Оригинальное название:

Histoire des Vampires: Autopsie d’un mythe

Мертвецы способны восставать из могил, чтобы досаждать и вредить живым, — такое верование укоренилось еще в незапамятные времена, ибо ревенанты — восставшие мертвецы, пришельцы из потустороннего мира — редко когда движимы добрыми намерениями. На этой почве людское воображение породило множество разных образов, малоизвестных нам по той причине, что в начале XVIII в. их решительно вытеснил вампир, образ которого мало-помалу обретал форму благодаря знаменитому Дракуле, получившему бессмертие с легкой руки Брэма Стокера (1847–1912), чей одноименный роман выдержал множество изданий и до сих пор выпускается[2]. Известно, что произведение Стокера по-прежнему служит источником вдохновения для писателей и кинематографистов. В 1993 г. Фред Саберхаген и Джеймс Харт[3] даже адаптировали историю графа Дракулы для сценической постановки.

В глазах широкой публики вампир — кровопийца, тот, кто по ночам является к спящим и, высасывая из них жизненные соки, обрекает их на медленную смерть. Благодаря книгам и фильмам нам хорошо знаком этот господин, который, как нас уверяют, жутко боится чеснока и креста, этот оживший мертвец, которого страшит дневной свет. При ясной солнечной погоде он таится в своем гробу или в деревянном ящике с землей из его могилы. Он спит там с широко открытыми глазами, меж тем как крысы охраняют его от всякого, кому случится оказаться поблизости. У вампира, как это положено истинному живому мертвецу, очень бледная кожа, неестественно длинные и заостренные, точно собачьи клыки, зубы, ярко-алые губы и чрезмерно отросшие ногти. Руки у него всегда ледяные и обладают стальной хваткой. Свое прибежище он покидает под аккомпанемент неистово завывающих собак или волков, а проникая в чей-нибудь дом, погружает его обитателей в неотвратимое оцепенение. Некоторые утверждают, что вампир умеет обращаться в муху, в крысу или в летучую мышь и в этом обличье подслушивать разговоры своих преследователей, что он способен общаться с собратьями-вампирами посредством телепатии. И что он может ловко, как ящерица, спускаться на землю с отвесных стен своего замка.

^{Вампир. Иллюстрация из книги Коллена де Планси «Истории вампиров и злых духов, дополненной исследованием проблемы вампиризма», 1820.}

^{Collin de Plancy, J. Histoire des vampires et des spectres malfaisants, avec un examen du vampirisme. Paris: Masson et fils, 1820 / Harvard college library}

Все эти подробности проистекают из народных преданий, пришедших к нам из далекого прошлого. Стокер собрал их воедино и наделил ими своего персонажа, что впоследствии и породило миф о вампире. Стокер определенно вдохновлялся произведениями авторов более ранней поры, хотя ни один из них никогда не создавал образа столь же сочного и убедительного, как его вампир Дракула. Путь проторил Дж. Уильям Полидори, написавший в 1819 г. повесть, которая так и называлась — «Вампир».

Произведениями на вампирскую тему отметились немало известных писателей, в их числе — Проспер Мериме со сборником «Гусли» (1827), а также Шарль Бодлер, Джордж Байрон, Сэмюэл Тейлор Кольридж, Феликс Л. Ю. Дан[4], Александр Дюма, Ганс Гейнц Эверс[5] и Теофиль Готье[6]. Кинематографическая история вампиров началась в 1913 г. с картины итало-американского режиссера Роберта Виньолы «Вампир», а «жалованную грамоту» на признание вампирской теме принес немой фильм ужасов немецкого режиссера Фридриха Вильгельма Мурнау «Носферату. Симфония ужаса» (1922), где жертва отважно удерживает вампира до рассвета и тот погибает в жгучих лучах солнца. В 1930–1940-е гг. выходит как минимум семь кинокартин про вампиров — по картине чуть ли не каждый год! С 1943 г. фильмы на вампирскую тему идут нескончаемым потоком, а начиная с 1958 г. каждый из ныне живущих имел хотя бы одну возможность полюбоваться на вампира в исполнении Кристофера Ли. Представленная в серьезном драматическом ключе или в жанре комедийного хоррора — как у Романа Полански в его фильме 1967 г., названном в американском прокате «Бесстрашные убийцы вампиров. Извините, но ваши зубы застряли в моей шее» (другое название — «Бал вампиров») — вампирская тема[7] пользовалась неимоверным успехом[8]. Это ли не доказательство, что она затрагивает животрепещущий вопрос и предмет наших неизбывных мучительных размышлений, а именно: что происходит с человеком после смерти? В 1992 г. кинотеатры начали прокат «Дракулы» Френсиса Форда Копполы, и с того времени желающие могли приобрести видеокопию этого фильма и содрогаться от киношных ужасов в уюте домашней обстановки. Не далее как двумя годами позже Нейл Джордан адаптировал для кинопостановки серию бестселлеров Энн Райс «Вампирские хроники» с героем-вампиром по имени Лестат, выпустив мистическую драму «Интервью с вампиром»[9]. Судя по всему, вампирская тема неисчерпаема, что доказывает кинематограф, в изобилии производя как блестящие образчики фильмов о вампирах, так и убогие поделки. В 1965 г. мы наблюдали, как вампира ввели в традиционный жанр вестерна (лента «Билли Кид знакомится с Дракулой»). А еще раньше, в 1962 г., вампира подмешали в историю Древнего Рима («Геркулес и вампиры»). В 1961 г. вампирская тема вылилась в противоборство между знаменитым силачом времен немого кино и вампиром в киноленте «Мацист[10] против вампира»[11]. И кто бы стал отрицать, что вампирская тема занимает важное место в нашем воображении?

По мнению социологов, пышный расцвет литературных и кинопроизведений на вампирскую тематику обусловлен тем, что они затрагивают сразу несколько из таких «значимых» вопросов, как болезнь, смерть, сексуальность и религиозное чувство. Более того, эти произведения показали, что образ вампира вполне пригоден для политической рекуперации, т. е. его можно интерпретировать в нужном смысловом ключе и приспособить под текущие политические цели. С 1741 г. понятие «вампир» приобрело новое значение: «тиран, высасывающий из народа жизненные соки»; вот и Вольтер писал, что «настоящие вампиры — это монахи, которые пируют за счет и королей, и народа»[12]. Карл Маркс считал кровопийцами капиталистов. Немецкий кинорежиссер и продюсер Ганс Гайссендёрфер уподобил графу Дракуле торжествующего Гитлера в художественном фильме 1970 г. «Джонатан» (оригинальное название Jonathan или нем. Vampire sterben nicht, «Вампиры не умирают»), давая понять зрителю, что идеи национал-социализма столь же живучи, как и кошмарные вампиры, — тогда как Ганс Гейнц Эверс в романе «Вампир» 1921 г. объединил восставших мертвецов с евреями. Клаус Шмидт справедливо замечает, что «в силу самой своей природы Дракула, антихрист, властен вызывать бесчисленное множество негативных и позитивных ассоциаций»[13].

Именно этой силе вампиры обязаны своим успехом, и это неизменно выигрышное качество: быстрый поиск в интернете выдает более двух с половиной сотен веб-страниц о вампирах, причем с дискуссионными форумами и чатами![14] А посмотрите, какие изысканные адреса у этих сайтов: тут и «Вампирский сад», и «Вселенная вампиров», «Логовище вампира», «Вампирские хляби» и прочее в том же духе. Из интернета мы узнаём, что существует Трансильванское общество Дракулы, которое издает ежеквартальный бюллетень под названием Internet Vampire Tribune Quarterly и держит тематические вампирские ночные клубы. Словом, поклонникам макабрических диковин есть чем утолить свое любопытство.

^{Иллюстрация к роману Брэма Стокера «Дракула». Эдгар Альфред Холлоуэй, 1897.}

^{Stoker, B. Dracula. Westminster: Archibald Constable and Company, 1897}

Вампир, эта зловещая в силу своих сверхъестественных качеств фигура, на протяжении веков будоражил воображение людей, а ученые мужи призвали всю свою проницательность для выработки удовлетворительных объяснений, почему этот мертвец после смерти расхаживает среди живых. Еще в 1679 г. лейпцигский теолог Филипп Рор написал историко-философское рассуждение о мертвецах, жующих в своих могилах, каковую тему в 1732 г. подхватил Отто, а следом, в 1734 г. — пастор Михаэль Ранфт. Последний разглядел связи между вампиризмом и ночными кошмарами, причем считал и то и другое иллюзиями, порожденными богатым воображением. Другие ученые продолжили этот нескончаемый спор: Готтлоб Хайнрих Фогт, Кристоф Пол и некий анонимус, подписывавший свои труды псевдонимом «доктор Веймар», посвятили себя обсуждению гипотетической нетленности тел вампиров. Из-за этого возникла некоторая богословская неувязка, поскольку в теории не подвергались разложению только тела отлученных от церкви. В 1733 г. Йоганн Кристоф Харенберг с ног на голову перевернул ситуацию своим трактатом о вампирах, а в 1738 г. Жан-Батист де Буайе, маркиз д’Аржан уже анализировал примеры вампиризма в своем романе[15].

Но если что и дало существенные основания для веры в вампиров, а также для бесчисленных научных трактатов, так это официальные отчеты властей, в том числе опубликованный в 1732 г. в Белграде оберст-лейтенантом Бюттенером и И. Х. фон Линденфельсом протокол о вампирах в сербской деревне Медведжа (Медвегиа)[16], равно как и доклад, обнародованный в том же году в Берлине Прусским королевским научным обществом. Из такого рода документов ученые черпали сведения и бесконечно анализировали их, а в 1746 г. аббат-бенедиктинец Сеньонского аббатства Огюстен Кальме (религиозное имя — Дом Кальме) обобщил все эти исследования в трактате «Рассуждения о явлениях духов, а также о привидениях и вампирах в Венгрии, Моравии» (Dissertation sur les apparitions des esprits et sur les vampires ou les revenants de Hongrie, de Moravie…), который в 1751 г. был переведен на немецкий язык и с тех пор неоднократно переиздавался[17]. Кальме считал, что балканские народы предрасполагают себя к вампиризму под влиянием грубой пищи и суеверного воображения. Основанные на рационализме и позитивизме, объяснения Кальме побудили Вольтера вставить в «Философский словарь» (ок. 1770) отдельную статью о вампирах. Одним словом, начиная с XVIII в. Европу наводняли беспрерывные потоки сведений о вампирах, в том числе прямые свидетельства их существования, которые мы находим в местных хрониках. Этому валу информации мы и обязаны, не говоря уже об упомянутых научных трактатах, несколькими выдающимися литературными произведениями, в том числе поэмой Гёте «Коринфская невеста»[18].

Внушительный массив сочинений на вампирскую тему питал воображение современников, но при этом искажал и извращал первоначальные верования, формировал общепринятые представления о вампирах, но самое главное — одним махом низвел целый ряд покойных злодеев и грешников до уровня всего лишь вампиров. Книги об этих кровопийцах выходили десятилетиями, однако за все это время так и не сподобились восстановить их истинный облик. Скорее, они создавались на потребу широкой публике — той самой публике, что поспешает в кинотеатры, чтобы пощекотать себе нервы комфортными экранными ужасами. Эти сочинения в той или иной степени придавали содержательность устоявшимся представлениям о вампирах, но среди них слишком редко встречаются объективные исследования, которые представили бы и грамотно проанализировали этот феномен, не впадая в абсурд и не призывая в помощь парапсихологию с психиатрией.

В настоящем исследовании я вижу свою цель в том, чтобы, опираясь на свидетельства из первых рук, очистить образ вампира от мифологических наслоений, заново разобраться, во что именно верили наши предки, и раскрыть образ мышления, из которого проистекает вера в вампиров. На мой взгляд, опора на реальность — пусть она давно уже не наша и нам неимоверно трудно прояснить мотивы в основе мировоззрения наших предков — фактор наиважнейший, хотя бы ввиду его антропологического значения. Вампир — это часть неправильно понятой истории человечества. Вампиру предназначены некая роль и некая функция — не мог же он взять да и возникнуть ниоткуда в XVII–XVIII вв.! Напротив, он вписывается в сложный комплекс сохраняющихся до наших дней представлений о жизни и смерти, хотя явно обедненный по сравнению с далеким прошлым, тем прошлым, которое часто путают с Темными веками, временами невежества и отсталости, которым положили конец восторжествовавший разум и эпоха Просвещения.

И все же не устаешь поражаться, что именно в эпоху Просвещения вампиры, точно эпидемия, распространились везде и повсюду. Любопытнейший факт, верно? По всей видимости, для просвещения умов потребовалось снова вытащить на свет божий старинные поверья, проанализировать их и разобрать по косточкам, чтобы изобличить всю их бессмысленность. Ну конечно! Вот только эффект это возымело лишь частичный, и доводы разума убедили только тех, кто и так считал старинные поверья плодами воспаленных чувств, оптических иллюзий или расстроенного воображения. Однако вампиры не перестают завораживать умы живущих по той несомненной причине, что «являют собой пробел в ткани научных убеждений, настолько прочно и органично сплетенных, что, думается, они никогда не пострадают от натиска со стороны невозможного», как заметил Роже Кайуа[19].

^{Не будите мертвых. Иллюстрация для книги «Легенды ужаса». Роберт Сеймур, 1826.}

^{Seymour, R. Legends of Terror! and Tales of the Wonderful and Wild. London: Sherwood, Gilbert, and Piper, 1826 / University of Minnesota}

Вампир, этот символ смерти и потустороннего, которые тайными тропами, но грубо и свирепо вторгаются в мир, откуда их выместили, есть не что иное, как беспокойство, порожденное разрушением порядка, расколом, несходством взглядов или противоречием. Леон Гозлан, серийный беллетрист[20] и автор ряда готических романов, в 1861 г. как нельзя удачно выразил эту мысль: «Но вампиры не вписываются ни в один порядок, класс или определение божьих тварей. Они — не мертвецы, но и не живые, они — смерть в обличье жизни; точнее, они — ужасающая гримаса того и другого. Мертвецы в страхе отвергают тьму, живых она пугает не меньше»[21]. Словом, вампиры — это парии, отверженцы, и нам впору бы скорбеть над их горькой участью. Поль Феваль[22] имел что высказать об этом устами героини своего рассказа «Графиня-вампир»: «Убей меня, убей же меня, молю тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа! Нет пытки мучительней, чем проживать эту смерть и умирать в этой жизни»[23]. В романе 1875 г. «Город вампиров» Феваль отзывается об этих отталкивающих созданиях как о «…чудесном народе, который гнев Божий рассеял по окраинам нашей земли. Сыны этого народа, наполовину демоны, наполовину призраки, живы и мертвы в одно и то же время; они способны размножаться, но лишены благословенного дара смерти»[24].

Считаю своей обязанностью добавить несколько слов о своих источниках. Помимо трактатов XVIII в., где анализируются истории о вампирах, я углубился в первоисточники, давшие фактуру для этих трактатов, и некоторые из них вы найдете в приложениях. В сущности, это выжимки из местных хроник, газет и рассказов, ошибочно называемых преданиями. На самом деле уместнее называть их не преданиями, а меморатами; меморат — это устный рассказ-воспоминание, воспроизводящий личные впечатления о событии, которое, по мнению повествователя, достойно того, чтобы передать его потомкам; поскольку это событие из ряда вон выходящее, непонятное, оно приводит в замешательство, тревожит и пугает. Оно может послужить примером опасностей, коими грозят живым зловещие мертвецы, или перечислять все меры, которые следует предпринять местной общине перед лицом этого бедствия, чтобы избавиться от него. Предание — не сказка и не вымысел, рассказчик воспринимает упоминаемые события прошлого или настоящего как достоверные и, невзирая на отчетливый привкус сверхъестественного, прочно укорененные в повседневной жизни[25]. Предание неизменно отсылает к лежащей в его основе системе верований. Особенным богатством отличаются верования относительно мертвых, поскольку они все еще живучи, а некоторые народы Восточной Европы и сегодня бережно хранят унаследованные предания.

Поскольку Дракуле, этой инкарнации современного мифа о вампире, посвящено множество исследований, я представлю вам всех прочих личностей, кого принято обозначать собирательным термином «вампир», и возвращу их в контекст мировоззрения их времени, тем самым произведя своего рода археологическое изыскание вызревавшего в XIX в. мифа[26], с этапами становления которого мы познакомимся[27]. И перед вами откроется удивительный мир, на фоне которого романы покажутся вам лишь бледным его отражением, несмотря на все очарование героев с их побудительными мотивами и психологическими особенностями, напряженность сюжета и интерпретацию, когда в философском, а когда в религиозном ключе.

Отцами современного мифа о вампире считаются трое британских писателей: Джон Уильям Полидори (1795–1821), Джозеф Шеридан Ле Фаню (1814–1873) и Брэм Стокер. Заслуга первых двоих в том, что они в известной степени подогревали интерес к вампирам, зато третий, Брэм Стокер, в самом прямом смысле задал современный образ вампира. Почву подготовил готический литературный жанр, начало которому положил роман английского писателя Хораса Уолпола «Замок Отранто» (1764) и попутно вернул в литературную моду атрибуты зловещего пейзажа, так часто встречающиеся нам в произведениях о вампирах: развалины старинных замков, ветшающие часовни, заброшенные кладбища…

Джон Уильям Полидори

В 1819 г. Полидори в своей повести «Вампир» вывел образ жутковатого незнакомца, который объявляется на балу в разгар зимних увеселений лондонского высшего света: лорд Рутвен, примечательный мертвенной бледностью лица, безучастно взирает на окружающее его веселье, словно сам не в силах разделить его, а ледяной взгляд его серых глаз наполняет внезапным страхом сердца, только что предававшиеся беспечной радости. Он обладает нечеловеческой силой, а умирая от гангрены, просит после смерти положить его тело на вершине горы, чтобы его омывали холодные лучи луны. Его предсмертное желание исполняют, но, когда за телом приходят, чтобы похоронить, выясняется, что оно бесследно исчезло. Позже он снова появляется среди живых и губит богатого молодого джентльмена Обри, который раньше водил с ним дружбу и успел понять, что лорд Рутвен, вступивший в брак с его сестрой, на самом деле вампир. Повесть заканчивается такими словами: «…но было уже поздно. Лорд Рутвен исчез, но сестра Обри уже утолила кровавую жажду ВАМПИРА». Созданная в повести обстановка причудливо-фантастична, щедро сдобрена разного рода жуткими подробностями, как будто автор больше старался разжечь воображение читателей, нежели снабдить их конкретными описаниями, из которых можно вывести типологические особенности вампира. Полидори отказал своей повести в счастливой концовке, поскольку лорд Рутвен все еще жив и продолжает сосать кровь у несчастных, кого выбирает себе в жертвы.

Такую же мрачную обреченность мы видим в романе Леона Гозлана «Вампир в больнице Валь-де-Грас» (1861), по сюжету которого персонажи не потрудились вбить кол в грудь вампира Брэма Стромбольда, «каковая оплошность им очень дорого обошлась. Бруколака[29] снова и снова возвращался в мир живых, причиняя горе и страдания многим семействам»[30]. В романе у Ричарда Мэтисона «Я легенда» (1954) вампиры пошли вразнос и высосали кровь чуть ли не у всего человечества, от которого осталась лишь горстка людей.

Повесть «Вампир» Джона Полидори дала начало вампирскому жанру в английской литературе. Ее сразу же перевели на французский язык, а годом позже Шарль Нодье написал на ее сюжет новеллу под названием «Лорд Рутвен, или Вампиры». В 1825 г. в свет вышел новый французский перевод повести Полидори. Вампиры пользовались оглушительным успехом. Как справедливо отметил один немецкий критик, «Созданный Полидори лорд Рутвен сделался кем-то вроде Дракулы XIX века». В 1820 г. Театр Порт-Сен-Мартен поставил на своей сцене мелодраму «Вампир», переделанную из повести Полидори тем же Нодье в содружестве с Пьером Франсуа Кармушем и Ашилем де Жоффруа. Вот как отозвалась на вампирскую моду французская пресса: «Нет ни одного парижского театра, который не мог бы похвастаться собственным вампиром! На сцене Порт-Сен-Мартен идет “Вампир”, в варьете — “Вампиресса”, а в мюзик-холле — “Три вампира, или Лучи лунного света”». Кровососы вторглись даже в чертоги оперы. Самая известная из них, романтическая опера немецкого композитора Генриха Маршнера на либретто Вильгельма Вольбрюка, была впервые исполнена в 1828 г. в Лейпциге.

Джозеф Шеридан Ле Фаню

В 1872 г. Шеридан Ле Фаню вывел в повести «Кармилла» вампира в женском обличье — вампиршу, избиравшую в жертвы исключительно женщин[31], которую поместил в длинный ряд нечисти из верований и преданий, восходящих к гулям, злобным духам и эмпусам[32] классической античности. Подобного персонажа можно встретить у Теофиля Готье в новелле «Любовь мертвой красавицы», а также в готическом рассказе «Семья вурдалака» А. К. Толстого, троюродного брата знаменитого писателя Льва Толстого. У Шеридана Ле Фаню молодая женщина по имени Кармилла однажды появляется в одном уединенном замке в Штирии и представляется Миркаллой, графиней Карнштайнской, которая умерла более ста лет назад, а ее могила находится в какой-то полулиге от замка. Далее начинается череда подозрительных смертей среди девушек округи. Потом происходит нападение на главную героиню Лору, от чьего лица ведется рассказ, и говорится, что в окрестных лесах, наводя ужас на их обитателей, водится упырь. Сведения о таинственной графине Шеридан Ле Фаню по крупицам и кусочкам рассыпают по всему тексту произведения: Кармилла, чье имя является анаграммой имени Миркалла, отказывается раскрыть приютившим ее хозяевам замка свое родовое имя, название своего поместья и даже страну, откуда она родом; никто в замке никогда не видел, чтобы Кармилла притрагивалась к пище; она никогда не молится; она не выносит ни похоронных, ни церковных песнопений; она способна покидать свою комнату, не раскрыв при этом ни двери, ни окна; у нее регулярно случаются приступы изнеможения; зубы у нее заострены, как клыки хищника; и она умеет обращаться в монструозную кошку, напоминающую Мару[33] с картины живописца Иоганна Генриха Фюсли «Кошмар», у которой много общих черт с вампиром[34]. Вот как Ле Фаню описывает первое нападение Кармиллы на Лору:

^{Ночной кошмар. Иоганн Генрих Фюсли, 1781.}

^{Detroit Institute of Arts}

Той ночью мне приснился сон, положивший начало долгой изнурительной болезни… Вряд ли это можно назвать бредом, потому что я хорошо сознавала, что сплю. Но я видела, что нахожусь у себя в комнате и лежу в постели. Обстановка была такой же, как вечером, когда я ложилась в постель, за исключением единственной детали: в спальне стояла непроглядная тьма. В ногах моей постели по полу двигалась какая-то смутная тень. Сначала я никак не могла ее разглядеть, но затем глаза мои различили зверя, черного, как сажа, похожего на чудовищную кошку. Вступив на коврик у камина, она полностью накрыла его своим телом, и значит, в ней было не меньше четырех-пяти футов длины. Исполненная дикой грации, она беспокойно кружила по комнате, как дикий зверь в клетке. Как вы догадываетесь, я похолодела от ужаса, но крик застрял у меня в горле. Кошка заметалась быстрее, в комнате стало совсем темно. Теперь я не различала ничего, кроме ее горящих глаз. Тут я почувствовала, что она легко вспрыгнула на мою кровать. Два широко распахнутых глаза надвигались на меня, приблизились к самому лицу… и вдруг грудь мою пронзила острая боль, как будто в кожу на расстоянии дюйма друг от друга глубоко вонзились две большие иглы. Я завизжала и проснулась. В комнате по-прежнему горела свеча. Ее свет выхватывал из темноты женскую фигуру, стоявшую у изножья кровати. На ней было просторное темное платье, густые волосы облаком окутывали плечи. Она стояла неподвижно, как каменная статуя. Казалось, она даже не дышит. Под моим взглядом женщина чуть переместилась, потом еще, приближаясь к двери. Дверь распахнулась, и незнакомка исчезла.

Выпивая кровь у своих жертв, Кармилла оставляет на их коже багрово-синие отметины. А когда на нее набрасывается генерал Шпильсдорф, чью любимую племянницу она погубила, Кармилла попросту растворяется в воздухе: «Недолго думая, я пронзил ее шпагой, но она отскочила на шаг, целая и невредимая. Я бросился за ней — мерзавки след простыл! Шпага вонзилась в дверь и разлетелась на куски». При следующей попытке уничтожить Кармиллу «генерал обрушил ей на голову тяжелый топор. Она ловко увернулась и крепко схватила его за запястье своей крохотной ручкой. Он пытался высвободиться, но пальцы его разжались, и топор выпал из рук. Кармилла исчезла без следа». Для избавления от этой жуткой особы отец Лоры вместе с генералом вскрывают ее могилу.

^{Иллюстрация к роману «Кармилла». Дэвид Генри Фристон, 1872.}

^{The Dark Blue (magazine), London: John Camden Hotten, 1872 / Wikimedia Commons}

На следующий день в часовне Карнштайнского замка собрались представители закона и церкви. Могила графини Карнштайн была вскрыта; и отец, и генерал узнали каждый свою вероломную красавицу-гостью. Черты лица графини, похороненной сто пятьдесят лет назад, дышали теплотой жизни. Глаза были открыты; из гроба не исходило тошнотворного могильного запаха. Покойную осмотрели два врача: один официально входил в состав комиссии, другой был приглашен инициаторами расследования. Оба зафиксировали слабые, но отчетливые признаки дыхания и сердцебиения. Члены покойной оставались гибкими, плоть — упругой. Тело графини было погружено в кровь, наполнявшую свинцовый гроб на глубину семи дюймов. Все эти признаки неоспоримо свидетельствовали о вампиризме. Тело, как ведется исстари, было извлечено из гроба. В сердце вампира вогнали крепкий осиновый кол; чудовище издало пронзительный вопль, похожий на предсмертный крик живого человека. Палач взмахнул топором — из перерубленной шеи фонтаном хлынула кровь. Тело и отрубленную голову положили на высокую груду дров, сожгли дотла, а пепел высыпали в реку. С того дня вампиры больше не тревожили жителей этих мест.

Шеридан Ле Фаню прекрасно разбирался в классике вопроса, все его короткое повествование имеет в своей основе сведения, почерпнутые им из рассказов цирюльников, хирургов, ученых и у писателей XVIII в. В пользу этого говорит вышеприведенное описание, а исходные данные мы рассмотрим позже. Вопреки некоторым утверждениям, Шеридан Ле Фаню ознакомился не только с трактатом Дома Кальме, где обобщены все имевшиеся на 1759 г. представления о вампиризме, но и с официальными документами, подтверждавшими написанное им, отсюда и нечто вроде приложения к повести, призванное вселить в читателя еще больше тревоги и смятения.

Остается непостижимой тайной, каким образом вампиры покидают могилы и возвращаются в них на определенные часы дня, не потревожив ни земляной насыпи, ни крышки гроба, ни своего савана. <…> Вампирам свойственно увеличиваться в числе, однако их размножение подчинено строгим законам потустороннего мира. Предположим, что некоторая область совершенно не затронута этой напастью. Откуда берутся вампиры? Поясню. Однажды человек, в той или иной степени развращенный, кончает с собой. При определенных обстоятельствах труп самоубийцы может сделаться вампиром. Это исчадие ада нападает на беззащитных людей во сне; жертвы умирают и в могиле, в свою очередь, почти наверняка перерождаются в вампиров.

Брэм Стокер

Вопрос, поставленный в приведенном выше фрагменте из «Кармиллы», спустя несколько лет разрешает Брэм Стокер в романе «Дракула». Этим произведением мы обязаны страстному увлечению автора вампирами, что подвигло его даже подвести теоретическую базу под знания о вампиризме. С этой целью Стокер ввел в роман профессора Абрахама Ван Хельсинга, вампиролога по роду занятий; прообразом ему послужил профессор Будапештского университета и признанный ориенталист Арминий Вамбери, с которым Стокер познакомился в Лондоне в 1890 г. В романе Ван Хельсинг сообщает своим друзьям все, что им следует знать о вампирах, и его лекция поистине закладывает фундамент современного мифа о вампире:

Вампир живет и живет. Просто от старости он не умрет; он будет процветать там, где сможет упиваться кровью живых. Более того, мы видели, что он способен возвращать себе молодость, что его жизненные функции восстанавливаются и словно обновляются, когда он в изобилии обеспечен своей особой пищей. Но он может существовать только на этой диете, иная пища не пойдет ему впрок. Даже наш друг Джонатан, неделями живший с ним бок о бок, ни разу не видел, чтобы он ел. Ни разу! Он не отбрасывает тени, его не отражают зеркала — опять же по наблюдениям Джонатана. Сила его руки равняется силе многих, свидетельствует Джонатан, которому он помогал спуститься из дилижанса и на чьих глазах удержал дверь против напиравшей на нее стаи волков. Он умеет превращаться в волка, как мы можем заключить на основании фактов о его прибытии на шхуне в Уитби, где он выпустил кишки собаке; он может обратиться в летучую мышь… Он может облекать себя туманом, который сам напускает… <…> Он ходит с лунными лучами как мириады пылинок — опять же Джонатан видел тех сестер в замке Дракулы. Он способен уменьшаться в размерах — мы сами видели, как мисс Люси, пока она не обрела покой, проскальзывала в приоткрытую на волос дверь склепа. Однажды проникнув куда-нибудь, как бы плотно ни было замкнуто, считай, даже запаяно, помещение, или полыхай там даже огонь, он может входить и выходить беспрепятственно. Он видит в темноте — немаловажная способность в мире, наполовину погруженном в мрак. Но слушайте же дальше. Он все это может, но он не свободен. О нет, он в оковах куда более, чем раб на галерах или преступник в карцере. Он не властен пойти, куда ему вздумается; хоть и порождение иной реальности, он все же не может не подчиняться некоторым законам природы — почему так, мы не знаем. Он не может переступить порог дома, где прежде не бывал, пока его не пригласят хозяева, зато потом волен приходить когда пожелает. Сила его, как и прочей нежити, с наступлением дня ослабевает. Лишь в определенное время он может пользоваться ограниченной свободой действий. Если он находится не на своей исконной территории, обращаться в иное существо он может только в полдень или на рассвете и закате. <…> Таким образом, если он волен творить все, что ему угодно, в отведенном ему прибежище — в своем земном доме, в гробу, в преисподней, в нечестивом месте — мы сами видели, как в Уитби он ходил на могилу самоубийцы, — то в других случаях он может менять облик, лишь когда приходит его час. Говорят также, что он может перейти через проточную воду только во время отлива или прилива. Есть вещи, воздействие которых лишает его силы, это, как нам уже известно, чеснок, что же касается предметов освященных, таких символов, как мое распятие, пребывающее с нами даже сейчас, когда мы все для себя решили, то для вампиров оно ничего не значит, хотя они норовят держаться от него подальше и почтительно помалкивать. Есть и другие предметы, о которых я вам расскажу, поскольку они могут нам понадобиться в дальнейших поисках. Ветка шиповника, положенная на гроб, не даст ему выбраться из него, освященная пуля, если ею выстрелить в его гроб, действительно убьет его насмерть, как и вонзенный в грудь кол, в чем мы имели возможность убедиться; или отсечение головы навечно дарует ему покой[35].

Когда профессор Ван Хельсинг, которого некоторые уже окрестили «викторианским Джеймсом Бондом», собирается покончить с Люси, по смерти превратившейся в вампира из-за укуса Дракулы — вот вам одно из главных «объяснений» распространения вампиризма, — он рассказывает своим друзьям, что намеревается сделать: «Отрублю ей голову, набью ей рот чесноком и вобью кол в ее тело».

^{Иллюстрация к роману Брэма Стокера «Дракула». Эдгар Альфред Холлоуэй, 1897.}

^{Stoker, B. Dracula. Westminster: Archibald Constable and Company, 1897}

Стокер вводит в вампирский миф новую деталь — чеснок, продукт, пользовавшийся неизменной популярностью. По утверждениям исследователей, на протяжении всей истории вампиров чеснок неизменно служил надежным амулетом против них, в подтверждение чего приводилась цитата из Гая Тиция (II в. до н. э.), где утверждалось, что детям следует вешать на шею чеснок, дабы он отгонял от них «темную зловонную кровососущую нечисть». Прозванный в Средневековье «мандрагорой бедняков», чеснок считался особенно действенным средством против злых магических заклинаний. Считалось, что чеснок, как и всякое остро пахучее растение, обладает силой отгонять злых духов. А те, как всем известно, способны проникать в тела покойников с целью оживлять их. Именно это представление послужило решающим фактором для включения чеснока в арсенал борьбы с ревенантами. Так чеснок превратился в средство для отпугивания духов и привидений. В Румынии зубчики чеснока специально подкладывали в гроб, набивали им рот, нос и уши покойника, чтобы он не обратился в ревенанта (стригоя). Сказать, что это поверье необычайно живуче, означает лишь констатировать очевидный факт, а в подтверждение приведем заметку, опубликованную 10 января 1973 г. в немецкой газете «Зюддойче Цайтунг» (Süddeutsche Zeitung):

Деметрий Мисюра, 56-летний поляк, проживавший в Лондоне, до потери пульса боялся вампиров, что, собственно, и привело его к гибели. При осмотре тела медицинский эксперт установил, что Мисюра задохнулся от дольки чеснока, которую на ночь клал себе в рот. В его комнате обнаружили запасенные в огромных количествах чеснок, соль и перец, также предназначавшиеся для защиты от вампиров.

Абрахам Ван Хельсинг знал, что вампиру хватит самой крохотной щелочки, чтобы выбраться из могильного заточения, и вот что он проделал, чтобы не дать Люси-покойнице вернуться в свой склеп:

…Ван Хельсинг развил бурную деятельность: достал из своей сумки что-то вроде маленьких тоненьких вафелек, бережно завернутых в белую салфетку, а следом две полные горсти белесого вещества, напоминающего не то тесто, не то замазку. Мелко покрошив вафельки, он смешал их с тестом, а из полученной массы приготовил тонкие полоски, которыми стал замазывать щели вокруг двери в склеп.

Когда Люси возвращается после своих ночных похождений, ей преграждают путь Ван Хельсинг со товарищи, и она прилагает отчаянные усилия, чтобы вернуться в свою могилу.

…В нескольких шагах от двери [она] замерла, будто остановленная непреодолимой силой, и обернулась. В свете луны и фонаря, уже не дрожавшего в руках Ван Хельсинга, стало видно ее лицо. <…> Она простояла между крестом и запечатанным входом в склеп не больше минуты, но нам это показалось вечностью. <…> Мы услышали, как звякнул поставленный на землю фонарь, Ван Хельсинг приблизился к склепу и принялся извлекать из щелей священные символы, которыми запечатал дверь. Потом отступил в сторону. Пораженные ужасом, мы смотрели, как женщина, обладающая вроде бы такой же плотью, как у нас, вдруг проскользнула в щель, куда едва бы втиснулось лезвие ножа.

Еще одно объяснение тому, каким образом вампир возвращается в могилу, предложил в Средние века английский хронист и теолог Вильям Ньюбургский, когда в конце XII в. описывал безобразия, учиненные пришельцем с того света в аббатстве Мелроуз: однажды, получив удар топором от отважного монаха, этот «монстр издал громкий крик и, обратив тыл, бросился бежать гораздо быстрее, чем приближался, в то время как доблестный муж, вынудив своего противника бежать отсюда, заставил его вновь искать свою могилу, которая открылась при его приближении, впустила своего гостя, защитив от надвигающегося преследователя, и сразу же с легкостью приняла закрытый вид»[36]. Следует отметить, что этот способ возвращения в своем роде уникален, — виданное ли дело, чтобы могилы обладали свойством самопроизвольно открываться-закрываться!

А. К. Толстой

В числе отцов современного вампирского мифа мы обязаны упомянуть графа Алексея Константиновича Толстого (1817–1875). В рассказе «Семья вурдалака» он прослеживает превращение в вампиров целого семейства. Все начинается с того, что в одной сербской деревне глава семьи старый Горча вместе с другими смельчаками собирается в горы на охоту за разбойником-турком (последнее время разорявшим тот край) и дает сыновьям такой наказ:

…Ждите меня десять дней, а коли на десятый день не вернусь, закажите вы обедню за упокой моей души — значит, убили меня. Но ежели, — прибавил тут старый Горча, приняв вид самый строгий, — ежели (да не попустит этого Бог) я вернусь поздней, ради вашего спасения, не впускайте вы меня в дом. Ежели будет так, приказываю вам — забудьте, что я вам был отец, и вбейте мне осиновый кол в спину, что бы я ни говорил, что бы ни делал, — значит, я теперь проклятый вурдалак и пришел сосать вашу кровь[37].

^{Иллюстрация к рассказу «Семья вурдалака». Гравюра на дереве. Карл Мар, 1924.}

^{Tolstoy, A. K. Die Familie des Wurdalak. Translated by Herbert von Hebner. München: Erich Matthes, 1924}

Однако родные не исполнили наказа, и возвратившийся домой Горча убивает своего внучка — так начинается череда превращений его домочадцев в вампиров.

…Мальчик и вернулся ночью, плакал под дверью, ему, мол, холодно и домой хочется. У дуры-матери, хоть она сама его и хоронила, не хватило духа прогнать мальчика на кладбище, — она и впустила его. Тут он набросился на нее и высосал у нее всю кровь. Когда ее тоже похоронили, она вернулась и высосала кровь у меньшого мальчика, потом — у мужа, а потом у деверя. Всем — один конец.

А. К. Толстой приводит в рассказе немало деталей, составляющих основу мифа о вампире: когда этот монстр приближается, жертва впадает в ступор и не может пошевелиться; другие авторы упоминают смертельную слабость; все происходит так, словно вампир наделен гипнотической силой; заподозрив в ком-то вампира, окружающие избегают называть его имя или косвенно упоминать его из опасений, что этим могут вызвать из могилы; вампиры не переносят священных реликвий (мощей, распятий и пр.).

От вампира к женщине-вамп

Кармилла у Шеридана Ле Фаню, превратившаяся в вампира Люси Вестенра у Брэма Стокера, вампиресса Кларимонда в новелле Теофиля Готье «Любовь мертвой красавицы»[38] — вот всего лишь несколько имен в длинном ряду авторов и их героинь, которые создали образ женщины-вампира, той самой, что даст начало cum grano salis (т. е. не без оговорок) фигуре современной женщины-вамп, роковой красавице, которой авторитетный словарь Merriam Webster’s Collegiate Dictionary дает следующее определение: «Женщина, пускающая в ход свои обаяние, шарм или хитрые уловки, чтобы соблазнять мужчин и использовать их к своей выгоде». Женщина-вамп неодолимо соблазнительна, против ее чар невозможно устоять, и для мужчины наслаждение умереть от ее поцелуев. Вспоминается фильм Роже Вадима «Умереть от наслаждения» (фр. Et mourir de plaisir; в американском прокате «Кровь и розы»), зловещая двусмысленность которого добавила успеха его литературной основе. Женщины-вамп — эти обладательницы холодной красоты, требующей без остатка отдаться в ее сладострастный плен, — испытывают наслаждение, глядя, как мучаются и умирают их жертвы, поджариваемые на медленном огне страданий. Вспомним, что у Ле Фаню вампиресса Кармилла, в отличие от своих прочих жертв, обрекает подругу Лору на медленную смерть, а чувства, которые она и не думает скрывать, тревожат и смущают душу[39]. А Люси Вестенра у Стокера? Ее черты тоже разительно меняются, когда она превращается в вампира: «…[она] окинула нас взглядом. По форме и цвету это были глаза Люси, но не ясные и ласковые, как прежде, а тусклые, тлеющие дьявольским огнем… <…> Она взглянула на нас, ее глаза полыхнули адским пламенем, лицо исказилось сладострастной улыбкой». Она приближается к своему жениху Артуру «с томной чувственной грацией, призывая: “Приди ко мне, Артур! <…> Мои объятия жаждут тебя… приди же, мой супруг”». Трудно устоять против призыва женщины-вамп, даже если жертва, как в рассказе у А. К. Толстого, знает, что та уже мертва. Вот что рассказывает господин д’Юрфе:

Зденку я обвил руками с такой силой, что от этого движения крестик, который я вам показывал… острием вонзился мне в грудь. Острая боль, которую я ощутил в этот миг, явилась для меня как бы лучом света, пронизавшего все вокруг. Я посмотрел на Зденку, и мне стало ясно, что черты ее, все еще, правда, прекрасные, искажены смертной мукой, что глаза ее не видят и что ее улыбка — лишь судорога агонии на лице трупа. В тот же миг я почувствовал в комнате тлетворный запах — как из непритворенного склепа. Страшная истина предстала мне теперь во всем своем безобразии…

Герой рассказа Толстого чудом спасается из объятий обратившейся в вампира Зденки, а за окном на дворе его уже поджидает старый Горча, опираясь на окровавленный кол!

^{Некромантия. Цветная акватинта. Эдвард Келли, ок. 1852.}

^{Wellcome Collection}

Шеридан Ле Фаню подчеркивает, что присущая Кармилле чувственность вселяет тревогу своими странностями. Кармилла страстно шепчет: «Ты со мной, ты должна… мы всегда будем вместе». Между тем ее жертву раздирают противоречивые чувства: «Я действительно ощущала, как она выразилась, что мы с ней очень «близки», но во всем этом также было что-то отталкивающее. В моих противоречивых чувствах, однако, притяжение к гостье, бесспорно, преобладало. Она заинтересовала и совершенно покорила меня — такая красивая и невероятно привлекательная!»[40]

У Теофиля Готье в «Любви мертвой красавицы» молодой священник Ромуальд, от чьего лица ведется повествование, так описывает свои чувства, когда к нему уже после своей смерти является Кларимонда, чтобы снова соединиться с ним: «Я признаю, к стыду своему, что совсем забыл о совете аббата Серапиона [положительный герой] и о том, как был при этом одет. Я сдался без сопротивления после первого же штурма. Я даже не пытался бороться с искушением: свежесть кожи Кларимонды пронизывала меня насквозь, и я чувствовал, как сладострастный трепет пробегает по моему телу»[41]. Женщина-вампир настолько обольстительна, что перед ее призывом невозможно устоять, и влюбленный в нее мужчина готов пожертвовать самой своей жизнью ради того, чтобы она могла жить. «…Мне не жаль было отдавать жизнь по капле. Я сам обнажил бы свою руку и сказал ей: “Пей! И пусть моя любовь войдет в твое тело вместе с моей кровью!”» — восклицает Ромуальд. Однако в отличие от Люси у Брэма Стокера, Т. Готье показывает в своей новелле, что женское начало Кларимонды возобладало над вампирическим.

Это сладострастное смятение чувств неизменно обнаруживается в повествованиях о женщинах-вампирах, не зря Понсон дю Террайль в «Преставившейся баронессе» так описывает переживания персонажа, павшего жертвой вампира: «Он видел, он слышал, как прерывисто дышит вампир. Он чувствовал, как это существо растянулось на нем, с жадностью высасывая из него кровь, но странное дело! Хотя его терзали страх и боль, от этого соприкосновения он испытывал какое-то необъяснимое сладострастие и мучительно-горькое блаженство»[42].

Воображение и поверье

Стараниями упомянутых здесь авторов мало-помалу оформлялись составные элементы мифа о вампире. Центральная тема кровопийцы обогащалась фантазийными мотивами с флером потустороннего, действие неизменно разворачивалось в мрачных глухих уголках Центральной или Восточной Европы, для обозначения вампира выбирались иностранные слова, окутанные ореолом таинственности: упырь, вурдалак, — их мы разберем ниже.

В 1981 г. американский писатель Френсис Пол Вилсон придал вампирскому жанру новое дыхание романом ужасов «Застава» (в другом переводе — «Замок»)[43]. По сюжету небольшое подразделение вермахта по приказу занимает валашскую крепость, затерянную в трансильванской глухомани у перевала Дину, и устраивает там наблюдательный пункт, но солдат одного за другим настигает ужасная смерть. В поисках разгадки происходящего командир подразделения находит румынского ученого, профессора Кузу, и тому удается установить контакт с вампиром, который называет себя виконтом Раду Моласаром, жившим в XV в. Профессор спрашивает его: «Не из тех ли вы мертвецов, что восстают из гроба?» Тот отвечает: «Это вы про ходячих мертвецов? Носферату?[44] Мороев?[45] Может быть, и так». Сегодня это роман с исключительно мастерски выстроенным сюжетом важен для нас тем, что восходит к изначальным верованиям, и потому на Раду Моласара не действуют защитные меры, рекомендуемые в преданиях против вампиров: перед ним бессильны и распятие, и чеснок…

Но не будем останавливаться, читатель! Создатели современной мифологии вампира начинали не на голом месте. Все их искусство свелось к тому, что они собрали и заново скомпоновали уже существовавшую информацию, а затем представили ее в сказочном ключе. И не так это было просто, как нам могло бы показаться, поскольку требовалось представить логически стройные объяснения — по крайней мере, отвечающие логике мифа, способного завоевать расположение самых убежденных рационалистов или посеять сумятицу в их умах. Требовалось создать ужас, нечто такое, что, по мнению Юлии Кристевой: «…нарушает идентичность, систему, порядок. А что есть такого, что нарушает границы, положения, правила? Это нечто срединное, промежуточное, двойственное, смешение того и этого»[46].

Парадокс в том, что вампир продлевает собственную жизнь, забирая жизни других живых существ. Это самое настоящее проклятие, и вампиры страшатся смерти. Достаточно вспомнить Кларимонду у Теофиля Готье: ее здоровье начало расстраиваться, она на глазах чахла и все больше холодела, но только до тех пор, пока не испила крови Ромуальда, когда тот довольно глубоко поранил палец, разрезая фрукт. Кларимонда «устремилась к… ранке и принялась высасывать кровь с видом несказанного сладострастия», а после, обезумев от счастья, восклицала, бросившись на шею возлюбленному: «Я не умру! Я не умру! <…> Я смогу еще долго любить тебя! Моя жизнь — в твоей, и все, что есть во мне, — от тебя. Несколько капель твоей крепкой, благородной, драгоценнейшей крови, которая целительнее всех эликсиров на свете, возвратили меня к жизни!»

В современном мифе особое место занимает любовь, что легко понять, если поразмышлять над словами, которые Луи Арагон в стихотворном сборнике «Нож в сердце» (Le crève-coeur, 1941) вкладывает в уста мертвеца:

Средь гулкой пустоты жилищ блуждаем, Оковы наши где и покаянные одежды? Их нет, Как нет ни мыслей в голове, ни стонов на устах, Мы духи родом из полудня, дневного света нас лучи прислали. Мы призраки из жизни той, где речи о любви еще звучали.

Требовалось объяснить, почему тело вампира не подвержено тлену, почему в мир возвращаются те, кто попрал все законы природы, кто поставил под сомнение самые понятия жизни и смерти. Требовалось разобраться, откуда они явились, и если расхожее мнение гласило, что они восстают из могил, то Теофиль Готье, благодаря силе воображения, устами Кларимонды дает ответ куда как интереснее:

Но я пришла из самого дальнего далека — из таких мест, откуда никто еще не возвращался: в том краю, откуда я иду, нет ни луны, ни солнца. Там только пространство и темнота — ни дороги, ни тропинки. Никакой земли под ногами, чтобы дойти, ни капельки воздуха, чтобы долететь. И все же я здесь, ибо любовь сильнее смерти и в конце концов победит. Ах, сколько зловещих ликов, сколько ужасов видела я, покуда продолжалось мое путешествие. Как трудно было моей душе, возвращающейся в этот мир силою воли, отыскать тело и вернуться к нему. Сколько усилий пришлось мне приложить, чтобы поднять могильную плиту, которой меня накрыли!

Ох уж эта вечность мифов! Вспоминаются причитания некоего ожившего мертвеца, который около 1130 г. вернулся с того света и требовал от своего семейства заупокойных молитв, чтобы получить искупление. «Увы мне, — произнес голос, — пока я добирался из дальнего далека, и такие опасности мне угрожали, я мочи нет как исстрадался от бурь, метелей и нестерпимых холодов. На скольких кострах меня сжигали, сколько ненастий претерпел я, пока сюда к вам добирался!»[47] Как и Кларимонде, этому страдальцу выпало неимоверно трудное страшное испытание.

Кроме того, требовалось логически объяснить сверхъестественную силу вампиров, их способность проходить сквозь стены, их пристрастие к человеческой крови. И необходимо было отыскать способы, которые позволили бы оттеснить этих ходячих мертвецов с их ужасами в область грез, а заодно утешить и подбодрить дух запуганных ими читателей. Литераторам Полидори, Шеридану Ле Фаню, А. К. Толстому и Т. Готье, когда они складывали в связную картину разрозненные элементы, которые насобирали исследователи и ученые древности, удалось найти ответы на большинство этих вопросов — но далеко не на все. Своей неодолимой привлекательностью их произведения по большей части обязаны тому, что не все тайны вампиров получают в них объяснение, и эта недосказанность еще больше интригует читателя. Если мы хотим демифологизировать образ вампира и отыскать обрывочные сведения, из которых он так мастерски скроен, нам придется с головой уйти в стародавние времена и выяснить, во что веровали наши далекие предки, для которых ожившие мертвецы были частью множественной реальности. Это самый верный способ оценить все то, что современный миф доносит до нас в виде архетипов, притом что последние, если брать их по отдельности, не всегда капитулируют под напором доводов науки и разума.

Энциклопедисты и их лепта

Художественная литература не единственная распространяла миф о вампирах[48], не следует сбрасывать со счетов статьи в словарях и энциклопедиях, в которых обобщались разрозненные знания и сведения о вампирах. Так, Вольтер в «Философском словаре» посвятил толкованию сведений о вампирах длинную статью, очень критическую и исполненную едкой иронии. Среди прочего там есть и такой пассаж:

Эти вампиры — мертвецы, которые выходят по ночам с их кладбища, чтобы пить кровь у живых — либо из горла, либо из живота, — после чего они возвращаются в свои могилы. Их жертвы худеют, бледнеют, доходят до полного истощения, а мертвецы-кровопийцы полнеют, приобретают румяный цвет, приобретают прекрасный аппетит»[49]^, [50].

Вольтер осыпает упреками Дома Кальме, называя того «историком вампиров», и выносит приговор всем пишущим о данном предмете авторам, обвиняя их в пропаганде этого «предрассудка». Статья Вольтера местами ошибочна и отчасти страдает неполнотой. Он ошибается, когда ограничивает активность вампиров только ночными часами, как он неправ в том, что они пьют кровь из живота. По ходу нашего исследования мы укажем на все пробелы в статье Вольтера. К ключевым элементам в трактате Дома Кальме позже обратился Коллен де Планси[51], чтобы использовать их в своем «Инфернальном словаре»[52], чем поспособствовал дальнейшему распространению поверья и приобретению им большей правдивости[53].

Примерно в 1900 г. «Энциклопедический словарь Ларусс» приводит сжатую, но очень точную справку:

Вампиры играют важную роль в предрассудках определенного числа жителей Центральной и Северной Европы: Германии, Венгрии, России и пр. Этим словом обозначаются мертвецы, покидающие свои могилы по преимуществу ночью, чтобы причинять страдания живым; чаще всего они впиваются им в горло и сосут кровь, в иных случаях почти удушают. В прежние времена огромное число таинственных смертей приписывали вампирам и они фигурируют во множестве легенд. Современные греки называют их брукалаками[54].

Автор этой статьи знает, что вампиры — не только кровопийцы, но еще и душители. В противоположность Вольтеру он, судя по всему, разделяет мнение, что данное суеверие проистекает из Греции, и ничего не говорит о способах избавиться от этой напасти. Методичное изучение подобного рода работ, без сомнения, было бы весьма показательным в плане путей эволюции верования в вампиров, однако рискует утомить читателей. И потому мы удовольствуемся двумя вышеприведенными примерами.

А сейчас давайте исследуем мировоззрение, на почве которого взросли поверья в вампиров. Благодаря этому мы лучше уясним себе, каким образом сформировался современный миф о вампирах.

С тех пор как возник род человеческий, нас беспрерывно терзают принципиальные вопросы бытия: откуда мы произошли? Каково наше будущее? Какой конец нам уготован? И да, у нас уже есть ответы, они обнаруживаются повсюду, у любого народа, в любой исторической эпохе. Хотя в первом приближении эти наши ответы эволюционировали под влиянием научного прогресса, они по-прежнему структурируют наш образ мышления и находят особое выражение в наших религиозных верованиях. Размышления на данную тему — при всем множестве их разновидностей — на удивление едины в том, что проблемы жизни и смерти имеют для нас фундаментальное значение. Зато совсем неудивительно, что в зависимости от происхождения ответов на эти вопросы человек способен познавать отчаяние и надежду, находить в жизни смысл и водить знакомство с абсурдным.

Если мы рассмотрим свои представления о жизни и смерти через призму существования зловредных покойников, то сейчас же поймем, что за ними стоит понятие рока, судьбы как высшей силы. На самом деле еще со времен классической античности ученые отстаивали ту точку зрения, что каждому человеку при рождении назначается определенный жизненный срок. В среднем он составляет от семидесяти до восьмидесяти лет. Вот и в Псалтири говорится: «Срок нашей жизни — семьдесят лет, для того, кто крепок, — восемьдесят…» (89:10). А Цензорин[56] в сочинении от 238 г. н. э. сообщает нам, что у римлян срок жизни разделялся на десять гебдомад (греч. hebdomada — «семерка», т. е. отрезок времени длиной в семь лет), что дает нам ту же самую продолжительность жизни в 70 лет[57]. Если чья-то жизнь обрывалась раньше назначенного срока, это грозило вредными и опасными последствиями, причем не только для самого умершего, но и для живущих. И потому человеку важно было прожить жизнь до конца, чтобы исполнить свою судьбу и проявить уважение к сроку, отмеренному ему на земле богами. Окончивший свои дни раньше срока, не выполнивший волю богов, не мог войти в загробный мир и рассчитывать на «упокоение» в этимологическом смысле этого понятия. Иными словами, умершему до срока перекрывался вход в потусторонний мир — по ту сторону невидимой границы, что отделяет живых от мертвых, заточая последних в ином мире, во многом похожем на наш и таком же обжитом. Этот невидимый нам мир полнится скитающимися в полумраке тенями и может быть ужасным, безликим или счастливым. Он может помещаться на вершине горы и в ее недрах, на острове посреди океана, под землей или незнамо где. В зависимости от цивилизации потусторонний мир назывался Шеолом, Гадесом (или Аидом в древнегреческой мифологии), Тартаром или адом (преисподней). Он мог делиться на две или даже на три части, хотя чаще всего в нем выделяли рай и ад, к коим позже добавилось чистилище — но с таким же успехом это могла быть гробница, могильный курган, временное пристанище покойного. Все эти верования сосуществуют, и народные поверья относительно этого мира бытуют отчасти в противовес мифам и религиям.

^{Страшный суд. Гравюра Иоганна Саделера по рисунку Фредерика Сустриса, 1570–1600.}

^Rijksmuseum

Смерть подпадает под так называемые обряды перехода. Французский этнограф и фольклорист Арнольд ван Геннеп выделяет в обрядах перехода три отдельных этапа: обряды разделения, например когда тело усопшего обмывают, обряжают и доставляют к месту погребения; обряды перемещения, такие как бдения у гроба покойного; и обряды воссоединения, например тризна — пиршество в память об усопшем[58]. Если хоть один из этих этапов пропущен, смерть считается плохой, а усопший превращается в угрозу для всех живущих.

Неправедная смерть

Итак, здесь мы имеем первопричину, утверждение, истинность которого может быть доказана: всякий, кто не прожил свою жизнь до отмеренного свыше предела, не может упокоиться, ибо застревает между земной жизнью и последующей загробной. В свете этого представления ряды призраков (привидений) пополняли главным образом самоубийцы[59]; люди, чья жизнь была оборвана клинком, петлей, водой или огнем; равно как и прочие безвременно скончавшиеся (immaturi, aori). К этой же категории мы можем причислить тех, кто при жизни внушал своей общине тревогу и страх: все те, кого считали колдунами или ведьмами; люди дурного нрава; те, у кого имелись особенные физические особенности или родимые пятна[60]; родившиеся в определенный день или в определенное время года; родившиеся «в сорочке» (под «вуалью») или с двойным рядом зубов; представители определенных профессий (кузнецы, дровосеки, пастухи); все, кто выделялся из общей массы современников (изгои), святотатцы, ревнивцы, те, над кем всю жизнь издевались и кто желал отмстить обидчикам); те, кто умер нелепой смертью или погребенные без положенных ритуалов; те, у кого не было могилы (лат. insepulti — «непогребенные»)[61]; похороненные без проведения надлежащих обрядов или в неподобающем им месте или даже по соседству с ненавистным ему человеком; наконец, те, кого похоронили в ненадлежащем саване. Сюда же относятся те, кто не завершил взятого на себя дела, кто оставил без попечения малых детей, кто не сдержал обещания или не выполнил клятву; а также те, чью кончину слишком горько и долго оплакивали: их саваны, промокшие от слез скорбящих, не давали им упокоиться с миром. Все эти покойники не допускаются в сообщество упокоившихся, и иногда их забирают в кочевое войско призрачных всадников Дикой охоты[62]^, [63]. Монсеньор Пьер-Даниэль Юэ, епископ Авранша, окончивший свои дни в 1721 г., упоминал такую древнегреческую легенду: «Те, кто прожил распутную жизнь и умер во грехе, появляются в различных местах в том же облике, какой имели при жизни; они часто сеют раздоры среди живых, кого-то избивают, кого-то убивают… <…> Считается, что эти тела отданы во власть дьявола, а тот держит их при себе и оживляет, чтобы чинить беды человеческому роду»[64].

^{Дикая охота Водана. Фридрих Вильгельм Гейне, 1882.}

^{Wägner, W. Nordisch-germanische Götter und Helden. Otto Spamer, Leipzig & Berlin. 1882 / Wikimedia Commons}

Как видим, к умершим неправедной смертью относили множество людей. При погребении требовалось непременно обеспечить усопшего всем, что ему могло бы понадобиться в загробной жизни: индивидуальной могилой, домашним скотом, пропитанием, привычными ему обиходными вещами и ритуальными предметами. В древних цивилизациях усопшего погребали вместе с его рабами и супругой или наложницей. Вот пример опасности, угрожающей тем, кто распрощался с жизнью в состоянии смертного греха:

Как-то раз в одном монастыре похоронили ростовщика. Так тот по ночам восставал из могилы, завывая, буйствовал в монастырских стенах и терзал монахов, побивая их дубинкой, а наутро его труп обнаруживали в поле за городскими стенами. И всякий раз его приходилось заново хоронить, но потом некий праведник наложил на труп заклятие, желая вызнать, отчего он никак не оставит в покое монастырскую братию, и тот ответствовал: «Я пропащий человек, и никогда мне не упокоиться с миром, ибо своим ростовщичеством я денно и нощно чинил горести бедному люду. Но ваши монахи вновь обретут мир и покой, если выбросят мое мертвое тело вон из монастыря». Монахи так и сделали, с каковых пор он больше никого никогда не побеспокоил[65].

Страшиться не следует лишь тех покойников, кто при жизни соблюдал нравственный закон и предписанные их обществом нормы поведения. И поэтому образ жизни человека приобретал огромное значение, ведь от этого зависел его переход в мир иной после смерти. Таким образом, нам следует делать различие между неправедной, т. е. плохой, смертью, о которой говорилось выше, и праведной, т. е. хорошей, смертью, которую еще называли достойной или «благословенной богами», воспеваемой в Литании Всем Святым: Libera nos a subitanea et improvisa morte, (лат. «Избави нас от смерти внезапной неожиданной»).

Праведная смерть

Праведной, или хорошей, смертью называли ту, что венчала прекрасную благочестиво прожитую жизнь. Это считалось достижением, вершиной духовного роста, и человек готовил себя к ней на протяжении всей жизни, как утверждает австрийский поэт Райнер Мария Рильке. От этого зависит посмертная участь покойного, потому что у мертвых имелось свое сообщество, свой мир, близкий к тому, что существует в земной жизни. Эта была ожидаемая человеком участь, и у него было время подготовиться к ней, руководствуясь христианскими брошюрами, озаглавленными «Искусство благопристойной кончины» (Ars moriendi), где объяснялось, как «умереть хорошо», т. е. в согласии с христианскими заповедями, имевшими широкое хождение в XV в. Но еще задолго до того Библия постулировала, что «Праведник же аще постигнет скончатися, в покои будет…» (Книга премудрости Соломона 4, 7). Это «нормальная» смерть, отвечавшая нормам, которые установило для себя данное общество. Многочисленные отголоски этих представлений мы находим в средневековых рыцарских романах. Вот что говорит чародей Мерлин королю Утеру Пендрагону (отцу короля Артура): «Знай, что все награды и почести, каких бы ни стяжал человек в этом мире, принесут ему пользы меньше, чем достойная смерть. Стяжай ты хоть все блага мира, но, умри ты плохой смертью, рискуешь все потерять. Зато если ты при жизни сотворил немало всякого зла, но умер достойной смертью, все твои грехи тебе простятся»[66].

Праведная смерть была избавлением, ибо позволяла человеку покинуть нашу юдоль печали и обрести истинную жизнь — при условии, как наставляют вышеупомянутые брошюры, что он привел в порядок все свои дела, как духовные, так и мирские. Тот, кто раскаялся, принес исповедь и получил причастие, кто вернул все неправедно нажитые блага и исправил все совершенное зло, — того по совершении должных погребальных ритуалов ожидает преображение в достойного предка; он вступит в мир мертвых, продолжающий мир живых, и обратится в питательный перегной. До наших дней дошло множество средневековых преданий о том, как вернувшийся с того света покойник просит свою родню или друзей возместить зло, которое он при жизни чинил в своих владениях. Возьмем для примера историю Ги де Морэ, который умоляет Этьена упросить его брата Ансельма возместить убытки всем, кому он их причинил, на что Ансельм огрызается: «Что мне духовные дела моего братца? Пока жил, он вкушал все блага от своего имущества. Отчего же он сам не исправил все несправедливости, которые совершил? Это его дело! Лично я не намерен нести покаяние за его грехи»[67].

Усопший, кто еще при жизни выбрал себе место погребения, отрекся от нашего мира и его земных благ, заслужит праведную смерть, потому что — и это наиглавнейший пункт — он сумел разорвать цепи, приковывавшие его к земной жизни. Кларимонда в новелле Теофиля Готье восстает из могилы, потому что ее понуждает к этому любовь к Ромуальду. Это из-за него она не может по-настоящему «упокоиться». А в повести Шеридана Ле Фаню невозможность покинуть этот мир толкает Кармиллу продлевать себе жизнь убийствами других людей. В данном случае отказ от земного мира не произошел, а вампир, когда он не просто игрушка злополучной судьбы, превращается в существо разобиженное, неудовлетворенное, которое не желает подчиняться всеобщему закону, который неумолимо влечет всякого живущего к могиле.

«Смерть мудреца не застигает врасплох. Он всегда готов отойти», — говорит Жан де Лафонтен[68]. Достойной смертью считалось умереть на руках у родных и потом покоиться в компании предков, сподвижников или друзей[69] на особенном месте кладбища, например вблизи монументального распятия или изображения крестных мук. В 1077 г. Симон де Крепи де Валуа, к тому времени принявший монашество, оправдал перезахоронение своего отца такой грамотой: «Я велел поместить его тело в согласии с духом античности (more antiquorum) рядом с местом погребения моей матери, его супруги, и наших предков (predecessorum nostrum)»[70]. Ничто не могло быть хуже, чем когда покойного погребали «в диком пустынном месте», «на нечистой земле» или «в чистом поле», поскольку погребение в «освященной земле» дозволялось далеко не всегда[71]. Читатель помнит, что могилы вампиров обычно тщательно запрятывались в укромных местах — могила Кармиллы, например, находилась в приделе заброшенной часовни, а Дракула, желая перенести свою «деятельность» из Карпат в Лондон, был вынужден везти с собой ящики, наполненные землей из его могилы. Погребение в чистом поле превращало усопшего в безвестный труп, в чужака, и тогда ему грозила опасность, что ведьмы воспользуются им, чтобы творить заклятия. Так, в России один некромант вскрывал могилы безвестных покойников, и ему рекомендовалось: «…до прочтения заговора “могилу выкопать, где незнаемой мертвец, а не выняти мертвого вон. Да верхняя доска [крышка гроба] сняти и саван оправить и пронять сквозь [пронзить] саван трижды игла…”»[72] Далее он применял упомянутую иглу, чтобы насылать замышленные им злые заклинания, и она же служила материальной опорой его колдовству.

Праведной считалась смерть, которую сопровождали священные обряды, начиная с того, что усопшего обмывали и обряжали в надлежащую одежду, и заканчивая посещением могилы, за чем следовали поминальные бдения, период траура и ритуальные действия вроде тех, что совершаются и поныне: для создания в доме покоя завешивали зеркала, останавливали маятники часов, объявляли о кончине человека домашним животным, снимали с крыши одну из черепичных плиток, чтобы дать душе отлететь на небо, и пр. Затем проходили панихида и поминки с раздачей пожертвований бедным. Эти ритуалы строго пописаны, и выполнять их надлежало неукоснительно точка в точку, в противном случае имелись все основания опасаться покойного: он мог вернуться и потребовать свое.

Нам следует понимать, что по старинным поверьям душа после смерти человека еще некоторое время остается в его теле, поскольку психостазия — согласно религиозным представлениям, жизнь покойного должна быть оценена посредством взвешивания его души — в целом происходит только к сороковому дню после кончины. Отрезок времени между кончиной и погребальными обрядами считался особенно опасным, поскольку в покойном все еще теплилась некая форма жизни, и это великолепно показал Теофиль Готье в новелле «Любовь мертвой красавицы». Когда Ромуальд находит Кларимонду и видит, что она лежит мертвая в своей постели, он оглядывает ее и говорит, обращаясь к нам:

Но шла ночь, и, предчувствуя близость вечного расставания, я не смог отказать себе в последнем и горьком наслаждении запечатлеть поцелуй на мертвых губах той, которой принадлежала моя любовь. И — чудо! Легкое дыхание смешалось с моим дыханием, и губы ее ответили на мой поцелуй. Глаза открылись и слегка блеснули, она вздохнула, опустила скрещенные руки и обняла меня за шею с видом неизъяснимого восторга.

Многочисленные свидетельства (родом как из Средневековья, так и из наших дней) о странных посмертных проявлениях — о покойниках, которые заговорили, порывались уйти, меняли положение тела, хватались за какой-то предмет, — доказывают, если только требуются доказательства подобного, что субстанция, именуемая в христианстве душой, еще какое-то время после смерти остается в бренном теле усопшего[73].

Существовала примета, что если через тело покойного перепрыгнет животное или перелетит птица, если на него упадут капли дождя или оглянется кто-то из несущих гроб (Болгария), — возникнет риск, что этот покойник вернется с того света вампиром. В Сербии бытовало суеверие, что, если похоронить мертвое тело в месте, где на землю слетела падающая звезда, оно начнет приманивать к себе живых. На этих нескольких примерах, а нам не составило бы труда привести еще множество подобных, мы видим, что умереть праведной смертью не так-то просто, но что еще важнее, она даруется далеко не всем, в чем убеждает нас различие, которое наши предки проводили между чистым покойником и покойником нечистым.

Чистый покойник и нечистый покойник

Россия дала нам важные свидетельства разделения покойников на категории, которое практиковали наши далекие предки. Таких категорий в России было две: чистые покойники — те, кто сразу находил покой в земле предков, и нечистые, кто все время преступал границу между земной жизнью и последующей. В основе данного различия лежит верование, что умереть от старости — это то же самое, что умереть праведно (умереть своей смертью), тогда как те, чья жизнь оборвалась раньше отмеренного им срока, умирали неправедно (не своей смертью) и потому не могли вступить в загробный мир. Те, кого постигла неправедная смерть: самоубийцы, жертвы убийства, — и кто тем самым не прожил отпущенного ему времени (своего века) и кому судьба отпустила (кому на долю выпало) недостаточно жизненной силы, упорно требовали от живых восполнить этот пробел. Сама мать-земля отказывалась принимать их: в Средневековье их трупы сбрасывали в нечистые места (болота или овраги) и заваливали ветками, чтобы дикие звери не разорвали их на куски. У южных славян нечистыми покойниками считались те, кто убился, свалившись с качелей, и таких было велено хоронить без надлежащих погребальных обрядов. В Болгарии и по сей день к разряду нечистых покойников относят холостых и незамужних — считалось, что, не заведя семьи, они не исполнили свое земное предназначение, и значит, загробный мир не примет их. Вот почему были учреждены обряды посмертного бракосочетания (некрогамия) — с живым человеком, с камнем или с деревом, причем подобная практика была практически у всех славянских народов[74].

^{Гроб с останками Жиля ван Леденберга, висящий на виселице в дюнах под Гаагой, 15 мая 1619 года. Анонимный художник, XVII в.}

^Rijksmuseum

В Далмации вампиров делили на две категории: денац (Denac), т. е. вампиры, в которых превращались безвинные, и орко (Orko) — вампиры, в которых превращались грешники; за Orko обнаруживается этимон, т. е. исходное слово, от которого в английском и французском языках происходит слово ogre — огр. Орко при жизни был грешником, и нам известен весь репертуар прегрешений, которые неизбежно вели к превращению в вампира, — эта участь грозила тем, кто работал в воскресенье, курил в дни религиозных праздников, вступал в половые сношения с чьей-то бабкой и прочее подобное.

Начиная со Средневековья повсюду, куда распространялось влияние католической и православной церкви, к нечистым покойникам начали причислять отлученных от церкви. Великолепный пример тому дает нам в 62-й проповеди Готтшальк Холлен (1400–1481), монах-августинец и известный в свои времена проповедник.

Во времена моей учебы в итальянском городе Сиене довелось мне видеть выкопанное из могилы тело женщины, похороненной семьюдесятью годами ранее, причем ее члены сохраняли гибкость, а волосы — живой блеск. Ее труп стоймя прислонили к стенке, и поглазеть на него сбежался весь город. Посреди ночи ризничий засобирался в церковь, чтобы возжечь свечи для заутрени. Едва он отправился в путь, как покойница бросилась следом за ним с воплями, что не может рассыпаться в прах из-за того, что отлучена от церкви. «Ступай к папскому нунцию, — кричала покойница, — проси оказать милость и снять с меня отлучение, чтобы моя плоть смогла обратиться в тлен». Ризничий внял ее мольбам. Покойницу вернули в лоно церкви, и ее тело, окропленное святой водой, тут же рассыпалось в прах[75].

Под ту же категорию нечистых покойников подпадали ведьмы, и на этот счет имеется масса свидетельств. Например, в 1738 г. монах-францисканец Франциск Соланус Моншмидт поднял важный вопрос: как следует обходиться с теми мертвыми ведьмами и колдунами, кто при жизни вступил в сделку с дьяволом (cum daemone fecerunt in vita expressum pactum) с тем, чтобы по смерти их воскресили и они могли бы приманивать христианских покойников и даже невинных младенцев, погребенных на кладбище по соседству с ними, и чтобы они могли потом разгуливать среди живых, смущая их и не давая им житья? Моншмидт назвал негодными методы, какими палачи и могильщики выполняют эту часть своей работы, и взамен рекомендовал проводить обряд экзорцизма[76].

Нам полезно вспомнить, что в марте 1755 г. императрица Австро-Венгрии Мария-Терезия издала рескрипт, запрещавший эксгумировать и калечить трупы, что, впрочем, нимало не помешало жителям с тех давних пор и до недавнего времени прибегать к старому испытанному средству борьбы с вампирами, а именно обезглавливать и калечить вырытые из могил трупы. К этому запрету австрийскую монархиню побудил доклад лейб-медиков Иоганнеса Гастера и Кристиана Вабста, которые расследовали случай Розины Полакин из деревни Гермерсдорф, чье тело в 1755 г. было эксгумировано, поскольку ее подозревали в вампиризме. Семейство покойной обязали вытащить ее труп из могилы с помощью крюка на веревке, а затем удалить с кладбища через специально для этого случая проделанную дыру в кладбищенской ограде. Само тело после эксгумации обезглавили и сожгли[77].

Если случалось, что нечистого покойника все-таки предавали земле, земля сама же препятствовала разложению его трупа — чему мы еще увидим массу примеров, — из-за чего покойник обретался среди живых и всячески мстил им. И потому, чтобы не дать новопреставленному колдуну восстать из могилы и вредить живым, ему обвязывали ноги веревкой, сплетенной из внутренней коры рябины. А чтобы не давать зловредным покойникам совершать бесчинства, им перерезали сухожилия на пятках и вены в коленях, «дабы они впредь не могли вставать на ноги», после чего вбивали в грудь осиновый кол так, чтобы он непременно пронзил сердце.

Давайте обратимся к нескольким примерам из числа «довольно недавних». В 1901 г. в местечке Лихтенау близ Йены жители обнаружили тело какого-то бродяги и снесли его в пожарную часть. Наутро оказалось, что труп связан по рукам и ногам, и тогда местные парни признались, что хотели раз и навсегда отбить у покойника желание разгуливать среди живых. В 1913 г. скончалась пожилая жительница прусского городка Пуциг, вскоре после чего смерть постигла еще семерых членов ее семейства, и оттого поползли слухи, что от неспособности достичь последнего упокоения старуха тащит за собой в могилу своих родных. Один из ее сыновей, чувствуя, что все больше слабеет здоровьем, последовал услышанному от кого-то ему совету: он выкопал покойницу, отсек у нее голову и положил в ногах трупа, вскоре после чего — чудо из чудес — объявил, что теперь чувствует себя намного лучше! Что касается грешников, то тлен не коснется их мертвых тел до тех пор, пока им не отпустят грехов, но едва они получают отпущение грехов от кого-то из близких, как их тела рассыпаются в прах.

^{Скелет человека, похороненного в вампирской могиле в Созополе (Болгария).}

^{Bin im Garten / Wikimedia Commons}

Заметим мимоходом, что и животные могли превращаться в ревенантов, поскольку тоже наделены душой, и бытовало мнение, что душа животного пребывает в мире еще шесть недель после того, как оно издохло. Будучи чем-то недовольной, душа животного могла вернуться в мир и досаждать живым. Более того, в подобных случаях всегда возникали подозрения, уж не является ли такое «ожившее» животное инкарнацией какого-то мертвого человека? Брэм Стокер вовсе не сам придумал, что вампир способен принимать облик животного, он просто черпал вдохновение в народных поверьях.

Итак, сцена готова, зрители ждут! Мы теперь знаем, что за непреходящая опасность нависает над живыми, которые с полным на то основанием страшатся мертвецов и в надежде защититься от них изобретают все новые меры предосторожности, которые призваны дать понять покойным, что их уважают и никогда не забудут, а заодно убедить их, что они уже мертвы и должны привыкать к своему новому положению, а живых не тревожить и предоставить им заниматься их земными делами. Об этом свидетельствуют похоронные дары, символические жесты, которыми сопровождаются обряды погребения и поминовения, и все это должно служить гарантией, что усопший доволен своей участью, не имеет причин жаловаться и не испытывает ни обид, ни желания мстить. Остается выяснить, как люди прошлых времен представляли себе жизнь мертвых и, разумеется, откуда у ожившего мертвеца могло взяться желание сосать кровь у живых, точнее говоря, сделаться вампиром.

В наши дни разговор о жизни мертвецов у многих мог бы вызвать удивление. Для кого-то это лишь пустые бредни, для других — нечто из области мифов, тогда как для приверженцев спиритизма это реальность, познавшая свой час славы в XIX в., когда Артур Конан Дойль узрел призрак своего сына, а Виктор Гюго в своем изгнании на острове Гернси в ночь на 31 марта 1856 г. пережил откровение, в котором ему был явлен потусторонний мир. Некоторые видят в нем тайну, которую надлежит разгадать, и те, кто предпринимал подобные попытки, наплодили всевозможных организаций и наиздавали множество книг с броскими названиями вроде «Жизнь после жизни». Другие же, например писатель и философ Бернар Вебер, не без юмора воспринимали изыскания на тему смерти, о чем говорит нам его роман «Танатонавты» (1994). В древности ни один смертный не сомневался, что мертвые продолжают жить, кто в своих могилах, а кто и за их пределами. Это представление широко бытовало в Европе в XVIII в., а также по сей день живо и здравствует в Уэльсе[79]. Доказательствами тому нам служат свидетельства самого разного происхождения.

В конце XII в. английский каноник, историк и писатель Вальтер Мап (ок. 1135–1209) привел в своем сочинении «Забавы придворных» (De nugis curialium II, 13) два особенно поразительных случая.

Это событие настолько запало Вальтеру Мапу в душу, что он позже вернулся к нему и снова вкратце изложил, прибавив ряд новых подробностей: «Рассказывали, что тот рыцарь предал земле свою супругу, действительно умершую, что спустя время нашел ее снова живой и вырвал из ватаги плясуний; потом она одарила его детьми и внуками, и их род по сей день здравствует, не пресекаясь» (IV, 8).

В этой истории поражала уже сама способность покойницы двигаться и плясать, но что она умудрилась вернуться к нормальной земной жизни и даже производила потомство — в такое, мягко говоря, и вовсе с трудом верилось. Столкнувшись лицом к лицу с этой не поддающейся объяснению «реальностью», Вальтер Мап выпутывается из затруднения классической отговоркой: «Нам должно во всей его полноте принимать Промысел Божий… <…> Слово Его выше нашего разумения и неоспоримо нами». Возьмем на заметку упоминаемый у Мапа танцевальный мотив, поскольку еще не раз столкнемся с ним в самых неожиданных случаях.

^{Пляска мертвых. Иллюстрация для книги «Легенды ужаса». Роберт Сеймур, 1826.}

^{Seymour, R. Legends of Terror! and Tales of the Wonderful and Wild. London: Sherwood, Gilbert, and Piper, 1826 / University of Minnesota}

Мифическое сознание хваталось за такого рода свидетельства, чтобы продвигать простое объяснение, которое подкреплялось дохристианскими представлениями. Люди, которых считали умершими и погребенными, на самом деле были жертвами таинственных существ, называемых эльфами. Эти самые эльфы утаскивали человека в собственный мир, а его тело подменяли симулякром, видимостью, подобием. Ближе к середине XIII в. это объяснение подхватил Фома[81] из Кантемпре. В нижеприведенном фрагменте он упоминает не эльфов, а некую неопределимую сущность:

Юноша из известной на весь Брабант деревни Хюфэртхэн пожелал взять в жены одну девушку и попросил у ее родителей ее руки, однако те отвергли его предложение. На девицу тем временем напала сильная лихорадка, она совсем исчахла, и вскоре ее сочли мертвой. Вся деревня оплакивала ее, и колокола звонили, призывая всех и каждого молиться за упокой ее души. Тем временем ее отвергнутый жених, будучи на полпути из их деревни в другую, в наступивших сумерках услышал близ дороги стенания молодой девицы. Предприняв должные поиски, посмотрев там и здесь, он в конце концов нашел ту, что стенала, и узнал в ней свою избранницу. Тогда он спросил ее, что это она здесь поделывает, когда друзья и близкие горько оплакивают ее кончину. «Видишь человека, что ступает впереди меня? Он ведет меня за собой!» — отвечала девица. Юноша удивился таким словам, ибо никого кроме нее не видел. Выказав недюжинное мужество и предприимчивость, юноша решил сам позаботиться о девушке и спрятал ее в одном доме за окраиной деревни[82].

Юноше удается выбить у отца девицы обещание, что тот позволит ему жениться на дочери, если он приведет ее в деревню и покажет сельчанам, что они проводят бдения у гроба, в котором лежит не настоящий труп девицы, а его лжеподобие. «Тогда юноша приподнял льняной покров, и все увидели, что труп составлен из сущностей, каких никто прежде не видывал». Далее Фома сообщает читателям, что «все, кому случилось повидать созданные дьявольским промыслом симулякры человеческих тел, утверждают, что их плоть напоминает гнилую древесину, обтянутую мягкой кожей». Духовенство считало это дьявольским наваждением, каковое объяснение во времена Фомы Брабантского имело все шансы завоевать массу сторонников. Однако на деле оно несостоятельно, иначе он дал бы себе труд с самого начала сообщить, что покойную девицу уводил невесть куда невидимый дьявол.

Благодаря йоркширским преданиям, которые Вальтер Скотт описал в своих «Письмах о демонологии и колдовстве», мы располагаем фольклорно-мифическим истолкованием череды похожих событий, которые случились в рыбацком городке Норт-Берик.

Трудолюбивый человек, ткач из маленького городка, женился на красивой женщине, которая, после того как выносила двух или трех детей, к несчастью, умерла во время родов четвертого. Ребенка спасли, но мать скончалась в конвульсиях, и так как она была после смерти сильно обезображена, среди кумушек появилось мнение, что из-за беспечности тех, кому следовало ухаживать за бедной женщиной, ее унесли эльфы, и этот ужасный труп заменяет ее тело[83].

Вдовец погоревал положенное время, а после задумался о новой женитьбе, но стоило ему упомянуть об этом своем желании священнику, как во сне ему явилась первая супруга, вся в белом, точно привидение. Она сообщила, что ее против желания захватили «добрые соседи» — такой эвфемизм широко употреблялся для обозначения эльфов и гоблинов, — и объяснила ему, как вызволить ее из плена. Увы и ах! Ткач не осмелился сделать, как она просила, а вместо того последовал совету священника и женился во второй раз. Его первая супруга так и осталась узницей Эльфляндии, как называли страну, населенную потусторонними существами, которые похищали людей. Такое же поверье мы обнаруживаем в меморатах родом из Дании, разве что Эльфляндия там носит название Эллехой (Ellehøj) — «холм эльфов».

Здесь начинается наше знакомство с темой похищения и переноса умершего в потусторонний мир — так в мифическом сознании отображается тот факт, что умершие и за гробом продолжают жить. Таким манером нам усиленно подсовывают мысль, что верования или поверья имеют под собой реальную почву. Еще в XIV в. Жак Фурнье, в 1318–1325 гг. занимавший пост главного инквизитора Памье (в департаменте Арьеж на юге Франции), вел регистр, куда заносились протоколы слушаний по делу о катарской ереси, — вот где золотая жила для всех, кого интересуют народные верования на тему смерти. Вот как обобщает сведения из этих протоколов историк Эммануэль Ле Руа Ладюри: «…покойники мерзнут. По ночам они заходят погреться в дома, где есть большой запас дров. Они зажигают в очаге ночной огонь, взяв уголья, прикрытые хозяевами перед тем, как лечь спать. Покойники не едят, но пьют вино, причем лучшее»[84]. На самом деле из всего корпуса располагаемых нами сведений напрашивается вывод, что покойники занимались примерно теми же делами, что и живые. Они посещали церковные службы, которые проводили умершие священники; устраивали пляски на кладбищах; по-прежнему питали любовь к родным и друзьям, а врагов, как и при жизни, ненавидели; они оберегали свое имущество, удушали или выбивали глаз тем, кто осквернял их могилы[85]; приходили и уходили когда вздумается; давали о себе знать своей родне через избранных посредников — в Арьеже их называли армье, в других местах колдунами — и, мало того, возобновляли занятия своим ремеслом, как один бретонский пекарь: после смерти он завел обыкновение являться в пекарню и замешивать тесто в подспорье свой вдове и поварятам, чем, однако, сильно смущал всю деревню, пока сельчане не нашли способ положить конец его хождениям туда-сюда.

Они отправились на погост, где похоронили его, и, когда вынули его тело из могилы, оказалось, что ноги трупа по самые ляжки заляпаны грязью, — точно в таком виде он разгуливал по улицам, чему они сами были свидетелями. А поскольку он, наряду с работниками своей пекарни, тоже замешивал тесто, руки у него были все в муке. Увидя такое дело, сельчане быстренько снова зарыли его в могилу, однако он немедленно вылез наружу, как проделывал это множество раз, и причинил много зла и вреда присутствовавшей при этом честной публике. Тогда его решили снова вернуть в могилу, но прежде предусмотрительно переломали ему ноги. И с тех пор он больше никому не попадался на глаза[86].

Возвращение мертвецов

В противоположность укоренившимся представлениям изгои и отщепенцы — которых мы рассмотрели в главе 2 — не единственные обладают свойством обращаться в жутких ревенантов и сеять ужас среди живых. Вот что рассказывает нам Дом Кальме:

В Варшаве священник заказал уздечку для своей лошади, но отдал Богу душу еще раньше, чем шорник изготовил ее. А поскольку был он одним из тех, кого в Польше зовут вампирами, он восстал из могилы как был в священническом погребальном облачении, вывел из стойла свою лошадь, вскочил на нее и на глазах у всего варшавского люда отправился в мастерскую шорника, где застал только его жену. Насмерть перепуганная женщина поспешила позвать мужа, тот пришел и на вопрос священника, где заказанная уздечка, возразил: «Но вы же мертвы, отче». На что священник ответил: «Сейчас я тебе покажу, какой я мертвый» — и отвесил шорнику удар такой неимоверной силы, что бедняга вскорости скончался; а священник вернулся в свою могилу[87].

В 1736 г. Тарзандер отмечал, что «в Силезии, а если точнее, в деревне Хоцеплоц, мертвецы, как рассказывают, частенько выходят из могил, вкушают пищу и вино со своими домочадцами и даже вступают в половые отношения со своими супругами. Когда путникам случается проезжать через деревню в то самое время, когда эти покойники восстают из гробов, последние гонятся за ними и, догнав, опрокидывают на спину»[88].

^{Человек в доспехах сталкивается с призраком и скелетом. Акватинта. Автор и год создания неизвестны.}

^{Wellcome Collection}

Одним словом, усопшим не всегда удавалось порвать узы, соединявшие их с прошлой жизнью. О чем, несомненно, знали их близкие, недаром же вплоть до XIX в. чуть ли не по всей Европе бытовал обычай в определенные вечера на всю ночь оставлять на столе еду и горящие светильники, поскольку все прекрасно знали, что покойные предки посетят свои бывшие жилища, зайдут погреться у очага, и по этой причине их живые домочадцы предусмотрительно перевертывали вверх ногами подставки под горшки, чтобы дорогие покойники случайно не обожглись о них. Особенную ясность в это поверье вносят свидетельства, собранные век спустя в Швейцарии Йозефом Мюллером[89].

У южных славян, особенно в Полесье (Черной Руси[90]) бытовало поверье о духе-любовнике[91] — обычно это был мертвец, принявший облик вампира или летающего змея. Множество сказок повествуют о том, как покойный муж по ночам навещал свою жену (вдовицу). А его теща, заслышав среди ночи, что дочь с кем-то перешептывается и целуется-милуется, заглядывает к той в комнату и видит, что в постели с дочерью лежит не кто иной, как покойный зять, вот только у него вместо ног деревянные башмаки[92]. Согласно сербским поверьям, вампир мог по ночам навещать свою супругу, не причиняя той никакого вреда. И мог вступать с ней в половую связь, отчего у нее мог родиться ребенок, но такой ребенок рождался без костей и вскоре умирал. Свидетельства в пользу этого поверья уходят корнями в XVIII в. Приведем типические мотивы, из которых складывалась сюжетная канва подобных сказок: у молодой женщины умирает муж; соседи замечают, что по ночам ее посещает огненный змей, в другом варианте ее родители слышат, как она у себя в комнате по ночам с кем-то говорит; она начинает бледнеть, худеть и чахнуть; покойный супруг приносит ей подарки, и те превращаются в овечий или лошадиный помет; родители предпринимают шаги, чтобы изгнать этого демона.

В Польше, согласно поверьям, женщин соблазнял своим пронизывающим взглядом летавец (latawiec), после чего они начинали хиреть и вскоре умирали. У болгар мотив брака молодой девушки со змеем часто употреблялся в качестве метафоры ее смерти, а белорусские поверья говорят, что змей-любовник высасывал у своих избранниц кровь. В Румынии духа-любовника называли збуратор (збурэтор, рум. zburător), и обычно считалось, что видом он напоминает высокого молодого человека, очень худого и хрупкого, наделенного многими чертами вампира. Этот нечистый дух (демон) ночью пробирался в дома через печную трубу и посещал снедаемых любовным томлением женщин. Наутро у них на теле были видны следы этих ночных визитов — синяки, следы поцелуев и прочие отметины, совсем такие, как те, что оставляли вампиры. Переживших пытку подобного «свидания» поражала болезнь, они впадали в черную тоску или трогались рассудком, а после умирали.

^{Сердечное наставление души. Иллюстрация из инкунабулы. 1495.}

^{Cordiale quattuor novissimorum (en valenciano:) Cordial del anima. Valencia: [Pere Hagenbach i Leonard Hutz], 8 junio, 1495 / Biblioteca Pública del Estado en Palma de Mallorca}

Кроме того, покойники не любили, чтобы их кем-нибудь заменяли, и с XIII в. выказывали жуткую ревность, возглашали запреты и грозились убийством — если верить Гервазию Тильберийскому (ок. 1155–1234), в частности его рассказу о том, как покойный Гильом де Мустье явился перед своей вдовой и вырвал у нее обещание больше не вступать в брак. Спустя несколько лет обстоятельства вынудили ее снова выйти замуж, и сразу по окончании брачной церемонии первый супруг-покойник явился снова: «…и тотчас же на глазах у сего почтенного собрания мертвец хватает ступку и проламывает бывшей супруге череп. Все видели, как ступка поднимается в воздух, но кто это сделал, осталось неведомым никому»[93]. Среди прочего эта, так сказать, информационная заметка упоминает тот факт, что покойник смог совершить действие, в чем никто не усомнился, видя это своими глазами, и значит, покойник обладал телесностью: призрак же не может орудовать ступкой!

Другие истории ясно дают нам понять, что некоторые меры, упомянутые профессором Ван Хельсингом в качестве надежного средства окончательного избавления от графа Дракулы, в более ранние эпохи не давали нужного эффекта. Был такой Генрих-норманн, в XIII в. скончавшийся в епархии Треве. Этот отъявленный негодяй, вор, прелюбодей, клятвопреступник и кровосмеситель заявлялся с того света в дом своей дочери, однако, «ни крестное знамение, ни меч не могли обратить его в бегство. Он был неуязвим для меча, сколькими бы ударами его ни осыпали». Положить конец его визитам удалось, лишь когда весь дом, дочку Генриха и его самого окропили святой водой, которой до того полили гвоздь из Креста Господня. Следует отметить, что этот покойник обладал какой-никакой плотью: «…если ему наносили удар, раздавался такой же звук, как если хлопнуть рукой по мягкой постели»[94]. В XIV в. такую телесную консистенцию называли «иллюзорной плотью».

Народные поверья более поздних, чем Средневековье, времен утверждали, что у мертвых образовалась своя община. И собственный постоялый двор у них имелся — под названием Нобискрюг, к востоку от Рейна, — где они тратили деньги, которые живые положили им в гроб или сунули в рот, когда предавали их земле. Мертвые ходили к собственной мессе, и горе было тому, кто заставал их там! На сей счет у нас имеется ряд свидетельств, самое раннее из которых приписывают Григорию Турскому (538–594). Монах-бенедиктинец, кардинал и богослов Петр Дамиани между 1063 и 1072 гг. рассказывал, что некая живая женщина посетила церковную службу мертвецов и одна покойная кумушка сказала ей, что той осталось жить всего один год и потому пусть она искупит свой грех. В XII столетии исландский монах Гуннлауг Лейфссон сообщал, что одна старушка в неурочный час зашла в церковь, и на нее напали похороненные под церковными сводами покойники. В 1516 г. другая живая женщина встретила в церкви своего уже умершего друга, и тот велел ей тотчас же бежать прочь из церкви, пока не свершилось освящение Святых даров, и предостерег, чтобы она не оглядывалась, не то ее настигнет смерть. Она вняла совету, но мертвые бросились за ней по пятам и схватили оброненную ею накидку. Следующим утром она увидела, что надгробие каждого упокоенного в той церкви украшает клочок ее разорванной мертвецами накидки[95]. Словом, мораль у изрядного количества подобных текстов одна: не тревожьте мертвых, и не навлечете на себя опасность, ибо они редко когда милостивы к живым. Впрочем, стоит нам поближе присмотреться к подобного рода свидетельствам, как в глаза нам бросится вопиющее противоречие: с чего вдруг усопшим христианам — набожным, добропорядочным христианам — нападать на своих живых единоверцев, пришедших в церковь помолиться? Может быть, они старались, так сказать, застолбить свою территорию и ясно дать понять живым, что им нельзя водить компанию с мертвыми? Этого не знает никто. Повторим вслед за расхожей средневековой отговоркой: «Неисповедимы пути Господни!»

^{Иллюстрация к балладе «Ленора» Г. А. Бюргера. Франк Кирхбах, 1896.}

^{Wikimedia Commons}

Наиболее обширен массив сочинений, где рассказывается, что со смертью человека любовь не умирает. В основном его составляют красивые баллады и поэмы, как, например, «Ленора» Готфрида Бюргера, строка из которой «нестрашны мертвым дали» вдохновляла Брэма Стокера, когда он написал «ибо мертвые передвигаются быстро»[96]. В греческой эпической поэме «Дигенис Акрит»[97] (ок. X–XII в.) мать заклинает покойного сына вернуть домой ее дочь Евдокию — «[его] сестру… освободить от рабства горького» в дальней стороне, где она вышла замуж. «Внявший заклятию матери, Константин восстает из своей могилы, его могильный камень обращается в коня, сырая земля — в седло, его прекрасные белокурые локоны — в уздечку, а земляной червь — в самого Константина»[98].

Сестру он находит, сажает на круп своего коня, но на протяжении всего пути домой птицы в небе поют: «Великие чудеса творишь Ты, Господь Всемогущий, [твоею волею] живая следует бок о бок с мертвым!» Встревоженная птичьим пением Евдокия приступает к брату с расспросами: «Боюсь я тебя, братец, тянет от тебя ладаном… Куда подевались твои белокурые локоны, что сталось с твоими густыми усами?»

^{И все же они не уходят! Пятьдесят девятая гравюра из серии Los Caprichos. Франсиско де Гойя, 1797–1799.}

^Rijksmuseum

Константин всякий раз отделывается отговорками, скрывая, что он уже мертвец. Он доставляет Евдокию к матери, от которой та узнает, что ее брат Константин убит: «…мать и дочь бросаются друг дружке на грудь, крепко обнимаются и, не сходя с места, обе испускают дух». Водиться с мертвыми смертельно опасно.

Многие из этих поверий и практик нашли отражение в сюжетах сказок, в той или иной мере известных. Девушка догадывается, что ее галантный кавалер — выходец с того света. Она прикрепляет ему к ноге катушку ниток, чтобы проследить путь до его могилы. Другая девица, получив приглашение от ожившего мертвеца войти в его склеп, остроумно выходит из затруднительного положения, прося его войти туда первым, а сама, когда он выполняет ее просьбу, со всех ног улепетывает домой. Опять-таки оживший покойник заманивает девушку на кладбище, и она видит, как он гложет руку мертвеца и пьет его кровь. Другую девицу от ожившего покойника спасает ее отец, проткнув того вилами. Еще одна девица спасается из лап ожившего мертвеца с помощью клубка льняной нити, а вот другой очень не повезло: она проводит в гостинице ночь с ревенантом, а наутро ее находят растерзанной в клочья. Или вот: восставший из гроба покойник является к своей вдове, убивает ее нового супруга, а ее оставляет всю искусанную. Престарелая пара превращается в ревенантов: она принимает облик мухи, убивающей всех, на чье лицо она садится, а он обращается в пса. Он убивает собственных детей и пьет их кровь. Однажды трое возрожденных (фр. rédivives), как их одно время называли на почве верования, что мертвые способны оживать, ходят по домам и собирают в кувшин кровь их обитателей. Переступив порог дома, возрожденный погружает его жильцов в бессознательное состояние, по очереди прикасаясь к ним так называемой рукой славы[99]. Ревенанты, в особенности жертвы насильственной смерти и самоубийцы, как считалось, норовили преследовать юношей и девушек. Супруг-покойник мог являться к своей жене до тех пор, пока она не стащит с него башмаки или не скажет ему, что собирается пойти на свадьбу его брата и своей сестры. В поверьях говорилось также о ревенантах, которые отличались кротким нравом, но только если с ними хорошо обращались.

В историях и балладах фигурируют обитатели кладбищ, своего рода «приграничной полосы» между посюсторонним и потусторонним мирами. Например: умершая невеста пожирает всех, кто пришел на ее поминки, пока солдат не вбивает ей в грудь кол. Это возвращает ее к жизни, и она выходит за того солдата замуж. На могиле девушки, которой суждено обратиться в ревенанта, произрастает цветок. Принц срывает цветок и украшает им свою шляпу; той же ночью покойница принимает облик девицы, а принц на ней женится. Юноша прячется в склепе ожившего мертвеца, и тот заставляет его принести целый котелок монет. Как видим, поверье в оживших мертвецов рекуперировалось (встроилось в культуру) и украсилось счастливой концовкой — элемент ужасного, таким образом, из них выдворяется, изгоняется прочь.

Христианство и народные предания

Здесь имеет смысл процитировать два документа XV в., поскольку, несмотря на подачу в христианском ключе, они не смогли скрыть этого верования в жизнь мертвецов:

В Сиене у одной молодой женщины умер муж. Его похоронили, но несколько дней спустя он явился к своей супруге, пока та сидела одна в своих покоях. Он успокоил испуганную жену, потом они стали говорить, обниматься-целоваться, и она провела с ним целый день. Она больше не выглядела печальной от скорби по покойному мужу. Удивленная этой переменой, ее свекровь решила подглядеть за ней через дырочку в стене и увидела невестку в объятиях своего покойного сына. Ошеломленная, она послала за монахом-доминиканцем, и тот принес гостию[100], спрятав ее под сутаной. Завладевший телом дьявол, от чар которого покойник сохранял свежесть и выглядел совершенно как живой, почуял гостию и в тот же миг скрылся, а тело начало на глазах разлагаться, и в нем закопошились черви. Могилу покойного мужа тайно вскрыли, однако тела покойника там не оказалось. Разложившийся труп втайне похоронили за городской чертой.

Вышеприведенное событие указывает на то, что трупом завладел демон или дьявол, — таково было каноническое объяснение средневековой церкви, которая, столкнувшись с загадочными непостижимыми событиями, неизменно истолковывала их с позиций своей догмы[101]. Кроме того, из цитаты явствует, что к вдове с того света наведался именно ее умерший и похороненный супруг, ведь когда он отправился разгуливать среди живых, его могила опустела.

Второе свидетельство столь же показательно, к тому же демонстрирует совершенную безоружность клириков перед феноменом ревенантов.

Старик-скрипач по смерти был похоронен вместе со своим инструментом. По ночам его могила отверзалась, он выходил наружу и принимался наигрывать танцевальную мелодию. Из соседних могил выскакивали мужчины и женщины маленького росточка и заводили под его музыку танцы. Ночной сторож увидел эти танцы со звонницы и разнес о том молву, так что следующей ночью на кладбище сбежались любопытные. Мертвецы со всей яростью набросились на зевак, и участь тех оказалась печальна: одни от страха лишились рассудка, другие же лишились жизни. Служители церкви тщетно пытались положить конец этим сборищам мертвецов, но те каждую ночь возобновлялись. Пресечь танцульки мертвецов удалось лишь когда церковники вняли совету нескольких университетов и велели выкопать из могил тела заподозренных покойников. Затем каждый труп проткнули боярышниковым колом и заступом отсекли голову[102].

^{Монах и смерть. Из цикла «Пляска смерти». Ганс Гольбейн мл., 1524–1526.}

^Rijksmuseum

Такого же рода сведения подсказали Иоганну Вольфгангу Гёте идею баллады «Пляска смерти», написанной в 1813 г., в которой поэт соединил богемское сказание с немецким. Сюжет такой: кладбищенский сторож видит, как посреди ночи мертвые встают из могил. Они сбрасывают белые саваны и пускаются в безудержный пляс, и это нелепое зрелище Гёте описывает в комическом ключе. Скелеты беспорядочно дергаются, гремят и клацают костями. Сторож решается ради смеха умыкнуть один саван и на всякий случай прячется за дверями церкви. Но вот пляска заканчивается, и недосчитавшийся своего покрова мертвец лезет по стене колокольни, желая поскорее вернуть себе саван, пока не занялся рассвет.

А сторож белеет, а сторож дрожит, В холодном поту весь от ужаса, вниз Тот саван проклятый вернуть он спешит, Но саван на выступе сверху повис. Луна сквозь туманную дымку глядит. Тут колокол мощно на башне гремит, И резко скелет разбивается с треском[103]^, [104].

Сравните эти строки с приведенным в приложении 2 текстом, где представлена «реальность» в том виде, в каком люди ее воспринимали в прошлые времена.

Нет никаких сомнений, что именно литература сотворила вампирский миф из верований, которые изложены в меморатах. В противоположность утверждениям Библии (см. Книгу премудростей Соломона 2, 5), которые ревностно поддерживала средневековая церковь[105], умерший упорно возвращался в мир одним и тем же путем, и «наложенная печать» никоим образом ему не препятствовала. Смерть представлялась не сном без сновидений на дне мрачной темницы, откуда нет возврата. Доказательством тому выступали ревенанты.

Как становились вампирами

Вампиры составляют отдельное семейство в сообществе ревенантов — но почему умерший превращается в вампира, а не просто в пришельца из загробного мира? Что имеют сказать нам на этот счет народные предания и каков их вклад в современный миф о вампире?

В художественных произведениях вампиризм часто возникает от укуса, а в ряде случаев писатели вообще не дают никакого объяснения этой метаморфозе, чем заставляют читателя еще больше теряться в догадках и расширяют простор для его фантазии. Народные поверья предлагают еще другие, правда, очень немногочисленные объяснения, в частности те, что бытуют в Восточной и Южной Европе, истинной оранжерее пришельцев из загробного мира, за которой чем дальше, тем больше закреплялось звание колыбели этих зловещих монстров. Особенную опасность превратиться в вампира, говорят нам, таит в себе час смерти, поскольку бывает, что именно в этот час судьба умершего оказывается под угрозой. О чем вы сами можете судить из приведенного ниже краткого пересказа событий:

Горожанина Иоганна Кунце, одного из старейшин города Бендшин (Пентше) близ Егердорфа и человека достойного поведения, снискавшего ему всеобщее уважение, сильно лягнула лошадь, и теперь он лежал на одре смерти. Как не покаявшийся в неких совершенных злодеяниях, умирающий отчаялся получить Божье прощение. Его сын, находившийся ночью у постели умирающего, около трех часов пополуночи увидел кошку — та открыла когтями створку окна и вспрыгнула умирающему на лицо, словно тот желал забрать ее с собой, а потом сбежала. В следующий миг умирающий испустил дух. Никому ни словечка не было сказано о его ужасном конце, и тело Кунце было погребено в церкви сбоку от алтаря. Сразу после его кончины и во все время, пока совершались погребальные обряды, над городом бушевала гроза с сильным ливнем. Спустя три дня в городе появился призрак, видом напоминавший усопшего, который принялся тревожить и пугать спящих горожан в их постелях и домашнюю скотину в стойлах. В следующие ночи его набеги повторялись: навалившись на грудь спящим, он душил их с такой силой, что оставленные им синяки еще долго виднелись на их шеях; он задавливал рожениц и похищал детей из колыбелей. Городские простолюдины, верившие, что на могилах колдунов всегда найдутся проделанные мышами ходы, решили исследовать могилу Кунце, и одна такая мышиная дыра нашлась. И хотя ее тут же засыпали и заровняли, на следующий день она снова зияла. Мало того, он замарал кровавыми пятнами белоснежный покров на алтаре. Зловредный призрак досуха высасывал молоко у коров. В конце концов горожане выкопали тело Кунце и обнаружили, что кожа у него гладкая и цветущая, суставы гибкие и подвижные. Его глаза то открывались, то закрывались, голова поворачивалась то к северу, то к югу. Когда тело проткнули, из раны потекла кровь, свежая, как у живого человека, хотя тело Кунце пролежало в земле с 8 февраля по 20 июля. Тело решили предать сожжению, но оно не желало гореть, и палачу приходилось снова и снова разжигать огонь, чтобы дотла спалить труп. Потом пепел выбросили в реку[106].

Нам объясняют, что для превращения Иоганна Кунце в вампира оказалось достаточно вмешательства явно злодейской, а может даже, и дьявольской кошки. Любопытно отметить, что, согласно румынским поверьям, это животное не питало никакой любви к своим хозяевам и желало им смерти, так что оно могло единолично верховодить в доме, а когда умирал кто-то из членов семьи, кошку прогоняли из дома, чтобы она не отъела у покойного нос и не могла бы пройти под гробом, поскольку от этого покойный мог обратиться в ревенанта. Это новое состояние покойника изобличали сочившаяся из тела свежая кровь, а также подвижность глаз и головы. Имеет смысл выделить несколько важных деталей: погребение в стенах церкви нисколько не воспрепятствовало усопшему превратиться в вампира. Бесчинства покойного Кунце заставили горожан поверить, что он колдун, на это же указывала его способность высасывать у коров молоко. Кстати говоря, в древние времена одним из прозвищ этих вредоносных созданий как раз и было «молочный вор»[107]. Наконец, покойный Кунце вел себя в точности как демон ночных кошмаров. Нам следует иметь в виду, что горожане Бендшина располагали путеводным руководством (памяткой), где приводились особенности разных ревенантов, они умели тонко распознавать их проделки и знали, какими способами искоренить это зло. Народные поверья Болгарии утверждали, что всякий покойник, под гробом которого, когда его несут, пройдет курица, или кошка, или умирающий, не получивший последнего елеосвящения, непременно превратится в вампира.

^{Танцующие скелеты. Гравюра. Автор неизвестен, 1493.}

^Rijksmuseum

В Румынии народные поверья так объясняли происхождение стригоев: ими становились мертвецы, над или под чьим трупом пробежало животное, а также те, кто родился «под вуалью» или кому при рождении в рот попал кусочек амниотической мембраны[108]. В последнем случае повитухе надлежало немедленно извлечь ее изо рта новорожденного, закопать или сжечь, а потом дать младенцу проглотить пепел, в противном случае ей пришлось бы лезть на крышу и во всеуслышание объявлять, что на свет только что родился будущий ревенант. Кроме того, стать вампирами могли дети, начавшие снова сосать материнскую грудь уже после того, как их отняли от груди[109], или те, кто плакали еще в материнской утробе. Вероятно, ими могли стать также отпрыски ведьм; незаконнорожденные младенцы, чьи матери убили их или бросили умирать некрещеными; дети, родившиеся от кровосмесительной связи; дети, родившиеся в семье седьмыми по счету, а также подменыши — те, кого подбрасывали в колыбель злые духи или иные потусторонние существа взамен похищенных ими младенцев. Мало того, вампиром грозило стать тем, кто родился с хвостиком, что считалось предопределяющим вампиризм знаком, — однако такого младенца еще можно было спасти, если отрезать ему хвост монеткой. Наконец, вампирская доля ожидала тех, кто при жизни заключил договор с дьяволом. Недаром народные предания сплошь и рядом упоминают связь между колдовством и вампиризмом.

Вдобавок к тем, чье вампирское будущее не вызывало сомнений, мы обнаруживаем в поверьях людей, которым угрожает потенциальная опасность превратиться в вампира. К этой категории причислялись рыжеволосые, братья, появившиеся на свет в один и тот же месяц, те, кто при жизни были оборотнями (вервольфами), клятвопреступники, повешенные, люди, никогда не бравшие в рот чеснока, обладатели дурного глаза, те, кто был отдан в услужение дьяволу, а также похороненные на закате покойники. Относительно последнего ценные сведения дают нам дайны, латышские народные песни: если хотите, чтобы усопший попал в потусторонний мир, предайте его земле до полудня, до того часа, когда солнце начинает клониться к закату.

Хороните меня до полудня, А после полудня не надо меня погребать, После полудня деточки Божьи Затворят в Небесное Царство врата[110].

Погребенные после полудня покойники убивали своих родных. Они пробирались в дома через печные трубы и мучили, уродовали, удушали и задавливали его обитателей. Они поедали сердца животных и людей; пили у них кровь, требовали себе еды, питья и одежды и еще просили своих домочадцев, чтобы те не меняли голоса и они могли бы окликать каждого по имени. Более того, они обладали способностью обращаться в котов, собак, свиней, коз и других животных (но только не в овец или коров), а также в насекомых, в языки пламени, сгустки света, в дымку. Однако эти вредоносные создания исчезали при первом крике петуха или когда в воздухе разносился стук колотушки[111]. Бытовало поверье, что дикие животные и злые духи не кто иные, как ревенанты. Вот что пишут на этот счет исследователи румынского фольклора Рэймонд Макнелли и Раду Флореску: «Кто может превратиться в вампира? В Трансильвании это преступники, незаконнорожденные, ведьмы, колдуны, отлученные от церкви, родившиеся с зубами или в сорочке, некрещеные дети — все они могут сделаться вампирами. Седьмой сын седьмого сына — тот просто обречен стать вампиром»[112].

^{Дети-вампиры. Статуя перед храмом на территории Леса обезьян в Убуде (Бали, Индонезия).}

^{Shawn Allen / Wikimedia Commons}

Чуть ли не по всей Европе (а не только в Трансильвании) бытовало поверье, что если в семье родилось подряд несколько мальчиков, то пятый или седьмой сын имеет все шансы стать вампиром. Такие мальчики, согласно пикардийским поверьям XV в., становились демонами ночных кошмаров или оборотнями, и это лишний раз свидетельствует о тесной связи между этими разными видами нечисти. Согласно славянской мифологии, у некоторых людей могло быть по два сердца и по две души. Двоедушники, как их называли, представляли собой превосходных кандидатов в вампиры, поскольку одна из их душ — та, что называлась внешней душой, alter ego[113], — обладала способностью на время покидать тело и причинять вред живым. Такого рода вампиры прятали свою душу под камнем и умереть окончательно могли не раньше чем кто-то найдет эту их душу. Среди кашубов, одного из вендских народов Померании, бытовало предание, что проклятие вампиризма постигнет младенца, родившегося под вуалью в субботу или в один из дней рождественских праздников. Около 1820 г. местный журналист следующим образом обобщил народные поверья о вампирах:

^{Плод примерно восьми недель, заключенный в амнион. Изображение создано по стереоскопическим фотографиям, предоставленным профессором А. Томсоном. Оксфорд, до 1858.}

^{Gray, H. Anatomy of the Human Body. Philadelphia; New York City: Lea & Febiger, 1918 / Wikimedia Commons}

В населенных кашубами местностях иногда случается родиться младенцу с головой, покрытой «вуалькой» такой цельной, что она напоминает маленькую шляпку. Если родители не желают, чтобы это дитя по смерти обратилось в вампира, следует эту вуальку высушить и бережно сохранять. Прежде чем мать посетит храм для воцерковления [особого богослужебного обряда очистительного благословения матери после родов] и представления младенца церковной общине, ей надлежит сжечь «вуаль», растереть ее в пудру и дать младенцу проглотить, прежде смешав со своим грудным молоком. Если мать этого не сделала, а рожденный под вуалью младенец умер прежде, чем проглотить ее положенным образом, жди большого несчастья. Будучи погребен, он восстанет из своего гробика, объест плоть со своих ручек и ножек вместе с саваном, а затем покинет свою могилу и отправится пожирать живых. Первым делом он пожрет свою родню, самую близкую и самую дальнюю, а когда все они будут мертвы, ударит в колокол на звоннице деревенской церкви, и все, кто услышит этот звон, и стар и млад, должны тотчас умереть. Против этих пожирателей действен единственный способ: выкопать труп из могилы и заступом отсечь ему голову от тела[114].

А вот что говорилось в народных преданиях Польши: стржиги[115] по ночам забирались на церковную колокольню, и тогда повсюду, куда хватало его взгляда, умирали все люди одного с ними возраста. Эти вампирские козни выдавала внезапная неведомая хворь, поразившая жителей ближайшей округи: на них нападала страшная слабость, они сохли, чахли и вскоре умирали.

Вампирологи, занимавшиеся исследованием подобного рода заболеваний, тщательно расспрашивали заболевших, как это делают современные врачи, и полученные ответы только подтверждали их предварительные выводы.

В «Кармилле» Ле Фаню показывает, что у жертв вампира, пораженных ночным кошмаром, под конец появлялись «странные ощущения. Одно из них, довольно необычное, было отчасти даже приятным: словно грудь ее обтекает поток холодной воды. Впоследствии она жаловалась на острую боль, будто в грудь чуть ниже горла вонзается пара длинных игл. Две или три ночи спустя она начала биться в судорогах от удушья, после которых теряла сознание». Другая жертва, Лора, описала свои ощущения так:

Иногда мне казалось, что щеку и шею нежно гладит невидимая рука… Сердце мое билось все чаще, дыхание распирало легкие, грудь тяжело вздымалась, из горла вырывались всхлипы, я задыхалась и под конец начинала корчиться в страшных судорогах. Затем чувства покидали меня, и я проваливалась во мглу.

При обследовании горла пациентки (Лоры) приглашенный ее отцом «специалист» обнаруживает «небольшой синяк величиной с кончик вашего пальца», и все его сомнения отпадают: девушку укусил вампир. А всем известно, что говорит на сей счет современный миф о вампире: если он кого-то укусил, тот неминуемо сам превращается в вампира.

Как мы увидели, образ вампира сложился из особенностей, к тому времени уже известных людям по другим потусторонним сущностям, и потому нам было бы полезно ознакомиться с последними поближе. Для наших целей я поименовал каждого ревенанта, передавшего вампиру в наследство ту или иную характерную черту, при выделении которых я опирался как на свойственный им образ действий, так и на народные названия, под какими они известны в других языках.

Притом что вампиры убивают жертв, главным образом высасывая их кровь, в их распоряжении имеется еще несколько способов убийства. Таковые можно обнаружить в предыстории наших пагубных мертвецов. Первый и самый древний способ можно назвать позаимствованным из области магии термином «зов» («призыв»), которым обозначается вызывание потустороннего существа: явление мертвеца во плоти и костях — а ревенанты, как мы установили в предыдущем исследовании[117], всегда телесны, — который зовет живых по их именам, и те вскоре умирают.

Вальтер Мап, клирик, служивший в дипломатическом ведомстве при дворе английского короля Генриха II, а позже архидиакон в Оксфорде, первым из средневековых авторов сообщил о событии, которое посчитал за чудо, свершившееся между 1149 и 1182 гг. в Уэльсе. Английский рыцарь Гильом Лаудун пришел к Гильберту Фолиоту, тогда епископу Херефордскому, с такими словами:

Давайте выделим в этом повествовании несколько деталей. Почивший не отличался святостью, и его кончина как нельзя лучше соответствовала его беспутной жизни: как был он нечестивцем, так им и остался. Не желая упокоиться в могиле, он возвращается в мир и одного за одним убивает односельчан, для чего ему достаточно назвать каждого по имени. Епископ дает произошедшему объяснение в христианском духе: «Господь дал власть злому ангелу этого погибшего человека бродить в мертвом теле» (налицо тема проникновения в труп злого духа) — и указывает, как избавиться от напасти. Причем в его рецепте мы видим любопытное смешение христианских и языческих мер: «Пусть, однако, выроют труп и, перерубив шею заступом, обильно окропят тело и могилу святой водой и снова похоронят». Правда, никакого толка от этих мер не проистекает, ибо этот ревенант слишком закоренел во зле и продолжил сеять смерть в деревне. В конце концов уцелевшие поселяне собрали пожитки и покинули деревню.

^{Леонард де Конинг вздрагивает, увидев призрак самого себя. Фото Леонарда де Конинга, 1864–1879.}

^Rijksmuseum

Легко заметить, что в рассказе имеется противоречие: отсечение у трупа головы не угомонило ревенанта, зато рассечение головы напополам раз и навсегда «убило» его. Судя по этой детали, Вальтер Мап в данном случае почерпнул вдохновение в народном предании, которое не смущается подобной небывальщиной, разве только желает дать нам понять, что меч — и соответственно благородный господин — наделены большей силой, чем простонародный заступ. Не лишено правдоподобия и другое объяснение: бесполезно отсекать голову ожившему мертвецу, если потом никто не озаботился поместить ее в ногах трупа, так чтобы он не мог дотянуться до нее и вернуть на положенное ей место. В сущности, археология уже достаточно показала нам, что, когда трупу отрубали голову, ее помещали именно в его ногах.

Теперь давайте пролистаем историю на несколько веков вперед и посмотрим, о чем в 1706 г. сообщил в своей брошюре «Посмертная магия» (Magia Posthuma)[119] Карл Фердинанд фон Шерц. Он исследует явления, которые сегодня мы назвали бы паранормальными, и среди прочего сообщает, что «в Богемской деревне Блов, что в миле от города Кадана, был похоронен пастух: таковой каждую ночь вставал, пробирался в деревни и наводил на встречных людей великий ужас, говоря с ними, словно живой. <…> И те, кого звал он по имени, через восемь дней умирали»[120]. В 1751 г. Дом Кальме цитирует книгу Льва Аллатия, где тот отмечает: «жители острова Хиоса, услышав в первый раз зовущий их голос, не отвечают из страха, что это дух или привидение. Если зов повторится, думают они, то это не бруколак, т. е. не привидение на их языке; если же отвечали, то привидение исчезало, но отвечавший непременно умирал»[121].

В настоящее время этот феномен в английском языке обозначается словом fetch — «привидение-двойник»[122] и означает явление призрака живого, умирающего[123] или уже умершего человека, что неизменно служит предостережением, дурным предзнаменованием. Еще одно значение этого слова — сущность, которая является к одру умирающего, дабы забрать его с собой. Здесь проглядывает легкий сдвиг в позитивную сторону, ведь призрак, судя по всему, выполняет благую миссию «паромщика, провожатого» для умирающего человека, что уводит нас далеко в сторону от вампиров.

В-дверь-стучащийся

Стук в двери дома — еще один способ убивать живых, и действует он во многом так же, как зов. Даже если рассказы о таинственном стуке в дверь редки — несомненно, по той причине, что их часто путали с проделками полтергейста, — они очень красноречивы и уходят корнями в далекое прошлое. Приведем один такой случай, который описан в древнеисландском тексте «Сага о людях из Флои» (Flóamanna Saga, ок. 1300-х) и произошел тремя столетиями ранее в юго-западной части Исландии.

В праздник Рождества Господня погода выдалась прекрасная, и на радостях люди провели весь день на воздухе. На второй день Торгилс и его люди улеглись спать пораньше; сон почти сморил их, когда в хижину шумной гурьбой ввалились Йостейн со спутниками и тоже стали укладываться спать. Едва они вытянули ноги, как раздался стук в дверь. Один из спутников Йостейна подскочил с криком «клянусь, нам несут добрую весть», вышел за дверь поглядеть, кто там, его постигло безумие, и следующим утром он испустил дух. На другую ночь приключилась такая же история: еще один из них сошел с ума, уверяя при этом, что на него напал его умерший в прошлую ночь товарищ[124].

Другой скандинавский текст повествует о ревенанте, который стучал по крышам домов, желая вынудить обитателей покинуть их, но в противоположность саге о спутниках Йостейна это не повлекло смертей, поскольку герой в свирепой рукопашной сбросил вредителя с крыши долой. Так что в нашем контексте нам уместно рассматривать только стуки в дверь. Вспомните, что говорит у Брэма Стокера профессор Ван Хельсинг: вампир может вступить в дом, только если он приглашен войти кем-то из его хозяев.

Одно записанное в XIX в. исландское предание рассказывает, что диакон из Мирки близ Эйя-фьорда утонул при попытке переправиться через речку[125]. Его предали земле за неделю до Рождества Господня. И что же? В Рождественский сочельник его вдова Гудрун…

…услышала стук в дверь. Бывшая с ней в доме соседка выглянула за дверь, но никого на пороге не увидела. И как ей увидеть, если на дворе было ни светло, ни темно, потому что луна то выглядывала, то пряталась в облака. Женщина вернулась в дом и сказала хозяйке, что никого не увидела, на что Гудрун молвила: «Должно быть, это за мной, пришел мой час помирать, уж не сомневайся».

Выйдя на двор, Гудрун увидела запряженную лошадь покойного супруга и человека, которого приняла за него самого. Она взобралась на лошадь, и они поскакали. Луна выглянула из-за облаков, и диакон завел речь:

Тихо луна в небе темном плывет, К смерти конь нас с тобою несет, На мне уж печать ее ясно видна, Взгляни, на затылке белеет она, Ужель ты не видишь, Гарун, о Гарун?[126]

Они достигают ворот кладбища, и диакон привязывает коня, а Гудрун видит неподалеку раскрытую могилу. Бедняжке, до смерти перепуганной этим зрелищем, все же хватает рассудка вцепиться в веревку колокола.

Тотчас же кто-то схватил ее сзади и потащил, но, на свое счастье, она еще не успела вдеть руки в рукава тулупа — ее так поколотили, что один рукав треснул по шву и почти оторвался, — и лишь это помогло ей вывернуться. Последнее, что она увидела, был диакон: он сломя голову вбежал в открытую могилу, все еще сжимая в руках ее порванный тулуп, и комья земли посыпались на него со всех сторон.

Гудрун возвращается домой, но «той же ночью в дом явился диакон, чтобы донимать и изводить Гудрун. <…> В следующие полмесяца ее не решаются оставлять одну дома, и каждую ночь кому-то приходилось стеречь ее. В конце концов призвали колдуна, и тот своими заклинаниями прогнал покойника назад под землю, а его могилу привалил тяжелым камнем. Гудрун оправилась, но «собой прежней так и не стала». Данный текст не оставляет сомнений в том, что означает этот стук в дверь: мертвец возвращается с того света не в поисках кого-нибудь, кто ему попадется. Он целенаправленно ищет свою супругу, и рассказчик подчеркивает эту важную подробность, указывая, что восставшего из могилы диакона не может видеть никто, кроме Гудрун. Правда, она не умирает, но пережитое на всю жизнь оставляет в ее душе глубокий шрам.

Бруколак, нежить родом из Южной Европы, совмещает в себе двух духов: зовущего и в-дверь-стучащегося. У него в обычае барабанить в дверь и выкликать обитателей дома по именам. Те, кто отзовется, умирают на месте[127]. Эти злоужасные мертвецы предвосхитили собой появление вампиров.

Поверья отличаются живучестью. Около 1900-х гг. ученики пересказали Йозефу Клапперу следующее поверье, бытовавшее в Гляйвице (Силезия): «Когда человек умирает, на следующую после его похорон ночь кто-то стучится в дверь его дома. Открывать на стук ни в коем случае нельзя, потому что за дверью стоит покойный. Если открыть дверь, он утащит в могилу других членов семьи»[128].

^{Призрак маршала Нея стучит в дверь Люксембургского дворца. Гравюра. Оноре Домье, 1835.}

^Rijksmuseum

Визитер

Визитера можно рассматривать как разновидность в-дверь-стучащегося. Единственное различие между ними в том, что про визитеров нигде не уточняется, стучатся ли они в двери, прежде чем зайти в дом. В начале XVIII в. один мертвец, которого называли вампиром, не давал житья сельчанам моравской деревни Либава, и канонику Ольмюцской церкви велели провести расследование этого дела вместе с неким священником, коему мы обязаны следующим рассказом.

Начали производить следствие, потребовали показаний у свидетелей и повели дело обыкновенным порядком. Свидетели показали на следствии, что один их достойный односельчанин, уже умерший [вампир], в последние три-четыре года повадился беспокоить жителей Либавы по ночам, что он выходил из гроба и являлся во многих домах. В разгар слухов об этих проделках случилось одному Венгерцу проезжать Либаву, и он давай похваляться, что покончит с этими слухами и положит конец похождениям вампира. Во исполнение обещания Венгерец влез на церковную башню и выжидал, когда вампир выйдет из гроба, побросав у могилы покрывала, в которых его погребли, и отправится в деревню беспокоить жителей. Как только Венгерец заметил, что вампир вышел из гроба, он проворно спустился с башни, похватал с могилы покрывала вампира и опять влез на башню. Возвратившись из своих похождений и не нашедши покрывал, вампир принялся кричать на Венгерца, а тот подначивал вампира с башни, что, если он желает вернуть свои пелены, пускай залезет на башню и сам заберет их. Вампир принялся карабкаться на башню, но Венгерец соскочил с лестницы, отрубил ему заступом голову и тем покончил дело[129].

Однако этот непоседливый покойник был никаким не вампиром, а всего лишь ревенантом! В самом деле, нигде же не говорится, что от его визитов кто-то умер, как отсутствуют малейшие намеки на то, что он сосал кровь у живых. И все же его называли вампиром, это доказывает, что первоначально термином «вампир» именовали ревенантов и только позже его начали употреблять его применительно к кровососам. Автор вышеприведенного отчета истолковывает домогательства покойника в русле слухов, которые вот уже несколько десятилетий как распространялись по Европе и тем самым внесли свою лепту в становление вампирского мифа. В сущности, ревенант из деревни Либава близок к тому, кого рыцарь Гильом Лаудун, если верить Вальтеру Мапу, отправил ad patres, т. е. к праотцам.

Нам следует внимательнее изучить ранее сделанные переводы документов из Центральной и Южной Европы, поскольку они нередко «тенденциозны» в том смысле, что славянские термины, коими обозначались ревенанты, систематически передавались словом «вампир». Я немало поразился, обнаружив, что подобное происходит и по сей день — например, в книге Бориса Рыбакова о язычестве древних славян[130]. Помилуйте!

Настоящий вампир — это нечто намного большее, чем убиенный или утопленник, чей труп пронзили колом! В то же время известны и другие «визитеры», которые, несомненно, представляют собой вампиров. В 137-м из «Иудейских писем», изданных в 1738 г., рассказывается о вампире-визитере, и мы можем ясно видеть отличие от описанных выше событий в Либаве:

Дело происходило в Венгрии. В начале сентября, в деревне Кизилова, отстоящей от Градиша на три дня пути, умер шестидесятидвухлетний старик. Через три дня после погребения явился он своему сыну и попросил у него есть. Сын исполнил желание отца, и он исчез. На другой же день сын рассказал соседям об этом случае. В эту ночь отец не явился, но в следующую он опять явился и потребовал еды. Неизвестно, исполнил сын его желание или нет, — только на другой день нашли его мертвым в собственной постели. В тот же день внезапно заболело пять или шесть человек из деревни и все один за другим через несколько дней умерли.

Начальник деревни послал об этом известие в Белградский суд, откуда отправлены были в деревню два чиновника для исследования дела. Королевский офицер, который и сообщил известие об этом, отправился туда же, любопытствуя фактом, о котором ему так часто приходилось слышать. Вскрыли гроба всех, которые умерли за шесть недель перед сим, и доходят до гроба того старика. Открыли гроб и нашли: глаза открыты, цвет лица свежий, естественное дыхание, но неподвижен, как мертвый. Из этого заключили, что он вампир. Судья велел приткнуть его в сердце колом, потом, разложивши погребальный костер, труп сожгли. Никаких признаков вампиризма ни у трупа сына, ни у других трупов не нашли[131].

Два этих нарратива (о событиях в Либаве и в Кизилове) предоставили значительную часть фактуры современному мифу о вампире. Отголоски первого мы находим у Шеридана Ле Фаню в «Кармилле», тогда как второй нарратив — и, безусловно, в сочетании еще с одним, уже третьим по счету аналогичным свидетельством, — вдохновил А. К. Толстого на готический рассказ «Семья вурдалака». Это третье свидетельство рассказывает вот о чем: линейный солдат, бывший на постое в доме венгерского крестьянина, однажды видит, как за общий стол усаживается какой-то незнакомый ему человек, что явно наводит ужас на всех членов семейства. На следующий день хозяин дома умирает, а солдат спрашивает у семейства, кто же был тот незнакомец, и ему отвечают, что это отец новопреставленного, умерший и погребенный более десяти лет тому назад. Именно он уселся за стол рядом с хозяином дома, став предвестием и причиной его смерти. Солдат обо всем рассказывает в полку, слухи доходят до командира графа де Кабрера, и тот выезжает на место происшествия вместе с полковым хирургом, дознавателем и несколькими другими офицерами. Выслушав показания свидетелей, граф велит выкопать труп отца хозяина дома из могилы, «и умершего нашли в таком состоянии, как будто он только что умер, — с лицом свежим, как у живого». Ему отрубили голову, а потом снова закопали в могилу. Толстой у себя в рассказе заменил графа Кабрера маркизом д’Юрфе, а восставший мертвец, именуемый в рассказе старым Горчей, возвратившись, усаживается за стол со своей семьей, хотя не берет в рот и крошки хлеба, а ночью нападает на своего внучка.

Изголодавшийся

В повести «Вампир» у Джона Полидори главный герой Обри знакомится с молодой гречанкой по имени Ианфа, и та рассказывает ему о событии, которое причинило ее семейству огромное горе.

И часто, когда она рассказывала о живом вампире, который подолгу пребывал в кругу родных и друзей, каждый год вынужденный питаться кровью красивых женщин, чтобы еще на несколько месяцев продлить себе жизнь, Обри холодел от ужаса, хотя и пытался высмеять наивную веру девушки в страшные сказки. Ианфа, возражая, называла имена стариков, которые в конце концов обнаруживали в своем окружении вампира после того, как их родственники и дети были найдены мертвыми с отметиной дьявольского укуса[132].

Этот вампир еще не до конца овладел мастерством сосать кровь у живых. На самом деле за этими погубительными монстрами стоит древняя традиция.

О подобном создании еще в 217 г. н. э. было известно Флавию Филострату: в жизнеописании Аполлония Тианского он рассказывает, как проницательный Аполлоний изобличил эмпусу, которая залучила в свои сети его ученика Мениппа: «…эта твоя замечательная невеста — одна из эмпус, коих многие полагают ламиями и упырями, они и влюбляются, и любострастию привержены, а еще пуще любят человечье мясо — потому-то и завлекают в любострастные сети тех, кого желают сожрать без любви и жалости». Здесь нам на память сейчас же приходит Кармилла. Как ни упиралась изобличенная прожорливая тварь, неумолимый Аполлоний заставляет ее признать, что «она и вправду эмпуса и хотела откормить Мениппа удовольствиями себе в пищу, ибо в обычае у нее выбирать в пищу прекрасные и юные тела ради их здоровой крови»[133]. Однако эмпуса — вовсе не существо, когда-то жившее, а потом умершее, она по своей природе демон. Вполне возможно, однако, что в ходе дальнейших пересказов истории об эмпусе вампиров наделили некоторыми из присущих ей свойствами.

Впервые изголодавшиеся мертвецы явили себя миру ближе к XI в. «Повесть временных лет» сообщает о странном событии, которое в 1092 г. напугало жителей украинского селения Полоцк. Хотя это событие описано в списках «Повести», где сохранен полный текст оригинала, только в одном из них, в Радзивилловском списке (летописи) XV в., есть замечание, отсутствующее в других (см. выделенный текст в приведенной ниже выдержке).

В год 6600 (1092). Предивное чудо явилось в Полоцке в наваждении: ночью стоял топот, что-то стонало на улице, рыскали бесы, как люди. Если кто выходил из дома, чтобы посмотреть, тотчас невидимо уязвляем бывал бесами язвою и оттого умирал, и никто не осмеливался выходить из дома. Затем начали и днем являться на конях, а не было их видно самих, но видны были коней их копыта; и уязвляли так они людей в Полоцке и в его области, потому люди и говорили, что это мертвецы бьют полочан[134].

В написанном на церковнославянском языке оригинале убивавшая половчан сила обозначена словом «навье»[135] (греч. nekroi — «мертвецы»). Переписчики не решаются назвать их мертвецами, но по филологическим соображениям и исходя из контекста мы можем установить, что речь ведется именно о мертвецах. Слово «навьи» употреблялось достаточно редко и, очевидно, считалось нелитературным; возможно, по этой причине оно было выброшено переписчиком Лаврентьевского списка, где также употреблено слово «наваждение», указывающее, что событие произошло «не в воображении, а наяву». Иными словами, описанное в «Повести временных лет» событие имело место в действительности, а не в чьем-то воображении, и ревенанты (мертвяки), несомненно, перебили множество людей. Заметим попутно, что эти оголодавшие мертвецы как раз и составляют невидимую кавалькаду той самой Дикой (Адской) охоты[136], и явились они верхом на конях, от коих видны лишь следы копыт.

Приведем еще свидетельства, на сей раз скандинавского происхождения, оставленные датским историком Саксоном Грамматиком в «Деяниях данов» (Gesta Danorum, начало XIII в.) и в «Саге об Эгиле и Асмунде убийце воителей»[137], где в ярких красках описан терзающий мертвецов голод. Асмунд и его друг Асвит в знак нерушимого братства приносят совместную клятву, что тот из них, кто переживет друга, живым последует за ним в могильный курган. Асвит умирает, сраженный болезнью, и его вместе с его конем и верным псом погребают в глубокой пещере. Во исполнение данной клятвы Асмунд отправляется за названым братом в ту пещеру. Вскоре случается так, что расхитители могил ненароком вытаскивают из могильной пещеры Асмунда, всего заляпанного мерзкой жижей и кровью, и, устрашенные его видом, бросаются врассыпную, решив, что это оживший покойник. Асмунд же кричит вслед, что им нечего бояться живого человека, и когда те возвращаются, рассказывает, какое страшное испытание ему выпало вдобавок к тому, что он прозябал в пещере, обессиленный тьмой, стекающими со стен потоками грязи и одиночеством:

Кроме всего этого, я был вынужден сражаться с мертвецом, что было делом и крайне тяжелым, и весьма опасным. Желая растерзать меня своими когтями, Асвит с нечеловеческой силой напал на меня; вернувшись к жизни после того, как был прахом, он начал эту ужасную борьбу со мной… Сначала своими страшными зубами он растерзал быстроногого коня, а затем этими ужасными челюстями расправился со своей собакой. Не довольствуясь их плотью, он устремил свои хищные когти ко мне, оцарапав мою щеку и оторвав ухо… Однако эта нечисть не осталась без наказания: своим мечом я тут же отсек ему голову, а в его мерзкое тело я вогнал кол[138].

Давайте хорошенько уясним себе сведения, которые содержатся в последнем предложении, поскольку они еще не раз встретятся нам. Обычай отсекать покойнику голову подтверждается археологическими находками, а применение деревянного кола, чтобы надежно «прибить» к могиле ревенанта, имеет под собой основанием древние скандинавские законы, где это указание содержится в дословном виде: «хоронить под колом» (stauretja lik). Отрывок из «Саги об Эйрике Рыжем» не только описывает проделки ожившего мертвеца, но и уточняет, какие предосторожности следует против него принять:

В Гренландии, с тех пор как туда пришло христианство, существовал обычай хоронить людей в неосвященной земле в усадьбе, где они умерли. В землю над грудью покойника вбивали столб, а потом, когда приезжал священник, столб вытаскивали из земли, в дыру от столба вливали святую воду и совершали отпевание, хотя бы это и было спустя много времени[139].

Этот кол, получивший всемирную известность стараниями романистов и кинематографа, в прошлые времена использовался как народное средство надежно пригвоздить к земле опасного покойника — каковыми считали умерших подозрительной смертью, — и около 1007 г. видный правовед XI в. Бурхард, епископ Вормсский, в посвященном церковному праву Декрете осудил женщин, которые следуют этому обычаю, как он утверждал, «по наущению дьявола»: «Если какой-то ребенок умирает некрещеным, то эти женщины забирают его труп, уносят его куда-то в укромное место и там насаживают на кол. Они говорят, что если этого не сделать, то ребенок восстанет из мертвых и причинит много вреда». И добавил: «Если какая-то женщина должна родить, но никак не может этого сделать и умирает от родовых мук, то мать и дитя хоронят в одной могиле, колом прибивая их к земле»[140]. За этим обычаем стоит поверье, что умершие мать и ребенок могут превратиться во враждебных человеку существ и это повлечет за собой новые смерти, — иными словами, они поведут себя в точности как вампиры до собственно кровопийства или как вредоносные мертвецы, которых мы рассматриваем в этой главе.

^{Король и смерть. Из цикла «Пляска смерти». Гравюра. Ганс Гольбейн мл., 1524–1526.}

^Rijksmuseum

Судя по косвенным свидетельствам, бытовало поверье, что мертвецы могли принимать пищу и жадно поглощать ее. В Средневековье применялся следующий способ доказательства вины в убийстве: предполагаемого убийцу связывали по рукам и ногам вместе с убитой жертвой. Если он действительно был виновен, жертва пожирала его, и приводился случай, когда убиенный отгрыз своему убийце нос и губы[141]. Греки и турки думали, что бруколаки едят по ночам и что доказательства тому можно увидеть, если раскопать их могилы: кожа их будет здорового цвета, а если вскрыть тело, из него польется свежая кровь.

Народные сказки, что заметно даже при беглом взгляде, тоже содержат представления об изголодавшихся вампирах, и на их сюжеты оказали сильное воздействие исторические сведения, что вполне ожидаемо, поскольку сказочные истории располагаются на стыке мифа и реальности. В одной цыганской сказке король замечает, что по ночам его съестные припасы таинственным образом убывают, словно кто-то подъедает их, и велит своим троим сыновьям сторожить их. Двое старших ничего такого не замечают, зато третьему удается выследить виновника потравы: молодая женщина сбрасывает могильный саван, перекувыркивается в воздухе, и в тот же миг ее зубы делаются широкими как лопаты, ногти загибаются серпами, и она начинает жадно пожирать все съестное, какое только попадается ей под руку. В этой сказке вампир фактически сохраняет за собой свойство прожорливого монстра, но пока что пищу ему составляет съестное, а не кровь. Кроме того, смысловой оттенок «оголодавший, прожорливый» придают образу вампира и народные сказки из областей восточнее Рейна. В них мы находим таких персонажей, как нахцерер[142] (Nachzehren, от немецкого глагола zehren — «поглощать, кормиться») и гиральс (Gierhals), где корень Gier означает «жадность», в буквальном переводе — «прожорливая (жадная) глотка». Также встречается гирфрасс[143], (Gierfrass), от глагола fressen, что буквально означает «поедать со звериной жадностью»[144].

Нойнтётер

Персонаж германских преданий о вампирах нойнтётер (нем. Neuntöter — «девятерной убийца») — оживший мертвец, которому отмерено злобности ровно для того, чтобы убить девятерых близких ему людей. Согласно верованиям, он желает забрать к себе в могилу тех, к кому при жизни испытывал особенную симпатию; другой вариант — его погребение сопровождалось событием, которое считалось дурной приметой: кошка по недосмотру перепрыгнула через его мертвое тело; его глаза никак не желали закрываться; женщина, которая укладывала его в гроб, случайно мазнула его по губам кончиком повязанного на ее голове платка и прочее подобное. Понятно, что наши предки по-своему объясняли его злодейства, — например, говорили, что из-за сильной привязанности к своему семейству он желал, чтобы они и за гробовой доской находились рядом с ним. Этот мотив всплывает у Шеридана Ле Фаню, правда, об узах родства речи не идет. Скорее, об узах дружбы — Кармилла жаждет, чтобы Лора была рядом с ней и в загробном мире. «Ты будешь моей», — заявляет она своей несчастной жертве.

Вероятно, самым ранним свидетельством о нойнтётере следует считать газетную статью от 31 июля 1725 г., которую Михаэль Ранфт включил в свой «Трактат о Жующих и Чавкающих в Гробах Мертвецах, который раскрывает истинную Природу сих Венгерских Вампиров и Кровососов». На этот раз ревенант совершенно перевоплотился в вампира.

Спустя 10 недель после того, как в деревне Кисолова, в Рамском районе, подданный по имени Петер Плогойовиц испустил дух и был предан земле по Ратскому [т. е. сербскому] обряду, стало известно, что в указанной деревне Кисолова за 8 дней 9 особ, как старые, так и молодые, также умерли после тяжкой 24-часовой болезни, и что они, будучи живы, однако лежа на смертном одре, заявляли во всеуслышание, что помянутый Петер Плогойовиц, умерший 10 неделями ранее, приходил к ним во сне, ложился на них и [сдавливал им горло] таким образом, что они поневоле лишались дыхания.

…[Жители деревни] были весьма обеспокоены и укрепились еще больше в таковой (вере), поскольку жена упокоившегося Петера, каковая ранее заявляла, что муж приходил к ней и требовал свои опанки или букв. башмаки, ушла из деревни Кисолова в другую, и поскольку у подобных особ (каковых именуют они вампирами) имеются различные знаки, а именно тело их не тлеет… Подданные единодушно постановили вскрыть могилу Петера Плогойовица и удостовериться, будут ли найдены на нем помянутые знаки, с каковой целью явились ко мне [имперскому провизору в Градиском районе Венгрии]; и здесь с указаниями на вышеприведенное происшествие просили вместе с местным попом… участвовать в досмотре, на что сперва я сказал, что о таковом факте должно быть прежде послано нижайшее и почтительнейшее уведомление в достопочт. Администрацию, дабы вынесено было ее высочайшее Постановление, однако же они никоим образом не желали то исполнить и вместо того дали сей краткий ответ: Я волен поступать, как мне пожелается, однако же если не позволю им досмотр и не предоставлю юридическое позволение поступить с телом согласно их обычаю, принуждены они будут бросить свои дома и имущество; ибо до получения всемилостивой резолюции из Белграда вся деревня (что ранее происходило в турецкие времена) приведется к уничтожению таковым злым духом…[145]

Коротко говоря, могилу все-таки раскопали, и провизор, осмотревший вместе с попом труп, отмечает: «…во рту его я не без удивления заметил некоторое количество свежей крови, каковую, по общему показанию, он [Петер Плогойовиц] высосал из убитых». Тем временем жители Кисоловы заострили кол и вонзили его в сердце трупа. «И наконец все тело, по их обычаю, было сожжено и обращено в прах, о чем и доношу… <…> Администрации с нижайшей и покорнейшей просьбой: ежели совершена была ошибка, то повинен в ней не я, но чернь, что пребывала вне себя от страха».

Итак, Петер Плогойовиц оказался нойнтётером, душителем, и вампиром в одном лице, откуда отчетливо видно, что вампиризм предполагает нечто большее, чем просто кровопийство у живых. Более чем вероятно, что среди бесчинств монстра народные верования сильнее всего выпячивали его роль как кровопийцы по причине находок, сделанных при эксгумации трупа, а именно — свежей крови, обнаруженной в могиле и во рту трупа, а также засочившейся из тела, когда его пронзили колом. Мы же отметим, что этот Плогойовиц замышлял побыстрее извести остальных жителей деревни — в точности как описанный Вальтером Мапом ревенант, чью голову раскроил напополам рыцарь Гильом Лаудун, — и, мало того, намеревался вершить свое черное дело и в других местах, для чего, собственно, и требовал себе свои опанки. Перед нами уникальный случай странствующего ревенанта. Тот факт, что Плогойовиц всем телом укладывался на спящих, позволяет протянуть ниточку к инкубам из средневековых верований и к демону ночных кошмаров, к тому же он неоднократно повторяется в современном мифе, где жертва вампира на первых порах испытывает сильное удушье, а уже потом начинает чахнуть. Исследователи обратили внимание и на то, что к женщинам чаще всего являются вампиры-мужчины, а к мужчинам, соответственно, — вампиры-женщины.

Appesart

До самого XIX в. европейские поверья толковали о «духе», который наваливался на путников, когда те проходили возле особенных мест — кладбищ, перекрестков дорог, развалин заброшенных часовен, лесов, болот. Эти существа взгромождались человеку на спину и принуджали его тащить себя на изрядные расстояния, а оставляли в покое, только когда тот приходил домой. Чаще всего предполагали, что такой «дух» — мертвец, однако никаких объяснений его поступкам не приводилось. Из всего этого можно заключить, что, потаскав на спине этого appesart[146] (духа-давителя), жертва совершенно выбивалась из сил, как если бы вампир высосал из нее все жизненные соки, и находилась на волосок от смерти.

По всей вероятности, appesart — это чистой воды порождение страха, который охватывал человека в местах, некогда называвшихся «сомнительными» (loca incerta), например в лесу, служившем прибежищем пропащим душам, если он ненароком ступал по земле, не подозревая, что в ней кто-то захоронен, и пр. Около 50 г. н. э. греческий писатель Ксенофонт Эфесский рассказал о случае, когда девочка оказалась возле свежей могилы какого-то человека. И вдруг из могилы появилось нечто и попыталось ее остановить, а та вскрикнула и мгновенно исчезла[147]. Иероним Кардан рассказывает, как один миланец, возвращавшийся домой в три часа утра, пытался убежать от преследовавшего его ревенанта, но мертвец схватил его, поверг наземь, и между ними завязалась потасовка. Миланец спасся только благодаря вмешательству случайного прохожего, однако по прошествии восьми дней скончался[148]. Приведенные рассказы дают нам архетип существа, называемого appesart, — это злонамеренный ходячий покойник, не упускающий случая напасть на живых.

Ночной кошмар

Людям древности ночной кошмар представлялся данностью, к которой они относили множество сущностей: двойника ведьмы, которая посещает спящих и усаживается им на грудь; давящего тяжестью духа (мара); духа-топтуна и даже ожившего мертвеца[149]. Ночной кошмар и appesart имеют тесную взаимосвязь, а различаются тем, что первый нападает на спящих, тогда как второй выбирает себе в жертвы бодрствующих путников и прохожих. Ночной кошмар душит спящих, тяжело наваливаясь на них — как в случае с сапожником, который совершил самоубийство в 1591 г., — и даже пьет у живых кровь[150].

С конца XVI в. и вплоть по XVIII в. вампир действовал так же, как ночной кошмар, удушая своих жертв, однако эта деталь утонула в бурном потоке информации о бесчинствах и жестоких выходках вампира, и в конце концов мы вообще перестали воспринимать ее. Здесь мы снова убеждаемся, что необходимо провести стратиграфическое исследование вампира, поскольку оно единственное позволит понять, каким образом формировался наш современный миф, в котором то и дело всплывает понятие ночной кошмар. Когда вампир сосет у своей жертвы кровь, у той возникает такое же ощущение удушья, как при ночном кошмаре. Более того, укушенный вампиром человек наутро почти всегда теряется в сомнениях, не стал ли он жертвой ночного кошмара. Вспомним, что, когда доктор Сьюард обещает Люси Вестенра, которая боится уснуть, охранять ночной сон, он успокаивает ее: «Я обещаю вам, что как только замечу какие-либо признаки кошмара [страшного сна], немедленно разбужу вас». Более того, несколькими днями раньше Люси доверяет личному дневнику рассказ о своих ночных страданиях:

Я пыталась бодрствовать, но, видимо, все-таки задремала, потому в полночь проснулась от боя часов. Что-то как будто скреблось в окно, слышалось хлопанье крыльев, я старалась не обращать на это внимания и больше ничего не помню — наверное, заснула. Опять снились кошмары, но, к сожалению, совершенно не помню какие. Сегодня утром я совсем без сил. Лицо бледное, как у призрака. Болит шея. Видимо, что-то случилось с легкими — не хватает воздуха[151].

Состояние Люси объясняется тем, что в эту ночь ее снова посетил граф Дракула и уже в четвертый раз сосал у нее кровь.

Английский психоаналитик Эрнст Янг уже отметил разительное сходство между вампиром и ночным кошмаром, и его мысль хорошо иллюстрируют персонажи чешской мифологии мора и немецкой альп — ночные демоны, которые душат и мучают спящих, наваливаясь им на грудь. Если расширить поле нашего исследования, то аналогичное понятие мы обнаружим в лапландской мифологии — лудак; в малайской — молонг, в индокитайской — пенанггалан.

Душитель

Трое военных хирургов австрийской армии 7 января 1732 г. представили придворному военному совету в Вене протокол, касавшийся вредоносного ревенанта.

Жена гайдука из сербской деревни Медведжа в возрасте 20 лет заболела и на третьи сутки болезни скончалась. Через 18 суток после погребения трое военных медиков — И. Флюкингер, И. Г. Зигель и И. Ф. Баумгартен — произвели эксгумацию ее тела и обнаружили, что цвет лица у нее розовый и с румянцем, как у живого человека, и что смерть наступила в полночь от удушения, а виновником оказался сын гайдука, вампир по имени Миллое. Полностью текст протокола в переводе приводится в приложении 3. В старинных текстах, где описываются преступления вампиров, указывают, что эти создания душат своих жертв, и эта их особенность, сохранившись до наших дней, находит отражение в литературном жанре фэнтези. У жертвы вампира возникает сильное ощущение, что ее душат. Крестьяне обнаруживали, что односельчанин превратился в вампира, раскопав его могилу. Труп плавал в крови, на дюйм заполнявшей могильную яму, однако в те времена его роли кровососа еще только предстояло разрастись до нынешних масштабов. Таким образом, душитель уже тогда был вампиром, даже если не всегда таковым назывался.

Карл Фердинанд фон Шерц приводит хороший пример тому в своей «Посмертной магии» (Magia Posthuma)[152], откуда его позаимствовал Дом Кальме. В одной деревне умерла женщина, и ее похоронили, совершив над ней положенный церковный обряд, — важная подробность, доказывающая, что от христианских мер никакого толка не было. И что же?

Спустя четыре дня после ее погребения жители деревни слышали большой шум и многие видели привидение, которое являлось то собакой, то в образе человека и мучило людей, душило их за горло и давило на живот, пока они не начинали задыхаться; иным так и вовсе переламывало все тело и доводило до крайнего изнеможения; от этих мучений люди бледнели, на глазах худели и совершенно обессилевали. Привидение нападало даже на животных, а коров после его нападений находили без сил валяющимися на земле и полумертвыми.

К. Ф. фон Шерц не уточняет, каким образом жители деревни избавили себя от этой напасти, беспокоившей их на протяжении нескольких месяцев. Зато берется обсуждать, имеют ли люди право дотла сжигать такого рода зловредных ревенантов.

Давайте возьмем на заметку метаморфозы вышеупомянутой душительницы. Кстати, они не так уж редки в литературе интересующего нас сорта, и можно не сомневаться, что именно эти метаморфозы побудили Брэма Стокера заронить у читателя сомнение в истинной природе летучей мыши, вившейся у окна несчастной Люси Вестенра.

Легко заметить, что душители частенько ведут себя так же, как дух-душитель appesart, что и демонстрирует нижеследующий исторический анекдот.

Некий сапожник, живший в одном из главных городов Силезии, утром в пятницу, 20 сентября года 1591, в дальней части дома… перерезал себе горло сапожным ножом. Его семья, желая скрыть непотребство этого события и избежать позора для вдовы, сообщила, что он умер от апоплексии и… были устроены достойные похороны с надгробной проповедью и прочими церемониями… <…> Не прошло и шести недель, как поползли слухи, что он умер не от болезни, но насильственно наложил на себя руки». К этому прибавился еще другой слух: что призрак в точном образе и одеянии покойного ужасал спящих «чудовищными видениями, а тех, кто просыпался, колотил, тянул или давил, ложась на них всей своей тяжестью». Родственники покойного всячески препятствовали его эксгумации, жаловались властям на несправедливость вздорных слухов и грозились судом, а мертвец тем временем продолжал являться у постелей спящих, «это ужасное видение то возникало у их постелей, то бросалось на середину постели, ложилось рядом со спящими, душило их тягостно и так колотило и щипало, что наутро на различных частях их тел видны были не одни лишь синяки, но и явственные отпечатки пальцев», державшиеся по нескольку часов. «Магистрат так проникся… постоянными жалобами [горожан], что было решено, с согласия Президента, выкопать тело. Покойник пролежал в земле почти восемь месяцев, то есть с 22 сентября 1591 до 18 апреля 1592 года… [однако] тело оказалось целым, ничуть не разложилось и не имело дурного запаха, помимо могильной плесени. Одежда не расползлась, суставы были гибки и подвижны, как у живых, кожа отличалась дряблостью, но вместо нее начала появляться новая». Спустя сутки тело снова захоронили, но теперь уже на позорном месте [под виселицей]. «Однако все было напрасно, и явления его продолжались своим чередом, и теперь он не жалел даже собственную семью». 7 мая 1592 г. труп снова выкопали, отсекли ему голову, руки и ноги, «затем разрезали спину и вытащили сердце, которое оказалось таким же свежим и нетронутым, как у только что зарезанного теленка». Потом сложили костер из семи вязанок дров и дотла сожгли останки. На ночь у праха выставили стражу, «дабы никто не смог [стащить его и] воспользоваться им в зловредных целях». На следующий день прах собрали в мешок и бросили в реку, «после чего Призрак более не появлялся[153].

Жующий мертвец

Самое сильное впечатление на наших предков производили доносившиеся из чьих-нибудь могил звуки чавканья[154], словно захороненный покойник что-то жадно поедает, лежа в своем гробу. Дом Кальме в свое время дал нам одно из определений вампира, и вышеприведенная особенность очень сродни, если не сказать точь-в-точь повторяет приведенную у Кальме дефиницию: «…говорят, что вампира терзает своего рода голод, толкающий его поедать погребальные покровы, какие только он найдет рядом с собой»[155]. Латинские тексты называют такого мертвеца безоценочным термином manducator, просто констатируя данное явление. Зато в немецком языке употребляется куда более говорящее название нахцерер — «тот, кто убивает, поедая что-либо». Корпус исторических источников, где упоминается эта особенность мертвецов, охватывает период XV–XIX вв., мы же ввиду ограниченности места приведем здесь лишь несколько показательных примеров. Оговоримся для начала, что жующий мертвец представляет собой пассивного вампира, поскольку не покидает места своего погребения. Скорее он с расстояния насылает смерть посредством симпатической магии: пока он поедает свой саван, близкие ему при жизни люди чахнут и истаивают.

Первое свидетельство на этот счет исходит от Якоба Шпренгера и инквизитора Генрикуса Инститора, которые в последней четверти XV в. составили руководство по преследованию ведьм и искоренению ведовства.

…Один из нас, инквизиторов, нашел селение, которое, вследствие высокой смертности среди населения, почти вымерло. Там ходила молва, что одна похороненная женщина постепенно проглатывала свой саван в гробу и что чума до тех пор не прекратится, пока женщина эта полностью не проглотит савана. После совещания местных властей могила женщины была разрыта. Присутствующие увидели, что уже почти половина савана была проглочена трупом. Когда староста это увидел, он вытащил, в возбуждении, меч, отрубил трупу голову и выбросил ее из могилы, после чего чума тотчас же прекратилась[156].

Именно эта специфическая покойница — жевательница — передала следующим столетиям представления о первоначальной сущности вампира. Вампиризм почти всегда связывали с эпидемией чумы, хотя люди тех времен не имели о термине «эпидемия» никакого понятия. Наши предки относили любые необъяснимые смерти на счет необычных покойников, и между прочим, такой обычай существовал еще в Древнем Риме: как рассказывает в «Фастах» Овидий, на время долгих войн паренталии — благочестный обряд почитания отцов — были позабыты, и это повлекло за собой последствия столь ужасные, что римляне поспешили возобновить этот обряд[157]. Вероятнее всего, представленный выше отчет инквизиторов не был первым в своем роде описанием подобного события. В самом деле, согласно Чешской хронике католического священника Венцеслава Гаека из Либочан, восходящей к хронике от примерно 1370 г., написанной аббатом бенедиктинского монастыря в Опатовице над Лабой Яном Неплахом, случай жующей покойницы был выявлен в польской деревне Левин Клодзски. Если Неплах в изложении событий не употребляет слова «ведьма», то Гаек легко это делает:

В 1345 году в городке Левин случилась ужасная история. Был там гончар, по имени Душач, у него имелась жена, каковую звали Бродке и каковая была преисполнена дьявольского колдовства. Когда о том стало известно, призвали священника, дабы покончить с сими зловредными деяниями. И поскольку случилось то неожиданно, когда сбирала она своих духов, умерла она внезапной смертью. Никто не мог сказать, была ли она умерщвлена духами либо умерла по иной причине. Посему похоронили ее не как благочестивую христианку, но на распутье. Вскоре узнали, однако же, что она принялась ходить, и приходила к пастухам в поле, и принимала всевозможные животные формы, и страшила пастухов, и распугивала скотину, и причиняла много беспокойства. Иногда видели, как она в своем обличии, точно при жизни, являлась в городок Левин и в деревни, входила в дома жителей в разных образах, говорила с ними и пугала их, а иных лишила даже жизни. Собрались тогда горожане и крестьяне и выкопали тело при посредстве одного умелого человека; тогда увидали собравшиеся люди, что она поглотила половину покрова, каковой был у нее на голове, и он был весь окровавлен, когда вытащили его у нее из глотки. И потому решили вбить ей между грудями железный кол, и вскоре потекла ее кровь, словно при жизни и не иначе как из коровы, что поразило всех; после же ее снова зарыли. Но спустя недолгое время она вновь стала показываться, причем еще чаще, нежели прежде, страшила и убивала людей и прыгала ногами по трупам. Посему выкопал ее тот же человек и обнаружил, что она выдернула кол из тела и держит его в руках. После сожгли ее вместе с колом и пепел захоронили в могиле. Когда пришли через несколько дней поглядеть на то место, поднялся ужасающий вихрь, однако ведьма более не являлась[158].

^{Кремация. Иллюстрация из журнала Die Gartenlaube, 1856.}

^{Die Gartenlaube Berlin: illustrirtes Familienblatt. Leipzig: Scherl 1856 / Bayerische Staatsbibliothek}

Это полный отчет о событии, и из него следует, что означенная Бродке проявила себя особой злонравной и непокорной. Пагубная посмертная роль была ей предначертана ввиду ее занятий знахарством и весьма подозрительных обстоятельств, при которых она умерла. Мало того что она поедала свой покров, она еще выходила из могилы и разгуливала где ей вздумается. Эта Бродке соединила в себе общие для ревенантов давно известные свойства: она обладала способностью к метаморфизму, сохраняла дар речи и по своей природе относилась к мертвым. Наконец, вышеприведенный отчет не оставляет сомнений, что вогнанный в грудь трупа кол далеко не панацея и что кремация — единственный надежный способ положить конец похождениям таких, как Бродке. И все же ее история внушает нам некоторые сомнения, поскольку эта нечестивая женщина умудрилась выдернуть вбитый в нее кол, да еще вызвала «ужасающий вихрь» — а души покойников нередко принимают такую форму, — который бушевал еще довольно долго.

Мартин Лютер и тот однажды разбирал вопрос относительно веры в злонамеренных мертвецов, который был задан ему в письме, и его ответ приводится в «Застольных беседах»:

Пастор Георг Рёрер написал из Виттенберга, что в деревне умерла одна женщина и теперь, будучи погребенной, пожирает в могиле сама себя, и по этой причине все жители деревни вскоре умрут. Он умолял Мартина Лютера дать ему учительское наставление, как поступить, и тот ответил так: «Это все дьяволовы обольщение и злоба. Не будь они [жители деревни] суеверны, никакого вреда бы им не последовало, и они бы уверились, что это всего лишь дьявольское наваждение. Но коль скоро они суеверны, то и умирают все большим числом. Будь это хорошо известно людям, не стали бы они так постыдно обходиться с покойными родными в их могилах, а вместо того говорили бы: «Давай, дьявол, поди вкуси! На-ка, вот тебе что посолонее! А нас тебе не обмануть!»[159]

Несмотря на некоторую отстраненность, вышеприведенный текст доказывает, что к востоку от Рейна вера в жующих мертвецов получила распространение почти повсеместно. Теолог Лютер дает вопросу истолкование в духе учения средневековой церкви — что все это дьявольское наваждение — и искренне верит, что дело можно уладить проверенными методами экзорцизма, о чем свидетельствует упоминание соли как, предположительно, очистительного средства.

Анналы Вроцлава (Бреслау) в Силезии рассказывают, что в 1517 г. город сотрясла вспышка небывалой смертности:

С Михайлова дня по Андреев день смерть забрала нимало две тысячи человек. В этот самый промежуток времени скончался один пастух, и его похоронили в Гросс-Мохбаре; тот пастух жевал свои погребальные покровы, производя при том звук свинячьего чавканья. По каковой причине его выкопали из могилы и обнаружили у него во рту его же окровавленный саван; тогда ему отсекли заступом голову, а труп выбросили вон с кладбища, с того времени смерти в городе прекратились[160].

Представительство жующих мертвецов было бы неполным, оставь мы в стороне особенно познавательный текст, который позволит нам с достоверностью установить роль этих необычайных мертвецов в формировании мифа о вампире. Отец-иезуит Габриэль Ржачинский подтверждает, что в 1710–1720 гг. на территории царства Польского бытовало поверье о жующих мертвецах, из чего следует, что оно распространялось по всей Европе и именно оно подготовило почву для того, что позже превратилось в настоящий миф. Вот что поверяет нам отец-иезуит:

Мне приходится часто слышать от заслуживающих доверия свидетелей, что им доводилось не только обнаруживать трупы, которые длительное время не подвергались тлену, сохраняли гибкость членов и розовый цвет кожи, но также те, у которых глаза, язык и рот сохранили подвижность, трупы, заглотавшие покровы, в которых были погребены, и даже пожравшие части собственного тела (vorare partes sui corporis). А тем временем распространился слух о подобном же трупе, но тот вышел из могильного холма и бродил по перепутьям и перед домами, иногда показываясь то одному человеку, то другому, и более, чем на одного, напал, пытаясь задушить. Если дело касается мужского трупа, в народе его называют упир [upier], если женского, то упирица [upierzyca], и сказывают также, что они как будто «покрыты перьями, а в движеньях легки и проворны» (si veri sit cadaber Upier, si muliebre Upierzyca, quasi dicers plumefactum corpus, leve, agile, ad motum)[161].

Упир — таково изначальное народное прозвание вампира, так что, употребляя этот термин, автор процитированного труда указывает на связь между вампирами и жующими мертвецами, а также мертвецами-душителями. Чуть позже мы вернемся к этому названию, поскольку предложенная здесь интерпретация, уподобляющая вампира существам наподобие стиргов классической античности, на первый взгляд обескураживает. Ржачинский добавляет, что такие трупы обезглавливают, чтобы не дать им впредь нападать на живых. С 1730 г. многократно повторявшиеся случаи эксгумации трупов и осквернения могил вкупе с «актами варварства» начали вызывать у властей нарастающее беспокойство. И в том же году городские власти Альсфельда в Гессене запретили раскапывать захоронение и пронзать колом одного умершего, который, как слышалось людям, жевал и чавкал в своей могиле. В Австро-Венгрии, как мы уже видели, Мария-Терезия в 1755 г. издала рескрипт, заложивший правовые основы для запрета на посмертные расправы.

Ревенанты в животной форме

Нам уже встречались мертвецы, способные к превращению в иных существ, но, увы, никак не в летучих мышей, что бы ни рассказывал нам Брэм Стокер, который ввел их в свой роман наряду с волками и собаками. Однако на самом деле способность живых мертвецов к метаморфизму ограничивалась лишь несколькими животными. Так, в «Летописи Франкенштайна»[162] Мартин Кольбиц упоминает как заслуживающее внимания следующее событие 1605 г.:

Весной и летом здесь, в новом городе, и еще во многих других местах ночами до и после полуночи появлялся монстр, чаще всего принимавший обличье собаки, а иногда бычка. Этого зверя называют Drothe (дроте) или Rothe (роте). Он жестоко притеснял путников, следующих из Баумгартена к Франкенбергу, в местах, где лес подходит к самой дороге. Он возникал перед прохожими при свете дня и врезался в них, подобный огромному кегельному шару; он безжалостно колошматил их, и оттого теперь никто не решается ходить этой дорогой; мельник по имени Мартин Ридельн рискнул пойти тем путем, и ему досталось так люто, что от перенесенных мучительств он в три дня скончался[163].

Нас не должно сбивать с толку слово «монстр». Оно как раз и означает ревенанта, ожившего мертвеца, и такое же значение имеет его латинский эквивалент monstrum. В сказаниях народов к востоку от Рейна этого ревенанта, который всем весом набрасывается на путников, называют также ауфхоккер[164] (Aufhocker — appesart). Считалось, что его тяжесть нестерпима для человека, а после нападения жертва какое-то время испытывает страшный упадок сил и даже может умереть. Из приведенной цитаты следует, что враждебная мертвая тварь представала перед путниками в разных обличьях, в чем, однако, нет ничего нового, поскольку ревенанты-метаморфы нам известны еще по свидетельствам, датируемым примерно 1200-х гг., и на протяжении XV в. их число только множилось. Чаще всего они показывались людям в обличьях пса, козы, вороны или лошади, а иногда принимали вид огненного шара или даже пылающего куста. У каждого региона Европы сложились свои представления о метаморфозах ревенантов. В более близкие нам времена ревенанты, согласно свидетельствам, превращались также в блох, вшей и клещей — паразитов безусловно вампирического толка.

^{Летучая мышь — вампир. Иллюстрация из книги «Приключения в отдаленных уголках Южной Африки, включая путешествие к озеру Нгами и прогулки по Гондурасу», 1866.}

^{Leyland, J. Adventures in the far interior of South Africa; including a journey to Lake Ngami, and rambles in Honduras. To which is appended a short treatise on the best mode of skinning and preserving Birds, Animals, etc. [With plates.]. London, Liverpool. 1866 / British Library.}

Итак, мы ознакомились с вампирами, но еще не изучили их имен. И если общеизвестно, что между всяким понятием и присвоенным ему названием обязательно наличествует тесная связь, нам будет совсем не лишним пристально вглядеться в прозвания вампиров, чем мы и займемся в следующей главе.

До сего момента мы строили разнообразные гипотезы относительно значения и этимологии слова «вампир». Лингвистическое происхождение слова очень важно, поскольку известно, что оно, как правило, предлагает объяснение, позволяющее проникнуть в его глубинные семантические пласты, и дает подсказки, благодаря которым нам иногда открываются неожиданные ракурсы. На этот счет у римлян была поговорка: Nomen est numen[165]. Йозеф Клаппер еще в 1909 г. продемонстрировал, что термин «вампир» носит зонтичный характер, поскольку вмещает в себя множество различных сущностей, и даже попытался прояснить, каких именно, но, судя по всему, тщетно, а публика тем временем продолжала употреблять термин, нимало не беспокоясь о его точности, и главным образом потому, что большинство книг на вампирскую тему адресовались скорее охотникам до всякого сенсационного и иррационального, чем пытливым умам, желавшим знания.

На полуострове Истрия вампира называли стригон (strigon), и в этом слове видна родственная связь со словом strige или stirge, которым в древности обозначали ведьму или знахаря (vedarez). На Балканах вампирическое существо именовалось vampire; в Польше — wampir; в Карпатах — opyr, что в русском языке означает «заложный[166] покойник», в смысле подозрительный. У кашубов на этот счет имелось слово upor, в Чехии — upir. Поляки и кашубы употребляли слово wieszczy, т. е. вещун. Ходившее в Далмации слово vischun подчеркивало некую «научность» и потому подпадает под категорию ворожбы и колдовства, что подтверждается еще одним словом: strzysz, т. е. колдун. Болгарское слово dedejo связало понятия «вампир» и «мир предков», тогда как слово platnik, т. е. плоть, наводит на мысль о его физической природе. В Хорватии вампира называли вуколак (vukodlak), укодлак (ukodlak) и вук (vuk) — очень похоже, что эти названия происходят от слова «волк» и означают «волчья шерсть», что возвращает нас к понятию «вервольф», т. е. оборотень (хотя мнения по этому вопросу расходятся). Однако нам уже известно о примечательном сродстве между вампиром и оборотнем, а у белорусов и украинцев существовало поверье, что вампир — это человек, который при жизни был оборотнем.

^{Волколак.}

^{rudall30 / Shutterstock}

Волколак

В XIX в. словари определяли слово vârcolac, или волколак, как «лунное помрачение» (ecclypsis lunae), и во втором значении — как «привидение, образованное вселившимся в мертвое тело демоном». Два фигурирующих в этих дефинициях термина отсылают нас к оборотню и к оживлению трупа злой силой. На протяжении семи лет волколак смирно почивал в своей могиле, а затем покидал ее, приняв обличье маленького черного ребеночка, который сосал кровь у живых людей. Он наведывался домой к выбранной жертве в течение нескольких недель или месяцев, отчего жертва ощущала немощь и начинала медленно чахнуть. На левой руке жертвы четко различалось маленькое красное пятнышко, которое ясно указывало на природу нападавшего на нее существа. Если волколак девять раз посетил человека и всякий раз пил у него кровь, жертва в считаные дни неминуемо умирала, и эту подробность сообщает нам в «Дракуле» Брэм Стокер: вампир девять раз прикладывался к вене Люси Вестенра, и какое-то время она оставалась в живых только благодаря переливаниям крови, которые делал ей доктор Сьюард. Особенную опасность волколак представлял потому, что обладал способностью уменьшаться в размерах, из-за чего мог проникать в помещение даже через дверную скважину. В народе про него говорили, что это седьмой или девятый ребенок в семье и что он наделен способностью при желании превращаться в животное, в каковом обличье потом являлся к спящим и сосал у них кровь[167].

Между оборотнями из верований южных славян просматривается тесная связь, что подтверждают предания, сложившиеся в этом географическом регионе. По смерти оборотни не находили покоя и поедали плоть с собственных рук и ног — а когда эта «провизия» кончалась, в полночный час выходили из могил, нападали на стада, вторгались в дома, укладывались поверх спящих и сосали у них кровь. А после восстановления силы возвращались назад в могилы. У их жертв оставались следы укуса на груди либо на грудной клетке в области сердца[168].

Гробник

В болгарских преданиях мы обнаруживаем термин «гробник»; он образован от слова «гроб». У нас есть еще lepir, т. е. покойник не пойми какого происхождения, и его часто путали со словом ustrel, означавшим демона, который водился в могилах, а также с morava (вероятно, от «мор») — демоном недуга, по ночам мучившим спящих людей. Польское morus (от лат. mors — «смерть»), в свою очередь, означает всего лишь мертвого человека.

Упырь

Слово opyr, употребленное, как мы видели, Шериданом Ле Фаню, — правда, в форме «упырь», — не очень ясного происхождения. Его сравнивают с сербским глаголом piriti — «разжигать» и с греческим apyros — «неопалимый, огнеупорный», равно как с турецким pir (per), т. е. летать. Это же слово обнаруживается в Северном Тунисе в форме uber, т. е. «вампир». Отстаивая гипотезу восточного происхождения слова, ученые опираются на польский глагол upierzyc — «наделять перьями, опериться» и на польское же слово upior, т. е. крылатый призрак, напоминающее о стригах (strigi) и прочих эмпусах классической античности.

Семантическое поле слова «вампир» тяготеет к понятиям, которые раз за разом встречаются нам в свидетельствах: объемный, т. е. имеющий три измерения мертвец, по смерти не упокоившийся; колдун; человек со способностью обращаться в волка.

Вурдалак

Слово «вурдалак» употребляет в своих произведениях А. К. Толстой.

…Вурдалаки, как называются у славянских народов вампиры, не что иное в представлении местных жителей, как мертвецы, вышедшие из могил, чтобы сосать кровь живых людей. У них вообще те же повадки, что у всех прочих вампиров, но есть и особенность, делающая их еще более опасными. Вурдалаки, милостивые государыни, сосут предпочтительно кровь у самых близких своих родственников и лучших своих друзей, а те, когда умрут, тоже становятся вампирами, так что со слов очевидцев даже говорят, будто в Боснии и Герцеговине население целых деревень превращалось в вурдалаков[169].

Нам следует с первых же шагов уяснить себе, что слово «вурдалак» происходит вовсе не из русских преданий. Оно введено в оборот стараниями А. С. Пушкина, употребившего его исключительно в стихотворениях «Марко Якубович» и «Вурдалак», включенных в цикл «Песни западных славян», который, в свою очередь, был переводом прозаического текста песен в книге Проспера Мериме «Гузла, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине». На самом деле вурдалак — слово хорватского и далматинского происхождения, неслучайно А. С. Пушкин дал себе труд добавить объясняющую значение слова сноску: «Вурдалаки, вудкодлаки, упыри — мертвецы, выходящие из своих могил и сосущие кровь живых людей»[170]. Из сказанного мы можем заключить, что литература тоже не оставалась в стороне от распространения верований в вампиров.

^{Иллюстрация к рассказу «Семья вурдалака». Гравюра на дереве. Карл Мар, 1924.}

^{Tolstoy, A. K. Die Familie des Wurdalak. Translated by Herbert von Hebner. München: Erich Matthes, 1924}

Бруколак

Дом Огюстен Кальме употреблял слово «бруколака» в двояком написании: broucolaka или brucolaka. Слово это родом из Греции и происходит от vrikolakas, обозначавшего зомби или ходячего мертвеца, который нападал на домашнюю скотину[171]. В 1721 г. епископ Авранша предложил свой вариант этимологии данного термина: «Слово brucolaca происходит от слов современного греческого языка bourcos со значением “грязь” и laucos, означающего “канава, ров”, поскольку нам известно, что могилы, куда погребены эти покойники, обычно находят наполненными грязью»[172]. У белорусов для обозначения вампира имелось слово miertovjec, т. е. ходячий покойник. При жизни они могли быть оборотнями, колдунами, даже отлученными от церкви или отверженными собственной семьей. Они передвигались пешком или верхами, гремели костями, пугали живых, а при третьем крике петуха таяли в воздухе. Когда вскрывали их могилы, их сразу можно было распознать, потому что они лежали в гробу лицом вниз. Те, кто сталкивался с ними в миру, могли легко узнать их по проваленному носу (ввиду отсутствия носовой кости) и по раздвоенной нижней губе.

Носферат

У Брэма Стокера фигурирует слово nosferatu, сделавшееся известным благодаря кинофильму 1922 г. режиссера Ф. В. Мурнау, где роль графа Дракулы сыграл Макс Шрек, но на самом деле Стокер смешал сразу нескольких очень разных персонажей румынских народных верований: среди них сам носферат (ревенант), как он правильно называется; мурони — вампир валашского происхождения, а также стригой, морой и стафия, о которых я хотел бы сказать несколько слов, поскольку они мало известны широкой публике.

Мурони

Подобно носферату, валашский мурони считался незаконным отпрыском родителей, которые сами были незаконнорожденными, или злокозненным духом убитого вампиром человека. Днем мурони отсыпался в могиле, по ночам беспрепятственно разгуливал где вздумается и сосал кровь у живых. Мурони считался бессмертным, и чтобы уничтожить его — а выдавал мурони здоровый румянец, который он сохранял в гробу, — требовалось сжечь его тело или выкопать из могилы, воткнуть ему в лоб иглу, а сердце пронзить колом. Мурони, как считалось, мог принимать обличья собаки, кошки, жабы, лягушки, вши, блохи, клопа или паука. При этом мурони необязательно оставлял след укуса на теле жертвы, у которой пил кровь, что только усиливало суеверные страхи людей перед чьей-нибудь внезапной смертью.

^{Макс Шрек в роли вампира в фильме Фридриха Вильгельма Мурнау «Носферату, симфония ужаса», 1922.}

^{Prana Film / Wikimedia Commons}

В отличие от мурони, в носферата нередко превращался мертворожденный младенец; будучи похоронен, он возвращался к жизни и выходил из могилы, чтобы никогда больше туда не возвращаться. Он умел превращаться в собаку или кошку, чаще всего черной масти, в жука, бабочку и даже в пучок соломы. Носферат сосал кровь у пожилых людей и совокуплялся с женщинами. Его жертвы худели, чахли и умирали. Ребенок, рожденный от противоестественной связи носферата с женщиной, был отталкивающе безобразен и с ног до головы покрыт волосами. После смерти такой ребенок обращался в мороя, о котором мы поговорим чуть ниже.

Стригой

Румынское слово «стригой» имеет два значения: «ведьма», если речь идет о живой женщине, и «ревенант» применительно к мужчинам, которые вроде бы умерли, или к трупам, которые не разлагались в могиле. Этому могло быть две причины: либо у них было две души — хорошая человеческая, покинувшая тело в момент смерти, и злая бесовская, остававшаяся в теле, — либо отлетевшая душа вернулась в свою телесную оболочку спустя шесть недель, шесть месяцев или семь лет после смерти[173]. Облик у этих ревенантов сохранялся таким же, как при жизни, правда, иногда большего размера, с красными глазами, загнутыми как серпы ногтями, мохнатым хвостом и огромным ртом. На их лицах ввиду обилия выпитой крови играл румянец, руки-ноги были сухими и тонкими, точно жерди, в другом варианте — лошадиные копыта или гусиные лапы. Они разгуливали босиком, одетые в красную или белую рубаху, а то и вовсе нагими. У них были волосатые тела, длинные лохмы и огромные зубы. Иногда их изображали в виде обтянутых кожей скелетов, иногда крепко сбитыми карликами. В полночь они выходили из могил, таща свои гробы за плечами или на голове, и везде, где появлялись, распространяли среди людей холеру, чуму и поражавшие домашний скот болезни. Они поедали сердца людей и животных, высасывали у них кровь, иссушали души у своих родственников. Стоило им, превратившись в муху, на кого-нибудь сесть, и этот человек вскоре умирал. Им нравилось заходить в дома, бывать на кладбищах, под мостами, на перепутьях дорог и в глухих отдаленных местах. Они плясали на могилах, с воплями и пением летали вокруг колоколен, а ведьмы принимали в этих забавах живейшее участие. Кроме того, стригои дрались между собой на стеблях льна, на топорах, серпах и пр., а тот, кто выходил победителем, нарекался королем ревенантов. Если какой-нибудь смертный проходил поблизости от места драки, ревенанты побивали его и отшибали память, так что он не мог вспомнить, куда и зачем шел. А кто проходил мимо места побоища на следующий день, тот видел лужи крови и терял дар речи. Побежденные в таких драках ревенанты собирались в заброшенном доме, пряли украденную шерсть и ткали льняные рубахи. Их главное сборище происходило ночью в канун Андреева дня (30 ноября). Стригои возвращались в свои могилы на рассвете или когда прозвонят к заутрене. Если они мешкали, то разрывались надвое или могли быть убиты.

^{Анатомическая модель человеческого скелета. Гравюра Питера ван Гюста по рисунку Жерара де Лересса, 1685.}

^Rijksmuseum

Морой

Давайте обратим взоры к мороям, которых Пол Вилсон воскресил и перенес в сегодняшний день в романе «Застава» (или «Крепость»). Первоначально морой был духом тяжеловесным, громоздким, иными словами, духом-давителем. В мороя обращался мертворожденный или умерший некрещеным младенец. Многие такие дети были рождены вне брака, и матери убивали их, а потом предавали земле за пределами кладбища. Через семь лет после рождения такие дети кричали из своих могил: «Крещение, крещение!» Если кто-то, заслышав такой крик, произносил обрядовую формулу крещения, нарекал ребенка именем и в качестве дара бросал клочок одежды в место, откуда доносился крик, ребенок считался крещеным, и участь мороя ему уже не грозила. Если крика никто не слышал или обряд крещения не был произведен, ребенок обращался в вырывавшийся из-под земли столб пламени высотой в шесть футов. Если язык такого пламени касался живого, то убивал его, а если какого-нибудь строения, то оно загоралось. Предания гласили, что морой способен обращаться в кота и бросаться на прохожих, или в зайца, и тогда побивать их, или в красный огонь, от которого путник терял дар речи, лишался рассудка или просто заболевал.

Места захоронения таких детей семь лет подряд на Богоявление окропляли святой водой, что служило малюткам символическим крещением и позволяло обрести вечное упокоение. Обратите внимание! Морой еще худшая нечисть, чем демон, поскольку его нельзя прогнать крестным знамением. Он способен являться в полночь женщиной с закутанной белым льняным покрывалом грудью — кем-то вроде Белой дамы — и покалечить всякого, кого встретит на пути. Юго-западные румыны не делали различия между мороем и ревенантом. Согласно ряду местных преданий, ставших мороями мертвецов выкапывали из могил и, чтобы избавиться от них раз и навсегда, вырывали им сердца и бросали собакам.

Стафия

Стафия считалась враждебной человеку сущностью, а появлялась она следующим образом: когда каменщики тайком измеряли с помощью тростинки тень человека или животного, упавшую на возводимое ими здание, а потом замуровывали тростинку с этой меркой в фундамент, чтобы здание впоследствии не обрушилось, эти человек или животное умирали, когда здание до конца достраивали, или вскоре после потери собственной тени. И тогда становились стафиями. В отличие от ревенантов, стафии не обладали ни телом, ни хвостом, к тому же они были прикованы к месту, куда заточили их «тень», и появлялись только в нем. Кроме того, в стафий могли обратиться жертвы убийства и самоубийцы.

Судя по народным преданиям, стафия напоминает женщину с волосами до пят, с чрезвычайно длинной, выкованной из железа грудной клеткой. Она появлялась нагой или в белых одеяниях, очень тонкая, невообразимо уродливая и точно восковая свечка бледная. Глаза ее напоминали луковицы, разинутый рот — тарелку, а длинные зубья — гребни шерстечесальщика, голова смахивала на бадью, уши торчали в стороны, как огромные пористые губки. Кроме того, стафия могла принимать вид разной живности (свиньи, собаки, кошки, барана, козла или козы, лошади и пр.). Ночами она смутной тенью проскальзывала в дома, на чердаки и в церкви, маячила на мостах, у заброшенных источников, в безлюдных местах, на перекрестках дорог, в лесу. Вообще говоря, стафия не отличалась зловредностью, однако ее злобные экземпляры норовили избить человека своей железной грудью, расцарапать, придушить, выбить дух из спящих или покалечить их. В домах стафии задували свечи и искали себе пропитание. Чтобы умилостивить этих ночных гостий, люди оставляли им на видном месте еду и питье.

Вампир

Первое упоминание вампира относится к 1732 г. в местности восточнее Рейна, причем употребивший этот термин безвестный автор, от чьего имени в истории сохранились лишь инициалы, терялся в догадках, что оно могло означать[174]. В Англии «вампир» пробрался в словарь письменными тропами, а именно через путевые записки, опубликованные в 1745 г., хотя и написанные в 1734 г., под названием «Путешествия троих английских джентльменов от Венеции до Гамбурга»[175]. Автор приводит случаи вампиризма в Сербии, в исторической области Банат[176], в России, Польше и Литве; основываясь на научном труде директора гимназии в Эссене Иоганна Генриха Цопфиуса[177], он пишет: «Предполагается, что так называемые “вампиры”, т. е. трупы людей, возвращенные к жизни злыми духами, выходят по ночам из могил, набрасываются на людей, мирно почивающих в своих постелях, высасывают из них всю кровь и тем самым доводят до смерти».

Потребуйся нам свести в сравнительную таблицу прозвания всех упомянутых в этой главе мертвецов, мы бы увидели, что у этой загробной публики много точек соприкосновения, но не меньше и различий. Границы между ними как были, так и остаются размытыми: характерные особенности этих существ в ряде случаев совпадают, что можно объяснить их изначальным географическим происхождением, а также царящей в людских умах неразберихой. Точные данные со временем утрачивали четкость, и верх брала тенденция, отмеченная нами при изучении предтечей вампира: смешения особенностей и их произвольные комбинации преуменьшали несходства и затушевывали различия. Тем не менее факт оставался фактом: по всеобщему признанию, эти жадные до человеческой крови твари реально существовали; и от них надлежало решительно избавиться, дабы они не нарушали мирное течение жизни.

Защиту от вампиров обычно приурочивали ко времени одного из трех событий: когда они только-только родились, когда испускают дух или через какое-то время после того, как они отступятся от своей души и застрянут в промежуточном мире, между жизнью и смертью. Другие меры против вампиров имели целью защитить жилище от перманентной угрозы их явления.

На пришествие в мир вампира могли указывать определенные знаки, о которых говорилось в главе 3: рождение уродца, например, считалось дурным знаком (предзнаменованием) и влекло за собой драконовские меры, в особенности когда происхождение отца вызывало сомнения. Он мог быть вампиром; ревенантом, вступившим в сексуальные отношения со своей супругой; никому не ведомым духом или демоном из семейства суккубов[178] — такое объяснение чаще всего выдвигали клирики со времен Средневековья и вплоть до XVI в. И поскольку известно, что живой пример куда показательней долгих объяснений, послушаем рассказ одного из наших предков.

Нам не составит труда разглядеть «реальность» за этим христианским истолкованием событий: мертвец вернулся с того света к своей жене, и та прижила от него ребенка. Все остальное в этой истории смахивает на душеполезную литературу, если не сказать на проповедь. Вовремя принятые меры позволили отвести надвигавшуюся беду: у недоношенного младенца не было времени трансформироваться в вампира, что и спасло деревенскую общину.

Меры предосторожности против покойников, чьего возвращения с того света следовало опасаться, были широко известны: прикусить большой палец на ноге трупа, чтобы не возвратился; проводить ритуальные бдения у гроба покойного, дабы уберечь его от разного рода подстерегавших его злых духов, равно как и от ведьм, которые караулят момент, чтобы стащить частицу останков для приготовления заклинаний[180]; убедить покойного[181], что он уже умер[182]; вытащить труп из дома через специально проделанную для этого дыру в стене; ввести покойника в заблуждение, доставляя его на кладбище окольными путями, или как можно больше петляя между его домом и кладбищем, или перенося труп через реку или перекрестки дорог. Но помимо таких мер общего порядка имелись и особенные предосторожности на тот случай, когда покойного подозревали в вампиризме. В 1719 г. одно медицинское периодическое издание поместило на своих страницах небольшую заметку о различных поверьях, окружавших процесс погребения. Из нее мы узнаем, какие предосторожности принимались в то время.

Упомянутые выше дурные приметы знали по всей Европе, но трактовались они как предвестие превращения усопшего в вампира. Их связывали с такими категориями, как нойнтётеры и жевальщики, т. е. с пассивными вампирами, способными убивать на расстоянии, не выходя из своих могил. В 1800 г. пастор из общины Штайнкирхе записал свои наблюдения за смертью дочери, где отметил, «что в особенности надлежит следить за тем, чтобы возле рта усопшей не оказалось ни ленточки, ни краешка одежды, иначе она примется жевать их в могиле до тех пор, пока в семье не преставится кто-нибудь еще». Эта мера предосторожности была хорошо известна по всей Германии[184].

Больше всего людей пугала так называемая заразность смерти — феномен, обладавший широким разнообразием форм, и вампир представлял собой не более чем одну его разновидность. Можно насчитать до полутора тысяч различных поверий, бытовавших к востоку от Рейна в XVIII–XIX вв., и они дадут нам беглое представление о дурных приметах и предосторожностях, которые в подобных случаях следовало принимать[185]:

— Если на лице у трупа играл румянец, значит, вскоре должен был умереть кто-то из друзей усопшего.

— Если слезы оплакивающих упали на тело покойного, это не даст ему упокоиться с миром.

— Если женщина умерла в родах, следует положить ей в гроб ножницы и шкатулку для шитья с иголками и катушками ниток, иначе она вернется, чтобы найти швейные принадлежности (Пфорцхайм, 1787).

— Когда усопший лежит на похоронных носилках, у его рта не должно быть краешка погребального покрова (Вюртемберг, 1788).

— Чтобы умерший упокоился с миром, каждому из собравшихся у его могилы надлежит бросить на гроб три комка земли (Ансбах, 1786).

— Под подбородок покойному следует положить ком земли или маленькую дощечку, чтобы он не ухватился зубами за свой саван и тем самым не притянул бы в свой загробный мир кого-то из своих близких (Ансбах, 1786).

— Если покойный вздыхает на ложе, куда поместили его труп; если сохраняет гибкость членов; если ему в рот попала траурная ленточка, погребальное покрывало или глухой край наволочки, значит, кто-то из членов его семьи вскоре последует за ним в могилу.

— Если прокричать имя покойного, он пробудится.

— Чтобы умерший упокоился с миром, могильщик должен выкопать могилу не раньше, чем в день похорон.

— Если гробовой покров нечаянно положен вверх ногами, значит, кто-то из проживающих в доме покойного скоро умрет.

За этими поверьями проступают существенно важные сведения: понятие пожертвования или дара (комья земли); продолжающейся за могилой жизни (швейные принадлежности); четкого порядка (правильное расположение похоронных атрибутов) и опасности, что умерший человек превратится в мертвеца-жевальщика. Следует прибавить, что если у покойного посинели кончики пальцев, значит, скоро умрет какой-нибудь его близкий родственник; что когда упоминаешь умершего, следом нужно обязательно произнести «Храни тебя Господь» или другую аналогичную по смыслу формулу; что если трижды позвать покойного по имени, он явится; что покойный представляет для живых опасность в течение сорока дней со дня смерти — или в течение всего года, согласно русским поверьям, — поскольку в этот период он может вернуться с того света и наведаться к себе домой.

В начале XX в. издатели Атласа немецкой этнографии (Atlas der deutschen Volkskunde) инициировали социологический опрос среди населения Германии. Они разослали по всем городам и весям анкеты с вопросами, а после обобщили полученные ответы[186]. Результаты опроса демонстрируют нам удивительную живучесть поверий. Так, на вопрос «Как вы распознаете, что умерший человек собирается трансформироваться в злонамеренное создание, которое будет приманивать живых?» было получено 56 разных ответов. И хотя опрос не делал отдельного акцента на вампирах, пятьдесят ответов относились именно к вампирам, а остальные шесть касались положения заступа в руках могильщика (которое указывало, кому следующему умирать). Ниже приводятся упоминающие вампиров ответы и их количество:

— у мертвого тела глаза остаются раскрытыми: 14;

— у мертвого тела открыт рот: 1;

— тело сохраняет податливость членов, здоровый цвет кожи, на лице улыбка: 17;

— могильный холм не оседает: 3;

— кто-то споткнулся об открытую могилу: 3.

Имелся еще один способ оградить себя от монстров-вампиров — прибегнуть к христианским оберегам, и чаще всего в этом ключе упоминается грамотка святителю Луке, как, например, в нижеследующем свидетельстве от 1801 г.:

Как видим, в этом случае пастор предпринял несколько мер предосторожности, и это доказывает, что в народе бродили некоторые сомнения в действенности оберега, который обычно применялся для излечения от болезней. Пациентам давали съесть записочку такого содержания:

Многочисленнее всего были меры в христианском духе[189]. Среди прочего рекомендовалось окропить тело усопшего святой водой, и назначение этой меры епископ города Манд Гильом Дюран в XIII в. сформулировал так: «…не для того, чтобы смыть с усопшего грехи, но ради изгнания всех нечистых духов». На усопшего капали воском освященной свечи в области пупка и клали на тело три маленьких восковых крестика или соль; в другом варианте — рядом с телом помещали какой-нибудь металлический предмет (утюг, раскрытые ножницы, ключи, щипцы, серп). В некоторых случаях на крышку гроба укладывали тяжелый топор, камень или оловянные ложки. Другие предосторожности явно имели целью сковать свободу действий внушавшего опасения покойника: ему могли связать за спиной руки или привязать труп к похоронным носилкам. В Дании большие пальцы ног покойника связывали красной нитью или втыкали в ступни иглы и продетыми в них черными шелковыми нитками связывали ноги.

Из опасений, что у трупа отвалится нижняя челюсть, что повлекло бы за собой новые смерти, предпринимались попытки не дать этому случиться, для чего покойному подвязывали подбородок — каковая мера диктовалась практическими соображениями, поскольку по окончании трупного окоченения нижняя челюсть могла самопроизвольно опуститься, — или помещали в рот монету, кусочек черепицы или камень, которые покойник мог бы жевать в свое удовольствие без каких-либо пагубных последствий для живых. Создается устойчивое впечатление, что смерть человека в принципе связывали со склонностью его мертвого тела поедать саван или плоть его собственных рук и ног. Помимо вышеназванных мер, во избежание движения челюсти покойного вверх-вниз ему под подбородок подкладывали ком земли или осиновую дощечку с вырезанными на ней тремя крестами. Михаэль Ранфт, которому я обязан этими сведениями, добавляет, что горло покойного туго заматывали носовым платком, чтобы воспрепятствовать глотательным движениям.

И наконец, выносить покойного из дома надлежало исключительно ногами вперед, чтобы он не мог бросить прощальный взгляд на свое земное жилище и не захотел вернуться.

Самый древний способ предотвращать возвращение покойника с того света — чему имеются подтверждения, датируемые еще эпохой неолита, — состоял в том, что его хоронили в положении ничком и, соответственно, ртом в землю[191]. Эта конкретная форма погребения хорошо известна археологам, и свидетельства тому имеются по всей Европе. Такие захоронения обнаруживали в Германии и Венгрии, в Нормандии, Лотарингии и в Лангедоке. Считалось, что погребение лицом вниз позволит перенаправить вредоносную энергию в другое русло: вместо того, чтобы стремиться наружу из могилы, покойник глубже зарывался в землю. Более того, если покойник имел склонность к жеванию, первое, что он мог пожрать лежа лицом вниз, была земля, и тогда живые оставались в целости и невредимости. Иногда такой способ погребения служил чем-то наподобие посмертного искупления грехов, как в случае с королем франков Пипином Коротким, которого, согласно «Хроникам Сен-Дени», похоронили именно таким образом, дабы он искупал грехи своего отца Карла Мартелла[192]. Таким же способом хоронили злодеев и преступников — это было формой изгнания из общины, — а также самоубийц за то, что прегрешили против Бога, самолично отняв у себя жизнь. Следует напомнить, что в обычном порядке умерших укладывали в гроб на спину — в Средние века это называлось dorsal decubitus[193] — и обязательно головой на запад. Самоубийцам же полагались sepultura asini — известные также как «ослиные похороны», т. е. без соблюдения христианских обрядов, что служило формой ритуального наказания. Еще одной целью посмертного наказания было воспрепятствовать умершему вступить в сообщество мертвых: в загробном мире злодеев и преступников ожидало такое же обхождение, как в этом мире при их жизни, — их подвергали остракизму. Здесь следует отметить, что погребение в положении ничком не всегда означало, что покойный заслужил ритуальное наказание, поскольку у монахов-доминиканцев города Гебвиллер в ходу была именно такая манера хоронить[194]. Она могла служить знаком смирения или молитвенной позы покойного. Известно, например, что некоторые монахи выработали обыкновение возносить молитвы в церкви, лежа на животе.

^{Чемодан со всеми принадлежностями для охоты на вампиров. Молоток с деревянным колом, серебряное распятие, чеснок.}

^{PHLD Luca / Shutterstock}

Умершему на виселице и, значит, имевшему верные шансы превратиться во вредоносного мертвеца, в могилу клали веревку и перекладину, на которой его повесили. Если этого не сделать, покойник будет каждый вечер возвращаться с того света, барабанить в окна и кричать: «Верните мне мою деревяшку!» И живым не видать покоя до тех пор, пока они не удовлетворят его просьбу. Чтобы не давать мертвецам превращаться в ревенантов (стригоев), им в гроб подкладывали зубчики чеснока, а также набивали ими рот, нос и уши. Если покойный относился к разряду изгоев, его труп следовало отвезти подальше от деревни и хоронить последовательно на трех перекрестках. Если эта мера не срабатывала, труп сжигали или даже изгоняли, как сделали с телом некоего жителя Ригерсдорфа около 1900-х гг. В Румынии, если в умершем подозревали оборотня (варколака), ему в саван подкладывали усеянную колючками ветку, чтобы она удерживала его, если его обуяет охота вылезти из могилы и погулять среди живых. Между тем могилу мороя следовало залить отваром солнцецвета (ладанника). Покойного можно было также занять делом и тем отвлечь от желания покинуть могилу: насыпать в гроб семена мака, и ему пришлось бы пересчитать их все, прежде чем он смог бы выбраться наружу; клали в могилу чулок или сеть, и покойник не мог выйти наружу, пока не распустит их до последней нитки. Однако учитывая, что ему полагалось делать это всего по одной петельке в год, живые гарантировали себе многие лета спокойствия.

С целью воспрепятствовать покойному обратиться в ревенанта, а конкретнее, в вампира, к трупу применяли различные меры. Помещали ладан ему в ноздри, чтобы покойник не мог дышать, в уши, чтобы он не слышал призывов сатаны, в глаза, чтобы лишить его зрения, и в рот, чтобы он ненароком не раскрыл демону имена своих родных, — в основе этих мер лежало верование, что демон может овладеть мертвым телом и вернуть его к жизни. Иногда в рот и в задний проход покойному помещали чеснок или все отверстия в теле набивали камешками, горошинами или пшеничными зернами. Иногда в гроб помещали девять камней, а могли также положить веточки розы собачьей, плетеные безделушки, столовую ложку, а на грудь трупу — сколоченный из боярышника крест. При подозрениях, что покойный может обратиться в ревенанта, ему в гроб могли подложить пучок базилика, вино, ладан, яйцо, гвозди, пригоршню песка или ягоды боярышника. А в сердце могли воткнуть дубовый, ясеневый или тисовый кол. Если у умершего имелся брат, рожденный в том же, что и он, месяце, брату следовало трижды войти и выйти из склепа покойного брата, чтобы тот не досаждал ему.

^{Цветок чеснока.}

^{The New York Public Library}

Иногда умершему перед похоронами отрубали голову и клали в гроб у него в ногах — подобная мера широко практиковалась по всей средневековой Европе. В Валахии на голову покойному помещали тяжелый камень. Около 1820 г. одну женщину из предместий Данцига (современный Гданьск) похоронили на перекрестке дорог. Перед погребением у ее тела отрубили голову и положили ближе к ногам, куда не могла достать ее рука. Если смотреть западнее, то вблизи аббатства Гандерсхайма покойным обычно вгоняли гвоздь в язык, чтобы он не мог шевелиться во рту. Еще в других местах широко практиковался способ, очень близкий к распятию: руки и ноги гвоздями прибивали к гробу, а в тело вонзали кол или длинную иглу, иногда руки и ноги насквозь пронзали гвоздями внутри гроба.

Когда при жизни покойник пробавлялся колдовством, требовалось применить больше посмертных мер предосторожности. Английский историк и хронист Уильям Мальмсберийский (ок. 1080–1142) оставил нам запись последних желаний одной ведьмы из Беркли. Из опасения, что дьявол заберет ее мертвое тело, она предписала своим детям:

Вы сумеете спасти мое тело, если проделаете следующее: как умру, заверните меня в шкуру оленя, положите в каменный гроб, и пусть его крышка будет наглухо запечатана железом и свинцом; скрепите гроб тремя железными цепями, да выбирайте те, что тяжелее прочих; велите, чтоб пятьдесят псалмопевцев ночью распевали у моего гроба псалмы, а днем чтоб как можно больше раз служили мессу для меня, покойницы, и тем сдерживали моих недругов от ожесточенных на меня нападок. Если мое тело за три ночи никто не потревожит, предайте свою мать земле, хотя опасаюсь, что не примет меня в свои глубины та, что так часто терпела тягости моих злодеяний[195].

Все эти предосторожности нисколько не помогли, и демоны все равно уволокли тело женщины. За христианскими ухищрениями проступает поверье, что подобного сорта покойница (ведьма, при жизни предавшаяся дьяволу) могла вернуться с того света и потому представляла опасность для живых, чем и объясняется попытка наглухо запечатать гроб, чтобы ведьма не смогла из него выбраться. В символике христианства олень выступает олицетворением Христа, и потому его шкура считалась непреодолимым препятствием для вредоносных заклинаний, мощным талисманом (оберегом?) и даже применялась в обрядах экзорцизма. Что касается железа, то помимо практической пользы в виде прочного материала для цепей ему приписывали свойство изгонять духов.

Следует иметь в виду, что кол в грудь вгоняли не только вампирам, эта мера предназначалась и другим вредоносным покойникам. Когда-то в древности кол предназначался пронзать грудь умершим колдунам — каковую меру часто сочетали с другими предосторожностями, в частности с отсечением головы. Саксон Грамматик в начале XIII в. поведал нам о событиях, очень напоминающих те, что в последующие века еще не раз будут появляться в свидетельствах очевидцев и донесениях властям. Все случилось после того, как был похоронен «один муж, именуемый Мид-Одином[196] и… известный своими хитрыми уловками»:

Даже в смерти он была отвратителен, ведь те, кто проезжал мимо его кургана, внезапно умирали; и после того распространился такой мор, что он, казалось, оставил о себе славу, мерзостнейшую после смерти, чем при жизни, как если бы он взимал виру с виноватых за свое растерзание. Тогда обеспокоенные жители извлекли тело его из кургана и казнили его, пронзив грудь острым колом, и лишь тогда пришло облегчение[197].

После погребения

В Восточной и Центральной Европе было принято через три дня после похорон класть на могилу три, пять или девять веточек бересклета или клоков пакли, а потом поджигать. На обратном пути с кладбища исполнявшие данный обряд рассыпали по земле горошины или маковые зернышки и при этом приговаривали: «Да не явится покойник раньше, чем все эти зернышки вернутся домой» или даже «Пускай восставший мертвец снедает по зернышку в год, а сердец своих близких не трогает!» Упомяну только христианские обряды, скажем trentain grégorien (фр.), григорианские мессы, которые служатся за упокой умершего в течение тридцати дней после его смерти, что призвано облегчить ему переход в загробный мир. Другие поминальные обряды имели целью умилостивить покойного.

Согласно болгарским поверьям, вампир представлял опасность для своих прямых родственников, равно как и для своих земляков. А потому его следовало уничтожить. В течение года со дня смерти вампира его родственники и соседи могли распознать его и обнаружить, где он скрывается, если поминальные обряды проводились на протяжении трех, девяти или сорока дней после его кончины или даже в последующие полтора года. Со временем вампир становился все менее узнаваем, и, когда с его смерти миновал год, он мог переселиться в другую страну, начать новую жизнь, вступить в брак и завести детей — такие мотивы присутствуют в повести Полидори, по сюжету которой лорд Рутвен связывает себя священными узами брака с сестрой главного героя Обри.

Как защитить свой дом

Вспомним, как профессор Ван Хельсинг пытается оградить Люси Вестенра от укусов вампира Дракулы. Получив с посыльным большой пакет с целой охапкой белых цветов, профессор удивляет своими действиями доктора Сьюарда:

Слов нет, профессор вел себя довольно странно, описания такого лекарства и лечения я не встречал ни в одном медицинском справочнике. Сначала он запер все окна, потом, взяв горсть цветов, натер ими оконные переплеты, дабы малейшее дуновение ветра сквозь щели пропитывалось чесночным запахом. Затем взял еще горсть цветов и натер ею косяк двери и притолоку, то же самое он проделал и с камином.

Этими ухищрениями профессор Ван Хельсинг хотел оградить комнату Люси от проникновения вампира — чесночный запах от всех щелей в дверях и окнах должен был отпугнуть его. Данная процедура была далеко не единственной мерой предосторожности, коими люди в прошлые времена защищались от ревенантов в целом.

Для того чтобы и близко не подпускать волколака к дому, румынские народные поверья рекомендовали поместить в кровать чеснок, фенхель и ладан, а над кроватью нарисовать взятый из кадильницы золой крест или несколько печатей царя Соломона — пентаграмм, которые к востоку от Рейна назывались «ногой ведьмы», причем их наделяли способностью рассеивать ночные кошмары. Однако эти меры не хуже защищали от прочих ревенантов и от ведьм, которых можно было в определенные дни не подпускать к дому, если натереть чесноком все двери, окна, дымоходы, щели и пр. Все тарелки в доме следовало перевернуть вверх дном, а домочадцам наесться чеснока, потому что восставшие мертвецы на дух не выносили чеснока. Для защиты от мороев румыны, например, натирали ворота, двери, оконные рамы и дымоходы тремя головками чеснока, позаимствованными в трех разных домах, и по ходу дела произносили такое ритуальное заклинание: «Поди прочь, морой, из моих владений и не посмей больше являться, чтобы грязнить мое место, мою живность, мое жилище, моих детей и меня! Ступай в дикие пустоши, вернись в могилу, откуда явился, и не помышляй больше вылезать на свет божий. Аминь».

На фермах Дании над входной дверью подвешивали старое колесо от прялки, потому что считалось, что вернувшийся с того света покойник сможет войти в дом только после того, как обойдет его кругом столько раз, сколько оборотов совершило колесо за время службы. В Западной Европе почти повсеместно было принято после поминок захлопывать двери дома или на границе своих владений крест-накрест втыкать в землю два топора, образуя крест.

Итак, теперь у вас есть вадемекум — карманное руководство охотника на вампиров. Однако этого мало: при отсутствии знаний о том, как защитить себя, какие меры предосторожности и каким порядком для этого предпринять, вы рискуете столкнуться с затруднением, когда ввиду чьей-то внезапной смерти вам придется выяснять, кто и почему послужил ее причиной.

К счастью, существует целый ряд способов распознания вампиров, и профессор Ван Хельсинг далеко не единственный эксперт в этом вопросе. В широком смысле нам следует различать четыре этапа, которые соответствуют четырем стадиям проявления вампиризма: череда быстро следующих одна за другой смертей; выявление вампира; обнаружение и вскрытие его тайного логова; казнь.

Первому этапу кладет начало признак, который невозможно истолковать неправильно: по соседству кто-то начинает на глазах слабеть и чахнуть или несколько человек умирают один за другим без всяких видимых причин. Такие смерти приписывают эпидемии, или поветрию, как это когда-то называли. Вот что говорит персонаж А. К. Толстого в рассказе «Семья вурдалака»:

А Ле Фаню в «Кармилле» разъясняет, как распространяется это бедствие.

Коллен де Планси в «Инфернальном словаре» приводит следующее наблюдение, сделанное в XVIII в. аббатом островного монастыря Мон-Сен-Мишель:

Таким образом, не приходится сомневаться, что люди прошлых времен истолковывали события, которые были бы для нас кристально ясны, через призму многовековых народных верований. Именно таким путем распространяются поверья в вампиров, хотя вероятнее всего виной массовых смертей были всего лишь эпидемические заболевания, а в народе за отсутствием сколько-нибудь точных представлений о диагнозе эту напасть называли чумой (мором).

^{Смерть как душитель. Первое появление холеры на маскарадном балу в Париже в 1831 году. Гравюра Густава Рихарда Штайнбрехера по эскизу Альфреда Ретеля, 1851.}

^Rijksmuseum

Еще с 1730-х гг. просвещенные умы пытались доказать, что такого рода смерти вызваны каким-либо эпидемическим заболеванием[199]. Иоганн Христофор Харенберг утверждал, что «вампиры не причиняют смерти живым, а бесконечные рассказы об этом следует относить на счет расстроенного воображения болящего»[200]. На основании медицинской информации и описаний симптомов ученые выдвинули гипотезу, что этой загадочной болезнью могли быть холера — отсюда и здоровый румянец вампиров, — чума или даже бешенство[201].

Как распознать вампира

Чужак

Имеются три способа распознания вампира: первый — появление незнакомца, внешний облик которого настораживал странностями. Для выяснения, кто он таков, использовалось нечто вроде расшифровочной таблицы, позволявшей анализировать его внешность и поведение. Так, в Центральной Европе монстра могли опознать по таким аномалиям, как хромота, железные зубы и неспособность досчитать дальше, чем до трех, а также по его ремеслу: в этом смысле подозрения вызывали мясник или сапожник. Этот человек отличался необычайно пунцовым цветом лица; недаром славянская поговорка (у кашубов) «красный, как вампир» (cervoni jak v´ešči) подчеркивала багровый румянец на щеках заподозренного, а метафора «раздутый, как вампир» — грузность, дородность. Эти отчетливые признаки позволяли выявить неизвестного вампира — человека пришлого, не состоящего в сельской общине, чужака. Любопытно отметить, что данные характеристики почти в точности соответствуют «признакам жертвенности», как их сформулировал французский философ и культуролог Рене Жирар, и, кстати говоря, именно эти признаки побуждают общество, переживающее крупное потрясение, во всем обвинить их обладателя и назначать его жертвой коллективных гонений, т. е. козлом отпущения.

Характер смерти

Второй способ распознания вампира открывался, когда вампир испускал дух. При сомнениях в праведности чьей-то смерти обращались к сведущему в таких делах человеку, обычно к повивальной бабке, с просьбой изучить тело покойного, и та, вооружившись необходимым, принимает меры к тому, чтобы покойник не вернулся из загробного мира. В Греции православный священник в таких случаях брал с собой алафострата (alaphostratos) — сведущего человека с даром ясновидения, который мог видеть духов и потому мог определить, действительно ли тело покоится в могиле. Живых настораживали такие безошибочные признаки, как сохраняющиеся упругость тела и здоровый цвет кожи покойника, открытые или полузакрытые глаза. В 1748 г. в местечке Лонкау в Верхней Силезии умер батрак по имени Гловач. На следующий день после его смерти труп нисколько не окоченел. А сам покойник, вернувшись в земной мир, изводил и допекал служивших с ним на ферме батраков и прислугу. Депутат парламента и доктор не смогли искоренить бытовавших в той местности народных поверий[202]. В 1779 г. одна силезская газета сообщила, что некий человек посетил дом, где незадолго до того кто-то умер, и застал домочадцев покойного в страшной тревоге и унынии. Лишь после настойчивых расспросов они признались, что переживают из-за дурного знака: тело покойного не выказывало никаких признаков трупного окоченения, из-за чего они теперь опасаются, что вскоре кто-то из них может вскоре последовать за покойником в могилу[203].

Брэм Стокер мастерски обыграл тему открытых глаз мертвеца-вампира. Джонатан Харкер обнаруживает гроб графа Дракулы и…

…там, в одном из больших ящиков, которых было всего пятьдесят штук, на груде свежей земли лежал граф! Он был или мертв, или спал, я не мог понять — открытые застывшие глаза, но без стеклянного мертвенного блеска, в щеках угадывалось живое тепло, несмотря на всю их бледность, а губы рдели как всегда. Но лежал он неподвижно, ни пульса, ни дыхания, ни биения сердца[204].

Судя по приведенной в главе 1 цитате из Ле Фаню, когда вскрыли могилу, где полтора века назад была похоронена Кармилла, та тоже выглядела совсем как живая.

Вскрытие могилы вампира

Третий способ имеет смысл рассматривать после того, как будет доподлинно установлено, что в данной местности орудует вампир. Здесь предполагаются два ключевых шага: обнаружить и вскрыть могилу, где таится монстр, — без этого никак не обойтись, если вы хотите довести дело до конца, — и применить радикальные средства его уничтожения. В современном мифе эти два момента неизменно составляют кульминацию, а действие непременно разворачивается в каком-нибудь глухом зловещем месте из тех, что растиражированы кинематографом: на старом кладбище, в заброшенном доме, в подземном склепе на развалинах часовни, — хотя все это не более чем литературные красивости. Как рассказывают нам старинные предания, вампира обнаруживали и уничтожали в хорошо известных всем местах и к тому же в пределах топографии конкретного поселения.

Давайте снова обратимся к эпизоду в новелле Теофиля Готье, где Ромуальд вместе с аббатом Серапионом ночью идут на кладбище искать могилу, где похоронена Кларимонда, и в неверном свете потайного фонаря подходят…

…к одному камню, наполовину заросшему высокой травой, изъеденному мхом и растениями-паразитами. <…> Совы, сидевшие на кипарисовых ветвях, прилетали, напуганные светом фонаря, и тяжело ударялись крыльями землистого цвета о стекло, издавая жалобные стоны. <…> Наконец кирка ударилась о гроб; доски издали какой-то звук, одновременно глухой и звонкий, — такой ужасный звук издает ничто, если до него ненароком дотронуться. Серапион отвалил крышку, и я увидел Кларимонду — мраморно-бледную, со скрещенными руками; на ее белом саване пролегала вдоль тела всего одна складка. В уголке поблекшего рта сверкала, как роза, маленькая алая капелька.

Легко заметить, что в этой сцене Готье щадит чувства читателя: в отличие от Кармиллы, Кларимонда не купается в крови в своей могиле, более того, ее тело вообще лишено живых красок. Именно Кармилла — но никак не Кларимонда — заслуживает называться «живой покойницей». Каждый автор изображает подобную сцену в меру своей чувствительности, однако Теофиль Готье в этом пункте предпочитает отойти от старинных преданий с их кровавыми подробностями и не упоминает ничего такого, что могло бы травмировать читателя. Напротив, умиротворенная красота покойной Кларимонды выглядит даже трогательной.

В Центральной Европе считалось, что место захоронения вампира можно распознать по отверстию в могильном холме, через которое тот выходит наружу и возвращается обратно, либо его могила находится там, куда с неба слетают падающие звезды. Для распознания могилы вампира проводился следующий весьма зрелищный эксперимент: сельчане приводили на местное кладбище жеребца либо белой, либо вороной масти, быка или гусака и заставляли по очереди перешагивать через все могильные холмы. Если подопытная скотинка ни за что не желала перешагнуть через чью-либо могилу, поселяне делали вывод, что в ней точно лежит вампир и его следует уничтожить. В Валахии такой эксперимент имел свои нюансы: «…сельчане выбирали мальчика, сажали совершенно обнаженным на черного как вороново крыло жеребца и вели на кладбище. От мальчика требовалось переехать через каждый могильный холм. Если жеребец никак не желал перешагнуть через какую-то могилу даже под ударами хлыста, считалось, что в ней-то и притаился вампир». В Венгрии на такой могиле, сообщает капитан Л. фон Белец, можно видеть «свет, как от лампады, впрочем, не столько ясный»[205].

В других странах отличительные признаки подозрительных могил носили несколько противоречивый характер: если в одних местах поверья настаивали, что на подозрительной могиле земля не оседает и не проваливается, то в других, наоборот, подозрения вызывала именно провалившаяся могила.

В XVII–XVIII вв. крупным специалистом по выявлению могил вампиров считался могильщик, поскольку в силу своего ремесла научался отличать «нормального» покойника от того, кто был чужд всякой нормальности. Так, могильщик по имени Ханс Бюргель 5 августа 1665 г. был допрошен властями города Михельсдорфа графства Глац в Силезии. Ему задали три вопроса: «Как и по каким признакам можно установить, есть ли в том или ином теле нечто подозрительно неправильное? Откуда он мог заранее знать, какие могилы вскрывать? Могло ли нечто подобное произойти с телами лиц, не вызывавших никаких подозрений?» В городских архивах Вроцлава (в те времена Бреслау) сохранились записи ответов, которые дал могильщик Бюргеля:

По первому вопросу он сообщил, что на это указывают окружающая тело лужа крови, свежий слой кожи, наросший поверх прежней, и новые ногти, отросшие под прежними, старыми.

По второму вопросу он показал, что имеет некое растение, позволяющее ему, как он поест его, распознавать каждую подозрительную могилу. Но добавил, что, даже не поев этого растения перед приходом на кладбище, он может определить подозрительную могилу. Однако ничего сверх сказанного по этому вопросу не раскрыл…

По третьему вопросу он показал, что обычные мертвые тела не могут плавать в свежей крови или отращивать себе новую кожу, да еще и ногти, поскольку разлагаются…

Кроме того, он указал на различия у семи выкопанных мертвых: в четырех засели духи такой великой силы, что не было никакой возможности немедленно обуздать их; в пятом теле дух был заурядной силы, а в двух последних кадаврах — духи совсем слабосильные; этих троих последних, должно быть, незадолго до смерти сбили с пути истинного какие-то нехорошие люди, и те еще не успели ни на кого напустить проклятий.

Сегодня мы можем лишь догадываться, кого или что Бюргель подразумевал под духами, зато в прошлые времена такого вопроса ни у кого не возникало. На самом деле этот термин указывает на способность к некой форме жизни. Могильщик Бюргель почувствовал в трупах присутствие чего-то — души, жизненного начала (анима, или анимус, соотв. женского или мужского рода) или духа. Именно эта сила не давала трупам разлагаться. Здесь следует заметить, что та же самая сила сообщала нетленность телам некоторых святых, как ни кощунственно такое сравнение. В предании о святом Квирине Тегернзейском, как оно начертано на табличке в часовне его имени в баварском монастыре Тегернзее, есть такие строки:

Их преосвященства трое епископов, и с ними многие священнослужители благоговейно уложили в эту гробницу Святого Квирина, Святого заступника. Едва лишь священник по имени Римберт дотронулся до него, из благородного тела сего хлынула быстрым потоком кровь, как и по сей день мы зрим ее в этой дароносице[206].

Однако в других обстоятельствах — когда бушевала эпидемия или люди один за другим умирали подозрительной смертью — что еще можно было усмотреть в этом потоке крови, как не признак вампиризма? Данный пример подчеркивает важность обстоятельств, в которых разворачиваются события. Сам же Квирин, казненный по приказу императора Клавдия II Готского, был провозглашен мучеником. Он принял смерть во имя торжества истинной веры и, таким образом, никак не может быть причислен к вредоносным покойникам, которые ищут мщения из-за гробовой доски. Следовательно, истечение крови из его мертвого тела было чудом Господним, а вовсе не дьявольским промыслом.

Кому уж точно было предначертано по смерти обратиться в вампиров, так это колдуны и ведьмы, но, по счастью, их можно было легко распознать по особым знакам: по багровому родимому пятну на ступне, по следам ножниц (резца) на спине, по двойному ряду зубов, по непомерно длинным зубам или если один зуб выдавался из ряда других. Предполагаемого вампира можно было также опознать по заячьей губе или отсутствию носа.

^{Гробница. Жак Калло, 1628.}

^{National Gallery of Art}

Еще одним безотказным способом выявления вампиризма служила нагота эксгумированного тела. В 1572 г. в польском местечке Рэзур при вскрытии могилы одной женщины обнаружили, что она лежит в гробу совсем нагая, из чего заключили, что она съела свои погребальные покровы[207]. Имелась еще одна курьезная подробность, по поводу которой в XVIII в. азартно ломались копья и проливались потоки чернил. Официальные отчеты отделывались туманными намеками, поскольку ввиду причин, о которых нетрудно догадаться, их составители предпочитали не уточнять эту стыдную подробность — а именно эрегированный пенис у трупа вампира мужского пола. Понятно, что ни один романист так и не отважился воспользоваться этой пикантной подробностью, дабы не нарушить общественных приличий. Однако ученые мужи, и в их числе Михаэль Ранфт, весьма плотно исследовали этот курьез и даже выдвинули ему физические и медицинские обоснования: «Пенис, будучи по природе своей пористым телом, может спонтанно восстать у трупа вследствие притока жидкости или газов во внутреннюю подвздошную артерию»[208]. И разумеется, эрегированный пенис неопровержимо доказывает, что эти необычайные мертвецы испытывают позывы к сексу, что и толкает их нападать на женщин, тем более что нам уже знакомы случаи, когда восставшие мертвецы рвались вступить в супружеские отношения со своими вдовами. В приложении 1 приводится еще ряд документальных подтверждений. Наконец, назовем заключительную подробность, которая никому не даст обмануться: отрастающие борода, волосы на голове, ногти ранее уже упоминались как несомненные признаки вегетативной жизни трупа. Иногда утверждалось также, что на ладонях вампира тоже растут волосы, и это преподносилось как лишнее подтверждение их инакости.

С легкой руки Ле Фаню современный миф о вампире пополнился еще одной деталью: необычной формой зубов. Вспомним сцену, когда в замок приходит старик-горбун, бродячий артист и доморощенный знахарь и, увидев в окне Лору с Кармиллой, замечает вампирские клыки последней. «У вашей высокородной подруги, молодой госпожи справа от вас, — говорит он Лоре, — острейшие зубки — длинные, тонкие, заостренные как шило, как иглы»[209]. Джонатан Харкер в романе Брэма Стокера подмечает эту же особенность у Дракулы: «Граф… сейчас же отодвинулся; с какой-то угрюмой улыбкой, обнажившей больше прежнего его выпирающие зубы…» Позже Харкер рассказывает о ночных гостьях, которых видел в своей комнате то ли во сне, то ли наяву: «У всех трех были великолепные белые зубы, сверкавшие жемчугом между рубиново-красных сладострастных губ»[210]. Наконец, как не вспомнить образ Дракулы с двумя волчьими клыками внушительного размера, каким британский актер Кристофер Ли сыграл его в ряде фильмов по мотивам романа Б. Стокера.

Романисты XIX в. внесли свою лепту в копилку способов выявления вампиров: если ночью вскрыть могилу вампира, в гробу не окажется его мертвого тела. В романе Брэма Стокера это решающий момент, и неоспоримое доказательство тому предъявляется читателю, когда в вампира превращается Люси Вестенра. Доктор Сьюард, жених Люси Артур и Квинси Моррис под предводительством Абрахама Ван Хельсинга отправляются на кладбище и заходят в склеп.

Он [Ван Хельсинг] взял отвертку и снова снял крышку с гроба. Артур, бледный и молчаливый, глядел на это; когда крышку сняли, он вышел вперед. Он, очевидно, не подозревал или забыл о свинцовом гробе. Когда он увидел в нем дыры, кровь бросилась ему в лицо, потом мгновенно отхлынула и он, мертвенно-бледный, стоял и молчал. Ван Хельсинг отогнул свинцовую крышку, мы заглянули в гроб и попятились.

Гроб был пуст!

Казнь вампира

Так сложилось, что в готических романах и кинолентах инфернальная жуть традиционно достигает наивысшего накала именно в сцене уничтожения вампира. Теофиль Готье в новелле о Кларимонде великолепно передает общую атмосферу этого решающего момента. Зато А. К. Толстой в готическом рассказе «Семья вурдалака» отказывает нам в счастливой развязке: герой-повествователь хотя и спасается от семейки вампиров, но само это зло не уничтожает. Со своей стороны, Шеридан Ле Фаню, добиваясь желаемого эмоционального настроя читателя перед финальной сценой, вводит в сюжет старика-лесничего, давно служившего на землях рода Карнштайн. На вопрос генерала «А как случилось, что деревня опустела?» старик отвечает: «Мертвяки тут пошаливали, ваша милость. После их выследили, могилы раскопали, все как положено проверили и поступили по закону: головы отсекли, колья вогнали и сожгли на костре». Далее устами лесничего изложена история, дошедшая до нас в нескольких вариациях из XVIII в.

Все было устроено как велит закон… могил раскопали видимо-невидимо, оживших мертвецов отправили на тот свет, а в деревне — все неспокойно. Но тут случилось одному знатному господину из Моравии проезжать по здешним местам. Дошло до него, что здесь за дела творятся, и взялся он избавить нашу деревню от этой напасти. Он в этих делах знал толк — в тамошних краях таких мастаков много. Вот что он сделал: дождался полнолуния и, как зашло солнце, поднялся на башню вот этой самой церкви. Оттуда кладбище, что внизу, видно как на ладони. Глядит он и видит: вампир вылезает из могилы, льняные пелены, в которые был завернут, рядышком складывает и шасть в деревню — изводить мирных поселян.

Чужеземный господин сошел тогда с башни, прихватил саван и взобрался с ним обратно. Вампир воротился, а савана его как не бывало. Углядел он на башне моравского дворянина и как закричит на него. А тот в ответ знак подает: полезай, мол, сюда, забирай свое добро. Вампир послушался, стал карабкаться на башню. Долез до зубцов, а моравский дворянин мечом ему череп надвое расколол и спихнул его вниз на каменные плиты двора. И после сошел по винтовой лестнице и отсек ему голову. А на другой день отнес ее вместе с телом в деревню, а там сельчане вбили в вампира кол, а после сожгли, как заведено[211].

В основу этой истории легли события, которые произошли в моравском городке Эгваншице (Egwanschitz) около 1617 г. В ней вампира убивают ударом заступа, а тело затем изрубают на куски. Настоятельные отсылки к законности данной процедуры не могут не привлечь нашего внимания. Они позаимствованы из «реалий» предыдущего столетия, когда эксгумации вампиров в массовом порядке производились в Силезии, Венгрии, Сербии. Осквернение могил расценивалось как тяжкий проступок, и власти предержащие не собирались смотреть на это безобразие сквозь пальцы, а потому процедуру требовалось производить не абы как, а строго по установленной форме и обязательно с согласия местных властей. Ле Фаню снова упоминает об этом, перед тем как вскрывают могилу Кармиллы: «На следующий день в часовне Карнштайнского замка состоялось заседание судебной комиссии». И по совершении казни главная героиня повести заявляет: «У моего отца есть копия отчета Имперской комиссии, скрепленная подписями всех участников заседания и удостоверяющая правдивость сказанного. Именно из этого официального документа я позаимствовала свой краткий рассказ о последней жуткой сцене»[212].

Правда, одна часто упоминаемая подробность так и остается неразгаданной: почему вампиры, выходя в мир, обязаны оставлять саваны у себя на могилах? Одна из гипотез гласит, что погребальные покровы служат знаком их нового положения как мертвых. Когда они выходят из могил и отправляются пить кровь у живых людей, они нарушают свой статус, а покровы, по всей вероятности, выступают узами, связующими вампиров с их могилами, — либо это всего лишь выдумка, призванная облегчить задачу их уничтожения. Кража посмертного облачения заманивает вампира в ловушку, которая стоит ему последних остатков жизни.

Брэм Стокер показывает нам казни двух вампиров. Самого Дракулу убивают ударом охотничьего ножа, и как только лезвие пронзило ему сердце, пишет у себя в дневнике Мина Харкер, «большое чудо произошло на наших глазах: в одно мгновение тело графа распалось в прах и исчезло»[213]. Время вступило в свои права и взяло свое. Весьма впечатляет сцена смерти его жертвы Люси Вестенра:

^{Иллюстрация к роману Брэма Стокера «Дракула». Эдгар Альфред Холлоуэй, 1897.}

^{Stoker, B. Dracula. Westminster: Archibald Constable and Company, 1897}

Артур взял кол и молот. А уж если он решился, то рука у него не дрогнет. Ван Хельсинг раскрыл молитвенник и начал читать заупокойную молитву, а Квинси и я как могли вторили ему. Артур приставил кол заостренным концом к ее [Люси] сердцу, и я видел, как тот впился в мертвую белую плоть. Затем он изо всей силы ударил.

Существо в гробу стало корчиться, и с красных губ сорвался жуткий леденящий кровь вопль. Тело вздрагивало, тряслось и извивалось в неистовых конвульсиях, острые белые зубы лязгали, прокусывали губы, рот исходил кровавой пеной. Но Артур не дрогнул. Он был подобен Тору, когда твердой рукой все глубже вгонял в тело несущий избавление кол, а из пронзенного сердца фонтаном била кровь.

Если мы хотим оценить вклад литераторов в миф о вампире, нам следует сравнить написанное ими с тем, что имели рассказать о соответствующих событиях их предки, оставившие нам свои записи. Старейший пересказ обстоятельств казни вампира, который в том далеком прошлом звался sanguisuga (лат. «пиявка, кровосос»), мы находим в хронике Вильяма Ньюбургского (1136–1198). Там описан случай, когда из загробного мира возвращается некий рогоносец, сведенный в могилу великим огорчением от прелюбодейства своей супруги.

Правда, он удостоился христианских похорон, хотя и был этого недостоин, но многого ему это не принесло — выходя, благодаря искусству сатаны, из своей могилы в ночное время и сопровождаемый ужасно лающей сворой собак, он блуждал по дворам и вокруг домов, в то время как все люди быстро запирали двери и ни для какого дела, ни за что не смели выходить наружу от начала ночи и до восхода солнца, из страха встретить и получить синяки от этого бродячего монстра. Но эти предосторожности не принесли никакой пользы, так как атмосфера, отравленная причудами этого грязного тела, из-за его тлетворного дыхания заполонила каждый дом болезнью и смертью.

Уже город, который только недавно был густонаселенным, казался почти пустынным, и вскоре в городе едва оставался хоть один дом, где бы не оплакивали умершего родственника. Приходской священник, человек добрый и благочестивый, «из чьих уст я слышал об этих вещах, оплакивая такое опустошение своего округа, употребил свои силы на то, чтобы созвать собрание мудрых и благочестивых людей в священный день Вербного Воскресенья, чтобы они смогли бы найти здравое решение в столь большой дилемме…

Поведя… должным образом… священные церемонии святого дня, он пригласил [их] сесть за свой стол… <…> Пока они таким образом пировали, два молодых человека (два брата), которые потеряли своего отца во время этого мора [решились взять дело в свои руки]: «…пусть мы выкопаем этого смертоносного вредителя и сожжем его в огне». <…>

Вслед за этим, схватив лопату и различая, где ее острый край, они поспешили на кладбище и начали рыть. И думая, что им придется рыть достаточно глубоко, они внезапно, еще до того, как большая часть земли была вынута, обнажили голый труп, раздутый до огромной толщины, с чрезвычайно раздутым и залитым кровью лицом, тогда как саван, в который тело было обернуто, казался почти полностью был разодран в клочья. Однако молодые люди, воодушевляемые своими скорбью и гневом, не боялись и нанесли рану бесчувственному трупу, из которой нескончаемым потоком полилось так много крови, что его можно было уподобить пиявке, наполненной кровью многих людей. Затем, выволочив его за деревню, они быстро соорудили погребальный костер, и когда один из них сказал, что вредоносное тело» нельзя будет предать огню «прежде, чем они вырвут его сердце, то другой ударами острой лопаты быстро взрезал тело с нужной стороны и, погрузив в тело свою руку, вырвал проклятое сердце. Оно было разорвано на куски, и тело было предано огню… <…> Когда этот дьявольский адский пес был, таким образом, уничтожен, распространившийся среди людей мор прекратился, как будто бы воздух, который был испорчен заразными похождениями смертоносного тела, был уже очищен огнем, который его поглотил[214].

Обратим внимание, что при казни восставшего мертвеца ему обязательно вырывали сердце из того соображения, что именно оно движет телом. Считалось, что, если этого не сделать, тело невозможно будет сжечь. Это лишь один порядок действий из множества ему подобных. Мы снова обнаруживаем его в пересказе следующих событий, имевших место около 1919–1920 гг. в Буковине (север Румынии): поблизости от Кушмира в одной семье одна за другой произошли несколько смертей. Подозрения пали на давно умершего престарелого родственника. Его могилу раскопали и обнаружили, что он лежал у себя в гробу свернувшись калачиком, а кожа у него здорового розового цвета, совсем как у живого, — недаром он пожрал все свое семейство, включая многих молодых мужчин в расцвете здоровья и сил. При попытке вытащить труп из могилы тот изо всех сил упирался, и это было жуткое омерзительное зрелище. Кто-то из присутствовавших огрел его топором и выволок из могилы, но разрезать труп на куски никак не удавалось, ибо нож не брал его плоть. Пришлось пустить в дело серп и здоровенный топор. У трупа вырезали сердце и печень, сожгли, а золу смешали с водой и дали выпить болящим. Те выпили эту смесь и немедленно выздоровели. Старика же снова похоронили, и после того никто больше не умер[215].

В числе мер, которыми пытались уничтожить предполагаемого вампира, есть те, о которых не говорится в художественных произведениях, зато они соответствуют действительности, как ее описывали в своих рассказах современники событий. В частности, начиная с 1592 г. (см. приложение 3) практиковалось расчленение (в нашем случае изъятие органов) вампирского трупа, и эта мера упоминается вплоть до начала XX в. Ниже приводится одно румынское свидетельство, по которому мы можем судить, насколько распространена была эта практика.

Около 15 лет тому назад в деревне Амарашти к северу от Должа скончалась престарелая мать крестьянина, звавшегося Дину Джоргита. Спустя несколько месяцев стали один за одним умирать дети ее сына Дину. Следом настал черед детей его младшего брата. Напуганные страшной напастью сыновья женщины однажды ночью решились раскопать материнскую могилу, рассекли ее мертвое тело надвое, а после снова закопали. Несмотря на это, смерти не прекратились — какое там! Тогда братья снова раскопали могилу, и что же они увидели? Труп матери лежал в гробу целехонек и без единой ранки! Это было неслыханно. Ошеломленные братья снова вытащили труп из могилы, отнесли в лес и, зайдя в самую глухомань, вскрыли его, вырезали сердце, из которого сейчас же хлынула кровь, разрубили на четыре части и бросили в горящие уголья. Потом собрали золу, размешали ее в воде и дали выпить своим детям. А труп бросили в огонь, дотла сожгли, а прах закопали. Череда смертей оборвалась[216].

В современном мифе мы находим и другие способы уничтожения вампира. Самым «деликатным» остается совершение благословения после того, как будет открыта гробница. Вот как описывает это Теофиль Готье: «Он [Серапион] окропил святой водой тело и гроб, изобразив кропилом крест. Едва эта Божья роса коснулась бедной Кларимонды, как ее прекрасное тело рассыпалось в прах; осталась лишь ужасающе бесформенная кучка пепла и наполовину обуглившихся костей»[217]. И это не просто литературный вымысел! Коллен де Планси следом за Домом Кальме приводит случай, когда греческий вампир рассыпался в прах, едва только священник дал ему отпущение грехов. В одной из собранных А. Н. Афанасьевым народных русских сказок упырь подыхает, если кто-нибудь скажет: «Сгинь-умри-пропади, Господь велит!»[218] Прибегать к помощи религии не всегда было обязательно. Так, в одной деревне близ Гданьска вампир с убийственным грохотом рассыпался в пыль, как только его обезглавили.

Нам не следует заблуждаться, что будто бы вампиры застолбили за собой исключительное право на пронзающий грудь кол. Вовсе нет. Кол могли вбить в грудь любому мертвецу, чье возвращение с того света внушало окружающим особенный страх. В бельгийской деревушке Терни близ города Жийи при раскопках в местной часовне обнаружили пять гробов, причем каждый был насквозь пробит огромным гвоздем как раз на уровне груди погребенных. Эти захоронения, сделанные в середине XVIII в., принадлежали владетелям Фарсьена: графу Карлу-Йозефу Баттьяни, его супруге, дочери богемского ландграфа Анне фон Вальдштейн, и их детям, скончавшимся от крайнего изнеможения[219]. Их смерти были сочтены в высшей степени подозрительными, что и оправдывает принятые предосторожности.

Современный миф избрал в качестве земли вампиров Румынию — но давайте посмотрим, что оставили нам местные предания, и в особенности суеверия о мурони. Итак, если покойного подозревали в том, что он мурони, ему в череп вгоняли длинную иглу, тело обмазывали свиным салом, причем для этих целей свинью следовало заколоть на день святого Игнатия, который отмечается за пять дней Рождества, а поверх тела положить усеянную шипами ветку собачьего шиповника длиной с чулок. Последнее, как считалось, воспрепятствует покойнику вылезти из могилы, поскольку шипы будут цепляться за его саван.

Чтобы убить мурони, в помощь призывали заплечных дел мастера, знавшего толк в убиении подобной нечисти, коим мог выступать чужеземец, мусульманин, цыган, человек, рожденный в субботу, или же сына вампира. У Брэма Стокера цыгане выступали чем-то вроде вспомогательного войска Дракулы и, судя по всему, не испытывали перед ним никакого страха. В Румынии, чтобы уничтожить мурони, покойника выкапывали, и рожденный в субботу «палач» вгонял ему в сердце обмазанный чесноком кол. При этом покойник издавал душераздирающие вопли, из его сердца фонтаном била черная как деготь кровь, затем сердце вываривали в вине и протыкали иглой. В некоторых случаях тело расчленяли и бросали на съедение диким зверям, в других — сжигали, в-третьих — сжигали одно только сердце или сердце вместе с печенью. В богатых семействах труп окропляли вином и возвращали обратно в могилу, но клали лицом вниз. В довершение на могиле закапывали петуха — его пение обращало духов в бегство, — чтобы он не давал покойнику покинуть свой приют. В Морее, средневековом княжестве на полуострове Пелопоннес, обычай велел расчленить труп бруколака, а затем кипятить его в вине.

Нам в особенности важно не заблуждаться, что будто бы казнь вампира была делом простым и несложным: у этих кровососов душа словно гвоздями приколочена к телу! В XIV в. пастуха по имени Мыслата из богемской деревни близ городка Кадан заподозрили в том, что он вампир, и старания измученных его кошмарными проделками сельчан уничтожить восставшего мертвеца вызвали такие ошеломительные проявления с его стороны, что их даже упоминает в своем труде «Посмертная магия» Карл Фердинанд фон Шерц.

Дабы противодействовать таковому несчастью, собрались все сельчане Блова и жители окрестных деревень, исполненные решимости, выкопали тело пастуха и пронзили его дубовым колом, однако тот [вампир] лишь рассмеялся — сам ли, или скорее его призрак, ведь в Преисподней ему уже было бы не до смеха, — и издевательским тоном заявил: «Ах, так вы думаете, будто сыграли со мной шутку, а на самом деле любезно снабдили меня прекрасным орудием, чтоб мне лучше защищаться от собак!» На следующую ночь [пастух Мыслата снова] поднялся, напугал нескольких человек и душил еще сильнее, чем прежде. После этого его выдали палачу, и тот положил его на повозку, чтобы отвезти за деревню и сжечь. Этот труп выл как безумец и дергал руками и ногами, точно живой. Когда его вновь пронзили колами, он принялся испускать громкие крики, и из него полилось много ярко-алой крови. Потом труп наконец сожгли дотла, и с тем все зло пришло к концу[220].

Прекрасное, впечатляющее свидетельство! Ученые того времени предложили простое и ясное объяснение, почему выкопанный из земли труп орал и дергал конечностями: «воздух, будучи закупорен внутри кадавра, а потом резко выпущен наружу, ожидаемо произвел эти жуткие звуки, вырываясь сквозь глотку», когда трупу пронзили колом сердце. Однако заставить простой люд поверить в это объяснение ученым мужам не удалось — ничего подобного! Согласно другому документальному свидетельству, в 1671 г. с трупом колдуна Мартина Веймара из окрестностей баварского города Ландесхут поступили следующим образом: выкопали из могилы, лишили свободы действий, связав ему за спиной руки, отрубили голову, потом вместе с телом сожгли дотла, а его надгробие обнесли стеной[221].

У нас имеется пространный «репортаж» по делу о вампиризме, в котором народные методы уничтожения вампира идут рука об руку с христианскими обычаями. В данном случае мертвец совмещает в себе в-дверь-стучащегося, пожирателя и прелюбодея.

В 1672 г. здешние места — рыночный городок Кринк — повидали событие небывалое: тело умершего крестьянина, звавшегося Джуре (Георг) Грандо, выкопали из могилы и, как того требовал особый ритуал, отрубили ему голову, чтобы он никогда больше не нарушал покоя горожан. Что известно по делу: по смерти означенного лица состоялись его похороны в полном соответствии с христианским обычаем, однако после погребения его не раз видели шатающимся ночью по улицам. Сначала он показался перед отцом Джорджио, монахом ордена Св. Павла Отшельника, служившим на его похоронах заупокойную мессу. Этот отец Джорджио, собравшись домой с поминок в доме вдовы покойного, проходивших при стечении дружков последнего, узрел самого покойника, сидевшего под дверью собственного дома, и в великом испуге бежал. Затем Грандо попадался на глаза кое-кому из своих дружков, когда ночами шатался по улицам и стучался в двери то одних, то других домов, после чего умирали люди. В действительности смерть настигала тех, кто проживал в домах, в чьи двери он стучался. Он повадился также в дом своей вдовы и истинно совокуплялся с ней, чем повергал в такой ужас, что она в конце концов отправилась к местному приставу Михо Радетичу с мольбами дать ей защиту от покойного супруга. Пристав созвал нескольких соседей, кто посмелее, поил их крепкими напитками и убеждал помочь вдове, а заодно положить конец бедствию, ибо этот Джуре, он же Георг, Грандо уже истребил некоторых ее соседей, а ее саму каждую ночь безжалостно донимал приставаниями. Собравшиеся порешили накинуться на этого ночного притеснителя и отбить у него желание вылезать из гроба. Со слов пристава, эти смельчаки, числом в девять человек, имея с собой два фонаря и распятие, вскрыли могилу и обнаружили, что вид у трупа свеженький, а на лице играет румянец; оборотясь к ним, труп заулыбался, а потом разинул рот. Это зрелище так напугало этих вояк с нечистью, что они все как один разбежались. Пристава порядком разозлило, что девятеро живых крепких мужчин не могут сладить с одним мертвецом, один взгляд которого мигом превратил их в трусливых зайцев. Пристав заругался на них, понуждая снова идти к могиле и попробовать вонзить ему [покойнику] в чрево заостренный боярышниковый кол. Однако кол всякий раз отскакивал от тела. Тогда пристав призвал священника, и тот, поднеся к лицу мертвеца распятие, вскричал: «Погляди, ты, стригон! Вот Иисус Христос! Он спас нас от адских мук и принял ради нас смерть. А ты, стригон, никак не можешь упокоиться!» и прочее. Сказанный экзорцист, или некромант[222], еще долго изрекал подобного рода увещания. И тогда из глаз трупа заструились слезы. Однако пронзить колом тело по-прежнему не получалось. Видя это, Миколо Ньена из городка Меренфельсу попытался отсечь трупу голову мотыгой, но не преуспел, ибо от сильного страха робел. Тогда за дело взялся более храбрый духом Миласич, предводитель местных стражей порядка, и отрубил мертвецу голову. Последний в тот же миг пронзительно вскрикнул, в точности как живой человек, и его могила наполнилась кровью. Содеяв это, доблестные экзекуторы разошлись по домам, а Грандо с тех пор оставил в покое свою супругу и прочий городской люд[223].

Читая отчеты о том, как вампиров отправляли ad patres, к праотцам, мы видим, что они свидетельствуют разве что о вековечной природе народных верований и старинных мер против простых ревенантов. А поскольку изучению этих субъектов я посвятил другую свою книгу[224], ограничусь всего одним примером в особенности свирепого и строптивого мертвеца и попутно отмечу, что в те давние времена уничтожение восставшего мертвеца представляло изрядную трудность. Разумеется, заступ, топор или меч могли серьезно поранить его, но от их ударов он быстро оправлялся. Покончить с ним могло лишь сожжение трупа, после чего прах выбрасывали в проточные воды. Обратимся к жившему примерно в 1000-х гг. Торольву Скрюченная Нога. «Человек весьма злобного нрава и склочного характера», он после смерти не желал мирно почивать в могиле. Стоило опуститься пологу ночи, горе было тем живым, кого он мог застигнуть на открытом месте. Домашний скот, слишком приблизившийся к его могиле, издыхал, всякая пролетевшая над ней птица тут же умирала. Торольв убил пастуха, и, когда нашли тело, оказалось, что у несчастного переломаны все кости. Торольв наводил страх в своих прежних владениях, нападал на каждого, кто встречался ему, и те сломя голову спасались от него бегством. Потом он сколотил шайку из им же самим убиенных. Тогда его вырыли из могилы, чтобы перехоронить в глуши, где не ступали ни человек, ни зверь, но тащить его тело оказалось неимоверно трудно, такое оно было омерзительное и огромное. Торольв же продолжал жестокие бесчинства, и кончилось тем, что его снова выкопали из могилы и на сей раз сожгли. Другой ревенант, Клауфи, поведения столь же предосудительного, был обнаружен в могиле совершенно неразложившимся. Его труп сожгли, пепел поместили в свинцовый ларец, а крышку накрепко замкнули двумя железными скобами. После прах бросили в родник[225].

^{Кол из боярышника и чеснок — оружие против вампиров.}

^{Richard Peterson / Shutterstock}

Казнь вампира от начала и до конца приобрела ритуальный характер: каждый ее этап требовал неукоснительного соблюдения процедуры, прочно укоренившейся в практике. Представители властей, у коих пострадавшие искали помощи и защиты, непременно присутствовали при казни, санкционировали эксгумацию и назначали палачей, иногда лично сопровождая тех к месту или отправляя своих доверенных лиц. При невозможности казнить вампира традиционными мерами призывали священника, но иногда делали это еще до казни, что свидетельствует о явном нежелании калечить мертвое тело, каковое деяние долгое время рассматривалось законом как преступление. Убийство вампира закон разрешал, и иногда ему предшествовал суд, на котором покойному предъявляли обвинения в учинении беспорядков или в убийстве. Судебная комиссия заслушивала свидетелей, однако сколько бы документов я ни штудировал, нигде не нашлось никаких упоминаний об участии в подобном процессе адвоката обвиняемого. Случалось, что родные покойного ожесточенно препятствовали эксгумации и иногда подавали жалобы властям, как это случилось в 1801 г. Маргьяну Варлин заподозрили в том, что она ведьма, и признали таковой, как было заявлено, на основании ведьминской метки — следу больших ножниц на спине. При погребении ее положили в гроб на живот, но предварительно набили в нос земли, а в рот поместили записку святителю Луке. Дочь покойной подала жалобу, и приходской священник Гросс-Горшутца велел эксгумировать труп. Ввиду того, что никаких ножниц на спине покойницы обнаружено не было, ее снова похоронили, уже по христианскому обряду, но перед этим удалили из ее ноздрей землю, а изо рта — записку с молитвой святителю Луке. Похороны состоялись 15 мая в присутствии сельского трибунала[226].

Если суд признавал покойника виновным — нередко под давлением местных жителей, которые угрожали, что в противном случае переселятся в другие места или сами учинят суд и расправу, — вызывали палача, а если такового в ближайшей округе не имелось, приглашали со стороны или возлагали это ответственное дело на кого-то из местных жителей. В зависимости от времени и места казнь носила в той или иной степени «варварский» характер, в чем мы уже убедились.

Порядок казни вампирской нечисти установился задолго до того, как Мария-Терезия в 1755 г. издала запрет на экзекуцию мертвых. В 1667 г. четырех женщин заподозрили в том, что они ответственны за смерть двух десятков человек в рыночном городке к северу от Нейсе в Силезии. В день 9 мая городской врач Кристоф Геллер и привлеченный им цирюльник по имени Каспар Лёбекен обследовали выкопанные из земли трупы тех женщин и сочли их внушающими подозрения «ввиду присутствия свежей крови», после чего снеслись с епископом Бреслау на предмет инструкций, как им следует поступить с телами. Епископ велел городскому совету произвести дополнительные испытания, ни одно из которых не дало убедительных результатов, и тогда тела снова захоронили[227].

Приведем датированное 1730 г. свидетельство графа де Кабрера о ревенанте, замеченном солдатом из его гарнизона, квартировавшим в одном венгерском доме.

До графа Кабрера, начальника полка Аландетти, дошел однажды очень странный слух, который, однако, был распространен в целом полку. Слух этот распущен был, как донесли графу, одним линейным солдатом. <…> Выслушав рассказ солдата… граф де Кабрера решился исследовать дело и отправился с офицерами, аудитором и полковым врачом на место совершения факта. Допрашивали семейство умершего, и так как и другие жители деревни показывали то же самое, граф велел вырыть гроб, и умершего нашли в таком состоянии, как будто он только что умер, — с лицом свежим, как у живого. По приказу графа де Кабрера ему отрубили голову и потом сожгли. Затем граф спросил, не водится ли в деревне другая подобная нечисть, и жители сообщили о нескольких, в том числе о мужчине, умершем уже тридцать лет тому назад, о котором носилась молва, что он три раза являлся к себе в дом аккурат во время трапез и умертвил, высасывая кровь, в первый раз у своего брата, потом у его сына и, наконец, у слуги, из-за чего все трое умерли на месте. Выслушав эти показания, граф приказал выкопать этого мертвеца из могилы, и тот был найден в подобном же свежем состоянии, что и первый, и кровь текла в его жилах, словно он все еще был живым. Этому по приказу графа забили в виски гвозди и снова зарыли. Третьего, умершего шестнадцатью годами раньше, который по показанию жителей наведывался к себе домой сосать кровь двух сыновей своих, от чего те умерли, граф де Кабрера велел сжечь. О своих распоряжениях Кабрера сообщил главному предводителю войска, который перенес дело ко Двору. Император назначил комиссию из офицеров, аудиторов, врачей, хирургов и нескольких ученых, чтобы основательнее исследовать эти редкие и необыкновенные случаи[228].

Все вышеописанное надлежало производить в строжайшем соответствии с законом и неукоснительно соблюдать церковные запреты. Папа Бонифаций VIII издал отдельную буллу против омерзительной эксгумации могил, грозя ослушникам немедленным отлучением от церкви. Наказания за осквернение могил начиная с раннего Средневековья упоминали и многие другие юридические тексты. Вместо эксгумации подозрительного покойника его похороны просто на время откладывали. «Иногда погребение тел подозрительных лиц откладывают на шесть-семь недель. В случае, если они не сгнивают и их члены их остаются мягкими и подвижными, как у живых, их сжигают»[229].

Мы не должны заблуждаться, полагая, будто подобные вещи совершались только в далеком прошлом. В 1874 г. житель Род-Айленда выкопал из могилы тело своей дочери и сжег ее сердце из суеверия, что она угрожает жизням других членов семьи. В тот же промежуток времени такая же участь выпала женщине, умершей от туберкулеза, но в ее случае суеверная родня предала огню ее легкие. В 1899 г. крестьяне румынской деревни Крассова выкопали из земли около тридцати трупов и вырезали у них часть внутренних органов, веря, что это положит конец свирепствовавшей в тех краях эпидемии дифтерии. В 1912 г. некий венгерский крестьянин, которого донимали призраки, отправился на кладбище, поместил на труп повинного, как он считал, в этих нападках покойника три крупные дольки чеснока, а в рот — три камня и пригвоздил к земле, проткнув труп колом[230]. Вот лишь несколько примеров из свода архивных документов, насчитывающих не менее сотни подобных случаев всего за XIX–XX вв.! Впрочем, нам достаточно и этих нескольких примеров, ввиду поразительной схожести свидетельств, рассказов и отчетов. Единственная их ценность в том, что они дают нам представление о географии этого суеверия, его распространении и центрах сосредоточения.

С антропологической точки зрения убийство вампиров хорошо укладывается в предложенную Рене Жираром концепцию «коллективного насилия»[231] и в точности соответствует основным сюжетным точкам, которые он выделил в мифе об Эдипе.

1. На сообщество нападает некое бедствие.

2. Члены сообщества всем коллективом принимаются искать тех, на кого можно возложить ответственность за это бедствие. Языки развязываются, и люди припоминают факты, которые первоначально казались им безобидными, но будучи собраны воедино, подтверждают всеобщие подозрения в адрес какого-то местного покойника.

3. Составляется перечень «признаков виктимности», которые в мифе о вампире связываются с необычной наружностью или неким увечьем покойного, с днем и часом его рождения и даже с его ремеслом — коротко говоря, покойному припоминают все, что ставило его особняком в местном сообществе.

4. Все сообщество принимает участие в казни вампира через посредство своего представителя — назначенного местными властями палача.

Приведенная последовательность событий по превращению мертвеца в козла отпущения во всех подробностях совпадает с процедурой выдвижения обвинения в колдовстве. Столкнувшись с бедствием, община предпочитает сплотиться, чтобы общими силами устранить возмутителя спокойствия. Если вкратце, то община изгоняет злодея и искореняет образовавшуюся в ее теле злокачественную опухоль. В изученных мной исторических документах не единожды упоминается давление vox populi, и властям поневоле приходилось прислушиваться к народному гласу, если они не желали разорения и упадка вверенной их попечению местности. Все выглядит так, словно у сообщества не было иного выхода, кроме как периодически совершать коллективное убийство и тем избавляться от неприятностей и тревог, а вину за все возлагать на выбранную из собственных рядов жертву. Именно эту логику событий Рене Жирар сумел четко выделить во многих древних мифах. Она объясняет, почему начало эпидемии вампиризма приблизительно совпадает с временами, когда догорали последние костры, на которых сжигали ведьм и колдунов, и кстати, к этой теме мы еще вернемся. Эта же логика хорошо объясняет, почему вампиры и по сей день живут и здравствуют в литературе и кинематографе.

Как излечиться от укуса вампира

Укус вампира подразумевает потерю крови, что оборачивается для укушенного смертельным исходом. Брэм Стокер выжимает из этого факта все, что только можно, показывая среди прочего, что каждодневные переливания крови продлевают жизнь искусанной Дракулой Люси Вестенра, хотя граф в конечном счете одерживает верх. В общем у жертвы нет шанса выздороветь до тех пор, пока ее кровопийца не будет уничтожен: «Когда его опять положили во гроб с большим количеством извести [чтобы ускорить процесс разложения], молодой племяннице, у которой он два раза сосал кровь, с этого часа сделалось лучше», — сообщает отцу Дому Кальме Л. фон Белец, имея в виду казненного вампира[232]. Вспомним, что говорит Абрахам Ван Хельсинг о жертвах Люси Вестенра, только-только вступившей на вампирскую стезю: «Дети, кровь которых она высасывала, еще не в опасности, но, если она будет продолжать жить “не-мертвой”, они во все большем количестве станут терять кровь; ее власть заставит их приходить к ней, и она высосет у них всю кровь своим отвратительным ртом. Но если она и вправду умрет, все прекратится. Крошечные ранки на шее исчезнут…»[233] Стокер всего лишь извлек уроки из старинных свидетельств и облек их в выразительную литературную форму.

В корпусе изученных нами документов мы находим и еще другие весьма неаппетитные меры защиты от вампира — например, родственники вдыхали дым от сожжения его трупа. Кто-то из домочадцев мог принять внутрь «микстуру», замешанную на прахе вампира или на золе от сожжения его сердца и печени, или — ну не парадокс ли? — поменяться с вампиром ролями и начать самому пить его кровь. Такого рода «лекарство» около 1750-х гг. практиковалось в Восточной Пруссии. У нас имеется весьма примечательный пересказ некоего события, где есть намеки на это «лечение», хотя открыто его не называют. Вероятно, свою роль здесь сыграла одна из двух причин: участники события прекрасно понимали, о чем речь, и надобность проговаривать все словами отсутствовала, либо рецепт предпочитали тщательно скрывать ввиду его явной предосудительности.

В середине прошлого столетия в Западной Пруссии умер человек из благородного семейства фон Волльшлегер. И неожиданное дело: в скором времени вслед за ним сошли в могилу еще несколько членов семейства при полной неизвестности, что могло послужить причиной их смертей. Оставшиеся родственники, спохватясь, припомнили, что тело первого из упокоившихся и в гробу сохраняло живые краски, а на лице был заметен румянец, что убедило их в вампирской сущности их родича. Созвали семейный совет, на каковом положили, что племянник покойного Йозеф фон Волльшлегер должен отсечь голову дядюшке-покойнику. Еще совсем молодой в те поры, этот Йозеф — а судьба благоволила ему дожить до преклонных лет и скончаться в 1820 г., дослужившись до губернаторского чина, — призвал в помощь и компанию монаха-бенедиктинца из монастыря в Якобсдорфе, и, взявши каждый по свече, они спустились в подземный склеп монастыря, где был похоронен усопший.

Гроб открыли, и тело наполовину вытащили наружу так, что шея трупа пришлась на край гроба. Естественное движение головы, откинувшейся назад, вселило в монаха такой ужас, что он выронил из рук свечу и в мгновение ока был таков. Оставшийся в одиночестве Йозеф фон Волльшлегер не дрогнул и отрубил трупу голову прихваченным для этой надобности топором. В тот же миг из трупа могучим фонтаном взметнулась кровь, и ее струи загасили вторую свечку. Будучи почти в кромешной темноте, Йозеф кое-как собрал малую толику разлившейся крови в бывшую при нем металлическую флягу и вернулся домой. Благородное деяние, произведенное им ради спасения жизни своих родных, едва не стоило ему его собственной; его поразил опасный недуг, шесть месяцев державший его на краю могилы. И по сей день в крипте монастыря в Якобсдорфе, если зайти в средний из склепов, служащий как раз усыпальницей фон Волльшлегеров, всякий может увидеть, тело, голова которого уложена между его ног[234].

Зачем взваливать на себя труд и в темноте набирать кровь в питьевой сосуд, как не для того, чтобы напоить этой кровью одного-другого сраженного таинственным недомоганием родственника?

Еще один отчет дает подтверждение, что такого рода профилактическая мера действительно применялась. У старосты Познани графа Симона Мабенского умер управляющий, и его похоронили. Однако ввиду ряда подозрительных явлений, замеченных в его склепе, труп вытащили из гроба, чтобы обезглавить. Мертвец заскрежетал зубами, и из его тела излились потоки свежей крови. В эту кровь обмакнули белый носовой платок, и всем домочадцам было велено отпить той растворенной в воде крови, дабы избавиться от мучений. Другой способ, предписывавший вкушать хлеб, замешенный на пролившейся из трупа вампира крови, осудил Дом Кальме, назвав это заменой одних злых чар другими[235], и его мнение разделял еще один парижский врач, отмечая, что…

…как представляется, не следует давать разрешение вскрывать могилы, отсекать трупу голову, вырезать у него сердце, собирать кровь из его тела, чтобы впоследствии замешивать на ней хлеб или пить ее, как не должно позволять проделывать одно из вышеназванных деяний по каким бы то ни было причинам, равно как и под любыми предлогами. Представляется, что эти губительные суеверные практики измышлены и наущены дьяволом, они не обладают никакими достоинствами, и они ничем не помогают умерить или устранить гонения со стороны дьявольских сил[236].

Приведенный пассаж в высшей степени показателен тем, что раскрывает нам образ мышления минувшей эпохи. Как можно заметить, употребленный глагол «представляется» (кажется!) прекрасно передает замешательство просвещенных умов XVIII в. перед лицом необъяснимых пугающих проявлений.

Вампир породил тысячу вопросов, и на некоторые из них люди прошлых эпох нашли несколько ответов. Вампир в их представлении существо ни живое, ни мертвое, он ходит стезями загробного мира, но держится вблизи живых, он может явиться миру как средь бела дня, так и во мраке ночи, в его натуре уживаются противоположности — ненависть и любовь, добро и зло, он попирает все нормы, насылает проклятие и сам же от него избавляет, он «темный Христос, возглашающий, что дарует Жизнь после смерти»[239], он эманация сил тьмы, одержимый чудовищной жаждой и голодом, исполненный страха и желания умереть, мучимый неизбывным одиночеством.

Далеко не случайно, что пышный расцвет вампиров исторически пришелся именно на XVIII в. Под натиском разума религия отступала, сдавала позиции, а ее представления о жизни и смерти снова оказались под сомнением. Наука оформилась в новую догму, способную дать объяснение механизмам мироустройства и выбросить на свалку «хлам суеверий». Однако люди упорно держались за старинные верования. В 1734 г. мы видим, что шведский ученый-естествоиспытатель, христианский мистик и духовидец Эммануил Сведенборг общается с мертвецами и ангелами. Нападки рационалистов не могли изгнать прочь эти представления, ибо они структурировали сознание, задавали четкую систему понятий, ценностей и убеждений, обещали надежду, утешение и справедливость — одним словом, играли и играют важную роль в жизни общества. Отрицание трансцендентности сменилось религией человечества, «утопией лучезарного будущего», характерной для материалистических доктрин.

В описываемое время медицина проявляла особенно пытливый интерес к физической смерти организма и безошибочным способам устанавливать ее факт, в том числе и для того, чтобы исключить погребение людей, которые все еще живы, но впали в каталептический ступор, и у них наблюдались все признаки клинической смерти. На этот предмет в 1724 г. в Париже вышел в свет небольшой трактат видного медика и анатома Якоба Винслова с комментариями доктора Жак-Жана Брюера. С позиций ученых-медиков того времени жующие мертвецы, например, — это заживо похороненные люди, которые от отчаяния и голода сгрызли собственные руки и саваны.

Другие ученые избирали объектом изучения собственно смерть как таковую и мертвое тело, например дрезденский врач Христиан Фридрих Гарманн (1640–1708), оставивший нам прелюбопытный трактат «О чудесах мертвых» (De miraculis mortuorum), а также свои исследования, натолкнувшие его на два важных наблюдения. Филипп Арьес обобщил их следующим образом:

Мы еще вернемся к этим соображениям.

Свою роль, и притом немаловажную, сыграл еще один исторический факт, который в недавнее время раскрыли ученые Габор Кланичай и Карин Ламбрехт. Вампиризм возник примерно в то время, когда в Европе сошла на убыль охота на ведьм, словно людям отчаянно требовалось изгнать свои страхи, равно как и объяснить поражавшие их тяжелые бедствия — многократные эпидемии холеры и чумы[241]. При дотошном сопоставлении методов казни ведьм и вампиров обнаруживаются сходные modus operandi (стереотип действий) и образ мышления, а этнограф Эва Поч на примере венгерских архивных документов наглядно показывает, какую роль в распространении болезни играли после своей смерти колдуны-ревенанты[242].

^{Плакат к фильму Вернера Херцога «Носферату», 1979.}

^{Nosferatu. Werner Herzog Filmproduktion}

Скажем больше: первыми выдвинутыми против вампиров обвинениями как раз и были обвинения в колдовстве. Достаточно вспомнить название, которое дал своему нашумевшему трактату Карл Фердинанд фон Шерц, — «Посмертная магия». Вампиры слишком напоминали мертвых колдунов, чьи пагубные деяния оставались при их жизни незамеченными, а истинная натура изобличала себя только после их смерти. Предательские знаки на их трупах точь-в-точь напоминали те, что выдавали в мертвеце вампира. Опять-таки, объяснения здесь просты и прямолинейны: земля отказывалась принимать их, а дьявол даровал им особого сорта жизнь в силу контракта, который эти покойники при жизни заключили с ним. Доказательства чего можно усмотреть в случаях, когда принятые против них христианские меры давали эффект; а если не давали, это истолковывалось как знак, что дьявол обладает большей силой, и тогда колдуна, как носителя его злой воли, предавали сожжению.

Особенно четко переход от преследования колдовства к искоренению вампиризма оформляется в конце XVI в. В 1572 г. в Лоссене близ города Брига (современный польский Бжег) некую покойницу выкопали из могилы: «17 июля с ведома крестьян и городских властей была произведена эксгумация тела умершей женщины, которая при жизни была осуждена за колдовство. Лежа в могиле, она так громко жевала и чавкала, что эти звуки слышались издалека. Ей отрубили заступом голову и похоронили последнюю отдельно от тела. А до эксгумации она пожрала собственный саван»[243].

Мы можем с полным основанием упомянуть в этом контексте событие, до основания потрясшее Австро-Венгерскую империю на переломе XVII и XVIII вв., а именно злодеяния Эржебет Батори, которую прозвали Кровавой графиней. Она как раз и была истинным вампиром в человеческом облике: желая сберечь красоту и молодость, она принимала ванны из крови юных девушек, которых подвергала пыткам и убивала в своем замке Чахтиц вблизи города Нитра на северо-западе Венгрии. Рассказывают, что в один из дней 1586 или 1587 г. в замок явился молодой человек, с головы до ног одетый во все черное и с необычайно бледным лицом. За черные как ночь глаза и волосы воронова крыла вкупе с необычайно длинными зубами незнакомца сочли за вампира. Предположительно, именно он превратил графиню в вампиршу, и данная гипотеза выдвигается как одно из объяснений чудовищных преступлений этого исчадия в женском обличье[244]. В этом пункте история смешивается с легендой, однако легко представить, что результаты обследования замка, проведенного 29 декабря 1610 г. графом Турсо и чахтицким приходским священником, были известны всем и каждому и что по всему краю под каждой крышей еще долго обсуждали слухи об этом ужасе.

С богословской точки зрения

В глазах теологов этот вампир, поставивший под сомнение дуализм тела и души, поправший все мыслимые законы, был умершим без покаяния грешником — и значит, отверженным. Оттого его труп становился легкой добычей бесов, а к жизни покойник вернулся не иначе, как по той причине, что его оживила завладевшая им нечистая сила. В Молдавии это приписывали проделкам злого духа по имени drakul. А от духа по прозванию дракул до вампира Дракулы всего один шаг! Церковнослужители и их паства доказывали правоту этого объяснения тем, что, едва получив благословение и отпущение грехов, труп вампира на глазах рассыпался в прах.

Теория, что в тело покойника вселился нечистый дух, несомненно, представляет собой старейшее из выдвинутых церковью объяснений данного феномена, так что начиная с XII в. и далее мы нередко встречаем в архивных документах фразы наподобие: «Дьявол… немедленно пробудил избранный им сосуд»[245], и потому, чтобы обратить сатану в бегство, прибегают к распятию, гостии или к святой воде. Около 1740 г. кавалер Рико отмечал: «…греки знают, что злой дух входит в тело тех, кто умер, будучи отлучен от церкви, и препятствует их тлену тем, что оживляет и сообщает им силу двигаться, немного наподобие того, как душа сообщает жизнь и движение телу»[246]. Как бы там ни было, дьявол мог завладеть мертвым телом и оживить его по той причине, что покойник не был погребен со всеми положенными христианскими таинствами или при жизни был отлучен от церкви, а формула церковного отлучения в этом аспекте ясна и категорична: «…объявляем отлученными, тела их по смерти не обратятся в прах и пребудут аки тимпаны: камни и железо разрушатся, а тела их никогда!»[247] Такой личностью и был вампир: загробный мир отвергал его, а земля не принимала его в свое лоно, ему не было хода в мир мертвых, как и в мир живых, он был навеки проклят, а его поступками, судя по всему, двигала жажда мести.

Век разума и просвещения не отвергал существования духов и дьявола: «…время от времени дух, несомненно, может являться независимо от самого этого человека, постольку поскольку дух способен в воздухе облачиться в воображаемое тело»[248]. Если сравнить эти представления со средневековыми, то никакого заметного прогресса мы не обнаружим. И в те и в другие времена церковные идеи имели силу закона, и все же не может не удивлять, что в 1728 г. М. Ранфт писал:

Не будем оспаривать, что дьявол может иногда скрываться на кладбищах, наделенных существенной силой, однако такое случается редко, потому что, как принято думать, сам Господь уберегает могилы праведников, отводит от них злые дьявольские помышления и козни. Таким образом, не следует отрицать, что в местах, где совершались убийства или кровавые бойни, можно видеть привидения, равно как слышать громкие голоса и скорбные стоны, причитания, стенания…[249]

Промысел дьявола — вот уж кто истинный бог из машины, стерпит все, что на него ни свали, — помогает оправдывать существование привидений, ревенантов, а также полтергейста, и проводилось четкое различие между характером смерти новопреставленного праведника и нечестивца. Здесь мы снова сталкиваемся с главным и кардинальным различием между достойным покойником и зловредным мертвецом, между смертью праведной и неправедной. В 1610 г. заботам одного пастора препоручили покойника весьма подозрительного свойства; пастор сообщил, что «в этом теле присутствует необычайно могучая дьявольская сила», и по требованию детей покойного его тело 6 мая было кремировано[250]. На дворе стоял 1728 г., а в научных и клерикальных кругах все еще допускали, что мертвые могут жаждать мщения. Как заявляет М. Ранфт, не стоило удивляться, что Петер Плогойовиц после своей смерти убил девятерых человек. «Наверное, между ним и соседями были такие жестокие дрязги, что он не мог обрести покоя даже после смерти»[251]. Как видно из сказанного, сегодня, как и в прошлые времена, люди верят, будто покойник сохраняет достаточно жизненной силы просто потому, что некая очень веская причина не дает ему упокоиться с миром.

На взгляд медицинского сообщества

С точки зрения ученых, врачей и физиологов, вампир — это всего лишь мертвое тело, в котором хватает жизненной силы для поддержания вегетативного состояния (vis vegetative), что доказывают отрастающие у трупа ногти, волосы и даже кожа. Отсутствие признаков разложения у некоторых эксгумированных тел — что «простой народ» принимал за доказательство вампиризма у покойных — медики объясняют природными особенностями местности, где они были погребены. И приводят в качестве примеров факты, в которых легко удостовериться: незагустевшая кровь в теле, свежий здоровый цвет лица и пр.

Просвещенные умы винили в этом поверье в первую очередь воспаленное воображение, и Михаэль Ранфт заимствует теории на этот счет у итальянского врача Скалигера (1484–1558)[252].

Однако серьезные основания вынуждают нас признать, что сила воображения достаточно велика, чтобы подтолкнуть болезнь к развитию в сторону летального исхода. Размышления Скалигера о нарушениях воображения заслуживают того, чтобы их здесь процитировать. «Расстройство воображения, при котором разум заполоняют призраки, носит название phrénesis, воспаление мозга, помешательство. Есть еще другая форма больного воображения, называвшаяся у греков korybantiasmos, корибантизм[253]. Этим расстройством, если верить античному предрассудку, страдают те, кто спит с открытыми глазами, не в силах погрузиться в спокойный сон, ибо их разум взбудоражен образами и звуками, которые насылают им корибанты (жрецы богини Кибелы)».

Ранфт объясняет, почему живые люди видят мертвых, абсолютно в духе своего времени. Приписывая эту способность чрезмерно пылкому воображению, он строит свое объяснение на том, что…

…восприятие образов, поступающих от мертвых, которые через это свое вмешательство воздействовали на них [болящих], столь сильно, что те в конце концов умирали от буйного умоисступления или другой болезни такого же рода. Выздоровевшие, из боязни, что их поразит такая же участь, снова и снова прокручивали в уме слова умирающих, и, когда им слышалось, что будто бы умирающие среди прочего упоминали, что к ним являлся мертвец и подвергал всяческим истязаниям, они решались выкопать труп из могилы и выяснить, почему тот возвращался с того света чтобы мучить живых, насылая на них кошмарные видения[254].

Таким образом, покойники являются людям не наяву, а исключительно в их сознании, и данное наблюдение опирается в первую очередь на тот факт, что вампир сначала нападал на своих родственников, а уж потом на близких друзей. О чем не упоминает Ранфт, но что для нас очевидно, так это что в распоряжении выживших имелось путеводное руководство (памятка), составленное на основании прецедентов, и потому все случавшееся с ними они переосмысляли через призму написанного в этом руководстве.

Михаэль Ранфт соединяет воедино идеи своего времени и предлагает нам следующий вывод:

Однако мы можем заключить, что отделение души и ее уход из тела конкретно указывают на смерть человека, которую надлежит отличать от смерти его физического тела.

…Как нам известно, человека образуют две важнейшие составляющие, тело и душа. Когда одна из составляющих умирает, человек перестает быть человеком, однако душа не перестает быть душой, а тело как было, так и остается телом[255].

Его довод опирается на сочинения Теодора Краанена, утверждавшего, «что не следует думать, будто человеческое тело умирает из-за того, что душа ушла из него; скорее оно умирает по той причине, что отсоединяется от разума… органы, необходимые для полноценной сознательной жизни, видоизменяются и повреждаются до такой степени, что разум не может более использовать их, чтобы рассылать по всему телу команды и исполнять свои функции»[256]. Из этого Ранфт заключает: «Вот почему, пока существует бренное тело, оно так же способно заключать в себе некоторый род жизни, распространяющейся если не на весь организм, то хотя бы на его однородные части»[257]. В рамках этой логики труп обладает некой формой жизни, что и объясняет, почему вампир упорно является к живым до тех пор, пока его тело целиком и полностью не уничтожат. Согласно этим теориям, кровопийцы и жевальщики — это своего рода зомби, лишенные души мертвецы, однако парадокс в том, что они способны совершать злонамеренные проделки, а это означает, что их мозг все-таки посылает приказы конечностям. В сущности, научные теории объясняют все, что относится к «вегетативной жизни трупа»: рост ногтей, бороды и проч.

^{Урок анатомии доктора Тульпа. Рембрандт Харменс ван Рейн, 1632.}

^{The National Library of Medicine}

Ранфт не исключает и чародейства, в чем ссылается на Иоганна Козака: «Многие люди обладали умением вызывать стихийного духа, элементаля, способного сосать у них молоко и кровь». Другие объяснения Ранфта носят весьма современный характер и могут представлять интерес для психиатров и других специалистов. Так, он говорит об укорах совести, и это понятие соответствует современному понятию «работа скорби» (горевание), равно как и работе страха. Возьмем для примера вышеупомянутого Петера Плогойовица. Его случай Ранфт объясняет следующим образом:

Этот отважный человек умер внезапно или насильственно. Такая смерть непременно может вызвать у оставшихся в живых видения, которые будут посещать их после его смерти. Внезапная смерть провоцирует близких умершего на тревожные мысли, каковые идут рука об руку со скорбью. Скорбь порождает уныние. А уныние, в свою очередь, — беспокойный ночной сон и мучительные сновидения. Такие сновидения ослабляют тело и дух до тех пор, пока над ними не возобладают болезнь и в конце концов смерть[258].

Если что и дает больше всего пищи для размышлений, так это отсутствие у некоторых мертвых тел признаков тлена, что есть факт научно проверяемый, но мы его не рассматриваем. Зато Гарманн утверждал, что «черви не властны над телами людей, которые жили честно и прямо, они не рассыплются в прах, пока не пробьет час, предшествующий всеобщему воскресению из мертвых»[259]. Разложению трупа могут препятствовать природные особенности земли, в которой он захоронен, но также и дата его рождения. «В году существуют три особенных дня и три ночи: 27 января, 30 января и 13 февраля; трупы людей, родившихся в эти даты, до последнего дня сохранятся в целости и нетленности», — заявляет барон фон Вальвазор. Большей «научностью» отличаются рассуждения на эту тему Иоганна-Иоахима Бехера: «только сухие и жаркие индивиды тяжело поддаются гниению, а некоторые вообще никогда не гниют».

^{Сцена из пьесы «Криспейн-лекарь» Питера де ла Круа. Доктор Мироболан собирается препарировать Криспейна, жениха своей служанки, на операционном столе; однако Катрийн, появившаяся в образе призрака, успевает предотвратить это. Корнелис Трост, 1706–1750.}

^Rijksmuseum

В вампирских историях неизменно присутствуют мотивы недугов и эпидемий. В 1663 г. пастор Мартин Бём произнес проповедь, в которой упоминались события 1353 г.: «Во времена черного мора мы узнали, что умершие, и особенно женщины, кого унесла чума, чавкали в своих могилах, издавая такие же звуки, как свинья у корыта; и одновременно с этим чума принялась лютовать сильнее»[260]. Как следует из первых нарративов, датируемых концом XVII в. — хотя их начатки мы обнаруживаем и пятью веками ранее, — чумные поветрия и эпидемии других болезней якобы распространялись вредоносными мертвецами, и прежде всего теми, кто при жизни внушал окружающим подозрения и страх. Здесь мы видим отчетливый намек на связь этих людей с чародейством. Первого умершего от болезни объявляли ответственным за последующие смерти, и потому тело этого «нулевого», как бы сегодня сказали, пациента выкапывали из могилы и сжигали. Ученые XVIII в. пришли к выводу, что именно таким путем и распространялось зло (в смысле зараза), — идея весьма созвучная современности, хотя наука той поры не имела ни малейших представлений о бактериях и вирусах. Иоганн Фридрих Витенкампф дает замечательный анализ распространения болезни вампиризма на примере некоего Арнода Паоле. Тот съел пригоршню отравленной земли с могилы вампира и обмазался его кровью — и совершенно очевидно, что именно это дало начало эпидемии. По смерти Паоле ядовитые эманации из его могилы отравляли прогоняемый вблизи ее скот, людей, употреблявших в пищу мясо этого скота, детей, вскормленных молоком матерей, которые ели мясо того скота[261].

Именно понятие «эпидемия» исторически подтолкнуло переключение с преследования ведьм на преследование вампиров. На этот переход указывает процитированное в главе 4 свидетельство инквизитора Генрикуса Инститора и Якоба Шпренгера. Все без исключения вампиры сеяли смерть, от которой неизвестно почему могли спасти только злые чары. Если содеявшие эти чары колдуны или ведьмы были уже мертвы, их чары относились к области посмертной магии — той самой, которую исследовал в своем трактате от 1706 г. Карл Фердинанд фон Шерц. Во времена, когда наука еще не имела представлений о распространении инфекционных заболеваний, люди по старинке искали причину поражавших их общину недугов в злокозненной натуре кого-то из членов общины, кто якобы наделен исключительной колдовской силой или тайным знанием. Правда, в этом веровании образовалось новшество: наведенные этими колдунами злые чары сохраняли действие и после их собственной смерти.

^{Эпидемия чумы в Винтертуре в 1328 году. Литография. Август Корроди, 1860.}

^{Wellcome Collection}

Николаус Килль очень правильно подчеркивает, что во времена эпидемий поверья в зловредных мертвецов вспыхивали с новой силой, чему приводит два примера из венгерской действительности XX в.: когда деревню Мадьярлапад поразила эпидемия, жители раскопали могилу одной женщины, заподозрив, что ее труп не покоится в гробу, как ему положено, и по этой причине насылает на всю округу смерть. Труп перевернули на живот, чтобы покойница лицом упиралась в землю. То же самое проделали во время эпидемии холеры жители района Привидье около 1927 г.[262] Художественная литература подхватила и по-своему интерпретировала это верование, недаром Леон Гозлан в одном из своих вампирских романов отмечает: «…вампиры… появляются в таких неимоверных количествах, лишь когда свирепствуют эпидемии». И вспомним заодно, как художественно обыграл веру в вампиров режиссер Мурнау в картине «Носферату».

Теперь я бы хотел упомянуть самую свежую на момент написания книги гипотезу, которую выдвинул Уэйн Тикканен[263], преподаватель химии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Так вот, он считает, что вампир — это человек, страдающий болезнью под названием порфирия (греч. «багряный, пурпурный»), наследственным заболеванием крови, распространенным в Трансильвании. Порфирия вызывает истончение губ, словно они заворачиваются наружу, обнажая корни зубов, уродливую деформацию самих зубов, гипертрихоз — избыточный рост волос на теле, — омертвение пальцев и носа, потемнение кожи (которая приобретает чрезмерную чувствительность к ультрафиолету), а также превращение одного из структурных элементов гемоглобина в токсин. Тикканен объясняет, что некоторые пациенты с порфирией прячутся от солнечного света в гробы, и приходит к тем же выводам, которые в 1964 г. сделал Л. Иллис при изучении этого недуга[264].

^{Кровеносные сосуды человеческого тела, если смотреть на них так, словно они находятся в куполообразной стеклянной витрине. Неизвестный художник, XVIII в.}

^{Wellcome Collection}

Еще одна современная теория принадлежит испанскому неврологу Хуану Гомесу-Алонсо, отметившему значительное сходство между вампирами и заболевшими бешенством: и тем и другим свойственны периоды бессонницы, из-за чего они бродят как потерянные; нервное возбуждение и чрезмерная чувствительность к воде, а также запахам и свету; у некоторых сморщивается лицо, сужаются гортань и глотка, из-за чего они хрипят, а иногда из-за того, что они не могут сглатывать слюну, у них в уголках губ выступает кровавая пена. От воздействия воды, света или зеркал возникают судороги; на кризисной стадии заболевшие пытаются кусаться, половое влечение иногда вдесятеро усиливается, а после смерти у них иногда изо рта идет кровь. Здесь отчетливо просматривается ряд примечательных параллелей между больными бешенством и вампирами, однако утверждать, будто «легенды о вампирах, как представляется, зародились во времена особенно смертоносной эпидемии бешенства в Венгрии, которая пришлась на 1721–1728 гг. и чрезвычайно распространилась среди собак и волков»[265], означает чересчур поторопиться с выводами и к тому же упустить немаловажный факт, что вампиризм существовал еще задолго до упомянутого времени. Большее, в чем мы могли бы согласиться с выше процитированным выводом, так это что бешенство могло спровоцировать одну из эпидемий вампиризма, притом что более существенную роль в этом сыграли чума и холера[266]. Как бы там ни было, Иллис, Тикканен и Гомес-Алонзо каждый по-своему демонстрируют нам, что вампирский миф по-прежнему очаровывает даже самые строго научные умы, отчаянно толкая их на поиск объяснений. Но, похоже, никто из вышеупомянутой троицы так и не сообразил, что они имеют дело с мифом. Они сосредоточили все внимание на отдельно взятом мотиве и безжалостно отмели его социальный, психический и исторический контекст, что и привело к ряду серьезных ошибок в их научных методах. Послушать их, так вампиры обитали исключительно в Трансильвании, что, как мы уже убедились, ни в коем случае не так!

Напоследок приведем объяснение вампиризма с позиций психиатрии. Согласно данной науке, вампиры были бы шизофрениками, которые испытывали боязнь тюремного заключения и переживали периоды истощения, вызванные недостатком питания и нарушением циркадных ритмов (расхождением между циклом «сон — бодрствование» и внешним циклом «день — ночь»). Такое заключение вывел в 1972 г. Лоренс Кайтен[267].

Отрицание очевидного

Просвещенные умы — все эти прекрасные рационалисты с позитивистами и иже с ними богословы, столкнувшись с непостижимыми явлениями, которые противоречат их убеждениям, вскормленным долгими научными изысканиями или твердыней христианской догмы, — все эти господа норовят предложить объяснения, которые как нельзя отчетливей отражают их образ мыслей. И потому отвергают народное поверье, которое совсем по-иному, чем они, оценивает факты. Предлагая такие понятия, как разум, душа, дьявол, демон, для определения той силы, что оживляет труп, вдыхает жизнь в мертвое тело и препятствует его разложению, наши ученые и клирики отрицают очевидность, не в силах извлечь из своих наблюдений никаких зерен истины, но что еще хуже, упускают важнейший пункт: вредоносные мертвецы и вампиры прекращают свои проделки, лишь когда их тела обращают в пепел. Тогда душа (или дух), как считают некоторые, освобождается от цепей, сковывавших ее, не давая отправиться в иной мир, иными словами, упокоиться. С точки зрения других, кремация трупа отнимает у дьявола его вместилище. Эти современные объяснения и выводы лишь ходят вокруг да около и вдобавок затрудняют понимание сведений, дошедших до нас из далекой древности.

Как считалось в далекие времена, человек обладал несколькими «душами», по одной на каждую часть тела. По своей отдельной душе полагалось иметь костям, печени, крови и т. п. В Средние века, как свидетельствует лексикон ряда общепринятых языков, эти античные понятия сохранились, а число слов для обозначения понятия «душа» варьировало от трех до пяти. Между тем в латинских текстах таких терминов по меньшей мере три: animus, spiritus и anima, и употребляются они по преимуществу в религиозной литературе. Первый означает жизненное начало, второй — разум или мышление, кстати сказать, посылающие анимусу команды, а третье, анима, — бессмертная составляющая человеческого существа, та, что соединяет его с Богом. Согласно Библии, человек составлен из трех элементов: нефеш (nefash, личность, само живое существо «я»), basar (сердце, почка, печень — иными словами, тело) и ruah (руах, дух, который Бог вдохнул в человека, дыханье божье). Между тем греки оперировали такими понятиями, как тимос (thumos, яростный дух, воля, разум), психе (psyche, жизнь, дыхание — по Гомеру, истинный отпечаток тела), становящееся по смерти человека его духовным двойником, призрачным образом, фантомом (eidolon) и проявляющее себя в форме тени (skia), дыма (kapnos) или сна (oneiros)[268]. Достойно восхищения, как бережно филология сберегает это понятие множественности души, давно закрепившееся в народных преданиях. В нашем корпусе документов это верование всплывает сплошь и рядом, когда речь заходит о духе, которого, в частности, упоминает свидетельство могильщика Ханса Бюргеля: осматривая трупы, он утверждал, что разложение не тронуло те из них, в которых засел «сильный дух». Клирики превратно истолковали понятие «дух» или «сила», назвав это дьяволом, причем, похоже, намеренно подобрали удобное словечко, которое не столько объясняет суть верований, сколько маскирует их существо, чем и поощряет толкование духа как дьявольской или демонической силы.

^{Призрак в стереоскопе. Автор неизвестен, 1856.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Давайте обобщим рассмотренные факты. Активность мертвецов прекращалась только после полного и окончательного уничтожения их тел. Участь восстать из могилы и вернуться в мир была предначертана прежде всего изгоям общества (во всяком случае, на первых порах); родившимся, как передавали, в определенный (роковой) день и час или при определенных обстоятельствах; тем, у кого на теле имелась особая метка; кто в силу профессии вступал в контакт с силами природы и смертью — а следовательно, мог обладать сверхъестественными знанием и способностями, а эти последние, можно сказать, без пяти минут чародеи и ясновидцы. Эти их особенности с очевидностью проявлялись после их смерти, странной, непременно выходившей за рамки нормальности. Среди ревенантов и вампиров далеко не малую часть составляли оборотни, особенно в Центральной Европе, а везде и повсюду — люди, которые могли являться спящим в виде ночных кошмаров. Именно благодаря всей этой экстравагантной публике мы теперь знаем, какая сила вдыхает жизнь в вампиров.

И оборотни, и чародеи с ясновидцами, и ночные кошмары обладают общим свойством: они умеют создавать себе двойника — иными словами, в состоянии сна или транса посылать свою копию (свое второе «я»), Ка, как называли это древние египтяне, причем двойник с такой же легкостью мог воплотиться в животное, как и в человека[269]. Здесь к месту вспомнить перевоплощения графа Дракулы: он умел превращаться и в волка, и в летучую мышь. В строгом смысле это нельзя назвать метаморфозой, поскольку при этом собственно его тело покоится в тайном месте (как и тела других ревенантов), а в облике волка или летучей мыши предстает его двойник. Это второе «я» будет существовать до тех пор, пока настоящее тело не рассыплется в прах. Двойник — фигура трехмерная, обладающая осязаемой плотностью и сохраняющая форму — это не эфемерное создание и не мираж, а точная копия физического тела. Вспомним хотя бы творческие мучения писателей, когда они силятся объяснить, какими путями вампир или восставший мертвец выходит из своей могилы. У одних могила сама собой отверзается и захлопывается, выпуская-впуская своего «постояльца»; у других обнаруживается еле заметное отверстие в склепе, совсем крошечное, но его достаточно, чтобы вампир просочился внутрь или наружу. Эдгар Морен первым разглядел этого двойника в поверьях о вампирах: «Разложение всегда внушало и внушает ужас, ибо это время, когда тело и его двойник все еще неразделимы, когда ничто еще не закончилось, когда над всем этим тихим ужасом реет угроза вампиризма»[270]. Если обратиться к свидетельствам XII–XIII вв., то картина будет совсем иная: восставшие мертвецы юркали под землю, не оставляя никакого видимого следа, а когда могилу раскапывали, на теле покойника обнаруживались следы, которые неопровержимо доказывали, что именно от этого господина отбивались живые, когда он на них нападал[271]. Уверовать в двойника вполне разумно, если вспомнить, что, по утверждению румынских поверий, стригой имел две души, что славяне толковали о двоедушниках, что стафия, как нам известно, по происхождению была замурованной в стену тенью живого человека. Точно так же двойник просматривается в народных преданиях, повествующих, что некий персонаж запрятал свою душу в каком-либо укромном или недосягаемом месте и его невозможно убить, пока не найдешь эту самую душу.

^{Саул и Аэндорская волшебница. Гравюра Уильяма Шарпа по картине Бенджамина Уэста, 1788.}

^Rijksmuseum

В некоторых историях внимания заслуживает еще одна деталь: когда вампир или ревенант выходит из могилы, чтобы тревожить живых, он считает своим долгом оставить на ней свои погребальные покровы — спрашивается, зачем? Погребальные покровы, или саван, можно интерпретировать как знак нового, обретенного после смерти положения умершего, с этим хорошо вяжется еще одно общеизвестное поверье в утрату тени, которая является одной из его душ. Саван выступает символом тела, которое остается на могиле, когда двойник покидает ее. Двойник не берет с собой савана из тех соображений, что это помешает людям применить к нему казнь, предназначавшуюся обычным ревенантам, — а именно путем уничтожения тела, из-за чего двойник ревенанта терял опору. Завладение саваном, который символически обозначает тело, не даст двойнику воссоединиться с ним, что и влечет за собой смерть вампира.

В подтверждение этой гипотезы мы можем обратиться к весьма распространенному в народных поверьях мотиву: когда второе «я» (двойник), или душа, человека отправляется в путешествие, а безжизненное тело остается лежать на месте, чрезвычайно важно, чтобы никто ни в коем случае его не сдвинул с места или не перевернул, иначе душа не сможет вернуться в тело тем же путем, каким его покинула, и тогда человек умрет. Свидетельства тому мы находим в собранных Верой Мейер-Матейс материалах[272]. И это же вызвало ярость ревенанта, когда он не досчитался своего савана и лихорадочно пытался вернуть его, а также упростило задачу уничтожить его — как в истории с призраками в городке Эгваншиц, которую позаимствовал для «Кармиллы» Шеридан Ле Фаню, или в балладе Гёте, где скелет, карабкающийся на башню за своим саваном, с наступлением зари рассыпается. Без савана ревенант не может прошмыгнуть назад к себе в могилу и потому уязвим для пагубного солнечного света, как и для оружия, которым живые замышляют уничтожить его.

Однако двойнику, чтобы действовать, требуется какая-нибудь мотивировка, что подводит нас к таким понятиям, как месть, недовольство и зловредность натуры, — они-то и провоцируют покойника наводить ужас на округу своими бесчинствами. В противоположность ревенантам Средневековья, вампиры не то что не соблюдают, а нахально попирают общественные порядки и нормы морали. Конечно, есть и добрые ревенанты, однако они малочисленны и являются главным образом в сновидениях. Куда как многочисленней те, у кого для посмертной жизни есть лишь одна причина: навредить как можно большему числу живых. Недовольные своей участью по тем или иным причинам, они жаждут лишить живых счастья и благополучия и потому нападают на все, что обеспечивает живым средства существования — например, на домашний скот, — и готовы даже забирать жизни своих соотечественников.

Не следует забывать, что вампир — всего одна из форм, которые могут принимать ревенанты. Вампир — большой любитель крови (гематофил) и как таковой на протяжении столетий специализируется на том, что сосет кровь у живых людей, что с научной точки зрения можно расценить как форму каннибализма. Как мы уже видели, ревенанты имеют в своем арсенале несколько способов убийства. С этой точки зрения вампир — всего лишь одна из разновидностей в этом сонмище убийц, застрявших посередине между этим и потусторонним мирами, откуда и произрастает современный миф о вампире. Главное его новшество в том, что он подчинил жизнь вампира поискам своей кровавой пищи, заставил уверовать, что вампир питается той самой субстанцией, которая издревле считалась квинтэссенцией жизни. «Кровь — это жизнь!» — восклицает у Стокера в «Дракуле» умалишенный Ренфилд с вампирскими наклонностями. Здесь к месту вспоминаются слова из Левита (гл. 17, стих 11): «потому что душа тела в крови». Поддерживать собственную жизнь за счет лишения жизни живых — вот проклятие, если не сказать кредо вампира.

Литературный вымысел, однако, не лишен изъянов. Самый серьезный из них, когда речь заходит о долго пролежавших в земле мертвецах, точнее о том, как им удается выживать в могиле, где они напрочь лишены драгоценной алой жидкости. Все обставляется так, что мертвец будто бы впал в подобие каталептического ступора и пребывает в вегетативном состоянии до тех пор, пока не проглотит всего несколько капелек крови. Это же представление заложено в сценарий «Секретных материалов», согласно которому живому человеку достаточно пройтись в непосредственной близости от инопланетного монстра, чтобы этот чужак вселился в его оболочку и вернулся к жизни. Особенно ярко этот момент показан у Теофиля Готье в «Любви мертвой красавицы»:

С некоторых пор Кларимонда стала чувствовать себя хуже; она чахла день ото дня. Приглашенные медики ничего не понимали в ее болезни и не знали, что предпринять. Сделав несколько незначительных предписаний, они больше не появлялись. А Кларимонда между тем бледнела на глазах и застывала все больше и больше: она была почти такой же белой и мертвой, как в ту памятную ночь, в незнакомом замке.

Готье подразумевает, что вампир умрет, если долгое время не будет получать жизненно важную для него жидкость. В этом плане разница между Кларимондой и графом Дракулой вполне очевидна. Авторы предыдущих произведений о вампирах, словно повинуясь общему правилу, художественно вуалировали вопрос о вампирской смерти: Дж. Полидори даже не поднимает его, и более того, показывает, что убитый ударом кинжала лорд Рутвен возвращается к жизни, когда на его мертвое тело где-то там пролился лунный свет.

Именно эта расплывчатость создает атмосферу таинственной ирреальности в более поздних готических романах. Их авторы усердно выстраивали миф, но при этом заставляли читателя теряться в догадках: так все-таки смертен вампир или бессмертен? Тайна сия велика есть! Жертва вампир или палач? Кто про это знает-ведает? Между тем кое-кому из кинематографистов хватило проницательности разглядеть в вампирской истории своего рода философскую притчу, сосредоточенное размышление на тему жизни и смерти, а немецкий актер Клаус Кински в роли Дракулы дает понять зрителю, что бессмертие — тяжкая ноша.

А что говорит нам сам миф? Если мы обратимся к этимологической дефиниции термина «миф», то узнаем, что это сказание (предание) и в этом смысле носитель послания, обладающего универсальной ценностью, результат глубокого осмысления мира и разъяснение вопросов, которые ставит сама жизнь. В нашем случае миф рассказывает нам о неточностях в христианских историях, указывает на отсутствие четких границ между состояниями жизни и смерти: в умершем человеке остается некоторая толика жизни, позволяющая ему говорить и двигаться при условии, что у него имеется на то сильный мотив. На эту «жизнь» покойников явно указывает возможность открыть судебное разбирательство против мертвого человека, признать его виновным, наконец, подвергнуть его труп казни. В юридическом смысле мертвые все еще остаются «персонами», т. е. субъектами права, которые как несут ответственность за свои действия, так и отвечают за них перед обществом. Миф снова ставит под вопрос дуализм «тело — душа» и транслирует понятие множественности души: таковая имеется у каждой части тела. Это объясняет как долгожительство вампира, так и его исступленную жажду свежей крови: вампиризм — один из способов присвоить (обрести) душу, а значит, и жизнь.

Запустивший свои корни в сердцевину древних верований, миф о вампире одновременно и обозначает проблемы — что мертвые представляют опасность, — и предлагает им решение. Относитесь к мертвым с почтением, иначе у вас будут все причины опасаться их. Миф о вампире перенял такие понятия, как праведная и неправедная смерть, упокоение с миром в награду за достойно и честно прожитую жизнь, равно как и понятие посмертной кары. Наш монстр-вампир не лежит в земле и не покоится с миром: в этом его наказание. Он отвержен обществом, и он преступник в глазах закона, однако вампирские истории допускают для него возможность искупления — при содействии живых. Таким образом, убивать вампиров означает совершать благочестивые поступки, поскольку, убивая вампира, человек освобождает его от последних оков, которые не дают ему взмыть к звездам, в желанный им потусторонний мир, по-прежнему скрытый от нас завесой тайны. Эта мысль прекрасно выражена у Стокера:

В гробу лежало уже не то отвратительное, вызывающее содрогание существо, вселившее в нас такую ненависть, что убить его считалось среди нас привилегией достойнейшего. Нет, там лежала Люси, какой мы знали ее при жизни, с лицом несравненной доброты и непорочности. <…> Мы сразу поняли, что снизошедшее на нее глубокое спокойствие, точно солнечный свет разливавшееся по ее исхудавшему личику, было земным предвестием грядущего вечного покоя.

В довершение всего современный миф о вампире побуждает нас к размышлениям о жизни, о смерти и о любви — а это и есть три главных источника нашей человечности. Не есть ли жизнь — видение, мечта, а смерть — могильный сон, от которого мы в один прекрасный день пробудимся благодаря могуществу любви или ненависти, этих великих сил, что движут Творением, как учат нас древние халдейские предания?

Общеизвестно, что миф сам приводит доказательства своей правдивости и что в прошлые эпохи мифы, в сущности, представляли собой нарративы из уст авторитетных, заслуживавших доверие очевидцев. Тем не менее непосредственные участники драматического события часто имеют свой, абсолютно предвзятый взгляд на факты и истолковывают их, исходя из собственных предположений. Великолепный пример тому дает повествование Жозефа Питтона де Турнефора об эксгумации бруколака на острове Миконос[273]. Но для начала рассмотрим отчет о событии, составленный людьми, не склонными верить в потустороннее.

В 1732 г. австрийские власти инициировали расследование пятнадцати подозрительных смертей, случившихся в сербской деревне Медведжа на недавно отвоеванных у Турции землях[274]. Присланная комиссия собрала письменные свидетельства, после чего распорядилась вскрыть могилы. У некоторых трупов обнаружились признаки, которые неопровержимо свидетельствовали в пользу того, что покойники были вампирами: в телах сохранилась свежая кровь и отсутствовали малейшие следы разложения. Протокол по этому делу представляет огромный исторический интерес, поскольку раскрывает нам логику мышления людей того времени и показывает, почему так вышло, что явления, вполне объяснимые с позиций современной науки, сыграли главенствующую роль в укоренении поверья о вампирах. Этот протокол дал толчок целому потоку вампирологических трактатов, а его текст частенько перепечатывался — и даже подвергался острой критике, главным образом со стороны Прусской академии наук[275].

И Гёте, и Шеридан Ле Фаню почерпнули вдохновение в старинной легенде, которую в 1833 г. пересказал Франц Зельт, начав так[278]: после многих лет беспутной жизни одна женщина вернулась в город Вроцлав. Эта мелкая новость прямо-таки напрашивается на сравнение с процитированной во введении балладой Гёте «Коринфская невеста».

В 1592 г. рыночный городок под названием Бендшин, или Пентш, в герцогстве Егерндорф у моравской границы снискал известность ввиду череды случившихся в нем происшествий, рассказом о которых мы располагаем. Это самый настоящий репортаж о злодеяниях вампира[283], его автор — врач и философ из Бреслау Мартин Вейнрих (1548–1609). Оставленный им документ ценен для нас тем, что позволяет шаг за шагом проследить зарождение поверий, которые объясняли, как и почему умерший человек мог превратиться в вампира. Нам не составит труда выделить основные этапы становления этих поверий, да и сам процесс, каким у горожан формировались воззрения на это скандальное событие, просматривается особенно четко и ясно.

1. Человек внезапно умирает — затоптанный лошадью, — а значит, его смерть подозрительна и как таковая дает пищу для расспросов и измышлений. Об этом событии начинает судить и рядить весь городок.

2. Каждый припоминает все, что случалось прежде и чем можно было бы объяснить эту внезапную смерть, но теперь даже самые невинные происшествия видятся как намеки на иную, скрытую от живых реальность — темную, зловеще попахивающую серой. Тело умершего погребают в церкви: во время похорон разражается страшная буря, а когда гроб опускают в могилу, труп производит рукой жест. Эти странности наводят на мысль, что покойный мог заранее знать о своей скорой кончине. И тогда все с ним связанное переосмысляется уже с позиций архетипического мышления.

3. Горожане хватаются за самое простое объяснение: несомненно, что покойный в свое время заключил сделку с дьяволом. И значит, он был колдуном, а демон нарочно вселился в убившую его лошадь, дабы местная община сочла его смерть естественной и не чинила бы никаких препятствий его погребению с соблюдением всех положенных ритуалов.

4. Возвращение мертвеца с того света и его преступные деяния подтверждают правильность интерпретации, однако люди предлагают и другие объяснения происходящему: покойный тревожился о судьбе своего младшего сына, боялся, как бы его не разорили, и значит, перед смертью не привел свои дела в порядок. Покойный жаждет отмстить убившей его лошади.

5. Все теряются в догадках, какова же природа этого ревенанта — привидение он или дьявол? — который ведет себя как полтергейст, как ночной кошмар, как вампир, нападающий на людей и животных, он подстраивает живым жестокие каверзы, уподобляясь зловредным гоблинам и духам.

6. Могилу вскрывают, и увиденное подтверждает самые кошмарные подозрения.

7. Труп с ведома и одобрения властей предают казни.

Текст Мартина Вейнриха изобилует разоблачительными деталями, пусть он так и не пояснил значение некоторых, но удивляться этому не стоит, поскольку в его времена все и без объяснений понимали, что они значат, и потому Вейнрих счел, что они говорят сами за себя. Я позволил себе разбить текст на озаглавленные подразделы, что, на мой взгляд, делает его более удобным для восприятия, а самые многозначительные подробности выделил курсивом.

Первые слухи

Житель города Пентше Иоганн Кунце родом из деревни Лихтен многие годы отличался безупречным, заслуживающим всяческих похвал поведением, за что сограждане выдвинули его в ряды городских старейшин, а позже в мэры. В свои шестьдесят лет он снискал авторитет и репутацию человека, искушенного в разных делах, ввиду чего многие горожане искали его совета в делах как общественных, так и личных. И только после смерти его стали обвинять в грехах, которые при его жизни всячески утаивались и замалчивались. Первым камень в Кунце бросил приходский священник: оно конечно, рассуждал он, покойный прилежно посещал церковь и с благоговением принимал причастие, но вместе с тем он частенько спал, заседая в своем кресле старейшины. Этого Кунце неспроста назначили в судьи в числе других старейшин, а из-за известных раздоров между его возчиками и одним венгерским купцом. Кунце разобрал дело и представил суду свой отчет. Далее суд выслушал обе стороны, секретарь суда составил протокол, после чего супруга Кунце пригласила всех отужинать, однако сам он не пожелал рассиживаться за столом под предлогом неотложных домашних дел, сказавши напоследок: «Будем веселиться, покуда можем, ибо несчастья подстерегают нас всякий день»[284]. А надо сказать, что Кунце принадлежали пять отменных коней (меринов), и, придя на конюшню, он велел конюху вывести из стойла лучшего из своих меринов и привязать во дворе к столбу, чтобы перековать ему расшатавшуюся подкову. Пока они с конюхом хлопотали возле мерина и Кунце попытался поднять его заднюю ногу, чтобы осмотреть подкову, животное внезапно рассвирепело и принялось лягаться, повергнув ударами копыт хозяина и слугу наземь в полумертвом состоянии. Сосед, бывший очевидцем происшествия, поспешил к ним, помог Кунце и его слуге подняться на ноги, а потом повел их в дом. Едва придя в себя, Кунце громко запричитал, что его терзает страшная боль и грудь его горит огнем; он снова и снова выкрикивал свои жалобы, пока его не уложили в постель и не обнажили ему грудь, на адское жжение в которой он жаловался. Однако никто не увидел и следа каких бы то ни было ран, хотя Кунце по-прежнему стонал от боли. Тем временем к его постели приблизился младший из его сыновей, прижитый им в третьем браке. Кунце, с сожалением взглянув на него, молвил: «Увы, мой бедный сынок, хотел бы я протянуть ради тебя еще сколько-нибудь годков!» Кунце душевно отрекомендовал сына одному старейшине, с коим заседал в магистрате, к тому же бывшему крестным отцом младшего сына, и тот пообещался приглядеть за юношей. Сын же пытался утешить болящего отца, приговаривая, что во власти Господа поднять его с одра страданий. На что Кунце-старший воскликнул: «Ах, если бы только Господь из любви к моему сыну смилостивился простить мне мои прегрешения!» Присутствовавшие при том изо всех сил старались успокоить Кунце и советовали призвать священника, но тот категорически отказывался и только повторял: «Ах! Если бы только Господь даровал мне свою благодать!» Кунце беспрестанно жаловался, что весь горит огнем, но дотрагиваясь до него, присутствовавшие могли поклясться, что тело и руки Кунце холодны как лед. Лошадь затоптала его 4 февраля, и сказывали, что за четыре дня до несчастья как раз на день Очищения Пресвятой Девы Марии, Кунце был приглашен восприемником на крестины, а по возвращении домой, снимая парадные одежды, обмолвился домашним: «Видать, это последний младенец, кого я воспринял от купели». Из-за этих слов супруга и дети Кунце заподозрили, что он знал, когда придет его смертный час, и значит, хороводился с дьяволом. Дело в том, что Кунце скопил немалое богатство[285], хотя никакого наследства не получил, и в поте лица зарабатывал на хлеб сначала рубкой леса[286], а затем изготовлением шинделя (кровельной дранки). После смерти Кунце пошли разговоры, что он при жизни снюхался с сатаной и что этот последний как раз и убил его посредством конских копыт, дабы его смерть не вызвала в народе подозрений. О несчастье с Кунце сейчас же сообщили его старшему сыну, жившему в деревне по соседству. Тот сразу поспешил в отчий дом и всю ночь провел в бдении у одра умирающего.

Как только часы пробили три пополуночи, Кунце скончался. Но еще раньше в его опочивальню запрыгнула огромная черная кошка, умудрившись когтями раскрыть створку окна. Она скакнула на изголовье постели и принялась драть подушку и лицо умирающего так остервенело и яростно, словно вознамерилась силой стащить его с места. Потом животное вдруг исчезло, и тут-то Кунце испустил свой последний вздох.

Следующим утром старший сын покойного с целой свитой родственников явились к пастору объявить ему о смерти Кунце и с просьбой устроить умершему достойное его положения погребение — все-таки Кунце был одним из городских старейшин. Покойного со всеми почестями похоронили в церкви с правой стороны от алтаря, хотя его родным пришлось хорошенько раскошелиться за эту привилегию.

Едва только Кунце скончался, на город налетела страшная буря, и когда его тело несли к месту последнего упокоения, вдруг повалил снег и с неба грянули такие оглушительные раскаты грома, что несшие гроб едва удержали его, однако стоило предать покойного земле, как буря немедленно улеглась. Небо прояснилось, штормовой ветер утих. Тут нам бы не забыть упомянуть одно мелкое происшествие: когда две женщины из городской бедноты взялись обмывать в лоханке тело покойного и попытались завести руки покойника за спину, кадавр, выказав недюжинную силу, выдернул руку и снова положил на грудь, куда его ударили копыта. Одна из обмывальщиц было распереживалась, но другая одернула ее: «Держи язык за зубами, не то наши пересуды больших бед наделают»[287].

Спустя несколько дней после погребения по городу поползли слухи, что на улицах появлялся ночной кошмар, а может, дьявольский дух, принявший образ покойного Кунце, и что он напал на одну женщину по соседству, бросил ее на землю и домогался ее с непристойностями, и что случилось это в самый канун его похорон. После похорон этот же самый дух проник в спальню одного спящего, растолкал и прокричал ему в лицо: «Сдерживаюсь я из последних сил, чтобы не забить тебя до смерти!» Об этом не преминули донести вдове Кунце. Тут и городские стражники признали, что из дома покойного Кунце каждую ночь доносился превеликий шум[288], грохот падающих и переворачиваемых вещей, а ворота поутру стояли настежь распахнутые, хотя накануне вечером хозяева накрепко запирали их. Кони покойника что ни ночь бесились в конюшне, словно кто-то изводил их или они сами передрались и перекусались. Служанка рассказала одному достойному доверия человеку, что под утро проснулась в страхе от шума и топота копыт, как будто кто-то верхом объезжал вокруг дома и бился головой об стены с такой силой, что все балки сотрясались, а в окна лились потоки яркого света. От страха она забилась под кровать. Когда она утром поднялась с постели, тот человек уже исчез, а она вышла на двор осмотреть снаружи стены дома и заметила на свежевыпавшем снегу странные следы, каких не могли оставить ни человек, ни животное[289].

На 24-й день февраля деревенский священник, закончив поучение катехизму, отправился навестить на одре болезни одного местного судейского. И тот с порога огорошил священника заявлением: «Ах, святой отец, да будет вам известно, что прошлой ночью я видел Кунце в своем собственном доме и говорил с ним». А когда священник удивился неправдоподобию его речей, больной надменно заявил: «Прошлой ночью я своими собственными глазами видел его за час до полуночи и собственными ушами слышал, как он сказал мне: “Не бойся, дорогой мой товарищ, я не причиню тебе вреда; я заглянул всего лишь обсудить с тобой одно дельце. Остался у меня сынок младшенький, Якобом кличут, он твой крестник; а у старшего моего сына Стефана, чтоб ты знал, припрятан ларец, и в нем 450 флоринов, и говорю я тебе все это затем, чтобы крестника твоего Якоба не обошли при дележке тех флоринов. Поручаю тебе честно блюсти его интересы. И только попробуй не сделать этого, увидишь, что тогда с тобой будет!”» Тот судейский состоял при канцелярии городского суда и обещался призраку исполнить все, как тот просит. Призрак тут же испарился, но учинил в комнатах верхнего этажа такой тарарам, что задрожал весь дом, а после отправился в стойло и самым зверским образом изводил несчастную скотину — шум и топот стояли такие, словно все коровы со страху посрывались со своих привязей, — однако на следующий день в стойле обнаружился полный порядок.

Жилище того судейского соседствовало с хоромами Кунце, и всякую ночь призрак учинял в доме адский переполох, сопровождая его душераздирающими воплями, так что родные его укрывались в общей комнате и даже наняли стражников, чтобы те по очереди стерегли их от нападок призрака. Среди них подобралась ватага бравых молодцев, предложивших себя в защитники исключительно от лихачества на почве беспробудного пьянства. И когда призрак принялся по своему обычаю хлопать дверьми, шарить по кухне и по чердаку, а потом явился на пороге общей комнаты, где те стражники прятались вместе с его родными, и все они увидели, что этот призрак как две капли похож на Кунце. Тогда молодцы, куражась, закричали ему: «Заходи, ловкач, присядь с нами! Больно боязлив ты в ночи, а еще хозяином зовешься! Посередь бела дня не смог ты добром своим по-хорошему распорядиться, все скаредничал! Отчего ж за гробом барахло твое тебе так приспичило, старый ты негодяй? Лучше иди сюда да выпей с нами!» В верхнем этаже, прямо над общей комнатой, во множестве хранились всякая железная утварь и цепи, новые и совсем рухлядь, так призрак в бесчинстве своем давай хватать железки без всякого разбора и швыряться ими куда ни попадя[290]. Он жестоко измывался над своими лошадьми, и увидевший это сказал бы, что он вздумал удавить их[291], в особенности же доставалось залягавшему его мерину, того призрак мучил днем и ночью, и если другие лошади вскоре валились с ног от изнеможения, этот конь оставался на ногах, хотя его била дрожь и по бокам градом катился пот, а сам он еле дышал; и до того проклятый призрак доводил его, что, казалось, пора этому бедняге на скотобойню. Оттого горожане уверовали, что сам дьявол сидел в животном, убившем Кунце своими копытами. К тому же выступавший на его боках пот был хладен, точно лед, как пот самого Кунце на смертном одре. И если это животное убило своего хозяина, многие в городе призадумались, не следует ли его как орудие дьявола вслед за трупом Кунце тоже спалить на погребальном костре?

Между тем родные Кунце в свете чадящих свечек и даже фонарей коротали время за горькими размышлениями о незримом присутствии в доме дьявольского призрака, не забывая толкнуть промеж себя того, кто случайно задремывал. Ибо стоило кому-то из них забыться сном, как на него наваливалось что-то тяжелое, не дававшее вздохнуть, и чтобы потом привести спящего в чувство, приходилось брызгать на него водой, как возвращают к жизни впавших в обморочное бесчувствие. Множество раз претерпевали спящие эти жуткие мучения, даже когда рядом их сторожил кто-нибудь бодрствующий[292], и такое страшное удушье нападало на них, что они в конвульсиях молотили ногами, а после их лишь с большим трудом приводили в себя, даже если в ход шли самые дорогостоящие лекарства. Из страха перед призраком вдова на ночь клала служанку рядом с собой в постель, но призрак вынуждал ту уступить ему место угрозами, что свернет ей шею. Вдова искала спасения от него в общей комнате с прислугой, сносившей тысячи притеснений от призрака, который частенько наведывался к слугам в своем саване и усаживался за печкой. Бедной вдове выпала наигоршая доля, ибо ни в одну комнату в доме она не могла зайти без риска: повсюду ощущались знаки присутствия призрака, обнаглевшего настолько, что он даже пытался склонять ее к супружескому долгу. Он выпивал молоко из кувшинов и подстраивал тысячи пакостей. Он орал младшему сыну: «Пойдем со мной в могилу, и я отсыплю тебе много-много грошей!»[293] Старший сын Кунце на время переселился в родительский дом, но призрак устраивал в его покоях такой шум-гам, что тот, несмотря на свои молитвы и обеты, еще долго не находил покоя. Один домочадец, не в силах совладать с любопытством, решил подглядеть за ночными буйствами призрака. Он прокрался в коридор, столкнулся с Кунце и, в один огромный прыжок отскочив назад в общую комнату, без чувств рухнул на пол. В другой раз призрак подмял его под себя и пытался задушить с такой лютой яростью, что тот совершенно обессилел, а на следующий день на его горле и теле явственно проступали оставленные призраком синяки, что отбило у этого малого всякую охоту праздно любопытничать. По утрам призрак являлся на глаза многим людям, а по ночам распоясывался и буянил в жилищах горожан, словно вознамерился развалить их дома. Он выдернул из земли и отбросил в сторону огромную сваю, унести которую могли лишь двое дюжих носчиков, и то пыхтя от натуги[294]. Многие горожане замечали его и за городом, причем верхом на коне о трех ногах и той же масти, что его любимый конь… он очертя голову мчался во весь опор по городу и окрестностям, а из-под копыт его скакуна во все стороны рассыпались огненные искры[295].

Одна ленивая служанка отправилась спать, не дождавшись возвращения домой своей хозяйки, к приходу которой ей надлежало приготовить еду и перемыть посуду, и призрак счел своим долгом явиться к ней. Он распахнул двери дома, потом двери общей комнаты и спален и, приблизившись к ее постели, разбудил, тронув холодной как лед рукой, и выбранил за то, что оставила посуду немытой в ночь на четверг[296]. А надо сказать, у простолюдинов Егернсдорфа издавна бытовало поверье, что никакую работу по дому, и в частности мытье посуды, нельзя делать в течение 12 ночей, отделяющих Рождество от Нового года, а также по понедельникам, четвергам и воскресеньям…

Ниже вкратце приводятся другие прискорбно знаменитые деяния Кунце: он раздавил ноги ребенку, затоптал до смерти двоих стариков; сдавливал грудь роженице, похищал из колыбелей младенцев; едва не до смерти придушил старушку; пытался снасильничать женщин; требовал уплаты долга; дразнил и морочил пьяницу.

Среди простого народа водился предрассудок, что если где похоронили колдуна (или Bilweise[297]), то там в каменной кладке гробницы непременно увидишь крохотные дырочки, как будто мыши прорыли ход из-под земли наружу. Такого же рода отверстие обнаружилось в надгробии Кунце, причем довольно большое и настолько глубокое, что просунутая в него жердь доставала до гроба. Могильную плиту сняли, дыру и саму могилу забросали землей и плотно утрамбовали. На следующий день дыра зияла на прежнем месте и даже стала еще больше, словно под плитой порылись куры. На алтарном покрове появились крупные пятна крови, и многие знатные особы города своими глазами видели те пятна…

Кунце избил и искусал одного горожанина, бросался комьями грязи в женщин, лежавших с мужьями на супружеском ложе, являлся людям с пылающими огнем глазами, обращался в длинный посох, отплясывал на возделанных полях, швырял собак об стены, высасывал у коров молоко и связывал их хвостами, пожирал цыплят, связывал козам ноги и бросал в кормушки, высасывал и убивал телят, донимал лошадей, отвесил звонкую пощечину маловеру, изо всей силы сдавливал священника и его близких; чавкал точно свинья[298].

Вечером 8-го дня июля священник сидел со своей женой в гостиной, а рядом его дети упражнялись в игре на органе, и внезапно по комнате распространилось невыносимое зловоние, заставив священника и его домочадцев выбежать вон. Священник со всем пылом вознес Господу вечернюю молитву и ввиду позднего времени поднялся в свои покои, но не прошло и четверти часа, как тот же ужасающей силы смрад заполонил и его покои тоже, и посреди тишины ему послышались шаги восставшего мертвеца. Приблизившись к постели, ревенант дохнул в лицо священнику парами столь леденящими и тлетворными, что беднягу сразил недуг, лицо у него распухло, и особенно жестокие страдания ему причиняла резь в глазах.

Все эти несчастья погубили репутацию Бендшина: знатные господа клялись, что больше ноги их не будет в городе, проезжие не желали останавливаться там на ночлег, и бедные горожане уже не знали, каких святых молить об избавлении.

Тогда горожане надумали раскопать могилы нескольких умерших и хорошенько осмотреть их трупы, ибо за многие годы эта мера уже не раз при подобных происшествиях доказывала свою благотворность. Его преподобие священник отговаривал их, приводя аргументы и богословского, и физиологического свойства, однако исстрадавшиеся горожане не вняли ему и единодушно порешили не пощадить ни одной могилы ни одного семейства, пока не обнаружат источник своих бедствий, не замуруют могилу, а ее обитателя не выбросят вон. Они потребовали у священника ключи [от церкви], и ризничий выдал их, но лишь после долгих споров и препирательств. Повинуясь распоряжению горожан, могильщик раскопал несколько могил умерших как до, так и после кончины Кунце, чтобы присутствовавшие при том деле могли осмотреть трупы и составить о них мнение. Горожане заявляли, что на конечностях покойников есть конкретного рода отметины, по коим легко распознать, были ли те добрыми христианами или при жизни заключили договор с дьяволом и умерли в смертном грехе.

По вскрытии гробницы и гроба Кунце, а также могил других покойников изыскатели обнаружили скандальное различие между телом Кунце и другими трупами: тела всех умерших раньше или позже Кунце успели совсем сгнить или пребывали на той или иной стадии разложения, тогда как его тело было свежим, целым и невредимым, лишь кожа на голове и груди почернела оттого, что при погребении в гроб насыпали негашеной извести, чтобы ускорить разложение трупа. Под поверхностным слоем кожи, которая легко сползала и сильно шелушилась, проглядывала новая кожа, молодая, крепкая, здорового розового цвета; все суставы сохранили живую гибкость, а конечности — подвижность. Тут же на месте произвели опыт: в правую руку покойнику вложили палку, и он тут же крепко сжал ее в пальцах. Глаза его сами собой то открывались, то закрывались, а когда труп подняли на ноги, он поворачивал голову — первый раз ближе к полуночи, второй раз — следующим полднем. Горожанин посмелее рискнул стащить с трупа носок, и кожа под ним выглядела вполне неповрежденной: розового, как у живых, цвета, и сквозь нее четко просматривались кровеносные сосуды. На другой его икре для опыта ножиком разрезали вену, и из нее тотчас полилась густо-красная кровь, точно он был живым человеком. Нос, который у покойников обычно начинает гнить первым, у трупа Кунце сохранял прижизненную форму и не имел повреждений. При жизни Кунце был малоросл и тщедушен, зато его труп приобрел изрядную дородность, лицо и особенно щеки раздулись, все части тела раздались и налились как у свиней, когда их откармливают на убой, и уже с трудом помещались в гробу, в котором Кунце пролежал со дня похорон 8 февраля и до 20 июля.

Во избежание поспешных действий в городе созвали на совет людей из ближайшей округи, которые слыли сведущими в подобных делах, и среди них не нашлось ни одного, кто бы не винил Кунце во всех безобразиях последнего времени. Зловредного покойника приговорили к сожжению, однако сама казнь свершилась не раньше, чем все дело в подробностях было изложено в донесении придворной канцелярии принца-регента и от канцелярии поступили инструкции, как действовать дальше. Первое указание гласило: события не торопить, дело еще раз обсудить, предварительно собрав побольше сведений, однако ввиду того, что жители города уже достаточно натерпелись от денных и нощных безобразий покойника, войти немедленно в соглашение с палачом из соседнего города (в самом Бендшине такого в то время не имелось), и пусть тот явится с двумя подручными для совершения кремации.

Горожане пообещали палачу коня Кунце, немного денег, а также кров и стол на все то время, пока он пробудет по этому делу у них в городе. Тем временем производились нужные приготовления; каменщикам велели прорубить дыру в церковной стене возле алтаря, чтобы через нее вытащить наружу тушу этого Кунце. Все горожане, и стар, и мал, отправились на принадлежавшую покойному Кунце лесосеку и нарубили дров, а после отнесли к назначенному для казни месту, где при совете и участии подручных палача сложили огромный погребальный костер.

Тело выволокли из гроба на веревках[299], потом протащили сквозь дыру в церковной стене[300]. Труп оказался неимоверно тяжел, и веревки рвались, что напугало горожан, решивших было, что труп так и не удастся сдвинуть с места. Снаружи «груз» поджидала мусорная повозка с впряженным в нее конем Кунце. Однако конь, славившийся в городе силой и выносливостью, с трудом тащил повозку, то и дело останавливался, запыхавшись, и соглашался продолжить путь только под крепкими ударами кнута, хотя накануне без всякого усилия вез ее, когда на ней восседали двое дюжих молодцев, ходивших у палача в подручных. Достигнув назначенного для казни пустыря, куда из города свозили отходы[301], они поместили тело вместе с саваном на сложенные для костра поленья, забили ему в горло ком земли и лишь тогда подожгли.

Хотя труп уже некоторое время лежал в костре, а вокруг жарко полыхали языки пламени, всего-то и обгорело, что голова трупа, кисти рук да ноги ниже колен, а туловище почти не пострадало. Видя, что покойник не желает гореть, палач крючьями выволок труп из костра и принялся резать его на куски, чтобы вернее сжечь. И пока резал, свежая кровь, переполнявшая плоть покойника, фонтанами окатывала его с головы до ног. Куски плоти, посмертно весьма разжиревшей, один за другим снова побросали в костер, но, поскольку из них вышла не вся кровь, огонь слишком медленно и лениво поглощал их, и потому кремация затянулась до позднего вечера[302]. На месте, где палач разрубал труп, тоже запалили костер, ибо земля там была сильно замарана кровью. На ночь к месту казни приставили стражников, а на следующее утро остатки пепла бросили в реку вместе с землей из могилы, которую после набили камнями, дабы никого и никогда больше нельзя было бы захоронить в этом месте.

В городе шептались, что вскорости эксгумируют и сожгут трупы родителей и братьев второй жены Кунце ввиду являвшихся после их кончины призраков — перенявших их прижизненный облик — и что на этот счет имеется распоряжение властей их края, рассудивших, что эти родичи Кунце тоже могли принудить его заключить договор с дьяволом.

Едва состоялась казнь, как истерия горожан по поводу происков сатаны сошла на нет. На вопрос, были ли ночные происшествия, городские стражники заверяли, что таковых не происходило. Встречаясь на улице, горожане поздравляли друг друга с восстановлением мира и спокойствия — точно после грозового ненастья с проливными дождями тучи вдруг рассеялись и с ясного неба выглянуло солнышко. Благостной обстановке в городе пришел конец, когда скончалась и была похоронена служанка из дома Кунце.

Ввиду подозрений, что она могла кое-чему выучиться у покойного Кунце и была заражена колдовской отравой, городской совет постановил принять все меры предосторожности, дабы воспрепятствовать ее пагубному возвращению из могилы: ей в гроб положили шпильку от колеса, серебряный грош, соломенную метлу, которой она обычно подметала на кухне[303], а под горло между подбородком и грудью засунули ком свежего дерна. Эти ухищрения, как надеялись горожане, рассеют любые злые чары, но на деле толка от них не проистекло никакого.

По прошествии восьми дней после смерти служанки в городе объявился стучащийся дух, и с такой силой он сдавливал слуг, что у тех глаза вылезали из орбит. Он стащил из колыбельки младенца и задушил бы его, не вбеги в тот миг кормилица — она отбила младенца и при этом без остановки поминала Иисуса Христа. Следующей ночью мятежный дух заявился в стойло, приняв облик курицы, и другая служанка, решив, что птица сбежала из курятника, пробовала поймать ее, но курица на ее глазах мгновенно увеличилась до огромных размеров, схватила ее за горло и так сдавила, что у бедной служанки страшно раздулось лицо. Переживши такой ужас, несчастная несколько дней не могла ни есть, ни пить и даже приняла причастие ввиду неминуемой, как она подозревала, смерти. Еще третьей служанке дух велел переодеться в чистую сорочку, ибо та, что на ней, сильно замусолилась и требует стирки[304]. Целый месяц ревенантка досаждала горожанам проделками самого разнообразного свойства. Она неистово колотила в двери, стискивала и сдавливала встречных-поперечных, сбрасывала спящих с их постелей, являлась то в женском обличье, то собакой, то козлом. В доме у бургомистра она опустошала бутыль розового винного уксуса, однако на следующий день бутыль снова бывала полна драгоценным содержимым[305]. И еще несколько козней числились за ней[306].

Все в городе понимали, что надежнее всего избавят себя от зловредной покойницы, если сожгут ее труп. Гроб выкопали из могилы и нашли тело в том же нетронутом тленом состоянии, в каком прежде нашли труп Кунце. Разве что покойница до основания объела траву с дерна. Ее труп с положенными для такого случая церемониями[307] поместили в погребальный костер и сожгли, затем оставшуюся землю собрали и осторожно рассеяли в близлежащем водном потоке. На том явления призраков в городе Бендшине совершенно прекратились, а горожане, кого мял и сдавливал дух покойницы, вскоре совсем выздоровели.

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Пер. А. К. Толстого.

Роман выдержал два издания в Великобритании (Oxford, 1983; London, 1993), три во Франции (1989, 1992, 1993) и одно в Бельгии (1993). Здесь и далее прим. авт., если не указано иное.

Фред Томас Саберхаген (1930–2007) — американский писатель, создававший произведения в основном в жанрах научной фантастики и фэнтези. Также написал ряд романов, главные герои которых — вампиры (включая Дракулу). Джеймс В. Харт (1950) — американский сценарист и писатель. Прим. пер.

Феликс Людвиг Юлиус Дан — немецкий историк, писатель, поэт и правовед, автор исторических романов. Прим. пер.

Ганс Гейнц Эверс — немецкий писатель и поэт, автор мистических рассказов и романов готической направленности. Прим. пер.

Некоторые сведения по данному предмету помещены в следующих изданиях: Goimard J., Stragliati R. Histoire des morts-vivants. Paris: France Loisirs, 1978; Sturm D., Völker K. La Grande Anthologie du fantastique, Von denen Vampiren oder Menschensaugern. Munich: Suhrkamp, 1994. (Phantastische Bibliothek, st. 2281). Можно упомянуть и ряд таких исследований, как: Knödl G. Der Vampir // Der Literatur des 20. Jahrhunderts. 1994; Senf C. A. The Vampire in Nineteenth Century English Literature. Bowling Green, Ohio: Bowling Green State University Popular Press, 1988; Lottes W. Dracula and Co. Der Vampir in der englischen Literaturen // Archiv für das Studium der neueren Sprachen und Literaturen. 1983. Vol. 220. Р. 285–299; Hochhausen R. Der aufgehobene Tod im französischen Populärroman des 19. Jahrhunderts: Ewiger Jude, Vampire, Lebenselixire. Heidelberg: Carl Winter Verlag, Studia Romanica, 1988. S. 71.

Schmidt K. M. Dracula, der Herrscher der Finsternis // Müller U., Wunderlich W. Mittelater Mythen 2: Dämonen, Monster, Fabelwesen. Saint-Gall: UVK Fachverlag für Wissenschaft und Studium, 1999. S. 185–204 (цит. s. 185).

По данным К. М. Шмидта, с начала эры кино было снято не менее 650 кинолент о вампирах.

По сюжету вампир выступает в образе рок-н-ролльного идола и погружает аудиторию в состояние истерии, которая для многих заканчивается самым скверным образом.

Мацист — персонаж немого кинематографа, древнеримский раб, обладающий огромной физической силой; впервые исполнен итальянским актером Бартоломео Пагано в немом фильме режиссера Джованни Пастроне в 1914 г. Прим. пер.

Dorn M. Vampirfilme und ihre sozialen Funktionen. Frankfurt: Peter Lang, 1994.

Voltaire. Oeuvres complètes [Complete Works]. Vol. 20. Paris: Garnier, 1879. Р. 550.

Schmidt K. M. Dracula, der Herrscher der Finsternis…

Если производить поиск с использованием нескольких поисковых машин, результаты в поисковой выдаче зашкалят за несколько тысяч сайтов!

Жан-Батист де Буайе, маркиз д’Аржан (1704–1771) — французский писатель-романист и философ, деятель Просвещения; судя по всему, имеется в виду эпистолярный роман «Иудейские письма» (Lettres juives), где говорится о вампирах, обитавших на границе Косова и турецкой Сербии. Прим. пер.

Протокол об эксгумации тел на местном кладбище приводится в переводе в приложении 1.

Кальме, помимо прочего, оказал влияние на многих беллетристов XIX в.; так, популярный романист Понсон дю Террайль в «Преставившейся баронессе» вкладывает в уста своего героя такой пассаж: «Он имел дело с одним из тех чудовищ, что так хорошо известны в Венгрии и Богемии, где их называют вампирами, и, что характерно, совсем недавно, каких-то года два-три тому назад, отец Кальме написал о них замечательную книгу…»

Schemme W. Die Braut von Korynth: von der literarischen Dignität des Vampirs // Wirkendes Wort. 1986. № 36. Р. 335–346.

Роже Кайуа (1913–1978) — французский писатель, эссеист, философ, социолог, наиболее известна его книга о концепции игры «Игры и люди» (1958). Прим. пер.

В XIX в. серийным писателем называли автора произведений, которые публиковались последовательно, частями в периодических изданиях, — в этом смысле серийным был его роман «Вампир в больнице Валь-де-Грас», выходивший в газете La Presse в течение месяца с июня по июль. Прим. пер.

Gozlan L. Le Vampire de Val-de-Grâce // La Presse (June 12 — July 17, 1861). [Вампир в больнице Валь-де-Грас. На русский язык не переводился. Прим. пер.]

Поль Феваль (1816–1887) — французский писатель, автор популярных приключенческих романов, при жизни пользовался не меньшим успехом, чем Оноре де Бальзак и Александр Дюма. Прим. пер.

Féval P. Les drames de la mort. 1. La chambre des amours; 2. La Vampire. Paris: Librairie Hachette, 1865. Р. 241.

Féval P. La Ville vampire, aventure incroyable de Mme Anne Radcliffe. Paris: Dentu, 1875. Р. 250. [Феваль П. Город вампиров / пер. и прим. Е. Лаврецкой. Б. м.: Salamandra P. V. V., 2019.]

Les sources régionales de la Savoie / dir. J. Cuisenier. Paris: N. p., 1879. Р. 613.

В этой книге я рассматриваю только европейских вампиров. Вдобавок к ним существуют еще иудейская Лилит, пишачи в индуизме (злые духи или демоны, подобные вампирам) и ведические гандхарвы (полубоги).

Summers M. The Vampire, His Kith and Kin. New York: University Press, 1960.

Пер. В. Микушевича.

Бруколака — мертвое тело человека, отлученного от церкви.

Роман публиковался частями в выпусках газеты La Presse с 12 июня по 7 июля 1861 г.

Приведенные мной цитаты позаимствованы из перевода, сделанного G. Camille и опубликованного в: Jaloux E. Histoire des fantômes anglais [Жалу Э. История английских привидений]. Paris: Gallimard, 1962. Р. 23–92. [В переводе с французского языка на английский использованы цитаты из английских оригиналов. Пер. англ. изд.]

Гуль — оборотень в арабской, персидской и тюркской мифологиях. Эмпуса (или эмпуза) — в греческой мифологии женщина-демон, состоящая в свите Гекаты, предстающая в образе ужасного призрака с ослиными ногами, одна из которых медная. Прим. пер.

Мара (англ. nightmare) определяется в словаре Merriam Webster’s Collegiate Dictionary (11-е изд.) как «злой дух, который, согласно старинным преданиям, садится спящим на грудь, вызывая у них удушье». Прим. ред. англ. изд.

Schief G., Viotto P. Tout l’oeuvre peint de Füssli. Paris: Flammarion, 1980. Альбом, илл. 17. См. также: Terramorsi B. La Revenance du Nightmare de Heinrich Füssli dans la littérature fantastique // La Littérature comparée et les arts: les motifs du fantastique / eds. J. Bessière, F. Montaclair. Paris: Ellipses, 1998.

Stoker B. Dracula. New York: W. W. Norton, 1996. [Перевод скомпилирован из двух русскоязычных изданий, в основном из: Стокер Б. Дракула: роман / пер. с англ. СПб.: Азбука-Классика, 2010. С. 304–305. И отчасти из: Стокер Б. Дракула / пер. с англ. Т. Красавченко. М.: Эксмо, 2023. С. 264–265; в ряде мест предлагаю свой вариант как более близкий к оригиналу романа. Прим. пер.]

Historia rerum Anglicarum V, 24 / ed. R. Howletts // Chronicles of the Reigns of Stephen, Henry II, and Richard I. Vol. 1. London: Longman Rolls Series, 1884. [Цит. по: Уильям Ньюбургский. История Англии / пер. Д. Н. Раков. 2006. Гл. 24. О некоторых чудесных людях // Восточная литература. URL: https://www.vostlit.info/Texts/rus12/William_Newburgh/text10.phtml?id=1546 (дата обращения: 03.02.2026).]

Цит. по: Толстой А. К. Собрание сочинений: в 4 т. М.: Правда, 1969. Т. 2. С. 77.

Текст опубликован в: Histoires des morts vivants. Paris: N. p., 1977. Р. 67–104; Terramorsi B. Une Cure d’amour: La Morte Amoureuse de Théophile Gautier // Bulletin de SFLGC. 1992. № 13. Р. 75–100.

Signorotti E. Repossessing the Body. Transgressive Desire in Carmilla and Dracula // Criticism. № 38. Р. 607–632.

Цит. по: Ле Фаню, Джозеф Шеридан. Кармилла [сборник] / Джозеф Шеридан Ле Фаню; пер. с англ. Л. Бриловой, Е. Перловой. — М.: МИФ, 2026. С. 144.

Цит. по первому русскому переводу «Любви мертвой красавицы» (пер. с фр. Н. Лоховой), который был опубликован в: Infernaliana. Французская готическая проза XVIII–XIX веков. М.: Ладомир, 1999. С. 401–422.

Terrail P. A. P. de. La baronne trépassée // Le Moniteur du Soir. 1852. March 25 / May 29.

Wilson F. Paul. The Keep. New York: William Morrow and Co., 1981. [Роман выдержал несколько изданий в двух переводах за период 1992–2009 гг. под названием «Застава» / «Замок». Прим. пер.]

Носферату — термин, употребленный Б. Стокером как синоним вампира; по одной из версий, происходит от румынского nesuferitu, что означает «невыносимый, омерзительный» и относится к черту. Также есть версия перевода слова как «бессмертный». Прим. пер.

Морой — разновидность вампира в румынской мифологии. В некоторых произведениях — призрак мертвого человека, покинувший могилу. Прим. пер.

Kristeva J. Pouvoirs de l’horreur. Paris: Seuil, 1980. Р. 12.

Полный текст см.: Lecouteux C., Marcq P. Les Esprits et les Morts. Paris: Honore Champion, 2000. Р. 113.

Lecouteux C. Zur Vermittlung mittelalterlichen Denkens und Wissens: Die Glossare ind Lexika als paraliterarischer Weg // Chloe. 1993. № 16. Р. 19–35.

Цит. по: Деружинский В. В. Книга вампиров. М.: Эксмо, 2009.

Voltaire. Philosophical Dictionary. New York: E. R. Dumont, 1901.

Жак Огюст Симон Коллен де Планси (1794–1881) — французский писатель, мыслитель-вольнодумец, на которого оказал существенное влияние Вольтер, автор обзорных сочинений по оккультизму и демонологии. Прим. пер.

На русском языке издана в 1877 г. типографией С. Орлова под названием «Сочинение господина Де Плансо. Тайны ада и его обитатели, или Книга злых духов, волшебства, ворожбы, гадания, заклинаний и пророчеств: репертуар демонов, ведьм, колдунов, привидений: словарь всего таинственного, сатанинского и сверхъестественного: с картинами, и пр.». Прим. пер.

Collin de Plancy. Dictionnaire infernal. Geneva: Slatkine, 1980. Р. 676–683.

Nouveau Larousse illustré. Dictionnaire universal encyclopédique: 8 vols. / ed. C. Augé. Paris: Libraire Larousse, ca, 1901. Vol. 7, сol. 1216a.

Пер. С. Лихачёвой (под псевд. Джордан Катар).

Цензорин (Censorinus, III в. н. э.) — римский эрудит, автор сохранившегося произведения De die natali («О дне рождения»), написанного в 238 г. н. э. Прим. пер.

Censorinus. De die natali / ed. and trans. G. Rocca-Serra. Paris: Vrin, 1980. Р. 14, 7.

Gennep A. van. Rites of Passage. Chicago: University of Chicago Press, 1960.

Schmidt J. C. Le Suicide au Moyen Âge // Annales. 1976. ESC31. Р. 3–28.

Belmont N. Les signes de la naissance. Paris: Gérard Monfort, 2000.

Lecouteux C. Fantômes et Revenants au Moyen Âge. Paris: Ed. Imago, 1986. [Изд. на англ.: The Return of the Dead. Rochester, Vt.: Inner Traditions, 2009.]

Дикая охота — в мифологии это группа (войско) призраков и сверхъестественных существ, которые в ночное время выходят на гон, чтобы найти на земле жертв, наказать их или забрать с собой в потусторонний мир рабами или членами войска. Прим. пер.

Lecouteux C. Chasses fantastiques et Cohortes de la nuit au Moyen Âge. Paris: Ed. Imago, 1999.

Цит. по: Collin de Plancy. Dictionnaire infernal… Р. 346.

Vovelle M. La Mort et l’Occident de 1300 à nos jours. Paris: Gallimard, 1983. [В русскоязычных материалах фигурирует как Мишель Вовель «Смерть и Запад. От 1300 г. до наших дней».]

Briel H. de. Le Roman de Merlin l’Enchanteur. Paris: Klincksiek, 1971. Р. 99.

Cluny Pierre de. De miraculis I, 23 / ed. D. Bouthillier, Turnhout, 1988 // CC, Continuatio mediaevalis, 83.

Цит. по: Смерть и умирающий: басня / пер. М. Гаспарова // Классическая басня. М.: Московский рабочий, 1981.

Часто надгробные надписи гласили: tumulo parentum suum или suorum predecessorum, sub stillicido, ad sanctos.

Lauwers M. Le Sépulcre des pères et les ancêtres. Note sur le culte des défunts à l’âge seigneurial // Médiévales. 1996. № 31. Р. 67–68, 73.

Подробнее об этом см.: Potonnier F. Après la mort, constat des archives // Alexandre-Bidon D., Treffort C. À réveiller les morts. La mort au quotidiеn dans l’Occident médiéval. Lyon: N. p., 1993. Р. 157–165 (цит. р. 163).

Rybakov B. Le Paganisme des anciens Slaves / trans. L. Gruel-Appert. Paris: PUF, 1994. Р. 152. [Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М.: Академический проект, 2013. 640 с. Гл. 3.]

Lecouteux C. Fantômes et Revenants au Moyen Âge. Р. 65–69.

Vinagradova L. N. Les Croyances slaves concernant l’esprit-amant // Cahiers slaves. 1997. № 1. Р. 284.

Цит. по: Klapper J. Die schlesischen Geschichten von den schädigenden Toten // Mittheilungen der schlesischen Gesellschaft. Volkskunde. 1909. № 11. Р. 68.

Monschmidt F. S. Ministerium exorcistitum. Oppau: N. p., 1738. Р. 72.

Klaniczay G. Decline of witches and rise of vampires in 18-century Habsburg monarchy // Ethnologia Europea. 1987. № 17. Р. 165–180 (цит. р. 167).

Пер. А. Востокова.

Capdecomme M. La Vie des morts. Enquête sur les fantômes d’ hier et d’aujourd’hui. Paris: Éditions Imago, 1997.

Цит. по: Мап В. Забавы придворных / пер. Р. Л. Шмаракова. СПб.: Наука, 2020.

Фома (известен также как Фома Брабантский или Фома Кантемпрейский; ок. 1201–1263/1280) — фламандский католический священник, энциклопедист, агиограф, игравший важную роль в средневековом естествознании. Прим. пер.

Thomas of Cantimpré. Bonum universale de apibus II, 57, 20. Douai, France: Georges Colvenor, 1627.

Scott W. Letters on Demonology and Witchcraft. London: John Murray, 1830. Letter V. [Цит. по: Скотт В. Письма о демонологии и колдовстве. СПб.: Terra Fantastica, 2002. Письмо V.]

Le Roy Ladurie E. Montaillou, village occitan, de 1294 à 1324. Paris: Gallimard, 1975. Р. 595. [Цит. по: Ле Руа Ладюри Э. Монтайю, окситанская деревня (1294–1324)» / пер. с фр. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2001. С. 472.]

Klapper J. Erzählungen des Mittelalters. Breslau: 1914. Reprinted in Hildesheim and New York, 1978. Р. 80 (выбивали глаза); р. 153 (удушали).

Bibliothèque nationale, French manuscript 15219.

Calmet D. А. Dissertation sur les revenants en corps, les excommuniés, les oupires ou vampires. Grenoble: Jérôme Million, 1986. Р. 96.

Tharsander. Schauplatz vieler ungereimter Meynungen und Erzehlungen, Worauf die unter dem Titul Der magiae naturalis. Berlin; Leipzig: Stück, 1736. Vol. 1. Р. 8.

Müller J. Sagen aus Uri: 3 vols. Basel: Urs Graf, 1929–1945. № 997, 998, 1059.

Черная Русь — историческое западноевропейское название части земель Руси. В рамках колористической схемы каждой части света присужден свой цвет: черный — землям, расположенным на севере; красный — на юге и т. д. Прим. пер.

Также назывался змей-любовник и летун, летающий змей или змей-любака.

Vinagradova L. N. Les Croyances slaves concernant l’esprit-amant // Cahiers slaves. 1997. № 1. Р. 237–254.

Gervaise of Tilbury. Otia imperialia. III, 99. [Гервазий Тильберийский. Императорские досуги. Кн. III.]

Cesarius of Heisterbach. Dialogus miraculorum atque magnum visionum. XII, 15 / ed. J. Stange. Bonn: N. p., 1851.

Подробнее об этом см.: Lecouteux C., Marcq Р. Les Esprits et les Morts. Р. 131.

В оригинале у Г. Бюргера: Die toten reiten schnell. Поэт вдохновился легендой, которая позже была пересказана в: Grässe. Sagenbuch des Preußischen Staates [Грассе. Книга сказаний Прусского государства]: 2 vols. Glogau: 1871. Vol. 2. S. 1046. Перепечатана в Хильдесхайме и Нью-Йорке, 1977. Подлинник можно найти в приложениях.

Поэма посвящена жизни и подвигам легендарного героя-акрита Дигениса.

European Literary Heritage. Vol. 4a / ed. J. C. Polet. Brussels: DeBoeck, 1993; Le Moyen Âge, de l’Oural à l’Atlantique, littératures d’Europe orientale. Brussels: DeBoeck, 1993. Р. 289–292.

Рука славы — высушенная и замаринованная кисть руки повешенного преступника, которая, согласно средневековым европейским преданиям, пригодна для всякого рода колдовских чар и обладает магическими свойствами, в том числе способностью отпирать двери или обездвиживать людей.

Гостия (от лат. hostia — «жертва») — евхаристический хлеб, используемый в католической и ряде протестантских церквей для таинства причастия; пресный хлеб в виде небольшой лепешки, символизирующий тело Христа. Прим. пер.

Lecouteux С. Fantômes et Revenants au Moyen Âge.

Grässe. Sagenbuch des Preußischen Staates S. 2.

Пер. Е. Федосюк.

Goethe. Poems and Ballads of Goethe / trans. W. E. Aytoun, T. Martin. London: W. Blackwood and Sons, 1859. Р. 65–67. [Цит. по: Танец мертвецов / пер. Е. Федосюк. URL: https://stihi.ru/2019/11/21/8683 (дата обращения: 03.02.2026).]

В Библии действительно упоминается некромантия (1-я Книга Царств, 28), принуждающая мертвых заговорить.

Schlesisches Labyrinth. Breslau; Leipzig, 1737. Р. 363–393; reprinted: Grässe by J. G. T. Sagenbuch des preussichen Staates. Vol. 2. Р. 214.

«Молочный вор» — в немецком языке Milchdieberin (Мильхедеберин), обычно женского рода. Не следует забывать, что немецкий альп высасывал молоко из женских грудей и из вымени коров. То же проделывал дрюде.

Амниотическая мембрана — внутренняя оболочка плаценты, тонкая полупрозрачная ткань, которая окружает эмбрион. Прим. пер.

В местностях к востоку от Рейна такого ребенка называли доппельзаугер.

Jonval M. Les chansons mythologiques lettones. Paris: Picard, 1929. № 1163, 1164, 1170.

Колотушка — инструмент из двух скрепленных на одном конце деревянных дощечек; использовалась в церковном обиходе для созыва верующих на богослужение. В Средневековье на Западе колотушки использовали в монастырях. См.: Ecclesiastica Officia 94, 2.

McNally R., Florescu R. In Search of Dracula: A True History of Dracula and Vampire Legends. New York: Warner Books, 1973. Р. 121. В переводе на фр.: A la Recherche de Dracula. Paris: Robert Laffont, 1973. [Флореску Р., Макнелли Р. Т. В поисках Дракулы (Подлинная история Дракулы и предания о вампирах).]

Lecouteux C. Fées, Sorciиres et Loup-Garous au Moyen Âge: histoire du double au Moyen Âge. Paris: Éditions Imago, 1992. Р. 59–78. [В переводе Клэр Фрок на англ.: Witches, Werewolves and Fairies: Shapeshifting and Astral Doubles. Rochester, Vt.: Inner Traditions, 2003.]

Wehrmann M. Pommersche Provinzial-Blätter für Stadt und Land: 5 vols. Treptow an der Rega: Anzeiger, 1820–1823. Vol. 3. Р. 421.

Стржига (муж. вариант стржигун) — в отличие от вампиров, стржигой, согласно силезским поверьям, человек рождался сразу. При жизни стржига имеет два сердца, две души и два ряда зубов. Этим объясняется второе название «стржиг» — двудушницы или двудушники. Считалось, что после смерти стржиги одна душа покидала тело, а другая оставалась в нем и продолжала жить в теле в гробу, в котором его похоронили. Стржиги также изображались иногда и как совы, обитающие в темных лесах и нападающие на одиноких путников. Прим. пер.

Пер. Н. Гумилёва.

Lecouteux С. Fantômes et Revenants au Moyen Âge.

Map W. De Nugis Curialium II, 27 / ed. M. R. James. Oxford: Oxford University Press, 1914; Anecdota Oxoniensa 14. [Цит. по: Мап В. Забавы придворных / пер. с англ. Р. Л. Шмараков; XXVII. Об одной диковине. пер. Р. Л. Шмаракова. СПб.: Наука, 2020.]

Schertz Ch. F. de. Magia posthuma. Olomouc: Rosenburg, 1706.

Цит. по: Visum et Repertum, или Явление вампира / сост., пер. и коммент. С. Шаргородского. URL: https://www.universalinternetlibrary.ru/book/95877/chitat_knigu.shtml.

Calmet D. А. Dissertation sur les revenants en corps. Paris: Éditions Imago, 1997. Р. 139. [Цит. по: Кальме О. Трактат о Явлениях Ангелов, Демонов и Духов, а также о Привидениях и Вампирах в Венгрии, Моравии, Богемии и Силезии. С приложением оригинальных документов первых вампирических расследований / сост. и послесл. С. Шаргородского. Б. м.: Salamandra P. V. V., 2013. С. 272.]

Capdecomme М. La Vie des morts. Enquête sur les fantômes d’hier et d’aujourd’hui.

Здесь просматривается пересечение с понятием дух (wraith), призрачный двойник человека, отделяющийся от него, когда смерть уже неотвратима.

Flóamanna Saga [Saga of the People of Floí] / ed. F. Jonsson. Reykjavik: Stofnun Árna Magnússonar, 1932. Islenzk Fornrit, XII.

Contes populaires d’Islande / trans. R. Boyer. Reykjavik: Stofnun Árna Magnússonar, 1983. Р. 50–53.

Диакон не смеет правильно произнести имя своей жены — Гудрун, — поскольку оно однокоренное со словом gud (Бог).

Tournefort J. P. Voyage en Levant. Amsterdam: Compagnie van Boekverkopers, 1718. Vol. 1. Р. 52.

Klapper J. Die schlesischen Geschichten von den schädigenden Toten. S. 88.

Calmet D. А. Dissertation sur les apparitions d’esprits et sur les vampires et sur les revenants de Hongrie, de Moravie. Grenoble: N. p., 1986. [Цит. по: Кальме О. Трактат о Явлениях Ангелов, Демонов и Духов… С. 291.]

Rybakov B. Le Paganisme des anciens Slaves. Paris: PUF, 1992. Р. 17, 159. [Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. 640 с. Вампирами названы враждебные людям души мертвых (с. 67) или «чужая, иная сила» (с. 156).]

Calmet D. А. Dissertation sur les apparitions d’esprits. [Цит. по: Кальме О. Трактат о Явлениях Ангелов, Демонов и Духов… С. 258–259.]

Цит. по: Полидори Дж. У. Вампир / пер. с англ. С. Шик. М.: Эксмо, 2011.

Philostratus. Life of Apollonius of Tyana IV, 25 / trans. F. C. Conybeareю New York: Macmillan, 1912. [Правильно — Philostratus; цит. по: Флавий Филострат. Жизнь Аполлония Тианского. М.: Наука, 1985. Кн. 4. С. 84–85.]

Хотел бы поблагодарить Жана Поля Семона (J. P. Sémon, Paris-Sorbonne) за то, что он раздобыл для меня этот текст и сделал перевод, сопроводив его филологическим анализом.

Навьи, или навье, — славянские мифические существа, насылавшие смерть. Прим. пер.

Lecouteux Chasses fantastiques et Cohortes de la nuit au Moyen Âge.

Saxo Grammaticus, Gesto Danorum V, 162 / ed. A. Holder. Strasbourg: N. p., 1858; Egils saga einhanda Asmundar beserkjabana / ed. G. Jónsson // Fornaldar sögur nordurlanda III. Reykjavik: N. p., 1924. Р. 323–365. Ch. 7. P. 338.

Цит. по: Саксон Грамматик. Деяния данов: в 2 т. / пер. с лат. А. С. Досаева; под ред. И. А. Настенко. М.: Русская панорама, 2017.

Erik the Red’s Saga // The Vinland Sagas / trans. K. Kunz. London: Penguin, 2008. Р. 38. [Цит. по: Исландские саги; в 2 т. / пер. М. И. Стеблин-Каменского. СПб.: Нева: Летний сад, 1999. I.]

Burchard of Worms. Decretum XIX, 5, 179 / ed. H. J. Schmitz // Die Bussbücher. 2 vols. Düsseldorf: N. p., 1898. Vol. 2, 448. [Цит. по: Гримм Я. Германская мифология. Т. 3. М.: Издательский Дом ЯСК, 2019. С. 59.]

Bail M. L. Le Mort sur le vif // Hésiode, Cahiers d’Ethnologie méditerranéenne. 1994. № 2. Р. 157–177 (цит. р. 172).

Нахцерер — мифическое существо; в отличие от вампиров, обычно не пьет кровь живых людей, а поедает собственное мертвое тело, на расстоянии заражает людей смертельными болезнями (в частности, чумой) и высасывает их жизненную силу. Прим. пер.

Гирфрасс — вампир-призрак, который возвращается на землю ради мести. По поверьям, гирфрасс — это утонувший или самоубийца, который возвращается как вампир, зараженный болезнями, и сначала нападает на членов семьи и друзей. Прим. пер.

В Померании мы обнаруживаем похожую сказочную нежить — Gierrach (гиррах), Begierig (бегириг), Unbegier (унбегир).

Ranft M. De masticatione mortuorum in tumulis. 1728 / trans. D Sonnier. Grenoble: Petite Collection ATOPIA, 2, 1995. Р. 25–27. [Цит. по: Кальме О. Трактат о Явлениях Ангелов, Демонов и Духов… 338. С. 319–320.]

Это слово позаимствовано мной из старофранцузского языка. Оно служило одним из обозначений ночного кошмара, поскольку в точности соответствует нем. Aufhocker, Huckupp в том же значении: «дух давления».

Rohde E. Der griechische Roman. Leipzig: Teubner, 1900. Р. 45.

Hieronymus Cardan. Magica seu mirabilium historiarum de spectris. 1597. Р. 56.

Lecouteux C. Au-delа du merveilleux: des croyances au Moyen Âge. Paris: Presses Universitaire de Paris-Sorbonne, 1992. Р. 87–117.

Ranke K. Alp // Bächtold-Stäubli H. Handwörterbuch des deutschen Aberglaubens. 10 vols. 2nd ed. Berlin: N. p., 1987. Vol. 1, сol. 281–305 (цит. col. 293).

Цит. по: Стокер Б. Дракула / [предисл., коммент., пер. с англ. Т. Красавченко]. М.: Эксмо, 2023. Гл. IX. С. 134.

Schertz Ch. F. de. Magia posthuma.

Schlesisches historisches Labyrinth. Breslau; Leipzig: N. p., 1737. Р. 351. [В том числе цит. по: Visum et Repertum. Документы первых вампирических расследований c приложением некоторых известий о вруколаках, протовампирах и ревенантах / сост., предисл., пер. и комм. С. Шаргородского. Б. м.: Salamandra P. V. V., 2018. 107 с.]

Garmann C. F. De miraculis mutuorum. Dresden; Leipzig: n.p., 1660. Vol. I. Р. 3: De cadaveribus, porcorum mandentium instar, in cryptis feralibus sonantibus, vulgo schmatzende Tode; Rohr Ph. Dissertatio historico-philosophica de masticatione mortuorum. Leipzig: N. p., 1679.

Calmet D. А. Dissertation sur les apparitions d’esprits. Р. 88.

Malleus maleficarum I, 15. Strasbourg: 1486–1487. Facsimile edition. Hildesheim; New York, 1992. В переводе на фр.: Le Marteau des sorciиres [The Hammer of the Witches] / trans. A. Danet. Paris: N. p., 1973. Р. 271. Перевод на англ. Монтегю Саммерса (London: Pushkin Press, 1951). [Цит. по: https://runivers.ru/upload/iblock/a56/Molot%20vedm.pdf (дата обращения: 14.11.2025).]

Ovid. Fastes II, 553. [Цит. по: Публий Овидий Назон. Элегии и малые поэмы / сост. и предисл. М. Л. Гаспарова. М.: Худож. лит., 1973. С. 547–556.]

Aelurius C. Grassische Chronik. Leipzig: N. p., 1625. Р. 236. [Цит по: Visum et Repertum.]

Tischrede no. 6823 // Luthers Werke. Weimar: Verlag Hermann Böhlaus Nachfolger, 1921. Vol. 6. Р. 214.

Цит. по: Klapper J. Die schlesischen Geschichten. Р. 85.

Rzaczynski G. Historia naturalis curiosa regni Poloniae. Sandomir: N. p., 1721. Р. 35.

Имеется в виду город Франкенштайн в Силезии. В начале XVII в. от чумы погибло около трети населения. Город Франкенштайн основали между пришедшими в упадок соседними городками Левенштайн и Франкенберг, отсюда и название «Франкен + штайн». Существует предположение, что именно события того времени вдохновили Мэри Шелли на роман «Франкенштейн, или Современный Прометей». Прим. пер.

Kolbitz M. Chronicle of Frankenstein // Monatsschrift von und für Schlesien. 1829. № 1. Р. 411.

Ауфхоккер — мифическое существо из германских народных преданий, огромная черная собака-вампир, которая нападает на одиноких путников, особенно на перекрестках, вставая на задние лапы и вырывая горло жертве, чтобы напиться крови. Прим. пер.

Назвать — значит узнать (лат.). Прим. пер.

Термин ввел этнограф Д. Зеленин, позаимствовавший его в вятской диалектной лексике. Возникновение слова «заложный» он связывал с самим способом захоронения — тело в гробу укладывали лицом вниз, яму закладывали камнями и ветками. Прим. пер.

Mannhardt W. Über Vampyrismus // Zeitschrift für deutsche Mythologie. 1859. № 4. S. 259–282; Hanush J. J. Die vampyre. Р. 198–201; Wlislocki H. von. Quälgeister im Volksglauben der Rumänen // Am Ur-Quell. 1896. № 6. S. 90–92.

Karl O. F. Danzinger Sagen. Anhuth: N. p., 1843. S. 39.

Цит. по: Толстой А. К. Собрание сочинений. Т. 2. С. 77.

Pushkin A. S. Slovar’ jazyka. Moscow: Skola Jazyki Russkoj, 1949. Р. 193. [Цит. по: Пушкин А. С. Песни западных славян.]

Karagiannis-Moser E. Le Bestiaire de la chanson populaire grecque modern [Bestiary of the modern Greek folk song]. Paris: PUF, 1997. Р. 311. O zombie см.: Volta L. Horror nella cultura di massa. Dal mito allo zombi // Quaderni di Filologia Germanica. 1982. № 2. Р. 193–211.

Collin de Plancy. Dictionnaire infernal. Р. 346.

Подробнее о стригоях см.: Karlinger F., Turczinski E. Rumänische Sagen und Sagen aus Rumänien. Berlin: Erich Schmidt Verlag, 1982. Europäische Sagen XI. S. 45.

W. S. G. E. Curieuse und sehr wunderbare Relation, von denen sich neuer Dingen in Servien erzeigenden Blutsaugern oder Vampyrs. 1732. № l. Р. 85; однако: J. C. Pohle (И. К. Поле) and J. G. Hertel (И. Г. Гертель) в точности знали, что происходит в их De hominibus post morten sangsuisugis vulgo sic dictis Vampyren (Leipzig: N. p., 1732).

The Travels of Three English Gentlemen from Venice to Hamburg // The Harleian Miscellany. Vol. 4. London: M. Cooper, 1745.

Банат — историческая область в Центральной Европе, разделенная между Сербией, Румынией и Венгрией. Прим. пер.

Zopf J. H. Dissertatio de vampyris Serviensibus. Duisberg: N. p. 1733. [Цопфиус И. Г. Рассуждения о вампирах подчиненных.]

В датируемом 1454 г. манускрипте, который хранится в библиотеке Вроцлава, одна из разновидностей ревенанта, Latalec (ст. — польск. «дьявол, черт»), названа инкубом. См.: Klapper J. Die schlesischen Geschichten von den schädigenden Toten. S. 63.

В датируемом 1454 г. манускрипте, который хранится в библиотеке Вроцлава, одна из разновидностей ревенанта, Latalec (ст. — польск. «дьявол, черт»), названа инкубом. См.: Klapper J. Die schlesischen Geschichten von den schädigenden Toten. S. 75.

Посмотрите, что говорит покойник [возвращенный к жизни египетским пророком] у Апулея в «Метаморфозах» (Apulieus. Metamorphoses 1, 30 / trans. Th. Taylor, London: Robert Triphook, 1822): «Да ведь, когда у тела моего бдительнейший этот караульщик твердо стоял на страже, старые колдуньи, охочие до бренной моей оболочки и принимавшие по этой причине разные образы, многократно пытались обмануть его ревностное усердие и наконец, напустив сонного тумана, погрузили его в глубокое забытье; а потом они не переставая звали меня по имени, и вот уже мои застывшие связки и похолодевшие члены силятся медленными движениями ответить на приказания магического искусства». [Цит. по: Апулей. Метаморфозы, или Золотой осел / пер. М. Кузьмина. М.: Худож. лит., 1969. Кн. II. С. 30.]

Одна участница бдений на поминках похвалялась, что силой уложила назад покойника, который было поднялся со своего одра, и вразумила его: «Это еще что? Сам подумай, что тебе делать среди живых? Ложись-ка назад. Ты больше не один из нас».

Geiger Р. Leichenwache // Handwцrterbuch… Vol. 5, cols. 1105–1113 (цит. col. 1108).

Sammlung von Natur-und Medizingeschichten 9. 1919. S. 114.

Schlesische Provinzial-Blätter 31. Breslau: N. p., 1801. S. 274.

Нижеследующие сведения я позаимствовал у Иоганна Георга Шмидта [Johann Georg Schmidt] в Die gestriegelte Rocken philosophie oder aufrichtige Untersuchung derer von vielen super-klugen Weibern hochgehaltenen Aberglauben, шесть работ в двух томах (Chemnitz, 1718–1722), переизданы в Лейпциге в 1988-м, и в: Grimm J. Deutsche mythologie. 3 vols. Darmstadt: 1965. Vol. 3, № 397, 828, 830, 935, 1060.

Zender M. Atlas der deutschen Volkskunde. Neue Folge: Erläuterungen. Vol. 1. Marbourg: N. p., 1959–1964, S. 233–280. См. также: Wiegelmann G. Der lebende Leichnam im Volksbrauch // Zeitschrift für Volkskunde. 1966. № 62. S. 161–183.

Schlesische Provinzial-Blätter 34. 1801. Р. 186. В Силезии считалось, что след от ножниц на спине в первую очередь указывает на занятия колдовством, а потом [после смерти] — на вампиризм исследуемого лица.

Lecouteux C. Charmes, Conjurations et Bénédictions: lexiques et formules. Paris: Honoré Champion, 1996. Ess. 17, 37.

Geiger P. Leiche // Bächtold-Stäubli H. Handwörterbuch des deutschen Aberglaubens. 10 vols. 2nd ed. Berlin: Walter De Gruyer, 1987. Vol. 5, cols. 1024–1060 (здесь — col. 1055).

Ranft М. De masticatione mortuorum in tumulis. Р. 122.

Подробнее об этом см.: Kyll N. Die Bestattung der Toten mit dem Gesicht nach unten // Trierer Zeitschrift für Geschichte und Kunst des Trierer Landes. 1964. № 27. S. 168–183.

Dierkens A. La Mort, les Funérailles et la Tombe de Pépin le Bref (768) // Médiévales. 1996. № 31. Р. 37–51 (цит. по р. 39).

Dorsal decubitus — латинский термин, означающий положение лежа на спине. Прим. пер.

Alexandre-Bidon D., Treffort C. A réveiller les morts. Lyon: Presses de l’Université de Lyon, 1993. Р. 190.

Полный текст в переводе авторов приведен у C. Lecouteux and P. Marcq в Les Esprits et les Morts (р. 190–201).

Мид-Один (Mithothyn, букв. «Средний Один») — бог-самозванец. Прим. пер.

Olrik J., Raeder H. Gesta Danorum I, 7. Copenhagen: Levin and Munksgaard, 1931. Этот же эпизод повторно привел в XVI в. Олаф Магнус в своей «Истории северных народов»: Magnus Olaus. Historia de gentis septrionalibus in the sixteenth century. [Цит. по: Деяния данов / пер. Тьяльдра Валиссона (Гимранова Тимура Валияновича). URL: https://norse.ulver.com/person/tild/dd01.html#_ftnref46 (дата обращения 25.11.25).]

Цит. по: Collin de Plancy. Dictionnaire infernal. Р. 679.

Weitenkampf J. F. Gedanken über wichtige Wahrheiten aus der Vernunft und Religion. Brunswick: N. p., 1754.

Harenberg J. C. Vernünftige und Christliche Gedancken über die Vampire oder Blautsaugende Toten Wolfenbüttel: N. p., 1733. [Харенберг Х. Благоразумное и Христианское Рассуждение о Вампирах или Кровососущих Мертвецах.]

Dracula, un enragé? // Pour la Science. November 1988. Рецензия на статью Хуана Гомеса-Алонсо, невролога больницы Ксераль в Виго (Испания), в журнале Neurology.

Klapper J. Die schlesischen Geschichten. S. 83.

Bunzlauer Monatsschrift. 1779. № l. S. 297.

Цит. по: Стокер Б. Дракула: роман / пер. с англ. СПб.: Азбука-Классика, 2010. С. 70.

Calmet D. А. Dissertation sur les apparitions d’esprits. Р. 92. [Цит. по: Кальме О. Трактат о Явлениях Ангелов, Демонов и Духов… С. 267.]

Баварский национальный музей, Мюнхен, инв. номер 2623, картина 22/271, ок. 1510 г.

Mannhardt W. Uber Vampyrismus. Р. 265; Ranft М. De masticatione mortuorum in tumulis. Р. 121.

Ranft М. De masticatione mortuorum in tumulis, 103; W. S. G. E. Curieuse und sehr wunderbare Relation. S. 6.

Цит. по: Ле Фаню Д. Ш. Кармилла / пер. Л. Бриловой. М.: АСТ, 2023. С. 377.

Обе цитаты по: Стокер Б. Дракула. 2010. С. 31, 57.

Цит. по: Ле Фаню Д. Ш. Кармилла. С. 429–430 (с небольшими изменениями).

Цит. по: Ле Фаню Д. Ш. Кармилла. С. 439, 440.

Цит. по: Стокер Б. Дракула. 2010. С. 476.

William of Newbury // Historia rerum Anglicarum V, 24 / ed. R. Howlett // Chronicles of the Reign of Stephen, Henry II, and Richard I. Vol. 1. London: Jacob Tonson and R. Knaplock, 1884. Р. 479–482. Полный перевод текста с комментариями см.: в Lecouteux С., Marcq Р. Les Esprits et les Morts. Р. 179–183. [Цит. с купюрами по сайту: Восточная литература. URL: https://www.vostlit.info/Texts/rus12/William_Newburgh/text10.phtml?id=1546: Гл. 24. © перевод — Раков Д. Н. 2006 (дата обращения: 04.12.2025).]

Murgoci. The Vampire in Romania // Folklore. 1926. № 37. Р. 326.

Murgoci. The Vampire in Romania // Folklore. 1926. № 37. Р. 326.

Цит. по первому русскому переводу «Любви мертвой красавицы» (пер. с фр. Н. Лоховой), который был опубликован в.: Infernaliana. Французская готическая проза XVIII–XIX веков. С. 401–422.

Цит. по: Sturm D., Volker K. Von denen Vampiren oder Menschensaugern. Munich: Suhrkamp, 1994. S. 513.

Markale J. L'énigme des vampires. Paris: Pygmalion, 1991. Р. 55.

Цит. по: Visum et Repertum, или Явление вампира…

Цит. по: Klapper J. Die schlesischen Geschichten. S. 80.

В цитируемом тексте употреблено слово Todten, которое соотносится со словом Redner — «тот, кто говорит с мертвыми».

Цит. по: Harmening D. Der Anfang von Dracula. Zur Geschichte von Geschichten. Würzburg: Königshausen and Neumann, 1983. S. 63.

[Lecouteux С. The Return of the Dead. Rochester, Vt.: Inner Traditions, 2009. Прим. ред. англ. яз.]

Lecouteux С. Fantômes et Revenants au Moyen Âge. Р. 98–102.

Цит. по: Klapper J. Die schlesischen Geschichten.

Lambrecht K. Hexenverfolgung und Zaubereiprozesse in den schlesischen Territorien. Cologne: Böhlau, 1995. S. 398.

Calmet D. А. Dissertation sur les apparitions d’esprits. Р. 76. [Цит. по: Кальме О. Трактат о Явлениях Ангелов, Демонов и Духов… С. 259.]

Calmet D. А. Dissertation sur les apparitions d’esprits. Р. 69. [Цит. по: Кальме О. Трактат о Явлениях Ангелов, Демонов и Духов…. С. 258.]

Jones E. On the Nightmare. London: Hogarth Press, 1931

Girard R. Le Bouc émissaire. Paris: Grasset, 1966.

Calmet D. А. Dissertation sur les revenants en corps. Р. 93.

Цит. по: Стокер Б. Дракула. 2010. С. 273.

Tettau W. A. J. von, Temme J. D. H. Die Volkssagen Ostpreussens, Litauens und Westpreussens. Berlin: N. p., 1837. Reprint in Hildesheim and New York, 1994, 275 р.

Calmet D. А. Dissertation sur les apparitions d’esprits. Р. 28.

Calmet D. А. Dissertation sur les apparitions d’esprits. Р. 284.

Это слова, обращенные Еленой Прекрасной к доктору Фаусту, когда он вернул ее из могилы.

Пер. Б. Томашевского. Цит. по: Доктор Фауст. Танцевальная поэма, с приложением некоторых танцевальных приложений о чертях, ведьмах и поэтическом искусстве.

Michoux Ch. Magie, dent et vampirisme // Frénesies. 1987. № 3. Р. 208. Эта святотатственная грань во всей полноте отражена в фильме Ф. Ф. Копполы.

Ariès P. L’Homme devant la mort. Paris: Editions du Seuil, 1977. Р. 348. [Цит. по: Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М.: Прогресс — Прогресс-Академия, 1992. С. 301–314; 321–328. URL: http://ec-dejavu.ru/c/Corpse.html (дата обращения: 03.02.2026).]

Klaniczay G. Decline of witches and rise of vampires in 18th-century Hapsburg Monarchy // Ethnologia Europaea. 1987. № 17. Р. 165–80; Lambrecht K. Hexenverfolgung und Zaubereiprozesse in den schlesischen Territorien.

Pócs E. Between the Living and the Dead. A Perspective on Witches and Seers in the Early Modern Age. Budapest: Central European University Press, 1997. Р. 42; о сродстве вампиров, ведьм, оборотней и ночных кошмаров см. р. 79, 119, 142, 163.

Lambrecht K. Hexenverfolgung und Zaubereiprozesse in den schlesischen Territorien. S. 392. [Ламбрехт К. Охота на ведьм и суды над ведьмами на территории Силезии.]

Delorme R. Les Vampires humains. Paris: Albin Michel, 1978.

William of Newbury. Historia rerum Anglicarum V, 24.

Цит. по: Calmet D. А. Dissertation sur les apparitions d’esprits. Р. 141.

W. S. G. E. Curieuse und sehr wundebare Relation. Р. 64.

Ranft M. De masticatione mortuorum in tumulis. Р. 33.

Ranft M. De masticatione mortuorum in tumulis. Р. 33.

Lambrecht K. Hexenverfolgung und Zaubereiprozesse in den schleisischen Territorien. S. 394.

Ranft М. De masticatione mortuorum in tumulis. Р. 120.

Ranft М. De masticatione mortuorum in tumulis. Р. 114.

Корибантизм — с позиций античной мифологии и медицины это состояние безудержного, дикого восторга или экстаза, часто сопровождаемое беспокойством, танцами, музицированием и даже «сном с открытыми глазами», связанное с культом фригийских богов (Кибелы и фригийского Диониса), а в медицине — психомоторное возбуждение, непроизвольные движения. Прим. пер.

Ranft М. De masticatione mortuorum in tumulis. Р. 112.

Ranft М. De masticatione mortuorum in tumulis. Р. 71.

Ranft М. De masticatione mortuorum in tumulis. Р. 84.

Ranft М. De masticatione mortuorum in tumulis. Р. 86.

Ranft М. De masticatione mortuorum in tumulis. Р. 115.

Garmann C. F. De miraculis mortuorum. Dresden; Leipzig: N. p., 1660). Reprinted in Dresden in 1709.

Klapper J. Die schlesischen Geschichten. S. 86.

Weitenkampf J. F. Gedanken Über wichtige Wahrheiten aus der Vernunft und Religion. Brunswick: N. p., 1754.

Kyll N. Die Besttattung der Toten mit dem Gesicht nach unten. Р. 180.

La Mandragore. 1998. № 3. Р. 129.

Illis L. On Porphyria and the Aetiology of Werewolves // Proceeding of the Royal Society of Medicine. 1964. № 57. Р. 23–26.

Dracula, un enragé? // Pour la Science.

В этом смысле на размышления наводят описания умирающих в романе французского писателя Жана Жионо «Гусар на крыше» (Le Hussard sur le toit). В романе, помимо прочего, показано, как эпидемия побуждает людей совершать иррациональные поступки и верить в предрассудки.

Kayton L. Relationship of the Vampire Legend to Schizophrenia // Journal of Youth and Adolescence. 1972.

Подробнее см.: Lecouteux С. Witches, Fairies, and Werewolves. Р. 178; Une singulière conception de l’âme: remarques sur l’arrière-plan de quelques traditions populaires // Medieval Folklore. 1992. № 2. Р. 21–47.

Pócs E. Between the Living and the Dead. A Perspective on Witches and Seers in the Early Modern Age. Budapest: N. p., 1997. Р. 31–34. О двойниках см. р. 36–44.

Morin E. L’Homme et la Mort. Paris: Seuil, 1976. Р. 156.

Во всей полноте эта тема раскрыта в: Lecouteux С. Witches, Fairies, and Werewolves.

Meyer-Matheis V. Die Vorstellung eines alter ego in Volkerzдhlungen. Diss. Freiburg-im-Breisgau, 1974.

Пересказано в: Calmet D. А. Dissertation sur les apparitions d’esprits. Р. 143–149.

Visum & repertum. Über die so genannten Vampirs, oder Blut-Aussauger. So zu Medvegia in Servien, an der Türkischen Granitz, den 7 Januarii 1732. Geschehen. Nebst einem Anhang, von dem Kauen und Schmatzen der Todten in Gräbern. Nuremberg: N. p., 1732.

Текст взят из: Storm D., Völker K. Von denen Vampiren. Frankfurt: Fischer Taschenbuch-Verl, 1994. S. 456–460. [Цит. по: Visum et Repertum: Документы первых вампирических…]

Вероятно, это не имя собственное, а звание лейтенант (от венг. hadnagy). Bariactar (букв. «знаменосец»; в других версиях barjactar, burjaktar) — оттоманский титул деревенского или регионального старосты. Прим. пер.

Actum ut supra (лат.) — техническое юридическое выражение «Так было, как сказано выше». Прим. пер.

Selt F. Sagen aux Breslau’s Vorzeit. Breslau: N. p., 1833. Р. 50. [Зельт Ф. Легенды из древнего прошлого Бреслау.]

В этом состояло ее проклятие — целую вечность повторять одно и то же действие. Не правда ли, напоминает Сизифа с его валуном?

На ум сейчас же приходит граф Дракула и то, как он, распластавшись словно ящерица, ловко ползет вверх по стене своего замка.

В девяноста пяти случаях из ста встреча с ревенантом для живых смертельна.

Как доказательство и обоснование реальности того события.

Данный текст напечатан в: Schlesisches Labyrinth. Breslau; Leipzig: N. p., 1737. Р. 363–393. Подробнее о его распространении см.: Klapper J. Die schlesischen Geschichten. S. 76; [перевод с англ. сделан Генри Муром (Dr. Henry More. Antidote Against Atheism. 1653), правда, не такой подробный, как текст самого Вейнриха]. Перевод Мура перепечатал в своей книге Монтегю Саммерс: Summers M. The Vampire in Europe. London: Kegan, Paul, Trench, and Trubner, 1929. Перевод англ. издания.

Цит. по: Visum et Repertum, или Явление вампира…

В те времена внезапное богатство приписывали наличию у семьи духа-покровителя, которого называли drac, фигурки человека, изготовленной из серебра или корня мандрагоры.

Профессия лесоруба считалась подозрительной.

В Средневековье это было распространенное поверье, и обычно оно касалось сновидений: люди воздерживались от пересказа кому-нибудь своих сновидений из боязни, что они могут сбыться.

Lecouteux C. Ces bruits de l’au-delà // Revue des langues romanes. 1997. № 101. Р. 113–124. [Цит. по: Visum et Repertum… URL: https://coollib.cc/b/406389-s-shargorodskiy-visum-et-repertum-dokumentyi-pervyih-vampiricheskih-rassledovaniy-c-prilozheniem-nek__/read#r43.]

Эта неотчетливость указывает на вмешательство потусторонних сил.

Явные повадки полтергейста.

В целом такие действия приписывают домашнему духу, если он недоволен мастью доверенных его попечению животных.

Таким образом, Кунце вел себя в точности как ночной кошмар.

Здесь Кунце являет нам природу нечисти, именуемой зовущим духом.

А вот появляется тема сверхъестественной силы ревенанта.

Таким образом, он скакал на дьявольском коне с необычным числом ног, что указывает на принадлежность этого животного потустороннему миру.

В этом эпизоде Кунце берет на себя старинную роль фей и домашних духов, надзиравших, чтобы во вверенном им доме — domus — поддерживался надлежащий порядок.

Еще одно местное прозвание колдунов.

Наконец, последняя деталь живо напоминает о жующих в своих могилах мертвецах, издававших звуки, смахивающие на чавканье свиней у корыта.

Liber differentiarum. Migne // Pat. Lat. № 83, col. 53.

Люди избегали дотрагиваться до трупа. Как поучает нас Исидор Севильский, «нечист тот… кто прикасался к телу мертвого».

«Нечистое» место было выбрано намеренно — чтобы не осквернять божью землю.

Упомянутые подробности совершенно реалистичны и подкрепляются современными историями кремаций. Все трупы горят по-разному.

Всем известно, что метла и есть главный ведьминский инвентарь. Аллюзия на подметание пола напрямую отсылает к обычному для ведьм занятию — менять погоду, поскольку они умели вызывать грозы, болтая метлой в воде. Шпилька от колеса и монетка как металлические предметы предназначались отгонять духов, возымевших намерение вселиться в труп.

Здесь просматривается новый мотив — стремление к порядку: покойница желает, чтобы ее живые товарки блюли чистоту.

Подробность, позаимствованная из поверий, что в определенные дни дома посещали феи.

Lecouteux С. Au-delа du merveilleux. Р. 168–175.

Каковые упоминались, когда речь шла о кремации тела Кунце.