота гимнастёрку и почувствовал себя гораздо лучше.

— У всех всё хорошо? — уточнил я.

— Вроде того. Один самолёт закипел, второй задымился уже на стоянке. Так что, минус два ЛаГГа уже есть, — покачал головой Василий Иванович.

Мы ещё не долетели до фронта, а борта теряем. Но главное, что люди живы.

— Командир пошёл звонить. Получать указания на вторую часть маршрута. Их ведь ещё и обстреляли на подлёте к Москве. Вообще никакого согласования с ПВО, — махнул Коровин, встал и отряхнул галифе.

— А мы проскочили значит.

— Можно и так сказать. Сейчас обед привезут. Можешь прилечь пока. А я до командира прогуляюсь, — сказал комэска и пошёл вдоль нашей стоянки.

Я прилёг на брезент и посмотрел по сторонам. Большинство наших лётчиков тоже отдыхали, прикрыв глаза и дремав в тени самолётов. А на другой стороне лётного поля работа была несколько иной.

Самолёты местного полка ПВО, а именно Як-1 стояли замаскированными. Лётчики находились в обмундировании и рядом с со своими машинами. Кто-то играл в шахматы, а кто-то также дремал под крылом. Но несколько бортов стоят заведённые. Наверняка выполняют прогрев, который нужно было делать каждые два-три часа.

Вскоре майор Резников вернулся из штаба местного полка. Вид у него был озадаченный.

К этому времени самолёты были готовы к вылету. Местным техникам удалось один ЛаГГ из двух повреждённых подготовить к перелёту. Так что оставляем мы в Кубинке пока только одного. Итого, в Тройкино будет перелетать 19 самолётов.

Собрав всех командиров на стоянке, Алексей Семёнович довёл дальнейший порядок перелёта.

— До Тройкино 150 километров. Высоты полёта 500–1000 метров. Никаких переговоров в эфире после взлёта. Отлетим от Кубинки на 50 километров и, считайте, что мы уже на фронте. Поэтому вращаем головой во все стороны. Особое внимание вверх.

— Если появятся «худые»? — спросил Переяслов.

Резников прокашлялся и посмотрел в сторону беседки. Там собрались самые молодые лётчики. Все в звании сержантов, у которых за спиной маленький налёт и фактически полное отсутствие боевого опыта. Большинство из них даже не успело и одного боевого вылета сделать до переформирования полка.

— В бой не вступать. Командование ясно дало понять, что самолёты нужны на фронте. В случае чего, встаём в круг и обороняемся. И… пацанов берегите. По машинам! — дал команду Резников, и все быстрым шагом направились к самолётам.

Через минуту я был у своего самолёта, где меня ожидали Женя и Слава. Оба уже надели шлемофоны, застегнули комбезы и приготовились слушать указания.

— Готовы? — спросил я.

— Да, командир, — практически одновременно ответили ребята.

— Летим уже в сторону фронта. Так что глядеть в оба и на все 360 градусов. Если появляются «худые», в бой не вступать. Маневрируете вниз, прям к самой земле и на аэродром. Выполняете «ножницы», маневрируете по направлению и не пытаться уйти на вираже. Схавают сразу. Заходите на посадку с ходу и заруливаете. Ещё раз говорю, в бой не вступать. Вы нужны фронту, это понятно?

Вихров и Булкин кивнули, и я надел шлемофон. Покрутив головой, я не сразу нашёл места, чтобы присесть. Недалеко от самолёта был большой ящик, который мы и использовали.

— Присядем, — произнёс я, присев на ящик.

Большинство лётчиков уже заняли свои места в кабинах. А первая группа Резникова и вовсе начала запускаться. На аэродроме поднялся гул двигателей, а воздух наполнился запахом бензина и выхлопных газов.

— Командир, а если противник в нас стрелять будет? Что тогда? — спросил Слава Булкин.

— То же, что и сказал раньше — уходите вниз к земле и на посадку. Вы должны сесть в Тройкино. Это ваша боевая задача, — повторил я.

Парни кивнули, и мы разбежались по самолётам. В расчётное время все взлетели и заняли курс на Тройкино.

Высоту на маршруте держали 1000 метров. Мера вынужденная, поскольку не все ещё хорошо освоили ЛаГГ. А лететь на предельно малой высоте не самая простая задача.

Через двадцать минут мы уже были на подлёте к аэродрому. Повсюду та же природа, что и осталась позади в Кубинке. Зелёные массивы чередовались с большими полями и топкими болотами. А впереди вилась река Вязьма, чьи воды бликовали на солнце.

Первая группа под руководством Резникова уже должна была зайти с ходу на посадку. В эфире полное радиомолчание, которое никто из командиров и не собирался нарушать.

Но чем ближе аэродром, тем голова крутится всё чаще, высматривая «Мессершмиттов». Солнце то и дело скрывается за кучевыми облаками, давая возможность нормально смотреть вверх.

Я то и дело прикасался пальцами к гашеткам, всё чаще бросая взгляд вверх. Слишком уж уплотнилась облачность. И чем ближе Тройкино, тем меньше её не становится. Есть много разрывов, через которые то и дело пробиваются яркие солнечные лучи, ослепляя.

Я бросил взгляд на своих ведомых. Они с трудом, но держаться за мной.

Аэродром уже совсем рядом, и нужно выстраиваться для захода на посадку.

Передо мной сейчас ведомый Коровина. Аккуратно снижается, выпускает шасси. Всё как по книжке.

Я начал тянуться к крану выпуска шасси. Но быстро убрал руку. Будто что-то меня отдёрнуло, чтобы я бросил взгляд вверх.

Большое облако проплыло над аэродромом, открыв перед нами слепящее солнце. И на фоне него появились две тёмные точки.

Тут же впереди я увидел залп трассеров, и как заходящий на посадку ЛаГГ задымил. Следом ещё одна очередь, но уже по мне. В последний момент я успел уйти влево, и сделать ещё одну перекладку вправо, оставаясь в створе полосы. Уходить сильно в сторону нельзя, иначе меня накроют. Ближе к земле!

Где прикрытие?

Один удар прилетел по фюзеляжу, но управление не нарушено. Бросаю взгляд вправо, потом влево.

Группа позади меня стала рассыпаться на глазах. Вместо того чтобы уйти к земле, все самолёты шарахаются в разные стороны.

— У меня один на хвосте! — вышел в эфир один из наших лётчиков.

— Атакуют сверху! — сквозь треск, услышал я голос Вихрова.

Кто-то пошёл на вираж, а кто-то и вовсе на вертикаль. А это только и надо этим «стервятникам».

— Всем к земле и встать в круг! — громко я дал команду в эфир.

У мессеров огромное преимущество в высоте и скорости. Нужно снизиться к земле и встать в оборонительный круг. Так, каждый из нас будет прикрывать впереди летящего. Чем меньшую высоту мы займём, тем выше у «худых» опасность не вывести самолёты из пикирования.

Я повторил команду ещё раз, но меня будто бы никто не услышал. Это называется паника. В воздухе я, и ещё пятеро. А сверху уже пикирует очередная пара Мессершмиттов. Следом другая.

Небо рассекают трассеры, и нашим ребятам уже не уйти от них. К сожалению, им не хватает опыта, а Резников и Коровин уже сели. Если ничего не сделать, то немцы расстреляют оставшихся лётчиков поодиночке.

Рычаг управления двигателем я отклонил вперёд до упора, разгоняя самолёт до максимальной скорости. Двигатель начал набирать обороты. Ручку управления резко отклоняю влево, проносясь над самыми кронами деревьев. Задираю нос ЛаГГа, набирая высоту и выполняя боевой разворот. Вижу пикирующего немца на одного из моих ведомых и беру его на прицел.

Дистанция стремительно сокращается. 500… 400… 300… 200 метров! Зажимаю гашетку и даю залп из пушки в направлении Мессершмитта. Он начинает уходить вправо, но не успевает. Повторный залп и «худой» задымил.

— Всем в круг! Всем в круг, — прозвучал в эфире громкий голос Резникова.

— Двигатель дымит! Сажусь на поле, — вышел в эфир один из лётчиков.

К земле стремительно снижался один из наших ЛаГГов, оставляя за собой шлейф чёрного дыма. Секунда, и он скрылся за лесом.

Вижу, как в хвост мне начинает заходить мессер. Резко ухожу вправо, но «худой» успел атаковать. Несколько ударов прилетело по фюзеляжу, но самолёт управляем. Маневрирую и ухожу вниз к земле. Но тут же чуть не встречаюсь с кем-то из своих. Только увидел перед собой, как блеснули красные звёзды.

Выравниваю самолёт у самой земли, чуть было не задев крылом кромки деревьев. В этот момент по фюзеляжу моего ЛаГГа, сзади прилетел ещё удар. Самолёт зашатало и повело вбок.

И тут ещё один «худой». Только уже на встречу.

Самолёт продолжало трясти. Скорость на приборе 460 км/ч, а двигатель ревёт на максимальных оборотах.

Высота малая. В кабине настоящая парилка. На губах привкус солёного, и во рту совсем пересохло.

Ситуация, которую обычно называют «молот и наковальня», а иногда ещё и «сэндвич».

Сзади атакует Bf-109, от которого не уйти на вертикаль. В зеркале вижу, как бликует на солнце его крыло и нижняя часть капотов, окрашенных в жёлтый цвет.

Если сманеврировать вправо или влево, то я подставлю широкую плоскость крыльев и кабину обоим немецким истребителям. И это верная смерть. Меня распилят пополам их пушки.

Немцы явно играют на моих нервах. Сзади летящий мессер ждёт моего манёвра в горизонтальной плоскости. А встречный «худой» идёт в лобовую, думая, что я испугавшись, пойду на вертикаль. Тем самым потеряю скорость и более скоростные Мессершмитты меня сразу «сожрут».

Спасительная «кадушка»? На 40 метрах от земли на ЛаГГе это рискованно. Можно оказаться в лесу.

Время по-настоящему замедлилось. Да его у меня практически нет! Доли секунды, чтобы принять единственное правильное решение.

«Не отворачивать, не отворачивать», — проговорил я про себя, выдерживая направление на встречный мессер.

Расстояние между нами не больше одного километра. Скорость сближения почти 1000 км/ч. Шансов выжить ни у кого не будет, если кто-нибудь не отвернёт, и мы столкнёмся.

Двигатель работает на максимальном режиме. Большой палец правой руки уже на гашетках, а силуэт мессера в сетке прицела ПБП-1. Самолёт немца всё ближе, в перекрестии он становится всё больше.

Выдох и я жму гашетки.

ЛаГГ-3 содрогнулся от отдачи пушки ШВАК и пулемётов в носовой части. В кабине появляется запах пороховой гари. Снаряды и пули летят к цели.

Немец, не выдержав напряжения, ушёл вверх. Мгновение и он пронёсся прямо надо мной, мелькнув своим разукрашенным фюзеляжем над фонарём моей кабины.

У него была широкая жёлтая полоса вокруг хвостовой части фюзеляжа. А ещё эмблема — плачущий ворон с зонтом.

Но теперь нужно сбросить второго. Ждать нельзя. Задний Bf-109 идёт на большой скорости, пытаясь приблизиться ко мне. Надо это использовать.

Только встречный мессер прошёл надо мной, я сразу отклонил левую педаль до упора.

Ручку управления увёл вправо. Меня тут же буквально отшвырнуло в правую сторону в кабине. Ремни впились в плечи.

Нос ЛаГГа повернулся влево, но сам самолет по инерции продолжал лететь вперёд, скользя боком в горизонтальной плоскости. Скорость падала.

Самолёт затрясло, будто он вот-вот сорвётся в штопор от такого торможения.

Но мой самолёт полетел так, как мне нужно. Я проскользил «блинчиком», резко уйдя с линии огня Мессершмитта.

Краем глаза вижу, как слева от меня пронеслись жёлтые трассы от вооружения Bf-109, сидящего на хвосте. А в зеркале наблюдаю, как в его носовой части вспыхивают огоньки пулемётов.

Теперь к треску и крикам в эфире, добавился ещё и жуткий вой набегающего потока воздуха.

Ещё делаю подобный манёвр. Резко перекладываю ручку управления влево и отклоняю до упора правую педаль. Всё то же самое, только в обратном направлении. И теперь у мессера физически не получится затормозить.

В этот момент мою кабину вновь накрывает тенью. Сидевший на хвосте Мессершмитт проскочил вперёд и ушёл вправо. Я только и успел разглядеть у него на фюзеляже непонятные символы. Бортового номера не было. Вместо них два чёрных уголка и горизонтальные линии, обведённые белым контуром.

Из клещей вырвался, но надо теперь прикрыть остальных. Пока не подошло наше прикрытие.

Да и на повторный заход не дать выйти преследовавшей меня паре.

Я выровнял самолёт и снова отклонил рычаг управления двигателем вперёд. Снова ускоряюсь вдоль земли и смотрю по сторонам.

Немцы не рискнут пикировать до моей высоты. На этапе вывода из манёвра они просядут по инерции и врежутся в землю.

Я посмотрел по сторонам и увидел, как они уходят вверх за облака.

В наушниках шлемофона стоял электрический треск, писк и вой от свечей зажигания.

Всё пространство вокруг было «расчерчено» пунктирами трассеров.

Я бросил взгляд вверх и увидел, как один из наших самолётов несётся к земле. От него шёл густой чёрный дым.

Скорость у него всё выше. Земля ближе, и ему уже пора выводить самолёт. Но он не выводит…

— 16-й, прыгай! Прыгай! — услышал я голос командира полка в эфире.

Удар о землю и взрыв. В вверх поднялся столб огня, и в разные стороны разлетелись обломки. Смотрю вверх и вижу, что кто-то спускается на парашюте в лесную чащу. Туда, где и находится аэродром Тройкино.

— На хвосте… мессер, — услышал я голос Булкина.

Похоже, что мой ведомый попал в передрягу.

— 91-й, маневрируй. Я его накрою сейчас. Маневрируй! — громко произнёс я в эфир, но Слава не услышал.

ЛаГГ-3 начал делать подобие «змейки», из стороны в сторону, а немец только этого и ждал.

«Худой» делает залп, но не совсем точно. Надо быстрее накрыть его.

Мой ЛаГГ летит на пределе всех своих возможностей. Верхушки деревьев подо мной буквально сливаются в единое зелёное полотно. Самолёт болтает от восходящих и нисходящих потоков прогретой земли.

— 91-й, держись ниже! Не разворачивайся, — произнёс я в эфир.

По закону подлости, Букин всё сделал наоборот. Пошёл выполнять боевой разворот и попал под ещё одну очередь.

— Температура… двигатель… Ничего не вижу! — нервничал Булкин.

Мессер зашёл ему в хвост окончательно, а ЛаГГ моего подчинённого задымил и потерял скорость. Мне совсем немного осталось, чтобы атаковать немца.

Выхожу ему в хвост. Жму на гашетки, самолёт вибрирует, а в Мессершмитт летит залп из всего вооружения на борту ЛаГГа.

Тут же с правой консоли крыла «худого» пошли частые вспышки. А следом на него сверху обрушился ещё один залп. Сразу же от него оторвался огромный кусок крыла. Я только и увидел, как эта часть отлетела в сторону. А сверху на мессер пикировал самолёт с красными звёздами.

Это был наш Як-1. Чуть выше летел ещё один такой же самолёт, отворачивая в мою сторону и пройдя точно надо мной.

Немец резко завалился на бок и пошёл к земле. Взрыв и из чащи леса поднялся столп пыли и огня.

Прикрытие появилось, но в самый последний момент.

— 91-й, что у тебя там? — громко запросил я Булкина по радиосвязи.

Слава в это время отворачивал самолёт в район лётного поля. Тут же в воздух взвилась зелёная ракета, разрешающая посадку.

— Сейчас… сяду… всё нормально, — произнёс Булкин, но его было крайне сложно расслышать.

Слова постоянно тонули в помехах и треске. Но главное, что Булкин точно сказал «нормально».

Круг над местом посадки я не делал, а только постоял в вираже, пропуская своих товарищей на посадку.

Булкин уже сел, но его самолёт однозначно в ближайшее время боеготов не будет. Остальные заходили на посадку вполне нормально. Видимо, прикрытие местного аэродрома как раз и обеспечило им сохранность.

Всеми заходами управлял с земли Резников. Он же помогал всем на посадке, давая команды на исправление ошибок.

— 88-й на посадку, — произнёс в эфир Резников.

— Понял, — ответил я и развернулся на посадочный курс.

Подойдя к полосе, я выровнялся и приземлил ЛаГГ-3. В конце пробега мне уже сигнализировали, куда необходимо зарулить. Задерживаться на открытом поле нельзя. Особенно если учесть уровень подготовки и хитрости немцев.

Только я свернул влево, как ко мне уже подбежал механик и показал место стоянки. Это был П-образный капонир, рядом с которым лежала маскировочная сеть. Само укрытие стояло прям в лесу и было хорошо прикрыто от посторонних глаз. А уже с воздуха и вовсе его не разглядеть.

Я подрулил к капониру и мне показали жестом выключаться. Немного посидев в кабине, я осмотрелся по сторонам. За моей спиной на лётное поле заходили Як-1.

В воздухе я не особо его рассмотрел, а на земле уже был впечатлён эстетичным видом этого самолёта. На солнце крыло Як-1 блестело, почти не имея заклёпочных швов. Самая заметная деталь — это воздухозаборники. Они были похожи на два «подбородка».

И сам двигатель. Як-1 выделялся своим вытянутым носом и обтекателем.

А ещё на одном из бортов Як-1 я заметил специальные крепления под крылом. Наверняка, это специально для работы по земле поставили. На Як-1 тоже есть возможность подвесить неуправляемые снаряды РС-82.

Я утёр лицо тыльной стороны ладони и выбрался из кабины, поблагодарил механиков и пошёл в направлении самолётов моих ведомых. Они уже осматривали свои машины.

На самом аэродроме была невероятная суета. Самолёты готовили к вылетам, а лётчики постоянно находились рядом. Команда дежурным звеньям могла поступить в любой момент.

Я прошёл мимо одного из ЛаГГов, но это оказался самолёт Вихрова. Тот внимательно рассматривал свой аппарат, поглаживая его по крылу. А недалеко от него на брезенте сидел Слава Булкин. Похоже, что свой самолёт он оставил подальше от остальных.

Я подошёл к ребятам, по пути снимая шлемофон и краги. Мои подчинённые быстро выровнялись, перед тем как встретить меня.

— Товарищ командир, посадку произвёл. В процессе выполнения перелёта был атакован группой мессеров. Без последствий, — ответил мне Вихров.

Я кивнул и повернулся к Булкину. Тот не сразу, но рассказал всё, что с ним произошло во время атаки немцев. Его начали зажимать двое «худых», но помогли истребители прикрытия.

— Мессеры появились откуда-то из-за облаков и начали атаковать. Я давай вниз уходить к земле, как вы и говорили. Крутился, прижимался к верхушкам деревьев, а меня всё равно один достал. Я уж думал, что всё… Но вы появились, а затем и Яки. Думал, до полосы не дотяну. Хорошо, что смог сесть.

— Никого из вас не ранило? — уточнил я, осматривая Булкина, а затем и Вихрова.

— Живы и не кашляем, — ответил Женя.

Я молча кивнул и собрался с мыслями. Теперь же надо провести с ребятами «разбор».

— Почему разбрелись по всем смоленским лесам? Вы команду слышали про встать в круг? — спросил я.

Парни закивали, но ответить им было нечего. У Булкина до сих пор его глаза бегали из стороны в сторону.

— Мало того, вы мои ведомые. Вы всегда держитесь за мной. Прикрываете мне задницу. А сейчас что получилось? Каждый сам за себя.

Я подошёл к ним вплотную. Евгений моментально побледнел ещё сильнее, увидев моё взмокшее от пота лицо.

— Я спрашиваю, голуби мира, какого чёрта вы строй разорвали?

— Товарищ командир, они же прямо из-за облаков и внезапно, — оправдывался Булкин.

— Запомните раз и навсегда. Вбейте себе в подкорку. Если нас бьют сверху на подходе, а запаса высоты для манёвра уже нет — строй не рвать! Выжимаете газ до упора и сохраняете строй — крыло к крылу! Маневрируем совместно. Поняли меня?

— Поняли, Андрей Николаевич, — хором ответили ребята.

— И никогда не отставать. Это… — начал я говорить, но меня тут же прервал Коровин.

Комэска появился очень резко. Василий Иванович уже держал наготове планшет с картой. Его гимнастёрка ещё была влажной, с тёмными пятнами от пота.

— Пошли, Андрей. Потом будем разбор делать. У нас задание, вылет через час.

— Товарищ командир, так ведь только что прилетели. И у меня… — начал говорить Вихров, но Коровин на него сурово зыркнул.

— На твой век хватит. Полетим малой группой, — сказал комэска, и я, оставив шлемофон и краги парням, пошёл за Коровиным.

В это время на наши ЛаГГи вешали бомбы. Задача предстоит не из лёгких.

Аэродром вновь затянуло пылевым облаком. Очередная пара самолётов выполняла разбег по полю, уходя на задание. Не успели мы отойти от наших бортов, как в небо вновь взмыла сигнальная ракета и на краю лётного поля закрутились винты звена Як-1.

Техсостав бегом перемещался рядом со стоянкой, перенося на руках ящики с патронами либо толкая тележки со снарядами для пушек.

— На 12-й Як тащи! Живее!

— Где бензин⁈ В зубах тащи, раз бочка у тебя не катится, — кричал кто-то из инженеров в трубку телефонного аппарата на «старте».

Это как раз был тот самый объект, прообраз будущих СКП и КДП, откуда ведётся управление полётами. Правда сейчас он больше напоминал грузовик с телефонами.

«Старт» представлял из себя кузов ГАЗ-ААА, который загнали под деревья. Сам грузовик был без колёс и уже точно никуда не поедет.

Неподалёку на случай атаки на аэродроме была вырыта большая траншея, куда все «обитатели» старта должны спрыгнуть в случае налёта. Вместе с дежурным инженером сидел и руководитель полётами в звании капитана.

— Да. Я дежурный по стартам и посадкам. Вот именно! — громко говорил он в трубку.

Видимо, пока ещё понятия руководителя полётами нет в Красной Армии, раз этот человек назвал себя дежурным.

Рядом с ним было два бойца. Один внимательно смотрел в бинокль Б-8, контролируя прилетающие и улетающие самолёты. А второй сидел позади дежурного по стартам. По всей видимости, это был хронометражист. Он отмечал каждый взлёт и посадку, но с трудом успевал это делать.

— Боец, а ну проснись. Два прилетело, а третий где? Почему не записал⁈ — возмущался на него капитан, указывая на записи в журнале.

При такой интенсивности взлётов и посадок можно кого-нибудь и потерять из виду.

— Чего засмотрелся? — спросил у меня Коровин, когда увидел, что я притормозил у «старта».

В этот момент дежурный инженер старта как раз давал указания кому-то из механиков на ремонт бортов.

— С 91-м ЛаГГом возни сейчас много. Готовь 88-й, — объяснял он.

— Тот тоже повреждён. Несколько пробоин и радиатор…

— Тогда быстрее готовь замену! У них вылет скоро. Бомбы, снаряды на… да какой там у них есть сейчас свободный! — нервничал инженер.

Похоже, что мой ЛаГГ пока не у дел, раз его не успеют подготовить к повтору. Коровин подошёл к дежурному инженеру, чтобы уточнить, какой борт будет на замену 88-му, но тот пока внятно ничего не сказал.

— Высоко! Промажешь! Добирай, добирай говорю! — кричал в угольный микрофон радиостанции дежурный по стартам, прижимая его к губам.

МиГ-3 в этот момент коснулся земли, пробежал несколько метров и… подломил правую стойку.

— Да что за день-то такой! Где трактор⁈ Живее! — крикнул инженер группе механиков, которая находилась рядом со стартом.

В это время на лётном поле поднимал клубы пыли МиГ-3, выполняя «циркуль». То есть разворачивался вокруг своей оси, выписывая окружности на земле.

— Ладно, идём. Тут не до нас сейчас, — вернулся Коровин, и мы пошли с ним получать задачу.

Комэска расспросил меня, что произошло в воздухе во всех подробностях. Естественно, ему было не очень хорошо сейчас. Ведь все, кто попал под атаку мессеров, были из нашей эскадрильи.

— Пока ещё двоих не нашли. Машины только поехали за ними искать. А командир не отпустил меня. Мол, на задачу лететь надо, — злился Коровин, буквально разрывая на себе воротник промокшей от пота гимнастёрки.

— Я один купол видел. А второй самолёт шёл на вынужденную. Так что всё должно быть нормально.

— Да-да. Только теперь минус два самолёта однозначно, ещё два в ремонте. Итого наша эскадрилья почти в полном составе тю-тю.

— Отрицательный опыт — это тоже опыт. Ситуацию надо разобрать со всеми. Дать понять, как действовать. И чтобы больше никакой паники…

— Так, стоп! — прервал меня Коровин и остановился.

Он внимательно посмотрел на меня. Дышал комэска как запыхавшийся бычок. Василий Иванович смахнул пот со лба и поставил руки в бока.

— Удивляюсь тебе, Михайлов. Ты как уже не тот «зелёный» младший лейтенант, которого я помню. Говоришь так, как будто прошёл войн больше, чем я и Батя вместе взятых, — прищурился Коровин.

— На войне взрослеют быстро, командир, — объяснил я.

Может у предыдущего Михайлова и правда опыта было немного. Я же в прошлой жизни «хлебнул» на войне достаточно.

— Что есть, то есть. Сначала кадушку не побоялся сделать, а сейчас и вовсе «блинчиком» проскользнул. Не знал бы я тебя, подумал, что у тебя налёт, как у Бати. Ладно, пошли, — похлопал комэска меня по плечу.

Через минуту мы стояли перед штабом.

Это была уже не штабная палатка, а самая настоящая бревенчатая землянка.

Над землёй была видна лишь крыша. Она была в виде наката из толстых брёвен. Это было сделано для защиты от осколков бомб. Сверху этот деревянный накат засыпан землёй и дёрном.

Над входом в штаб и всей крышей была натянута брезентовая маскировочная сеть. К самому входу вела узкая траншея.

Вокруг было огромное число телефонных кабелей, которые соединяли полк с постами ВНОС и с Вязьмой, где был штаб нашей дивизии, которой мы подчинялись. А ещё рядом на высокой сосне был оборудован пост наблюдателя.

— Что ещё заметил, Андрюха? — спросил комэска.

Ещё не мог я не рассказать Коровину, что за мессеры нас атаковали. Само собой, это были нерядовые лётчики. Фюзеляжи разукрашены, вели себя активно и чётко, засаду сделали быстро и также ушли в облака.

— Не знаю такой эмблемы, но месяц назад уже сталкивались с ними. Эти гады ещё те стратеги. Бьют по замыкающим, отстающим или по «подранкам». Атакуют быстро и также уходят вверх. Долго не гоняются. Видишь, как они тебя зажали. Только ты остался один и отвернул от аэродрома, сразу накрыли.

— У меня вариантов было немного. Вы бы не успели взлететь, а прикрытие не появилось сразу. Не атакуй я, наших бы растерзали. Надо было кого-то на себя отвлечь и сломать им задумку.

— У меня к тебе претензий нет, Андрюха. Ты рисковал, но это было оправдано. А вот где, мать их за ногу, прикрытие было⁈ — возмущался комэска, когда мы подходили к местному штабу.

В этот момент из траншеи на входе в штаб поднимались двое лётчиков в гимнастёрках и со сдвинутыми назад шлемофонами. По их взмокшему виду было понятно, что они только с вылета. Но доложить уже успели.

— Какие у вас проблемы, товарищ капитан? — свысока посмотрел на него один из них, будучи в том же звании, что и Коровин.

Василия Ивановича этот вопрос привёл в удивление. Он даже слегка улыбнулся. Но это было скорее оскалом, чем проявлением доброты.

— Ах, ну конечно! Где ты был, Ведерников⁈ — хрипло произнёс Коровин, подходя к капитану всё ближе.

— Сейчас вот на докладе. А что за претензии, Вася? Мог бы и поздороваться сначала, — протянул Ведерников руку Коровину.

Комэска выдохнул и пожал её. Ведерников улыбнулся, блеснув своими ровными зубами. Он был высоким, широкоплечим, светловолосым и с лицом актёра. Посади Ведерникова за рояль и скажи спеть «Любимый город», я бы не отличил его от Марка Бернеса.

На груди Ведерникова переливалась звезда Героя Советского Союза, ордена Ленина, Красного Знамени и Красной Звезды. Видно, что человек заслуженный.

— Вот! Уже лучше. А то и руки не пожмёшь товарищу по лётной школе, — улыбался он.

— Так кто на прикрытие летал, Валера? — спросил Коровин.

— Я — ведущим группы. Со мной ещё трое. А что… — начал спрашивать Ведерников, но тут же прервался.

Комэска небрежно отпустил его руку, будто бы шарахаясь от ладони капитана. Стоящий рядом с Ведерников лейтенант напрягся и бросил на меня настороженный взгляд.

— И где же ты, Валера, со своими товарищами был⁈ Шесть «худых свалились на моих парней сверху. 'Зонтик» чего не сделали? Две машины потеряли, ещё две в ремонте. И двоих лётчиков ещё ищут.

— Найдут. Я купол видел и посадку на брюхо тоже. Оба живы. Сам лично наблюдал. Остынь, Вась, — успокаивал Ведерников моего комэска, положа ему руку на плечо.

Но Коровин начал заводиться. Меня спокойствие этого Валеры тоже удивляло. Прикрыть не смогли, так ещё и объяснить не могут.

— Ты с темы не уходи, — повторил мой комэска.

— Не уверен, что я должен перед тобой отчитываться. Не хочешь говорить нормально, тогда всего хорошего.

Я бы сам был готов сейчас этого Валеру потрясти, но Коровин не выдержал первым. Он резко схватил капитана за грудки и притянул к себе. Да так сильно, что треснула ткань.

Ведерников вырывался и начал оправдываться.

— Нас над облачностью пара мессеров связала. Потом ещё одна появилась. Откуда мы знали, что там ещё будут⁈ Мы карусель крутили на трёх тысячах за облаками.

— Крутили⁈ И как головка, не закружилась? Кинул ты моих пацанов, Ведро.

Похоже, в лётной школе было у капитана Валеры такое прозвище. И оно ему явно не нравилось.

Я уже видел, что ситуация накаляется. У Коровина пальцы были сжаты в кулак, а костяшки побелели от напряжения.

— Ты за словами следи, Вася⁈ Сам-то сел, а чего не побежал сразу на взлёт. Струхнул⁈ — вскрикнул Ведерников.

Тут Василий Иванович не выдержал и мощно махнул рукой. Но Ведерников успел увернуться, рванул на Коровина и сшиб его на землю.

Оба капитана упали и начали бороться, пытаясь друг друга ударить. Я рванул к ним, чтобы растащить, но меня дёрнул лейтенант и попытался затормозить.

— А ну ушёл! Лучше командира своего хватай, пока за пистолеты не взялись, — отмахнулся я от него и схватил Коровина.

В порыве гнева два человека с оружием могут и «дров наломать».

Вокруг стычки уже собралось пару десятков человек. Видимо, это было поинтереснее, чем взлетающие и заходящие на посадку самолёты.

Оба капитана сцепились намертво. Ребята они не маленькие, так что растащить было непросто. Я смог поднять своего комэску, а лейтенант следом поднял и Валерия.

Но Коровин так и норовил попасть правым хуком в идеальное лицо Ведерникова.

— А ну, отпусти меня, Михайлов. Я ему раскрашу его халёную рожу, — пытался вырваться мой комэска.

— Нас боем связали! Как только вырвались, сразу спикировали, чтоб вас прикрыть, — громко крикнул Валерий, утирая грязное лицо.

— Спикировал он! А ну пусти меня, Андрюха! Тебе нельзя капитану морду бить, а мне можно.

Но тут из траншеи, ведущей к штабу, показались несколько человек. И один из них был в фуражке и в весьма большом звании с петлицами старшего командного состава.

— Отставить! Смирно! — громко скомандовал он.

Тут же все вокруг вытянулись по струнке, а Коровин и Ведерников начали поправлять форму. Валерий ещё и быстро пригладил свои густые светлые волосы.

Из траншеи медленно вышел этот сурового вида человек. Я только успел рассмотреть, что у него на петлицах четыре «шпалы» полковника. Следом за ним показался и Батя. Вид у него был напряжённым.

Алексей Семёнович выглядывал из спины полковника и грозил нам с Коровиным кулаком.

За Резниковым показался ещё один майор. По всей видимости, командир полка Ведерникова. А вот за ним и наш старый знакомый.

Это был Павел Васильевич Совин. Тот самый старший оперуполномоченный 3-го отделения из нашей прошлой 8-й авиационной дивизии. Сейчас это уже особый отдел, а у него на петлицах знаки не старшего политрука. И, похоже, его в должности уже повысили. Теперь он в звании старшего лейтенанта госбезопасности, а на петлицах знаки различия батальонного комиссара.

— Все за работу! — крикнул полковник собравшимся «зрителям».

Вокруг все быстро разбежались, и представитель старшего командного состава подошёл к нам. Сначала он встал перед Коровиным.

— Позорище. Вы чего устроили тут⁈ — тихо прошипел полковник.

— Встреча старых друзей, товарищ полковник. Упали, не удержались на ногах, — начал говорить мой комэска.

— Не заливай, Вася! Я тебя знаю, — произнёс полковник и подошёл ко мне.

— Командир звена, лейтенант Михайлов, — представился я.

Полковник ничего не сказал и подошёл к Ведерникову.

— А ты, Герой Советского Союза! Сам товарищ Сталин был о тебе высокого мнения. Руки зачесались⁈

— Товарищ полковник, на ногах и правда не удержались…

— Прекратить, Ведерников! За дурака меня держишь? А если с особого отдела увидят, что будете говорить⁈ — возмутился полковник.

— Если что, я ничего не видел, — услышал я, как тихо сказал Совин.

Полковник ещё раз оглядел двоих капитанов.

— Бегом в штаб полка, — громко сказал он, и мы все начали спускаться в траншею.

Внутри штаба было весьма тесно.

Стены в этой штабной землянке были обшиты досками. С одной стороны была узкая амбразура, из которой и падал свет в центр комнаты. Но основной источник света — керосиновая лампа «летучая мышь», висевшая над столом в центре.

На столе лежали разложенные карты-двухкилометровки Смоленской области, накрытые прозрачной калькой. На них были нанесены синим карандашом оперативные линии танковых клиний немцев под Ельней.

Рядом с картой лежали линейки, журналы боевых действий и другой расчётный инструмент.

— Подходим сюда, товарищи, — произнёс полковник, снял фуражку и отдал её стоящему на входе ефрейтору.

Тот её аккуратно взял и вернулся к телефонам. На его рабочем столе были всё те же полевые аппараты УНА-Ф и УНА-И.

А в это время снаружи гудели двигатели Яков и МиГов, запускающихся или уже заруливающих на стоянку.

— Это полковник Амосов, командир 3-ей смешанной авиационной дивизии. Лично решил задачу поставить, — шепнул мне Коровин.

Комдив подошёл к столу и остановился. Он внимательно посмотрел на карту, достал платок и вытер вспотевшее лицо.

— Нас с вами отвлекли. На чём остановились? — спросил Амосов у Резникова.

— Обстановка критическая, Дмитрий Геннадьевич, — ответил он.

— Во-во! А мы… на ногах не стоим, так, товарищи командиры эскадрилий⁈ — повысил голос полковник, посмотрев на Коровина и Ведерникова.

— Да, товарищ полковник, — хором ответили капитаны.

— К делу. Ситуация и правда критическая. Немцы уже в Смоленске. Западнее и северо-западнее города в оперативном окружении оказались главные силы 16-й и 20-й армий. Но ещё более сложная ситуация здесь, — показал Дмитрий Геннадьевич на карту.

Это был тот самый Ельнинский выступ к юго-востоку от Смоленска. Плацдарм, с которого можно развить наступление на Вязьму, а потом и на Москву.

— Вот здесь дорога на Ельню. Есть информация о выдвижении моторизованной колонны немцев. Там грузовики с пехотой, бензозаправщики и лёгкая бронетехника. Задача — эту колонну уничтожить, — объявил Амосов.

— В тылу противника? — спросил Ведерников.

— Именно так, — произнёс комдив.

Комдив Амосов провёл рукой по карте и подозвал ещё одного представителя управления дивизии.

— Захаров, давай. Времени в обрез. 40 минут до взлёта осталось, — поторопил комдив майора, который подошёл к столу с небольшой схемой нанесения удара.

— Инспектор по ВСС майор Захаров. Товарищи командиры, довожу порядок нанесения удара. Ничего особенного, всё уже отработано до нас, — показал он на листке.

Товарищ майор говорил быстро. Судя по всему, план явно был составлен «на коленке». Хотя в условиях, когда противник рвётся к Москве и уже ведёт бои в Смоленске по-другому и быть не могло. Главная задача — задержать немцев, нанося как можно больший урон танковым и моторизированным колоннам.

— На четыре ЛаГГа подвесить по две бомбы ФАБ-50, на остальные по шесть ракет РС-82. Пушки зарядить бронебойно-зажигательными снарядами. Идёте двумя группами — ударной и прикрывающей. Ваши ЛаГГи на 1000–1500 метрах, а Яки Ведерникова — 2000–3000. Ничего здесь необычного нет, — начал объяснять инспектор по воздушно-стрелковой службе.

— Как работаем в районе цели? — спросил у него Коровин.

— Тактика удара следующая. При подлёте к цели выстраиваетесь в колонну друг за другом. Ведущий — вы и капитан Переяслов. Обнаруживаете цель. Если связь работает, даёте соответствующую команду. В районе цели в «молчанку» можете уже не играть.

— Нам и здесь уже можно не играть, товарищ майор. Немцы и так знают, где аэродром и куда бить, верно я говорю? — сказал Батя, бросив взгляд на командира полка Як-1.

Тот наверняка понял, на что намекает Резников. Не зря же перед нами приходил сюда Ведерников со своим ведомым. Думаю, что получал разнос от комдива за плохое прикрытие нашего захода на посадку.

— Алексей Семёнович, не время сейчас. Сядете потом и друг другу всё выскажете. Но чтобы я не видел здесь больше мордобоев! Ещё и при товарище Совине, — посмотрел комдив Амосов на Павла Валерьевича.

Представитель особого отдела дивизии кивнул, достал портсигар и начал его крутить в руках.

— А я что? Глух и слеп, Дмитрий Геннадьевич. Когда мне это нужно, разумеется, — ответил Совин.

— Кхм, продолжай Захаров, — прокашлялся Амосов, выровнялся и сцепил руки за спиной в замок.

— Ведущий группы на подходе к цели переходит на пикирование с углом 30–40 градусов, ложится на боевой курс строго вдоль шоссе и бьёт по колонне. Ведомые пикируют следом и также наносят удары. Выполняете 3–4 захода, пока не кончится боекомплект.

План был простым, как угол дома. Но на деле данная тактика — верная смерть для нас. Может нам удастся остановить колонну и нанести ей большой урон, но сами мы попадаем под мясорубку пулемётов и орудий, прикрывающих машины.

— Какие бомбы⁈ Нас их орудия и пулемёты распилят пополам, пока мы будем на цель заходить. Только РСами работать, — резко отреагировал Батя.

И он с одной стороны прав. Реактивными снарядами РС-82 можно отработать с дальней дистанции и иметь возможность раньше отвернуть. Но точность этих снарядов оставляет желать лучшего. Да и если будем заходить колонной, стрелкам удобнее будет работать.

Атаковать колонну на ЛаГГах — не самая приятная задача. У немцев хорошая ПВО, обеспечивающая прикрытие выдвижения техники. Это были и 20 мм Флак 38, и 37 мм Флак 36, а ещё были спаренные пулемёты МГ-34. Если подойдём на 300–400 метрах, мы окажемся под очень плотным огнём. Так что, простой бомбардировкой здесь не обойтись. Надо рисковать, но несколько иначе.

— Может ещё одну группу сформируем? — шепнул я Коровину.

— В смысле? — повернулся он ко мне.

Я не успел ответить Коровину, поскольку в комнате стало очень громко. В это время продолжали между собой спорить Батя и Захаров. Сам комдив пока что видел решение задачи тоже исключительно бомбардировкой.

— Алексей Семёнович, вы задачу получили? — спросил у Бати Амосов.

— Да, товарищ полковник, — ответил Резников.

— Выполнять. Времени у нас почти не осталось. Колонна должна быть уничтожена. Всё, не провожай, — повторил указание Амосов и вышел со своим заместителем из землянки.

Следом ушёл и Совин, пожав каждому из нас руку. Теперь осталось нам обговорить детали.

— Мысли есть? — спросил Батя у командира полка Як-1.

— Приказ слышал? Чего тут думать. Надо уже лететь. Мои самолёты готовы.

Резников кивнул и вновь начал разбирать порядок действий в районе цели, который был утверждён командиром дивизии Амосовым.

— Первым ты заходишь на цель и сбрасываешь бомбы, — показал Резников на Коровина.

— Есть.

— Следом гуськом идут остальные. Бомбы сбрасывать с пологого пикирования. Ну и внимание на пулемёты немцев. Плотность огня ПВО в колонне у них всегда запредельная.

Надо сразу внести предложение, пока мы ещё не убежали к самолётам. Я посмотрел на Батю, но он продолжал доводить порядок выполнения задачи.

— Идёте двумя звеньями. В районе аэродрома и по возвращении…

— Товарищ командир, есть одно предложение. Разрешите доложить? — спросил я.

Батя опешил, но сразу посылать меня не стал.

— Семёныч, времени нет сейчас предложения слушать, — попытался отговорить его командир полка Яков.

Коровин посмотрел на Резникова и кивнул, давая своё молчаливое согласие на моё предложение.

— Ты ещё моего Михайлова не знаешь. Тем более, ему сейчас лететь. Пусть предложит. Только быстрее, Андрей. Вылет уже через 30 минут, — дал разрешение Алексей Семёнович.

Я огляделся. Доски здесь не было. Так что придётся использовать подручные материалы для схемы.

Со стола взял пишущие принадлежности и начал их выкладывать прямо на карте.

Можно бы было сейчас рассказать о тактике «звёздного налёта», то есть одновременной атаки с разных направлений. Но у нас нет подобной слётанности, так что повременим. Есть более простой и эффективный вариант. Что-то между «звёздным» и кильватерной колонной, которую нам рекомендовал инспектор по ВСС.

— Представим, что это колонна, — положил я несколько карандашей друг за другом.

Командир полка Як-1 смотрел за этим моим творчеством внимательно, а Ведерников прицокнул.

— Если мы просто гуськом зайдём атаковать грузовики, нам устроят показательный расстрел. По первому они прицеливаются, по второму пристреливаются, а следующих заходящих на цель уже расстреливают. Немцы хорошо прикрывают колонны. Поэтому у штурмовиков постоянно большие потери. Нам надо применить тактику разделения сил и средств. И сократить количество заходов.

— Насколько сократить? — спросил мой комэска.

— До одного-двух.

Ведерников вновь зацокал языком, а его командир полка сжал губы и сложил руки на груди.

— Ну-ну. Что дальше? — ехидно спросил он.

— А дальше, мы пойдём тем же количеством самолётов, но другими группами. Сначала группа подавления ПВО. Специальная пара, которая идёт впереди. Боевая зарядка — по 6 эрэсов РС-82 и полный комплект пушки ШВАК. Цель — грузовики в начале и в конце колонны. Там обычно и двигаются машины с Флаками. Так мы и колонну заблокируем, и ПВО поразим.

Резников кивнул и сказал продолжить. Даже Ведерников заинтересовался подобным планом.

— Первая пара заходит под 15–30° к дороге. А ударная группа зайдёт с другого направления и тоже под таким же углом к дороге. Немцы не смогут нормально переносить огонь из пушек и пулемётов, а колонна никуда не съедет уже. Чтобы не столкнуться берём за правило — после атаки отворот только вправо. Потом занимаем курс на аэродром, прижимаясь к земле.

Алексей Семёнович задумался и посмотрел на часы. Я тоже глянул на циферблат своих «Кировок» и увидел, что осталась нам до вылета 27 минут.

— Командир, что делаем? — спросил Коровин.

Резников посмотрел на командира полка Яков, и тот только пожал плечами.

— Дерзко, но мы ничего не нарушаем. Наша задача — прикрыть вас, а уж на земле разбираться вам.

— Так и знал, что ты самоустранишься. Ладно, работаем, как сказал Михайлов. Вася, возьмёшь его ведомым и пойдёте в группе подавления ПВО. Вторую группу Переяслов возглавит. И смотрите у меня, все эрэсы и бомбы только на колонну. Не потеряйте по дороге! — пригрозил Батя.

Мы собрали свои планшеты и направились к самолётам.

На стоянке, нам уже подготовили ЛаГГи. Мне достался борт Вихрова, на который уже успели подвесить РС-82. Когда я подошёл ближе, то смог рассмотреть реактивные снаряды.

Шесть эрэсов были закреплены под крыльями на направляющих балках с помощью Т-образных штифтов. Я быстро проверил, ровно ли сидят снаряды.

С виду это не те НАРы С-8 или С-13, к которым я привык. Неуправляемые снаряды из моего времени длинные, аэродинамически выверенные и похожие на копье изделия.

РС-82 почти в два раза короче. И похож он на обычный артиллерийский снаряд с приделанной пороховой шашкой. Хвостовое оперение более массивное, да и вообще они подвешены открыто. А вот С-8 и С-13 заряжены в закрытые блоки.

Я быстро проверил, сняты ли предохранительные чеки и защитные колпачки. Механик уже был готов слушать команды на запуск, стоя рядом с левой консолью крыла.

— Успел подготовить, — подмигнул я ему.

Механик накинул на меня лямки парашюта и стал помогать его застёгивать.

— Да, товарищ лейтенант. Сразу после посадки привезли. Важную задачу вам поставили? — спросил он, передавая мне шлемофон и перчатки.

Я быстро надел кожаный «головной убор» и посмотрел на самолёт Коровина. Он уже занёс ногу, чтобы поставить её на крыло. Пора занимать место в кабине.

— А у нас неважных сейчас нет, красноармеец. Над нашей Родиною дым, — произнёс я, ударился с механиком кулаками и полез на своё «рабочее место».

Вечернее солнце продолжало припекать. И даже в открытой кабине стояла настоящая духота от нагретых панелей.

Коровин повернул голову в мою сторону и махнул рукой.

— Запуск группе 31-го, — услышал я трещащий голос в эфире.

— От винта! — скомандовал я и начал запускаться.

Двигатель «зарычал», винт раскрутился, и самолёт завибрировал. В это время на лётное поле уже начали выруливать Яки под руководством Ведерникова. Только они заняли места для взлёта, над лесом вновь взмыла зелёная ракета.

Первая пара Як-1 начала разгоняться по грунтовой полосе, поднимая в воздух клубы жёлтой пыли. Отрыв и самолёты прикрытия уходили влево, закладывая крутой разворот.

Как только вся шестёрка взлетела, группа начала набирать высоту, выстроившись в колонну звеньев. И опять я вижу, что самолёты летают тройками в виде перевёрнутой буквы V. Пока ещё не могут перейти на полёты парами.

— Я — 31-й, выруливаем, — буквально прокричал в эфир Коровин.

Его ЛаГГ первым сорвался с места и порулил на старт. Следом и я добавил оборотов, чтобы подрулить к нему.

Я и Коровин остановились на старте, готовясь к взлёту, выстроившись в правом пеленге. Фонарь я закрыл, тут же отгородившись от некоторой части звуков и запахов. В небе уже выстроилась группа Ведерникова и заняла зону над аэродромом, чтобы прикрыть наш взлёт.

Когда все шесть наших ЛаГГов выстроились на поле, в эфир вышел Переяслов.

— 21-й, готов.

— Понял. Обороты! — дал мне команду Коровин, и я отклонил вперёд рычаг управления двигателем на секторе газа.

ЛаГГ ещё больше завибрировал и приготовился взлетать. Длина разбега из-за подвешенных эрэсов будет больше. Я глянул в зеркало справа. Позади меня самолёты также прибавили оборотов, подняв пыль и заполонив всё выхлопными газами.

— Взлёт, — скомандовал комэска, и его самолёт начал разгоняться.

Только он оторвался от полосы, как я отпустил тормоза. Самолёт начал разбег. Заправленный и с полным боекомплектом ЛаГГ разгонялся очень неохотно.

Скорость росла. Тряска на кочках слилась в одну общую вибрацию.

— Скорость 200… Отрыв, — проговорил я и плавно потянул ручку на себя.

Самолёт отделился от земли и сразу немного просел под тяжестью подвешенного вооружения. Шасси убрал, и стойки с глухим ударом встали на замки.

Коровин в этот момент начал выполнять разворот вправо, увлекая меня за собой. Я добавил обороты и чуть срезал угол, чтобы догнать его.

Мы быстро набрали свою 1000 метров и продолжили полёт в сторону Ельни.

Над нами были видны силуэты шести Як-1. А внизу расстилалась истерзанная смоленская земля. С востока двигались танки и машины, а также было видно, как выстраивается оборона на подступах к Вязьме.

Глубокие кратеры от авиабомб буквально наслаивались друг на друга. Рядом с железнодорожными путями лежали обломки искорёженных вагонов.

Повсюду к небу тянулся чёрный дым. Вот это то самое направление главного удара противника. Натиск, который сдержать очень трудно.

Ещё немного и мы пересечём линию фронта.

В шлемофоне стоял треск помех. Слева от нас осталась Ельня, в которой уже было не так много целых зданий. «Скелеты» разрушенных домов было видно даже с нашей высоты полёта.

Горели резервуары с топливом, а подбитая бронетехника ещё продолжала дымиться, перекрывая дороги на окраинах города. И как раз на западной окраине, откуда к немцам должны были подойти резервы, клубилась плотная жёлтая пыль от движения бронетехники.

— Внимание, наблюдаю колонну, — прозвучал в наушниках голос Василия Ивановича.

Впереди была та самая колонна из различных грузовиков, тягачей и другой техники. Как раз она и «ползла» по узкой грунтовой дороге к линии фронта.

В зеркало я увидел, что группа Переяслова начинает от нас отставать. Интервал между нами для выхода на цель должен быть не меньше 10–20 секунд, чтобы я и Коровин могли выйти из атаки.

Группа Переяслова отвернула в сторону, чтобы начать выполнять выход на цель с другого направления. Напряжение перед атакой наземной цели увеличилось. Пот заливал глаза, а во рту был солёный привкус.

Я перехватил ручку управления левой рукой и быстро включил тумблер Главного выключателя на пульте управления стрельбой. Выставил полный залп всех шести снарядов и вновь взялся правой рукой за «баранку». Теперь всё готово.

Колонна техники всё ближе.

Коровин наклонил нос самолёта и перевёл его на пикирование. Следом я убрал обороты двигателя и начал пикировать вслед за ним. Авиагоризонта нет, а если не выдержать правильный угол 25–40°, эрэсы уйдут не туда.

ЛаГГ клюнул носом и устремился к земле. Я отклонил ручку управления и смотрю на верхний срез капота мотора. Горизонт проходит как раз сейчас по нему. Условные 30 градусов есть. Больше и не надо.

Скорость росла. На указателе уже 500 км/ч. Ручка «задубела» так, что приходилось её удерживать двумя руками.

А внизу начали работать немецкие расчёты 20-мм зенитных пушек. Стреляют нам навстречу, но всё мимо. До цели уже совсем немного. Высота на отметке 600 метров.

В этот момент Коровин пускает реактивные снаряды. Его эрэсы уходят вниз, а сам он тяжело, но отворачивает вправо. Передо мной густой белёсый дым от РС-82.

И тут взрыв. Затем ещё один, и ещё один.

Мой самолёт слегка болтануло от взрывной волны. Перед глазами короткие ослепительные вспышки. Моментально куски земли, пыль и дым поднялись вверх. В центре этого всего разлетаются куски брезента и части машины. А серые фигуры немецких солдат высыпаются из грузовиков.

И мне нужно пройти сквозь чёрный дым, чтобы не промазать!

Чуть поднимаю перекрестие прицела, взяв поправку на проседание ракет.

Высота 450 метров. Пора!

Большим пальцем жму на кнопку электроспуска на ручке управления. Справа и слева раздаётся шипение. Самолёт несколько раз вздрагивает, потеряв солидный вес. Все шесть РС-82 уходят вниз к одной из машин с зенитным орудием. Тут же я жму на гашетки, добивая машины из пушки и пулемётов.

Теперь ещё и носовая часть ЛаГГа начала вибрировать, прицел затрясся, а в кабину попала пороховая гарь.

Зрение сузилось до силуэта немецкого грузовика, который я видел через коллиматорный прицел. Посторонние звуки ушли. Ощущение такое, будто слышно только биение сердца и как пульсируют виски.

И в этот момент резкий оглушительный вой и гул! Тот самый эффект туннельного зрения и слуха быстро прошёл. Теперь надо выходить из пикирования. Вытягиваю ручку управления на себя, самолёт на большой скорости выводится из атаки тяжело.

Меня начинает вжимать в кресло, дышать становится тяжело. На грудь как будто положили каменную плиту.

И тут же по всему фюзеляжу треск, словно по дереву бросили горсть камней. Следом громкий металлический лязг, как будто кто-то рядом в сковородку ударил.

Мой ЛаГГ-3 резко подбросило вверх. Самолёт повело из стороны в сторону, а ручка управления вот-вот выскользнет из рук.

Перед глазами темнота, а самолёт проседает, не набирая высоту. Я потянул ручку управления на себя двумя руками.

Пресс и ноги напряжены. Голову прижимает назад. В этот момент самолёт начинает выравниваться, и я сразу же отклоняю рычаг управления двигателем вперёд до упора. Мотор резко взревел, и тут же я вылетел из чёрного облака.

Самолёт выровнялся и я отвернул вправо, уходя в сторону от колонны. Под фюзеляжем пронеслись верхушки деревьев.

Высота не больше 10–15 метров. Самолёт бросает из стороны в сторону, а в зеркале я вижу, как на колонну теперь заходит звено Переяслова. И тут же со всех сторон над дорогой поднялись столпы дыма, земли и обломков машин.

Я нашёл впереди себя Коровина, который уже летел над лесом, маневрируя по направлению, чтобы не попасть под возможный огонь с земли. Только я к нему приблизился, как в эфир прорвался Переяслов.

— Цель… поражена! — громко заявил он.

Я повернулся вправо и увидел, что его звено выстроилось в колонну. Никого капитан не потерял, все следовали за ним. Постепенно приближаясь к нам.

Я пристроился к Коровину, выйдя от него справа и чуть выше. Пройдя по прямой, мы отвернули на обратный курс на аэродром.

Над нами так и продолжали кружить Яки Ведерникова, плотно выдерживая строй из двух звеньев.

Я ещё раз посмотрел назад. Район цели весь был затянут чёрным дымом, а вверх ещё продолжали подниматься столпы огня. Видимо, до сих пор рвался боекомплект.

Через двадцать минут мы уже были в районе аэродрома. Звено Переяслова мы пропустили первыми зайти на посадку.

Следом была очередь и нашей пары. Пока мы выполняли полёт по кругу, над аэродромом стояли в виражах истребители прикрытия. Они уже не «висели» на 3000, а снизились до 1500. Тем более что начала натекать облачность.

— 88-й, на посадку, — услышал я в наушниках голос Бати.

Я начал выполнять разворот на посадочный. Выровнял самолёт и стал прибирать обороты.

Перевожу кран выпуска шасси в нужное положение, но ничего не происходит. Пробую ещё раз. Лампочки по-прежнему горят красным.

— 88-й, колёса не вышли.

— Шасси не выходит, — произнёс я в эфир и выполнил проход над лётным полем.

Теперь надо попробовать выпускать аварийно. Потянул два троса справа в кабине. Далее открыл специальный кран выпуска шасси. Должна была сняться сигнализация, а колёса выйти.

Но и здесь оказия.

— 88-й, шасси не вышло?

— Аварийно не выходит, — ответил я.

Надо теперь думать, как сажать самолёт. Времени немного.

Я принял решения заходить на посадку последним из группы. Если сейчас не получится выпустить шасси ещё раз, то на посадке мой ЛаГГ-3 может сильно повредиться и займёт полосу надолго. Поэтому сейчас один за другим в створ посадочной полосы выходили Як-1.

Коровин в это время пристроился ко мне слева и начал подходить снизу, чтобы рассмотреть проблему с шасси.

— Сидят ещё. Пробуй аварийно, — услышал я голос Василия Ивановича.

Я же продолжал попытки хоть как-то «вытолкнуть» шасси с помощью органов управления.

Вентиль баллона со сжатым воздухом у меня открыт, но никаких «телодвижений» стойка не делает. Возможно, сам баллон пробит. Я перехватил левой рукой ручку управления, а правой начал качать рычаг гидравлической помпы справа. Надо создать хоть какое-то давление в магистрали пневмосистемы.

— Помпу качай. Помпу! — громко говорил мне по радиосвязи Ведерников.

Совет от капитана хороший. Как раз этим я и занимаюсь. Тут и так длинный лётный день за плечами, сил нет. Теперь ещё и есть перспектива на брюхо сесть.

— Какой же сегодня х… хороший день, — приговаривал я, совершая очередное движение рычагом помпы.

— Качай, качай! Выйдет! — повторял капитан Ведерников.

Так и хочется командиру эскадрильи Як-1 сказать — сам попробуй помпу покачать! Процедура совершенно изматывающая.

Послышалось слабое шипение. Вот-вот сейчас должны выйти стойки! Я смотрю на левую консоль и вижу специальный механический штырь-указатель. Тот самый «солдатик» вылез из обшивки. Значит, левая стойка встала на замок.

Значит, накачал… помпу! Я бросил взгляд вправо, а там не всё так радужно.

— 88-й, только левая вышла. Правая сидит. Давай покрутись. Может выйдет, — сказал мне Коровин по радиосвязи.

Василий Иванович отошёл от меня влево, чтобы я спокойно мог маневрировать.

— Сейчас, — ответил я через треск помех и потянул ручку управления на себя, начиная набирать высоту.

Заняв 1000 метров, чтобы не мешать заходу группе прикрытия, я начал крутиться.

Сначала разогнал самолёт в горизонте. На приборе скорость 430 км/ч. Потянул ручку управления на себя и начал выполнять «горку» с максимальным углом. Да так, что аж пыль со дна кабины попала в лицо. Вновь меня вжало в кресло, даже щёки напряглись. Высота уже 2000, и я резко перевожу самолёт на пикирование. Снижаюсь вниз, повиснув на ремнях.

Вытягиваю ручку на себя и вывожу самолёт. Повторяю этот манёвр ещё дважды, но всё тщетно.

— 31-й, на посадку, — услышал я команду Резников для Коровина.

С Резниковым я согласен. Тут уж комэска мне не помощник.

— Понял. Ещё покрутись 88-й, если топливо есть, — произнёс в эфир Коровин и отвернул на посадочный курс.

Попробовал я выполнить и скольжение. Как только меня не бросало по кабине от подобных манёвров. Я ощущал, как начинается тряска от подобных торможений.

При этом ещё и снова помпу старался качать. Руки устают, а пот заливает глаза. Но вторая стойка никак не выходит.

Топливо у меня на исходе. Пора садиться так, как есть.

— Рубец, я 88-й, выполняю заход, — произнёс я в эфир.

— Понял тебя, 88-й. У тебя «галстук». Садись на правую сторону поля. Главное сразу не опускай крыло. Работай педалями, — начал подсказывать мне Резников.

Солнце уже начинало скрываться за горизонтом, но лётное поле было видно хорошо. Посадочное «Т» от меня будет сейчас слева по заходу.

Я начал прибирать скорость. Пока ещё рано было выключать двигатель, но стоило сделать ещё одно важное действие.

Если посадка выйдет грубой, есть вероятность, что будет повреждён фюзеляж и заклинит фонарь.

Я быстро надел очки и с трудом, но сдвинул крышку фонаря назад. В кабину тут же ворвался ветер, а в нос ударил мощный запах бензина и выхлопных газов. Сразу же я затянул привязные ремни, чтобы при ударе о полосу меня не впечатало в приборную панель.

— Вроде всё. Ладно, дважды не умирают, — произнёс я и начал снижаться в торец грунтовой полосы.

Я начал гасить скорость. Расстояние до земли уменьшалось. Земля была всё ближе.

Высота 30… 20… 15… 10…

Левой рукой быстро перекрыл пожарный кран, чтобы прервать подачу топлива. Выключил зажигание и выровнял самолёт у самой земли.

Громкий рёв двигателя прекратился, и наступила тишина. Слышно только свист ветра и как стучал винт, который ещё вращался по инерции.

Подхожу к полосе. Уже слышно, как трава шелестит и бьёт по колесу.

Удар! ЛаГГ вздрогнул и начал клониться на правую сторону.

Я отклонил ручку влево, удерживая самолёт на одном колесе.

ЛаГГ так и норовит завалиться вправо. Усилия на ручке очень мощные. Рука буквально онемела от сопротивления.

Скорость уже 60 км/ч. Ещё немного, и я уже не смогу удержать самолёт в таком положении. Но самолёт постепенно начал тормозить. Совсем немного осталось. Я с трудом удерживал ручку управления.

И тут самолёт начало кренить вправо. Левую педаль резко отклонил до упора и прерывисто торможу, чтобы не скапотировать и не перевернуться.

Раздался громкий хруст, как будто самолёт переломило на части. Его трясло, но он ещё скользил по траве. Скорость упала до минимума. Кабина наполнилась пылью и начало пахнуть палёной древесиной и маслом.

Меня бросило вперёд, но ремни удержали на месте. Шею сильно рвануло.

Самолёт ещё немного прокатился вперёд, и замер. Меня сверху накрыло ещё более густым облаком пыли. Дышать невозможно, а на зубах хрустит песок.

— Выходим, — сказал я сам себе, прокашливаясь и быстро отстёгиваясь.

Пыль ещё не рассеялась, так что я на ощупь подтянулся на локтях и перевалился на левый борт, чтобы спрыгнуть на крыло. Тут уже я и землю увидел. Спрыгнув на траву, быстро начал отходить от самолёта на безопасное расстояние.

Прокашлявшись от попавшей в рот пыли, я обернулся назад и посмотрел на самолёт. Надо сказать, всё очень даже неплохо.

С виду ЛаГГ пострадал не сильно. Двигатель на месте, немного погнута только одна из лопастей винта. Фанерная законцовка правой консоли крыла смята. Тут уж никуда не денешься. Зато Фюзеляж цел и его не повело. Но самое большое повреждение получил воздухозаборник. Он как раз находился внизу, под фюзеляжем в районе задней кромки крыла.

Похоже, что именно этот выступающий элемент конструкции принял на себя главный удар о грунт, когда самолёт сел «на брюхо».

Есть вероятность, что этот борт под номером 81 ещё будет летать. Полевая авиаремонтная мастерская ПАРМ его «вылечит». И судьба быть «донором» для остальных ему не грозит.

Много места на полосе я не занял, а только проехался по краю грунта у самого леса. Большая часть полосы свободна, да и мой ЛаГГ лежит в стороне. Так что все могут взлетать.

Стоило мне об этом подумать, как в воздух поднялась пара Як-1, оторвавшись от полосы как раз напротив меня.

Я снял очки и сдвинул назад шлемофон. Тело постепенно отходило от напряжения, но на зубах ещё похрустывали песчинки.

В этот момент я почувствовал, что со мной рядом ещё кто-то есть. Какое-то шевеление было в траве. Я повернулся вправо и посмотрел вниз.

Из вершины небольшой насыпи торчала голова крота. Небольшой зверёк тёмно-серой окраски выполз наверх и замер.

— Не дают тебе рыть спокойно, да? — спросил я.

Естественно, что крот в мою сторону даже не повернулся и быстро свалил к себе в нору.

Я услышал, как гудят двигатели приближающихся к самолёту трактора ЧТЗ и грузовика ГАЗ-АА. В кузове полуторки было несколько человек из техсостава, а на подножке кабины ехал сам Коровин.

Он ещё даже не успел снять шлемофон и умыться. Грузовик только остановился, как комэска подбежал ко мне. Из кузова с лопатами и огнетушителями выпрыгнули и механики.

— Двигатель аккуратнее! Смотрите, чтоб возгорания не было! — громко кричал дежурный инженер, начиная руководить всем процессом эвакуации самолёта.

Коровин в это время уже подбежал ко мне, остановился и крепко меня обнял. Да так, что я почувствовал все свои позвонки.

— Молодцом! Ай, извини! — тут же отпустил меня Василий Иванович.

Видимо подумал, что я могу быть ранен или как-то ушибся на посадке. Тут на другом грузовике к самолёту подъехал и Батя. Он аккуратно вышел из машины и осмотрел место остановки самолёта.

К нему быстро подошёл дежурный инженер.

— Товарищ командир, самолёт повреждён. Предварительно борт получил… — начал он докладывать командиру полка.

— Летать будет? — спокойно спросил Резников, поправляя фуражку.

— Будет. 3–4 дня нужно, товарищ майор.

— Даю два, но восстановить нормально. И так за сегодня… сколько уже машин потеряли?

— Здесь один безвозвратно. Ещё один привезут с леса. Два уже ремонтируют. И вот это пятый, — загибал пальцы инженер.

— А ещё один мы в Кубинке «оставили». Итого, за день шесть машин не в строю. Ребята, надо работать, — сжал Резников перед инженером кулак.

— Сделаем, товарищ майор. Есть, за два дня восстановить. ПАРМ сделает.

— Давай, — кивнул Алексей Семёнович и похлопал дежурного инженера по плечу.

В это время Коровин продолжал мне что-то говорить, но у меня начался «отходняк». Только сейчас почувствовал, как отошла правая рука. Спину заломило от напряжения в мышцах.

— Сейчас в санчасть, а вечером 100 грамм. Нет, 200. Заслужил.

— Командир, давай без «подогрева». Я бы сейчас холодненького чего-нибудь.

— Пивка? — подмигнул Коровин.

— Да воды простой. Ведро на голову вылить хотя бы, — улыбнулся я, утирая лицо от пота и грязи.

Коровин улыбнулся и тут же начал выравниваться. К нам как раз подошёл Батя. Я вытянулся, поправил шлемофон и приложил правую руку к голове.

— Товарищ командир, задание выполнено. При выполнении посадки одна стойка шасси не вышла. Принял решение…

— Да будет тебе. Молодец, Андрей, — прервал меня Алексей Семёнович, пожал руку и слегка приобнял.

Резников быстро расспросил меня про посадку. Все ощущения ему не передашь, а порядок действий доложить можно.

— И не испугался даже, как посмотрю. Как будто не первый раз садишься без шасси, — улыбнулся Алексей Семёнович.

В прошлой жизни был у меня подобный… удачный опыт. Но лучше о нём не рассказывать.

— Товарищ командир, что там с нашими лётчиками? — спросил я, намекая на двух человек, которые были сбиты мессерами на подлёте.

— Один сел в поле. Голову разбил, но жить будет. Второго, который на парашюте прыгнул, ещё не нашли. Так что вылетов меньше не станет. Будем работать и за них, и за себя. Давайте в кузов, — ответил Резников и махнул в сторону грузовиков.

Командир показал мне и Коровину садиться в машину. Нам нужно было проехать к штабу и доложить в дивизию, что и как происходило во время атаки на колонну.

— Михайлов, и не забудь доктору показаться. Всех там в очереди растолкай, чтобы тебя приняли. А то там не прорвёшься сейчас.

— Хорошо. Только я не пострадал, товарищ командир.

— Иди, говорю. Анестезию получишь. Спать ночью лучше будешь. Если получится, — произнёс командир и пошёл к полуторке, на которой приехал.

Рядом с ней его уже ждал командир полка Як-1.

Мы с Коровиным направились к грузовику, чтобы сесть в кузов. Но я решил кое-что ещё сделать. Пока техники ещё не утащили ЛаГГ, я подошёл к нему.

Техники уже подкатили под сломанное крыло гладкие брёвна. Подогнали трактор ЧТЗ и начали цеплять троса.

Я же аккуратно провёл рукой по фюзеляжу, как бы благодаря ЛаГГ за настоящий боевой вылет и успешную, хоть и аварийную, посадку. Всё же, у каждого самолёта есть душа.

Водитель «полуторки» завёл машину и быстро рванул через лётное поле к расположению наших полков. Грузовик подпрыгивал на неровностях, так что приходилось держаться за деревянные борта машины.

— Как самочувствие? Дрожь не бьёт? — спросил у меня Коровин, который поехал со мной в кузове.

— Нормально. Дело привычки, — ответил я.

Гимнастёрка была мокрой от пота, как и нательная рубашка. Я чувствовал, как она прилипла к спине.

По всему телу ощущался «отходняк», который просто не мог не быть после сегодняшних событий. Перелёт с Горького, атака мессеров на посадке, удар по колонне техники в районе Ельни. Ну и венец всего — посадка с невыпущенной стойкой шасси. Так и хочется сказать, что собрал флеш-рояль.

Коровин достал припасённую фляжку и протянул мне. Глоток прохладной воды сейчас был как нельзя кстати. Я немного попил и вернул фляжку обратно.

— Благодарю.

— Не за что. Кстати, я тут подумал, может твои намётки по поводу полётов в парах расскажем комдиву или инспектору по ВСС? Пускай передают выше и доводят до остальных полков? — спросил у меня Василий Иванович.

— Я бы сказал, что даже нужно. Только это надо делать очень быстро. Немцы тактически грамотно действуют. К тому же после первых дней войны и ударов по нашим аэродромам у них численное превосходство, — ответил я.

— Что есть, то есть. Ты готовь доклад командованию. Если вызовут, чтобы был готов доложить и о парах, и о звеньях, и об атаке наземной цели с разных направлений, — подмигнул мне Коровин.

Мимо нас проехал бензозаправщик БЗ-38, от которого шёл мощный запах авиационного бензина. Он ехал на дальнюю сторону лётного поля, где стояло звено Як-1, заступившее на дежурство. Эти самолёты как раз вернулись с вылета и требовали быстрой заправки.

Лётчики этого звена далеко от самолётов не отходили. Расположились они под деревьями, расстелив брезент и подложив под голову свёрнутые регланы.

В это время мы как раз подъехали к расположению полка. Солнце почти село, а над лётным полем по-прежнему стояла пылевая завеса от недавно взлетевших самолётов.

Сам аэродром так и продолжал гудеть. Работа не останавливалась ни на минуту. Техники готовили машины, устраняли неисправности, чистили стволы пушек и пулемётов. Запах смазки, бензина и различных жидкостей стоял ошеломляющий.

Мотористы, а также мастера по приборам ползали по плоскостям истребителей, что-то настраивали и перебирали в двигателях. И тут же оружейники прямо на траве набивали патронами ленты для пулемётов.

Грузовик остановился, и мы начали с Коровиным вылезать из кузова.

— Сейчас в штаб, а потом и на отдых, — сказал комэска, спрыгнув на землю.

— Думаете? Враг и по ночам не дремлет, — добавил я, приземлившись рядом с ним.

— Ну они же тоже люди и хотят спать. Тем более ты знаешь, кто летает ночью? — спросил у меня Василий Иванович.

— А то! Ночью летают те, кому днём стыдно.

— Молодцом, Андрюха, — показал Коровин мне поднятый вверх большой палец и застыл в таком положении.

Взгляд комэска был направлен в сторону лётного поля. Туда, откуда доносились громкие голоса и звуки ударов тяжёлыми предметами.

У края лётного поля под маскировочной сетью стоял на подпорках Як-1 с подломанными стойками шасси и хвостовой частью. Винт у него был погнут, а сама кабина прострелена. На остеклении фонаря даже в сумерках были видны большие капли крови.

Вокруг разбитого самолёта бегали четверо техников, грязных и перемазанных копотью и сажей.

Процесс, в который они сейчас были вовлечены, выглядел как разделка мясной туши.

— Крепления ШКАСа открути. Быстрее. Нам его на другой борт переставить надо, — торопил старший инженер полка Як-1 одного из механиков.

— Сливай сколько есть. Вон ещё вёдра тащи, — подсказывал техник звена своему товарищу.

Под смятый радиатор самолёта ещё один механик подставил погнутое ведро. В него вялой струйкой стекали остатки масла.

И пока это всё происходило, снятые части с самолёта складывали в большую тележку, стоящую рядом с разбираемым самолётом. Там уже лежали магнето, другой пулемёт, тяги и даже хвостовое колесо.

Теперь же этот Як-1, который тяжело восстановить в полевых условиях, станет «донором» для остальных.

— Идём, Андрей. Не самое лучшее зрелище, — сказал мне Коровин, и мы пошли в штаб полка.

Пройдя по траншее, мы вошли в землянку и сразу же оказались перед комдивом Дмитрием Геннадьевичем Амосовым. Тот ходил по комнате, крутя в руках зажигалку со звездой на корпусе.

— А вот и ещё одни «разведывательные сведения». Готовы доложить? Не устали? — спросил Дмитрий Геннадьевич.

— Нет, товарищ полковник, — сразу ответил Коровин, сняв шлемофон, который он до сих пор не снял с головы.

Амосов кивнул и посмотрел на меня. А вот по мне наверное и не скажешь, что я бодр и свеж. Особенно судя по моему грязному лицу и взмокшим волосам.

— А ты, лейтенант?

— Терпимо, товарищ полковник.

— Терпеть? Сейчас нам только и остаётся, что терпеть. Ладно, прошу к столу, — сказал полковник и показал на расстрелянную карту.

Рядом с ней уже стоял Ведерников и рассказывал, что видел в крайнем вылете. Его данные внимательно помечал себе заместитель Амосова. Инспектор по ВСС Захаров следил за тем, что показывает на карте командир эскадрильи Як-1.

— Здесь и здесь у них были позиции — Ельня и окраины. Направление движения колонн от Глинки на север и северо-запад. Двигались несколько крупных механизированных колонн, — докладывал Валерий Ведерников.

В этот момент к столу подошёл ещё один человек. На нём была выцветшая гимнастёрка. На петлицах малинового цвета располагались четыре «шпалы» — знаки различия полковника.

— Север и северо-запад? С этим всё понятно. Ещё что-нибудь видели, капитан? — спросил этот полковник.

— Нет. Было уже сложно что-то разглядеть.

Амосов повернулся к нам и показал на карту, приглашая довести информацию.

Коровин первым начал говорить и показал на карте какого населённого пункта достигла одна из танковых колонн.

— Километров 5 до Уварово. Шли плотно и на высоких скоростях. И вот эти колонны как раз прикрывали «худые». 2000–2500 высота была, — доложил Василий Иванович.

— Теперь понятно, почему у вас получилось относительно легко разбить колонну, шедшую на Ельню. Основная часть повернула сюда — к Соловьёвской переправе. Именно эту танковую колонну и прикрывала авиация, — сделал вывод полковник из сухопутных войск.

Он отошёл от стола и подошёл к небольшому окошку. Амосов склонился над картой и упёрся кулаком в лоб.

— А ты что скажешь, лейтенант? Что видел? — спросил у меня комдив.

— Смещение большого количества техники сюда, — ответил я и показал, что группа танков свернула на Юг.

— Параллельно руслу Днепра? — уточнил пехотный полковник.

— Да. Голова одной из танковых колонн следовала на юго-запад. Как бы навстречу южной группе, которая в районе Ельни.

— Это вторая «клешня», — произнёс полковник и быстро пошёл к телефону.

Его сразу начали соединять с вышестоящим штабом. На лице этого командира было напряжение вкупе с растерянностью.

— Товарищ командующий… Да, подтверждаю. Рвутся к переправе. Есть! Понял, товарищ командующий, — сказал полковник и повесил трубку.

Он подошёл к нам и пожал каждому руку.

— Спасибо за сведения, но теперь для нас всё только начинается. Посмотрите сюда, — показал полковник на Смоленск.

Я уже примерно представил, что нашему полку поручат сделать.

— Смоленск практически захвачен немцами. А две наши армии — 16-я Лукина и 20-я Курочкина, оказались в оперативном окружении. Сейчас они пробиваются на восток. У них на пути Днепр. И единственная возможность его преодолеть — это та самая Соловьёва переправа. Вот она, — показал полковник на карте.

Это была деревня Соловьёво. Именно по этой понтонной переправе шло снабжение в Смоленск. А сейчас по ней будут отходить подразделения 16-й и 20-й армий.

— Так что весь свой удар они направят сюда, чтобы не дать нашим армиям выйти из окружения. Ваша задача — не допустить уничтожения переправы. Немецкая авиация будет бомбить её и прилегающие территории нещадно. Делайте что хотите, но переправа должна стоять. Задача ясна?

Все хором подтвердили готовность к выполнению задачи. Через десять минут наш гость из штаба фронта уехал. Амосов уточнил для нас задачу. Ничего нового он нам не сказал. Только поставил в ещё более жёсткие рамки.

— Патрулировать небо над переправой звеньями. При появлении противника сковать его боем. Да, нас мало. На этом направлении мы уже потеряли практически два полка только в одних воздушных боях. Сами знаете, с кем воюем, — сказал Амосов и закончил на сегодня указания.

На часах уже было десять часов вечера, и нас отправили отдыхать в палатку. Её нам поставили ещё до нашего приезда. Приведя себя в порядок и умывшись холодной водой, я направился «на боковую». Подъём у нас в три часа ночи, так что осталось поспать совсем немного.

Когда я вошёл палатку, за небольшим столом сидел Вихров и писал что-то на листке. Источником света была керосиновая лампа. Сам же Евгений несколько смутился того факта, что я увидел, как он пишет.

— Письмо маме? — спросил я, присаживаясь на кровать.

— Девушке. Она у меня в Москве сейчас. Связи никакой, — ответил Женя, складывая письмо и убирая его в планшет.

— Андрей Николаевич, а у вас кто-нибудь есть? Вы никогда о родных не говорили.

— Да ты и не спрашивал, — ответил я.

— Несколько раз спрашивал. А вы всё не говорили.

И ведь не ответишь ему. Память предшественника пока не даёт намёток на то, есть ли кто из родственников у меня в этой реальности. А если и есть, тяжело будет с ними общаться. Я ведь их даже не знаю.

— Как-нибудь расскажу, Женя. Давай спать, — ответил я и перевернулся на бок.

Усталость была непередаваемая. Если бы не вопросы Вихрова, я бы уже «вырубился».

Непривычно ещё пока спать на соломе и в таких брезентовых палатках. И если к рукомойнику на дереве я постепенно привыкаю, то к отсутствию сотового телефона пока ещё не привык. То и дело хочется залезть в интернет, новости почитать.

Но в этом времени новости читаешь в основном не ты, а тебе их читает комиссар.

Вновь я проваливаюсь в сон и вижу ту самую береговую линию вдалеке. Один манёвр за другим и я ушёл от мессера. Залп из пушек, крики в наушниках. Всё сливается воедино… но кто-то вбегает в палатку в этот момент.

— Тревога! Всем по самолётам! — прокричал кто-то из техников.

Все быстро вскочили с кроватей и начали собираться. В это время завыла сирена. Этот звук буквально бил по перепонкам.

Я быстро натянул галифе и обулся. Схватил вещи и рванул на улицу. По пути чуть не столкнулся с человеком, который разбудил нас. Только я откинул полог палатки, как в ночное небо взмыла сигнальная ракета.

Всё вокруг моментально осветил этот яркий зелёный свет. К самолётам уже бежали техники, а на дальней стоянке гудели двигатели дежурного звена Як-1.

— Все к самолётам. Там… на Вязьму, — пробежал мимо меня один из лётчиков полка Як-1

— Что на Вязьму? — крикнул я ему.

— Юнкерсы летят. Бомбёры! Короче, всё что можно!

Я вспомнил, что сегодня ночь с 21 на 22 июля был первый массовый налёт немецкой авиации на Москву.

Расположение полка бурлило от напряжения и быстрых перемещений личного состава. Техники только и успевали вставать на запуск самолётов и помогать раскручивать винты.

А мы уже сидели в кабинах самолётов, в ожидании команды на вылет. Вот только куда лететь в такой темноте⁈

— Батя задачу так и не поставил? — пробежал мимо моего самолёта Переяслов.

— Нет. Команды взлетать тоже не было, — ответил я.

Сам же командир второй эскадрильи запрыгнул в свой самолёт и начал пристёгиваться. Без команды нам взлетать всё равно нельзя. Да и ночью разрешено выруливать и взлетать только одному самолёту. Поскольку заходящий на посадку может не увидеть тебя и сесть «на голову». Потому полосу никто ночью заранее не занимает.

— Товарищ командир, борт…

— Потом. В кабине уже сидит? — услышал я голос Резникова слева от моего ЛаГГа.

— Так точно, — ответил ему механик.

Первыми запустились Як-1, которые и стояли на дежурстве. Время их взлёта исчислялось секундами, так что они по одному выруливали на полосу.

Чтобы у нас была возможность ориентироваться на полосе, техники расставляли по краям полосы керосиновые лампы, а в торце стояли заведённые «полуторки» с включёнными фарами.

В этот момент рядом с кабиной появился и Батя.

— Готов? Вижу, что готов. Коротко о задаче. Выполняешь взлёт, спокойно набираешь 3000 и выходишь в зону дежурства западнее Вязьмы. Ориентирами будут наши зенитные прожекторы. Контролируй топливо. У тебя его на час сорок. Да и ещё, сигналом на возврат будет серия ракет с земли или по остатку. Всё запомнил? — спросил у меня командир Резников.

— Да. Взлетев, я предоставлен сам себе.

— Успехов, Андрей, — хлопнул меня по плечу Резников.

Только командир полка спрыгнул с крыла, как я дал команду «от винта».

Сразу же я запустился и начал готовиться к выруливанию. Шкалы приборов слабо светились радиевой краской, поскольку от обычных лампочек были блики на остеклении. Так меня могло и ослепить.

Я посмотрел на дежурного по стартам, который должен был дать отмашку на выруливание. Но пока он медлил. В это время на посадку зашли два Як-1 с интервалом в минуту.

После этого и мне дали отмашку, чтобы я вырулил на полосу. А в это время уже раздавались первые взрывы, а гул двигателей немецких бомбардировщиков давил на нервы.

Левой рукой я уже был готов отклонить вперёд рычаг управления двигателем. Самолёт вибрировал в ожидании разрешения на взлёт.

И тут дежурный по стартам зажёг фонарь зелёного света. Я отклонил рычаг на секторе газа вперёд и начала разбег. Двигатель взревел, а из патрубков выбились снопы искр и пламя.

Чтобы не ослепнуть от них, я скосил глаза чуть вбок и вниз. Заодно и на взлёт так лучше полосу контролировать по зажжёнными керосинками.

Самолёт отрывался с трудом. Скорость уже подошла к отметке 160 км/ч. Я потянул ручку управления на себя и оторвал самолёт от полосы, устремляясь в ночное небо.

Сразу после отрыва визуальные ориентиры земли пропали. Сейчас самая опасная фаза — переход на полёт по приборам.

Я перемещал взгляд с вариометра на указатель скорости. Потом тут же смотрел на «Пионер», то есть указатель поворота и скольжения.

Высоту начал набирать сразу. Прошёл отметку 1000 метров, а перед глазами уже открылась картина Вязьмы. Некоторые здания уже горели, а над самим городом непрерывно работали прожектора и зенитные орудия.

Только я занял 3000 метров, как сразу выровнял ЛаГГ-3 и оказался в зоне патрулирования. Теперь же начиналось самое трудное. Я ни разу не летал ночью на ЛаГГе, но уже вспотел, как в бане.

Глаза напрягались с каждой минутой всё сильнее. И ведь не видно вообще ничего в небе!

Я прибрал обороты и начал барражировать в заданном районе. Надо было высматривать тусклые синеватые языки выхлопа двигателей или чёрные силуэты, которые бы закрывали собой звёзды в эту ночь.

Луна была яркой, а лучи прожекторов системы ПВО Вязьмы постоянно сходились и расходились в поиске цели.

Так я выполнил один вираж. Следом второй, а потом и третий. На земле ещё горели несколько зданий, но пока второй волны бомбардировщиков не было.

А внизу видно, как пульсирует марево пожаров. То и дело вспыхивают короткие искры разрывов зенитных снарядов расчётов ПВО, которые обнаружили немецкие бомбардировщики.

И тут лучи нескольких прожекторов сошлись на окраине города. Вот она и цель!

Прожектора выхватили из ночного неба несколько больших силуэтов на высоте около 4000 метров. Тут же эти большие «туши» начали маневрировать, скрываясь в темноте, а потом вновь попадая на луч света прожекторов.

Конус из трёх лучей показал мне, где находится цель. Это был силуэт двухмоторного бомбардировщика Хейнкель He-111.

Я выдержал высоту 3000 и толкнул рычаг управления двигателем вперёд, добавляя полные обороты. Самолёт развернул в заднюю полусферу относительно бомбардировщика и начал с ним быстро сближаться.

Я старался лишний раз не моргать, чтобы не потерять из виду бомбардировщик. Языки пламени их патрубков и двигателя сильно били по зрению. Виски начали пульсировать от возрастающего адреналина. Сам «Хейнкель» кажется гигантским самолётом в этой кромешной тьме. Отчётливо было видно его фюзеляж с полностью застеклённой кабиной спереди.

Из его выхлопных патрубков двигателей вырывались тусклые синеватые языки пламени. Бомбардировщик продолжал, вяло маневрировать из стороны в сторону, отчаянно пытаясь вырваться из поля зрения прожекторов.

Надо построить манёвр так, чтобы самому остаться в темноте. Мне нельзя попадать в лучи, иначе немецкие бортстрелки мгновенно откроют заградительный огонь.

Я начал заходить сзади и чуть снизу, целясь в нижнюю часть бомбардировщика. Как раз там у него была его слепая зона.

В это время слева от меня кто-то атаковал самолёт и в воздухе возникла яркая вспышка. Огромный огненный шар начал валиться вниз к земле. Следом ещё такой же подбитый бомбардировщик не удержался на своей высоте и пошёл вниз.

Кто-то из немцев сбросил осветительные бомбы «люстры». От взрыва меня вновь слегка ослепило. Зато теперь подо мной видно всё очень хорошо. Такая бомба даёт много света.

Но у меня своя цель. Дыхание перехватило. Расстояние до «Хейнкеля» быстро сокращалось.

— Четыреста… триста… двести, — отсчитываю я вслух, наблюдая, как в сетке коллиматорного прицела тёмный силуэт становится всё больше.

Надо не только подойти ближе, но и так рассчитать этот момент, чтобы ещё и успеть выйти из атаки.

Я уже настолько близко, что даже можно разглядеть ребристые створки бомболюков «Хейнкеля». Чувствую, как по спине под гимнастёркой течёт пот. Лицо стянуто судорогой.

Одно неверное движение ручкой, малейший просчёт в скорости, и мы с ЛаГГом просто протараним бомбардировщик во тьме.

Пятьдесят метров. Ближе нельзя!

Жму гашетки и делаю залп из всего вооружения, что у меня есть. Кабину ЛаГГа сотрясло отдачей. Прямо перед остеклением кабины вспыхнул ослепительный шар огня.

Собственная 20-мм пушка ШВАК и пулемёт Березина в работе. Перед глазами взрываются красные и жёлтые круги.

Я резко отклонил ручку управления от себя и отвёл самолёт вправо, уходя вниз. Слева сверху вижу, как происходит яркая вспышка. Бомбардировщик загорелся и начал резко снижаться. Теперь Хенкель похож на падающий горящий факел.

— 88-й, цель поражена. Цель поражена! — доложил я в эфир.

И следом за мной ещё несколько человек вышли на связь. И треска в наушниках стало ещё больше. Разобрать кто и что говорит, было невозможно.

Я слегка проморгался и стал искать следующую цель.

Спустя час настало время возвращаться. Как раз очередная атака бомбардировщиков захлебнулась. Их расчёт был на то, что они выйдут на Минское шоссе и по нему будут ориентироваться до самой Москвы.

— 88-й на посадку, — услышал я голос Бати в эфире.

— Выполняю.

Осталось теперь в этой темноте найти наш аэродром. Я уже подлетал к Тройкино, как перед глазами возник силуэт истребителя.

— Влево-влево уйди! — громко сказал я в эфир, рассчитывая что этот лётчик меня услышит.

Резко отклонил ручку влево, чтобы уйти от столкновения. Самолёт резко накренился и… мы разошлись со встречным бортом.

Я почувствовал, как у меня на кончик носа скатилась капля пота.

Топливомер показывал совсем малый остаток. В кабине стоял густой запах бензина и пороховой гари от пушечных выстрелов. Усталость серьёзная. Особенно если учесть, что я вглядывался во тьму, пытаясь найти свой аэродром.

Земля под крылом была абсолютно чёрной из-за светомаскировки.

Я снизился до 500 метров, чтобы меня могли увидеть или услышать с земли.

— Вот он! — громко сказал я, увидев, как зажглись лампы.

Те самые керосинки, которые техники установили по краям полосы. Тут же в торце полосы включили фары грузовиков.

Но огни гореть постоянно не будут. Надо заходить сейчас. Я выполнил резкий разворот, чтобы быстрее зайти на посадку.

Шасси выпустил. Лампочки сигнализации выпуска загорелись. ЛаГГ быстро шёл к земле.

Приближаясь к тёмной полосе, я почти ничего не видел перед собой. Фара полуторки слепила, скрадывая расстояние.

Выравниваю самолёт.

И тут же глухой, жёсткий удар колёс о грунт. Самолёт подбросило на кочках, но я удержал ЛаГГ от разворота.

Скорость постепенно снижалась. Фонари на полосе тут же погасли, и аэродром снова провалился во тьму.

Я подрулил на стоянку по командам техника с тусклым фонариком и выключил двигатель. Винт прокрутился, дёрнулся и замер. Я сдвинул фонарь кабины назад и глотнул ночной воздух. Гимнастёрка за время полёта пропиталась потом, а ноги от напряжения слегка тряслись. Так что вышел я не сразу.

За ночь я выполнил ещё два вылета, но бомбардировщики сбивали в основном Як-1 и парочка МиГ-3. К рассвету я окончательно вырубился и уснул под крылом самолёта.

Когда встало солнце, ситуация успокоилась. Наши ЛаГГи оставили на земле и пока не поднимали.

Вокруг моего самолёта продолжали суетиться техники. Я слышал лязг металлических лент, когда мастер по вооружению заправлял новые снаряды в пушку ШВАК. И как техники обсуждали, сколько они видели сегодня падающих самолётов.

— Отдыхаем? — толкнул меня Коровин, отойдя от своего самолёта и присев на брезент рядом.

— Отдыхом это назвать нельзя, командир. Это Готовность номер два, — ответил я, приоткрыв глаза.

Отдалённо были слышны далёкие разрывы снарядов под Вязьмой. Но на нашей работе это не сказывалось. По полосе несколько минут назад разгонялись Як-1. Целая шестёрка ушла на патрулирование в район Соловьёвой переправы.

— Ничего. Сейчас в третью готовность переведут. Пойдём хоть умоемся. Кстати, надо бы тебе рапорт написать на сбитый самолёт. А то мы всё никак не подтвердим твои сбитые.

— Надо, командир. Но лучше… поспать, — широко зевнул я.

В этот момент я услышал быстрые шаги и хруст травы. Возле меня присел на корточки Вихров. Лицо взволнованное, а голос хриплый. Как будто сорванный.

— Товарищ командир, на КП вызывают! Там над переправой… в общем, — начал говорить Женя, но его прервал звук выпущенной зелёной ракеты.

Не успеваю я встать, как сверху раздаётся голос механика.

— Командир, баки полные, боекомплект заряжен, — доложил он.

— Понял, — ответил я, надевая шлемофон.

Тут мимо нас пробегает и сам… Резников.

— Быстрее! Яки Ведерникова зажали над переправой. Долго не продержатся.

Пора снова лезть в кабину.

— Коровин со мной ведомым. Вихров с тобой. Переяслов своей четвёркой! — громко крикнул командир, уходя к своему самолёту.

— А не много ли? — удивился Василий Иванович.

— Там мессеров десятка три по докладам. Живее!

Наши лётчики быстро перемещались между ЛаГГами. Кто-то уже кричал «От винта», и двигатели начинали гудеть.

Времени катастрофически мало, чтобы взлететь и добраться до переправы. Тем более что информация и так подавалась в полк с задержкой. Силы и топливо у Яков небезграничные.

Вихров стоял рядом со мной, а должен был уже бежать к самолёту.

— Давай на борт, — хлопнул я его по плечу.

Я быстро надел шлемофон, краги и поднял кулак, чтобы стукнуться с ним. Женя в этот момент от неожиданности выронил перчатки, а свой кожаный «лётный головной убор» зачем-то начал засовывать в карман галифе.

— Сейчас… сейчас… — нервничал мой ведомый.

Ещё и планшет с картой зачем-то на землю скинул.

— Стой, — перебил я Вихрова и забрал у него шлемофон.

Женя замер и опустил руки вниз.

— Теперь слушай. От меня не отставать. Следуешь справа или слева, дистанция 50–100 метров. И обязательно, чуть выше. Атакой не увлекаться. Видишь, что на нас заходят, даёшь заградительный огонь, — говорил я Евгению, надевая на него шлемофон.

Я нагнулся, поднял его краги и планшет.

— Ты понял?

Женя кивнул и слегка приободрился.

— Твой позывной? — спросил я, отдавая перчатки Вихрову.

— 81-й.

— Молодец. А мой? — надел я на него планшет.

— 88-й.

— Вот так и разговариваем в эфире, если сможем друг до друга докричаться. Теперь к самолётам, — протянул я Жене кулак, и он в него слегка ударил.

Я быстро забрался в кабину и застегнул парашют. Механик уже был готов к запуску и махал мне рукой.

В этот момент на стоянке появился красноармеец… в белом фартуке и пилотке. Рядом с ним стоял большой металлический термос, а в руках он держал чайник.

— Товарищ лейтенант, а завтрак как же? — громко крикнул он.

— Потом! Всё потом! — махнул я рукой.

— Ну хоть компотику, — сказал красноармеец, но я его уже не слушал.

Надо запускаться.

— От винта! — крикнул я и начал запуск двигателя.

Винт быстро раскрутился, а мотор М-105П с рёвом запустился, выбрасывая из патрубков сизо-чёрный дым.

— Выруливаем, — услышал я голос Резникова сквозь треск и шум в наушниках.

Его самолёт прорулил мимо меня, поднимая пыль и куски сухой травы. Следом за ним и Коровин вырулил на исполнительный старт. Я повернул голову вправо, чтобы увидеть Вихрова. Тот уже запустился и махнул мне, что готов рулить.

— Взлетаем. Набор 4000, — проговорил командир в эфир.

Я и Вихров в это время уже подрулили к старту. Резников и Коровин вывели максимальные обороты и начали разгоняться по полосе, поднимая объёмные клубы пыли.

Когда первая пара оторвалась от земли, мы уже стояли на исполнительном. Я вывел обороты и отпустил гашетку тормоза.

Мой ЛаГГ-3, хоть и был облегчён посредством снятия вооружения, всё равно неохотно разгонялся. Самолёт тянуло вправо под действием реактивного момента винта.

Я сильно отклонил левую педаль, удерживая машину на прямой. Скорость подошла к расчётной.

Отрыв! Быстро убрал шасси и начал разгонять самолёт по прямой. В зеркале справа вижу, как пристроился Вихров. Его самолёт слегка качает, но он его старается выровнять.

Впереди пара Резникова в этот момент начала набирать высоту, отворачивая с курсом на переправу.

Обороты двигателя в наборе выставил на отметке 2600 об/мин. На 3000 метров перешли на вторую скорость нагнетателя.

— Выравниваем. Смотрим по сторонам, — громко сказал Резников, когда мы заняли 4000 метров.

В левом зеркале я видел, как чуть дальше от нас держалось звено Переяслова. Мой же ведомый окончательно «прилип» ко мне и следовал ровно, не отставая и не выходя вперёд.

Солнце припекало через остекление кабины. Лучи падали на кожаные краги, сильно нагревая их. Ладони уже вспрели, а во рту пересохло.

Наверное, надо было хоть «компотику» попить. Предлагали же!

Спустя пять минут впереди внизу показалась стена чёрного дыма. Внизу водная гладь Днепра блестела на солнце. А по берегам были видны поднимающиеся клубы дыма. На западном берегу лес горел сплошным ковром.

В наушниках шлемофона был слышен пока один только треск. Высота у нас 4000 метров и разглядеть, кто и как перемещается внизу невозможно.

— Подходим к месту боя, — услышал я командира сквозь помехи.

Я посмотрел по сторонам. На нашей высоте и выше никого. В это время мы пролетели над кучевыми облаками.

Только прошли облачность, я чуть накренился и бросил взгляд вниз.

Всё главное действо было именно там. Практически у самой земли в оборонительном кругу перемещалась четвёрка тёмных точек. И на них сверху пикировали один за другим немецкие самолёты.

В этот момент в эфире были слышны разговоры группы Ведерникова.

— Держи позицию! Не выходи из круга! — раздался голос кого-то из лётчиков Яков.

— 18-й, у меня топлива мало.

— А я не могу атаковать! Сверху накрывают!

Я смахнул каплю пота с носа и приготовился снять гашетки с предохранителей. Атаковать надо сразу, поскольку второго шанса нам «худые» не дадут. Внизу сейчас мессеров почти в три раза больше, чем нас. И там не дилетанты.

Впереди вижу, как Резников покачал крылом, а в наушниках прорвался его искажённый голос.

— Я 01-й. Атакуем сверху. Заходим от солнца. Интервал 10 секунд, — произнёс Алексей Семёнович.

Я быстро определил, откуда нам нужно будет атаковать. Азимут солнца примерно 80°. Значит, и атаковать будем с того же направления.

Командир выдержал пару секунд, резко накренил самолёт влево и направил его вниз. Следом за ним «свалился» в отвесное пике и Коровин.

Я в уме отсчитывал секунды до ввода нашей пары в бой. Мы как раз сейчас практически в той же точке ввода, что и у командира.

Ручку управления отклонил влево и сразу же толкнул её от себя. ЛаГГ-3 клюнул носом, и земля начала приближаться.

Тело ощущитило на мгновение невесомость. Пустой желудок подкатил к горлу.

В щелях фонаря кабины начал дико завывать ветер. Земля быстро приближалась, а скорость продолжала расти. Только бы не переусердствовать. Стрелка указателя постоянно шла вперёд.

400… 500… 600 километров в час!

Управление с каждой секундой становилось всё жёстче. На педали давил всё сильнее.

Немцы нас не видят, а я уже выбирал цель для атаки. Справа был пятнистый Bf-109 «Фридрих», который только что сделал выпад на Як. Теперь же, потеряв скорость, немецкий пилот тянул самолёт на «горку», подставляя мне спину. Вижу, как блеснули на солнце кресты.

Рёв двигателя заглушал всё вокруг. Скорость огромная, и мы всей восьмёркой летим прямо в гущу немецкого строя.

Я вижу, как этот огромный рой Мессершмиттов крутился у земли. Десятки самолётов!

В эфире треск, а впереди и слева вижу, как пускает первый залп пара Резникова и Коровина.

Секунда, и пара мессеров вздрагивает после атаки командиров. Один «худой» буквально разлетелся на части в воздухе, скрываясь в ослепительном шаре взрыва. Второй мессер резко пошёл на снижение, отбрасывая чёрный дым.

Но я нацелен на своего противника. Подвёл перекрестие коллиматорного прицела ПБП-1 чуть впереди его тупого капота.

До цели 200 метров… 150… ещё немного.

Залп!

Кабину тут же сотрясла дрожь от отдачи пушки ШВАК и пулемёта Березина.

Перед глазами разлетелись длинные трассы снарядов. Как в замедленной съёмке, вижу куда они летят.

Яркая вспышка и в стороны разлетелись обломки крыла и двигателя Мессершмитта. Но смотреть на него некогда.

Двумя руками тяну ручку на себя. В глазах постепенно темнеет. Дышать становится тяжко. Ощущение, будто на грудь медленно укладывают бетонную плиту.

Тяжело, но ЛаГГ с трудом вышел из пике. Ещё немного и мы перейдём в набор высоты.

В это время вижу, что происходит внизу. Вода вокруг разбитых бревенчатых понтонов кипит от разрывов. Водяные столбы взлетают выше верхушек деревьев.

К берегу следуют колонны машин, а со стороны леса отстреливаются из зенитных орудий. В стороне от нас то и дело разрываются чёрные облака снарядов.

Выдыхаю, и смотрю назад через зеркало. Вихров рядом и сильно не оторвался. Держится метрах в ста от меня, а его самолёт чуть подрагивает.

— 18-й, уходи на Рубец. Мы прикрываем, — услышал я в наушниках, как Резников дал команду Ведерникову лететь на аэродром.

Четвёрка Яков разорвала свой оборонительный круг, пока мессеры переключились на нас. Вскоре группа Ведерникова скрылась из виду.

А у нас начинается карусель!

Строй Люфтваффе рассыпался окончательно, а мы теперь разбились на пары. Немцы начинают разлетаться по сторонам. Отовсюду продолжаются серии залпов. И непонятно свои стреляют или это уже «худые» отошли от стартового натиска.

В этот момент я вижу цель. Один из мессеров ушёл на вираж, отворачивая от заградительного огня кого-то из наших. Тут же надо мной произошёл взрыв, а по остеклению ударили обломки.

Вихров рядом и не отстаёт. Мессер прямо перед нами. Как раз сейчас он подставил мне свой широкий борт.

Ловлю в прицел «худого» и беру поправку перед ним. Палец уже лежит на гашетках. Открываю огонь и мой самолёт содрогается.

— Атакует! Сверху! — услышал я в эфире голос.

В зеркале никого, а вправо уходит Вихров. Поднимаю голову и вижу пикирующего «худого».

Трассы светящихся пуль проносятся над самым козырьком моей кабины. Он уже близко, но я в последнюю долю секунды резко отвалил вправо, пролетая под набравшим высоту Вихровым.

Мы пронеслись в считаных метрах друг от друга, и меня тут же тряхнуло в его спутной струе.

Переложив самолёт влево, я вижу, как мессер отвернул уже в сторону, а Женя снижается ко мне.

Левой рукой я быстро чуть прикрыл створки радиатора, чтобы убрать сопротивление. Добавляю обороты и разгоняю самолёт.

И вновь кто-то пронёсся перед нами. Я только и успел увидеть, как блеснули звёзды на крыльях. Вновь справа очередь и уже один из наших ЛаГГов идёт к земле, отбрасывая чёрный дым.

Слева взрыв! И над головой пролетает хвост мессера. Вихров уходит в сторону, чтобы не попасть под обломки.

В этой круговерти навстречу нам вылетает один из «худых». Только он показывается в прицеле, как я жму гашетки. В последний момент он уходит в сторону, но несколько пуль и снарядов задевают его, оторвав куски обшивки.

Дышать на каждом следующем манёвре всё тяжелее. Гимнастёрка прилипла к мокрому телу. Пот заливает глаза, а вытереть некогда.

Окинул взглядом небо. Отовсюду летят мессеры, а им наперерез наши самолёты. Где-то один преследует двоих. Среди разрывов и трасс от пуль и снарядов опускается на парашюте лётчик. А в эфире слышны громкие голоса.

— Накрыл! Уйди влево!

— Справа от тебя. Прикрою!

— Подбит! Горю, го…

Вновь в эфире помехи. Мы с Вихровым отбились от очередной атаки. Между нами пытался спикировать один из «худых», но Женя вовремя ушёл в сторону и атаковал немца. Попасть не попал, но мессер отвернул.

— Прыгай! 72-й, прыгай, говорю! — кричал в эфир Коровин.

Слева от себя я увидел, как в воздухе кто-то горел.

— Горю… горю.

Последние слова утонули в треске и гуле двигателя. И в это же самое время тот самый ЛаГГ на полной скорости спикировал на одного из «худых». Прошли секунды прежде чем две эти точки слились в одну.

Прямо в небе вспыхнул огромный шар жёлто-красного огня. Во все стороны от него веером разлетелись горящие части и оторванные плоскости. Пролетевшего рядом немецкого истребителя буквально отбросило в сторону.

— Справа! Атакую! — прокричал Вихров в эфир.

— Куда⁈ — громко произнёс я, но Женя уже отвернул.

Рядом пролетел мессер, а Вихров пошёл за ним. Ошибка, ошибка молодого!

Я тут же развернул самолёт следом за Евгением, чтобы прикрыть его. Увидел, что он начинает преследовать мессер. Вихров открывает огонь по нему, но «худой» извивается и уходит на вертикаль.

— Не ведись за ним! Не ведись, 81-й.

Но Вихров как будто не слышал. Женя опять рванул за ним. Да ещё и вверх!

— Не тяни вверх! 81-й, не тяни вверх! — повторил я.

— 81-й, уйди вниз! Уйди, говорю! — кричал в эфир Батя, который с Коровиным, видимо был рядом.

В этот момент приборную панель накрыла чья-то тень. Я резко поднял голову.

На солнце показалась тёмная точка, которая приближалась сзади справа. Он как раз шёл наперерез Вихрову.

Не меня атаковать, а его. Если Женя не уйдёт, его собьют. Попасть в «худого» я уже не смогу. Просто недоверну. А вот прикрыть Вихрова могу.

Я резко задрал нос. ЛаГГ по инерции резко набрал пару сотен метров. И теперь мессеру деваться уже некуда. Он продолжал идти в меня, а я вот-вот перерублю его винтом.

В кабине потемнело, а у меня запульсировали виски. Не думал, что когда-нибудь мне предстоит выполнить таран…

Мессершмитт шёл на высокой скорости. Я уже видел справа от себя его фюзеляж и кабину. И он… проскочил!

Резко пронёсся над моим фонарём, едва не зацепив винтом остекление. Мой самолёт болтануло, и я начал его выравнивать. Мессер в это время смог извернуться и начал снова заходить на Вихрова. На его фюзеляже я увидел ту самую эмблему, что и ранее встречалась мне рядом с аэродромом.

Тот самый «худой» без бортового номера. Вместо него два чёрных уголка, и горизонтальные линии, обведённые белым контуром.

Я успел дать залп перед ним, и он отвернул. И вот теперь уже я в роли атакующего.

Левой рукой прибавил обороты и устремился за мессером. Ему на вертикаль не уйти, а вниз пикировать не лучший вариант. Могут и другие ЛаГГи накрыть.

— Потерял. Потерял цель, — вышел в эфир Вихров.

— В строй вернись, — громко произнёс я, но Женя мне ничего не ответил.

Я только увидел, что Вихров начал разворачиваться в моём направлении.

«Худой» шёл впереди и продолжал маневрировать. Я смотрел на него и пытался поймать в прицел.

Он постоянно вертелся, не давая мне взять упреждение. Я повторял манёвры немца, бросая ЛаГГ то вправо, то влево.

Жму на гашетки, но пули проходят рядом с хвостовой частью. Ещё один манёвр и вновь даю залп. Снова снаряды проходят рядом.

Сзади меня по-прежнему никто не прикрывает.

— 81-й, место в строю займи!

И в этот момент он перестаёт метаться. С левой стороны у него повалил сизый дым. Теперь немец уже не маневрирует. Он просто тянет в плавный затяжной вираж вправо.

Что-то здесь не так. Не мог же он… Это приманка!

Я только и успел посмотреть вправо, как перед носом самолёта пролетел пунктир трассеров. Теперь и у меня сидит противник на хвосте. В зеркале я увидел, как другой «худой» зашёл сзади.

Надо сбрасывать его сразу. Но лезть наверх нельзя, а по направлению маневрировать, либо скольжение выполнить опасно. Вокруг слишком много мессеров.

Я бросил взгляд на высотомер. На приборе 1400 метров. Для переворота самое-то.

Я со всей силы отклонил ручку управления вправо до упора, и сразу же дал правую педаль. ЛаГГ-3 завалился на правое крыло. Я повисаю на привязных ремнях. В глаза летит пыль с пола кабины.

И сразу же я потянул ручку на себя. Левой рукой убрал обороты. ЛаГГ опустил нос и устремился вниз. Высотомер бешено отсчитывал сотни метров 1400… 1200… 1000.

Челюсть отвисла, а щёки оттянулись вниз. Зрение сузилось.

Секунда и в глазах проясняется. Я пронёсся над самыми макушками сосен. Поднимаю голову вверх и вижу, как мессер уходит на вертикаль. На борту у него тоже известная мне эмблема ворона с зонтом.

Слева от меня пролетает и Вихров, разворачиваясь и пристраиваясь справа.

— Внимание! «Худые» отходят, — проговорил Батя.

И правда, за Днепр на запад устремились несколько групп мессеров. Похоже, что и правда нашего неожиданного натиска не выдержали.

— 01-й, идём к вам группой из 10 машин. Вам приказ уходить на Рубец, — прозвучал в эфире чей-то незнакомый голос.

Пока Вихров ко мне пристраивался, я нашёл того, кто передавал нам приказ. В район переправы двигалась ещё одна группа истребителей.

— Я 01-й, уходим на Рубец. Всей группе на Рубец, — произнёс Резников в эфир и все начали отворачивать на аэродром.

Будучи на стоянке, и я уже привычными для себя действиями, выключил двигатель. Гул мотора постепенно затих, и винт замер, медленно скрипнув напоследок.

Я сдвинул фонарь назад, расстегнул ремни и снял ларинги. Стянув шлемофон, я откинул голову назад и выдохнул. Теперь можно на несколько минут расслабиться.

Из кабины вылезать не было сил. Хотелось хоть немного «подзарядиться», и вздремнуть.

— Товарищ лейтенант, завтрак же стынет, — услышал я слева от самолёта.

Повернув голову, я увидел красноармейца в пилотке, белом фартуке и с чайником в правой руке рядом с крылом самолёта. А в левой у него был стакан и… бутерброд.

— Холодный? — спросил я, показывая на чайник.

— Исключительно прохладный и кошерный компотик.

— Ну тогда подожди, — ответил я, снял лямки парашюта и вылез из кабины.

Механик подошёл ко мне и взял шлемофон с крагами. Красноармеец налил мне компот, протянул стакан и я быстро выпил его.

— Действительно, прохладный и весьма неплохой, — ответил я, протягивая бойцу пустой стакан.

— Могу повторить, товарищ лейтенант. Вы таки не ели и не пили уже долго, — предложил он мне ещё, испить компот.

— Не откажусь, — ответил я, наблюдая как ещё двое коллег этого красноармейца ходили рядом с самолётами и тоже предлагали завтрак моим однополчанам. Но в основном все просили только попить.

— Закусите? — протянул боец мне два бутерброда.

На одном куске хлеба лежал добротный кусок сала, а другой был с добротным слое тушёнки.

— Конечно, спасибо. Механика самолёта покорми. Он не меньше чем я работаю, — сказал я красноармейцу и взял бутерброд с салом.

— Вот вам ещё. Доктор следит за тем, чтобы все лётчики получали, — протянул он мне небольшой свёрток из бумаги.

Развернув, я увидел в нём маленький квадрат шоколада. Даже в условиях отступления и проблем со снабжением в столовой не забывали соблюдать норму № 5, по которой кормили лётный состав.

Второй бутерброд боец передал механику.

Пока механик перекусывал, я быстро обошёл самолёт, чтобы осмотреть возможные повреждения. Если не считать пары пробоин, то мой ЛаГГ совсем не пострадал.

— Быстро восстановили ваш борт, товарищ лейтенант, — сказал механик пережевывая бутерброд, и идя позади меня.

— Да, молодцы, — улыбнулся я.

Сейчас я уже летал на своём 88-м борту, который успели починить за ночь и подготовили к утру.

— Зеркала теперь все ищут. На вас посмотрели и решили всем лётчикам прикрутить. Где ж столько набрать их только, — сказал механик.

Я быстро съел свой «мини-завтрак» и собирался пойти к командиру полка. Но тут рядом со мной появился Вихров.

Он подошёл ко мне, выпрямился и приложил правую руку к виску, чтобы начать докладывать.

— Товарищ лейтенант! Сержант Вихров задание выполнил.

— Всё выполнил? — уточнил я.

Вихров опустил голову, а потом вновь вытянулся передо мной.

— Честное слово, стрелял. Вот прямо под капот. А он сразу как… — продолжал говорить Евгений, пока я отходил подальше от остальных.

Разговор нужен был тет-а-тет.

— Я видел, Женя. Ещё что-то было? — тихо перебил его я, когда мы уже остались вдвоём.

Сержант осёкся и напрягся. Такое ощущение, что он не понимает, что нарушил приказ.

— Вроде ничего.

— Правильно. Ничего. А вот теперь слушай меня и запоминай. Ни черта ты не выполнил задание, Евгеша! — произнёс я.

— Товарищ лейтенант, я… просто…

— Ты просто оставил меня без приказа. Пошёл на мессер, чтобы его сбить. А тебя, как лоха развели. Чтобы сбить твоего ведущего. То есть, меня. Смекаешь?

Я говорил ровно, смотря Вихрову прямо в глаза и не моргая. Женя побледнел как полотно. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог выдавить и звука.

— Если ведущий сгорает по вине ведомого, никакой уничтоженный тобой фашист этого не искупит. Если бы я сегодня не сел, ты бы остался жив, но с клеймом человека, который променял командира на сбитый мессер. Равноценный обмен, как считаешь⁈

Я сделал небольшую паузу, давая возможность моим словам осесть в голове Евгения.

Вокруг стояла абсолютная тишина. Все со стороны наблюдали за нами, пытаясь прислушаться.

— Товарищ лейтенант, я всё понял. Я… я…

— Якорь от корабля. За невыполнение приказа в условиях военного времени ты ведь знаешь, что бывает?

— Да, товарищ лейтенант. Я готов понести наказание. Честно слово, не хотел…

— Обойдёшься. А то готов он понести наказание. До самого конца войны будешь теперь мотор зубной щёткой вычищать. Да так, чтобы я потом приходил и удивлялся чистоте. Ты меня понял?

— Да, товарищ лейтенант… Виноват, — хрипло и едва слышно ответил Евгений.

— Кру́гом и чтоб я тебя без дела раньше заката не видел. Поступаешь в распоряжение дежурного инженера. Шагом марш отсюда! — сказал я.

Вихров снял шлемофон, развернулся и, не оглядываясь, пошёл в сторону «старта».

— И Булкина мне позови. Со снаряжением пускай сюда бежит, — сказал я Евгению вдогонку.

До вечера мы выполнили ещё несколько вылетов. На переправу постоянно совершали налёты бомбардировщики под прикрытием мессеров. И вновь в каждом вылете одно и то же — смертельная карусель с множеством атак, взрывы самолётов в воздухе и огромное число предотвращённых ударов по переправе.

Не каждый «Юнкерс» или «Хейнкель» удавалось отвадить бить по Соловьёвой переправе или отступающим войсками. С нашим количеством истребителей, которое ещё и уменьшалось с каждым днём, эта задача становилась всё более невыполнимой.

Солнце уже почти село за горизонтом, когда я и Булкин зарулили после вылета. Я только выключил двигатель и заметил стоящего рядом с самолётом Булкина Вихрова. Тот быстро о чём-то обмолвился с другом и ушёл к техникам, увидев меня.

Старшина Донских уже подошёл к моему, а точнее к своему самолёту, и готовился меня встречать.

— Здорово, Акимыч! Как доехали? — поздоровался я со своим механиком.

— Дюже быстро, но неудобно. Теплушка удобствами небогата была, — ответил старшина и крепко пожал мне руку.

— Надеюсь, ты же не рассчитывал на Восточный экспресс?

— Николаич, мне что экспресс, что скакун, разницы никакой. Ты вон охладись и давай погутарим. Как оно тут? — спросил Акимович и взял у меня шлемофон и перчатки.

Донских показал на рукомойник на дереве и ведро рядом с ним. Пока я умывался, посвящал его в курс дела. Потом мы перешли с ним к обсуждению самолёта. Тут Акимович достал карандаш и что-то начал помечать себе на листочек.

— В общем, связь барахлит. Надо что-то придумать, чтобы улучшить качество. Причину ведь знаешь? — спросил я.

— Да мы в теплушке с мужиками погутарили на этот счёт. Есть мысля, но дюже вряд ли поможет.

— Ты про фольгу? — спросил я.

— Про неё и ещё про кое-что. Поглядаем, Николаич. Я твои все мысли записал, — сказал Донских и протянул мне чистый платок.

Только я вытерся, как прибежал с докладом мой ведомый Слава.

— Товарищ командир, сержант Булкин, задание выполнено! — доложил он.

— Это хорошо. На виражах близко жмёшься. Понятно, что смотришь на крыло и цепляешься за него зрительно, но про остальное воздушное пространство не забывай. Видел, как один мессер сверху зашёл, а ты варежку разинул?

— Так… я и не видел, что варежку… разинул, — виновато сказал Слава, утирая вспотевшее лицо рукавом.

— Молодец, что честно признался. Теперь шею покажи.

Булкин опустил воротник и слегка скривился. Я увидел, что шею он натёр почти до крови. Кожа стала красной от постоянного вращения головой во время вылета.

— Болит? — спросил я.

— Щиплет.

— Пятнадцать минут времени к доктору тебе, и оба сюда. Разберём ошибки.

— Понял, — ответил Булкин и собирался уже уйти, но остановился.

— Что такое?

— Вы сказали оба, я правильно понял?

— Абсолютно. Но штрафное время для Вихрова ещё не закончилось.

— Эм… штрафное?

— Иди уже, — подтолкнул я сержанта, и Слава убежал.

Акимович вопросительно посмотрел на меня, но я дал ему понять, чтобы он не обращал внимания на эпизод со штрафным временем.

В это время к нашему самолёту подошёл Батя. Механики начали выравниваться, но Резников дал команду не отвлекаться.

— Жуёте? — спросил он у двоих механиков под деревьями.

— Да, товарищ командир, — вытянулся один из ребят, чуть не опрокинув свою порцию.

— Приятного аппетита, — пожелал командир полка, снимая с головы шлемофон.

Я надел пилотку и подошёл к нему, чтобы доложить по вылету. Батя выслушал, пожал руку мне и Акимовичу и показал, чтобы я следовал за ним. Мы прошли под деревья и присели на ящики. Подобие предварительного разбора после полётов надо было провести, а то за весь день только и успевали в самолёт и на вылет. Прилетели, воды попили, на травке посидели и опять в воздух.

— Четверых потеряли за сегодня.

— И одного вчера?

— Да. Прыгнул на парашюте, а в воздухе немец и расстрелял его, собака!

— Много, товарищ командир.

— Конечно, много. Я двоих даже не успел запомнить как звали. Такой вот итог, Андрей, — сказал Батя и снял шлемофон.

К нему подошёл красноармеец со столовой и протянул железную кружку с водой. Командир поблагодарил его, выпил и вернул кружку обратно.

— А ты молодец, Михайлов. Мыслишь здраво, в атаку идёшь смело, звеном руководишь. Вон, даже идею с полётом на штурмовку предложил здравую. Ещё парами упорно предлагал, а мы подхватили.

— Разумная инициатива, товарищ командир.

Резников улыбнулся, а потом повернулся вправо. Там на пустой стоянке стоял один из механиков с фуражкой в руке. Он смотрел в небо и не уходил со своего места.

Воистину, самое тяжёлое в работе техсостава, когда они отправляют своего лётчика на задание, и он не возвращается. Ведь для них и человек важен, и сама машина.

— Ждёт, — сказал я, заметив, что механик посмотрел на часы.

— Да. Смотрит, пока ещё горючее не кончилось. Но чудес не бывает, Андрей.

— Разве? — спросил я.

Мне ли не знать, что бывают. Сам факт моего присутствия в этой точке истории уже говорит об этом.

— Я не верю в чудеса. А в людей верю.

К нам подъехала полуторка, в которой на подножке стоял командир полка Яков.

— Семёныч, нас на КП «Первый» вызывает. Что-то срочное, — сказал он.

— Сейчас всё срочное, — ответил Резников, похлопал меня по плечу и быстро сел в кабину ГАЗа.

Когда грузовик уехал, я услышал за спиной покашливание.

Я повернулся и увидел улыбающегося оперуполномоченного Особого отдела НКВД нашего полка, младшего лейтенанта госбезопасности Вилора Руднева. Он медленно шёл в моём направлении, держа левую руку в кармане и вращая портсигар правой.

— Сидите, товарищ лейтенант, как поживаете? — спросил особист.

Как будто я собирался подскакивать перед ним. Хоть его звание и соответствует старшему лейтенанту.

— Не дождётесь, Вилор Владимирович.

— Что вы, лично вам я желаю только добра. Мы же с вами многое… прошли, — сказал Руднев и присел со мной рядом.

Он открыл портсигар, но я отказался от папирос. Интересно было бы узнать, где же мой предшественник так пересёкся с Рудневым, что прошли «многое».

— Как обстановка, Андрей Николаевич? Всё ли хорошо в полку? Нет ли… проблем? — спросил Вилор, сорвал травинку и начал ей ковыряться в зубах.

— Сейчас одна у всех проблема и беда.

— И какая же? — сощурился Руднев.

— Война и немцы.

Вилор сжал губы и откинул травинку. На его лицо начинало читаться расстройство тем, как проходит наша с ним беседа.

— Ладно. Задам наводящий вопрос. Как прошёл ваш вылет? — спросил он спокойным тоном.

— Вылет как вылет. Отбили атаку «Юнкерсов». На отходе встретили группу мессеров. Все вернулись без последствий, — ответил я.

— Слышал, слышал. Но меня интересует утренний вылет и действия сержанта Вихрова.

В этот момент я встретился взглядом с Рудневым, и его глаза холодно блеснули.

— Прошу за мной, товарищ лейтенант.

Мы прошли через расположение полка к одной из палаток, выставленной недалеко от штабной землянки. Похоже, что это та же самая палатка, в которой Руднев принимал «гостей» во время нашего пребывания в Сейме.

На входе стоял красноармеец, но без оружия. Скорее всего он был писарем нашего особиста.

Поправив пилотку, он приложил к голове правую руку.

— Мы ещё не успели обустроиться, так что не обращайте внимание на беспорядок, — сказал Вилор и остановился на входе в палатку.

Писарь аккуратно отодвинул брезентовый полог и пропустил меня внутрь. Только я собирался сделать шаг, как Руднев меня притормозил.

— Один момент, Андрей Николаевич. Оружие не хотите сдать?

— Нет, — уточнил я.

Руднев ухмыльнулся и покачал головой.

— Я же вам не приказываю. Так сказать, в качестве жеста доброй воли.

У самого Вилора пистолет был на поясе. И, сомневаюсь, что он бы его убрал куда-нибудь в сейф во время нашего разговора.

— Думаю, это не нужно. Я же не арестован, верно?

— Конечно, нет. Но у нас ещё много времени. Проходите, — пропустил Вилор меня вперёд.

Шуточки у Руднева, конечно, «за триста». Вроде и не сказать, что он ко мне цепляется. За всё то время, что я его знаю он только моих ведомых дёргал. А точнее одного только Вихрова.

Так что не могу я его в предвзятости ко мне обвинить. Работу он свою делает, как считает нужным.

Когда мы вошли внутрь, я сразу оценил обстановку внутри. Её можно назвать «чемоданной».

Повсюду были опечатанные ящики и несколько мешков с бумагами. Сбитый деревянный топчан стоял в дальнем углу.

Чувствовались духота, а также сильные запахи махорки и затхлой одежды. У дальней стены стоял дощатый стол с двумя горящими коптилками, сделанными из снарядов.

Руднев показал мне на табуретку перед столом, а сам пошёл на своё место.

— Присаживайтесь, лейтенант. Поговорим по душам, — произнёс Вилор, перед тем, как я опустился на табурет.

После этого он сел на свой стул напротив меня и внимательно на меня посмотрел.

— Не устали после такого тяжёлого дня?

— Вопрос риторический, Вилор Владимирович. Работаем на износ.

— Понимаю. Все устают. Видите, у меня тоже много работы. Много мероприятий, бесед, разработок и так далее. Ну, что я вам буду жаловаться. Давайте лучше к делу, — подмигнул мне Руднев, показывая на ящики и свой металлический сейф, стоявший справа от него.

— Согласен.

— Так что, там с Вихровым? Вот опять он мне попался.

На этом моменте Вилор остановился, чтобы проследить за моей реакцией.

— С чем попался?

— Ну как же, Андрей Николаевич. Информация у меня есть, что ты своего ведомого отправил в ссылку к техсоставу. Моторы чистить, бензином самолёты заправлять. Это ж в условиях, когда лётчиков не хватает. Несостыковочка получается. В чём причина?

Руднев отклонился назад и достал свой портсигар.

— Никакой ссылки, а причина банальная. Самолётов у нас исправных меньше, чем лётчиков. А у техсостава всегда работы много. Вот и отправил работать.

— Лётчика⁈ Элиту ВВС Красной армии⁈ Суровый ты командир, Михайлов, — удивился Вилор и посмотрел на меня показным уважительным взглядом.

— В этом ничего плохого нет. Война идёт. Все работают на победу. Вспомните, как в Рябовке чуть ли не сами готовили самолёты к вылетам, потому что не успевали и техсостава не хватало.

Вилор кивнул, но не похоже, что он мне поверил. Видимо у него есть ещё «козырь» в рукаве.

— Про Рябовку ты прав. Да и без иронии — адский труд у техсостава. Но тут вот что, Андрей Николаевич. Говорят, ты на стоянке матом крыл своего Вихрова. Отошли вы с ним в сторонку, и орал ты на него благим матом, за то что он ушёл от тебя, да в бою одного оставил. А это уже трусость. И статья… эх, соответствующая для твоего сержанта.

Вилор ещё даже недоговорив, потянулся к стопке чистых листов. Наверняка готовился передо мной положить бумагу, чтобы я ему написал рапорт на Евгения.

Надо как-то извернуться, чтобы отмести сомнения.

— Не знаю, товарищ Руднев, кто у вас информатор, но в тактике манёвренного воздушного боя он ни черта не смыслит.

— Поясни, — прищурился Вилор.

— Во-первых, я на него не орал. Разговор был серьёзный — это да. А как по-другому проводить межполётный разбор. А во-вторых, я ему команду отдал, чтобы он на мессера переключился.

— Каким образом?

— Визуально. Попробовал по рации, но там же постоянно треск стоит. Сложно докричаться. Поэтому покачал я с крыла на крыло и дал очередь в направлении «худого». Евгений выполнил команду и, кстати, развалил боевой порядок противника, и мы их чуть не накрыли. Одного даже повредили, — ответил я.

Вилор сложил руки на груди и отклонился назад, упираясь спиной в спинку стула.

— Значит выполнил команду и развалил боевой порядок? — уточнил особист.

— Да. Можно сказать эм… превратил свою оборонительную позицию в атакующую. Сержант выполнил мой приказ.

Руднев смотрел на меня внимательно, постукивая по столу портсигаром. Этакий метроном продолжался весьма долго. Особист смотрел мне в глаза и не моргал. За что-то ведь ещё хочет зацепиться.

— Значит, ты ему на стоянке не высказывал за трусость?

— Нет, Вилор Владимирович.

Руднев продолжал молчать и постукивать портсигаром. Было очевидно, что он не поверил ни слову.

Кроме Резникова и Коровина вряд ли кто-то ещё мог видеть или слышать, что Вихров от меня оторвался без приказа. А уж Батя и комэска раздувать этот эпизод не будут. Тем более, они и так поняли, что я провёл разъяснительную работу с Евгением.

— Что ж, тогда допустим и такой вариант. Сержант Вихров выполнил команду ведущего. Я тебя более не задерживаю, Андрей Николаевич, — хмыкнул особист и протянул мне руку.

Я встал и пожал её. Только я развернулся к выходу, Вилор вновь напомнил о себе.

— Но если он ещё раз так «выполнит приказ», и ты сгоришь, я с него шкуру сниму.

Я повернулся и посмотрел на Руднева. Он всё ещё постукивал портсигаром по столу, а «кубари» на его петлицах слегка блеснули от падающего света коптилок. Выглядел он вполне серьёзно. Это он так обо мне сейчас переживал⁈ Только как относиться к его словам, непонятно.

— Доброй ночи, товарищ Руднев.

Вилор скрипнул зубами, положил портсигар на стол и махнул рукой:

— Доброй! И не забудь ходатайствовать о поощрении сержанта. Команду ведь выполнил, ведомого прикрыл и мессеров отогнал.

М-да, а ведь и правда теперь придётся на Вихрова что-то подать. Хоть на грамоту, благодарность или «большое командирское спасибо», если такие виды поощрения вообще есть в этот период.

После беседы с Рудневым, я отправился в столовую. Она представляла из себя обычный навес, укрытый маскировочной сетью. Освещение давали несколько керосиновых ламп на столах, грубо сколоченных из дерева.

Я привёл себя в порядок, воспользовавшись рукомойником на дереве, и вошёл в нашу «трапезную». Как оказалось, людей здесь осталось немного. Во главе большого стола на отдельных стульях сидел Резников и командир полка Яков.

— Приятного аппетита! — пожелал я двум майорам.

— Спасибо и тебе тоже, — ответил мне Алексей Семёнович.

Я прошёл на свободное место, где уже стояла порция. Только, я думал сесть на лавку, как увидел перед полной тарелкой гречки гранёный стакан с налитой водкой, накрытый чёрным хлебом. Слева и справа та же картина.

Вот так и провожают погибших товарищей. В такие моменты начинаешь понимать, что в воздухе и на земле опасность на каждом шагу. Чуть оступишься, и после тебя останется такой же гранёный стакан с хлебом.

Я собрался пойти на другое место, но меня остановил Резников.

— Андрей, садись сюда. Сейчас тебе накроют, — позвал он меня и показал сесть за другой стол, который был рядом с командирским.

Я сел на указанное место, и мне принесли мою порцию. Пока я ел, Алексей Семёнович уже намазывал себе на хлеб масло и пил чай, посматривая в мою сторону.

— Семёныч, ты ж мне так и не сказал, что за лётчик у тебя манёвр со скольжением в горизонтальной плоскости сделал и ушёл от мессера? «Блинчиком» кто сманеврировал? — спросил командир полка Яков о вчерашнем бое в районе аэродрома.

Резников пожал плечами и скосил глаза в мою сторону.

— Хочешь у него урок взять? — спросил Резников.

— Своим в пример поставлю. А кто у тебя месяц назад кадушку сделал на И-16 и тоже ушёл от одного из «худых»?

— Он же, — ответил Резников.

— Ну просто Чкалов какой-то! А ночью сегодня сбил…

— Так, давай заканчивать. А то ты у меня его потом забрать захочешь. Мой это лётчик, который ночью сбил Хейнкель в районе Вязьмы, который шёл станцию бомбить железнодорожную, — перебил Батя.

— Только не говори, что это Коровин. Василий Иванович тоже крутой, но этот прям… Мне Ведерников рассказал, как видел его атаку и обалдел. А Валера за похвалу удавится, ты ж знаешь.

— Знаю. Ешь давай.

— Да ты мне его хоть покажи! — продолжал наседать командир полка Яков.

— Во пристал! Да вот он сидит, — указал на меня Резников.

Второй командир полка раскашлялся, поперхнувшись хлебом. Резников похлопал его по спине, чтобы тот успокоился и мог доесть ужин.

— Уважаю, лейтенант! Так держать, — показал он мне поднятый вверх большой палец.

— Спасибо, товарищ майор, — поблагодарил я и вернулся к еде.

Резников, когда заканчивал с ужином, сказал зайти к начальнику штаба, чтобы рапорт написать по вчерашнему и сегодняшнему дню.

Через двадцать минут я подошёл к входу в штаб.

В этой землянке, накрытой толстыми сосновыми брёвнами, пахло сырой землёй, сургучом и табаком. За дощатым столом, заваленным сводками и топографическими картами, сидел начальник штаба полка капитан Бубнов. Увидев меня, он снял очки и устало потёр красные от недосыпа глаза.

— Вызывали, товарищ капитан? — спросил я и остановился на пороге.

— Да. Садись, Михайлов. Пиши рапорта на своих «худых», — сказал Бубнов, пододвинул ко мне стопку желтоватой бумаги и карандаш.

— Что мне написать? Всё в подробностях?

— Да. Что видел, как сбивал, но сразу говорю: надо ещё брать несколько рапортов. Кто-нибудь из твоих орлов-ведомых видел, как были сбиты и в землю вошли мессеры?

Я вспомнил, что в воздухе в первый день были и Женя, и Слава. Правда, они маневрировали и уходили от нас. Сегодня они видели больше и непосредственно участвовали в боях.

— Вихров и Булкин видели.

— Хорошо. Пусть оба тоже напишут рапорта. Но учти, Андрей, без справки от сухопутных войск или с ВНОСа в дивизии победы могут не утвердить. В лучшем случае запишут как подбитого. Пиши подробно, какая высота была, манёвр, примерный расход боекомплекта.

— Угу. А точку росы, вертикальную скорость и пульс не нужно? — уточнил я.

— Не ворчи. Пока ещё алгоритм не устаканился. Там в дивизии люди разные. Даже в условиях войны считают, что только с бумажкой ты человек.

Как же мне это знакомо!

Я присел на табурет и начал писать рапорт. Через 10 минут рапорт был готов и у меня его забрал Бубнов.

— Итак, что тут у тебя? 'Сегодня, 21 июля 1941 года, при выполнении боевого вылета… так. Моя группа была атакована шестью истребителями противника… Выходя из атаки, я наблюдал падение вражеского самолёта и взрыв в лесном массиве.

— Нормально. Здесь всё понятно.

Бубнов ещё раз быстро пробежал по рапорту глазами, хмыкнул и отложил бумагу в сторону.

— Годится. Попозже приколю к нему рапорт Вихрова, отправлю с донесением в штаб дивизии. Иди отдыхай.

Я кивнул Бубнову и поднялся на ноги, в этот момент в землянку вошёл Резников, а с ним и целая делегация.

— Так, Андрей, я собираю командиров эскадрилий. Можешь идти, — произнёс Алексей Семёнович.

— Понял, товарищ командир, — сказал я и направился к выходу.

За моей спиной уже раскладывали карту и выкладывали штурманские принадлежности. Видно, что командиры готовятся к чему-то крупному.

— Подожди, Андрей. Командир, разрешите Михайлову остаться. У него голова светлая, вдруг идеи появятся, — произнёс Коровин.

Резников молча кивнул и подозвал меня к карте. Когда я подошёл, то сразу же глянул на нанесённую обстановку. Это не просто налёт или зоны дежурства.

— Штабом фронта разработана серия ударов по немецким тылам под прикрытием наших истребителей. Мы начинаем воздушную операцию против фашистов.

В землянке было тусклое освещение.

Снаружи гудели двигатели самолётов, а из рупора вещал очередную сводку Юрий Левитан. Резников сделал паузу, чтобы все смогли прислушаться к голосу знаменитого диктора, который доносился через амбразуру землянки.

Коровин даже подошёл к этому небольшому окошку, чтобы лучше расслышать последние сводки.

— В течение 22 июля наши войска вели большие бои на Петрозаводском, Порховском, Смоленском и Житомирском направлениях. Существенных изменений в положении войск на фронтах не произошло. Наша авиация за 22 июля сбила 87 самолётов противника. Потери советской авиации — 14 самолётов.

Далее диктор перешёл к доведению подвигов и успешных действий отдельных частей и красноармейцев. Не забывали в Совинформбюро и про тружеников тыла.

— Школьники Советского района, Курской области, пропололи 11 тысяч гектаров зерновых культур. Две тысячи студентов и школьников города Калинина добывают торф. Пятьсот студентов Ростовского машиностроительного института встали к станкам на заводе «Ростсельмаш».

Через две минуты сообщение закончилось.

— Возвращаемся, — произнёс Резников.

Командир полка собрался продолжить, но в комнату вошли военный комиссар Волгин и особист Руднев. На удивление, Вилор Владимирович ничего не сказал по поводу моего присутствия на совещании.

— Продолжайте, Алексей Семёнович, — сказал Руднев и присел в тёмный угол на большой ящик.

— Спасибо, что разрешили, товарищ Вилор, — ответил Батя.

Руднев кивнул, снял с головы фуражку и отклонился назад, положив ногу на ногу.

Батя же вернулся к карте.

— Решением Ставки командование фронта приняло решение о проведении воздушной операции в период с 25 по 28 июля 1941 года. Главная задача — срыв наступления 2-й танковой группы Гудериана на Рославльском направлении и ослабление давления на Ярцево. Вспомогательная задача — надёжное прикрытие с воздуха Соловьёвой переправы для вывода из окружения 16-й и 20-й армий.

— Вух, — громко выдохнул Виталий Храмцов, штурман нашего полка.

Храмцов стоял взмокший, а его глаза бегали из стороны в сторону. Вообще, он давно уже выглядит не совсем хорошо. Ещё в Рябовке мне показался дёрганым.

— Всё нормально, командир, — ответил Виталий.

— Хорошо, продолжим. Думаю, что главная и вспомогательные задачи вам понятны. Не буду углубляться в то, кого и сколько привлекается самолётов с других полков. Нас интересует задача, поставленная непосредственно нашему 139-му истребительному полку. И конечно же, нашим соседям — 101-му полку майора Зайцева Леонида Борисовича.

Вот я и узнал, как зовут командира полка Яков. А то он меня в столовой хвалил, а я и имени его не знал.

— Мы, как это ни странно, действуем вновь вместе, — улыбнулся Зайцев.

Резников прокашлялся и склонился над картой. Он взял карандаш в качестве указки, чтобы показать нашу цель.

— Как сказал майор Зайцев, мы вновь действуем вместе. Задача у 101-го полка сопровождение и прикрытие бомбардировщиков. А вот задача 139-го полка — завоевание локального господства в воздухе путём подавления одного из передовых аэродромов 8-го авиакорпуса Люфтваффе. Цель полка здесь, — указал Резников на один из аэродромов в Смоленской области.

Я внимательно посмотрел на него. И у меня уже начал складывался пазл. Такую задачу будет выполнить крайне сложно.

— Духовщина? 150 километров от нас? — переспросил Коровин у командира.

— Да, Василий Иванович.

— У нас 15 самолётов в строю. Надолго нам не заблокировать этот аэродром, — ответил ему мой комэск.

— Оптимистично думаешь. Я бы дал меньше времени, — покачал головой Виталя Храмцов, штурман нашего полка.

Тут уже активизировался Волгин Роман Тимурович. Его, как военного комиссара, такая ирония могла задеть.

— Что в этой задаче вас не устраивает, старший лейтенант? — спросил он.

Я уже видел Виталика таким. В самый первый день в Рябовке перед вылетом на нём также не было лица.

— Ничего. Мы и так сейчас выполняем патрулирование переправы. Самолётов у нас не хватает. Как же мы заблокируем аэродром в 150 километрах от Тройкино? — рассуждал Храмцов.

Я заметил, что у Виталия слегка дрожала правая рука. Но он быстро смог её спрятать в карман галифе.

Видно по его лицу, что он волновался. Понятно, что даже просто связать боем немецкие истребители над переправой нам сейчас тяжело. Но есть приказ, который нужно будет выполнять.

— Прекратить панику, штурман. Сейчас нужно думать только о том, чтобы как можно больший урон нанести противнику. Задержать его на наших рубежах и не дать возможности парадным строем пройти к Москве. Тяжело? Да, тяжело. А кто-нибудь думал, что немец побежит, только увидев наши самолёты⁈ — громко Волгин ответил Храмцову.

Здесь даже Батя ничего не стал добавлять. Виталий кивнул, достал платок и быстро вытер лоб.

— Иди в землянку на отдых, — произнёс Резников.

— Командир, я…

— Это приказ, Виталик. Иди, — произнёс Батя.

Храмцов кивнул и быстро вышел из комнаты.

— Нам не просто так отвели для работы именно Духовщину. Вопрос важный как в стратегическом плане, так и в моральном. Мы будем работать здесь, за линией фронта и прямо в логове наших с вами «старых знакомых». Вы все с ними уже встречались в воздухе, — ответил Резников.

Напротив меня стоял капитан Переяслов, командир одной из эскадрилий нашего полка. Он тут же взял блокнот и что-то быстро начал рисовать в нём.

— Переяслов, ты чего? — спросил у него Коровин.

— По памяти рисую. Не мешай.

— Так, Серёга, боевые листки в другом месте будешь рисовать, — выругался Батя, но капитан уже закончил.

— Вот такая эмблема на самолётах, верно? Постоянно против них сейчас бьёмся, — показал Переяслов листок.

Действительно, Сергей нарисовал эмблему — ворона с зонтиком.

— Да. Я тоже эти рисунки видел. Плачущая ворона, — вступил в разговор Ведерников.

— А по мне, так это дятел, — выразил своё мнение Коровин.

Тут боевая задача на минуту отошла на второй план. Все начали вспоминать, у кого и как прошла встреча с этими лётчиками. Кого-то накрывали сверху и не давали вырваться. Кому-то садились на хвост и долго гоняли. Ну а кто-то и ведущего или ведомого потерял в бою с этими «стервятниками».

Я же помнил не только эмблему ворона или дятла с зонтиком, но и Мессершмитт Bf-109 без бортового номера.

Батя устал слушать воспоминания и хлопнул по столу. Все сразу же замолчали.

— В курилке поговорите, дятел это или ворон. А ты что помнишь, Андрей? — спросил у меня Резников.

— Воронов помню на фюзеляже. Но там ещё один был. Уже раза три мне попадался. У него самолёт без бортового номера. Вместо него два чёрных уголка, и горизонтальные линии, обведённые белым контуром, — ответил я.

Резников кивнул и посмотрел на Руднева. Взгляд у Бати сейчас такой, будто он разрешения спрашивает у особиста.

— Информация не такая уж и секретная, Алексей Семёнович. Да и для поднятия духа, стоит рассказать, — ответил ему Вилор.

— Может сами? — предложил командир нашего полка, но Руднев не торопился.

— С вашего разрешения, расскажу я, — взял слово комиссар Волгин.

Он подошёл ближе к карте. Батальонный комиссар набрал в грудь воздух, как будто сейчас готовился исполнить песню. Выдохнув, Роман Тимурович приступил к информированию.

— Речь идёт о 51-й истребительной эскадре. Это очень сильное и опытное подразделение немецких ВВС. На их счету много сбитых самолётов. Как нам стало известно, племянник самого Геринга служил в этой эскадре. Был сбит и погиб. Так что эти немецкие лётчики, можно сказать, имеют зуб на каждый из полков на Западном фронте.

Опа! Вот и сошлись-то «стрелки». Мой предшественник, как раз таки и сбил Гейнца Геринга. И, похоже, что в этой реальности родственник одного из главных «отморозков» Третьего рейха, служил в 51-й эскадре. Как-то совсем уж история перевернулась.

— И ещё, товарищи. Главное действующее лицо в 51-й эскадре и её же командир, полковник или, на немецкий манер, оберст Вернер Мёльдерс. Враг опасный, но это враг. И его нужно и можно бить. Вы должны понимать, что гибель этого полковника и мощный удар по его подразделениям будет чувствительным поражением для всех Люфтваффе.

А вот тут всё по-прежнему. Знаменитый Мёльдерс был одним из лучших немецких лётчиков своего времени. Не говоря уже о том, что именно ему первому предписывают достижение отметки в 100 сбитых самолётов.

Сейчас ему 28 лет, и он пока ещё командует своей знаменитой эскадрой. И комиссар не кривил душой, когда сказал, что Мельдерс — опасный враг. Он тактик и стратег. Так что «голой задницей» нападать на обороняемый его лётчиками аэродром Шаталово нельзя.

— Обрадовали, — проворчал Коровин.

— Всё что могу, Василий Иванович. Вы наверняка могли с оберстом Мёльдерсом пересечься в Испании. Он и там наследил, — добавил Роман Тимурович.

— Да. Краем уха слышал. Но его мессеры и там, и здесь хорошо горели, — подмигнул мой комэск Волгину.

Батальонный комиссар закончил с минуткой политической информации и отошёл в сторону.

— Раз теперь все и всё знают, слушаем и запоминаем порядок выполнения этой задачи.

Полку Зайцева была поставлена задача прикрывать бомбардировщики. Как раз таки в этот момент они и будут наносить удар по колоннам Гудериана.

У нас же задача была сложнее.

Замысел командования состоял из трёх этапов. На первом мы должны были скрытно подойти к аэродрому за облаками. Расчётная высота была 5000–6000. У первой четвёрки подвешены эрэсы, которыми они должны были нанести удар по аэродрому.

— Не забываем, что у немцев посты наблюдения и радиоперехват работает как часы. Если на подходе нас засечёт патруль, то план будет сорван. Поэтому заходим строго со стороны солнца, чтобы ослепить их наблюдателей. Идём в полном радиомолчании. Смотрим только на меня, — объяснил Резников.

Командиры эскадрилий кивнули. Даже комэски 101-го полка сделали вид, что поняли. Но единственный, кто выглядел задумчивым — это был Коровин. Он ещё и на меня смотрел, будто бы ждал какую-то подсказку.

— По первому этапу всем и всё понятно. Теперь второй — сам удар. Долго блокировать аэродром мы не можем. Зато у нас есть возможность связать боем самолёты 51-й эскадры. Они не должны улететь к переправе или на прикрытие танковых колонн, — продолжил Резников.

Командир объяснил, что ударная группа заходит на цель в отвесном пикировании и наносит удар по аэродрому. В Духовщине должны быть две группы истребителей, то есть примерно порядка 40–60 боеготовых самолётов. Остальные рассредоточены на соседних полевых аэродромах.

— Так что наша цель — всё что стоит на стоянках и рядом с полосой.

— Атакуем только эрэсами? — спросил Переяслов.

— Да. Главное заблокировать их и не дать уйти с аэродрома.

— А третий этап? — уточнил я.

— Отход — самое сложное. Топлива, чтобы отработать в районе Духовщины у нас будет немного. Поэтому, как только атакуем эрэсами, на нас полетят все. И те кто на земле на других аэродромах, и те, кто патрулирует в воздухе. Только если видим, что появились «худые», связываем их боем. И здесь начинает работать та группа, которая сверху и не наносила удар по аэродрому. По моей команде уходим на бреющем полёте на Тройкино.

Как я понял, план устроил всех. Всем он был понятен, и никто не против именно так выполнить важную задачу.

Видимо, только у меня одного появились сомнения.

— Командир, а что насчёт ПВО в районе аэродрома? Это мы будем учитывать? — спросил я у Резникова, когда он уже надел фуражку и готовился всех распустить.

— Мы спикируем так быстро, что они и понять ничего не успеют, — развёл руками Переяслов, но у меня было другое мнение по данному вопросу.

— Я думаю, что вполне себе может быть по-другому.

Резников снял фуражку и швырнул её на стол, где до совещания сидел начальник штаба Бубнов.

— Только не говори, что у тебя есть другие идеи, — сквозь зубы проговорил Коровин, подойдя ко мне ближе.

— Естественно, есть. А у тебя их нет, Василий Иваныч? — спросил я у комэска.

— Нет. Не успеет по нам ПВО отработать. Мы сыграем на самолюбии немцев. Они ж, вон какие, вояки! Британцев гоняли, французов, с поляками побились. А тут мы их хорошенько по носу, да и щёлкнем. Они ж нашу вторую группу не увидят. Ещё и бомбёры наши по танкам отбомбятся, пока «худые» будут за нами гоняться, — уверенно говорил Коровин.

Я посмотрел на Резникова, и тот был тоже уверен в замысле вышестоящего командования.

— «Худые» обязательно сорвутся за нами в погоню. Этот аэродром их вотчина, они будут взбешены. Вот мы и утянем их за собой. Вторая группа сверху атакует, и они уже никуда не денутся. Так и эсбэшки спокойно отбомбятся по колоннам, — объяснил Алексей Семёнович.

Я обвёл взглядом своих коллег и посмотрел каждому в глаза. Даже взглянул в сторону Руднева, который напрягся и ждал, что же я скажу. Даже батальонный комиссар Волгин, как мне кажется, приготовил для меня речь.

— Эсбэшки отбомбятся, только если у нас получится сковать все силы в районе этого аэродрома. А это далеко не факт, если мы просто быстро спикируем и улетим, — уточнил я.

— Лейтенант, а что у тебя за тон⁈ Ты сомневаешься в приказах командования? — включился в разговор Зайцев.

— Не сомневаюсь. Но вы не рассматриваете тот вариант, что такие опытные командиры как Мёльдерс просто-напросто могут думать так же, как и мы. Вы думаете, он не знает, что аэродром просто так не штурмуют истребителями, которые не могут нести много бомб. Ещё и целой четвёркой. А если так, то он сделает логичный вывод — это обманка, которая отвлекает их внимание. Значит, где-то проходит более важное мероприятие. И тогда все самолёты 51-й эскадры с других аэродромов полетят не за нами, а в направлении танковых колонн и переправы. Сможете выдержать атаку более чем тридцати мессеров? — спросил я у Зайцева.

Командир полка Яков переглянулся с Коровиным и задумался. Ведь мой вопрос и размышления были весьма простыми в сложившейся ситуации. Тем более что план этой воздушной операции наверняка составлялся очень быстро и мог не учитывать всех нюансов.

— А вы, товарищ лейтенант, знаете, как могут действовать немецкие командиры? — спокойно спросил у меня Руднев.

— Нет, не знаю. Но исходя из ситуации, они могут именно так и действовать. Не мои слова были, что господин Мёльдерс — опасный враг, — ответил я.

Вилор молча кивнул и позволил нам продолжить.

Из своего прошлого я вообще не помню, чтобы подобная операция проводилась на Западном фронте. Что-то подобное будет несколько позже.

— Так, ладно. До сегодняшнего дня все твои сомнения были нам на руку, Михайлов. Если ты и сейчас меня убедишь, я лично пойду к комдиву с предложением изменить план, — проворчал Батя и вновь подошёл к карте.

— Я готов свои предложения внести.

— Ну, вноси уже, Андрюша, — сказал Коровин, который уже тоже засомневался в успехе предыдущего плана.

Подойдя к карте, я взял три карандаша и приготовился объяснять.

— Для начала наш удар должен быть одновременно с ударом бомбёров. Чтобы не было времени у истребителей среагировать на другие цели, кроме защиты аэродрома.

— Это разумно. Думаю, на уточнении задачи так и будет объявлено. Что ещё? — спросил Резников.

— Предлагаю распределиться на три группы. Первой идёт группа подавления ПВО из четырёх самолётов. У них подвешены РС-82 и полный боекомплект пушки и пулемётов. Их первоочерёдная цель — зенитные расчёты по краям лётного поля.

После этого я положил первый карандаш, изображая как бы первую группу.

Далее, я предложил ударную группу из 6 самолётов. У каждого будет по две ФАБ-50.

— Идёт ударная группа следом с задержкой в 15–20 секунд. Перед атакой. Делают «горку» до 300 метров и прицельно сбрасывают бомбы на замаскированные стоянки и палатки с техниками.

Я положил второй карандаш и приготовился объяснять задачу третьей группы.

— Группа блокирования, состоящая тоже из 4 самолётов. В отличие от остальных, эта четвёрка приходит на цель с запасом по высоте. Ориентировочно на 1500–2000 метров. Они не опускаются к земле. Как раз таки их задача будет связать боем подошедшие немецкие истребители.

Резников переглянулся с Зайцевым.

— Командир, предложение хорошее. Тем более что мы ничего не нарушаем, — сказал Коровин.

Командир нашего полка взглянул на Руднева, но тот только ухмыльнулся. Вот и думай, против особист или он просто не лезет в наши дела.

— Алексей Семёнович, есть ещё кое-что, — начал я.

— Так, Андрюша, заканчивай. Ты парень смышлёный, грамотный, но я уже себя неловко чувствую рядом с тобой, — остановил меня Батя.

Он посмотрел на меня и понял, что я не отстану.

— Ну, говори давай, — сдался Резников.

— Предлагаю, атаку сделать с «немецкого» тыла. Они ведь ждут атаки с востока от Вязьмы. А мы обойдём Духовщину и зайдём с запада. Как раз и их зенитчики потеряют время на поиск целей.

Резников нахмурился, но возражать против такого предложения не стал. Он взял фуражку и сильно натянул её на голову.

— Я вас услышал, лейтенант Михайлов. Готовимся к операции. Срок — 25 июля.

Следующий день продолжались вылеты на патрулирование переправы. Немецкие истребители по-прежнему продолжали вступать с нами в локальные схватки. Численный перевес был явно на их стороне, так что с трудом удавалось их отгонять от переправы. Как и прикрываемых ими «лаптёжников» Ju-87.

Поймать «Штуку», как ещё называли этот пикирующий бомбардировщик, было проблематично. Пикировал он быстро, так что бить его надо было только на выходе из манёвра. Но к этому времени он уже сбрасывал бомбу в районе переправы.

К обеду 24 июля я уже потерял счёт боевым вылетам. Заруливая на стоянку, я чувствовал только невероятную усталость и желание попить чего-нибудь холодного.

Когда винт остановился, я начал вылезать из кабины.

— Как аппарат, Николаич? — услышал я голос Акимовича.

Мой техник стоял рядом и держал в руках солдатскую фляжку.

— Нормально. Плюётся только, как верблюд. А в целом, ничего, — ответил я, выпив немного прохладной воды.

Я показал Степану Акимовичу, насколько сильно забрызгало маслом фонарь кабины. Старшина принял к сведению и быстро что-то записал себе в блокнот.

— Николаич, я тут погутарил с мужиками. Есть пару справных вариантов насчёт радиосвязи. Сегодня ночью займусь.

— Любо, Акимыч! — поблагодарил я своего механика на манер его диалекта.

Старшина дал мне полотенце, и я пошёл к рукомойнику. Сняв верхнюю часть комбинезона и гимнастёрку, я начал умываться. В это время со спины ко мне подошёл Вихров.

— Товарищ лейтенант… — начал он громко, но я его остановил.

— Подожди, Женя. Дай умыться.

Закончив с водными процедурами, я повернулся к своему подчинённому.

— Гутарь… говори в смысле, — сказал я.

Уже начинаю говорить на диалекте Акимовича. Так и казаком стану.

— Товарищ лейтенант, задание выполнил. При выполнении задания атаковал четыре «Юнкерса» и три… ой, два «Мессершмитта». Израсходовал весь боекомплект. Самолёт повреждений не имеет, — чётко доложил Вихров, вытягиваясь передо мной.

— То есть, выстрелил всё и никуда не попал?

— Да вроде попал, но ни один из немцев не упал, — развёл Женя руками.

— Понятно. Главное, что смогли отогнать, а «лаптёжники» бомбы сбросили далеко. Вообще, держишься в строю неплохо, но надо резче маневрировать. Вроде за мной идёшь, а как только я на боевой разворот иду, ты улетаешь куда-то вперёд. Чуть энергичнее работай органами управления.

— Да, товарищ командир. Я просто пока подумаю за вами, вы уже и манёвр завершаете.

— А потому что соображать быстрее надо, ферштейн?

— Да, — улыбнулся Вихров и я его отпустил.

Я начал вытираться, но Женя вновь подошёл ко мне.

— Товарищ командир, мне в санчасть надо. Что-то с зубом, — скривился Вихров.

— Иди, конечно. Булкина увидишь, позови, — сказал я, и Женя убежал.

Да ещё и перепрыгнул несколько ящиков, стоящих рядом. Странно, что с острой зубной болью и так подорвался.

Только я надел гимнастёрку, ко мне подошёл разносчик еды в белом фартуке.

Имя у парня было прям-таки как у настоящего одессита — Арсений Кац.

Он вынырнул из-за стойки шасси со своим огромным термосом. Его пилотка чудом держалась на самом затылке, а сами его глаза горели желанием меня накормить.

— Товарищ лейтенант, таки время обеда. Я вам…

— Сенька, спасибо. Но не хочу есть. Компотика налей и хватит, — перебил я бойца.

Пока Сеня что-то мне говорил о великолепном качестве сегодняшней гречки, я «приземлился» на брезент под крылом самолёта и стянул с себя сапоги. Устроившись поудобнее, я прислонился спиной к колесу шасси.

— Товарищ лейтенант, я вам имею мысль сказать, что вы выглядите, как моя тётя Роза, когда она выдаёт зарплату на заводе.

— Настолько плохо?

— Настолько невыносимо хорошо, что очень плохо. Вам просто необходимо отведать авиационных калорий из этого термоса, — показал Сеня на большой бак.

— Так, Сеня, а ну уйди, пока я тебе сам не показал направление, куда именно, — сказал Акимович, который как раз открывал капот двигателя.

— Ой, я вас умоляю, дядя Стёпа! Шо вы мне делаете нервы прямо с воздуха? Товарищ лейтенант просто ещё не видел этот натюрморт. Это ж не каша, а песня царя Соломона!

Он с грохотом опустил термос на сухую траву, сорвал крышку и сунул мне под нос исходящий паром котелок.

— Сеня, сказал же, что не хочу, — продолжил я сидеть неподвижно.

— Товарищ лейтенант, из моего глубокого уважения к вам, а оно у меня есть, не удивляйтесь…

Акимович посмеялся, услышав про уважение. Сеня, конечно, разряжал своим одесским говором атмосферу на аэродроме.

— Так вот, в эту дивную кашу повар двойную порцию тушёнки положил. Тушёнка, правда, сильно сопротивлялась. Очень хотела остаться на складе, но я её таки уговорил с помощью товарища Рубель. Сказал: «Там меня ждёт героический лейтенант Михайлов! Гроза стервятников Третьего Рейха».

Я невольно улыбнулся, чувствуя, как от неугомонной трескотни Каца понемногу отступает усталость.

— А ещё старший военфельдшер товарищ Рубель, теперь будет за вами следить. Поэтому, уважьте Андрей Николаевич, и попробуйте кашу.

Сенька замахал руками и протянул мне котелок с тушёнкой и ложкой.

— Ладно. Сон и питание — основа летания, — сказал я и взял у него котелок.

— Кушайте, товарищ лейтенант. За маму, за товарища Рубель и за товарища Сталина. И шоб ни одной крупинки на дне не осталось, а то товарищ Рубель лично доложит особисту, шо вы злостно саботируете боеготовность собственного желудка.

— Рубель, говоришь? А это вообще кто? Я этого человека никогда не видел.

— Личность интересная, на внешность тоже. Но очень сложный характер. Я бы побоялся быть врагом товарища Рубель.

Не прошло и минуты, как за спиной послышались шаги и… громкий женский голос.

— Красноармеец! Почему открыт термос? Вы нарушаете температурный режим.

Я повернулся и увидел, как к самолёту приблизилась девушка в военной форме с петлицами старшего военфельдшера.

Совсем маленькая и худенькая. На ней была новенькая гимнастёрка, перетянутая кожаным ремнём, подчёркивая талию. Лицо у неё было до того серьёзным и строгим, что не хватало только очков на кончике носа и учительской указки. А светлые волосы были затянуты в гульку.

— Так, что у нас здесь… Почему на земле сидим? Встаём и ваша фамилия, товарищ лейтенант, — спросила она у меня.

— Доктор, я кушаю. Хотите? — предложил я.

— Нет, не хочу. И почему я вас ни разу у меня не видела на осмотре, товарищ лейтенант? Встаньте, — повторила она.

— Товарищ доктор, Мессершмитт видели? Вот он полчаса назад пытался отнять у меня жизнь. Я ему не отдал. А вы тут пытаетесь отнять у меня законное время для отдыха и приёма пищи. У вас тем более не выйдет.

Девушка начала задыхаться от возмущения. Её щёки вспыхнули ярким румянцем, сделав её совсем девчонкой.

— Вы… вы… я доложу командиру полка, что вы нарушаете установленный порядок.

— Докладывайте, — миролюбиво кивнул я, зачерпывая очередную ложку.

Доктор посмотрела на меня испепеляющим взглядом и судорожно черкнула карандашом в своём блокноте.

— Вечером ко мне на осмотр. Приятного аппетита, — пожелала она мне и ушла.

— Какая суровая женщина! — восхищённо выдохнул Сенька, глядя ей вслед.

Четвёртый вылет за сегодняшний день подошёл к концу. Самолёт коснулся колёсами твёрдой поверхности лётного поля, и я начал тормозить.

В такие моменты начинает накатывать усталость, хотя ещё необходимо зарулить на стоянку без происшествий.

А вот в эфире продолжал давать подсказки дежурный по стартам. И это было отдельным видом «искусства».

— Подбирай! Ручку на себя! Да на хр… хорошо ж ты так приложил! — громко подсказывал он на посадке.

Я уже срулил с полосы и взглянул назад. По полосе фактически скакал один из лётчиков, пытаясь удержать свой Як-1 от капотирования.

— Высоко. Высоко подходишь, снижайся. Да ты каши что ли мало ел! Снижайся говорю! — подсказывал он ещё одному Яку, который к полосе подходил выше глиссады.

После этого я выключил радиостанцию и заруливал уже только под гул двигателя моего ЛаГГа. Акимович поруководил мной на заруливании и в установленном месте показал, чтобы я выключался.

Я сбросил газ, перекрыл пожарный кран и выключил зажигание. Винт прокрутился и постепенно замер на месте. Фонарь я открыл ещё на заруливании, так что мне было слышно, как потрескивает остывающий металл, даже несмотря на гул двигателей других самолётов.

Я стянул шлемофон и спрыгнул из кабины. Приземлившись на сухую траву, я почувствовал, насколько ноги после двух часов напряжения стали ватными. От фюзеляжа несло пороховой гарью и сладковатым запахом лака, который до сих пор не выветрился.

Старшина Степан Акимович стоял рядом с крылом, держа в руке железное ведро с водой.

— Ополоснуться? — спросил я.

— Ты ведь дюже вспотел, Николаич. Вот для смытия рабочих… жидкостей, — улыбнулся Донских.

Я положил на крыло шлемофон и снял с себя верх одежды, оставаясь с голым торсом. Акимович аккуратно полил на меня прохладную воду из ведра, которая на солнце слегка нагрелась. Ощущение непередаваемые! Как в речке искупался.

— Эх! Хорошо! — воскликнул я.

— Вытирайся, сынок, — сказал старшина и подал мне полотенце.

Пока я вытирался, Акимович с прищуром оглядывал самолёт. Посмотреть было на что. На фюзеляже красовалась одна большая и несколько маленьких пробоин. Так что работы у Степана Акимовича прибавилось.

— Дюже досталось, Николаич?

— Досталось, Акимыч, но терпимо. По мелочам, но самолёт сыпется. Зови моториста. Двигатель давай смотреть.

Старшина подошёл к носовой части и открыл капот. Он крикнул кому-то из техников, сидящих под деревьями.

Я вытер лицо, накинул полотенце на шею и подошёл к капоту.

— Во-первых, температурный режим. Свыше двух с половиной тысяч оборотов даю — вода и масло мгновенно к сотне ползут.

Моторист молча кивнул и пошёл за своим ящиком с инструментами.

Я наклонился под фюзеляж, указывая на туннель водорадиатора.

— Думаю, что заслонка радиатора до конца не открывается. Трос управления в кабине я на себя до упора тяну, а она только наполовину уходит. На боевом развороте греюсь до предела.

Акимович тоже присел на корточки, заглядывая в маслянистую темноту воздухозаборника. Он достал свой блокнот для записей и что-то в нём записал.

— Не сдюживает он нашей работы.

— А надо, чтобы сдюживал. Других самолётов у нас нет, — сказал я Акимовичу.

— Трошки остынет и сделаем. Завтра будет открывать настежь. Что ещё худо в машине?

Мы обошли самолёт и встали перед винтом. Я же показал на один из пулемётов в носовой части.

— Пушка ШВАК отработала чисто, правый пулемёт тоже. А левый половину ленты выплюнул и замолчал. Я трос перезарядки дёргал, аж руки сбил. Впечатление такое, что гильзу не выбросило.

Акимович достал из кармана комбинезона замасленную отвёртку и задумчиво почесал переносицу.

— Никак пылюку не терпит. Разберём, промоем керосином всё до винтика, нехай блестит. Если зуб экстрактора сломан, новый поставлю. У нас с подбитой машины в загашнике припрятан.

— Хорошо, — ответил я и сощурился от головной боли.

Давно так не болела. С того самого момента, как очнулся в теле предшественника. Может надышался газов в кабине? Там постоянно «выхлоп» после стрельбы.

— Ты чего такой, Николаич? — спросил старшина.

— Голова трещит. От жары может?

— Устал ты, командир. Вот у тебя и раскалывается голова.

Он заботливо, как настоящего коня, гладил ЛаГГ по деревянному борту. Любит Донских нашего «бойца». Кто бы что ни говорил, а у самолёта есть душа.

— Иди, командир, поешь да ложись спать.

Я благодарно кивнул, накинул на себя гимнастёрку и побрёл в сторону командного пункта.

Сделав несколько шагов, я остановился и начал массировать виски. И правда у меня чего-то под вечер голова разболелась.

Я расправил нательную рубашку и собирался её надеть, как меня отвлекли:

— Вот и вы! Теперь я вас пойма… ой! — выскочила из-за дерева товарищ Рубель.

Она шагнула мне наперерез, сжимая в руке свою медицинскую сумку. Только она набрала в грудь воздуха, как тут же осеклась.

Щёки девушки мгновенно покраснели. В 1941 году нравы были куда строже, но передо мной же доктор. Она эти голые мужские тела должна была видеть каждый день по нескольку десятков раз.

— Товарищ лейтенант, почему вы в таком… неуставном виде? — звонко произнесла Рубель, стараясь смотреть исключительно на верхушку ближайшей сосны.

— А что, разве вышел приказ наркома обороны, запрещающий лётному составу загорать?

— Нет, товарищ Михайлов.

Девушка перевела на меня взгляд. Глаза у неё красивые — ярко-голубые. А под уставным беретом краснели уши.

Так невинно и по-детски мило выглядело её смущение. Даже я не сдержал улыбки, смотря на это прекрасное создание.

— У вас же явная интоксикация угарным газом! Глаза красные, зрачки расширены, грушевидный тремор пальцев… Да вы бледный!

Ох уже эти молодые и неопытные доктора. Видимо, это девушка была призвана в армию совсем недавно. На вид ей не больше 22–23 лет.

Пока старший военфельдшер, как самая среднестатистическая девушка, копошилась в своей сумке, я пытался её успокоить.

— Это загар такой, местный, девушка. А в кабине у меня не газы, а сплошной чистый кислород. Вы не знали, что мотор М-105П работает исключительно на фиалках? — улыбнулся я.

— Дошутитесь у меня, Михайлов. Я вам сейчас эти фиалки устрою в штабе у майора Резникова. И наденьте рубаху! Вы же командир Красной Армии, а не античная статуя.

Я лишь слабо улыбнулся и начал медленно надевать белую «нателку». Спорить с медициной сил уже не было.

После того как я надел нательную рубашку, военфельдшер мне сразу же к носу преподнесла ватку с нашатырём. У меня тут же зрение улучшилось.

— Сейчас чай с сахаром и отдых. Вам завтра в воздух. Вашему командиру я всё передам, — сказала Рубель, взяв мою руку и начав мерить пульс.

Давно я не видел таких суровых докторов. И как она вообще к нам сюда попала⁈ Ведь могла бы и в каком-нибудь госпитале служить, но нет. Сразу практически на передовую.

— Товарищ старший военфельдшер, а имя у вас есть? Или только звание и должность, — уточнил я, пока Рубель своими нежными пальцами закончила щупать моё запястье.

Девушка только фыркнула, достала небольшой термос и налила в него… чай. Вот это я понимаю сервис!

— Есть у меня имя — Наталья Андреевна, — представилась девушка.

— А меня Андрей зовут.

Товарищ Рубель подняла на меня глаза и скромно улыбнулась. Я попил сладкого чая и вернул кружку доктору.

— Вам лучше? — спросила Наталья Андреевна.

— Конечно. Большое вам спасибо. Кстати, у меня к вам…

— Это хорошо, что вы мне напомнили! У меня к вам предостережение, товарищ лейтенант. Если будете саботировать лечение, я прикажу санитарам расчехлить кружку Эсмарха. Устрою вам такую клизму и глубокое промывание организма, что вы немецкие зенитки будете вспоминать как лёгкое недоразумение. Думаю, мы поняли друг друга. Отдыхайте, — сказала Рубель, убрала термос в сумку и ушла дальше.

Когда Наталья Андреевна скрылась за одним из самолётов, ко мне подошёл Коровин.

— Устал? — спросил он, стягивая с себя шлемофон.

— Как обычно. Но мне уже дали и нашатыря, и чая, и отворот-поворот, — улыбнулся я.

— Да, наш врач — девушка серьёзная. Вчера хотела меня отстранить. Мол, слишком устали вы, товарищ капитан. — Да я не стал слушать. В кабину запрыгнул и улетел. Так она меня с вылета дождалась! Да как!

Похоже, что и мой комэска попал под раздачу Рубель.

— Как ты выкрутился, командир? — спросил я.

— Никак. Пришлось и нашатырь нюхать, и давление мерить, и от Бати выслушивать. Якобы я в бою могу сознание потерять, если ватку сейчас не понюхаю, — отмахнулся Коровин.

Я подождал пока комэска умоется, и мы пошли с ним на ужин. Василий Иванович по дороге в столовую был в своём репертуаре. Он и мессеров крыл благим матом, и про коллег наших не забывал из полка на Як-1.

— Вечно где-то шарятся, в бой сразу не вступают. На переправе тогда к ним и вовсе пришлось лететь на выручку. Вот сегодня, ты с Вихровым и я с Булкиным. Работаем двумя парами и сразу занимаем атакующую позицию. Мессеры в смятении и уже думают бить по земле или с нами тягаться. А они пока спикируют, пока выстроятся своими тройками. Как на параде! — возмущался Коровин, когда мы проходили мимо небольшой беседки.

Там как раз сидели несколько лётчиков Яков. В сторону Коровина бросил недовольный взгляд Ведерников, с которым они ещё недавно повздорили.

Я не смог удержаться от вопроса по поводу их спора.

— Командир, а почему у вас такие отношения с Ведерниковым?

— Отношения как отношения. Мы в одной лётной школе учились. В полку служили по выпуску. А потом дорожки разошлись, — объяснил Коровин.

Со слов комэска, Ведерников и он были представлены к званию Героя Советского одновременно.

— А потом? — спросил я.

— Всё очень просто. Мне дали Героя первому, а Валере после меня через месяц. Он был недоволен, что его оценили не по достоинству. Ну и меня должны были взять консультантом в один фильм.

А вот сейчас мне кажется, что я слышу совершенно невероятный факт!

— То есть, тебя звали в фильм «Истребители»? — спросил я.

Эта довоенная картина о лётчиках на И-16 была дико популярна в Советском Союзе. Да и в моём будущем она смотрелась весьма неплохо с учётом скидки на возраст.

— Звали. Но тут, как говорится, не вышел лицом. Я мужик простой, а вот Валера у нас человек с лицом звёзды кино. Он и правда на Марка Бернеса похож сильно. Так что его в кино взяли, а меня нет. Тут, как говорится, «Остапа и понесло», — махнул Коровин.

В их отношениях дошло до того, что Василий Иванович подрался с Ведерниковым на глазах у командования.

— Я на «губу» присел, а когда вышел через пару дней, Валера уже перевёлся в другой полк.

По словам Коровина, нынешний командир эскадрильи Яков слишком уж «поймал звезду» и никого не видел ниже себя.

— Такие пироги, Андрюха, — похлопал меня по плечу Василий Иванович перед самым входом в столовую.

Только мы подошли к ней, как нас притормозил Резников.

— Вы двое — за мной в штаб. Вас хочет видеть командир дивизии, — сказал командир полка.

Мы переглянулись с Коровиным, но с места так никто и не сдвинулся. В принципе, ничего такого в вызове в штаб нет. Да и кто ж будет «отказывать» командиру дивизии.

— Чего стоим, товарищи? — спросил Резников, натягивая фуражку на голову.

— Командир, да у меня истощение организма скоро наступит. Есть хочу ужасно. Весь день на жаре кусок в горло не лез. Поесть хочется, — начал говорить Коровин.

Резников поставил руки в боки и повернулся ко мне.

— Ты что скажешь? — спросил Алексей Семёнович.

Из шатра, где находилась наша полевая столовая, приятно тянуло едой.

Пахло супом, крепчайшим заваренным чаем и запахом свежеиспечённого хлеба. Как раз сейчас на столы выставляли порции макарон «по-флотски».

Плечи у Резникова хоть и были широкие, но я видел, как прямо в эту минуту на другой стол поставили банку сгущёнки. Капитан Ведерников её пробил и, с видом аристократа, налил себе немного в чай. А после передал дальше соседу.

— Я тоже есть хочу, командир. Война приходит и уходит, а кушать хочется всегда, — ответил я, но Резников даже и бровью не повёл, чтобы как-то изменить своё намерение отправить нас в штабную землянку.

Алексей Семёнович повернулся и посмотрел на принимающих пищу. В этот момент я заметил, что на его месте тоже стоит порция макарон. И похоже, его также оторвали от ужина, чтобы пойти встретить комдива.

— Ну раз все высказались, теперь все за мной к комдиву… — начал говорить Батя, но тут же замолчал.

— Долго идёшь, Семёныч, — прозвучал за спиной голос полковника Амосова.

Я и Коровин быстро расступились, чтобы пропустить командира дивизии. Дмитрий Геннадьевич, как обычно, был не один. Сейчас его сопровождал военный комиссар нашего полка Волгин и ещё один представитель военно-политического состава. Только уже с петлицами полкового комиссара.

— Добрый вечер, товарищ полковник, — поздоровался с ним Резников.

Амосов пожал руку Бате, а потом поочерёдно посмотрел на меня и Коровина. Комдив так прищурился, будто пытался меня и комэска насквозь прожечь.

— Как обстановка, Коровин? — спросил Амосов у моего комэска.

— Всё спокойно, товарищ полковник. Вот к вам по вызову шли.

— Не торопясь, как я посмотрю. Ну, а у тебя лейтенант, будет что сказать?

По суровому виду комдива и не скажешь то ли он злится, то ли это он всегда такой. Я видел Амосова всего один раз, и выражение лица у него неизменное.

Как сказал был «классик» из моего прошлого — оперативно-тактическое выражение лица.

— Товарищ полковник, может чаю? — спросил я.

В этот момент батальонный комиссар Волгин закашлял, а Коровин чуть было кадык не проглотил, настолько его пробило удивление.

— Здесь? — спросил Амосов.

— А почему бы и нет. Сейчас ужин. Мы вас приглашаем, — ответил я.

Батя держался спокойно. Если не считать, что он только кулак сжал и приготовился мне грозить им. Обстановка не самая спокойная, но уж на чай Амосова и военного комиссара дивизии можно пригласить. Они ведь тоже люди.

— Чай будет для нас у тебя Резников? — спросил Амосов.

— Конечно, Дмитрий Геннадьевич, — ответил Батя.

— Тогда все к столу. Показывай, куда нам с комиссарами сесть, — произнёс Амосов и прошёл мимо нас в сторону столовой.

Только комдив вошёл в столовую, к нему моментально обратили свои взгляды все сидящие за столами. Дмитрий Геннадьевич снял фуражку и вытер вспотевший лоб платком.

— Всем приятного аппетита! — пожелал комдив.

— Спасибо, — хором ответил личный состав, но пока что не все вернулись к ужину и разговорам.

Мы с Коровиным прошли к своим местам и получили от официантки порции макарон. Передо мной сидел Вихров, и он был невероятно удивлён присутствию нашего командира дивизии в столовой.

— Андрей Николаевич, а чего это полковник Амосов здесь делает? — спросил Женя.

— Не обращай внимание. Его просто в своей столовой плохо кормят. Вот он к нам и приехал, — ответил я.

Вместе с Вихровым в сторону Амосова смотрел и Булкин. Да так пристально, будто комдив у них сейчас порцию отбирает.

— Глаза сломаете, орлы, — сказал я ребятам, и мои подчинённые вернулись к трапезе.

Пока сидели за столом, я объяснил ребятам, что после ужина будет ещё и «пеший по-лётному» на завтрашний день. Вихров и Булкин восприняли это с большим энтузиазмом.

— Значит, будет дело, да командир? — радовался Вихров.

— Будет. Не самое простое, между прочим.

— Всё равно. А то уже надоело, что эти мессеры кружат и кружат над переправой. Мы завтра к ним полетим? Аэродром их бомбить? — завалил меня вопросами Слава Булкин.

Рядом сидящие лётчики моего полка тоже настроили свои «локаторы» на наш разговор. Я ничего не успел ответить, поскольку слово взял Коровин.

— На пешем по-лётному узнаете. Морально готовьтесь к сложному вылету. Будет… нелегко, — произнёс комэск, бросив взгляд на дальнюю сторону стола.

С каждым днём пустых мест становилось всё больше. К этому дню после нового формирования мы потеряли уже шестерых. Двое из них пока ещё числятся не вернувшимися из боевого вылета.

Дальше ужин проходил в относительной тишине. Было слышно только, как за командирским столом Резников и Амосов что-то обсуждают.

Во время одной из пауз в их разговоре, Амосов пристально посмотрел на всех собравшихся. Он внимательно следил за каждым, пытаясь посмотреть в глаза. Даже с моего места было видно, как дёргается его левый глаз.

Ему явно было тяжело смотреть на тех, кого он отправляет завтра на сложнейшее задание.

Амосов что-то шепнул на ухо полковому комиссару, и тот, отставив в сторону кружку, взял свой чёрный портфель.

— Внимание, товарищи! — громко объявил Резников, и в столовой все замолчали.

Со своего места поднялся военный комиссар дивизии и оглядел всех, готовясь выступить.

— Тяжёлое бремя упало на наши плечи, товарищи. Все вы неоднократно бывали в бою и встречались с противником лицом к лицу. Враг и правда силён, и здесь нет смысла приукрашивать или не договаривать. Но несмотря на все преграды и сложности, мы бьём немца. И будем продолжать его бить, пока не изгоним с нашей земли, — произнёс он.

Эмоциональная речь завершилась, и полковой комиссар взял со стола документ и приготовился зачитать его.

Рядом со столовой собрались ещё люди, обступив шатёр с нескольких сторон. Видно, что все в ожидании зачитывания приказа вышестоящим командованием.

Комиссар дивизии прокашлялся, надел очки и опустил глаза в документ.

— Внимание! Выписка из приказа Народного комиссара обороны СССР по личному составу. За образцовое выполнение боевых заданий Командования на фронте, борьбу с германским фашизмом, проявленное при этом личное мужество, а также за умелое и твёрдое руководство боевой работой вверенного подразделения присвоить досрочно очередное воинское звание «майор», капитану Коровину Василию Ивановичу! — громко произнёс полковой комиссар.

Мой комэск от неожиданности слегка поперхнулся, но встал и пошёл к командирскому столу. Он доложил о прибытии, и комдив встав, пожал ему руку.

— Форму одежды привести в порядок. И помни, Вася, что теперь у тебя на петлицах не просто две «шпалы», а ещё и спрос в два раза больше, — сказал Амосов.

— Служу Советскому Союзу! — громко произнёс Коровин и получил от полкового комиссара выписку с печатью.

Такую же и я недавно получил, когда мне присвоили лейтенанта. В столовой раздались аплодисменты, а я же обратил внимание на реакцию Ведерникова. Смотрел он на своего однокурсника по лётной школе безрадостно. Ну хоть незлобно, уже хорошо.

— Василий Иванович, такое надо обмыть, — сказал Переяслов, когда Коровин вернулся на место.

— Надо. Да работы много, — улыбнулся комэск и повернулся ко мне. — А ты готовься.

— К чему? — уточнил я.

— Думаешь, они из-за меня одного приехали сюда. На другом листке и твоя фамилия есть. Я подсмотрел.

В это время полковой комисар откашлялся и передал лист Волгину. Как будто поделили между собой обязанности представители военно-политического состава.

Я посмотрел по сторонам и обнаружил ещё одного человека в толпе техников и механиков. Старший военфельдшер Рубель тоже была здесь. В выглаженной форме, но уже без берета.

Наталья стояла недалеко от входа, сложив руки на груди.

Военный комиссар нашего полка выдержал короткую паузу и поднял взгляд прямо на меня. Роман Тимурович улыбнулся и начал читать.

— Товарищи, зачитываю телеграмму из штаба ВВС Западного фронта. Указ Президиума Верховного Совета СССР от двадцать третьего июля. За образцовое выполнение боевых заданий Командования на фронте, борьбу с германским фашизмом и проявленные при этом доблесть и мужество, наградить медалью «За отвагу» лейтенанта Михайлова Андрея Николаевича!

Я слегка замер, чувствуя, что меня уже подталкивают выйти за наградой. Естественно, что никакой медали мне сейчас не дадут. Её просто ещё не успели прислать на фронт. Но получить медаль «За отвагу» весьма почётно. Пожалуй, само название этой награды говорит о многом.

Я подошёл к Амосову, который уже держал у себя в руках документ и готовился мне его вручить.

Он крепко пожал мне руку, но его лицо по-прежнему было серьёзным и не выражало эмоций. Только глаза были ещё более красными от хронического недосыпа.

— Поздравляю, Михайлов. Медаль свою получишь, когда её из Москвы в штаб фронта самолётом доставят. Перед строем вручат тебе, чтобы все видели. Громи врага в том же духе.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я под звуки аплодисментов.

Я вернулся за стол и начал принимать поздравления от товарищей. Пускай пока медаль ещё едет ко мне из Москвы, но сам факт награды уже приятен. Тем более в такие тяжёлые дни.

Амосов и военный комиссар дивизии пожелали всем отдохнуть хорошо и вышли вместе с Резниковым и командиром полка Яков из столовой. Когда мы закончили ужинать, Резников вывел всех за столовую, где у нас должен был пройти пеший по-лётному.

Все лётчики распределились по своим тактическим группам и начали отрабатывать действия в воздухе. Каждый проговаривал, что и как он делает, выписывая в воздухе руками манёвры своего самолёта.

— Вижу цель. Атакуем, — проговаривал Переяслов, который был ведущим ударной группы.

За ним следовали его ведомые. Подойдя к условной точке манёвра, каждый из них показывал, что будет выполнять «горку», а потом пикировал на одну из целей. Их обозначили на земле в виде нарисованных квадратов или небольших камней.

— Ты куда пошёл? Не наступай на «стоянку автомобильной техники», — ругал Коровин кого-то из лётчиков, который наступил на нарисованный квадрат.

Отработав полный полёт один раз, мы решили повторить. Первым на аэродром выходило наше звено. Резников и Коровин, а за ними я и Вихров.

— Подходим к точке. Разворот, и заходим на цель с запада, — проговаривал Коровин, изображая как мы будем заходить на аэродром.

Командир полка так пока и не появился на нашем пешем по-лётному. Выполнив ещё один проход по всему маршруту, Коровин дал команду передохнуть.

Большинство пошли на перекур. Сам же Василий Иванович предложил мне присесть на большое бревно, которое использовали в качестве скамьи.

— Пока приведу в порядок форму, — улыбнулся Коровин и достал из кармана две «шпалы».

Он быстро снял гимнастёрку и отпорол ножиком петлицы.

— Ты бы тоже готовился к повышению, Андрюха. Я — майор. Жив останусь после этой всей операции и полком дадут командовать. А ты на моё место пойдёшь.

Неплохой карьерный рост! К большому сожалению, во время войны всегда так. Много выбывают из строя или погибают. Вот командование и подтягивает всегда опытных лётчиков на командные должности, несмотря на невысокие звания.

— Давай пока об операции думать. Противник у нас сложный, — ответил я Коровину.

Василий Иванович кивнул и вставил в одну из петлиц красную шпалу.

— У меня в Испании товарищ был. Тоже Вася. Чем-то на тебя похож. Такой же шустрый, грамотный и везде всё знал. Его немец один расстрелял, когда он из «ишачка» прыгнул. На теле места живого не было. Месиво сплошное, — сказал Василий Иванович.

Он достал иголку и начал пришивать петлицу к воротнику.

— Потом мне рассказали, что они творили в Польше. Никого там не жалели.

Василий Иванович быстро пришил одну петлицу и перешёл к другой. Я понял, о чём говорит сейчас Коровин. Мне больше него известно, с кем мы воюем.

— А вчера мне Волгин рассказал историю. Где-то под Могилёвом, деревню полностью сожгли. Наши отступали и должны были там занять оборону. Но не успели.

Коровин с силой оторвал нитку, когда пришил вторую петлицу.

— Там часовня была. Когда наши туда пришли, остались одни обгоревшие тела. Ни детей, ни женщин, ни стариков не пожалели. Мне… мне когда Волгин рассказывал, я как будто сам ощущал запах горелой плоти.

Комэск спрятал иголку в пилотку, отложил в сторону гимнастёрку и достал портсигар.

— Это не противник, Андрюха. Это опухоль. Фурункул, который нарывает, а потом брызжет гноем. И мы его с тобой будем давить.

— Так и будет, Василий Иванович, — ответил я.

Коровин кивнул и повернулся в сторону штаба. Оттуда как раз вышли Амосов и полковой комиссар. Они прошли к машине «Эмке», сели в неё и уехали по дороге через лес.

Не прошло и пары минут, как на площадке пешего по-лётному появился Резников. Он присел между мной и Коровиным и громко выдохнул. Вид у командира был расстроенный.

— Что случилось? — спросил я.

— Планы меняются. Группу на Духовщину поведёшь ты, Василий Иванович.

Не самая плохая новость, но командир как-то уж совсем выглядит раздосадовано.

— И это не всё ещё? — уточнил Коровин.

— Я полечу на прикрытие бомбардировщиков. Вам вместо 15 самолётов на удар по аэродрому в Духовщине выделяют всего 8. Задача та же — связать боем мессеры.

— Командир, против нас будет раза в четыре больше самолётов…

— В шесть раз. Это приказ, Вася, — ответил Батя.

Он встал с нашего бревна и подошёл к площадке пешего по-лётному. Видимо, у командования приоритеты поменялись. Оно и понятно. Так то первоочередная задача истребителей — прикрывать бомбёры.

— 8 против более чем 50 мессеров, которые базируются в Духовщине… Расклад совсем не в нашу сторону, — проворчал Коровин, надел гимнастёрку и вышел на полянку вслед за командиром.

Проснулся я в очередной раз от своего беспокойного и слишком реалистичного сна. Иногда хочется, чтобы тот бой рядом с береговой линией наконец-то состоялся и в реальности, чтоб его закончить, и он меня бы никогда не беспокоил.

Но пока я всё так же маневрировал над бескрайними полями и уходил вниз от атакующих немецких самолётов.

Подъём сегодня был несколько раньше, чем обычно. Начало операции требовало полной синхронизации всех участников и соблюдения временных интервалов. Все спокойно просыпались и постепенно «тянулись» к умывальнику, где вода за ночь остывала и становилась совсем уж ледяной.

Конструкция нашего умывальника соответствовала духу времени и его фронтовому назначению. Это был самодельный деревянный желоб, сколоченный из необструганных досок. Чтобы дерево не гнило слишком быстро, его оббили жестью.

А сама вода была в нескольких рукомойниках, прибитых к деревянной жерди над этим огромным желобом.

— Брр! Так и простыть недолго, — трясся Вихров, плеская водой в лицо.

— А ты думал, что у нас тут ванна будет горячая, — улыбнулся Булкин, который только что почистил зубы и мыл щётку, нажимая на клапан-сосок рукомойника.

— Ванна не ванна, а искупаться хотелось бы. В баню бы сейчас сходить. А то я каждый день под холодной водой моюсь, могу и заболеть, — ворчал Женя, набирая себе воду в ладони.

— Я тебе… заболею. Будешь возмущаться, отправим к товарищу Рубель. У неё есть специальное приспособление для возвращения в строй лётчиков, — улыбнулся я.

Остальные лётчики намёк поняли и засмеялись. Видимо, не мне одному Наталья Андреевна грозила клизмой.

— А если насморк, то эту кружку Эсмарха и для носа применяют? — уточнил Женя.

Это ещё больше развеселило собравшихся. Вихров и сам рассмеялся. Так что он сделал для нас это утро, разрядив напряжённую атмосферу перед сложным вылетом.

На завтраке царила тишина. Было слышно только, как ложки стучат по металлическим тарелкам. Серьёзнее всех был командир полка Резников. Он сидел на своём месте и к еде даже не притронулся. Алексей Сёмёнович просто смотрел на нас, как будто что-то пытался для себя найти новое или запомнить.

— Командир, мы же вчера разобрали полёт? — спросил у меня Вихров, когда я пил чай.

— Конечно.

— Вы меня ведомым взяли.

— Да, Жень. А что такое? — спросил я.

Вихров посмотрел по сторонам, будто бы не хотел, чтобы нас слышали.

— Просто я помню тот вылет, после которого вы меня… ну, отчитали. За дело, конечно.

— Отчитал. И ты ведь свою ошибку понял, так? — спросил я.

— Да.

— Тогда я в тебе полностью уверен. Ты же не подведёшь?

— Нет, конечно, — улыбнулся Вихров.

Резников поднялся со своего места и направился к выходу. Следом за ним потянулись и остальные. Пора было выдвигаться на лётное поле.

— Вот и хорошо, что не подведёшь. Поскакали, Жень, — похлопал я Вихрова по плечу и встал из-за стола.

Только мы вышли из столовой, командир отправил нашу группу, которая летела на Духовщину на медосмотр.

— Товарищ майор, так Наталья Андреевна у самолётов обычно проверяет нас, — сказал Переяслов командиру полка.

— Да, и в столовой сказали, что она пищу уже проверила, — добавил Коровин.

— Ты её видишь у самолётов, Василий Иванович? Вот и я не вижу. Значит, как в этом случае говорят, Булкин? — повернулся Алексей Иванович к Славе.

— Эм… если доктора нет у самолётов, то она не на стоянке, — громко доложил сержант.

Командир полка покачал головой и махнул в направлении полкового медпункта.

Я первым подошёл к палатке ПМП. Остальные лётчики шли позади меня, разговаривая на отвлечённые темы.

— Наталья Андреевна, разрешите войти? — спросил я, откинув брезент палатки.

Рубель мне не ответила. Времени у нас немного, так что придётся поторопить доктора. Я не стал ждать остальных и вошёл в палатку.

Внутри царил полумрак, где источником света была лишь керосиновая лампа «летучая мышь». Как и положено медпункту, здесь был специфический коктейль запахов.

Я тихо прошёл внутрь, стараясь не скрипеть на деревянном настиле. Подойдя к столу, остановился, увидев сидящую Наталью Андреевну.

Девушка спала, уронив голову на сгиб локтя. В слабом свете лампы было видно, как она дышит. Это было тяжёлое, прерывистое дыхание. Такое ощущение, что и во сне она продолжала тащить на себе груз фронтовых забот старшего врача полка, чьи обязанности она временно исполняла.

Рядом лежала книга амбулаторного приёма, а сама она спала на Журнале предполётного медицинского осмотра. В руке она ещё сжимала карандаш, которым так и не смогла записать очередную фамилию, провалившись в глубокий сон.

Я собирался подойти ближе, но тут за спиной послышался шелест брезента и скрип деревянного настила.

— Товарищ… — услышал я за спиной голос Переяслова.

— Цыц! — повернулся я и капитан замер.

Увидев, что старший военфельдшер спит, он кивнул и сделал шаг назад, исчезая за брезентом.

Я вновь повернулся к Наталье и увидел, что на полу лежит её белый халат. Сама она слегка поёжилась и издала тихий стон.

Подняв с пола халат, я аккуратно накрыл её. Из-под съехавшей набок косынки в этот момент выбилась светлая прядь волос. И тут же заметил, как она слегка улыбнулась, будто увидела чудесный сон из мирной жизни.

Я развернулся и тихо вышел из палатки.

— Андрей Николаевич, как ваше здоровье? — деловым тоном спросил Коровин, и все собравшиеся засмеялись.

— Не жалуюсь, товарищ майор. На счёт осмотра я договорился. Пускай девчонка спит.

— Тогда по самолётам, — скомандовал мой комэск и все заспешили на стоянку.

Над лётным полем была тонкая туманная дымка.

По всему аэродрому перемещались мотористы и оружейники. Они откатывали тележки с баллонами, а кто-то дотирал ветошью потёки на капотах самолётов.

Мой ЛаГГ-3, задрав нос, стоял в готовности к запуску и взлёту на задачу.

Акимович в это время топтался рядом с самолётом, держа в руках мой шлемофон и свою пилотку. Старый механик подходил к крылу и проверял, насколько хорошо закреплены РС-82 на держателях.

Заметив меня, он развернулся и надел пилотку.

— Да будет тебе, Акимыч. Как аппарат? — спросил я и махнул механику, чтобы он передо мной не вытягивался при докладе.

— Готов, Николаич. Всё справно работает. Дюже повозились, но зато любо теперь лететь будет тебе.

— А связь? — уточнил я, зная, что Акимович хотел какую-то кустарную доработку сделать.

— Сдюжили. И мальцу Вихрову поставили. Можете теперь гутарить в эфире трошки получше, — ответил старшина и протянул мне шлемофон.

От авиационного головного убора пахло потом, но это отвращения не вызывало. Я натянул шлемофон на голову, но пока не застёгивал.

— Присядем на дорожку, — сказал я, показывая Акимовичу сесть рядом с самолётом на траву.

Старшина опустился рядом со мной и слегка поджал ноги. Небольшая пауза, чтобы ещё раз всё обдумать. В это время у соседнего самолёта Вихров надевал свой парашют и готовился забраться в кабину.

— Андрюшка, ты там аккуратнее. Дюже сложно будет. Как прилетишь, подкрасить кое-что надо будет, чтоб любо на самолёт было посмотреть, — тихо сказал Донских.

— Покрасишь, Акимыч. Краску подготовь, — ответил я, надел перчатку и подставил правый кулак.

Старшина стукнул его, и я поднялся на ноги. Через несколько секунд я уже сидел внутри и готовился к запуску. Шнур радиостанции подключил, лямки парашюта застегнул и обвёл кабину взглядом. Всё было выключено, а органы управления стояли в нейтральном положении.

Механик Акимович уже стоял рядом с носовой часть самолёта, присев у колеса в готовности по моей команде выдернуть колодки.

Я включил аккумулятор, щёлкнул тумблером радиостанцию и в наушниках тут же зашипело.

Рука уже легла на ребристую рукоятку сектора газа, а левая нога привычно встала на педаль. Я смотрел на стрелку часов на приборной доске. До расчётного времени запуска оставались секунды.

— Внимание! Я — 01-й, даю 555! — произнёс в эфир Резников.

Одновременно с его словами над лесом взвилась зелёная сигнальная ракета. Началось!

— От винта! — крикнул я и показал моему механику Акимовичу кулак с оттопыренным большим пальцем.

— Есть от винта! — эхом отозвался моторист, отскакивая от носа самолёта.

Я сделал несколько качков заливочным шприцем, подавая бензин напрямую в цилиндры. Щёлкнул тумблером магнето и нажал на клапан пневмостартера.

Раздался резкий свист сжатого воздуха. Тяжёлые лопасти винта впереди дёрнулись и медленно провернулись. Кабину жёстко тряхнуло. Из выхлопных патрубков с обеих сторон капота вырвались языки синего пламени и клубы густого чёрного дыма. Ещё одна судорога — и двигатель взревел, подхватывая обороты.

Справа и слева от меня с таким же рёвом оживали другие машины. Туман над аэродромом моментально затянуло сизым выхлопным дымом.

— Я 31-й, группе на взлёт! — громко произнёс Коровин.

На удивление доработки Акимовича сработали. Пускай не так отчётливо, но команды в эфире слышно получше.

Я показал механику, чтобы убрал колодки, и он быстро их вытащил из-под самолёта. Следом я закрыл фонарь и плавно двинул рычаг управления двигателем вперёд.

Рёв мотора перешёл в оглушительный вой, и самолёт начал рулить. Повернув голову, я увидел, как Акимович провожает ЛаГГ, погладив его по правой консоли крыла.

Через минуту первая пара уже стояла на полосе в ожидании меня и Вихрова. Мы с Евгением подрулили и приготовились взлетать.

Только рванул с места Коровин, как я начал добавлять обороты, удерживая самолёт на тормозах. ЛаГГ покачивался и вибрировал, ожидая, когда я позволю ему рвануть с места. Первая пара оторвалась от полосы, и я отпустил тормоза.

Тряска на наборе скорости усиливалась. Комья земли из-под колёс барабанили по обшивке самолёта.

Скорость росла. Подошла к отметке в 200 км/ч, я потянул ручку на себя и оторвал самолёт от земли. Быстро убрал шасси и посмотрел, где Вихров. Женя следовал рядом и держался на установленных 50–100 метрах от меня.

Коровин в паре со своим ведомым летел впереди и уже начал выполнять отворот на запад.

Вся группа уже выстроилась и шла на предельно малой высоте. Следом взлетели и две группы на прикрытие бомбардировщиков. Слева от нас удалялись в сторону Ельни ЛаГГи под командованием Резникова.

Была бы возможность, он бы что-нибудь сказал в эфир, но сейчас мы играем «в молчанку» до самого выхода на цель.

Под крылом проносились верхушки деревьев смоленских лесов. Кажется, что вот-вот брюхом зацепишь макушку какой-нибудь сосны.

В кабине душно. Вроде только отошли от аэродрома, а шея уже болит от постоянного вращения головой. Смотреть надо на все 360°, чтобы не пропустить внезапную атаку сверху.

Через 10 минут мы подлетели к линии фронта. Всюду поднимались чёрные столбы дыма от горящих деревень. По извилистым грунтовым дорогам были разбросаны сгоревшие автомобили и танки, а поля были испещрены свежими воронками. В стороне от нас кое-где вспыхивали разрывы.

Коровин покачал крыльями и начал выполнять отворот от изгиба реки. Это был наш ориентир на реке Вопь. Нам нужно было зайти на цель именно с запада. Откуда нас не ждали.

Местность становилась более лесистой. Я начал поглядывать на карту и сверяться с маршрутом. Вот он массив соснового леса, за которым начинались поля. А далее нитка шоссейной дороги, которая вела в сам город.

В стороне от них и сама Духовщина, чьи серые крыши деревянных домов и силуэт старой церкви были видны с большого расстояния. И чуть правее от них было и лётное поле.

Пара Коровина ускорилась, начиная строить заход на цель. Я быстро щёлкнул главный выключатель вооружения. Откинул предохранительную скобу и приготовился.

Быстро взглянул на часы. Время выхода на цель буквально «по нолям».

— Я 31-й, группе манёвр! — скомандовал Коровин.

Комэск начал с ведомым выполнять «горку» и сразу же разворот на цель, пикируя прямо на аэродром.

Я добавил оборотов и сразу же взял ручку управления на себя. ЛаГГ-3 задрал нос и, буквально «выпрыгнул» на «горку». На высотомере 650 метров.

Меня сразу придавило к креслу. Шея напряглась, и я почувствовал на себе давление от перегрузки. Бросил взгляд в правое зеркало, чтобы увидеть Вихрова. Мой ведомый не отставал, держась за мной, как нитка за иголкой.

Выполняем разворот и начинаем пикировать на цель. Ремни мгновенно врезаются в плечи.

Внизу как на ладони раскрывается лётное поле Духовщины. Рядом с полосой тёмные силуэты «Мессершмиттов» стоят под маскировочными сетями. На опушке леса небольшой склад с бочками и ящиками.

Но наша цель не там.

Навстречу уже летят трассеры от 20-мм зенитных автоматов. В рассветных сумерках видны желтоватые вспышки их стволов. Потянулись к нам и с других направлений пунктирные линии трассеров.

Ощущение, что они летят прямо в лицо, проносясь потом где-то над остеклением фонаря. Воздух становится всё горячее. Спина под гимнастёркой мокрая от пота, во рту пересохло от напряжения и сам самолёт трясётся.

Я прицелился и поймал ближайшую батарею в кольца прицела ПБП. Скорость на пикировании уже 500 км/ч.

И тут над лётным полем одна за одной возникают вспышки. В воздух поднимается чёрный дым от попадания РС-82 первой пары.

Цель у меня уже в перекрестии. Дистанция 400… 350… 300. Тянуть больше нельзя.

— Пуск! — громко проговорил я, нажимая кнопку электросбрасывателя.

В этот момент с шипением, оставляя густые хвосты дыма, к зениткам летят ракеты РС-82. Но надо выводить самолёт.

Двумя руками начинаю вытягивать ЛаГГ из этого пике. Тяну тяжёлую ручку управления на себя.

На тело давит перегрузка. Меня вжимает в кресло вместе с парашютом, а щёки оттягивает вниз. В глазах на секунду темнеет и вспыхивает серая пелена.

— Вух! — выдыхаю я, когда мой самолёт вышел из этого манёвра.

Самолёт проносится над самыми палатками немцев, которые разместились недалеко от опушки леса.

Я бросил взгляд назад, чтобы найти Вихрова. Вот он и мой ведомый. Летит справа и старается не отставать. Его ЛаГГ покачивается с крыла на крыло, но он держится за мной.

Следом заходит группа Переяслова, сбрасывая бомбы на стоянку и места скопления техники. Видно, как от самолётов отделяются серые точки, а потом с земли в небо поднимаются огонь и чёрные столбы дыма.

— На повторный, — командует Коровин и вновь пикирует на лётное поле.

Его пара начинает атаковать с пушек, нанося удар по тем самым палаткам немцев. Следом и мы с Вихровым строим заход.

— Не дай взлететь! 88-й, не дай взлететь, — громко кричал в эфир Коровин.

Я вновь ввёл самолёт в пикирование.

Сквозь рёв двигателя слышу хлопки зенитных разрывов. По фюзеляжу барабанит так, словно россыпь булыжников бросили. Слева и справа от фонаря кабины пронеслись пунктиры трассеров.

В прицеле на грунтовой полосе. Поднимая клубы пыли, разбегался «Мессершмитт» Bf-109.

Следом вырулил ещё один прямо из-под маскировочных сетей.

— 81-й, возьми правового! Бей по правому, — громко произнёс я в эфир, давая команду Вихрову стрелять по выруливающему «худому».

В наушниках кто-то прохрипел, но внятного ответа не услышал. Сейчас надо самому атаковать, а Женя поймёт и сам.

Взлетающий Мессершмитт тяжело оторвался от земли. Дистанция большая, а эрэсов у меня нет, чтобы его накрыть. Я уже видел, как его колёса только оторвались от земли и сразу же начали складываться в ниши.

Я чуть довернул на мессер, уйдя от очереди из «Эрликона». Силуэт Bf-109 был у меня уже в светящейся сетке коллиматорного прицела.

Я взял крошечное упреждение чуть выше и впереди капота, чтобы он сам пересёкся с очередью. Выровнял самолёт и нажал на гашетки.

ЛаГГ завибрировал. Залп из пушки ШВАК и крупнокалиберного пулемёта Березина ударили одновременно с оглушительным грохотом. Кабину мгновенно заволокло пороховым дымом. Поверх капота потянулись яркие трассы, а время как будто замедлилось.

Первая очередь взбила землю позади взлетающего Мессера. А за ней ещё одна попала точно в двигатель и фонарь кабины.

Самолёт немца вспыхнул и рухнул. Фюзеляж превратился в огненный шар, который покатился по взлётной полосе, разбрасывая горящие обломки.

Я рванул ручку управления на себя и влево. Мой ЛаГГ пронёсся прямо над полыхающим костром через облако чёрного дыма.

— Попал. Попал! — услышал я в эфире знакомый голос Вихрова.

Посмотрев назад, я увидел, как он выходит из атаки. И пристраивается ко мне. Аэродром затянуло чёрным дымом, а звено Переяслова делало очередной заход на цель.

— Уводи группу! 21-й, уводи группу! — прокричал в эфир Коровин.

Я начал смотреть по сторонам. Над Духовщиной натекла облачность. Высота не меньше 2000–3000 метров, но никого не вижу в воздухе.

— 21-й, уходи вниз и на обратный! Уводи группу, сказал! — развывался Коровин.

И тут взрыв в воздухе. Как раз позади самолёта Переяслова. Краем глаза я замечаю мелькнувшие сверху стремительные тени и выпущенные от них линии трассеров.

Один из наших самолётов буквально развалился в воздухе, а его обломки рухнули в лес.

— Понял! Понял! — крикнул Переяслов, но им уже сложно уйти.

Мессеры начали их атаковать сверху, стреляя из всех пулемётов и пушек. Из облаков вывалилась ещё пара. За ними ещё.

Вижу, как самолёт Коровина набирает высоту и заходит в лобовую одному из мессеров. Он даёт залп и сбивает одного. Ещё один отворачивает, уходя в сторону от аэродрома, чтобы не попасть под огонь своих средств.

Тут я замечаю над собой несколько серых точек. Надо уйти вниз, чтобы нас не достали.

— Влево пошли! — громко сказал я, снижаясь к самой земле.

Самолёт быстро спикировал, и я вывел его над самыми макушками деревьев. Смотрю, за Вихровым… Но его нет!

— 21-й, всем отход! Отводи группу!

Я начал искать глазами Вихрова, но в воздухе были только яркие трассы от выпущенных снарядов и серые точки мессеров.

Коровин маневрировал над макушками деревьев, а в сторону линии фронта уходила группа Переяслова. Далеко ушли. Сколько их, мне уже не посчитать.

— Восемь. Вижу восемь мессеров! — громко прокричал Коровин.

А нас осталось двое…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.