Дорогой читатель, эта книга расскажет Тебе о далекой стране в далекие времена. Ты будешь смотреть на излагаемые в ней события глазами человека второй половины XX столетия, умудренного историческим опытом. Но это не должно вызвать у Тебя чувство пренебрежения к людям той эпохи. Да, тогда еще существовали каннибалы, горели костры инквизиции, шли религиозные войны, рядом с феодальной эксплуатацией зарождалась капиталистическая, и на новой основе возрождалось рабство. Но именно тогда люди открыли Америку, впервые обогнули земной шар и доказали вращение Земли. И разве Тебе, читатель, свидетелю космических полетов, все кажется гладким в нашем мире?

Человеческий прогресс не безмятежный путь к счастью. Он достигается огромными физическими усилиями, напряжением всех сил разума, мучительной борьбой тружеников против эксплуататоров, искоренением предрассудков и заблуждений. Уже полвека существует первое в мире социалистическое государство. Но разве Ты, читатель, или Твои отец и мать не были участниками войны против кровавого фашизма? Разве не развязывают империалисты новых войн? Разве искоренены расовая дискриминация и Шовинизм? Все ли на свете сыты и грамотны? Не является ли Декларация Прав Человека для многих униженных и угнетенных пустой декларацией?

Рассказывая Тебе, дорогой читатель, об открытии и завоевании Бразилии, автор хочет напомнить, как далек Ты от той эпохи, а одновременно о том, как трудно продвигалось человечество к дню сегодняшнему и как тем более необходимо теперь, сознавая это, бороться против всех сил, которые пытаются остановить прогресс, возродить, придав им современное обличие, походы против-«язычников» и «еретиков», костры инквизиции, нравы каннибалов и иезуитов.

Предлагая Тебе, дорогой читатель, оглянуться на век XVI, автор зовет подумать о судьбах века XX.

садники развернули взмыленных коней и вновь поскакали навстречу друг другу. Инфанта Тереса напряженно следила за поединком. Рыцари столкнулись. Один из них, выбитый из седла, упал. Другой, промчавшись вперед, круто осадил коня. Герольды кричали:

— Победа Генриха Бургундского!

Генрих — четвертый сын герцога Бургундского.

Он пришел под знамена кастильского короля Альфонса VI, чтобы участвовать в реконкисте — освобождении Испании от власти мавров. Турнир, в котором он сейчас показал свое воинское искусство, проходил уже на отвоеванной части Пиренейского полуострова. Одержанная на турнире победа льстила самолюбию рыцаря, но она была не первой и не главной. Главной победой была инфанта Тереса. Альфонс VI в награду за оказанную военную помощь отдавал за Генриха свою дочь. В качестве приданого он жаловал ему землю между реками Миньу и Дору — графство Португальское.

Так в 1094 г. началось государственное существование Португалии. Сын Генриха, Альфонсу Энрикиш, расширил территорию графства и в 1139 г. объявил себя королем. Через четыре года Португальское королевство порвало вассальные узы и отделилось от Кастилии. В 1147 г. у арабов был отбит Лиссабон. Завоеванием области Алгаври завершилось становление португальского государства.

Кастильские короли — наследники Альфонса VI — проклинали его расточительность. Многократно пытались они вернуть себе земли, подаренные их предком Генриху. Когда в 1383 г. со смертью португальского короля Фердинанда I прекратилась Бургундская династия, в Кастилии расценили это как великолепный повод для сведения старых счетов. Началась война. Однако потомки древних лузитан, некогда заставившие считаться с собой Великий Рим, наказали высокомерие и жадность кастильцев. В битве при Алжубарроте они разбили их, тем отстояв свою независимость. В том же 1385 г. португальские кортесы провозгласили королем великого магистра Ависского ордена Жоау I. При его правлении была захвачена Сеута — город на северном побережье Африки, откуда арабы угрожали новым вторжением на полуостров.

Алжубарроте и Сеута дали маленькой стране уверенность в собственных силах и открыли для нее Атлантический океан. Инфант Дон Энрике, сын Жоау I, увлеченный идеей покорения океана, всячески способствовал развитию мореплавания, за что и получил прозвище Мореплавателя. Отказавшись от придворной жизни, он поселился в замке на мысе Сагриш. Здесь была заложена верфь для постройки каравелл — быстроходных маневренных судов, способных совершать дальние плавания. Сюда были приглашены ученые и моряки. Здесь изучались последние достижения навигации, космографии и астрономии. Здесь обсуждали проекты дальних плаваний. Воображение соратников принца пленил мыс Нон, который помещали у западного берега Африки и считали конечным достижимым пунктом в этом направлении. Отсюда его название: «Дальше — нет!» (дальше — гибель в пучине). Энрике влекло в просторы Атлантики, где согласно легенде лежали острова Гигантов, Зачарованные, Золотые и другие со столь же звучными и зовущими названиями. При нем были открыты Азорские острова и Мадера, совершались плавания у северо-западных берегов Африки. В 1433 г. был пройден, наконец, мыс Нон. Шли поиски прямого пути для торговли с Африкой и Средиземноморьем, а через них с Индией — обетованной землей купцов того времени. Такая торговля требовала первоклассного флота, могущего конкурировать с мавританским и венецианским. Захват Сеуты и деятельность Энрике, казалось, решали задачу. Однако именно тогда турки заняли Константинополь (1453).

Энрике Мореплаватель

Против турок, мавританских пиратов и венецианских купцов, чье богатство позволяло им вести торговлю с Индией через посредничество арабов, португальцы были бессильны. А Индия так манила! Ее неисчислимые сокровища, пряности, ткани, особенно золото. Европа остро ощущала его нехватку. Тем более Португалия, лишь недавно закончившая разорительную реконкисту. На северо-западе Африки, куда проникли португальцы, золота не оказалось. Оттуда доставлялись лишь черные рабы и небольшие партии слоновой кости.

Итак, тупик. Однако предприимчивые португальские купцы, воинственные фидальгу[1], оставшиеся без дела после изгнания арабов, смелые мореходы, а также стремившаяся во что бы то ни стало пополнить свою казну корона не хотели мириться с создавшимся положением. Средиземное море закрыто, но открыт Атлантический океан. А что, если рискнуть и пойти в еще неизведанные африканские страны, где, по преданиям и слухам, неисчерпаемые золотые россыпи. А если, идя дальше на юг, обогнуть Африку? Останавливал суеверный страх, навеянный фантастическими легендами древних. Останавливало высказывание Птолемея. Великий грек, чей авторитет был незыблемым, утверждал, что Африка и Индия составляют один материк, замыкающий в себе Индийский океан.

Опять тупик. Но накопленный опыт мореплавания и неистребимое желание прорваться к воображаемым богатствам Африки, а особенно к уже известным сокровищам Индии сделали свое дело. После недолгого перерыва, вызванного смертью Энрике в 1460 г., в Лиссабоне вновь снаряжаются экспедиции. Диогу Кан проделал путь до Анголы. В 1487 г. Бартоломеу Диаш совершил свое великое открытие. Он обогнул африканский материк. От его южного мыса, названного мысом Бурь, можно было идти в Индию. На родине Диаша этому мысу дали другое название: мыс Доброй Надежды. Экспедиция, возглавляемая Васко да Гамой, выйдя из Лиссабона в 1497 г., в следующем году достигла Индии. Надежда не обманула!

Триумф не принес успокоения. В Кастилии не оставляли планов присоединения Португалии к своим владениям. Положение стало особенно серьезным после того, как Изабелла Кастильская вышла замуж за Фердинанда Арагонского (1469 г.). Этим был заложен фундамент объединения Испании в крупное централизованное государство, сила которого значительно возросла с окончанием реконкисты — падением Гранады — последнего оплота арабов на Пиренейском полуострове. Это произошло 2 января 1492 г., и 11 августа того же года на папский престол был избран испанец Родриго Борха — Александр VI (Борджиа). Таким образом Испания становилась не только грозным и опасным соседом, но соседом, покровительствуемым папой римским, чье слово в католическом мире было почти всесильным. Мало этого, Испания оказалась соперницей в поисках морского пути в Индию.

3 августа 1492 г. на поиски Индии из испанского порта Палос вышли каравеллы Христофора Колумба. Обидней всего было то, что Колумб со своим предложением вначале обратился в Лиссабон. Он долго жил в Португалии, здесь женился, здесь родился его сын, отсюда он совершал свои первые путешествия по Атлантическому океану. Но Жоау II (1481–1495) счел его проект — достичь Индию, плывя на запад, — несбыточным и накладным. Шарообразность Земли еще не была доказана. Генуэзец требовал чрезмерных прав и преимуществ.

Земной шар по карте 1492 г.

Колумб, однако, не отступил. Он прибыл ко двору испанских королей. В Лиссабоне были уверены: откажут, конечно, откажут. Но одержимый генуэзец получил деньги, корабли, людей и неслыханные права. Правда, оп мог заблуждаться, мог погибнуть в морской пучине. Пока в Португалии утешали себя и раздумывали над случившимся, отвлекаемые к тому же другими проблемами, время шло.

16 марта 1493 г. «Нинья» и «Пинта» вошли в Палос. Генуэзец вернулся из Индии. Одна-единственная экспедиция, снаряженная Испанией, перечеркивала полувековые усилия португальцев. Они были зачинателями, они прославили себя многими открытиями, но главное — Индия — ускользнуло из их рук по их собственной вине. Правда, возникло сомнение: привезенные Колумбом крупицы золота, яркие перья и несколько «индейцев» — слишком бедно для Индии. Но Колумб упрямо стоял на своем: Индия. Испанские короли собирались снарядить новую экспедицию. Они стремились закрепить свою победу.

Пионеры Атлантики вновь оказались в тупике. Оставался последний выход — путь в Индию, указанный Бартоломеу Диашем: вокруг Африки. Но как помешать испанцам опередить себя?

Еще при жизни Энрике Мореплавателя и позже — в 1481 г. — Португалия, опираясь на свои первые значительные открытия, заручилась покровительством «святого престола». Глава католической церкви предоставил ей права на владение всеми открытыми землями на восток от островов Зеленого Мыса и Азорских островов — вплоть до Индии. Колумб, хотя он и плыл в противоположном направлении, оказался в той части света, где монополия на открытия была предоставлена Португалии. Она предъявила свои претензии. Возник спор. В роли арбитра выступил папа римский — естественный судья для католических королей и первопричина возникшей тяжбы.

3 и 4 мая 1494 г. Александр VI скрепил своей печатью две буллы. За Португалией сохранялись прежние права. Но и Испания не оставалась обиженной. Она получила право на владение всеми открытыми землями, лежащими на 100 лиг[2] к западу и югу от Азорских островов и островов Зеленого Мыса. Не оспаривая решения папы, португальский двор предпринял попытку отодвинуть линию раздела возможно дальше на запад. Это должно было защитить от посягательства Испании путь в Индию вокруг Африки. Бартоломеу Диаш предупреждал: огибая Африку, следует держаться дальше от ее западного побережья — там господствуют встречные ветры и течения. Так как в папских буллах содержались явные географические ошибки, Жоау предложил Изабелле и Фердинанду начать переговоры по уточнению демаркационной линии.

Переговоры состоялись в испанском городе Тордесильясе, лежащем близ португальской границы на реке Дору (Дуэро). Во времена реконкисты это был пограничный район, опустошаемый сражениями. Позже здесь проводились рыцарские турниры. В середине XIV в. Тордесильяс прославился тем, что послужил убежищем кастильскому королю Педро I, который спасался от преследовавших его рыцарей. Они требовали, чтобы он оставил свою любовницу Марию Падилью и вернулся к жене Бланке. Двадцать лет прожил в Тордесильясе король Кастилии Хуан II, вырвавшись из рук пленившего его арагонского инфанта Энрике. В середине XV в. в Тордесильясе родился и был убит кастильский инфант Альфонс. Близ города короновался Фердинанд Арагонский, а потом и Кастильский, правивший Испанией в описываемое время. Таким образом, маленький провинциальный Тордесильяс мог похвастаться достаточно бурной историей. Но вряд ли ее узнали бы где-нибудь за пределами Пиренейского полуострова, если бы не день 7 июня 1494 г.

Незадолго до этого через португальскую границу и далее по длинному каменному мосту через Дуэро проследовала внушительная кавалькада. На квадратной площади в центре города прибывших встречали пышно одетые сеньоры. После церемонных поклонов представились: полномочные представители короля Португалии, полномочные представители королей Кастилии, Арагона и проч. Главным экспертом испанской стороны был известный каталонский космограф Феррер де Бланес, португальской — знаменитый мореплаватель Дуарти Пашену Перейра, несколько раз побывавший у западного побережья Африки. Во время переговоров португальцы настаивали на перенесении «папского меридиана» на 370 морских лиг западнее линии, указанной Александром VI. Земля, открытая Колумбом, лежала много западнее линии раздела, предлагаемой португальцами. Генуэзец готовился к новой экспедиции, от которой испанский двор ожидал невиданного успеха. Стоило ли ломать копья из-за пустынных просторов океана? Испанцы уступили. 7 июня 1494 г. договор был подписан. Делегации покинули Тордесильяс, для которого этот день стал самым знаменательным днем его истории, не прерываемой больше значительными событиями.

Раздел мира по Тордесильясскому договору

Тордесильясский договор гласил:

«…Поскольку существуют определенные разногласия… относительно земель, открытых в морях и океанах ко дню подписания настоящего договора, то во имя сохранения мира и согласия, а также для поддержания отношений любви и дружбы между упомянутыми королем Португалии и королем и королевой Кастилии, Арагона и проч, к удовольствию их высочеств их представители, действуя от их имени и в силу предоставленных им полномочий, договорились и согласились, что будет установлена граница в виде прямой линии, идущей от Северного полюса к Южному через моря и океаны и отстоящая в 370 лигах к западу от островов Зеленого Мыса… Все, что уже открыто или будет открыто королем Португалии или его кораблями, будь то острова или материки, к востоку от этой линии и внутри нее, на севере и на юге, будет принадлежать… королю Португалии и его преемникам на веки вечные, а все острова и материки, как открытые, так и те, что будут открыты королем и королевой Кастилии и Арагона или их кораблями к западу от названной линии, на севере и на юге, будут принадлежать… королю и королеве и их преемникам на веки вечные… Ни одна из сторон не будет совершать открытий и завоеваний и …вести торговлю за разделительной линией…»^{1}

Договор впервые делил весь земной шар на сферы влияния — в тот момент, когда второе его полушарие еще только раскрывалось людям, когда ни Испания, ни Португалия еще не представляли себе размеров присваиваемого. Чудовищная претензия! Но не только претензия. Это была узурпация права. Испания и Португалия обладали лишь правом первооткрывателей. Но не на нем основывалось соглашение. Оно основывалось на приверженности этих держав к католической религии, на признании католического догмата единственно верным, а главы католической церкви единственным законным вершителем суда. Алчность и догматизм (отстаивающий только свое право и свою правоту, отрицающий все другие толкования и права), а также, разумеется, сила — три кита, на которых базировался Тордесильясский договор, как обычно в таких случаях, заключенный «во имя сохранения мира и согласия, а также для поддержания отношений любви и дружбы». Однако алчность владела и другими, всякая сила относительна, догматы преходящи. Державы, заключившие договор, скоро убедились в непомерности выдвинутой претензии, зыбкости ее юридического обоснования.

Когда испанская и португальская делегации вернулись в столицы, чтобы доложить о результатах переговоров, Колумб уже вновь был за океаном. В Португалии приняли меры, чтобы наверстать упущенное. В 1495 г. отважный воин и опытный моряк Васко да Гама получил от только что вступившего на престол Мануэла I повеление готовиться к дальнему походу. К этому времени Фердинанд и Изабелла, не имея от предприятий Колумба ожидаемых доходов, нарушили заключенный с ним договор. Он вернулся в Испанию, чтобы отстаивать свои права (1496). В Лиссабоне воспрянули духом: его «Индии» — скорее всего ошибка, закрепляя за собой путь на Восток, поступили предусмотрительно. Однако следовало спешить. Генуэзец слишком упорен, желание испанских королей обогатиться за счет заморских земель слишком велико, чтобы полагаться на Тордесильясский договор, не опередив испанцев в движении на Восток.

8 июня 1497 г. Васко да Гама отплыл из Лиссабона. Через 26 месяцев он вернулся. Вернулся из настоящей Индии! Индии пряностей, драгоценных камней, золота, многолюдных городов, пестрых и богатых базаров, великолепных дворцов. Моряков встречал сам Мануэл I. Васко да Гаме он пожаловал звание «адмирала Индийского моря». Его теперь величали «доном», что означало вступление в высшее сословие королевства. Ему были дарованы многочисленные привилегии в индийской торговле. Он получил большое денежное пожалование. Двор не скупился — все с избытком возместит Индия.

ервый весенний день 1500 г был ветреным. Поверхность Тежу покрылась рябью. То тут, то там появлялись быстро бегущие белые барашки. Полоскались флаги и паруса заполнявших реку судов. «Король», «Морской цветок», «Победа», «Святой дух» и остальные — всего 13, именуемых пышно и величаво, — готовились к отплытию. На палубах среди бочек, ящиков, тюков, сложенной парусины и свернутых канатов сновали матросы и мастеровые. По сходням тяжело поднимались или бежали вниз грузчики. Ударами трости офицеры подгоняли нерадивых и зазевавшихся. На сером фоне подступавших к самой воде домов пестрели шейные и головные платки портового люда, камзолы стражников, сутаны священников, Было солнечно, шумно и хлопотливо.

Во дворце тоже царило оживление, достигавшее самих королевских покоев. Отдавались последние повеления, скреплялись подписью последние документы. Мануэл I отправлял в Индию новую экспедицию.

Лиссабонский порт. Гравюра XVI в.

При ее подготовке, правда, возникло непредвиденное осложнение. Васко да Гама, на чей опыт так полагались, отказался возглавить ее. Он совсем недавно вернулся на родину. Он потерял в походе любимого брата. Он устал. Однако всего этого было недостаточно, чтобы поколебать решение короля. Мануэл смягчился, когда узнал, что «адмирал Индийского моря» женился и обзавелся домом — в соответствии со своим высоким положением. Род великого мореплавателя, оказавшего своему повелителю неоценимую услугу, должен продолжаться. Васко да Гама отправится в следующий раз[3]. В Португалии, слава богу, нет недостатка в отважных воинах и опытных моряках.

Выбор пал на Педру Алвариш Кабрала (1460–1526) — отпрыска известной в Португалии дворянской семьи. Кабралу было тогда немногим более 30 лет. Он еще ничем не прославился, но уже послужил королю и на суше и на море. Его рекомендовал Васко да Гама как энергичного человека и хорошего администратора. Это было важно. Теперь речь шла не о поисках Индии. Следовало обосноваться на ее берегах, подавить возможное сопротивление, утвердить португальское влияние, а если удастся, то и власть, установить арочные торговые отношения.

Экспедиция капитан-мора[4] Педру Алвариш Кабрала, самая большая из всех когда-либо покидавших Португалию, по числу судов втрое превосходила экспедицию Васко да Гамы, а по числу людей — в десять раз. Хорошо вооруженная и оснащенная, она насчитывала около полутора тысяч человек. Чтобы корабли без затруднений пришли в нужное место, помощниками Кабрала назначались прославленные лоцманы: Бартоломеу Диаш, участник первой экспедиции в Индию НиКолау Коэльу, упоминавшийся выше Дуарти Пашеку Перейра (хронистом экспедиции) и др. Васко да Гама рассказал Кабралу и его капитанам обо всех особенностях пути. Для установления торговых отношений с индийскими княжествами были посланы торговый агент Айриш Коррейа, секретарь будущей торговой фактории в Калькутте Перу Ваш де Каминья, а также переводчик Монсайди (Эль Масуд) — мавр, служивший Васко да Гаме и доказавший ему свою преданность. Бакалавр Жуаниш числился ученым и медиком экспедиции. С ней ехали восемь францисканских монахов, возглавляемых братом Энрике де Коимбра, викарий, назначенный в Калькутту, и несколько священников. Трюмы кораблей заполняли всевозможные товары (медь, киноварь, атлас, бархат, шерстяные ткани и др.), припасы из расчета на полтора года плавания.

8 марта 1500 г. члены экспедиции заняли свои места на кораблях. На следующий день состоялись торжественные проводы и прощальная месса. На мессе присутствовал король в сопровождении многочисленной свиты. Кабрал был удостоен высокой чести стоять рядом с монархом и получить из его рук знамя экспедиции. По окончании мессы процессия двинулась в порт. Блестели шлемы и доспехи идущих впереди офицеров. С трудом удерживали они на ветру вырывавшиеся из рук стяги, расшитые геральдическими украшениями и скорбными ликами святых. Пели монахи, шествуя с высоко поднятыми распятиями. На некотором расстоянии от них следовали придворные. Кабрал шел вместе с королем. Кортеж охраняли тяжело ступавшие Солдаты в стальных нагрудниках, опоясанные мечами, с пиками в руках. Вокруг восторженно гудела толпа.

Очевидец, португальский историк Барруш, писал: «Все корабли были разукрашены лентами, флагами, гербами и придавали реке вид прекрасного весеннего сада, декорированного всевозможными цветами. Но больше всего поднимали дух высокие гармоничные звуки флейт, тамбуринов, гобоев и труб, сливавшиеся с очень приятным звуком деревенских свирелей, которые до этих пор слышались на лужайках и полянах и теперь впервые были услышаны над солеными просторами океана»^{2}.

Перед тем как подняться на палубы судов, Кабрал и его капитаны преклонили колени и приложились к руке дона Мануэла. Потом раздались команды, смешавшиеся с приветственными криками, благословениями монахов, прощальными возгласами родственников. Корабли вытянулись вдоль реки. Поход начался. Был девятый день марта 1500 г.

14 марта экспедиция миновала Канарские острова. 22 — острова Зеленого Мыса. На следующий день пропал один из кораблей. Кратковременные поиски не дали результатов. Первая неудача не вызвала большого беспокойства. И Колумб и Васко да Гама вернулись домой, потеряв по кораблю и немалое число людей. Нептун требовал жертв. Отставшее судно могло еще и догнать эскадру, шедшую проверенным курсом. Число кораблей равнялось теперь числу апостолов Христа, что, верили моряки, — добрый знак.

Прошло еще 30 дней плавания: все на юг и на юг. У берегов Африки встречные ветры и течения. Им об этом не раз напоминал Васко да Гама. Скоро широта мыса Доброй Надежды, Там поворот под прямым углом. Еще несколько дней пути и на северо-восток — к цели путешествия. Но 22 апреля 1500 г. моряки увидели никому неведомую землю. Решив, что это остров, Кабрал назвал ее островом Истинного Креста.

Алвариш Кабрал

…Пе́ру Ваш де Каминья сидел у маленького окна каюты. Он писал. Отрываясь, бросал взгляд на линию прибоя, на песчаную отмель, па уходящие за горизонт бескрайние леса, на четкий контур подступающей к морю горы. Он должен рассказать обо всем. Капитаны, занятые подготовкой к дальнейшему походу, смогут отправить на родину только краткие отчеты. Значит, он должен стать первым летописцем открытой страны. А времени оставалось совсем немного. Корабль покачивало, свиток, если его не поддерживать, грозил сползти на пол, чернильница, стоило приподнять локоть над краем стола, то уходила вверх, то опускалась. Писать же следовало возможно аккуратнее и красивее: обязывали важность миссии и адресата — им был король Мануэл.

«Сеньор, хотя капитан-мор Вашего флота, а также другие капитаны уже сообщили Вашему высочеству новость об открытии земли, достигнутой во время этого плавания, я тем не менее отваживаюсь рассказать о случившемся…»

Над головой кто-то пробежал, громко стуча, кто-то кричал экипажу шлюпки, которая, как видно, возвращалась с берега. Перу Ваш де Каминья с досадой покачал головой, нахмурился и подолжал:

«21 апреля появились признаки земли — скопления длинной и всякой иной травы… На рассвете мы увидели землю, вернее сказать, вначале высокую круглую гору, потом — на юг от нее — гряду холмов и долину, покрытую высокими деревьями. Адмирал назвал гору Пасхальной горой, а землю — землей Истинного Креста…

На закате, приблизительно в шести лигах от берега, мы бросили якорь… Здесь мы простояли всю ночь. Утром, в четверг, подняли паруса и направились прямо к берегу… Бросили якоря, став против устья реки. Было около десяти часов…

Отсюда мы увидели людей, идущих по песчаной отмели. С малого корабля, подошедшего к берегу первым, сообщили, что их человек семь-восемь. Были спущены баркасы и шлюпки. Капитаны кораблей подошли к флагману для совещания с адмиралом. Он послал Николау Коэльу исследовать реку. Как только тот стал приближаться к берегу, находившиеся там люди, группами по два-три человека, выбежали к краю отмели. Когда баркас подошел к устью реки, человек восемнадцать-двадцать уже ждали его».

Перу Ваш де Каминья оторвался от свитка — нужно было почистить и заточить перо. Взглянул в окно. Сощурил глаза от сине-голубого сверкания моря и неба. Закрыл их совсем, вспоминая необычайные события последних дней. Закончив чинить перо, уселся удобнее на кожаном табурете:

«Их тело было совершенно обнаженным, не имело никакого прикрытия. В руках они держали луки и стрелы. Все эти люди смело направились к баркасу. Николау Коэльу сделал им знак, чтобы они опустили луки, и они положили их на землю. Заговорить с ними, услышать их было невозможно из-за грохота волн, разбивавшихся о берег. Коэльу бросил им полотняный платок и черную шляпу, которые были у него на голове. Тогда один из них, в свою очередь, бросил ему свой головной убор из больших перьев и с маленькой короной внутри их, из красных и серых перьев, похожих на перья попугая. Другие перебросили Коэльу палку, покрытую белыми бусинками, которые выглядели подобно мелкому жемчугу.

После этого корабли снялись с якоря и пошли вдоль берега. В десяти лигах от места первой стоянки идущее впереди малое судно обнаружило скалистую гряду, образующую хорошо защищенную бухту с очень широким проходом внутрь ее. Судно вошло в бухту и спустило паруса. Крупные корабли последовали его примеру…

Берег новой земли

Наш лоцман Афонсу Лопес… получил приказ адмирала промерить дно бухты… Он взял с собой двух туземцев из стоявшего у корабля каноэ. Это были молодые хорошо сложенные люди. Один из них имел с собой лук и шесть-семь стрел. На берегу было много других, тоже вооруженных луками и стрелами. Но они не стреляли. Позже, вечером, Афонсу пригласил двоих на флагманский корабль, где они были приняты с большим доброжелательством и торжественностью. Их кожа была темно-коричневой с красноватым оттенком. Их лица и носы имели хорошую форму. Они были нагими, совершенно безо всякой одежды… Волосы у них прямые. Они стригут их, но оставляют достаточно длинными…

Когда они взошли на корабль, адмирал сидел в кресле, стоявшем не на возвышении, а на ковре. Адмирал был изысканно одет, с большой золотой цепью вокруг шеи… Остальные из нас, находившиеся здесь, сидели на ковре. Были зажжены факелы. Подойдя, туземцы не сделали никаких знаков почтительности и не проявили желания говорить с адмиралом или с кем-нибудь другим.

Один из них, пристально посмотрев на цепь адмирала, начал указывать на берег, а потом на цепь, как будто хотел сказать нам, что в стране имелось золото. Он посмотрел также на серебряные подсвечники и повторил те же жесты, как бы говоря, что в стране есть и серебро. Тогда мы дали им серого попугая, который был у адмирала. Они сразу же взяли его в руки и вновь показали на берег, как бы указывая, что птица оттуда. На самого попугая туземцы не обратили никакого внимания».

Улыбка пробежала по лицу Перу Ваш де Каминьи, когда он вспомнил, как гости испугались курицы, как они, едва попробовав, выплевывали предлагаемые им европейские кушанья и, только пригубив, отказались от вина, делая все это со смешными ужимками.

«Один из них, увидев белые бусы четок, сделал знак, чтобы ему дали их, так как они ему явно очень понравились. Он обмотал их вокруг шеи. Потом он обмотал их вокруг руки, указывая на берег и опять на бусы, и опять на цепь адмирала, как бы говоря, что он хочет дать золото для цепи, подобной той, которая была на адмирале.

Во всяком случае мы так истолковали его действия, поскольку нам это представлялось наиболее подходящим.

Первое знакомство с Землей Святого Креста

Если бы он, однако, постарался нам высказать свое желание получить бусы и адмиральскую цепь, мы бы предпочли не понять его, так как не собирались отдавать их. Наконец, туземцы улеглись на ковер спать… Адмирал приказал, чтобы одна из его подушек была подложена под их головы… Их накрыли плащом. Они не возражали. Натянули его на себя и заснули».

Все это Перу Ваш де Каминья видел сам. Теперь он старался возможно точнее передать рассказ трех членов экспедиции, которые по приказу Кабрала провели день в деревне туземцев. Вечером они вернулись на корабли. Хозяева не захотели, чтобы чужеземцы дольше оставались с ними. Посланцы принесли с собой, выменяв на безделушки, несколько больших красивых попугаев, несколько головных уборов из зеленых перьев и разноцветную ткань из перьев. «…Все очень красивое, как Вы, Ваше высочество, увидите сами, когда получите эти вещи, которые, по словам адмирала, он пошлет Вам».

Да, туземцы, несомненно, бесхитростны и доброжелательны, думал Перу Ваш де Каминья. Перо его побежало дальше: «…Это поистине хороший народ, обладающий невинной простотой. Мы можем оказать на них любое влияние, так как господь дал им хорошие тела и хорошие лица хороших людей. Я думаю, что он не случайно привел нас сюда. Поэтому Вы, Ваше высочество, столь горячо стремящийся к распространению святой католической веры, имеете все основания позаботиться об их спасении. Будем молить бога о том, чтобы это осуществилось без особых затруднений».

Необходимо подробно рассказать о том, как проходила церемония присоединения открытой страны к владениям португальской короны, как для этого был сооружен большой деревянный крест, как он был водружен 1 мая 1500 г.

Перу Ваш де Каминья встал. Чтобы размяться, прошелся по каюте. Остановившись у стола, вновь заточил перо. Прислушался к плеску волн, пению матросов. Хотелось выйти на воздух. Он не мог себе этого позволить.

Факсимиле письма Перу Ваш де Каминьи

«Сегодня утром, в пятницу, мы вышли на берег со своим знаменем. Мы поднялись на шлюпках вверх по реке и высадились на ее южном берегу — в том месте, где, казалось нам, лучше всего воздвигнуть крест, чтобы он мог быть хорошо виден… Пока рыли яму, адмирал и все остальные пошли к кресту вниз по реке, где оп стоял, прислоненный к дереву. Мы несли его, составив процессию, во главе которой шли священники и монахи. Вокруг было довольно много туземцев — человек семьдесят-восемьдесят. Когда они увидели, что мы подходим, некоторые из них захотели помочь нам. Так мы шли по берегу вдоль реки. Потом мы опустили крест в предназначенное для него место — на расстоянии двух выстрелов из лука от реки.

Пока мы делали это, подошли еще человек сто пятьдесят, а то и более. Крест был поставлен. На нем выделялись укрепленные заранее герб и девиз Вашего высочества. Рядом был установлен алтарь. Монах Энрике отслужил мессу. Остальные пели и молились. Около пятидесяти-шестидесяти туземцев стояли, как и мы, на коленях… Когда было поднято тело Христово, и мы опять встали на колени и подняли руки, туземцы сделали то же самое и хранили такое молчание, что, я заверяю Вас, Ваше высочество, это еще больше увеличило торжественность момента…

Так как солнце немилосердно пекло, то, пока шло причастие, некоторые из туземцев поднялись. Среди них был мужчина лет пятидесяти-пятидесяти пяти. Может быть, он поднялся первым и подал знак остальным. Он что-то говорил им, указывал на алтарь, а потом на небо, будто хотел сказать что-то в одобрение происходящего. По крайней мере мы так это восприняли…

В конце богослужения Николау Коэльу принес несколько оловянных распятий, которые остались у него от прежних путешествий, чтобы надеть на шеи этих людей. Монах Энрике встал для этого рядом с крестом. Там он надевал распятия, заставляя вначале целовать их и поднимать руки…

Далеко за полдень мы отправились, наконец, на корабль — обедать… Если будет угодно богу, мы утром отплывем отсюда».

Перу Ваш де Каминья заканчивал свое письмо. Он еще раз посмотрел в окно: солнце подходило к вершинам деревьев и скоро должно было скрыться. Он склонился вновь.

Первая месса на Земле Святого Креста. В. Манрелиш. 1861 г.

«Береговая полоса на всем видимом протяжении пологая и очень красивая. Лесные дебри, видимые от нас, с моря кажутся бескрайними… До сих пор нам не удалось выяснить, имеется ли здесь золото и серебро или какой-либо другой, металл или железо; мы сами их не видели. Во всяком случае воздух этой страны чрезвычайно целительный и свежий… Вода здесь в изобилии. Земля столь плодородна, что, если ее правильно возделывать, то она, при имеющемся наличии воды, будет родить все, что угодно.

Но при всем том лучшим плодом, который может быть здесь собран, как представляется мне, было бы спасение здешнего народа. Вот тот урожай, который прежде всего надлежало бы снять в этой стране Вашему высочеству. Для этого достаточно оснований, даже если она стала бы всего лишь промежуточной стоянкой на пути в Калькутту. Это тем более важная задача, если хотеть осуществить в этой стране то, что является самым большим стремлением Вашего высочества, а именно: распространение нашей святой веры»^{3}.

Оставалось приписать обязательные слова почтения, и письмо окончено. Он выполнил свой долг. Не только секретаря будущей фактории в Калькутте — долг, подсказанный ему собственным сознанием.

Так в историю вошел бесценный документ об открытии крупнейшей страны Южной Америки, о ее исконных жителях, о ритуале ее присоединения к Португалии. Поэтому, а также потому, что письмо Перу Ваш де Каминьи никогда не переводилось на русский язык, было целесообразно привести его основную часть. И еще потому, что, проявив наблюдательность и оценив значимость события, Перу Ваш де Каминья одновременно исключительно четко выразил общие для него и для его спутников чувства и взгляды: страстную жажду найти золото, католический фанатизм. Отличительная индивидуальная черта автора письма — явная симпатия к народу открытой страны, искреннее желание «спасти» его.

1 мая корабль Гашпара де Лемуша поднял паруса, чтобы доставить на родину известие об открытии новой земли. 2 мая экспедиция, оставив на берегу двух ссыльных, направилась в Индию.

У мыса Доброй Надежды эскадру застигла жестокая буря. Она увлекла на дно 4 из 11 кораблей. В ее волнах погиб славный моряк, один из зачинателей великих географических открытий — Бартоломеу Диаш. У Мозамбика, где собрались разбросанные штормом корабли, не досчитались еще одного (он вернулся в Португалию). 13 сентября оставшиеся суда вошли в первый индийский порт. Торговали успешно, приобретя большое количество ценнейших товаров (пряностей, тканей, благовоний, фарфора). Завязали торговые отношения с княжеством Кочин. Выполнив стоявшие задачи, 16 января 1501 г. отплыли обратно.

31 июля экспедиция Алвариш Кабрала прибыла в Лиссабон. Она потеряла половину кораблей, значительное число людей, но открыла новую землю и, что гораздо важнее, расширила торговые связи с Индией. После путешествия Кабрала путь туда считался обычным. Через несколько лет на западном побережье Индийского полуострова было создано португальское вице-королевство. Португалия утвердилась в Индии. Последнее свое владение там — колонию Гоа — она утратила лишь в 1961 г.

А остров Истинного Креста?

О посещении европейцами далекой заморской страны напоминал только одиноко стоявший крест. Аборигены (вскоре перестали обращать на него внимание. Но он говорил о том, что земля принадлежит уже не им, а «правовернейшему», таков был его официальный титул, королю Португалии.

оряки Кабрала напряженно вглядывались туда, где линия горизонта разделяла небо и море. Там показались корабли. У островов Зеленого Мыса они появлялись не часто. После долгого и трудного пути в Индию, когда до родины оставалось две недели пути, а трюмы были заполнены драгоценным грузом, менее всего хотелось непредвиденной и опасной встречи. Неужели пираты?

Вздохнули с облегчением: силуэты судов, их оснастка, паруса и, наконец, флаги — все говорило о том, что подходят соотечественники. Встретились радостно и торжественно. Новую португальскую экспедицию возглавлял Гашпар Лемуш, который отвозил в Португалию сообщение об открытии острова Истинного Креста, и перешедший на португальскую службу опытный флорентийский моряк — Америго Виспуччи. Они посетили корабль Кабрала, рассказали ему, что плывут в открытую им страну, увидели образцы товаров, которые везли суда капитан-мора. Виспуччи вспоминал: «…На них было громадное количество корицы, зеленого и сушеного имбиря, перца, гвоздики, мускатного ореха, мускатного цвета, мускуса, росного ладана, фарфора, кассия, мастики, благовоний, мирры, красного и белого сандалового дерева, алоэ, камфоры, амбры, индийской конопли и кипариса, а также опиума и других зелий, столь многочисленных, что их нельзя и перечислить»^{4}.

Индия. Вспоминая о ней, сдержанный и суровый Кабрал оживлялся. В его темных глазах, прикрытых тяжелыми веками, как бы отражался блеск индийских сокровищ. Он выложил перед гостями «несколько бриллиантов, рубинов и перлов и один рубин прекраснейшего цвета, весивший семь с половиной каратов»^{5}. Блеск в глазах угас, когда его спросили о встреченной им земле, которой он дал столь звучное имя. Да, она оказалась весьма кстати: там набрали воды, произвели ремонт кораблей. Она может служить стоянкой на пути в Индию. Капитан-мор не придавал серьезного значения своему открытию.

Расставшись с Кабралом, Лемуш и Виспуччи взяли курс прямо на юго-запад, идя теперь намеренно по пути, который неожиданно для себя проделал их предшественник. 7 августа 1501 г. они достигли выдающейся в океан восточной оконечности материка, который позже получил название Южная Америка. Двигаясь вдоль берега, все далее к юго-западу, мореплаватели встретили две большие удобные бухты. Одну из них они назвали Бухтой Всех Святых (Баия де Тодуш Сантуш), а другую, приняв ее за устье реки, — Январской рекой (Рио-де-Жанейро). Подойдя к тому месту, где, согласно Тордесильясскому договору, начинались владения Испании, повернули на юг. После трудного плавания по антарктическим водам океана решили вернуться на родину. 7 сентября 1502 г. экспедиция прибыла в Лиссабон.

Путешествие Америго Виспуччи подтвердило окончательно ранее высказанное предположение о том, что страна, которую посетил Кабрал, расположена на материке, открытом Колумбом. С этого же времени началась путаница в наименованиях.

Колумб упрямо называл новую часть света «Индиями» (что продолжают делать в Испании и поныне, иногда уточняя «Западная Индия» или «Западные Индии»)^{6}. Но «Индия» Колумба сравнительно быстро стала «Америкой». В свою очередь остров Истинного Креста довольно скоро превратился в Землю Истинного Креста (вспомним письмо Перу Ваш де Каминьи)^{7}, Землю Святого Креста и даже Страну Попугаев.

Как писал Перу Ваш де Каминья, сообщение о прибытии на неведомую землю кроме него отправили капиталы кораблей и начальник экспедиции, а также бакалавр Жуаниш. Иначе говоря, корреспондентов было несколько. Поскольку сделанному открытию не придали большого значения, то, как видно, не проявили и заботы об идентичности сообщаемых наименований. В те времена об этом вообще не очень заботились. Одну и ту же страну открывали по нескольку раз.

Расхождения в нашем случае тем более не могут вызвать удивления. Слова «остров» и «земля» вовсе не исключают друг друга. Там же, где оказался Кабрал, скорее предполагались острова, чем материки. Во всяком случае никто не знал о материке, простирающемся от Северного полюса до Южного. Колумб безуспешно пытался пробиться морем дальше на запад от Антильских островов. Таким образом, появление слова «остров» вполне закономерно. Однако остров — тоже земля. А «земля» — самое нейтральное и всеобъемлющее понятие^{8}. Весьма вероятно, «земля» написали так же, как и Перу Ваш де Каминья, остальные авторы писем Мануэлу I. Первая же экспедиция, последовавшая по пути Кабрала, установила достаточно точно, что открытая им страна — часть материка. Слово «земля» закрепилось.

«Истинного» или «Святого» креста? Тут как будто бы все зависело от того, что сказал или написал Алвариш Кабрал. Но нельзя забывать, что для католика тех времен слова «истинный» и «святой» в приложении к кресту — символу веры — представлялись тождественными. Даже лично услышав от капитан-мора одно их них, человек мог непроизвольно совершить замену. Кроме того, окончательный выбор в значительной мере зависел от воли короля или фантазии картографа. История географии, особенно тех времен, пестрит примерами того, как каприз царствующей особы, невежество или заблуждение картографа служили удивительным превращениям. Поэтому ничего нет странного в том, что «Земля Истинного Креста» Перу Ваш де Каминьи в первом же официальном сообщении о ее открытии стала «Землей Святого Креста». Мануэл I писал, что Кабрал «достиг земли, которую он открыл первый и которой дал имя Святой Крест»^{9}. Этим дело не закончилось.

Бразилия — остров. Гравюра XVI в.

Америго Виспуччи, убедившись, что страна, обнаруженная Кабралом, — материк, назвал его «Новым Светом». Оба названия — «Земля Святого Креста» и «Новый Свет» — некоторое время равноправно существовали на тогдашних картах, часто объединяясь в одно: «Новый Свет, или Земля Святого Креста». Порой добавляли: «Земля Святого Креста, или Новый Свет Америго» (или «Америки»), При этом имелась в виду только та часть материка, которую обследовал Виспуччи. Со временем вместо «Земля Святого Креста» все чаще говорили: «Бразилия», иногда: «Земля Америка, или Бразилия». Постепенно названия «Новый Свет» и «Америка» закрепились за всем материком, включая и Северную Америку^{10}. Названия же «Земля Святого Креста» и «Бразилия» остались только за страной, принадлежавшей Португалии, причем первое в качестве официального (иногда — «Провинция Святого Креста» или «Земля Святого Креста Бразилия»), поскольку его упорно защищали церковники, которым оно, естественно, очень импонировало.

Откуда же появилась «Бразилия»? Так средневековые картографы называли один из легендарных островов, который якобы лежал где-то в Атлантическом океане. Тогда же словом «бразил» именовалось дерево — красный сандал, — содержащее ценный краситель. С XII в. им торговали арабы, доставляя в Европу из Юго-Восточной Азии. Но при чем же тут Земля Святого Креста?

В 1503 г. экспедиция Гонзалу Коэльу, одним из шести кораблей которой командовал Америго Виспуччи, вновь отправилась к Земле Святого Креста. На пути к ней Коэльу и Виспуччи разошлись в разные стороны, договорившись встретиться в Байе (Бухте Всех Святых). Но так и не встретились. Америго простоял в условленном месте 60 дней. Потом он перешел в Порту Сегуру, куда в свое время пристал Алвариш Кабрал. Здесь моряки долго ремонтировали корабли и исследовали прилегающую территорию. «В этом порту, — писал позже флорентийский мореплаватель, так много сделавший для славы Португалии, — мы оставались пять месяцев, занимаясь постройкой блокгауза и нагрузкой кораблей сандаловым деревом. Мы не могли идти дальше из-за недостатка в людях и в снаряжении. Поэтому, закончив эту работу, мы решили вернуться в Португалию, оставив в крепости 24 человека с 12 пушками, запасом оружия и провизии на 6 месяцев»^{11}. 18 июня 1504 г. Виспуччи возвратился в Лиссабон. Вскоре он оставил португальскую службу, чтобы продолжать свою деятельность открывателя новых земель под новым флагом — испанским.

Дерево, о котором рассказал в цитируемом письме Америго, и на которое обратили внимание самые первые посетители Земли Святого Креста, было не чем иным, как местной разновидностью дерева «бразил» (по-русски также «браза»). Древесину его («пау-бразил») привез в Португалию несколько позже Гонзалу Коэльу. Теперь все, кто посещал берега Земли Святого Креста, увозили с собой драгоценную бразу.

Не считая попугаев, которые могли служить только забавой, она оказалась единственным богатством новой страны. Краситель из красного сандала Земли Святого Креста имел большой спрос и сбывался с немалой прибылью. Вначале сравнительно редко, а потом все чаще из Португалии стали отправляться корабли специально за бразой, и не только из Португалии. За Землей Святого Креста начало укрепляться наименование: «Терра ду Бразил» — «Земля Бразильского Дерева» или просто «Бразилия». Первая хроника о событиях здесь происходивших, написанная в 1570 г. Перу де Магальаешем Гандаву, озаглавлена им: «История Провинции Святого Креста, которую мы обычно называем Бразилия».

«Провинция Святого Креста, обычно называемая Бразилией»

Кроме вопроса о происхождении названия страны возникал у ученых и другой вопрос. Кабрал, в отличие от Колумба, плыл на восток. Как он оказался в Америке? Одни утверждали, что Кабрал и португальский двор намеренно направили корабли западнее курса Бартоломеу Диаша и Васко да Гамы. Другие, — что экспедицию Кабрала отнесло к американскому берегу ветрами и течениями. К первым принадлежали главным образом португальские и бразильские историки. Им казалось, что «случайность» может умалить славу первооткрытия и познания соратников и учеников Энрике Мореплавателя. Им, однако, не удалось найти документы, которые подтверждали бы тот факт, что посещение Кабралом Земли Святого Креста предусматривалось заранее. В то же время известно совершенно точно о рекомендациях Васко да Гамы и Бартоломеу Диаша держаться дальше от африканского побережья. Известно также, что в зоне избранного пути путешественники должны были неизбежно встретить морские течения, которые легко могли увлечь их западнее взятого курса. Следует учитывать и несовершенство тогдашних навигационных инструментов. Кроме того, ни один из участников экспедиции Кабрала, сообщая об открытии Земли Святого Креста, не указывал на достижение какой-то поставленной задачи. Нет, они писали об этом явно как о счастливой случайности. Точно так же писал об этом Мануэл I в цитировавшемся выше письме, извещая испанских королей о приобретении нового владения за морями: «Как видно, господь наш захотел, чтобы она оказалась по пути, потому что она очень удобна для плаваний в Индию, там он (Кабрал. — Л. С.) отремонтировал свои корабли и набрал воды…»^{12}.

Наиболее полно и убедительно случайность открытия Земли Святого Креста доказал в последнее время известный советский ученый И. П. Магидович в книге «История открытия и исследования Центральной и Южной Америки» (М., 1965). Его выводы подтверждаются выводами бразильского ученого Маркондеш де Сузы, основанными на анализе текста письма Перу Ваш де Каминьи^{13}.

К сказанному выше и к утешению тех, кого шокирует случайность посещения Кабралом новой страны, можно привести не только пример Колумба и других путешественников, которых прославили совершенно неожиданные для них открытия, но и сослаться на ту философскую истину, что случайность не бывает «слепой».

Открытия Колумба и Кабрала были подготовлены ходом истории: уровнем развития экономических и общественных отношений в Европе, а более конкретно — успехами мореплавания, накопленными географическими знаниями и т. д. и т. п. Не попади на Землю Святого Креста Алвариш Кабрал, туда вскоре пришел бы другой мореплаватель^{14}. Более того, имеются данные, говорящие о посещении Бразилии испанскими моряками до прибытия туда Кабрала (Йянес Пинсон, Диего де Леппе). Приоритет Кабрала утвердила последующая португальская колонизация страны.

Насколько закономерным являлось открытие Америки и, в частности Земли Святого Креста, на рубеже XV и XVI вв., настолько закономерным являлось и то, что правоверные католики тех времен, участники реконкисты, длительной войны с «неверными», принесли в Новый Свет немало «святых» наименований и водрузили там бесчисленное количество крестов.

Но то было время не только великих географических открытий и духовной власти католицизма. Еще горели на небе итальянского Возрождения его ярчайшие звезды: Леонардо да Винчи, Микеланджело Буонарроти, Рафаэль и Тициан. Расцветал германский гуманизм. Франция переживала Ренессанс. Эразм Роттердамский издал «Похвальное слово глупости» — острую сатиру на нравы тогдашнего европейского общества, на духовенство, включая папу римского. Зарождалась Реформация. Неизбежной была Контрреформация. Точилось духовное оружие будущих кровавых религиозных войн. В той или иной мере все это найдет свое специфическое отражение на земле, открытой Кабралом. Это отразилось даже в изменении ее названия: в борьбу вступили дух традиционного католицизма и дух предпринимательства. Земля Святого Креста стала Землей Бразильского Дерева, Бразилией.

ветлейшему и достославнейшему князю и государю Филиппу ландграфу Гессенскому… Благосклоннейший князь и господин, Святоцарственный пророк Давид говорит в сто шестом псалме: отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах видят дела господа и чудеса его в пучине… Он превращает бурю в тишину, и волны умолкают… Да славят господа за милости его и чудесные дела его для сынов человеческих…

Точно так же и я приношу благодарения всемогущему создателю неба, земли и моря и сыну его Иисусу Христу и святому духу за высочайшее покровительство и милосердие, распространенные на меня во время моего пребывания между дикими людьми страны Бразилия…

После долгих страданий, опасностей для тела моего и жизни прибыл я вновь во владения Вашей княжеской милости, на свою горячо любимую родину, и я должен почтительно рассказать о моем путешествии и плавании…»^{15}

Таким посвящением начинал немецкий ландскнехт Ганс Штаден свою книгу «Истинная история и описание страны дикарей, жестоких обнаженных людей и людоедов, расположенной в Новом Свете Америка». О ее авторе речь пойдет ниже. Сейчас о книге. Она была издана в Магдебурге в 1557 г. и более 400 лет служит незаменимым источником, повествующим о жизни Бразилии тех далеких времей, свидетельством человека, долго прожившего среди ее коренных обитателей и первых европейских поселенцев. По тем же мотивам, которые побуждали привести достаточно пространные отрывки из письма Перу Ваш де Каминьи, следует обратиться к тексту книги Ганса Штадена. Предварительно напомним, что Перу Ваш де Каминья восторгался новой страной, что Америго Виспуччи восклицал: «Если есть рай на земле, он не может быть далеко отсюда».

Девственная растительность, пышная и благоухающая, яркие птицы, необыкновенные насекомые и цветы, живописные горы и реки, живительный воздух, безграничное океанское побережье не могли не вызывать восхищения. А люди?

Перу Ваш де Каминья считал их миролюбивыми и гостеприимными. Америго Виспуччи, у которого во время путешествий к берегам Земли Святого Креста произошли столкновения с ее обитателями, рисовал их кровожадными людоедами. Один из них, рассказывал флорентиец, съел 300 человек. В деревне, которую посетил Америго, «соленое человеческое мясо висело на кровлях домов, совершенно так же, как мы, высушив и прокоптив мясо дикого кабана, вешаем его в наших кухнях»^{16}. Америго свидетельствовал, что женщины на его глазах убили и съели португальца — члена экспедиции.

Перу Ваш де Каминья не только выразил свое отношение к ним, но и описал их внешний вид: цвет кожи, строение тела, черты лица, прически, головные уборы, губные украшения, оружие. Это был первый в истории этнографический очерк об аборигенах Земли Святого Креста, за которыми, как и за обитателями всего континента и островов Америки, с легкой руки Колумба (в соответствии с названием «Индии») закрепилось наименование «индейцы».

Индейские племена Земли Святого Креста находились на разных ступенях развития, но ни одно из них не достигло уровня встреченных испанцами цивилизаций ацтеков, майя или инков.

Начиная свой рассказ о «стране, расположенной в Новом Свете Америка», Ганс Штаден писал: «…Она населена большим числом диких людей, говорящих на многих и различных языках». Далее он подробно сообщал о нравах и обычаях индейцев племени тупинамбос, пленником которых был и которые обитали у морского побережья: «Они любят возводить свои поселения недалеко от воды и леса, где есть дичь и рыба; когда они их истребляют в одном месте, то переносят свои поселки в другое место; при строительстве своих домов они объединяются в группы человек по сорок, состоящие, как правило, из друзей и родственников и руководимые одним из них — главным… Внутри дом не имеет перегородок, и никто не имеет закрытого помещения… Глава дома располагается в центре…

У них нет специального правительства и специального законодательства. Каждый дом имеет своего главу, который является его королем. Все они из одного племени, живут на одной территории и имеют единые обычаи. Делать волен каждый, что хочет. Поэтому, например, одни принимают в войнах большее участие, чем другие… Фактически единственным правовым установлением является подчинение молодых старшим: чтобы все делалось согласно установившимся обычаям.

Если кто-либо каким-либо образом убивает другого, то родня убитого тут же намеревается убить обидчика, но случается это редко. Все подчиняются главе своего дома: то, что он приказывает, делается без специального принуждения и не из страха, а только по доброй воле…

Большинство из них имеет одну жену, но некоторые — больше. Некоторые из королей — даже по тринадцать-четырнадцать…

У них нет никакого различия в имуществе. Они не знают денег. Их сокровища — перья птиц; тот, кто имеет их больше — богач, так же как тот, кто носит камни в проткнутых губах»^{17}.

Более кратки, но тоже очень интересны заметки Штадена об индейцах других племен. «…В горах живут дикари, которые называются гуайана; они не имеют определенных мест поселения, как это наблюдается у других, живущих в предгорьях и за горами. Эти гуайана воюют со всеми прочими племенами… Они кочуют по горам вслед за дичью и очень искусны в охоте с помощью лука; они также искусно пользуются лассо и силками, которыми ловят дичь… Огонь они добывают трением двух деревяшек, как это делают и другие дикари. Мясо, употребляемое в пищу, обычно жарят. Кочуют вместе с женщинами и детьми».

Рыбная ловля (из книги Штадена)

«На юг от тропика Козерога, — продолжал Ганс Штаден, — несколько холоднее. Там живет нация дикарей, которые называются кариос; они используют шкуры диких животных, которые отлично изготовляют, и покрываются ими. Женщины этого племени ткут из нитей хлопка своего рода мешок, открытый сверху и снизу. Он служит им одеждой и на их языке называется „тиной“»^{18}.

Нужно отдать должное юному искателю приключений. Он был достаточно наблюдательным, чтобы обнаружить основные черты, определявшие уровень развития знакомых ему индейских племен. Не погружаясь в недра современного этнографического материала о бразильских индейцах, дополним рассказ Ганса Штадена общими сведениями об образе их жизни.

Индейцы занимались охотой, рыболовством, сбором съестных припасов и мотыжным земледелием. Оружием служили копье, лук и стрелы, каменные топоры, которые использовались на охоте и на войне. Рыбу они ловили сетями и вершами, били копьями и из луков, усыпляли, бросая в воду ядовитые растения. Передвигались по воде на лодках различного типа. Сухопутных средств передвижения не имели.

Индейцы прибрежных областей (тупинамбос, тамойос, касте и др.), с которыми европейцы встретились в первые годы колонизации страны, принадлежали главным образом к племенам, входящим (по современной классификации) в языковые группы тупи (или тупи-гуарни), же, карибов и араваков. В хозяйстве именно этих племен важное место занимало земледелие (у наиболее развитых племен — подсечно-огневое). Возделывались такие сельскохозяйственные культуры, как: маниок (ядовитый корнеплод, из которого после специальной обработки приготовляется мука), кукуруза, бобы, хлопчатник. Пищей служили плоды дикорастущих и выращиваемых фруктовых деревьев, различного вида пальм. У некоторых племен получили развитие ремесла: прядение, плетение гамаков, циновок и т. д. Охота, земледелие и ремесло не были отделены друг от друга, являясь составными частями общего процесса добывания средств к существованию наряду с рыбной ловлей и собирательством.

Добывание огня (из книги Штадена)

Индейские племена находились на стадии первобытно-общинного строя. Даже у племен, стоявших на сравнительно высокой ступени развития, индивидуальная собственность распространялась только на отдельные орудия труда, охотничье снаряжение, а также отдельные предметы домашнего обихода. В основе жизни индейской племенной общины, где все были равны и обязаны помогать друг другу, лежал совместный труд на благо всех. Преобладал материнский род, но имелись уже определенные признаки перехода к отцовскому роду. В общинах тупи-гуарни начинала выделяться родовая знать — жрецы и вожди. В своих верованиях индейцы одухотворяли силы и явления природы, приписывая им нередко человеческие чувства и поступки (анимизм, антропоморфизм).

Каннибализм, о котором говорили Америго Виспуччи и Ганс Штаден, действительно был распространен среди индейцев Бразилии. Флорентиец приписывал его жестокости и кровожадности аборигенов, якобы видевших в людоедстве свое главное занятие и удовольствие. Французский монах Андре Теве, который оказался на Земле Святого Креста почти одновременно с Гансом Штаденом, объяснял каннибализм индейцев несколько иначе: «Самая большая месть, которую применяют дикари в отношении своих врагов и которая является более, чем зверской, — людоедство»^{19}. Ганс Штаден подчеркивал: «Они делают это не от голода». Он добавлял интересную деталь: «…Когда они сражаются во время войны, один кричит другому: „Пусть перейдут на тебя, мой обед, все несчастья!.. Я здесь, чтобы отомстить за смерть моих друзей!“»^{20} Каннибализм носил прежде всего и главным образом культовый характер. Это было как бы выражением крайнего презрения к плененному врагу, символическое попрание всех его соплеменников.

Теве, резко осуждавший каннибализм, не мог не заметить и иной стороны поведения индейцев: «Насколько этот народ жесток по отношению к своим врагам, настолько же он бывает признателен и благодарен за проявленное к нему добро и доставленные ему радости». И в другом месте: «Жители этой страны довольно кротки, и им доставляет удовольствие видеть чужеземцев, угождать им и быть с ними в хороших отношениях…»^{21}. Теве отмечал также честность индейцев, их верность слову, бескорыстие, гостеприимство.

Деревня индейцев тупи, или тупинамбос (из книги Штадена)

Место обитания и степень развития обусловливали быт и верования бразильских индейцев. Оценка их «положительных» и «отрицательных» качеств зависела от объема знаний наблюдателя, его собственных понятий о добре и зле, которые часто не соответствовали представлениям самих индейцев^{22}.

Европейские путешественники тех далеких времен, закладывая первые камни фундамента здания будущей науки этнографии, многого просто не могли понять. Подчас отдаленное сходство они воспринимали как тождество. Вождей или старейшин, как правило, называли «королями», а их дочерей — «принцессами». Индейским мифам давали привычное объяснение, обусловленное христианским учением, и т. д. и т. п.

Все это наложило определенный отпечаток на отношение европейцев к аборигенам, послужило почвой для всякого рода фантастических вымыслов^{23}. Легенда о «пожирателях людей» наряду с «христианским» высокомерием и ненавистью к «язычникам» стоила много крови как индейцам, так и тем, кто пришел на их землю с заведомым против них предубеждением. Но жила и другая легенда, основанная на тех чертах в поведении аборигенов, которые порождались общинным строем и которые так высоко оценивал Андре Теве. То была легенда о «золотом веке». Индейцы якобы наслаждались невинными радостями на лоне доброжелательной природы, свободные от всяких неприятных обязанностей.

Современник Теве, знаменитый французский поэт Пьер де Ронсар обращался к обосновавшемуся в Бразилии французскому конкистадору Вильганьону:

Оставь их, я молю тебя, Оставь их жить, как прежде жили. Оставь, тебе не чуждо если состраданье. Не беспокой их больше, и их страну покинь. Как только ты начнешь размежевание земли, Чтоб увеличить их поля — войны не миновать. Начнутся тяжбы, дружба распадется, Дух честолюбия заполнит их сердца, Как то случилось с нами, Которые теперь во многом столь несчастны. Они же век свой золотой переживают… Поэтому оставь их там, им рабства не неси И не набрасывай на них узды, Которая их приведет под власть тирана, Которая законов новых им иго принесет. Народ счастливый, живите без печали и забот, Живите радостно, как я хотел бы жить^{24}.

Насколько преувеличены были страхи, внушаемые по отношению к индейцам Америго Виспуччи, настолько же суждения Ронсара были идиллическими, а форма их выражения — дидактической. И Виспуччи и Ронсар мало знали об индейцах, а преследуемые ими цели к индейцам вообще почти никакого отношения не имели. Виспуччи эпатировал европейцев, возбуждая интерес к собственной персоне. Ронсар стремился к очищению нравов своих соотечественников. Поэтому вместо суровой, полной лишений, вечного страха перед врагами и силами природы жизни людей, еще не отделавшихся от жестокого обычая есть себе подобных, он видел иллюзорную жизнь в «золотом веке». Ганс Штаден и Андре Теве были более точны, но и их суждения не лишены предрассудков.

Наиболее беспристрастно и верно оценил жизнь индейцев Бразилии тот из современников описываемых событий, чья мысль шла впереди воззрений его века. Это был Мишель Монтень, автор бессмертных «Опытов»^{25}. Он защищал идеи, подобные тем, которые отстаивал в приведенном выше отрывке Ронсар, но не заблуждался в отношении «золотого века». В одном из своих эссе он писал: «Итак, я нахожу… что в этих народах, согласно тому, что мне рассказывали о них, нет ничего варварского и дикого, если только не считать варварством то, что нам не привычно. Ведь говоря по правде, у нас, по-видимому, нет другого материала истинного и разумного, как служащие нам примерами и образцами мнения и обычаи нашей страны. Тут всегда и самая совершенная религия, и самый совершенный государственный строй, и самые совершенные и цивилизованные обычаи. Они дики в том смысле, в каком дики растущие на свободе, естественным образом, плоды… Эти народы мне кажутся варварскими только в том смысле, что их разум еще мало возделан и они еще очень близки к первобытной непосредственности и простоте».

Сражение двух племен (из книги Теве)

Монтень не обошел вопрос о каннибализме. Само цитируемое рассуждение носит название: «О каннибалах». Рассказав о том, как индейцы, захватив пленного, убивают его, Монтень продолжал: «Сделав это, они жарят его и все вместе съедают, послав кусочки мяса тем из друзей, которые почему-либо не могли явиться. Они делают это, вопреки мнению некоторых, не ради своего насыщения, как делали, например, в древности скифы, но чтобы осуществить высшую степень мести. И что действительно так, доказывается следующим: увидев, что португальцы, вступившие в союз с их врагами, казнят попавших к ним в плен их сородичей по-иному, а именно зарывая их до пояса в землю и осыпая открытую часть тела стрелами, а затем вешая, они решили, что эти люди, явившиеся к ним из другого мира, распространившие среди их соседей знакомство со многими доселе неведомыми пороками и более изощренные в злодеяниях, чем они, не без основания, должно быть, применяют такой вид мести, который, очевидно, мучительнее принятого у них, — и вот, они начали отказываться от своего старого способа и переходить к новому. Меня огорчает не то, что мы замечаем весь ужас и варварство подобного рода действий, а то, что, должным образом оценивая прегрешения этих людей, до такой степени слепы к своим. Я нахожу, что гораздо большее варварство пожирать человека заживо, чем пожирать его мертвым, большее варварство раздирать на части пытками и истязаниями тело, еще полное живых ощущений, поджаривать его на медленном огне, выбрасывать на растерзание собакам и свиньям (и мы не только читали об этих ужасах, но и совсем недавно были очевидцами их, когда это проделывали не с закосневшими в старинной ненависти врагами, но с соседями, со своими согражданами и, что хуже всего, прикрываясь благочестием и религией)^{26}, чем изжарить человека и съесть его после того, как он умер…

Итак, мы можем, конечно, называть жителей Нового Света варварами, если судить с точки зрения требований разума, но не на основании сравнения с нами самими, ибо во всякого рода варварстве мы оставили их далеко позади себя»^{27}.

На бразильской земле столкнулись две цивилизации: одна крайне примитивная, а другая, хотя и достаточно высокая, но алчная и фанатичная, обе по-своему жестокие, но одна почти беззащитная, а другая оснащенная многовековым опытом ведения больших войн и порабощения народов. Люди страны, открытой Кабралом, жили не в раю, не в «золотом веке», но они имели свои обычаи и культуру, чувствовали себя свободными. Став Землей Святого Креста, их страна шагнула в новую эпоху: из «каменного века» в «век железный».

Кто были первые более или менее постоянные европейские поселенцы на новой земле?

«Я думаю, Сир, — писал королю Перу Ваш де Каминья, — что двое юнг также останутся здесь вместе с ссыльными, которых мы оставляем в этой стране. Эти юнги сбежали ночью в ялике на берег и еще не вернулись». С этого началось. Так продолжалось долго: ссыльные, дезертиры^{28} Принудительным выселением в Бразилию нередко заменялась казнь за преступления, совершенные на родине. Второй тоненькой струйкой, питавшей приток первых поселенцев, были случайные опоздания и кораблекрушения, но главным образом — бегство от тяжелой морской и солдатской жизни, от наказаний и от чьей-либо мести.

Случайный характер первых посещений страны путешественниками из Старого Света, а также специфический контингент ее первых европейских поселенцев обусловили те отношения, которые сложились между ними и аборигенами.

Люди Кабрала установили с индейцами самые добрые отношения. Непродолжительность встречи, а отсюда отсутствие взаимной зависимости во многом ограничили возможность какого-либо конфликта, сведя ее по существу к непредвиденному случаю. Кроме того, ни индейцы, ни португальцы ничего не знали друг о друге. Доверчивые индейцы, питавшие ненависть и подозрительность только к своим врагам, не нашли и не искали повода для агрессивных действий. Неизвестность, отсутствие намерения закрепиться в открытой стране, лишенной зримого золота и других драгоценностей, мысль использовать ее только в качестве промежуточной базы на пути в Индию обусловили миролюбие португальцев. В Индии, куда их влекли интересы наживы, где они хотели установить свое господство, португальцы вели себя иначе. В Калькутте они сожгли все стоявшие в бухте корабли и две недели бомбардировали город, когда кто-то покусился на один из их складов. В Бразилии они лишь символически завладели страной. Индейцы этого не могли понять. Встреча была счастливой.

Америго Виспуччи утверждал, что индейцы во время его первого путешествия к Земле Святого Креста напали однажды на его людей без всякого повода. Так могло быть. Однако, по свидетельству того же Виспуччи, он и его спутники посетили несколько деревень людоедов без всякого для себя вреда. «Мы заключили мир со всеми соседними туземцами», — писал он, сообщая о своем втором плавании в Бразилию^{29}. Это не было случайностью или прихотью путешественников. На этот раз они оказались перед необходимостью задержаться в новой стране. Немногочисленному экипажу единственного корабля, хотел он того или не хотел, пришлось искать мира, если он не намеревался обречь себя на истребление, так как прибрежные племена страны были многочисленны и главным качеством мужчины у них считалась воинская доблесть. Индейцы могли помочь отремонтировать судно и построить блокгауз, повалить и погрузить на корабль огромные стволы бразильского дерева, достигавшие 15-метровой высоты. Они делали это из любопытства или чувства дружбы — безделушки, ткани или топоры служили скорее подарками, чем оплатой труда.

В таком же положении, как Америго и его спутники, оказывались команды других судов, которые позже стали прибывать на Землю Святого Креста со специальной целью добычи пау-бразил. Они также старались не портить отношений с индейцами. Иначе дальнее опасное путешествие грозило не только разорением, но и гибелью.

О том, как добывалась браза с помощью индейцев, Теве писал: «Корабли останавливаются довольно далеко от места порубки, в четырех-пяти лье[5]; вся выгода, которую имеют эти несчастные от тяжелой работы, состоит из нескольких дрянных рубашек или пары дешевых предметов… На рисунке вы можете видеть деревья и людей, которые их валят и разрубают, а потом с огромным трудом доставляют на корабли; их плечи все в ссадинах и царапинах от коры и огромной тяжести деревьев; при этом они совершенно нагие и носят эти тяжести на большое расстояние. И тем не менее они чрезвычайно счастливы, как бы трудно им ни приходилось работать, оказать услугу христианам, которых они любят и уважают, поскольку считают их своими хорошими друзьями из-за того, что христиане научили их рубить деревья топором и снабдили ими, а также научили одеваться и тысяче других вещей, которые составляют удобства жизни»^{30}.

Не обходилось и без принуждения. Авантюристы и преступники, в немалой части составлявшие команды судов, не были склонны к дипломатии и стремились взять нужный им груз, не тратясь даже на безделушки для «каких-то язычников». Это, а также порой враждебное отношение отдельных племен к чужеземцам, чаще всего вызванное ранее совершенной ими несправедливостью, порождало конфликты. Иногда они превращались в устоявшуюся вражду, питаемую местью. Однако главным и постоянным источником вражды становились все учащавшиеся попытки европейцев превратить индейцев в своих рабов. Экономическим стимулом служила более или менее регулярная торговля бразой. Ее добытчики искали только выгоды. Их уже не устраивала случайная помощь индейцев, растущая заинтересованность последних в европейских товарах. Имелись и другие стимулы: соблазнительность перенесения в Бразилию укоренившейся практики порабощения африканских негров; рост сил европейцев, вызванный увеличением числа приходящих за бразой судов, освобождавший от прежней осторожности. Имелся санкционирующий порабощение моральный стимул: индейцы были «язычниками», церковь сомневалась, считать ли их людьми или созданиями «без души», в отношении которых христиане освобождались ото всех сдерживающих заповедей и которые не могли быть не чем иным, как рабами христиан.

Добыча пау-бразил (из книги Теве)

Индейцы, не знавшие до тех пор принудительного труда, оказывали сопротивление. Продолжим отрывок из книги Андре Теве «Космография мира»: «Жители этой страны довольно кротки, и им доставляет удовольствие видеть чужеземцев, угождать им и быть с ними в хороших отношениях, если те не стремятся тиранить их: в таком случае они учиняют бойню, какую, я уже говорил об этом, они произвели над теми, кто притеснял и мучил их сверх меры, заставляя работать как грубых животных».

Когда Ганс Штаден прибыл на Землю Святого Креста, он в первый же день узнал, что именно там, где пристал его корабль, «местные дикари восстали против португальцев, чего не случалось прежде, — по вине португальцев»^{31}.

Стремясь увеличить число рабов, португальцы заключали союзы с одними племенами, чтобы, действуя вместе с ними, захватывать пленных из других племен. Это подогревало прежнюю вражду между племенами и постоянную ненависть части их к чужеземцам. В довершение всего португальцы и их европейские конкуренты на Земле Святого Креста использовали индейцев как своих военных союзников в борьбе между собой. Эта борьба началась вскоре после открытия новой страны.

Португальцам удалось уладить возникший спор с испанцами. Тордесильясский договор установил сухопутную границу испанских и португальских владений в Америке по «папскому меридиану». К счастью для Португалии, он оставлял за нею ту часть материка, куда отнесло корабли Кабрала. Вдоль морского побережья — от высшей до низшей точки — прошли португальские экспедиции Америго Виспуччи. Были, таким образом, и благословение папы, и право первооткрытия, и терпимость испанцев, увлеченных европейскими делами и завоеванием других земель Америки. Но не находилось времени и особого желания заниматься новым владением, где не имелось ничего особенно привлекательного. Все внимание уделялось упрочению своего положения в Индии. Мануэл I не счел открытие Земли Святого Креста достаточным поводом даже для того, чтобы продолжить ее названием список своих титулов, как он сделал это в отношении Гвинеи. Королевскую монополию на добычу пау-бразил уже в 1502 г. передали в аренду некоему Фернанду де Норонья^{32}. Иначе говоря, сношения Португалии с открытой страной ограничивались посещением ее небольшим числом судов, добывавших бразу^{33}, редкими наездами морских патрулей, отправкой туда преступников, созданием немногочисленных маленьких факторий для заготовки бразы и торговли с индейцами. Только в 1516 г. Мануэл I повелел управляющему и должностным лицам Индийской конторы (она вела дела с заморскими землями) «выдать топоры, мотыги и всякие другие орудия лицам, отправляющимся на поселение в Бразилию». Другим указом, изданным позднее, он предписал этим же чиновникам «подыскать опытного человека, который мог бы отправиться в Бразилию, чтобы положить начало сахароварению, и предоставить ему средства на связанные с этим расходы, а также медь, железо и другие нужные для этого материалы»^{34}.

В 1521 г. закончилось царствование Мануэла I, прозванного Счастливым. Король одного из самых маленьких государств Европы умер владыкой огромной заморской империи, размеров и богатств которой он по-настоящему не знал и на которую никто при нем серьезно не покушался. Жоау III (1521–1557) вынужден был отказаться от счастливой беспечности своего предшественника. То, что вначале казалось случайностью, потом малозначительными эпизодами, стало превращаться в опасность. Она шла со стороны французов.

Франция не признала Тордесильясского договора. Французские купцы и авантюристы проложили путь к Земле Святого Креста. Первое достоверное известие о посещении ими Бразилии относится к 1504 г.

За полгода до указанной даты из небольшого портового городка Нормандии Онфлера вышел корабль «Эспуар» («Надежда») под командованием Польмье де Гонневиля. Как и Кабрала, его отнесло на запад от избранного пути. После тяжелого плавания, во время которого семь человек погибли от цинги, «Эспуар» 5 января 1504 г. подошла к берегу Земли Святого Креста. Здесь отремонтировали корабль, завязали добрые отношения с индейцами, заготовили продукты и питьевую воду, погрузили бразу. 3 августа отплыли на родину. Однако неудачи, преследовавшие французов на пути в новую страну, сопутствовали им и теперь. Лихорадка унесла часть экипажа вскоре после отплытия. При попытке вернуться назад они наткнулись на враждебно настроенных индейцев, потеряли несколько человек убитыми и ранеными. Едва нашли место, где удалось пристать и починить корабль. В довершение всех бед, уже в Европе, у острова Джерси, «Эспуар» захватили английские корсары. Позже Гонневиль и оставшиеся в живых члены его команды каким-то образом добрались до Франции. С ними был юноша-индеец, «принц» из племени, с которым подружились французы на Земле Святого Креста. Звали его Эссомерик. Гонневиль дал ему образование и не погнушался выдать за него замуж свою племянницу. Перед смертью Гонневиль завещал ему часть состояния. Он получил также герб и имя Гонневилей.

О посещении Земли Святого Креста другими французскими кораблями известно мало. Установлено, что большинство из них выходило из Онфлера и Дьеппа; что наиболее предприимчивыми оказались капитаны и судовладельцы: Жан Парментье, Жан Анго и Жан Дени; что португальцы безжалостно расправлялись с попавшими в их руки французскими моряками; что лоцманами у французов нередко служили сами португальцы. С именем одного из них — Диогу Алвариш Корреа — связана старейшая бразильская легенда.

…По небу неслись черные тучи. Их то и дело пронизывали вспышки молний. Гигантские волны гнали корабль к берегу. Спасения не было. Моряки привязывали себя к обломкам мачт, судорожно хватались за все, что могло держаться на воде. Напрасно. Огромный вал легко поднял судно и обрушил на прибрежные скалы.

Спасся только один. Оглушенного, его вынесло на песчаную отмель. В сведенной руке он держал ружье. Порох, хорошо закрытый в висевшей на ремне пороховнице, не промок. Встреченные индейцы приютили его. Своему ружью Диогу Алвариш Корреа был обязан новым именем. Индейцы называли его: «Карамуру». Это означало: «Человек, изрыгающий пламя». Суеверное уважение к пришельцу из-за океана, владевшему огненной смертью, сделало его вождем племени. Он женился на «принцессе» Парагуасу.

Однажды в Бухте Всех Святых бросил якорь французский корабль Жана Дюплесси. Карамуру поспешил туда. Капитан, вняв горячей мольбе, согласился отвезти португальца в Старый Свет.

Корабль поднял паруса. Полоса воды, отделявшая его от берега, все расширялась. Волны набегали на ноги Парагуасу, пена брызгала ей в лицо. Что-то кричали соплеменники. Она ничего не замечала. «Большая крылатая лодка» уносила ее любимого мужа. Парагуасу бросилась в волны. Позади шипел и грохотал прибой. Впереди находился уже недосягаемо далекий Карамуру. Сил больше не было…

Тронутый самоотверженностью индианки, Дюплесси положил корабль в дрейф и приказал спустить шлюпку. Парагуасу подняли на палубу. Благополучно прибыли во Францию. Здесь король и королева обласкали бразильского робинзона и его прекрасную супругу, обворожившую двор. При обряде христианского бракосочетания Карамуру и Парагуасу царственные особы соблаговолили быть их посажеными родителями.

Карамуру и Парагуасу

Легенда имеет несколько вариантов. Долгое время она служила сюжетом для произведений многих бразильских писателей и поэтов. Всемирно известна эпическая поэма «Карамуру» (1781), принадлежащая перу Санта Риты Дурау (1717–1784). Среди прочих вариантов сюжета легенды существует и такой. Королевская чета поручила Карамуру основать на Земле Святого Креста французскую колонию. Он попытался выполнить поручение, но попал в плен к португальцам. Они не убили его за предательство только потому, что он без сопротивления сдал своим соотечественникам вверенные ему французские корабли. Карамуру вернулся в Бразилию, где стал посредником в делах между первыми португальскими поселенцами и индейцами.

Весьма вероятно, что ни романтическая, ни лирическая, ни политическая части легенды не основываются на достоверных фактах. Но навеяны они вполне реальными событиями: кораблекрушения у берегов Земли Святого Креста случались часто; европейцы, заброшенные в далекую страну, брали себе в жены индианок; португальско-французское соперничество стремительно нарастало; Диогу Алвариш Корреа действительно жил среди бразильских индейцев и помогал португальским поселенцам. Словом, бразильская легенда о Карамуру сродни всем прочим народным легендам, где вымысел и правда сливаются, чтобы стать символами истории народа.

Теперь вернемся к вопросу о французско-португальском соперничестве. Французские «джентльмены удачи» перехватывали корабли, идущие в Индию и к Земле Святого Креста. Жалобы Мануэла I французскому королю Людовику XII не оказывали воздействия. Французский корсар Мандрагон терроризировал португальскую морскую торговлю в Атлантическом океане. Против него пришлось направить португальский флот под командованием Дуарти Пашеку Перейры. 18 января 1509 г. он настиг корабли Мандрагона. Страсти еще не были слишком накалены. Плененного Мандрагона позже отпустили из Лиссабона. Он поклялся никогда больше не нападать на португальские суда.

Однако во Франции не один Мандрагон промышлял грабежом в заморских владениях Португалии. В Париже к этому роду занятий относились весьма снисходительно и негласно поощряли его. Жоау III пытался пресечь это, используя дипломатические каналы. Он взывал к «святости» папских предписаний, ссылался на Тордесильясский договор. Французский двор отзывался полным пониманием, но все продолжалось по-старому. Король Франции, Франциск I, заявил однажды: «Мне было бы весьма интересно взглянуть на тот пункт завещания нашего прародителя Адама, в силу которого мне и моим подданным запрещены плавания к берегам Нового Света. Если запрещение действительно существует, я готов подчиниться ему»^{35}.

В Лиссабоне не оценили иронии. Португальский флот получил приказ уничтожать все французские суда, следующие к Земле Святого Креста. В Атлантике стало как будто спокойнее. Но до португальского двора дошли сведения о подготовке во Франции санкционируемой правительством специальной экспедиции в Бразилию во главе со знаменитым флорентийским моряком Джиованни Веррацани и его братом Джироламо, состоявшими на французской службе. Из Лиссабона в Париж приехал посол Феррейра да Сильвейра с заданием предотвратить выход экспедиции. 25 апреля 1523 г. он уведомил своего короля о том, что «добился наложения запрета на путешествие флорентийца»^{36}.

Веррацани уплыли во Флориду и вернулись оттуда только в 1524 г. В 1525 г. Франциск I потерпел поражение в войне с Испанией и попал в плен. На некоторое время были сорваны попытки французского правительства оказывать более или менее явное покровительство своим искателям приключений и купцам, отправлявшимся к Земле Святого Креста. Против этих попыток энергично действовал влиятельный во французской столице португалец Диогу де Гувейа, настоятель Коллегии Св. Барбары в Париже и преподаватель университета в Бордо. Одновременно он являлся доверенным лицом, советчиком и агентом португальского короля. Воспользовавшись пленением Франциска I, Диогу де Гувейа пытался даже переманить братьев Веррацани на португальскую службу. Это ему не удалось. И пока он интриговал в Париже, портовая книга Гавра в мае 1525 г. пополнилась записью, которая осталась ему неизвестной, «о маленьком корабле, отправляющемся в Бразилию» и снаряженном на средства вице-адмирала французского флота Ле Руа де Шийю^{37}. Однако Диогу де Гувейа точно установил, что французский судовладелец Анго и Веррацани создали ¡в 1526 г. торговую компанию для добычи бразильского дерева. Вскоре Жоау III принял курьера, известившего его об этом предприятии.

В том же 1526 г. к Земле Святого Креста вышла эскадра из шести кораблей. Ею командовал Кристован Жаскез — испанец, состоявший на португальской службе. В конце года эскадра подошла к острову Итамарака. Здесь находилось крохотное поселение, основанное еще первыми путешественниками в новую страну. Поселение было расширено и укреплено. Оно стало зародышем будущего города Пернамбуку (Ресифи). Следуя вдоль берега, Кристован Жаскез достиг Бухты Всех Святых (Баия). Там, словно у себя дома, беспечно стояли три французских корабля. Их многочисленные экипажи построили факторию, заготовляли провизию, рубили и грузили бразу. Не дав им опомниться, Жаскез ворвался в бухту, бомбардировал корабли, зажег их и потопил. Небольшая часть французов бежала в леса. В руки португальцев попало около 300 пленных, многих из них казнили. Следуя далее на юг, Жаскез разрушил все попавшиеся на пути французские фактории, пустил на дно все встретившиеся и не сумевшие бежать французские корабли, мстил индейцам — союзникам французов. Он преподал жестокий урок нарушителям прав португальского короля на Землю Святого Креста. Но урок не принес ожидаемых результатов. Французы продолжали плавать за бразой. Бретонцы даже получили от короля официальное разрешение торговать в португальских заморских владениях.

18 сентября 1527 г. Диогу де Гувейа сообщил в Лиссабон, что во Францию только что вернулись братья Веррацани. Два корабля их эскадры, писал он, 1«достигли берегов Бразилии и там один из кораблей был нагружен товарами». Через три месяца, 14 декабря, в Лиссабон пришла новая депеша из Парижа, на этот раз от посла Жоау Сильвейры: «Капитан Джиованни уехал отсюда… Адмирал приказал передать ему пять кораблей для похода к великой реке у берегов Бразилии… Река, о которой идет речь была открыта, как я полагаю, Кристованом Жаскезом»^{38}.

Корабли, упоминаемые послом, вышли с запозданием, Джиовани на Земле Святого Креста встретил свою смерть. Но французы все-таки вновь посетили ее и вновь вывезли оттуда бразильское дерево. В 1529 г. неугомонный Джироламо, которого не остановила смерть брата, опять отплыл к Земле Святого Креста. Французские города Онфлер, Дьепп, Руан и Гавр специализировались на организации экспедиций в американское владение португальского короля, на сбыте пау-бразил.

Для португальцев опасность со стороны французов постепенно возрастала еще и потому, что последние все чаще заключали военные союзы с индейцами. Они использовали их вражду к португальцам, возникшую от жестокости и притеснений, которые совершали по отношению к аборигенам незваные пришельцы, считавшие себя хозяевами страны. Французы старались войти в доверие к индейцам, не скупились на подкуп. Вот что рассказывал обо всем этом Ганс Штаден, излагая в своей книге разговор с одним из вождей племени тупинамбос; «Они хорошо знали, что французы были такими же врагами португальцев, как они сами, ибо французы ежегодно прибывали на своих кораблях и привозили им: ножи, топоры, зеркала, гребни, ножницы, а они в обмен давали пау-бразил, хлопок и другие товары, как, например, перья и перец. Поэтому французы были их добрыми друзьями, тогда как португальцы не делали того же. Португальцы прибыли в эту страну раньше и завязали дружбу с их, тупи-намбос, врагами — там, где португальцы сейчас живут. Португальцы вначале тоже приходили с предложением торговли; и тупинамбос с самыми лучшими намерениями поднимались на корабли, как делают они сейчас при прибытии французов. Но когда португальцев на кораблях стало больше, они начали захватывать индейцев тупинамбос, связывать и передавать их врагам, которые их убивали и съедали; некоторые же из здешних индейцев погибли от огнестрельного оружия португальцев и от многих других злодеяний, которые совершали над ними португальцы; часто последние приходили с врагами здешних индейцев, чтобы захватывать их в плен»^{39}.

Упоминавшемуся Кристовану Жаскезу пришлось воевать не только с французами, но и с союзными им индейскими племенами. После того как португальский двор отказался возместить купцам Бретании убытки, понесенные ими от экспедиции Жаскеза, правительство Франциска I стало, почти совершенно не маскируясь, подстрекать своих морских разбойников к нападению на португальские торговые корабли.

Отношения между Португалией и Францией осложнялись и грозили вылиться в серьезный конфликт. Французы требовали возмещения в 400 тыс. крусадос. От лица Жоау III Диогу де Гувейа ответил французскому посреднику: «Вы хотите получить деньги? Король, ваш господин, должен королю Португалии и португальцам сумму значительно большую, чем 400 тыс. крусадос, которой они лишались, будучи ограбленными»^{40}.

В конце 1529 г. французский корабль «Мария», вынужденный из-за бури зайти в Лиссабон, был конфискован. На нем обнаружили контрабандные товары португальского происхождения. Экипаж осудили за пиратство, что означало смертную казнь. Жоау III помиловал моряков, надеясь на взаимность французского двора. Но Франциск I, под давлением судовладельцев и командующего морскими силами адмирала Шабо, 17 июля 1530 г. дал официальное разрешение французским корсарам захватывать грузы португальских купеческих кораблей. С большим трудом — при вмешательстве Карла V Габсбурга, короля Испании и одновременно императора Священной Римской империи, а также с помощью взятки адмиралу Шабо — Жоау III удалось добиться отмены упомянутого разрешения (11 июля 1531 г.).

Пока шли переговоры, в Марселе на средства и по инициативе барона Сан-Бланкар, командующего галерным флотом Средиземного моря, снаряжался корабль «Пелерин» («Паломница»). В декабре 1530 г. под командованием капитана Жана Дюперо «Пелерин» вышла в море. Экипаж корабля состоял из 120 человек и нес на себе 18 десантных лодок. Курс: Земля Святого Креста. Достигнув цели, французы напали на Пернамбуку (февраль – март) и после жестокого боя сумели обосноваться там. Через некоторое время «Пелерин», груженная бразильскими товарами, отплыла во Францию. Часть экипажа осталась в отстроенном форте.

Святой Крест, чье имя носила земля, открытая Кабралом, не принес ей спокойствия. Она сделалась яблоком раздора между поклонявшимися этому кресту французами и португальцами, ареной сражений между европейцами и аборигенами. По мере того как Земля Святого Креста все больше превращалась в Бразилию (ее особенно упорно называли так французы), все больше возрастала угроза для Португалии потерять ее.

осланец вышел. Предстояло идти во дворец. Мартим Афонсу не испытывал особого волнения. Он друг детства Жоау III, его советник. В отношениях с ним король прост — насколько допускает придворный этикет. Кроме того, Мартим Афонсу ждал приглашения. Он знал, что Дон Жоау решил доверить ему важное предприятие. Не в первый раз. Однако нужно спешить…

Мартим Афонсу чувствовал, что спокойствие ему изменяет. Он был готов ко многому. Это превосходило его ожидания:

«Всех, кого касается, я уведомляю, что я назначаю Мартима Афонсу де Суза, моего советника, главным капитаном флота, который я направляю в страну Бразилию, а также всех земель, которые указанный Мартим Афонсу сможет обнаружить и открыть в этой стране. Я повелеваю капитанам указанного флота, грандам, дворянам, оруженосцам, солдатам, лоцманам, корабельным мастерам, морякам, всем другим, кто отправится с флотом, окажется или останется на землях, которые он откроет, признавать указанного Мартима Афонсу де Суза главным капитаном флота и земель и всегда подчиняться всем его приказам и выполнять их точно так же, как в случае, если бы они отдавались нами: под страхом телесных наказаний и материальных взысканий для тех, кто не будет выполнять его распоряжений. В дополнение к этому я передаю ему все полномочия криминальной и гражданской юрисдикции, распространяющейся на всех лиц указанного флота и па всех тех, кто живет, посещает или поселится на упомянутых землях или кто окажется там по какой-либо другой причине; и он будет решать юридические дела, вынося приговоры, включая смертные приговоры, если он будет считать таковые уместными и соответствующими законам и моим повелениям… Я даю указанному Мартиму Афонсу де Суза полномочия устанавливать соответствующие знаки, символы моей власти, в землях завоеванных и исследуемых и во всех тех, которые он сможет найти и открыть… Для исполнения порученной ему миссии он наделен всеми полномочиями, которые должны обеспечить успешное ее выполнение… По мере надобности он может пользоваться ими, в подтверждение чего я даю Мартиму Афонсу это письмо, подписанное мною и скрепленное печатью, поставленной в городе Красту Верди в двадцатый день ноября года одна тысяча пятьсот тридцатого от рождения господа нашего Иисуса Христа. Пусть также будет известно, что в случае, если указанный Мартим Афонсу должен будет покинуть открытые им земли, то он может избрать наиболее подходящего, по его мнению, человека для управления упомянутыми землями. Он может передать этому человеку все или часть вышеуказанных полномочий. Я повелеваю, чтобы этому человеку подчинялись точно так же, как указанному Мартиму Афонсу…»^{41}

Мартим Афонсу де Суза

На него возлагалось решение грандиозной задачи: положить конец вторжениям французов, закрепить власть Португалии в Новом Свете, создать условия для прочного заселения Земли Святого Креста. В его 30 лет ему предоставлялись безграничные полномочия. Лишь совершившие преступление гранды для окончательного приговора и исполнения наказания должны были быть отправлены в Лиссабон. Но это согласовалось с традицией и юридической практикой королевства. В Португалии, феодальном сословном государстве, дворяне занимали привилегированное положение, а высшая знать — гранды — самое привилегированное. Король не делал исключения для Земли Святого Креста. Это не вызвало возражений у Мартима Афонсу, который сам принадлежал к высшему сословию и воспринимал его привилегии как нечто вполне закономерное. В остальном он становился полным хозяином и повелителем новой страны, всех живущих на ней людей.

3 декабря 1530 г. Лиссабон провожал еще одну экспедицию. В сердцах людей, стоявших по берегам Тежу, смешивались чувство гордости и печали: они провожали конкистадоров, прославлявших родину; они провожали также тех, кто уплывал навсегда. Паруса наполнились ветром. Корабли накренились, ускорили ход. В открытом море они повернули, взяв курс на Землю Святого Креста. Туда вместе с моряками и солдатами плыли 400 колонистов. Они везли с собой скот, семена (в частности, сахарного тростника), нескольких черных невольников.

Через 30 дней эскадра бросила якорь у Итамараки (Пернамбуку). В конце апреля 1531 г. она пришла на новую стоянку: в бухту Рио-де-Жанейро, которую индейцы называли Гуанабара. Здесь построили форт, мастерские по ремонту и строительству кораблей. 20 января 1532 г. были уже в бухте Сан-Висенти. «Всем нам это место показалось столь хорошим, что капитан Мартам де Суза решил основать здесь поселение, и он пожаловал всем людям землю для ее возделывания. Он приказал основать город на острове Сан-Висенти и другой — на берегу, на расстоянии девяти лиг вверх по течению реки Пиратининга. Он распределил людей соответственно для двух городов и назначил должностных лиц и офицеров. Все происходило в полном порядке и в соответствии с законом, что понравилась людям. И действительно, люди, оставшиеся в основанных поселениях, жили в законе и порядке, могли вступать в брак и жить в соответствии со своими обычаями, владеть своей землей, могли исправлять случавшиеся несправедливости и наслаждаться зажиточной и оседлой жизнью»^{42}. Такую запись 22 января сделал Перу Лопис де Суза — брат Мартима Афонсу, главный лоцман экспедиции и ее летописец. Его «Дневник плавания» — один из ценнейших источников бразильской истории эпохи колонизации.

С той же целью — закрепления на Земле Святого Креста — были установлены контакты с мирными индейскими племенами. Этому способствовали жившие среди них португальцы, неизвестными судьбами заброшенные за океан. Среди них в хрониках упоминаются имена Карамуру (у Баии), Антониу Родригеша, а также Жоау Ромальу (у Сан-Висенти)^{43}. Мартам Афонсу правильно оценил возможность использования таких людей в качестве проводников португальского влияния среди индейцев. Он не стал интересоваться их прошлым. Они оказали ему множество услуг, без которых новые колонисты попали бы в чрезвычайно затруднительное положение^{44}.

В глубь страны отправились три экспедиции для разведки новых земель и поисков золота. Первая из них (1531 г.), пройдя 115 лиг и пробыв в пути 60 дней, достигла территории современного штата Минас Жераис. «…65 лиг они шли по большим горам и 50 лиг по обширным долинам; они встретились с великим королем, владетелем всех тех мест, который принял их с большим почетом и сопровождал их обратно до резиденции капитана; он принес капитану много хрусталя и сообщил, что на реке Парагвай имеется много золота и серебра. Капитан оказал ему радушный прием и наградил большим числом подарков…»^{45}, — записал Перу Лопис.

Золотой мираж манил португальцев. О золоте им рассказывали индейцы, моряки с потерпевшего крушение испанского судна. Все, что можно, истолковывалось как признак, говорящий о залежах драгоценного металла. На поиски золота была снаряжена новая экспедиция. Командовал ею Перу Лобу. Если в первой участвовало всего четыре португальца, несколько носильщиков и проводников-индейцев, то теперь — 80 человек. Вступив в тропический лес 1 сентября 1531 г., Лобу и его люди исчезли бесследно.

Третья экспедиция направилась к Ла Плате. Но вернулась, столкнувшись с испанцами, которые не пропустили ее дальше. Дело, правда, обошлось без кровопролития: встреча произошла там, где предполагалось прохождение «папского меридиана». Иначе обстояло дело, когда португальцы встречали французов. Их не щадили. Морские и сухопутные силы капитан-мора преследовали их непрерывно, разрушали их торговые фактории, сжигали корабли, убивали, реже брали в плен.

Среди всех мер, осуществленных Мартимом Афонсу де Суза для укрепления власти Португалии в новой стране, наиболее действенной оказалась мера, на первый взгляд, наименее эффектная: внедрение земледелия, в первую очередь основание плантаций сахарного тростника. Культура возделывания тростника хорошо привилась, став на века стержнем бразильской экономики, а пока удерживая португальских поселенцев на Земле Святого Креста. По приказу Мартима Афонсу в Сан-Висенти они построили первый в стране сахарный завод («энженьо»^{46}, не отличавшийся техническими совершенствами и все же представлявший собой для тех мест немалый прогресс (он приводился в действие энергией падающей воды), а главное — его появление положило начало развитию сахарной промышленности. Довольно скоро число энженьо значительно возросло. Кроме пау-бразил, Португалия стала получать из своего заморского владения также сахар и его побочные продукты (патоку, водку). В тогдашней Европе они пользовались громадным спросом. Земля Святого Креста приобрела для метрополии большую ценность. Возникновение новой важной и выгодной отрасли хозяйства стимулировало приток новых колонистов, а следовательно, способствовало более прочному освоению новой страны.

В период правления Мартима Афонсу на Земле Святого Креста возводились церкви и часовни, склады, верфи, таможни, строились корабли, были установлены северная и южная границы страны и проделано многое другое. Так закладывался фундамент португальской колонии в Новом Свете.

Несмотря на несомненный успех предприятия, который принес ему награду короля, пожизненный почет и историческое бессмертие, Мартим Афонсу де Суза, проявив огромную энергию, мужество и административный талант, оказался не в состоянии выполнить возложенную на него задачу, правда, не по своей вине. Как могли освоить колоссальную неизведанную страну, даже только ее прибрежную часть, 400 привезенных им: поселенцев? Кто из них хотел прилежно трудиться и остаться навсегда бесконечно далеко от родины? Как могли они наладить отношения с индейцами, со значительной частью которых находились в состоянии войны? Испытывали ли колонисты желание полностью признавать власть поставленных над ними начальников и судей? Обладали ли они силами, чтобы изгнать из страны сколько-нибудь значительный военный отряд французов? После трех лет пребывания на посту капитан-мора Мартим Афонсу должен был ответить на эти вопросы отрицательно.

Французы продолжали посещать Землю Святого Креста. Не без труда выбил Перу Лопис де Суза людей Жана Дюперо из Пернамбуку^{47}. Ссыльные, поселенцы поневоле искали возможности сбежать, легко переходили на сторону французов или индейцев. Фидальгу были храбры, но неприспособлены к труду и недисциплинированы. Они мечтали в новой стране только о быстром обогащении. И ссыльные и фидальгу не церемонились с индейцами, что осложняло и без того трудное положение поселенцев. И ссыльные и фидальгу легко ссорились, внося дезорганизацию. Нехватка рабочих рук стимулировала португальцев к порабощению индейцев, вызывая их растущую враждебность. Только немногие, кто решил сделать Землю Святого Креста своей родиной, кто хотел и умел работать — ухаживать за скотом, обрабатывать поля и плантации, обслуживать энженьо и т. д., — составили зародыш будущей колонии, правда, еще микроскопический в необъятных просторах неосвоенной территории.

Мартим Афонсу сознавал сложность положения. Он сообщал в Лиссабон о встреченных и будущих трудностях. В 1532 г. он отправил туда с отчетом своего брата, позже — других посланцев. Когда пришла весть, что король одобряет его деятельность й ищет новые пути освоения Бразилии, а ему, Мартиму Афонсу, предлагает самому решать, вернуться ли на родину или управлять и дальше Землей Святого Креста, капитан-мор начал собираться в дорогу. «Вашего высочества покорнейший слуга сделал все, что мог…»

ействуйте через адмирала Шабо. Нам уже удалось однажды заручиться его поддержкой. Да, это стоило немало. Кроме того, нам известно, что подобные шаги, со своей стороны, предпринимают судовладельцы Бретани. Итак, он будет получать 4 тыс. крусадос ежегодно. Столько же — коннетабль Монморанси: он любимец короля и влиятельнейшая фигура при дворе. Столько же — канцлер Дю Прат. Надеюсь, вы понимаете деликатность и важностьвозлагаемой на вас миссии. Ваша официальная позиция, как мы уже сказали, следующая: «Моря, в которых должны и могут плавать все, это — моря, которые всегда были известны и являются общими; те моря, которые никогда не были известны и не считались пригодными для мореплавания и были открыты ценой столь значительных усилий с нашей стороны, должны быть исключены из общего правила»^{48}.

Король встал. Аудиенция закончилась. Бернардин де Тавора поцеловал протянутую руку и вышел. Ему предстояло ехать в Париж, вести сложные переговоры, участвовать в интригах, связанных с женитьбой наследника французского короля принца Генриха. Трудно ожидать успеха. Да еще Шабо — он знает себе цену.

Бернардин де Тавора получил назначение в декабре 1533 г. За два месяца до этого в Марселе состоялась встреча Франциска I с папой Климентом VIL Там был решен вопрос о женитьбе Генриха на племяннице Климента — Екатерине Медичи. Французский король использовал представившуюся возможность, чтобы заручиться поддержкой папы в своем споре с Жоау III о нраве торговли за морями. Франциск добился успеха. Первосвященник объявил, что «папская булла, поделившая новые континенты между испанской и португальской коронами, относится лишь к известным континентам, а не к землям, открытым позже другими коронами»^{49}.

Французы, хотя и не признавали Тордесильясского договора, не рисковали прежде совершенно не считаться с ним, учитывая авторитет папы, мощь объединенных сил Испании и Священной Римской империи Карла V, превосходство испано-португальского флота. Заявление папы лишало Тордесильясский договор по крайней мере его католическо-правовой основы и служило одним из исходных пунктов будущей теории свободы морей, будущего права, согласно которому владение заморскими землями признается только при условии их постоянного заселения (колонизации). Итак, предприимчивость французских приморских городов совпала с интересами французского абсолютизма. Поэтому ход Жоау III не принес ему выигрыша. Влияние адмирала Шабо оказалось недостаточным, недостаточной — сумма для подкупа других государственных мужей Франции. Позже против адмирала было возбуждено судебное дело по обвинению в том, что он, ведя себя «нелояльно и предательски, многократно получал и брал денежные суммы из рук послов короля Португалии…»^{50}.

Ни Тордесильясский договор, ни шпионство Диогу де Гувейи, ни подкуп адмирала Шабо, ни периодические карательные морские экспедиции, ни деятельность Мартима Афонсу де Суза не гарантировали безопасности Земле Святого Креста. Французы упорствовали в своем стремлении обосноваться на ней. В 4526 г. к ее берегам подошел первый английский корабль. Послать туда постоянный значительный флот и большую армию маленькая Португалия не могла. Как содержать и кормить ее там, даже если бы хватило средств и удалось собрать достаточное количество солдат и матросов? Да и может ли их быть вообще достаточно, оторванных от родины, на огромной территории, где индейцы уже стали врагами, а земля еще не стала настоящей кормилицей? А еще Индия, многочисленные острова в океанах, Африка — туда тоже нужно посылать войска и корабли. На выручку пришел опыт. На Азорских островах и островах Зеленого Мыса удалось закрепиться с помощью «донатарной системы»[6]. Именно она имелась в виду, когда Мартим Афонсу де Суза получил известие о предполагаемых нововведениях в управлении Провинцией Бразилия.

Испанцам не удалось найти в Западных Индиях легендарное Эльдорадо (Золотую страну). Но в их руки попало золото инков и ацтеков, обильные природные залежи драгоценных металлов. В американские владения Испании прибывали все новые и новые искатели сокровищ. Часть из них оседала на новой земле. За ними следовали другие. Португальцы гоже не встретили на Земле Святого Креста Страны амазонок, по преданиям богатой золотом. Они вообще не нашли золота ® Новом Свете, во всяком случае в таком количестве, чтобы приток новых людей постоянно увеличивался. Добыча бравы по мере вырубки прибрежных лесов делалась все затруднительнее. Сахарная промышленность еще только возникала. Мало кого к тому же привлекала страна, изобилующая людоедами, змеями, акулами, крокодилами, подвергавшаяся набегам французов, жители которой могли похвалиться только ее огромными размерами, красотой природы и пышностью названия. Но незаселенную страну метрополия неизбежно рисковала потерять.

Чем привлечь будущих колонистов? Тем, что представляло собой основу и главный признак богатства и власти в сословном феодальном государстве: землей и привилегиями. В этом заключалась суть той новой административно-экономической системы, которую хотели ввести в Бразилии. На Земле Святого Креста она вводилась по настоянию Диогу де Гувейи. Находясь во Франции, он ясно видел угрозу, нависшую над владениями его короля. Интригами еще можно было кое-что сделать, но решать проблему следовало радикально. На берегах Бразилии французы должны встретиться с достаточно плотным населением, способным защитить себя по крайней мере от нападений морских разбойников, к какой бы национальности они ни принадлежали. Гувейя писал в марте 1532 г.: «Было бы правильно, государь, пожаловать землю Вашим вассалам… Уже сейчас там было бы от четырех до пяти тысяч тамошних уроженцев и много других жителей смешанной крови; и, конечно, вслед за этими людьми поехало бы еще много других. Когда там будет 6 или 8 поселений, то этого будет достаточно, чтобы туземцам не позволили торговать бразой с иностранцами, а если они не будут вести эту торговлю, то и незачем будет иностранным кораблям отправляться туда, ничего не получая. После осуществления предлагаемой меры страна начнет преуспевать»^{51}.

Конкретные черты новой административно-экономической системы четко отражены в дарственном письме и хартии, пожалованных 10 марта и 24 сентября 1534 г.^{52} Дуарти Коэльу милостью Жоау III. Согласно устанавливаемым правилам, Бразилия делилась на капитании. Их территории определялись следующим образом: отмерялось по карте от 30 до 100 лиг вдоль побережья, а далее проводились прямые параллельные линии от крайней южной и северной точки отрезка побережья вплоть до «папского меридиана». Вначале таких капитаний насчитывалось 8 (от Пернамбуку и южнее). Потом их стало 15 (после освоения северных районов страны). Капитании передавались в наследственное владение донатариям, которых выбирали из числа знатных людей королевства.

«Я, Дон Жоау, — говорилось в дарственном письме, — уведомляю всех, кто прочтет это письмо, что, думая о том, сколь угодно это будет богу, как послужит нашей выгоде и благу нашего королевства и наших владений, а также благу населяющих эти владения людей и подданных, если береговая линия Бразилии будет лучше заселена, чем это было до сих пор, а также для того, чтобы там осуществлялась церковная служба, а также возвысилась наша святая католическая вера — внесением ее туда и приобщением к ней туземцев вышеуказанной страны, которые являются неверными и идолопоклонниками, — а также учитывая большие выгоды, которые будут проистекать для моего королевства и владений, а также их жителей и подданных, если они заселят и получат выгоды от вышеуказанной страны, а ее разделить на капитании установленного размера, я считаю благом даровать их тем, кто представляется мне подходящим для этой цели.

Поэтому, принимая во внимание многочисленные заслуги, которые Дуарти Коэльу, гранд моей свиты, оказал королю, моему отцу и господину, да пусть он почивает в мире, и для меня как в нашем королевстве, так и в Индиях, где он долгое время служил, а также находясь на моей службе, где он всегда показывал себя с лучшей стороны, я считаю справедливым — за прежние заслуги и ожидаемые от него в будущем — полагать его подходящим для указанной цели… Я дарую и предоставляю ему землю, обозначенную выше, в законной форме и в наследственное пользование… Я желаю, чтобы указанный Дуарти Коэльу и его потомки и наследники, которые будут появляться и наследовать землю, назывались ее капитанами и губернаторами».

В руках донатария сосредоточивалась высшая административная и судебная власть, соответствующая юридическим нормам королевства. «Что касается криминальных дел, то капитан имеет право на смертную казнь — в отношении рабов, язычников, солдат-пехотинцев из христиан и христиан-свободных поселенцев — без права апелляции. Люди более высокого положения будут осуждаться капитаном на 10 лет ссылки и на штраф до 100 золотых крусадос — тоже без права апелляции — в следующих случаях: когда еретик передан ему церковными властями, в случае измены, изготовления фальшивых денег и половых извращений». Если люди «более высокого звания» заслуживали казни, им разрешалось апеллировать к королю, и он выносил окончательное решение.

Капитания

Король поручал капитану «по своей собственной инициативе» основывать города и поселки, предоставляя им некоторые привилегии, но оставляя за собой право на получение определенных экономических выгод (в качестве главного городского судьи). Капитану должны были принадлежать «все водяные мельницы и солеварни и все другие машины, которые могут быть сооружены в капитании, а если нет, то лицам, которые получат на это разрешение на оговоренных условиях». Ему причиталась ⅟₂₀ всей выловленной в капитании рыбы, ⅟₁₀₀ всех налогов, поступающих с капитании в королевскую казну, ⅟₂₀ пау-бразил, ⅟₁₀₀ таможенных сборов с кораблей, ввозящих в Бразилию иностранные товары. Капитану и его наследникам принадлежали «все добытые каким-либо путем и приобретенные им рабы, в частности в Бразилии». «Он может продавать их в Лиссабоне (и только в Лиссабоне) — 24 партии в год. Эти рабы должны отсылаться с поручителем, имеющим документ, свидетельствующий о принадлежности рабов. Налог на эту операцию не налагается, даже обычных 5%. Не считая указанных 24 партий, разрешается использовать рабов в качестве матросов на кораблях». Капитану отходила ⅕ королевской пятины от добытых: золота, серебра, жемчуга, кораллов, меди, олова и других драгоценных металлов и предметов. Построив переправы и мосты, донатарий получал право взимать пошлины, установленные королевским советом. Ему шли денежные поступления не только от городских магистратов, но также от судебных и гражданских писцов (150 рейсов ежегодно).

Итак, донатарий, или капитан, или губернатор, получал огромные полномочия, выгоды и привилегии. К тому же, исключая короля, «ни одна из государственных инстанций и ни один чиновник» не имели права лишить капитана его власти и привилегий. Даже обязанность оборонять капитанию становилась для губернатора одновременно и привилегией, так как он создавал вооруженные силы капитании и распоряжался ими по своему личному усмотрению. Не случайно в дарственном письме оговаривалось: «Капитан ни в коем случае не должен совершать нападений, ибо в таком случае он будет лишен капитании и предоставляемых прав. Его наследник может сохранить права, если он не изменил короне. Всякая агрессия будет наказуема». Полновластный и располагавший собственными вооруженными силами капитан представлял собой опасность не только для соседа-донатария, но и для короны, тем более пожелав отделиться от метрополии или перейти в другое подданство, что в те времена практиковалось довольно часто.

Но как королю разобраться в вооруженном споре, возникшем далеко за океаном между двумя капитанами, каждый из которых обвинял бы противника? Не менее трудно предотвратить измену. Однако король посылал на Землю Святого Креста людей, которым он доверял и которые уже доказали ему свою верность. Включение цитируемой оговорки в дарственное письмо служило главным образом напоминанием о том, что над капитаном есть высшая власть, что каждый из них, каким бы сильным он себя ни чувствовал, всегда может оказаться перед лицом своего противника, на сторону которого встала корона со всеми своими прерогативами, армией и флотом. Иначе говоря, король, вынужденный прибегнуть к донатарной системе для удержания Бразилии в своих руках, отдавал себе отчет в том, что средства, используемые им для привлечения людей в эту страну, таят известную угрозу власти метрополии. Отсюда выбор «подходящих для данной цели людей», отсюда угрозы «агрессорам» и «изменникам короны».

Но корона не только судила о лояльности донатариев, она стремилась обеспечить ее. Здесь кроме привлекательных привилегий первым и главным залогом было сохранение за собой собственности на землю, которая хотя и предоставлялась в наследственное владение, но считалась принадлежащей королю. Более того, донатарий мог пользоваться только 40 кв. лигами, ведя на них хозяйство или сдавая в аренду (с освобождением от налогов, исключая церковную десятину). Никаких дополнительных наделов для себя или для своих наследников капитану выделять не разрешалось, как и принимать в дар от кого-либо. Члены его семьи получали наделы только на общих основаниях, установленных для обычных поселенцев, или купив надел у владельца, который возделывал его не менее 8 лет. «Все права и земли, предоставляемые Дуарти Коэльу, не должны делиться, передаваться кому-либо или менять владельцев ни в коем случае, включая браки, выкупы и т. д. Мое желание — сохранить целостность владений и прав капитании». Наследниками донатария считались сыновья по нисходящей линии. Только за неимением их, а также других близких родственников мужского пола — жена, дочери и т. д. Учитывая специфические условия Бразилии (отсутствие европейских женщин), дарственное письмо предусматривало возможность наследования капитании «незаконными детьми, если только они не результат запрещенных браков». Наследники из дальних родственников, получившие капитанию, обязаны были отдать какому-нибудь лицу те наделы, которыми они владели на правах обычных поселенцев.

Перечисленные правила означали майорат, обеспечивавший королю легко контролируемый вассалитет, а одновременно ограничение хозяйства донатария, чтобы сделать его заинтересованным в развитии всей капитании, с которой ему поступали бы доходы и которую ему приходилось бы защищать от врагов.

Собственность на землю капитании приносила королю ряд экономических выгод. Ему отчислялась церковная десятина^{53}, а также пятина от добытых драгоценных металлов, драгоценных камней, кораллов и жемчуга. Он сохранял монополию на пау-бразил. Упомянутая выше ⅟₂₀ часть, причитавшаяся капитану, отдавалась ему деньгами после продажи сандала в Лиссабоне. «Сам же он (донатарий. — Л. С.), — подчеркивал король, — поскольку это мое, никогда, как и его наследники, не будет распоряжаться пау-бразил». «Все пау-бразил и изделия из него — мое навсегда, мое и моих наследников. Оно не может продаваться куда бы то ни было, так же как и в самой Бразилии — под страхом наказания (вечная высылка на остров Сан-Томе)». Обычным путем шли королю таможенные сборы от торговли португальских и иностранных купцов с Бразилией.

Донатарий ехал, «чтобы жить, заселять и осваивать» территорию предоставленной ему во владение капитании. Но заселять и осваивать ее он мог только взяв с собой людей, которые пожелали бы сопровождать губернатора и разделить с ним опасности дальнего морского путешествия, обитания в «стране людоедов». И здесь главной приманкой служила земля: «Прежде всего капитан раздаст участки земли людям, которые являются христианами, свободными людьми — какого бы ранга и состояния они ни были — без взимания с них каких-либо налогов и поборов, исключая церковную десятину, которую они должны будут передавать мне как магистру ордена господа нашего Иисуса Христа — со всего, что дает земля». Освобождение от налогов, исключая неизбежную для католического мира церковную десятину, в эпоху бесчисленных поборов, воспринималось как весьма значительная привилегия. Португальский крестьянин и не мечтал о ней. Приманкой служила также свобода торговли — с метрополией и иностранными купцами, беспошлинная торговля между капитаниями, разрешенная торговля с индейцами. От налога освобождались мыловарение, добыча и употребление соли. Существовало и еще одно важное преимущество: размеры наделов не оговаривались в дарственном письме. Иными словами, решивший отправиться за океан мог превратиться в крупного землевладельца. Все это не шло ни в какое сравнение с правами донатария, но речь идет о первой половине XVI в.: простой колонист, как представлялось королю, получал максимум: возможного. Фидальгу же рассчитывал на офицерскую должность, пост чиновника и т. д. О равенстве положения с «грандом королевской свиты» никто тогда и не помышлял, особенно из тех, кто не от хорошей жизни покидал родину.

Земли, раздаваемые донатариями, назывались «сесмариас»[7]. Так как колонистов вначале было очень немного, то наделы достигали весьма больших размеров. Владельцы сесмарий считались вассалами донатария, и в их обязанность входило в случае войны являться в распоряжение губернатора вооруженными и со всеми родственниками и рабами мужского пола. В остальном они пользовались правами подданных португальского короля^{54}.

Дуарти Коэльу последовал королевскому указанию и отправился в дарованное ему владение вскоре после получения хартии. Он стал капитаном Пернамбуку. Со всей своей семьей, родственниками и завербованными колонистами Коэльу прибыл туда в марте 1535 г. Сочтя старое поселение на острове Итамарака неподходящим для учреждения своей резиденции, он основал ее на удобном для обороны холме, там, где лежала индейская деревня Марин. Позже здесь возник город Олинда (1537), неподалеку от современного города Ресифи (Пернамбуку).

Дуарти Коэльу оказался хорошим администратором и довольно точно выполнял условия дарственного письма и хартии. Но, главное, ему удалось стимулировать развитие земледелия и скотоводства. Хлопок, табак (опыт их разведения заимствовали у индейцев), а особенно сахарный тростник и производимые из него продукты вывозились в метрополию. Дуарти Коэльу умер в 1554 г. в Лиссабоне, куда он вернулся с сыновьями, на время оставив управление капитанией своему родственнику Жерониму де Альбукерке.

Капитания Сан-Висенти, предоставленная Мартиму Афонсу де Суза, развивалась примерно так же, как и Пернамбуку. Преемники продолжали его начинания. Они построили порт и город Сантус (1545).

Успешно управлял капитанией Баия донатарий Франсизку Перейра Котиньу, которому, согласно преданию, помогал Карамуру.

Три перечисленные выше капитании были обязаны своим благополучием успешному внедрению плантационного хозяйства сахарного тростника и развитию сахарной промышленности, пусть еще примитивной. На территории этих капитаний к 1545 г. насчитывалось уже 15–20 энженьо^{55}.

По мере оседания португальских колонистов на новой земле участились смешанные браки (законные или незаконные) между ними и индианками. Дети от смешанных браков назывались «мамелюками» и составляли одну из самых энергичных и подвижных групп населения осваиваемых территорий. Будучи частью европейской колонии, они жили ее интересами. Будучи наполовину индейцами, зная обычаи и нравы племен, к которым принадлежали их матери, они становились незаменимыми проводниками и разведчиками, воинственными и отважными поселенцами форпостов, которые расширяли и обороняли португальские владения, противостоя нападениям индейцев и французов.

С ростом городских поселений увеличивалась потребность в продовольствии. «Мирные индейцы», прародители будущих бразильских крестьян, занимавшиеся земледелием еще до прихода европейцев, оседали вокруг этих поселений и снабжали их мясом, овощами, рисом, фасолью, маниоковой мукой, маисом. Их хозяйство называлось «роса». Работали обычно члены семьи, иногда 1–2 раба, захваченные в набегах на «немирных индейцев». Кроме индейцев хозяйство типа роса вели и некоторые неудачливые колонисты из числа владельцев сесмарий, не принадлежавшие к привилегированным классам, не имевшие средств, получившие плохой надел, неопытные в сельском труде, ленивые или по каким-либо другим причинам не заложившие плантации сахарного тростника, хлопка или табака. В результате браков этих колонистов с индианками появились крестьяне-метисы — «кабокло».

Основание капитании Сан-Висенти

Несмотря на удачное начало в трех капитаниях, донатарная система оказалась несостоятельной. Через 20 лет после ее введения число колонистов не достигло 3 тыс.^{56} Они освоили лишь отдельные участки побережья. Огромная страна все еще оставалась неизведанной. У донатариев не хватало средств на снаряжение экспедиций, содержание войск, строительство. Новые поселенцы приезжали не часто, поскольку рассчитывать на быстрое и беззаботное обогащение на Земле Святого Креста не приходилось. Среди первых колонистов было немало фидальгу. Некоторые из них составляли свиту и офицерский корпус донатария. Не входившие в их число, тем не менее, никак не представляли себя в роли земледельцев и вообще тружеников. Даже рядовые колонисты ехали за море не столько для того, чтобы работать, сколько в надежде обрести более высокое положение, сокровища и землю, которую для них кто-то будет обрабатывать, захваченные в плен «язычники», например.

Продукты, производимые из сахарного тростника, находили большой спрос в Европе. Это стимулировало расширение посадок. Сесмарии стали основой для возникновения крупных земельных поместий — «фазенд», — которые в значительной части превращались в плантации. «Фазендейру» — владельцы фазенд — нередко обзаводились собственным энженьо. Рабочих рук требовалось все больше: для уборки урожая, для транспортировки тростника к энженьо, а сахара, водки, патоки — к месту их погрузки на суда, для обслуживания самого энженьо, изготовления тары и т. д. и т. п. Маленькая метрополия не могла обеспечить Бразилию даже землевладельцами, не говоря о тружениках-земледельцах, а тем более о рабочих плантаций. Даже ссыльные предпочитали сбегать в леса.

Поэтому португальские колонисты стремились использовать труд индейцев. Уже первые пришельцы, которые добывали пау-бразил, начали посильное порабощение индейцев. Теперь набеги на индейские племена с целью захвата пленных и их порабощения участились. Исключительное право донатария на владение «всеми добытыми каким-либо путем и приобретенными рабами», о котором говорило дарственное письмо короля, стало практикой и обычным правом колонистов, а путем приобретения рабов — охота за ними.

В поисках рабов и золота, мечта о котором не оставляла поселенцев, создавались специальные отряды — «бандейрас», которые совершали длительные походы в глубь страны — «энтрадас». Все попытки обнаружить золото пока не приносили успеха. Поэтому со временем главным промыслом бандейрантов[8] стала поимка индейцев, сбываемых плантаторам. Более других специализировались в этом деле мамелюки капитании Сан-Висенти. Охота за рабами сопровождалась беспредельной жестокостью, уничтожением индейских деревень, надругательством над женщинами, умерщвлением «ненужных» стариков и детей, истязаниями. Это не могло не вызывать сопротивления со стороны индейцев. Войны с ними становились непрерывными и все более кровопролитными.

Решительная борьба индейцев против чужеземцев явилась главной причиной краха донатарпой системы, признаки которого начали явственно проступать уже через 10–15 лет после ее введения.

Именно к этому времени относятся приводившиеся выше слова Ганса Штадена о восстании индейцев против португальцев. Он услышал о нем, когда впервые прибыл на португальском корабле в Пернамбуку (1548 г.). Индейцы восстали, желая вернуть себе отнятые у них земли, в частности деревню Марин, которая, как упоминалось, стала резиденцией донатария Дуарти Коэлъу. По его просьбе экипаж корабля, на котором служил Ганс Штаден, участвовал в обороне Марина, подвергавшегося осаде в продолжение двух месяцев. Так было в капитании Пернамбуку. Так было в других капитаниях.

Вот что рассказывал тот же Ганс Штаден о событиях в капитании Сан-Висенти: «В пяти лигах от Сан-Висенти расположено местечко, называемое Бертиога. Сюда прежде всего приходят их (португальцев) враги и идут через остров под названием Сан-Амару и по твердой земле. Чтобы помешать проходу дикарей, в этом месте поселились несколько братьев-мамелюков. Их отец был португальцем, а мать — бразилианкой (индианкой. — Л. С.), все — христиане, хорошо знающие как язык христиан, так и язык дикарей… Пять братьев с их друзьями-дикарями построили там крепость, какие возводят дикари.

Туда переселились также несколько португальцев, поскольку там прекрасная земля. Об этом проведали их враги тунинамбос; они подготовились к нападению в своем краю, который находится оттуда приблизительно в 20 лигах, и прибыли однажды ночью на 70 каноэ, напав на португальцев до рассвета, как делают это обычно; мамелюки вместе с португальцами убежали в дом, построенный из земли, и там оборонялись. Другие — их друзья дикари — собрались у своих хижин и тоже защищались изо всех сил, убив много врагов. В конце концов враги взяли верх; они подожгли Бертиогу и захватили пленных — только дикарей, так как с христианами, которых было человек восемь, и с мамелюками не могли ничего поделать в их доме, ибо бог захотел спасти их. Захваченных в плен дикарей тут же разрубили и разделили между собой, после чего отправились восвояси»^{57}.

В капитании Сан-Висенти непрерывная война с индейцами осложнялась вооруженными конфликтами на испано-португальской границе. В капитании Баия донатария Перейра Котиньу, отличавшегося особой жестокостью, индейцы убили вместе со всеми людьми, которые сопровождали его во время очередной карательной экспедиции.

Если таковой была обстановка в наиболее «процветавших» капитаниях, то в других дело обстояло много хуже. Там постоянная колонизация вообще не удалась. В некоторые донатарии так и не приехали. Приморские поселки подвергались нападениям пиратов. Участились посещения иностранных купцов, торговавших с индейцами. Бесцеремонность этих купцов соответствовала степени бессилия португальцев.

В 1540 г. у берегов Земли Святого Креста появился английский корабль «Барбара». Ее капитан договорился с индейцами об обмене своих товаров на хлопок. На берегу для хранения хлопка матросы построили склады. Развернулась бойкая торговля. На двенадцатый день к месту стоянки «Барбары» прибыл португалец в сопровождении переводчика-француза и нескольких индейцев — союзников местных властей. Португалец потребовал у англичан документы, подтверждавшие их право на торговлю в его стране. «Мы ответили, — записал капитан «Барбары» в корабельном журнале, — что мы прибыли сюда для торговли, как и они сами и как это делают другие. Тогда он от имени своего короля приказал нам покинуть страну и не торговать в ней под страхом наказания. Мы ответили ему, что мы не уйдем, что бы он ни говорил и ни делал. Тогда он отбыл в страшном гневе, сказав, что заставит нас раскаяться за нашу наглость… Мы продолжали торговлю с местными жителями». Лишь через несколько дней и с большим трудом удалось выдворить «Барбару» из бразильских вод: после сражения, в котором англичане понесли большие потери, после дезертирства части экипажа, после гибели в огне складов хлопка. «Мы ушли, поняв, что нам не удастся здесь торговать и что мы напрасно теряем людей», — закончил свою запись капитан «Барбары»^{58}.

Посещение англичан явилось для португальцев только неприятным эпизодом. Настоящей бедой для них стала оживившаяся после некоторого затишья деятельность французов у побережья Земли Святого Креста.

В первое десятилетие донатарной системы вооруженные отряды капитанов-губернаторов и патрульная служба португальских военных кораблей сдерживали предприимчивость французских купцов и корсаров. Посол Венеции в Париже Марино Кавальи, сообщая своему правительству о продолжавшейся подспудно франко-португальской морской войне у берегов Гвинеи и Бразилии, отмечал, что португальцы «очень сильны в тех краях и пускают на дно французские корабли…»^{59} Французы, разумеется, старались ответить тем же, но в то время их правительство воздерживалось от вмешательства в эту борьбу. В нем вновь приобрела влияние «португальская партия».

Сменивший Шабо адмирал Аннеболь принадлежал к сторонникам сближения Франции с Португалией и Испанией. Кроме того, страстное увлечение герцогиней Д’Этампе отнимало у него время, которое он мог бы использовать для размышлений о том, чем грозит Франции усиление и без того могущественного Карла V. Под влиянием адмирала, игравшего ведущую роль в королевском совете, Франциск I издал распоряжение, запрещавшее французским судам беспокоить «открытые или открываемые» земли в Индиях. Однако король отказался сделать такую уступку даром. Он потребовал за это разрешения торговать у берегов заморских владений Испании и Португалии. Мадрид и Лиссабон согласились при условии, что торговля будет вестись в законном порядке и французы не будут совершать насилий.

Достигнутое соглашение просуществовало недолго. В Испании и Португалии поняли, что, добившись формального признания своей власти на заморские территории, они фактически проиграли. Они потеряли возможность контролировать бесконечные заморские границы. Французы, получив право торговать в испанских и португальских владениях, по существу обеспечили себе там полную свободу и делали безнаказанно все, что хотели. Мадрид и Лиссабон вновь наложили запрет на посещение своих заморских владений иностранными судами — с любыми целями.

Франциск I на этот раз не возражал. К середине 40-х годов он убедился в провале своего главного колониального предприятия в Канаде. Эта страна, открытая «веселым корсаром» Жаком Картье и объявленная владением Франции, явилась для нее непосильным бременем, не принеся ожидаемых богатств. Золото в ней тогда не обнаружили. Добыча мехов была нелегким и непривычным делом. Торговля с воинственными индейцами налаживалась трудно. Осложнения в Европе не позволяли Франции отвлекать туда средства, корабли и войска. Интерес к заморским авантюрам значительно ослабел. Спор с англичанами из-за Марии Стюарт и отправка вооруженных сил в Шотландию связали руки. 1 апреля 1547 г. на французский трон взошел Генрих II. Адмирал Аннеболь и коннетабль Монморанси укрепили нового короля в мысли, что в сложной для него обстановке не следует из-за нескольких грузов бразы, хлопка и других товаров Нового Света портить отношения с Жоау III. Генрих II отдал приказ прекратить всякие покушения на португальскую заморскую торговлю.

Однако все перечисленные выше факты франко-португальского сближения влияли на положение у берегов Земли Святого Креста только до тех пор, пока португальские поселенцы и португальские военные корабли могли более или менее успешно отражать попытки французских авантюристов поживиться бразильскими богатствами. Когда успокоенный соглашением с французским правительством и первыми успехами донатариев Жоау III оттянул постепенно патрульные суда в воды других морей, а в капитаниях начались беспрерывные войны с индейцами, французы вновь стали частыми посетителями Земли Святого Креста. Их не останавливали запреты своего короля, которые носили в значительной мере формальный характер и фактически не распространялись на тех, кто предпринимал экспедиции на свой страх и риск. Организаторы именно таких экспедиций и отправляли тогда свои корабли в Новый Свет. Экспедиции, субсидируемые короной или санкционируемые ею, были исключением.

Во второй половине 40-х годов португальские поселенцы в Бразилии оказались между двух огней: с суши их атаковали индейцы, с моря все больше беспокоили французы. Ганс Штаден рассказывает в своей книге, что сразу же после участия в обороне Марина от нападения индейцев экипаж его корабля выдержал морской бой в порту Тутигарес: «…Там мы намеревались нагрузить корабль бразильским деревом, а также наменять у дикарей съестных припасов.

Сан-Висенти в 1525–1550 гг. Гравюра XVI в.

Когда мы прибыли туда, то встретили французский корабль, грузивший пау-бразил. Мы атаковали его, желая захватить, но он сбил нам: грот-мачту и бежал от нас на всех парусах. Несколько человек с нашего корабля были убиты и несколько ранены»^{60}. После починки мачты корабль, на котором служил Ганс, отплыл в Европу. Через 108 дней очень тяжелого пути, в октябре 1548 г., пришли в Португалию. Не имея достаточно сил, чтобы справиться с португальцами, (французы направляли свою энергию на то, чтобы заручиться поддержкой индейцев. Это им удавалось тем легче, чем сильнее разгоралась вражда между индейцами и португальцами.

В 1548 г. в Лиссабон доставили письмо: «Если Ваше высочество вскоре не окажет помощи капитаниям Бразилии, то не только мы лишимся нашего имущества и погибнем сами, но и Вы потеряете эту страну… Ваше высочество, придите к нам на помощь; эта земля скоро будет утрачена, и французы, которые ее захватят, после этого завладеют Африкой и атакуют Португальскую Индию, и если Ваше высочество не беспокоят эти захваты, то имейте сочувствие и сострадание к стольким христианским душам этой земли»^{61}.

Письмо 12 мая отправил из Сан-Висенти брат донатария Южной Параибы (Сан-Томе), Луис де Гоис.

ппо Domini 1549, на четвертый день Пасхи» Ганс Штаден вновь отплыл в Америку.

Вернувшись в Европу после первого путешествия, он перешел на испанскую службу. Теперь в качестве аркебусеро испанского короля он должен был охранять «страну, называемую Рио-де-ла-Плата». Но добраться туда ему не удалось. Ганс и его товарищи уже достигли американского континента, когда налетевшая буря стремительно погнала корабль к берегу. «От первого же удара о землю, — вспоминал потом аркебусеро, — корабль рассыпался. Некоторые прыгнули в воду и поплыли к берегу, другие добрались туда на обломках. Так бог помог нам ступить живыми на землю, где бушевал такой ветер и лил такой дождь, что мы были в ужасе»^{62}. Один из моряков, чтобы согреться, побежал вдоль берега и наткнулся на португальский поселок, лежащий у небольшого залива Итаньен. Здесь потерпевших кораблекрушение радушно приняли, обогрели, одели и накормили. Поселок оказался расположенным всего в двух лигах от Сан-Висенти, куда испанские моряки и Ганс вскоре отправились. Здесь он и услышал рассказанную в предыдущей главе трагическую историю Бертиоги. Сейчас она восстанавливалась. Для защиты Сан-Висенти и Бертиоги на острове Сан-Мару (или Сан-Амару), находящемся в устье реки, как раз там, где она впадает в море, решили построить форт. Однако никто из португальцев не рисковал находиться так далеко от своих соотечественников. Узнав, что спасенный немец знает артиллерийское дело, они попросили его установить орудие и вместе с гарнизоном из 3–4 человек остаться там для охраны форта. Ганс согласился и провел на острове около четырех месяцев.

«…Опасность со стороны дикарей была очень велика, потому что блокгауз не отличался прочностью; кроме того, мы должны были бдительно наблюдать, чтобы дикари не проплывали здесь ночью тайно, что они пытались сделать неоднократно, но, благодарение богу, мы вовремя обнаруживали их. Через несколько месяцев прибыл губернатор, назначенный королем. Это было результатом бесчисленных жалоб. Королю все писали о том, какие жестокие нападения на них совершают враги; а также о том, что оставлять такую замечательную страну совершенно неразумно. Чтобы облегчить положение, и прибыл губернатор, имя которого Томас де Суза и который осматривал место, избранное здешними жителями для строительства укреплений. Эти жители рассказали губернатору о том, как я им служил; о том, что я пребывал в блокгаузе, в который из-за его непрочности ни один из португальцев не хотел входить. Это ему очень понравилось, и он сказал, что сообщит о моем деле королю, когда, по воле господа, вернется в Португалию, и что я буду вознагражден.

Время, которое я обещал служить местным жителям, то есть четыре месяца, уже истекло, и я попросил освободить меня от обязанностей, но губернатор и местные жители настаивали, чтобы я остался на службе еще некоторое время. Тогда я согласился остаться на службе еще два года, но, чтобы по прошествии этого времени мне без помех разрешили уехать в Португалию на первом из кораблей, на котором я захочу плыть; а также, чтобы там была удостоверена моя служба. Губернатор от имени короля предоставил мне привилегии, которые по обычаю полагались аркебусеро короля, поступающему на его службу.

Португальцы построили каменный форт и установили в нем несколько пушек. Форт вместе с артиллерией был передав мне для наблюдения за ним и охраны»^{63}.

Гансу Штадену не удалось отслужить в Сан-Мару свой срок. Вскоре после заключения контракта, когда он неосторожно пошел в лес один, на него напали индейцы и взяли в плен. В результате счастливого стечения обстоятельств Ганса не убили и не съели. Постепенно он приобрел уважение своих суеверных хозяев, которые в силу тех же случайных обстоятельств и хитрого поведения пленника решили, что он обладает магической силой. Длительное пребывание у индейцев тупинамбос закончилось для неудачливого аркебусеро неожиданным освобождением. Его взял на свой корабль французский капитан, торговавший с индейцами. «Anno Domini 1554, в конце октября», ландскнехт из Гессена навсегда покинул Землю Святого Креста.

Приведенный выше отрывок из его книги интересен не только тем, что он характеризует быт португальского поселения, но и тем, что в нем рассказывается о деятельности новой фигуры на территории капитании Сан-Висенти — губернатора, назначенного королем, действовавшего от имени короля, нанявшего Ганса Штадена на королевскую службу. Упомянутый Томас де Суза, а вернее Томе де Суза, не губернатор-донатарий, владелец капитании. Он был королевским генерал-губернатором всей Земли Святого Креста.

Место, где спасся, служил и был пленен Ганс Штаден (из книги Штадена)

Убедившись в несостоятельности донатарной системы, правительство в Лиссабоне решило, наконец, включить Бразилию в сферу централизованного государственного управления, ограничив одновременно права капитанов^{64}. Обязанности генерал-губернатора во многом напоминали те, которые лежали в свое время на Мартиме Афонсу де Суза, во многом совпадали и стоявшие перед ними задачи. Но последний занимался организацией жизни и управления почти незаселенной страны «в соответствии с обычаями королевства». Томе де Суза действовал уже в более обжитой стране и в рамках единой государственной системы. Именно с назначения генерал-губернатора Землю Святого Креста все чаще стали называть Провинцией, что как бы подчеркивало ее привязанность к метрополии. Кроме губернатора, в Провинцию Бразилия назначались два высоких, но подчиненных ему, чиновника: главный казначей и генеральный судья. Являясь главнокомандующим, генерал-губернатор имел в своем подчинении также начальника охраны побережья в чине капитан-мора.

Разумеется, в далекой, тогда еще неосвоенной стране, в той обстановке, при том контингенте поселенцев любые точные установления и любые попытки создания четкой организации могли внести лишь относительный государственный порядок. Колониальный режим только складывался. Томе де Суза предстояло заложить фундамент. Поэтому непосредственная и первая его цель формулировалась королевским регламентом от 17 декабря 1548 г. просто и одновременно широко: «…Отправиться в указанные земли для сооружения там крепости и основания большого сильного поселения в каком-либо удобном месте, чтобы иметь возможность оказывать помощь другим поселениям, осуществлять правосудие и обеспечить государственные интересы, а также интересы моей казны»^{65}. Главное поселение король рекомендовал основать в Бухте Всех Святых (Баия).

Томе де Суза отплыл из Португалии в феврале, а прибыл в Бразилию в марте 1549 г. С ним приехали его казначей Антониу Кардозу (бывший донатарий капитании Сеара), генеральный судья Перу Боржис, начальник охраны побережья Перу де Гоис да Сильвейра (бывший донатарий капитании Параиба), значительное число чиновников и офицеров. В состав экспедиции (шесть кораблей) входили: матросы, 200 солдат, мастера различных специальностей (кузнецы, оружейники, пушкари, корабельщики, плотники и др.), 700 будущих поселенцев (из них больше половины — 400! — ссыльные) — всего более тысячи человек. По тем временам и местам сила весьма внушительная.

Согласно предписанию, высадились в Бухте Всех Святых (Баия). Сразу же приступили к строительству города и крепости. Для этого избрали новое место, найдя старое поселение неудобным для столицы генерал-губернаторства. Строившийся город получил название Сан-Сальвадор-де-Баия (Святой спаситель баийский), но чаще именовался СанСальвадором, а еще чаще — Баией. Вокруг него обосновались поселенцы, на участках земли, розданных им под плантации, поля, огороды и пастбища. Они проложили необходимые дороги, выстроили энженьо. Губернатор организовал городское управление, укрепил старые и воздвиг новые оборонительные сооружения.

11 сентября 1550 г. король писал одному из своих приближенных: «Согласно письму Томе де Сузы, капитана Бухты Всех Святых и губернатора земель Бразилии, а также из писем других лиц нам известно, что город, который мы повелели построить в капитании Баия, почти закончен, имеет уже высокие стены и запирается на ночь, а имеющаяся артиллерия установлена в четырех бастионах крепости. Все это делает указанный город очень сильным и хорошо защищенным; земля же той капитании столь велика и плодородна, что может принять много людей…»^{66} Но основание города и строительство крепости представляли собой самую легкую часть задачи, хотя ее решение и потребовало больших усилий. Сложнее было «оказывать помощь другим поселениям».

Вражда португальцев с индейцами не утихала. Перу де Гоис с имевшимися у него людьми и кораблями не мог охранять все поселения побережья. К тому же непрерывно беспокоили французы. Их верным и сильным союзником стал вождь индейцев тупинамбос — грозный Куньянбебе (Куниамбек), объединивший несколько племен. Это его воины пленили Ганса Штадена и дважды разбили карательные отряды португальцев и их союзников — индейцев тупиникин, которые хотели отбить коменданта Сан-Мару.

Куньянбебе (из книги Теве)

Рейсы к Земле Святого Креста превратились для французов в столь регулярное занятие, что купцы Руана организовали в октябре 1550 г. большое празднество, во время которого демонстрировались доставляемые оттуда товары. «Гвоздем» программы явилось шествие 50 индейцев в полном боевом одеянии. На празднике присутствовали король Генрих II и Екатерина Медичи. Проездом посетил его и Мишель Монтень.

Однако, пока французы наведывались в Бразилию не более, чем на двух-трех кораблях и на короткое время, борьба с ними не составляла для губернатора особой труднооти. Он обладал большими силами. Главное заключалось в том, чтобы вовремя обнаружить противника и настигнуть его. Враждебность индейцев, правда, усиливала позиции французов.

Борьба с индейцами и французами оказалась нелегким делом, но не таким сложным, как попытки «осуществлять правосудие, обеспечить государственные интересы и интересы королевской казны». Во-первых, существовала постоянная опасность военного нападения. Во-вторых, привыкшие к полной свободе и безответственности бывшие преступники и авантюристы-фидальгу не проявляли желания подчиняться власти, особенно, если она требовала дисциплины и затрагивала их интересы. С властью губернатора и друг с другом их примиряла главным образом необходимость обороны от внешних врагов. Религиозный фанатизм стимулировал войны колонистов против «язычников», служил оправданием злодеяний и бесчинств по отношению к индейцам, растлевая души, зараженные к тому же сословными предрассудками. Необходимость в рабочих руках и алчность сделали колонистов охотниками за людьми и работорговцами. Отсутствие европейских женщин и власть над порабощенными индианками имели своим следствием беспорядочные связи с последними, многоженство, непрочность семейных отношений. В такой среде было невозможно установить не только абстрактные «справедливость и правосудие», но и необходимый порядок, который обеспечивал бы существование колонии и «интересы королевской казны». Трудности вырастали из обширности территории и разбросанности поселений, контролировать повседневную жизнь которых для центральной власти оказывалось не под силу.

Морской бой между французами и португальцами с участием индейских каноэ (из книги Штадена)

Генерал-губернатор столкнулся еще с одной проблемой. На земле, носящей имя Святого Креста, влияние церкви сказывалось значительно слабее, чем в метрополии. В связи с этим государственная власть теряла там важные средства обуздания и подчинения. Случилось это потому, что корона первоначально не проявляла интереса к колонии, где не обнаружили сокровищ. Их отсутствие лишало интереса к ней и церковную иерархию. А так как в заморских владениях Португалии интересы церкви представляла корона, назначавшая туда прелатов и взимавшая десятину, то пренебрежение духовной жизнью колонистов было тем большим. Достаточным представлялось то, что они числились христианами и с них собирали десятину. Прелаты стоили (слишком дорого. Что касается обычных священников, то считалось, что их должны содержать сами колонисты во имя спасения своих душ. Большую заботу король и церковь проявят только тогда, когда «спасенные души» живых индейцев будут признаны более ценными, чем их «мертвые души». До этого призывы, подобные тем, с которыми обращался к королю Перу Ваш де Каминья — о «распространении святой веры» — и которые провозглашал сам король, оставались по существу данью привычке, а вовсе не «самым большим стремлением». Поэтому на Земле Святого Креста обязательные символы церковного влияния и власти — специальные места богослужения — встречались весьма редко.

Капеллы (часовни), которые воздвигали в своих поселениях первые колонисты, а потом спутники Мартима Афонсу де Суза и донатарии, разрушались вместе с самими поселениями во время схваток с индейцами. Они пустовали из-за отсутствия священников, малочисленности колонистов и их распыленности. Крупные фазендейру заводили собственные домашние церкви, где, как правило, сами и отправляли церковную службу — в дополнение ко всем остальным прерогативам: феодала, рабовладельца и главы дома. Выплачивая короне десятину, колонисты справедливо считали, что это ее дело нести расходы, связанные с церковным строительством и службой. Обязательные религиозные церемонии при закладке новых поселений и храмов, совершавшиеся главным образом при вступлении в должность новых властей из метрополии, воспринимались многими поселенцами, особенно из мамелюков и новообращенных индейцев, скорее просто как праздничные обряды.

Местные условия наложили отпечаток на следование церковным установлениям. Португальский колонист, особенно из бывших преступников и искателей приключений, не всегда отличался набожностью у себя на родине. Он соблюдал церковные правила в значительной мере под каждодневным надзором священников, боясь инквизиции и «страшного суда». Попав в страну, где влияние и власть церкви ощущались не так сильно и реже слышалось упоминание о «страшном суде» и грехах, которые ведут в преисподнюю, где поселенец нередко жил в одиночестве, он уже не следил так рьяно за своим поведением христианина. На это не хватало времени на земле, где люди или работали или воевали. Кое-что забывалось. Однако колонисты не переставали быть католиками. Более того, они становились фанатиками апостолической веры и тем большими потому, что жили среди «язычников». Но в то же время их вера незаметно для них самих начинала отличаться от ортодоксальной. Непрерывная борьба со стихией и врагами, многочисленные опасности делали жизнь поселенца похожей на жизнь «язычника», которого он презирал. И колонист исповедовал не столько католицизм в виде строгой церковной доктрины, сколько поклонялся «творцу-вседержителю» в форме, напоминавшей языческую, хотя и продолжал читать заученные с детства молитвы.

На Земле Святого Креста подтверждалась та истина, что по мере того как доктрина становится все более канонической и догматической для ее поддержания необходима иерархия служителей и государственная власть, которые заинтересованы не в сохранении смысла самого вероучения, его истинности и моральной ценности, а в подчинении людей канонам и догматам, выросшим из вероучения под влиянием властей предержащих, светских и духовных. Догматы и каноны сковывают мысль, направляют ее в определенное русло, а следовательно, облегчают управление людьми, контроль над их поведением и мышлением, дают власти возможность делить людей на праведных и неправедных, толкуя догматы и каноны к своей выгоде. Понятия «паства» и «подданный» почти ничем не отличались друг от друга. Так, проповедь добра, приписываемая Иисусу Христу, канонизированная церковью, ставшая догматом, защищаемым клерикальной иерархией и государственной властью, превратилась в орудие угнетения, повод и оправдание кровопролитных войн, основу инквизиции, которая истребляла людей и пыталась истребить человеческую мысль ради канона и догмата католической религии. Ибо не добро и его проповедь, а канон и догмат помогали господствующим классам поддерживать свою власть и привилегированное положение.

Но власть догмата не может быть вечной. Поэтому там, где инквизиция была всесильна, новые идеи развивались тайно. Там, где она была бессильна, они развивались открыто. Там, куда не доходили ее руки, она, как на Земле Святого Креста, могла обнаружить «язычников» не только среди индейцев, но и среди португальских колонистов. При этом попытки укрепить влияние церкви — как института, собственника, ревнителя канона и догмата — без достаточной силы принуждения привели к конфликту между колониальной администрацией и представителем папы, между поселенцами и монахами, осложняя и без того чрезвычайно запутанное и опасное положение колонии.

Однако это случилось уже после отъезда из страны Томе де Суза. Его энергия и административный талант, а также попытка установить мир с индейцами позволяли поддерживать относительное равновесие и относительный порядок. Стремление к миру с индейцами вовсе не исключало ведения против них войны, организации жестоких карательных экспедиций. Но генерал-губернатор делал все возможное, чтобы уменьшить число беспорядочных столкновений, которые возникали в значительной мере по вине охотников за индейцами, не придерживавшихся никаких правил ведения войны, нарушавших соглашения, заключенные губернатором с вождями племен.

Томе де Суза действовал в отношении индейцев, исходя из установлений буллы папы Павла III и специальной королевской инструкции. Булла 1537 г. объявляла индейцев «настоящими людьми», иначе говоря людьми, способными воспринять христианское вероучение. Инструкция короля, врученная губернатору, предписывала препятствовать нападению колонистов на «мирных» индейцев и насильственному превращению их в рабов. Меры эти принимались понтификатом и короной не из соображений гуманности и стремления «спасти» индейцев от вечных мук ада. Папа, как высшая церковная власть, и король, как его представитель, собиравший десятину, назначавший и содержавший прелатов, хотели иметь в Бразилии возможно более обширную паству и возможно большее число подданных, несущих повинности в пользу церкви и короны. Папа и король вовсе не были против рабства, но они боялись конкуренции рабовладельцев, готовых обратить в рабство всех индейцев, истребить тех, кто сопротивляется, ведя непрерывную войну, в которой несла потери казна и люди метрополии. Это столкновение интересов «спасителей душ» и охотников за рабами порождало дополнительные сложности в жизни колонии.

Несмотря на все трудности, первому генерал-губернатору удалось в какой-то мере наладить централизованное управление. Но в 1552 г. Томе де Суза покинул Бразилию. Новый генерал-губернатор Дуарти да Кошта прибыл в страну 13 июля 1553 г. Тогда и выплыли на поверхность все разногласия и противоречия, которые удалось более или менее преодолеть, по крайней мере смягчить его предшественнику.

оме де Суза вез с собой 600 солдат и матросов и 400 осужденных; но для будущего Бразилии 6 человек в простых черных рясах, которых король направил для управления церковной службой и в качестве советников, сыграли большую роль, чем упомянутая тысяча человек с их руками и силой. Эти 6 человек несли с собой то, что было наиболее ценным для той страны и народа: идею, а именно — идею преобразования Бразилии. Эти 6 иезуитов обладали молодой и еще совершенно нерастраченной энергией, так как их еще юный орден был полон священного усердия доказать свое особое значение. Еще был жив его глава и основатель Игнатий Лойола…»^{67}

Это — отрывок из книги «Бразилия — земля будущего» Стефана Цвейга. Пожалуй, ее наиболее яркие страницы — о деятельности иезуитов. Как же они намеревались преобразовать страну? Автор отвечает: мирно обращаясь с индейцами и добиваясь того, чтобы земли колонистов возделывались ее жителями, в частности и преимущественно новообращенными христианами. Эта политика противостояла политике насильственного завоевания страны и порабощения индейцев. Прекрасно! И все-таки…

Начнем с последней фразы приведенной цитаты: «Еще был жив его глава и основатель Игнатий Лойола…»

В 1540 г., за девять лет до прибытия в Бразилию Томе де Сузы, папа Павел III утвердил устав «Общества Иисуса» — ордена иезуитов, основанного испанским священником Игнатием Лойолой. В 1548 г., за год до прибытия Томе де Сузы в Бразилию, Игнатий Лойола закончил «Духовное упражнение» — руководство к деятельности «воинов Иисуса». «Цель оправдывает средства» — стало моралью иезуитов. Беспрекословное подчинение вышестоящему — нормой поведения. Сохранение, расширение и укрепление католицизма и власти папы — стержнем политики. Преданность папе фактически ценилась выше преданности самому христианскому вероучению («мы обещаем: всегда, немедленно и беззаветно повиноваться всему, что прикажут нам нынешний и будущий папы»). Толкования этого учения главой церкви признавались важнее самого слова и духа «священного писания» («отказавшись от своего личного суждения, наш ум должен повиноваться церкви полностью и совершенно; если она говорит, что белое есть черное, мы должны немедленно признать это»). Основной завет Игнатия Лойолы гласил: «Подчиненный должен смотреть на старшего как на самого Христа; он должен повиноваться старшему как труп, который можно поворачивать куда угодно. Нужно не только хотеть, как того хочет начальник, нужно чувствовать так же, как он». Аскетизм, считавшийся у прежних орденов высшим служением богу, поощрялся и в «Обществе Иисуса», но здесь прежде всего искали не спасенную душу, а нетребовательного, но боеспособного воина, которым не мог быть человек отрешенный от мира и с иссушенной плотью. Член нового ордена из верующего христианина превращался в «иезуита».

Против кого выступала «армия Иисуса»? Почему ей требовались солдаты, чей дух и тело были порабощены? Почему ради авторитета духовных властей и институтов от них требовались самые страшные духовные жертвы. Кто и зачем давал отпущение неискупимым грехам?

«Армия Иисуса» выступала против протестантизма — тех религиозных движений, которые являлись опосредствованным выражением прогрессивного развития тогдашнего европейского общества. Контрреформация шла на бой против Реформации. Чем трудней становилось бороться с последней силой доводов, силой аргументации, черпаемых из «священного писания», тем острее ощущалась нужда не в сознательных бойцах, а в фанатиках. В людях, чья преданность обусловливалась не столько сознанием истинности исповедуемого вероучения, сколько верой в непогрешимость верховной церковной власти. Ибо «священное писание» оказалось в ту пору толкуемым по-разному. Более того, отрицалась именно правомерность толкования его папой, как и власть папы, якобы унаследованная от апостола Петра. Доказывалось, что Христос не поручал Петру шествовать в Рим, а Петр не основывал папства в Риме. Доказывалось, что это выдумка властолюбивых римских епископов.

Перед этой угрозой Тридентский собор католической церкви (1545–1563 гг.) провозгласил принцип непогрешимости папы в делах вероучения^{68}, канонизировал латинский текст «священного писания», недоступный пониманию подавляющего большинства верующих. Чтение писания рядовым верующим вообще признавалось необязательным и даже вредным, его им толковали пастыри папы. Логическим следствием такой позиции явилась невиданная активизация деятельности инквизиции, которая преследовала всех вероотступников апостольской церкви с неумолимой жестокостью. В Риме был учрежден главный трибунал, инквизиции, который возглавлял кардинал Караффа — будущий папа Павел IV.

Иезуиты, авангард контрреформации, яростно защищали догмы и каноны католической церкви, над которыми в то время нависла угроза. Католический канон и догма навязывались для сохранения привилегий власти и богатств римской курии, ее епископов и аббатов, а в конечном счете для удержания в узде мысли угнетенных и эксплуатируемых, для их угнетения и эксплуатации.

Первым генералом ордена иезуитов («черным папой») стал сам Игнатий Лойола. Из его ближайших помощников формировалась «генеральная конгрегация». Ее члены имели право, увидев в поведении генерала отклонение от установленных норм и обетов, сместить его. Но так как от генерала зависел подбор членов конгрегации, то он фактически был всевластен и пользовался полной безнаказанностью. Четкая организация, твердая дисциплина, неразборчивость в средствах, прощение грехов, совершаемых «во имя церкви», составляли корпоративную силу ордена. Настойчивость и непреклонность «воинов Иисуса» придавали ему авторитет, особенно в среде верующих, 101 запуганных вечными муками ада, разобщенных, стремившихся исповедью очистить совесть, веривших в святость своих духовных наставников. Иезуитов поддерживал папа, они получали средства от власть имущих. Этого влияния они добивались неустанно, как и пополнения казны ордена. Обладание тем и другим при умелом шпионаже, сложных интригах, профессиональном доносительстве и спекуляции именем Христа делало иезуитов порой вершителями судеб целых народов^{69}.

Деятельность генерала ордена, маскируемая христианской фразеологией, направлялась на удушение прогресса: обнаруживался ли он ib форме протестантизма, научных открытий, новых идей или новых течений в искусстве.

Однако столь влиятельными иезуиты стали далеко не сразу. Вначале они не встретили особенно доброжелательного приема у королей Европы. Монархи, укреплявшие собственную абсолютистскую власть, вовсе не стремились облегчать папе вмешательство в свои дела через «воинов Иисуса». Правительства некоторых стран сами вводили протестантизм. Счастливым исключением для иезуитов на первых порах оказалась Португалия. Она имела огромные владения, грозных могущественных соседей. Ей не хватало сил для поддержания престижа, для политической игры в Европе и для охраны заморской империи от посягательств врагов и даже формальных друзей. «Правовернейшие» короли искали покровительства папы. Чтобы угодить ему, они рьяно истребляли ересь. Иезуиты могли помочь в этом деле и одновременно выступить в роли ходатаев перед папой в пользу Португалии. При Жоау III огромным влиянием пользовался иезуит Родригеш. Великий магистр ордена Иисуса, каковым являлся португальский король, следовал советам своего духовного наставника и предоставил ему самые широкие полномочия. Тот не преминул этим воспользоваться. Он, в частности, преобразовал две коллегии в университеты (Коимбры и Эворы), ставшие важными европейскими центрами католической схоластики. После смерти Жоау III (1557 г.) Родригеш руководил действиями регентши Екатерины и был официальным воспитателем наследника престола — Себастьяна. Для иезуитов с самого начала распахнулись ворота заморских владений Португалии.

Бразилия — первая страна Америки, куда они проникли. И первыми на ее землю вступили те шестеро, о которых писал Стефан Цвейг, во главе с 32-летним Мануэлем де Нобрега — воспитанником католических университетов Саламанки и Коимбры, ставшим членом ордена через четыре года после его основания. Они, действительно, «обладали молодой и еще совершенно нерастраченной энергией». В далекой перспективе им следовало возместить в Америке те потери католической церкви, которые она несла от Реформации, сделать ее заповедным полем воинствующего католицизма, источником дохода для ордена, короля, ему покровительствующего, и папы, сделать истинной Землей Святого Креста. В этом состояла «идея преобразования Бразилии».

Следует ли из сказанного, что прибывшие в Бразилию иезуиты были лишены «священного усердия», действовали, движимые низкими целями и корыстью? Отнюдь нет. Они были подвижниками. Они верили в святость папского престола. Они были убеждены, что в служении папе и ордену, следовании канонизированным догмам состоит служение богу. Они были тем более преданными служителями и ревнителями догматов, чем больше, как им казалось, на бога — в лице его наместника на земле — нападали церковные реформаторы. Они были пленниками привычной традиции и ее фанатиками. Они были жертвами и слугами своих хозяев и вдохновителей. Их фанатизм мог быть искренним и бескорыстным, жертвенным и даже героическим. Но он был одновременно, если не выгоден им лично, то удобен. Он освобождал от персональной ответственности перед богом и тем более людьми, от угрызений совести: не дано простому смертному познать предвидение господа и посему надлежит ему исполнять предписания тех, кто наделен «божественной властью», кто единственный удостоен знать «его волю», верно толковать «священное писание», и тех, кого назначит «наместник божий» пастырями «овец заблудших».

Слепое подчинение старшим, избавление от чувства личной ответственности, бездумное принятие чужого толкования исповедываемого вероучения делало иезуита, самого самоотверженного, не рожденного злодеем, бездушным орудием тех, кто бесконтрольно пользовался им в своих корыстных и реакционных целях. Для достижения таких целей особенно нужны внешне вдохновенные и одухотворенные, а на деле униженные духом исполнители. Это маскирует цели, дает корысти и бескорыстных служителей. Исполнителей и служителей — в конечном счете всегда жестоких. Эту жестокость питает догматизм мышления, превращая всякого инакомыслящего во врага, не просто врага, а врага церкви и бога — святотатца. Ее питает санкционированная безответственность за физическое и духовное насилие, совершаемое по повелению иерархов, искушенных в том, что есть «истинное добро» и «истинное милосердие». Иезуит, лично обладавший многими положительными качествами, будучи иезуитом, всегда и непременно — носитель зла, физического и духовного угнетения. Пример этому — деятельность первых иезуитов в Бразилии.

…Они несли его так, чтобы он не раскачивался в такт шагам. Ступали твердо, смотря прямо перед собой. Опустившиеся рукава ряс обнажали сильные руки. Священный гимн, который они пели, звучал как боевой клич. Шли «воины Иисуса». Над их головами блестел позолотой большой деревянный крест. Они шли впереди. Генерал-губернатор и его свита выступали за ними. Далее маршировали офицеры и солдаты. Колонисты замыкали шествие. Оно направлялось к месту старого поселения в Бухте Всех Святых (Баия). Экспедиция Томе де Сузы: монахи, губернатор, солдаты, колонисты. Не только торжественное шествие — отражение характера колонизации страны.

Монахи в индейской деревне (из книги Теве)

В Сан-Сальвадоре — первой столице Бразилии — иезуиты воздвигли церковь. Но не здесь, среди колонистов, собирались обосноваться люди Нобреги. Колонисты — подданные короля («кесарю — кесарево»). Иезуиты искали другое поле деятельности («богу — богово») — среди индейцев. Но не в хижинах рабов, которые считались неотъемлемой собственностью хозяев, не в португальских селениях, где жили индейцы, уже крещенные и перенявшие обычаи европейцев, а среди «диких» индейцев, чей разум и души еще не знали «истинной веры», но и не ведали «порочных соблазнов», представляли собой, по словам Нобреги, «чистый лист», ожидающий, когда на него будут нанесены священные письмена. Большинство «диких» индейцев враждовало с португальцами. Идти к ним с солдатами значило сразу же встретить вооруженное сопротивление. Генерал-губернатор к тому же не располагал лишними силами, которые он мог бы выделить для нужд иезуитов. Нобрега избрал поэтому другой путь — миссионерский: через покорение духа. Для этого требовалась не меньшая, если не большая отвага: нужно было идти к каннибалам безоружными. Требовалось огромное терпение, дипломатическое искусство, сила воли и физические силы. Требовалось знание языка. Следует отдать должное приехавшим в Бразилию монахам: они обладали всеми указанными качествами и языки индейцев начали изучать с первого дня прибытия.

Когда иезуиты приобрели необходимые навыки в языке индейцев, они перебрались в капитанию Сан-Висенти и стали посещать индейские деревни. Их встречали зачастую недоброжелательно. Им не раз грозила смерть. Но мало-помалу им удалось войти в доверие некоторых племен и добиться известного влияния. 29 августа 1553 г. иезуиты, объединив три индейские деревни, создали свою первую миссию — Пиратинингу. Нобрега сообщал: «Мы собрали в этом поселке для обучения священному писанию 130 и для крещения 36 человек, всех возрастов и обоих полов. Дважды в день все они обучаются христианской доктрине и заучивают молитвы на португальском и своем собственном языке». Нобрега пояснял, что обряд крещения осуществлялся не сразу: «…Мы считаем, что крещение должно совершаться только после длительного испытания»^{70}.

Первый успех иезуитов пришел к ним не только в результате их собственных усилий, но п благодаря тому контрасту, который представляла их мирная деятельность по сравнению с разбойничьими налетами бандейрантов на индейские племена. Однако подопечные иезуитов нередко вновь проявляли враждебность. Если в силу своего суеверия они и проникались уважением к «богу белых», то, как правило, забывали о нем вскоре после ухода монахов, как и об обряде совершенного крещения. То и другое представлялось им чуждым и непонятным, как чуждыми и непонятными казались внушаемые моральные принципы иной по месту и времени цивилизации и веры. На «обращенных» покушались бандейранты, используя их меньшую настороженность в отношении европейцев. «Обращенным» не помогала их принадлежность к христианскому миру. Бандейранты захватывали их в плен и порабощали. Сбитые с толку, индейцы восставали и против бандейрантов и против монахов. Но иезуиты упорно продолжали свое дело, искали новую «ниву».

25 января 1554 г. в Пиратининге «воины Иисуса» основали первую коллегию — коллегию Сан-Паулу (Св. Павла) — учебное заведение для специально отобранных новообращенных индейцев, будущий центр иезуитских миссий всей Бразилии. Нобрега к тому времени получил от Игнатия Лойолы сан провинциала ордена, иначе говоря, главы ордена на Земле Святого Креста^{71}. К тому времени в этой стране насчитывалось уже 26 иезуитов: 13– в Пиратининге, 5 — в Сан-Висенти, 4 — в Сан-Сальвадоре (Баия) и по 2 — в Порту Сегуру и Эспириту Санту. В 1553 г. в Пиратинингу прибыл 26-летний монах — иезуит Жозе де Ашпиета, как и Нобрега, воспитанник Коимбры. В коллегии Сан-Паулу он преподавал латынь и «священное писание», изучал индейские языки. Однако прославился он своей неутомимой миссионерской деятельностью и литературными дарованиями. Написанные им для индейцев религиозные мистерии, гимны и песни, переложенные на язык тупи библейские сказания, а также его переписка — литературный памятник и исторический источник той далекой эпохи.

Дом иезуитов в Эспириту Санту

В 1555 г. Аншиета записал: «Мы живем в деревне Пиратининга, где у нас имеется большая школа, и мальчики-индейцы здесь учатся читать и писать; они уже в значительной мере питают отвращение, к обычаям своей страны, а некоторые даже умеют помогать при служении мессы»^{72}. Однако, несмотря на все усилия иезуитов, индейцы не жаждали стать христианами. Оружие мирной проповеди оказывалось мало эффективным — для достижения искомого результата требовалось слишком много времени. К проповеди оставались равнодушны христиане-бандейранты и плантаторы, которые нуждались в рабах, а не в «спасенных душах». Раба в случае необходимости, считали они, можно окрестить и насильно. Встретив эти препятствия, иезуиты начали прибегать к помощи авторитета генерал-губернатора и силе его солдат. При этом они старались, чтобы губернатор выступал от своего лица. Тогда им удавалось не возбуждать недоброжелательства рабовладельцев и скрывать свою роль карателей в отношении индейцев.

Обратимся к двум ярким свидетельствам, письмам двух «святых отцов»^{73}. Одно из них отправил из Баии 19 июля 1558 г. Антониу Пирес, другое — 12 сентября того же года его «брат во Христе», чье имя осталось неизвестным. Антониу писал:

«Pax Christi.

Вашему отцовству уже известно… что сделано здесь господом нашим в его жаждущем винограднике руками отцов и братьев ордена Иисуса. Хотя я и не прибавлю много нового к тому, что уже было сообщено, мне хочется рассказать в этом письме о плодах, собранных со святой помощью и поддержкой… Мы все свое возможное усердие направляем на приведение здешних индейцев к истинному познанию нашей святой веры… Губернатор также с усердием и доброй волей, которые дал ему наш господь, не упускает ничего, что кажется ему необходимым, для выполнения своих обязанностей… Первым шагом, который уже предпринят с большим успехом, была концентрация четырех разбросанных индейских поселков в одно большое поселение. Прежде из-за этой разбросанности для обучения и обращения индейцев требовалось большее число людей. Одновременно это облегчает исправление совершаемых ими ошибок и грехов, в которые они впадали, когда были расположены столь неудобно. Мы надеемся, что при существующем порядке и гармонии, которые установил наш господь, мы будем действовать среди них с большим успехом, во славу и честь его святого имени и в целях истинного его понимания повсюду.

Одним из важных препятствий, которое мы стремились устранить особенно решительно, были постоянные и очень жестокие междоусобные войны между ними. Их беспрерывность была главным препятствием к их взаимопониманию. Из-за постоянных войн многие из них погибали; к тому же они поедали друг друга; бороться с этим было трудно, но теперь они больше уже не делают этого… Когда выясняется, что они вновь едят человеческое мясо, их очень жестоко наказывают, как и следует за столь тяжелый грех, несовместимый с законами природы».

Соратник Антониу Пиреса также лестно отзывался о губернаторе: «Он продолжал наказывать ослушников с такой мудростью и умеренностью, что не только не разрушил общину, но, наоборот, содействовал ее созданию; он оказался способным подчинить всех закону и поработить тех, кого хотел… Все они дрожат от страха перед губернатором, страха, который, если и не пожизненный, то достаточно сильный для того, чтобы нам представлялась возможность учить их… Этот страх делает их более способными внимать слову божьему».

Не похвальна ли строгость, если она препятствует междоусобным войнам и каннибализму? Если она сочетается с «мудростью и умеренностью»? Если враждовавшие прежде, теперь мирно живут в общем поселке? Если все это служит сближению двух встретившихся народов и обучению индейцев новым трудовым навыкам?

Читаем у Антониу Пиреса: «Возведение церкви и домов, в которые отцы, учителя этого нового христианского мира, собрали индейцев, было угодно господу нашему, ибо, несмотря на зимнее время, которое здесь сопровождается частыми дождями, строительные работы были закончены через четыре месяца. Первая месса была отслужена в этой церкви в день святого Петра и Павла со всей возможной торжественностью. Губернатор, сопровождаемый самыми уважаемыми людьми города[9], посетил церковь где для всех был дан обед. Торжество началось с обряда обращения. В начале мессы патер, одетый в священные одеяния, благословил церковь, а затем начал торжественное крещение, во время которого он окрестил 84 обращаемых. Губернатор был их крестным отцом».

Вот что, по словам автора второго письма, происходило в индейских поселениях, основанных иезуитами: «С большим усердием дети обучаются добрым нравам, чтению и письму, и среди них есть много умных. Мы надеемся сделать из них хороших учеников, так как, не имея больше возможности бродяжничать и оставаясь теперь среди нас, они уже не забудут того, чему их обучили… Один из мальчиков, которого мы принесли с собой несколько лет назад и научили ткать, находится в Сан-Паулу[10] вместе со своим станком и делает ткани. Усердие, с которым они прежде предавались своим празднествам с поеданием человеческого мяса, своим войнам и церемониям, обратилось на возделывание хлопка. Они ткут и таким образом одевают себя. Это сейчас их главное занятие. Все стали одеваться, и многие из них теперь ходят одетые не только в поселке».

Все это под эгидой церкви и при бесконечных славословиях богу. Но без этого в те времена не обходилось ни одно начинание, тем более предпринимаемое монахами. Не в строгости и не в апелляциях к богу состояло зло тех мер, которые осуществляли иезуиты. Зло заключалось в том, что они, как и плантаторы, стремились подчинить себе и поработить индейцев.

Выше говорилось, что иезуиты противопоставляли свои мирные методы жестокому насилию бандейрантов. Но следовало ли из этого, что они выступали противниками рабства и насилия? Отнюдь нет. Они, как и церковь, которой они служили, признавали рабство в принципе законным и богоугодным институтом. Они вдохновляли войны против «немирных» индейцев и бразильских «язычников» и сами участвовали в них. Анонимный автор цитировавшегося выше письма с восторгом рассказывал о карательной экспедиции, возглавленной губернатором. Захваченная врасплох деревня была снесена с лица земли, все мужчины убиты, а женщины и дети взяты в плен, что означало рабство. Монах заключал: «Этот подвиг произвел впечатление и напугал не только тех индейцев, но и вообще всех, на всем побережье, так как подобного раньше здесь не бывало». Иначе говоря, еще раз: «Страх делает их более способными внимать слову божьему».

И пожалуй, нигде «слово божье» не служило так прямо порабощению, как в миссиях иезуитов.

В поселках иезуитских миссий, «редукциях»[11], о которых с такой гордостью и умилением писали Антониу Пирес и его собрат по ордену, царил строжайший режим: труд, молитва, сон, досуг — все по часам, все под надзором. В целях предотвращения побега и «дурных влияний» индейцы полностью изолировались от внешнего мира. Редукции обносились стеной, и у всех выходов выставлялась стража. Из числа «обращенных» избирались старосты, выполнявшие функции надсмотрщиков. Стражники, кроме своей прямой обязанности охранять редукции и землю миссии, выполняли полицейские функции. Малейшее нарушение установленного режима жестоко каралось. Детей нередко отнимали от родителей и воспитывали отдельно, чтобы разорвать естественную родственную привязанность. Детям внушали, что «духовный отец» должен быть им ближе родного. Исповедь служила орудием слежки и доносительства. От «праздных мыслей» отвлекали бесконечными молитвами, религиозными церемониями и мистериями. Впрочем времени для мыслей почти не оставалось — обращенный тупел от бесконечной тяжелой работы. Индеец, выдвинутый на какую-либо руководящую должность, всегда невысокую, воспитывался в беспрекословном подчинении отцам-иезуитам. Одновременно от него требовали бездушной требовательности к подчиненным. Отравляющее действие на психологию наивного индейца, бескорыстного и честного, вся жизнь которого до этого протекала в тесном содружестве рода и племени, оказывали лицемерие и ханжество иезуитской морали. Любая жестокость, несправедливость совершались «во имя добра», «во имя милосердия божьего», представлялись истязуемому и обиженному как его искупительная жертва «пострадавшему за нас Иисусу Христу», чью волю будто бы исполнял наказующий.

«Божья» земля миссии делилась на «общую» и «индейскую», выделяемую отдельным семьям. Индеец работал два дня на своем поле, а остальную часть недели — на общем. Все продукты труда с последнего шли в склады миссии. Велся строгий учет урожая на личных участках. Их владельцам оставлялось лишь столько продуктов, чтобы не умереть с голоду. Столько же выделялось ремесленникам, охотникам, рыболовами другим «специалистам». В установленных производственных отношениях своеобразно сочетались рабство и крепостничество. Индейцы работали на миссию, но одновременно сами обеспечивали себя, возделывая участки или занимаясь ремеслом. В то же время ни земельные участки, ни инвентарь, ни инструменты им не принадлежали, как не принадлежали им их жизнь и совесть.

Фанатичные слуги католической церкви — иезуиты — создавали для нее идеальную паству: порабощенную душой и телом. Это был единственно возможный результат деятельности «воинов Иисуса». Но и сами они, не будучи столь стесненными, как редуцированные индейцы, они, могущие вкушать вдосталь от хлебов миссии (если их фанатизм не заходил слишком далеко), являлись всего лишь более привилегированными рабами церкви. Орден иезуитов с его целями, уставом и моралью предназначался для воспитания таких рабов. Они в свою очередь воспитывали новых, которые становились уже не только рабами церкви, но и рабами в буквальном смысле этого слова. Такова, выражаясь современным языком, «цепная реакция» от канонизации догмата о непогрешимости папы, от веры ;в эту непогрешимость и слепого подчинения вышестоящим до бездушного и одновременно ханжеского низведения человека до положения духовного и физического раба.

«Уверенные, что господь пришлет из метрополии новых тружеников для службы ему здесь, мы продолжаем расширять нашу деятельность, всегда моля господа о поддержке и помощи в том, чтобы мы оказались способными выполнить свои задачи к вящей славе и чести его святейшества. Мы просим его святого благословения, чтобы, поддерживаемые им, мы могли усердно служить ему, в чем состоит наша обязанность. Аминь», — так заканчивал свое письмо Антониу Пирес.

По мере увеличения числа редукций, а следовательно, роста влияния и силы иезуитов их противоречия с бандейрантами вылились в открытую вражду и военные столкновения, в которых монахи использовали специально подготовленные отряды индейцев миссий. Вокруг редукций иезуиты селили еще не «обращенных», но подготавливаемых к обращению индейцев, сохранявших свое оружие и служивших своеобразным кордоном на подступах к территории миссии. И монахи, и бандейранты втягивали в свою борьбу непокоренных, «немирных» индейцев. Бандейранты соблазняли их возможностью поживиться имуществом миссий, иезуиты — защитой от охотников за индейцами. Шла борьба за монопольное владение и монопольную эксплуатацию индейцев.

Итак, приход иезуитов на Землю Святого Креста не принес ей ни умиротворения, ни святости, наоборот: участились кровопролития, порабощение индейцев продолжалось. Не менее мрачной фигурой, но лишенной даже личного мужества и незаурядности, которыми отличались Нобрега и его соратники, оказался первый церковный иерарх, прибывший в Бразилию. Чтобы перейти к рассказу о нем, следует вернуться к 1549 г., когда иезуиты только что приехали в страну.

…Еще недавно оживленная строящаяся Баия тихо лежала, погруженная в пряную тропическую ночь. Густая ощутимая темнота поглотила крепостные стены, блокгаузы, дома поселенцев. Особенно темной ночь казалась здесь, у недостроенной часовни, стоявшей вблизи леса. У ее дверей застыли два вооруженных индейца.

В часовне сидящие на длинной — во всю стену — скамье внимательно слушали говорившего. Фитиль потрескивал. Небольшой язычок пламени то сжимался, голубея, то разгорался, вздуваясь и ярко желтея, когда отец Нобрега взмахивал рукой в широком рукаве рясы.

— Нигде и никогда дьявол не действовал свободнее, чем на Земле Святого Креста. Я не о дикарях. О поселенцах. Нет такого греха, смертного греха, который не совершался бы ими каждодневно во всех капитаниях. Разве что они не едят человеческого мяса. И этого нельзя сказать с уверенностью.

Все вопросительно подняли головы. Но никто не перебил его, не задал вопроса. Им говорили — их не спрашивали. И до них доходили слухи, что плененные европейцы, вынужденные жить среди каннибалов, перенимали и самый страшный их обычай (из страха или утратив все христианские черты). Во всяком случае и французы и португальцы отдавали своих пленных на съедение индейцам-союзникам. Это знали точно. И вновь склонились головы. Чуть слышно постукивая, опять привычно побежали под пальцами четки.

— Губернатор поддерживает нас. Мы сможем создать вооруженную охрану миссий из обращенных индейцев. Но это не вернет поселенцев под власть церкви, ее святых установлений. Послушание церкви — залог всякого послушания.

Пятеро сидевших одобрительно закивали. Послушание! В послушании верующих сила и власть святой апостолической римской церкви.

— Уповая на господа, будем просить, чтобы сюда прислали наших братьев по ордену, чтобы на Земле Святого Креста была учреждена особая епархия. Создание епархии с ее викарием и служителями освободит нас от необходимости отдавать слишком много времени делам европейских поселений. Мы сможем с большим успехом исполнить волю спасителя нашего по обращению дикарей в святую веру. Я написал обо всем этом. Да поможет нам бог. Аминь.

Пятеро встали. Заговорили. Кто-то поправил начавший угасать фитиль. На бревенчатых стенах сгустились тени монахов и одновременно высветилось распятие. Страдальческий лик Христа обнаруживал очевидные монголоидные черты. Работа индейского мастера. Они находились в стране, где все сопротивлялось их деятельности, порой непроизвольно. Вот и Христос с лицом индейца. О господи, на сколь трудный путь нас подвигнул! Соблаговоли, чтоб была епархия, облегчи нам задачу нашу.

Нобрега писал королеве о жизни поселений: «Здесь нет мира, что здесь есть, — так это: ненависть, злословие и недоброжелательство, грабеж и хищения, ложь и обман»^{74}. И своему принципалу: «…Не скупитесь на этих братьев и шлите многих на помощь в стольких и столь больших нуждах… У вас там достаточно священников и проповедников, много Моисеев и пророков. Эта земля — наше дело, и она самая языческая в мире… Пусть прибывает их как можно больше…» И королю после посещения капитании Пернамбуку: «В этой капитании, сеньор, несомненное большинство живет, погрязши во всевозможных грехах… Сами церковники, которых там пять или шесть, ведут себя точно так же и чрезвычайно скандально… Та же греховность и во всех других капитаниях, но не столь укоренившаяся, как в этой…»^{75}. И в каждом письме Мануэл де Нобрега просил, настаивал, требовал: шлите епископа, в худшем случае — викария.

Король удовлетворил просьбу Нобреги и учредил в Бразилии отдельную епархию. В 1552 г. в Баию прибыл епископ, Перу Фернандис Сардинья; несколько позже — священники и новая партия монахов-иезуитов (которых, как упоминалось, к 1554 г. стало уже 26); 13 июля 1553 г. — новый генерал-губернатор, Дуарти да Кошта, сменивший на этом посту Томе де Сузу.

Имея поддержку губернатора и епископа, иезуиты собирались значительно расширить и активизировать свою деятельность. Но их ожидания не оправдались. Когда все складывалось так, как того хотел Нобрега, йод уДароМ оказались не только труды иезуитов, но и судьба всей португальской колонии.

Дуарти да Кошта не желал терпеть никакого вмешательства в свои дела. Нобрега, действуя дипломатично, еще сохранял определенное влияние на губернатора, который не отказывал ему в помощи, особенно если нужно было внушать индейцам «страх божий». Иначе сложились отношения между губернатором и епископом. Последний, взяв высокомерный тон, возбудил в амбициозном губернаторе активное к себе недоброжелательство. Возник конфликт. Тот и другой начали искать поддержки у поселенцев. Дуарти да Кошта достиг своего быстрее, разрешив под видом «законных» войн охоту на рабов. Прелат, правда, пытался парировать действия губернатора, обвинив его сына в распутстве, но это мало затронуло нравственные струны в душах колонистов, как правило, живших с наложницами. Кое-кто все же встал на сторону епископа. В стране участились столкновения между бандейрантами и вооруженными отрядами миссий. Войны против индейцев, официально поощряемые губернатором, превратили страну в поле непрекращавшихся сражений. Всем этим воспользовались французы, чтобы подорвать власть португальцев и проникнуть в Бразилию. Положение значительно ухудшилось даже по сравнению с тем трудным временем, о котором писал в своей книге Ганс Штаден.

Португальцы, разобщенные внутренними раздорами, оказались в кольце врагов. Один из иезуитов доносил в те дни своему принципалу: «Дружба индейцев племени потигуара и французов приносит нам двойной ущерб: потигуара, давая французам убежище, помогают им совершать нападения на нас с моря; французские солдаты помогают индейцам нападать на нас с суши»^{76}. Монах писал из своего «уголка» страны. Но точно то же происходило вдоль всего побережья. Среди индейцев особенно опасным оставался Куньянбебе, руководивший конфедерацией племен. Со стороны моря нависла невиданная доселе угроза…

дмирал Колиньи еще раз прочитал прошение. Сомнений нет: пока эти заморские территории не заселены, Франция не признает их чьим-либо владением. Гугенотская[12] колония — хорошая мысль. Все предприятие было бы ловким выпадом против колониальных претензий Испании и Португалии, против их одержимого католицизма. Но война с Карлом V? Но средства на организацию экспедиции? К тому же не следует проявлять свое сочувствие кальвинизму. Это даст «Огненной палате»[13] повод быть еще более безжалостной. В прошении придется отказать. Адмирал вызвал дежурного офицера.

— Вы передадите шевалье Вильганьону, что обстоятельства, связанные с интересами королевства, не позволяют сейчас предпринять шаги, которые могли бы способствовать осуществлению его проекта.

…Никола Дюран де Вильганьон происходил из знатного дворянского рода. Его дядя — великий магистр ордена Святого Иоанна Иерусалимского, владевшего Мальтой, Гоццо и Триполи. Как и многие сверстники, шевалье с благоговением внимал преданиям о крестовых походах, но его коснулся и дух Возрождения. Он учился в Парижском университете вместе с Кальвином. Будучи рыцарем ордена Святого Иоанна, участвовал в военной экспедиции против Алжира. Из Африки судьба забросила Вильганьона в Рим — центр Контрреформации. Из папской столицы он отправился в Венгрию воевать против турок. Через несколько лет он — командир корабля, который, дерзко минуя английские дозоры, вывез во Францию совсем юную шотландскую королеву Марию Стюарт, вскоре выданную замуж за наследника французского престола. Вильганьон стал вице-адмиралом и губернатором Бретани. Во время строительства порта в Бресте он затеял спор с правителем этого города. Король решил дело не в пользу шевалье. Рыцарь оставил свой пост.

Во время вынужденной бездеятельности Вильганьон обратился к религиозной литературе. Уже знакомый с идеями Кальвина, он начал склоняться к признанию его вероучения. Тогда же отставной вице-адмирал познакомился с человеком, который красочно рассказал ему о Бразилии, ожидавшей своего настоящего завоевателя. Чарующие образы далекой страны, прирожденный авантюризм и безграничное честолюбие, кальвинистские увлечения и направление отечественной заморской политики — все это породило в голове пылкого искателя приключений заманчивый план. Он решил встать во главе экспедиции, которая завоюет Бразилию. Там он прославится подвигами во славу Франции, что принесет ему королевские милости. В 1553 г. он представил свой план Колиньи.

«Ему в голову пришла фантазия совершить путешествие в Бразилию, — записал Теодор Без, современник событий, один из главных руководителей гугенотов. — Чтобы осуществить свои намерения, он, зная, что месир Гаспар де Колиньи, адмирал Франции, поддерживавший, чем мог, партию религии, пользовался большим доверием у короля Генриха, объявил адмиралу свое намерение полностью посвятить себя отысканию и укреплению какого-либо места в Америке, которое могло бы послужить убежищем сторонников религии, с тем, чтобы страна постепенно заселялась и одновременно расширялась сфера деятельности церкви бога»[14].

Колиньи не спешил.

Но к 1555 г. нападения воинствующих католиков на гугенотов участились. Судовладельцы, купцы и капитаны Бретани и Нормандии настойчиво просили защитить их интересы в Бразилии. Пришла пора дать почувствовать Карлу V силу Франции в Америке. Колиньи решился, наконец, поддержать ходатайство Вильганьона. Пока он колебался, шевалье заручился поддержкой и с другой стороны — кардинала Лотарингского Лоррена (Гиза). Рыцарь ордена Святого Иоанна не был щепетильным в выборе покровителей и последовательным в вопросах веры.

Вице-адмирал получил от короны 10 тыс. ливров и два корабля. Денег хватило на то, чтобы приобрести еще один корабль, провиант и оружие, а также нанять небольшой отряд шотландцев в качестве личной гвардии начальника экспедиции. Изъявили готовность отправиться в путешествие: племянник Вильганьона Буа ле Конт (рьяный католик), соратник шевалье по войне в Пьемонте Торе (пылкий гугенот), францисканский монах (капуцин) — упоминавшийся в предыдущих главах Андре Теве, доктор Сорбонны Куанта, офицеры Ла Шапель и Буасси.

Бразилию довольно часто посещали французские корсары, купцы, искатели приключений и сокровищ. Однако пожелавших остаться в далекой стране надолго, жить среди дикарей под угрозой суровых кар со стороны португальцев, трудиться, испытывая всевозможные лишения, нашлось немного. Затея срывалась. Вильганьон еще раз использовал прежний козырь: он обратился к гугенотам, обещая предоставить им полную свободу вероисповедания и содействовать основанию гугенотского поселения. Это привлекло нескольких человек. Но нужного числа людей не набралось. Тогда вице-адмирал прибег к тому же способу, который практиковали португальцы. С разрешения короля в Бразилию отправили заключенных из тюрем Парижа и Руана. Старались отобрать ремесленников и мастеров строительных специальностей, руки которых пригодились бы в далекой стране. Так составилась экспедиция, насчитывавшая к моменту выхода 600 человек.

Бухта Гуанабара (Рио-де-Жанейро)

Началось с дурного предзнаменования: встречный ветер дважды помешал выходу кораблей в открытое море. Наиболее суеверные остались в Дьеппе. Отплыли лишь 14 августа 1555 г. В пути встретили немало трудностей, испытывали недостаток питьевой воды, страдали от цинги. Только 3 ноября подошли к бразильскому берегу. Через трое суток бросили якорь у мыса Фриу (Холодный), «который был назван так сеньором Вильганьоном, мальтийским рыцарем и адмиралом Бретани, лейтенантом короля Франции в Западном море, на шестой день ноября 1555 года, в моем присутствии», — вспоминал позже Андре Теве^{77}. О посещении мыса он писал: «…Лодки достигли земли, где местные жители тотчас встретили нас с таким радушием, какое только возможно. В честь нашего прибытия они воздвигли подобие прекрасного дворца, на принятый у них манер, украсив его красивыми ветками и ароматными травами, проявляя при этом большую радость и призывая нас разделить их веселье. Вначале самые старые, которые являются как бы королями или правителями, подходили один за другим, чтобы посмотреть на нас, и восхищенно нас приветствовали — в соответствии со своими обычаями и на своем языке; после этого они повели нас на то место, которое подготовили для нас и где предложили нам всевозможные угощения…»^{78}

Несмотря на радушный прием со стороны индейцев, Вильганьон не рискнул там обосноваться. Корабли пошли вдоль берега на юг. «…После поисков на островах и материке, страна, открытая нами, была названа Антарктической Францией[15]; а самым лучшим местом для строительства укреплений оказался маленький остров, всего в одно лье окружностью, расположенный почти у самого устья реки…»^{79} Это была Январская река (Рио-де-Жанейро), названная так португальцами, — на самом деле бухта, хорошо защищенная со стороны моря, с тремя лежащими в ней островами. Индейцы называли ее Гуанабара. Упомянутый Теве остров назвали Ратье (Крысолов). «…Установили на нем две большие пушки и несколько фальконетов; но море однажды разлилось так сильно, что смыло пушки и ядра, и знает бог, как тяжело нам было вытаскивать их»^{80}. На самом большом острове, острове Французов (ныне — Вильганьон), основали главное поселение и воздвигли форт, «состоящий из пяти крепостных валов и расположенной в нем тяжелой и легкой артиллерией». Форту дали имя Колиньи в благодарность за поддержку и помощь, оказанную адмиралом, «без которых было бы невозможно предпринять путешествие и построить форт в Бразилии»^{81}, — как справедливо отметил второй летописец Антарктической Франции — кальвинистский священник Жан Лери, приехавший туда несколько позже Теве.

Радость прибытия, необыкновенная красота природы, бескорыстная и доброжелательная помощь индейцев воодушевляли колонистов. Все, включая офицеров и командира экспедиции, усердно работали, чтобы заложить основы будущей заокеанской Франции.

Теве в своей книге «Универсальная космография» утверждал, что форт Колиньи «был вполне достаточен, чтобы держать в руках дикую страну и защищать ее от любого врага…»^{82}. Португальский губернатор Бразилии доносил королеве-регентше о деятельности Вильганьона: «Используемый им метод в отношениях с дикарями отличается от нашего. Он крайне либерален и в высшей степени справедлив по отношению к ним; в то же самое время он вешает провинившихся французов, не затрудняя себя судебными формальностями: поэтому его очень любят свои и дикари, которых он снабжает различными вещами и оружием и помогает им в их войнах; дикари побережья — самые храбрые; в короткое время он может стать очень сильным»^{83}.

На деле Антарктическая Франция вовсе не была столь сильной, какой казалась ее временному обитателю. (Теве жил там всего три месяца) или со стороны — тому, у кого хватало военных тревог и без нее. С момента своего основания французская колония в Бразилии несла в себе семена внутреннего раздора.

Во времена невиданной религиозной нетерпимости не могли ужиться только что враждовавшие католики и гугеноты. Всё, — начиная с того, куда и кого назначали на ту или иную работу, кому и где предоставлялось жилище, и, кончая тем, кто и что сказал, — служило поводом для обид, счетов и вражды. В первое время необходимость строительства форта заглушала взаимную неприязнь. Вильганьон старался поддерживать равновесие. Обязанный Колиньи и не видевший другого источника пополнения колонии, он в определенной степени покровительствовал гугенотам. Вильганьон назначил Торе комендантом форта. Колиньи он отправил письмо, прося прислать в Антарктическую Францию священников новой церкви. Разумеется, католикам это очень не нравилось. Кроме религиозных антипатий, существовали и другие возбудители недовольства, которые в конечном счете тоже приводили ко взаимной вражде между католиками и гугенотами.

Всем колонистам не нравилась чрезвычайно жесткая дисциплина и строгий режим, установленные в поселении. Как точно заметил французский историк Жюльен, рыцарь ордена Святого Иоанна пытался создать на острове Французов «Американскую Мальту». Но то, что привлекало рыцарствующего авантюриста и, может быть, его шотландскую гвардию, вовсе не устраивало поселенцев, принуждаемых к непрерывному подневольному труду на строительстве укреплений и несению суровой воинской службы. Связи с индианками строжайшим образом запрещались. Попытки заняться сельским хозяйством пресекались из-за боязни возможной враждебности индейцев и нападения португальцев. Лишь в двух местах на берегу бухты небольшие фактории вели дела с союзными индейцами. Иначе говоря, население Антарктической Франции оказалось в положении военного гарнизона, не связанного с окружавшей его страной, не обеспечивавшего себя продуктами, страдавшего от нехватки питьевой воды, находившегося в непрерывном состоянии тревоги. В доставке необходимого поселение зависело в первую очередь от индейцев и от метрополии. Таким образом «Американская Мальта», выглядевшая несокрушимым бастионом, на деле таила в себе немало пороков.

Антарктическая Франция

Не совсем так, как описывал это в цитировавшемся выше письме португальский губернатор, складывались отношения французов с индейцами. Вторгшись в страну, которую Португалия считала своим владением, французы на первых порах, естественно, искали в индейцах военных союзников. Кроме того, избранная Вильганьоном форма создания колонии делала для нее индейцев главными поставщиками рабочих рук, продовольствия и строительных материалов. Оба эти обстоятельства обязывали французов вести себя в отношении краснокожих соседей достаточно деликатно. Последние, со своей стороны, воюя с португальцами и уже убедившись в преимуществах европейского оружия и утвари, дорожили связями с французами. Так возник союз. Но скрепляли его не «либерализм» и «высшая степень справедливости» Вильганьона. Он отнюдь не брезговал сам иметь индейцев-рабов и разрешал иметь их подданным «Американской Мальты». Этот союз скрепляли та жестокость и несправедливость португальцев, в которой косвенно признавался сам их губернатор. Та жестокость и несправедливость, которые сделали индейцев смертельными врагами португальцев, объединили племена в конфедерацию, возглавляемую Куньянбебе, — неподалеку от того места, где обосновались французы.

Прошло всего три месяца со времени основания форта Колиньи, только недавно во Францию с добрыми известиями о блистательном начале предприятия отплыли Буа ле Конт и Андре Теве. И вот 31 января 1556 г. в маленькой державе мальтийского рыцаря был обнаружен заговор.

…Этот нормандец не желал подчиняться режиму, установленному Вильганьоном. Уже семь лет он жил в Бразилии. Находясь среди индейцев, чувствовал себя совершенно свободным. К экспедиции он присоединился здесь, в Гуанабаре, предложив свои услуги в качестве переводчика. Он вовсе не собирался оставаться затворником «Американской Мальты». Кроме того, он питал пристрастие к женскому полу. Это и послужило одной из главных причин его раздоров с Вильганьоном.

Вице-адмирал, испытывая влияние монахов и священников, сам в какой-то мере увлеченный религиозными идеями, строго следил за нравственностью своих подопечных. При этом к католическому ригоризму, скорее внешнему, который смягчала сравнительная легкость отпущения бытовых грехопадений, здесь примешивался протестантский ригоризм гугенотов. Своеобразное взаимоотталкивающее и взаимодополняющее слияние. В католицизме большую роль играла традиция. Традиция удерживалась, приспосабливаясь к новым условиям. Ее последователи могут быть бесконечно строги в отношении ритуала, но в случае необходимости готовы допустить снисходительность — во имя сохранения самой традиции или того, что ее породило. Так, в Испанской и Португальской Америке, например, католическая церковь — этот страж канонизированной христианской веры и связанных с нею традиций — для их сохранения и в собственных интересах вначале смотрела сквозь пальцы на «незаконные» браки европейцев с индианками, а потом и санкционировала их. Официально брак оформлялся, если это было нужно, задним числом. Католической церкви, чтобы восполнить потери, понесенные от Реформации, хотелось иметь в Америке достаточное число верующих для получения десятины, для сохранения заморских владений в руках «правовернейших» и «католических» королей.

Как и католики, протестанты жгли «еретиков» на кострах. Кальвин и его женевские реформаторы в том самом 1553 г., когда Вильганьон представил свой проект Колиньи, осудили и сожгли на костре испанского ученого Сервета за сочинение, в котором отвергалась идея троичности бога. Однако протестантизм был тогда физически неспособен на размах католической инквизиции. Протестантизм еще прочно не утвердился, если не считать Женевы, где и сожгли Сервета. Не обладая силой традиции, не располагая государственной поддержкой, он мог существовать и расти лишь за счет силы убеждения. Поэтому от его пастырей требовался гораздо больший пуризм, по крайней мере внешний (католиками рождались — протестантами становились), пока протестантизм не стал государственной церковью и не оформился в догматическую доктрину. Позже руководители протестантизма требование верности доктрине сделают средством управления своими единоверцами, а толкование доктрины — своей привилегией с вытекающими отсюда последствиями: духовным и гражданским подчинением паствы. При жизни Кальвина и под его личным влиянием главной из выработанных тогда норм личного поведения протестанта являлась строгость нравов. «Чистота» овец и особенно пастырей «религии бога» противопоставлялась «разврату папства», служила средством борьбы с католической церковью, действительно запятнавшей себя греховностью поведения своих служителей, тем более греховного, чем выше они стояли на иерархической лестнице. Поэтому естественно, что непосредственные ученики и последователи Кальвина стали в Антарктической Франции самыми энергичными борцами против «распущенности нравов».

Упомянутый выше нормандец в качестве посредника между французами и индейцами часто приезжал на материк. Там среди индианок он имел немало наложниц. Его пример представлялся весьма соблазнительным для запертых на острове колонистов. Отказываться от услуг нормандца не хотелось. Но попустительствовать его порокам Вильганьон не считал возможным. Шевалье решил женить нормандца на одной из индианок. Тот отказался. Тогда его попробовали принудить к этому. Нормандец продолжал сопротивляться, а тем временем принялся восстанавливать колонистов против их начальника. Недовольные нашлись, особенно среди тех, кто совсем иначе мыслил себе жизнь поселенца: свободного в своих поступках и роде занятий. Поэтому нормандцу довольно скоро удалось добиться согласия нескольких человек участвовать в заговоре. Заговорщики решили тайно убить Вильганьона, а потом перебраться на материк. Нормандец обещал им безмятежную легкую жизнь среди работавших на них индейцев и покорных индианок.

Гвардейцы Вильганьона раскрыли заговор и арестовали сообщников нормандца. Сам он успел бежать. Одного из арестованных повесили, одного утопили, двоих приговорили к пожизненным каторжным работам.

Однако заговор имел далеко идущие неприятные последствия. Начальник экспедиции и без того человек не мягкий стал к тому же очень подозрительным. Его суровый нрав теперь проявлялся резче. Это только усилило недовольство его правлением, скрываемое страхом перед расправой. Бежавший нормандец внушал индейцам, жившим по-соседству с Антарктической Францией, вражду к ее обитателям, открывая им глаза на те несправедливости, которых они прежде не замечали или которым не придавали значения. Снабжение колонии продовольствием ухудшилось. Начался голод. Много хлопот доставляла нехватка питьевой воды. Все это, а также непривычные для европейцев климатические условия явились причиной различных заболеваний. Одна из постигших остров эпидемий перекинулась на материк. Умерло много индейцев, что вызвало у них суеверный страх перед французами и еще большую отчужденность. «Американская Мальта» насчитывала уже порядочно дезертиров.

Словом, не прошло и года с момента основания колонии, а она переживала явный кризис, и по-прежнему ютилась на маленьком острове. Вильганьон, ища выхода из создавшегося положения, отправил две экспедиции, чтобы отыскать другое место для поселения: лучше обеспеченное питьевой водой, имеющее плодородную землю, населенное мирными индейцами. И кто знает, может быть, на новом месте Антарктическая Франция возродилась бы, расцвела и окрепла, покончив со своей изоляцией, перестав быть чужеродным придатком и превратившись в часть бразильской земли. Этого не случилось. В значительной мере из-за того, что к Вильганьону начали прибывать пополнения, а Гуанабару — чаще посещать французские корабли. Размеры грозящих колонии опасностей сделались менее заметными, иссяк стимул к немедленным преобразованиям. То, что португальцы не беспокоили «Американскую Мальту», укрепляло в решении не провоцировать военного конфликта, ожидая лучших времен.

Именно связи с метрополией и наличие достаточно сильной крепости для успешной обороны лишало Вильганьона той инициативы и решительности, которые отличали, например, Кортеса, сжегшего свои корабли, чтобы идти только вперед Правда, впереди у Вильганьона не лежала богатая золотом Мексика. Лишь девственные леса, каннибалы и португальцы, которые при всей их слабости уже контролировали значительную часть побережья страны. Не обладал Вильганьон упорством и фанатизмом португальских иезуитов, которые, не дожидаясь, когда придет помощь, делали вшестером все от них зависящее, чтобы расширить сферу своего влияния.

7 марта 1557 г. Буа ле Конт привел в Гуанабару три корабля. На остров Французов сошло около 200 человек: матросов, солдат, но главным образом новых колонистов. Неожиданностью был приезд шести мальчиков, присланных специально для изучения индейских языков. Но поистине потрясло колонистов и вызвало невиданное изумление индейцев появление на бразильской земле шести француженок. Социальное положение этих женщин, цель их прибытия, их дальнейшая судьба неизвестны. Можно полагать, что они скорее всего предпочли дальнее путешествие и рискованное замужество в дикой стране тюремному одиночеству на родине.

Если неизвестна судьба этих женщин, то хорошо известна печальная судьба других путешественников — 14 гугенотов, призванных в Антарктическую Францию Вильганьоном и отправленных туда лично Кальвином. Благодаря последнего за проявленную заботу, шевалье писал ему: «Пусть господь наш Иисус Христос защитит Вас и Ваших соратников, укрепит Вас своим духом и надолго продлит Вашу жизнь на благо своей церкви»^{84}.

С возвращением Буа ле Конта жизнь форта Колиньи вошла в прежнее русло. Первоначальное оживление постепенно уступило место унынию. Не предпринимались завоевательные операции, не проводились реформы, не изменился режим. Иначе говоря, продолжали действовать все те факторы, которые служили ослаблению колонии, лишали ее возможности территориального роста и экономического развития. Старые колонисты, освоившиеся с местными условиями, все чаще дезертировали с острова Французов, совращая и новичков. Кальвинисты, пополнив ряды видными проповедниками своей веры, получив ряд административных постов и считая свое положение упроченным, развернули активную деятельность. Они весьма энергично отстаивали не только свободу своего вероисповедания, но и стремились обратить в свою веру католиков, конкурируя одновременно с последними в деле крещения индейцев. Католики, и ранее с трудом терпевшие «вероотступников», при удобном случае старавшиеся навредить им, теперь открыто возмущались их присутствием на земле «христианнейшего короля». К тому же насаждаемая кальвинистами строгость нравов при занимаемых ими постах выливалась в полицейский надзор за колонистами, которые и так содержались в строгости. Частные споры по какому-либо вопросу все чаще выливались в общие раздоры, в орбиту которых втягивалась вся колония. Религиозная полемика велась непрерывно. Кто больше был виновен в этом? И те и другие. Коль скоро началась борьба за то, чтобы сделать свое вероучение господствующим и добиться этого, как-то дискриминируя инаковерующих, мирная жизнь в колонии, и прежде сохранявшаяся с трудом, кончилась.

Нетерпимость, с которой относились друг к другу католики и гугеноты в метрополии, захлестнула и Антарктическую Францию. Если во времена подготовки экспедиции в Бразилию Генрих II под влиянием Колиньи проявлял к гугенотам известную мягкость, то теперь он вел себя по отношению к ним гораздо тверже. Это не могло не сказаться на настроениях колонистов. Их уже не объединяли энтузиазм и трудности первого этапа основания поселения. Теперь жизнь «Американской Мальты» мало чем отличалась от жизни в отдаленной провинциальной крепости метрополии. При этом полная изолированность давала еще больше поводов для дрязг, а принадлежность к различным и борющимся церквам — для взаимной вражды и ненависти. Пассивность португальцев лишала вынужденной спаянности, которую порождает в людях общая, нависшая над ними непосредственная опасность.

В разгоравшиеся споры и конфликты все активнее вмешивался Вильганьон. Он считал своей прерогативой сказать последнее слово. К его авторитету прибегали и сами спорившие — для утверждения своей правоты. Но когда это не отвечало их интересам, Вильганьона признавали некомпетентным, особенно гугеноты, которых возглавляли друзья и ближайшие соратники Колиньи, искушенные в самых изощренных диспутах. Постепенно стали подвергаться сомнению суждения Вильганьона не только по религиозным вопросам, но и приказы, которые казались столь же дискуссионными, как и его толкование вероучений. Если приказы и не осмеливались нарушать, то выполняли с затаенным и, что еще хуже — убежденным протестом и несогласием.

Понимая или чувствуя все это, Вильганьон стремился восстановить свой авторитет и дисциплину подчиненных. Он прибег к принуждению и строгим наказаниям. В сложившихся условиях это приняло характер жестокого деспотизма и тирании, вызвав острое недовольство в обоих враждующих лагерях. Управлять дальше, находясь над схваткой, было невозможно. Чтобы сохранить за собой власть, требовалась сила, большая, чем та, которой располагали обе партии религиозных противников. Небольшой отряд гвардейцев не представлял собой такой силы. Кроме того, гвардейцы сами могли примкнуть к одной из враждующих сторон. Оставалось единственное средство — силе одной партии противопоставить силу другой, признав одну из них правой. Но какую?

В Антарктическую Францию Вильганьон отправился, чтобы прославиться, его манили жизнь конкистадора и мираж заморских сокровищ. По причинам субъективным и объективным предприятие оказалось далеко не столь блистательным, как ожидалось, и чрезвычайно трудным. Метрополия, занятая религиозными распрями, не уделила «Американской Мальте» должного внимания. Оживилось, правда, сообщение с Бразилией, но она не стала для Франции владением, подобным испанскому Перу. Наоборот, Вильганьон просил материальной помощи, солдат, колонистов. Три корабля Буа ле Конта явились последним вкладом Франции в его предприятие. Положение самой колонии не внушало надежд на процветание. Иначе говоря, Вильганьон не достиг главного, к чему стремился. Дело, за которое он взялся, не принесло быстрого и ощутимого успеха, славы Писарро или Кортеса, их богатства, привилегий и влияния. В Европе тем временем шла успешная для Франции война с Карлом V. Колиньи и Гизы оспаривали друг у друга влияние на короля и политическую жизнь страны. Это открывало перед шевалье широкие перспективы для выдвижения на глазах монарха, перспективы, которые он терял, сидя на своей порядком надоевшей ему «Американской Мальте».

Возвращение Буа ле Конта вдохнуло надежду: во Франции о нем, Вильганьоне, помнили. Колиньи и Кальвин поддерживали его. Пока первый из них играл при дворе одну из главных ролей, было на что рассчитывать. Поэтому, в частности, Вильганьон хорошо принял прибывших кальвинистов, назначил их на некоторые административные посты. Но эта ориентация требовала продолжения трудного эксперимента с гугенотско-католической колонией в то время, когда все чаще приходят известия с родины о разгоравшейся там религиозной борьбе, в которой решительные агрессивные Гизы выглядели сильнее сдержанного колеблющегося Колиньи. Адмирал к тому же, обороняя от испанцев Саи-Кантен, попал в плен, где его продержали два долгих года (1557–1559).

Как видно, учитывая прежде всего менявшуюся ситуацию во Франции, рыцарь ордена Святого Иоанна встал на сторону католиков^{85}. В условиях «Американской Мальты» это означало дальнейшее усиление произвола и деспотизма, но теперь главным образом по отношению к гугенотам. Уехал из-за этого бывший друг Вильганьона комендант форта кальвинист Торе. На материк убегали наемники и колонисты-протестанты. После того как шевалье попытался принудить Рише — одного из руководителей группы кальвинистов — отречься от исповедуемой им веры, его собратья отказались вообще подчиняться начальнику экспедиции. Они добились разрешения оставить остров Французов и поселиться на материке, пока не представится возможность уехать в Европу.

Покинув форт Колиньи, кальвинисты сумели завязать дружественные отношения с индейцами и мирно прожили на материке два месяца. Корабль, прибывший в Гуанабару, взял их, чтобы отвезти обратно во Францию. Существует версия, будто Вильганьон поручил капитану корабля утопить всех кальвинистов на пути в Старый Свет. Капитан этого не сделал. Однако плавание не прошло без трагических событий.

4 января 1558 г. неудачливые проповедники новой веры, спокойно вздохнув, смотрели как удаляется негостеприимно встретившая их земля. Но радовались они преждевременно. Ветхое судно дало течь. Пятеро кальвинистов, испугавшись гибели в море, вернулись на лодке к берегу. Здесь их подобрали люди Вильганьона. Когда они немного набрались сил, шевалье устроил им экзамен по догматам веры и признал еретиками. Троих он приказал утопить, двоих осудил на пожизненные каторжные работы.

С отъездом кальвинистов колония ничего не выиграла и во многом проиграла. Она потеряла тех, кто был в ней больше всех заинтересован. А так как нетерпимость возросла, то участились побеги на материк, где, как видели колонисты, жили достаточно спокойно безоружные священники. Вильганьон пытался пресечь дезертирство драконовскими методами. Он добился лишь того, что страх перед ним самим стал большим, чем страх перед каннибалами. На материке росло все менее зависящее от воли Вильганьона селение Генревилль.

Для чего ему было оставаться в Антарктической Франции? Ждать ее бесславного конца? Следовало опередить этот момент. Тогда он еще может рассчитывать на славу человека, успешно основавшего Антарктическую Францию. Ее гибель, если она наступит, будет связана с другим именем. Нужно спешить. Перебежчик для католиков и «американский Каин» для гугенотов легко мог оказаться еретиком для обеих враждующих партий с весьма печальной перспективой, не исключавшей костра. Бог с ней, с Антарктической Францией. Он, шевалье Вильганьон, должен устраивать свою судьбу. Во Франции, а не в Бразилии.

Итак, рыцарь ордена Святого Иоанна не смог стать в Бразилии ничем, кроме коменданта «Американской Мальты». Он не сумел управлять в Бретани, он не сумел управлять в Антарктической Франции. Для этого требовалось большее, чем личная храбрость. Мужество воина — проще мужества гражданина. Дело правителя — сложнее обязанностей офицера, выполняющего приказ. Ко всему этому Вильганьон оказался в исключительно трудных условиях религиозной борьбы, осложненных для него еще и тем, что он не обладал фанатичной или убежденной приверженностью к какой-либо из двух вер или спокойным и трезвым равнодушием к ним. Но именно отсутствие этих качеств позволило ему найти свое место в дальнейшем.

Поздней осенью 1559 г. Вильганьон появился в Париже. Хиреющая Антарктическая Франция осталась на попечении Буа ле Конта.

3 апреля того же года Испания и Франция подписали мирный договор в Като-Камбрези. Одним из его условий, в общем выгодных Франции, было обязательство французского правительства начать преследование гугенотов. «Огненная палата» после недолгого затишья обрушилась на еретиков. 26 июля того же года, получив тяжелую рану на турнире, скончался Генрих II. Его сыну, Франциску II, исполнилось всего 15 лет. Он нес в себе все недуги вырождавшейся династии. Власть в стране перешла фактически к Гизам — дядям жены Франциска Марии Стюарт, ставшей королевой Франции. Известия об этих событиях, вероятно, и повлияли на окончательное решение Вильганьона.

Во Франции шевалье довольно скоро забыл об «Американской Мальте», о своем племяннике, о брошенных на произвол судьбы колонистах. Он поспешил отречься от Кальвина и Колиньи. Он перешел в лагерь Гизов и воевал на стороне католиков.

Прошло более 10 лет со времени окончательной гибели Антарктической Франции (о ней еще будет рассказано). Мало что напоминало французам о неудавшемся предприятии в Бразилии. Они вели религиозную войну. Но именно она послужила причиной того, что в твердыне гугенотов — Ла Рошели в 1578 г. была издана «История путешествия в землю Бразилию, иначе называемую Америкой»^{86}.

Ее автор Жан Лери, посланец Кальвина в Антарктическую Францию, бежал оттуда 20 лет назад вместе с другими учениками женевского реформатора. «История» Жана Лери — один из интереснейших рассказов о Бразилии середины XVI в. и одновременно рассказ об эпохе религиозных войн, искры которых залетели в Антарктическую Францию. Жан Лери обвинял Вильганьона в предательстве поверивших ему гугенотов, деспотизме и жестокости. «История путешествия в землю Бразилию» — также памфлет, направленный против тех работ космографа короля и католического монаха Андре Теве, в которых тот прославлял Вильганьона. Поэтому знаменитый автор «Основных черт Антарктической Франции» (1558) и «Космографии мира» (1575) сел за новый труд, который закончил к 1585 г. «История двух путешествий в Южные и Западные Индии» повествовала об «образе жизни варварских народов», содержала «указания о главных пунктах, которые должны знать лоцманы и моряки, чтобы избежать кораблекрушения, «а также ответ на несправедливые обвинения, опубликованные против шевалье Вильганьона»»^{87}

оин отпустил конец веревки, обмотанной вокруг шеи пленника. Подбежавшие женщины и дети окружили поверженного врага и танцуя запели. Он знал: они поют о предстоящем пиршестве.

Одна из индианок нагнулась над связанным. Острым краем раковины она срезала ему брови и бороду. Другая держала голову. Продолжая петь и танцевать, женщины подняли его на ноги и потащили, спотыкавшегося и падавшего, к площадке у одной из хижин. Сюда принесли идолов. На пленника возложили головной убор. Закончив ритуальный танец, женщины ушли. Воины втолкнули его в хижину и остались сторожить. Из центра деревни доносились громкие голоса, топот многих ног. Там пили возбуждающее «каве», вновь пели и танцевали — теперь все племя. Там разжигали большой костер.

В сознании, затуманенном болью, неотступно стояло: он, то, что от него останется, будет составлять главную торжественную часть пиршества…

В Сан-Жоржи уже не надеялись на помощь. Индейцы с каждым днем все смелее и ближе подходили к частоколу. По ним почти не стреляли. Порох был на исходе. Почти не осталось воды и провизии. Сгорело энженьо. С трудом удавалось тушить залетавшие в поселок стрелы с привязанными к ним зажженными пучками хлопка.

Голодными, страдающими от жажды и усталости людьми овладела апатия. А индейцы были полны решимости расквитаться со своими давними врагами и поработителями. Смерть их пятнадцати братьев, замученных португальцами в первые дни осады, взывала к мести. В Сан-Жоржи никто не рассчитывал на пощаду…

То, что происходило в Сан-Жоржи, происходило почти по всей Земле Святого Креста. В Гуанабаре засели французы. Бандейранты и иезуиты посильно вредили друг другу. Только разобщенность врагов спасала еще португальцев от полного разгрома, когда в 1557 г. в Баию прибыл новый генерал-губернатор Мем де Са.

Губернатор начал с наведения порядка в португальских поселениях. Строгими мерами ему удалось в какой-то степени наладить нормальную жизнь. Он установил тесный контакт с иезуитами. Нобрега стал его первым советником. Именно этого губернатора особенно хвалили иезуиты в своих сообщениях, отрывки из которых приводились в предшествующих главах. Именно Мем де Са сумел внушить индейцам, жившим недалеко от португальских поселений, тот страх, который позволял людям Нобреги обращать их в христианство. Но «подвиг» Мем де Са испугал только мирных индейцев. Непокоренные индейцы не признавали его власти и продолжали войну.

Отдавая себе отчет в том, что война спровоцирована прежде всего действиями португальских поселенцев, Мем де Са, стимулируемый Нобрегой, запретил самочинные нападения на индейцев, «незаконные» войны против них. Это не принесло нужного результата. Губернатор и его администрация были не в состоянии контролировать жизнь огромной страны. Укоренившаяся вражда не могла остыть сразу. Индейцы не прекращали военных действий против португальцев, а те продолжали охоту на индейцев. Мем де Са решил взяться с другого конца: ведя планомерную войну против индейцев, оттеснить их, а затем наладить их отношения с поселенцами, разумеется, к пользе последних. Губернатору удалось многое, но урегулировать отношения между португальцами и аборигенами он не сумел.

Пленный европеец среди индианок (из книги Штадена)

Вражда зашла слишком далеко. Но не в этом состояло главное. Рабы являлись той рабочей силой, на которой зиждилась не только главная отрасль хозяйства колонии — возделывание и переработка сахарного тростника, — но вообще почти вся экономическая жизнь страны. Поэтому Мем де Са и другие губернаторы под давлением обстоятельств, независимо от своего желания и полученных инструкций, резрешали «законные» войны против индейцев или санкционировали их результаты. Эти войны приносили рабов. Количество рабов определяло размеры урожая. Размеры урожая — высоту доходов от продажи метрополии продуктов сахарного тростника. Эти доходы получали наиболее влиятельные колонисты — крупные землевладельцы, ведущие плантационное хозяйство, собравшие вокруг себя и под своей эгидой остальных коло нистов, связанных с этим хозяйством и в той или иной мере зависевших от крупного фазендейру. Стержнем бразильской экономики становилась эксплуатация рабов^{88}.

Во времена Мем де Са индейцы продолжали отстаивать свою независимость и свободу. В борьбе с ними погиб сын губернатора — Фернан. Посылая королю отчет о войне с индейцами, Мем де Са следующим образом описал обстоятельства его гибели: «Вскоре после того, как я был назначен губернатором, мне были вручены письма Васко Фернандиса Котиньу, донатария капитании Эспириту Санту; в этих письмах говорилось, что индейцы его капитании восстали, пошли против него войной, многих убили и ранили, его самого окружили в городе и дни и ночи осаждали этот город; в письмах говорилось также, что ему и его людям ничего не остается как быть съеденными, если помощь не придет как можно скорее. Так как у меня не было человека, которому бы я мог поручить командование, я послал туда Фернана де Са, своего сына, дав в его распоряжение шесть небольших парусных судов и около двухсот человек; они прибыли в капитанию Эспириту Санту; по совету тех, кто с ним был, он пошел по реке Сикаре (Крикаре) и подошел к трем очень сильным индейским укреплениям, носящим общее название Марерике, где индейцы нанесли христианам большой урон и многих убили; эти укрепления были взяты им, но с большими потерями, и он погиб там, сражаясь»^{89}.

Сам Мем де Са со значительным отрядом отправился морем в капитанию Ильеус. Там при его приближении индейцы сняли осаду с упоминавшегося Сан-Жоржи. Высадившись ночью у Ильеуса, губернатор нанес им серьезное поражение. Но они не сдались. Исход многодневного сражения решила битва между союзными и враждебными португальцам индейцами, закончившаяся на море и получившая название «битвы пловцов». Люди губернатора одержали победу. Жестоко расправившись с побежденными, Мем де Са предпринял новую карательную экспедицию, потом следующую. В походах прошло около года. Индейцы отступили, часть племен покорилась иноземным завоевателям. К покорившимся сразу же направились иезуиты завершать подчинение проповедью, крещением, редукциями.

Морской бой враждующих индейских племен (из книги Штадена)

Военный успех губернатор использовал для упорядочения жизни в городах и поселках, для сооружения принадлежавшего короне сахарного завода Пираж (на нем перерабатывался тростник, поставляемый плантаторами, не имевшими собственных энженьо), для фортификационных и строительных работ, для организации судопроизводства и т. д.

Дела колонии поправлялись. Она вновь переживала возрождение. Но любые успехи губернатора и колонистов не могли считаться прочными, пока на Земле Святого Креста существовала Антарктическая Франция, к тому же имевшая союзников среди враждебных португальцам индейских племен. Здесь, за океаном, к тому же не удавалось следить за всеми европейскими политическими коллизиями, а следовательно, знать, каковы планы французского правительства в отношении захваченного куска бразильской территории. А что, если Антарктическая Франция будет использована для дальнейшей колонизации и вытеснения португальцев? Или вспыхнет франко-португальская война и в Бразилию прибудут французские войска?

Политика Вильганьона, который натравливал на португальцев своих союзников-индейцев, но сам не предпринимал активных военных действий, позволила его противникам сконцентрировать силы, чтобы потеснить «язычников». Теперь Мем де Са отдавал все время и энергию подготовке наступления на Антарктическую Францию. В Баию стягивались вооруженные отряды из всех капитаний. Склонялись к союзу индейские племена. Приступить к военным операциям мешали недостаток снаряжения и судов. Но разрешилась и эта проблема. 30 ноября 1559 г. в Баии бросили якоря корабли Бартоломеу де Васконселуса. На них прибыли давно ожидаемые подкрепления из Португалии.

16 января 1560 г. португальская военная экспедиция на восьми кораблях покинула Баию. Двигаясь на юг, она принимала на борт отряды, подготовленные для нее в других капитаниях. В Эспириту Санту, где жители были особенно сильно напуганы близостью к Антарктической Франции, подкрепления оказались самыми значительными. Там к португальцам, кроме того, присоединился вождь индейцев тупининос — Арарибойа, — когда-то союзник Вильганьона, позже обиженный последним и порвавший с ним. 18 февраля экспедиция подошла к Гуанабаре.

Французы, обосновавшиеся на ее берегах, бежали в форт Колиньи, где гарнизон готовился к обороне. Но слишком поздно. Антарктическая Франция после отъезда Вильганьона все больше хирела. Буа ле Конт вовсе не пользовался авторитетом, что подорвало военную дисциплину, которую всеми способами и мерами, включая самые жестокие, поддерживал ее прежний правитель. Его племянник почти не заботился об увеличении числа своих союзников-индейцев. Так Антарктическая Франция оказалась лишенной тех качеств, которые, несмотря на все ее другие недостатки, делали ее при Вильганьоне «Американской Мальтой». Гарнизон ее насчитывал 70–80 человек, не считая рабов, моряков, стоявшего в бухте корабля и союзных индейцев, главная часть которых действовала на материке. Однако, когда португальцы предложили Буа ле Конту сдать крепость, он отказался.

Португальцы уже знали об отсутствии Вильганьона и об ослаблении форта Колиньи. Тем не менее целый месяц они не рисковали начать штурм. За это время они вели обстрел острова Французов, сожгли французский корабль, разрушили французские поселения на берегах Гуанабары. Штурм начался 15 марта — после того как португальская экспедиция получила дополнительные подкрепления из капитании Сан-Висенти. Немалую роль сыграла решительная позиция Мануэла де Нобреги. Он ежедневно настаивал на необходимости наступления. «Или мы разрушим гнездо французов и еретиков, или станем их дичью», — не уставал он повторять.

В первый день на остров Французов высадился десантный отряд и индейцы Арарибойи. На третий день, несмотря на отчаянное сопротивление защитников форта, нападавшие проникли за его стены. Французы, потеряв треть своих людей, сдались. Те, которым удалось сесть в лодки и не погибнуть от пуль и стрел преследователей, добрались до материка и укрылись в лесу.

Форт Колиньи, поврежденный во время боя, в последующие дни был окончательно разрушен. «Американской Мальты» не стало. Наведя страх на индейские племена, обитавшие в районе Гуанабары, Мем де Са покинул «гнездо французов и еретиков», осмелившихся обосноваться у Рио-де-Жанейро. Губернатор направился в Баию. Племяннику он приказал плыть в Лиссабон с донесением об изгнании французов из Бразилии.

Донесение гласило: «Пусть свидетельствует господь наш, что мы были полны решимости сражаться и сражались на море и на суше и во всех направлениях; 15 марта мы вступили на остров, где высилась крепость; весь этот и следующий день мы бились без отдыха днем и ночью — до тех пор, пока господь наш не помог нам достичь большой победы и уничтожить большое число врагов, не потеряв много своих; и если бы эта победа не была связана с моим именем, я мог бы утверждать, Ваше высочество, что подобной христиане вообще не достигали многие годы. Ибо сколь много я не видел крепостей, мне кажется, я не видел другой столь сильной. В ней было 74 француза, когда я туда прибыл, и несколько индейцев-рабов; позже туда прибыли 42 человека с корабля и другие, что действовали на суше, и с ними было более 1000 индейцев-воинов, не менее обстрелянных и опытных, чем французы. Нас было 120 португальцев и 140 индейцев, большинство из них безоружных и не очень желавших воевать; на кораблях насчитывалось 18 юных необстрелянных солдат…»^{90}

Судя по всему, Мем де Са не удержался от преувеличений. Так или иначе, но португальцы победили.

Антарктической Франции было суждено погибнуть, но она пережила «Американскую Мальту». Французы, бежавшие из форта Колиньи, поодиночке или группами разбрелись по побережью. Теперь им пришлось поневоле поддерживать тесные отношения с индейцами, ища защиты от португальцев. И случилось так, что они, в меньшем числе и разобщенные, стали для последних опаснее, чем запертые все вместе в форте Колиньи.

Не теряя надежды на помощь из метрополии, французы использовали время, чтобы восстановить против португальцев наибольшее число индейских племен. Это не составляло особого труда. Вражда между индейцами и португальскими поселенцами не угасала. Найдя во французах помощников и советчиков, ицдейцы побережья, вынужденные прежде отступить, вновь атаковали своих врагов. Французы действовали вместе с ними, а также, объединившись в отряды, воздвигали небольшие укрепления в наименее доступных и легко обороняемых местах (например, на мысе Фриу). Иначе говоря, происходило то, чему помешал Вильганьон, изолировав «Американскую Мальту» от материка и лишив ее неисчерпаемого резерва военной силы, оперативных и стратегических возможностей, экономической базы, правда, происходило в самых неблагоприятных условиях.

В ближайшей к Гуанабаре капитании — Эспириту Санту — французы совершали сухопутные и морские рейды, сжигая поселки, убивая их жителей. Один из португальских администраторов сообщал 10 июня 1562 г.: «После того как губернатор разрушил крепость Рио-де-Жанейро, эта капитания подверглась многочисленным нападениям со стороны французов…»^{91} Возглавляемые соратниками Буа ле Конта — Д’ Эспином и Бресе — индейцы тамойос неоднократно беспокоили португальские поселения и иезуитские миссии капитании Сан-Висенти. Использовав неосмотрительность Мем де Са, который, победив французов, не оставил в Гуанабаре никаких сторожевых сил, они во главе с Буа ле Контом вернулись в нее. Над островом Французов опять взвилось знамя их короля. Срочно восстанавливались стены разрушенного форта Колиньи. Наученные горьким опытом, французы стремились закрепить за собой побережье бухты, основав там еще два форта: Бираоасумирин (Урусумирин) и Парнапуку (Парнапуан). Таким образом устанавливался прямой контакт с союзными индейцами, оказывались под рукой стройматериалы и продовольствие. Основная крепость получала форпосты на континенте, служа одновременно цитаделью для береговых фортов. Антарктическая Франция, брошенная на произвол судьбы метрополией и своим основателем, вновь возрождалась.

И вновь, как до 1560 г., она оказалась для португальцев недосягаемой. Они были вынуждены опять направить все свои силы против индейцев. Наибольшую опасность представляли племена тамойос, которые объединились под руководством вождей Жагуаньяра и Арари. За исключением крупных прибрежных поселений они стали хозяевами капитании Сан-Висенти. Осажденная индейцами, с трудом отбивала их атаки иезуитская миссия Сан-Паулу. К этому времени она выросла в значительный центр капитании[16].

Трагизм положения усугублялся тем, что по обе стороны сражались воины когда-то одного племени, или оставшиеся «язычниками» или ставшие «христианами». Вот что рассказывал Аншйета о нападении, совершенном на миссию 9 июля 1562 г.: «…Бились братья с братьями, родные и двоюродные, племянники с дядями; и более того: два сына, которые были христианами и находились с нами, — против своего отца… Жены португальцев и дети, включая детей-индейцев, собрались большей частью в нашем церковном доме, поскольку он был более прочным; здесь некоторые из метисок провели всю ночь в молитве при свечах, зажженных перед алтарем. Мы были в окружении только два дня, непрерывно сражаясь; многие из наших индейцев были ранены, но, несмотря на тяжелые ранения, никто, по милости господа, не умер, так как они собирались в нашем доме, и тут мы лечили им тело и душу… Среди врагов было много раненых и даже убитые, среди которых один наш, обучаемый вере… Его убила стрела, попавшая в живот, которая была платой за то, что он хотел сделать с нами, — за обучение его доктрине, за добрые дела, которые мы для него делали, перевязывая тяжелые раны, его самого и его братьев, полученные ими от их врагов»^{92}.

Повсеместные восстания индейцев лишали генерал-губернатора возможности направить свои войска из Баии на далекий юг — в Эспириту Санту, Рио-де-Жанейро и Сан-Висенти. Все говорило о том, что почти нет надежды сохранить их в руках португальцев, если не будут приняты какие-нибудь чрезвычайные меры или не прибудут подкрепления из Португалии. В этот трудный момент Нобрега и Аншиета сделали дерзкий и отважный шаг.

…На исходе вторая неделя трудного пути через девственный лес. Проводник объявил, что сегодня, 9 мая 1563 г., они достигнут цели — Ипироиг. Прочитав молитву, пока носильщики собирали и укладывали вещи, Нобрега и Аншиета последовали за проводником и индейцем, который обрубал мешавшие проходу ветви и лианы. Через несколько часов они вышли к большой поляне. Сквозь поредевшие деревья увидели индейскую деревню. Вступили в нее, не предупреждая о своем приходе. Не дав индейцам опомниться, Нобрега обратился к ним с пламенной речью. Пораженные и недоумевающие, индейцы, окружив монахов, молча слушали.

Как они оказались здесь? Как осмелились прийти? В чем он так страстно убеждает? А монах продолжал говорить: о каком-то всемогущем боге; о жесткой каре, которой этот бог подвергнет их, индейцев, ступивших на путь войны; о том, что португальцы никогда больше не будут покушаться на землю и свободу тамойос; о мире, который принесет счастье обоим народам. В это время другой монах соорудил под ближайшим деревом импровизированный алтарь. Потом оба они отслужили мессу.

Нобрега был искусным оратором. Он знал индейцев, знал что и как нужно им сказать. Индейцев приход монахов весьма озадачил. Безоружные белые не проявляли в их присутствии ни малейшего страха, вели себя так, будто индейцы обязаны внимать им и даже подчиняться. Никогда не видевшие церковной службы, индейцы приняли ее за заклинание неизвестного им бога, который гневается на них, которого эти люди, так хорошо знающие их язык, просят о милосердии. Удивленные, сбитые с толку, напуганные собственным суеверием, а главное заинтригованные, индейцы не тронули пришельцев.

…Монахов подвели к костру. Там сидели вожди и старейшины. Совет конфедерации племен тамойос решал вопрос о выступлении против португальцев, об объединении сил с индейцами тупинамбос, которыми по-прежнему руководил Куньянбебе, для полного изгнания чужеземцев. Разрешили высказаться и монахам. Хитрость и ловкость иезуитов победили простодушие индейских вождей. Они согласились заключить мир. Однако все старания Нобреги и Аншиеты чуть не пропали даром. В деревню пришли посланцы от тамойос живших у океанского побережья, — непримиримых врагов португальцев, союзников французов. Ценой еще больших усилий и обещаний от лица губернатора иезуитам все же удалось добиться временного перемирия. Для подтверждения выработанных условий Нобрега отправился на север, Аншиета в качестве заложника остался среди индейцев.

Жозе де Аншиета

Имя Жозе де Аншиеты окружено ореолом легенд. Ему приписывают даже чудеса, подобные тем, которые, согласно церковной традиции, совершил Иисус Христос. Разумеется, многое в поведении монаха казалось индейцам странным до невероятия, а воображение напуганных колонистов поражало его сравнительно долгое пребывание среди каннибалов. Это давало почву для рождения мифа, Но главным питающим его источником являлась заинтересованность иезуитов в создании такого мифа, с помощью которого они могли усилить свое влияние^{93}. Однако нельзя отрицать мужества Аншиеты, его находчивости, такта и силы духа. Он не только жил среди людоедов, не только укрепил их в мысли заключить мир, но и создал тогда же поэтические произведения, дошедшие до наших дней^{94}. И все же, несмотря на свои высокие личные качества, в конечном счете Аншиета оставался жестоким слугой черного дела. Незадолго до похода в Ипироиг, куда монах пришел в роли миротворца, он писал об индейцах: «…Для подобных людей нет лучшей проповеди, чем проповедь мечом и копьем, и нигде нет большей необходимости в следовании девизу: compelí eos intrare»^{95}.

Покинув Ипироиг, Нобрега отправился в город Сан-Висепти. Здесь он склонил местные власти к принятию условий мира с индейцами. Это стоило ему немалых трудов. Сказывалась неприязнь колонистов к конкурентам-иезуитам, которые прочно обосновались в одноименной капитании, где «отнимали» у плантаторов их потенциальных рабов. Сказывалось желание продолжать войну, которая давала здешним бандейрантам возможность беспрепятственной охоты за рабами. Общие интересы Земли Святого Креста бандейрантов волновали мало. И все же опасность объединения индейских племен и их союза с французами была слишком велика, чтобы пренебречь ею. Посланные к индейцам парламентеры подтвердили заключение мира. Аншиета вернулся из Ипироига.

Мир с наиболее сильными индейскими племенами позволил генерал-губернатору потеснить остальные, ограничил наступательные возможности французов. В стране установилось некоторое затишье, но не надолго.

В португальской столице стало известно о возрождении Антарктической Франции. Там хорошо знали о затруднениях французского двора, вызванных избиением гугенотов в Васси, которое положило начало религиозной войне. Учитывая оба эти обстоятельства, в Лиссабоне решили навсегда покончить с притязаниями французов па бразильскую землю. Капитан-мор Эстасиу де Са, племянник генерал-губернатора, получил приказ возглавить флот из восьми кораблей и экспедиционные войска. В 1563 г. он прибыл в Баию, откуда, взяв подкрепление, двинулся на юг. В один из февральских дней 1564 г. его флот подошел к Гуанабаре. Однако вступить сразу в бой капитан-мор не рискнул. Он пошел дальше и остановился в Сан-Висенти, где экспедиция пробыла целый год.

Здесь ее пополнению способствовали донатарий Фернандис Котиньу Фильу, иезуиты и Арарибойа, выставивший 4 тыс. лучников.

1 марта 1565 г. флот капитан-мора Эстасиу де Са вновь появился у входа в Гуанабару. В тот же день португальцы начали высадку своих войск на берег. Для этого выбрали место на материке, защищенное от орудий форта Колиньи, — на выступающем в море выступе у горы Пан-де-Ашукар (Сахарная голова).

«Мы с большим усердием стали копать землю и рубить деревья, чтобы построить укрепления; не желая думать ни об индейцах тамойос, ни о французах, мы действовали как ступившие на свою землю… Каждый выполнял данный ему приказ: рубили деревья и носили их на плечах, а также землю, камни и все прочее, необходимое для сооружения укреплений; никто не уклонялся ни от какой работы, начиная с капитан-мора и кончая самым незначительным человеком…»^{96}, — вспоминал Жозе де Аншиета, который, как и Нобрега в 1560 г., являлся духовным пастырем и вдохновителем экспедиции^{97}.

Французы не располагали достаточными силами для того, чтобы воспрепятствовать высадке португальских войск, проходившей под прикрытием корабельных орудий. Они, правда, выслали против своих противников отряды индейцев тамойос, но их каноэ не могли противостоять португальскому флоту, а их луки — аркебузам и пушкам. Португальцы закрепились на месте высадки. Строительство у горы Пан-де-Ашукар продолжалось.

Едва разбили военный лагерь, а иезуиты уже позаботились о приобретении земли на территории, которую фактически предстояло завоевать и отстоять. Отец Гонзалу де Оливейра, прибывший к войскам экспедиции из Сан-Висенти (вместе с Аншиетой), обратился к Эстасиу де Са с петицией о предоставлении участка земли для основания иезуитской «коллегии города Рио-де-Жанейро». Никакого города не существовало, а потому, давая согласие, капитан-мор писал 1 июля 1565 г.: «Предоставляю коллегии Иисуса землю на Рио-де-Жанейро, просимую в петиции…»^{98}

Португальские колонисты из военного лагеря и района, прилегающего ближе других к бухте Гуанабара, узнав о неожиданном и ловком ходе иезуитов, поспешили обратиться к Эстасиу де Са с аналогичной просьбой.

11 июля капитан-мор подписал дарственную грамоту, согласно которой «для пастбищ и пашен города» просителям выделялось полторы лиги побережья на мысе Кара-де-Кау (Собачья голова), выступающем в море около горы Пан-де-Ашукар. Как видно, мысль о будущем городе на месте военного лагеря овладела уже и капитан-мором.

26 июля немногочисленные колонисты и большой отряд воинов всех родов оружия, составив торжественный кортеж, возглавляемый Эстасиу де Са, вышли из недавно построенной крепости, получившей название Сан-Себастьян. Они направились на мыс Кара-де-Кау. Здесь в руки Жоау Прессе, представлявшего горожан, Антониу Мартинс, уполномоченный капитан-мором, передал горсть земли, пучок травы, кусок дерева и воду. Это, в соответствии со старинной португальской традицией, символизировало введение во владение землей со всем, что на ней есть. Сопровождаемый колонистами, Жоау Проссе обошел вокруг пожалованного участка, чем и завершилась церемония.

Так военный лагерь, превратившийся в крепость, и прилегающая к нему земля на мысе Кара-де-Кау 26 июля 1565 г. составили ядро будущего города Сан-Себастьян-де-Рио-де-Жанейро. Впоследствии первая часть названия отмерла и осталась вторая: Рио-де-Жанейро^{99}.

3 сентября 1566 г. Эстасиу де Са в сопровождении офицеров и следовавших за ними горожан вышел из главных ворот крепости. Будущий алькальд-мор (градоначальник) Франсиску Диаш Пинту, шедший до этого рядом с капитан-мором, вернулся и закрыл ворота, а затем вошел внутрь через имевшиеся в них небольшие двери. Прождав немного, Диаш Пинту громко спросил:

— Кто хочет войти в город?

— Именем короля, нашего повелителя, комендант города Сан-Себастьян, — отвечал Эстасиу де Са.

— Раз вы именем короля назначены комендантом города и крепости, входите, капитан.

Говоря это, Диаш Пинту открыл ворота и процессия, возглавляемая Эстасиу де Са, в прежнем порядке вернулась в город. С этого момента Диаш Пинту стал первым алькальдом города Рио-де-Жанейро, будущей столицы страны.

Описанная церемония происходила через полтора года после того, как войска Эстасиу де Са высадились на берегу Гуанабары Вывший военный лагерь уже действительно приобретал облик города. А как же французы? Их положение оказалось более выгодным, чем положение португальцев, которым пришлось все возводить на пустом месте, отражая атаки противника. Португальцы долго не располагали силами, достаточными для штурма французских укреплений. Эстасиу де Са все ждал помощи, а с ней не торопились. И не французы, а капитан-мор и его люди фактически находились в осаде. В их лагере не хватало воды, они испытывали большие затруднения с продовольствием. Жили не выпуская из рук оружия. Французы позволяли себе плавать по бухте от форта Колиньи к своим береговым форпостам.

Не имея возможности справиться со своей главной задачей — изгнать французов из бухты Рио-де-Жанейро, — Эстасиу де Са тем не менее сделал все от него зависящее, чтобы подготовить ее выполнение. Он перерезал главную артерию, по которой противник мог получить решающую поддержку: вход в бухту для французских кораблей, приходящих из метрополии, был закрыт. Воздвигая город и раздавая землю, с которой начали кормиться его обитатели, капитан-мор, кроме военных преимуществ, приобретал большой политический козырь. Французы не только оказывались на территории, юридически принадлежавшей другой державе, но и на земле, где существовало значительное и постоянное поселение этой державы. Иначе говоря, основанием города наносился удар по выдвигавшемуся Францией принципу: если нет прочного заселения — нет прав владения.

При всем этом фактическое положение Сан-Себастьяна оставалось тяжелым. Чтобы как-нибудь облегчить его, уже через месяц после высадки португальской экспедиции у мыса Кара-де-Кау, в столицу колонии за подкреплением и припасами отправились два корабля под командованием Жоау де Андради. На одном из них плыл Аншиета, олицетворявший католическую миссию экспедиции, призванную не только изгнать французов из Бразилии, но и покарать «еретиков»-гугенотов. Он настойчиво просил помочь обитателям Сан-Себастьяна. В одном из своих отчетов Нобреге Аншиета писал: «Городская стена, которая сооружена, — только первый шаг к овладению той землей; при этом нет возможности ни оставаться там, ни покинуть ее без помощи его высочества…»^{100}

Цитируемое письмо монах отправил 9 июля 1565 г. Только через год с лишним, 24 августа 1566 г., Кристовау де Барус привез из Португалии новые войска, а одновременно и приказ французы должны быть изгнаны во что бы то ни стало.

Генерал-губернатор Мем де Са в продолжение полутора лет собирал силы для оказания поддержки своему племяннику. Но каждый раз он использовал их не по назначению: то требовалось отразить нападения индейцев в северных капитаниях, то выкурить оттуда контрабандистов и пиратов. Теперь, вновь набрав необходимый резерв, получив крупные подкрепления из метрополии, губернатор, потратив еще два месяца на подготовку к походу, в ноябре 1566 г. вывел свою армию из Баии. Она следовала на кораблях вдоль побережья. Как и в 1560 г., делались продолжительные остановки в главных городах капитаний. Здесь пополнялись запасы продовольствия, рекрутировались дополнительные военные отряды, проводилась ревизия местной администрации.

18 января 1567 г. жители Сан-Себастьяна-де-Рио-де-Жанейро увидели подходившую эскадру. Наконец-то! Еще раньше из Сан-Висенти прибыл небольшой отряд военных каноэ капитана Элиодору Эобану. Было решено начать штурм на рассвете 20 января, в день Святого Себастьяна.

В рапорте королю Мем де Са сообщал: «Я отдал приказ наступать на крепость Бираоасумирин, сильную и хорошо защищенную, которая находилась на скалистой возвышенности, имея за своими стенами много французов и артиллерию; крепость подверглась решительному нападению и, несмотря на большое число убитых и раненых среди христиан, дух нападавших не остывал до тех пор, пока мы не пленили девять или десять французов, убив остальных. Во время этого боя был смертельно ранен стрелой Эстасиу де Са.

Взятие острова Французов португальцами

Через несколько дней я приказал взять другую крепость — Парнапуку, — где находилось более тысячи воинов и значительная артиллерия; бой длился непрерывно три дня, с большим трудом и жертвами среди белых мы ворвались в крепость; ее защитники после жестокого сопротивления вынуждены были сдаться. Теперь мы были готовы вести наступление на самую сильную из всех здешних крепостей, обороняемую большим числом французов. Но они не отважились принять бой и оставили крепость, которая имела три крепчайших стены, много бастионов и укрепленных зданий. Они пришли ко мне просить мира. Я согласился на условии, чтобы они признали себя вассалами Вашего высочества»^{101}.

Очистив бухту Рио-де-Жанейро от французов, португальцы вытеснили с прилегающего побережья индейцев тамойос. Они действовали с исключительной жестокостью, сознательно истребляя всех, кто попадался им под руку. Остатки разбитых племен отступили в девственные леса и дальние горы.

Позже французы предприняли несколько попыток вновь занять Гуанабару и разрушить Сан-Себастьян. Они уничтожили шедший в Бразилию флот нового губернатора и всех находившихся с ним людей. Они долго удерживали свое укрепление на мысе Фриу. Французские пираты и контрабандисты часто наведывались к бразильским берегам. Но с Антарктической Францией было покончено навсегда. Судьба тамойос постигла индейцев потигуара и другие не покорившиеся португальцам племена. Португальцы решительно двинулись на освоение северных капитаний, в бассейн Амазонки и материковые глубины Бразилии.

Основанием Рио-де-Жанейро закончилась история Земли Святого Креста — первый этап истории Бразилии: ее открытие и завоевание, открытие и завоевание ранее неизвестной страны.

Дж. Бейкер. История географических открытий и исследований М, 1950.

Дж. Бейклесс Америка глазами первооткрывателей. М, 1969.

А. Варшавский. Дорога ведет на юг М, 1960.

Жюль Верн История великих путешествий, т. 1. Открытие земли Л, 1958.

В. И. Гуляев. Америка и Старый Свет в доколумбову эпоху. М, 1968.

А. В. Ефимов. Из истории великих русских географических открытий М, 1949.

Он же Открытие Америки со стороны Азии. М, 1964.

Б. де Лас Касас. История Индий. Л., 1968.

И. П. Магидович. История открытия и исследования Северной Америки. М, 1962.

Он же. История открытия и исследования Центральной и Южной Америки. М., 1965.

С. Э. Моррисон Христофор Колумб, мореплаватель М, 1958.

«Открытие великой реки амазонок». М, 1963.

В. Прескотт. Завоевание Мехики, т. 1–2. СПб, 1885–1886.

Он же. Завоевание Перу СПб, 1886.

«Путешествия Христофора Колумба». М., 1961.

Г. И. Ревзин. Колумб. М, 1947.

У. Рэли. Открытие Гвианы. М, 1963.

Я. М. Свет. Последний инка М, 1964.

В. Снегирев. Конкистадоры. М., 1936.

Д. Фиске. Открытие Америки, т. 1–2. М., 1892–1893.

Р. Хаггард. Дочь Монтесумы. М., 1964.

Р. Хеннинг. Неведомые земли, т. 4. М., 1961.

Соответствует испанскому «идальго».

Лига равна 5,5 км.

Он действительно еще побывает в Индии и станет ее вице-королем (1502–1503, 1524).

Военно-административное звание в тогдашней Португалии, в данном случае объединявшее звания адмирала, главнокомандующего и губернатора.

Лье равно 4,5 км.

Донатарий — человек, получающий что-либо в дар (порт.).

От слова seismo (порт.) — шестая часть. В средневековой Португалии так назывались земельные пожалования, с которых королю причиталась ⅙ часть урожая. Постепенно слово «сесмария» стало означать вообще земельное пожалование, часть доходов с которого шла короне.

Некоторые ученые считают, что слово «бандейрант» появилось позже, но суть описываемого процесса и содержание слова «бандейрант» оправдывают, как нам кажется, допущенное сближение.

Имеется в виду г. Баия.

Имеется в виду не коллегия Сан-Паулу, а одноименный поселок близ Баии.

От «reducere» (лат.) — возвращать. Термин этот — отражение церковной политики в вопросе об индейцах. Чтобы сохранить их для себя, не дав всех обратить в рабство или истребить на том основании, что они «язычники и вообще не люди», церковь объявила их «настоящими людьми», даже крещенными когда-то святым Фомой. Таким образом индейцы оказывались законными подопечными церкви, которая «возвращала» их к забытой вере.

Гугенотами во Франции называли последователей церковного реформатора Жана Кальвина.

Учреждение, выполнявшее функции, сходные с функциями инквизиции.

«Партия религии», «религия», «церковь бога» — имеется в виду реформаторская церковь (в отличие от «папской церкви» и католического канона)^{102}.

По предложению Андре Теве («Моя Антарктическая Франция, которой я дал это название»).

Позже она была переименована в капитанию Сан-Паулу.

«А Documentary History of Brazil». Ed. by E B. Burns N. Y., 1966, p. 15. (далее: E. Bums).

M. A. de Beauchamp. Histoire dú Brésil. Paris, 1815, p. 30–31.

E. Burns. Op. cit, p. 21–29; J. F. Rocha Pombo. História do Brasil (ilustrada), t. I. Rio do Janeiro, p. 159–176, сноска; H. Taunay et F. Denis. Le Brésil, ou histoire, moeurs, usages et coutumes des habitants de ce Royaume, t. VI. Paris, 1822. Appendice, p. 4–69; P. Calmon. História do Brasil, vol. I. Século XVI. Rio de Janeiro, 1959, p. 65.

Письмо Каминьи после описываемого нами времени затерялось. Впервые оно было опубликовано (с пропусками) в 1817 г См. V. Tapajós História do Brasil. São Paulo, 1958, p. 42; A. Contier. A «carta» de Pero Vaz de Caminha. Manuscrito, edicioes e traducioes. — «Revista de Historia», São Paulo, 1966, № 67.

Д. Фиске. Открытие Америки с кратким очерком древней Америки и испанского завоевания, т. 2. М., 1893, стр. 65.

Там же.

Он так и умер, убежденный в своей правоте. Может быть, поэтому имя прославленного мореплавателя не нашло своего места на карте открытой им земли. Только через 300 лет (1819 г.) знаменитый Симон Боливар назвал Великой Колумбией освобожденные им из-под власти Испании государства Латинской Америки, но Великая Колумбия вскоре распалась (1829–1830 гг.). Прошло еще тридцать с лишним лет (1863 г.), когда, наконец, появилась страна Колумбия (до этого — Новая Гранада).

Он же, указывая место написания своего письма, обозначил «Порту Сегуру (Надежный порт), остров Истинного Креста (Вера Крус), 1 мая 1500 г.».

Примечательно, что во французском переводе письма Перу Ваш де Каминьи, сделанном уже в XIX в. (H. Таипау et F. Denis. Op, cit) португальское слово «a terra» (земля), которое равнозначно слову «la terre» во французском языке, переведено словом «le pays» (страна).

Следует иметь в виду, что слова «остров» и «земля» вначале, когда Бразилия была только что открыта, не мыслились как составные части названия страны и писались с маленькой буквы. Собственно названием было «Истинный» или «Святой Крест» без прямой связи с тем, что представляла собой открытая часть суши — остров или материк. Может быть, поэтому при переводе на французский язык было избрано нейтральное слово «страна», которое вообще не обязательно. Мы говорим: «Бразилия», а не «страна Бразилия». По-русски название «Святой Крест» для страны звучит несколько странно, но вполне уместно в португальском или испанском звучании: «Санта-Крус» (как обычно воспроизводятся на русском языке географические названия — без их смыслового перевода). Вспомним в то же время подмосковные «Кресты».

«Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles». Coordinada e ilustrada por Don Martin Fernandez de Navarrete, t 3 Buenos Aires, 1945–1946, p. 109 (далее: M. F. Navarrete).

Северная часть Южной Америки, в отличие от Антильских островов, открытых Колумбом, называлась испанцами «Терра Фирме» — твердая земля, материк.

Д. Фиске. Указ, соч., стр 110.

М. F. Navarrete. Ор. cit, t. 3, р. 109.

Т. О. Marcondes de Souza. A carta de Pero Vaz de Caminha e o descobrimiento do Brasil — «Revista de Historia», São Paulo, 1965, № 61.

Существует предположение, правда энергично оспариваемое, об открытии Америки португальцами — до Колумба. См. S. Е. Morison. Portuguese Voy ages to America in the Fiftinth Century. Camridge Mass, 1940.

J. Staden Vera historia y descripción de un país de los salvajes, desnudas feroces gentes devoradoras de hombres, situado en el Nuevo Mundo America Buenos Aires, 1944, p. 1–2. Название немецкого оригинала: Hans Staden. Wharhaftige Historia und Beschreibung yener Landschaft der wilden nackten grimmigen Menschfresser-Leuthen in der Neuenwelt America gelegen. Frankfurt a. M., 1927 (Facsimile nach der Erstausgabe… Marpurg, 1557). Цитируется испанский перевод ввиду нечеткости нумерации страниц немецкого оригинала. Имеются переводы на английский и португальский языки.

Д. Фиске. Указ, соч, стр. 66.

J. Staden. Op. cit., p. 110, 112–113, 121, 127, 128.

Ibid, p. 110–111.

«Les français en Amérique pendant la deuxième moitié du XVI^e siècle Le Brésil et les brésiliens par André Thevet». Choix de textes et notes par Suzanne Lussagnet. Introduction par Ch.-A. Julien. Paris, 1953, p. 192 (далее. «Les français en Amérique…»).

J. Staden. Op. cit, p. 132, 221.

«Les français en Amérique…», p. 37.

Перу Ваш де Каминья, например, утверждал, что жители Земли Святого Креста «не язычники и не идолопоклонники», что они, «по всем признакам, не имели представления о какой-нибудь вере». Андре Теве, наблюдавший жизнь индейцев значительно дольше, дал в своих сочинениях подробное описание их верований и религиозных обрядов.

В своей книге «Особенности Антарктической Франции» Андре Теве, чтобы опровергнуть распространенное мнение, будто индейцы сплошь покрыты волосами или подобны сатирам, посвятил почти целую главу доказательству того, что их новорожденные «выходят из чрева матери такими же и с такой же гладкой кожей, как и дети европейских женщин» (A. Thevet. Singularitez de la France Antarctique. Paris, 1878, p. 152).

Вольный перевод отрывка из поэмы «Против богатства». P. de Ronsard. Oeuvres complètes Libraire Gallimard, 1950, p. 407.

Об индейцах Бразилии Монтень многое, в частности, узнал от своего слуги, который 12 лет провел в этой стране. Монтень лично беседовал с индейцами, привезенными в Руан из Бразилии (1550 и 1562 гг.).

Имеется в виду Варфоломеевская ночь (1572 г.) и другие события религиозных войн во Франции. Первый том «Опытов» вышел в 1880 г.

М. Монтень Опыты, кн. I. М. — Л., 1954, стр 265–271.

В Бразилию часто высылали также крещеных евреев и арабов, подозреваемых в тайной приверженности к старой вере. Иногда, боясь преследований, они уезжали туда сами. См. «Documentos para а historia do açucar, vol I (1534–1569), Rio de Janeiro, 1954, p. 25, 31, 39, 95, 101, 109 (далее: «Documentos…»).

Д. Фиске Указ соч, стр. 110.

«Les français en Amérique…», p. 221.

J. Staden. Op. cit., p. 19.

Ему же был передан во владение открытый им и названный его именем остров.

Норонья обязался посылать шесть кораблей в год, но это ему не удавалось.

Роша Помбу. История Бразилии. М., 1962, стр. 47.

В. Снегирев. Конкистадоры. М., 1936, стр. 209.

М. de Lima-Barbosa. Les français dans l’histoire du Brésil. Rio de Janeiro — Paris, 1923, p. 32.

M. Mollat. As primeiras relaçioes entre a França e о Brasil: dos Verrazani a Villegaignon. — «Revista de Historia», São Paulo, 1967, № 70, p. 347.

Ibid, p. 348.

J. Staden Op cit., p. 57–58.

Ch.-A Julien. Les voyages de découverte et les premiers établissements (XV^e — XVI^e siècles) Paris, 1948, p 97.

E. Burns. Op. cit., p. 29–31.

Ibid, p 32.

По мнению некоторых историков, последний из них попал в Бразилию (в результате кораблекрушения у ее берегов) еще до Кабрала — в 1490 г.

Перу Лопис де Суза сделал запись: «В этой бухте мы встретили одного португальца, который прожил в этой стране 22 года; и он долго рассказывал о ней. Здешние вожди проявили свою покорность капитану; они принесли нам большое количество продовольствия и организовали празднества и танцы, высказывая огромное удовольствие в связи с нашим прибытием Капитан дал им много подарков» (L. Н Diaz Tavares. História da Bahia Rio de Janeiro, 1959, p. 5).

B. de Megalhães. Expansão geográfica do Brasil colonial Rio de Janeiro, 1944, p. 26; Instituto histórico e geographico brasileiro Diccionario histórico geográfico e etnográfico do Brasil, t. 1. Rio de Janeiro, 1922, p 860 — (далее «Diccionario…»).

А еще совсем недавно монопольной привилегией на изготовление сахара во всех португальских владениях пользовался венецианец Ж А Приоли («Documentos…», p. 35–36).

«Пелерин» была захвачена португальцами в море у Малаги.

Ch.-A. Julien. Ор. cit., p. 114.

Ibid, p 116.

Ibid., p 107.

V. Tapajós. História do Brasil. São Paulo, 1958, p. 61–62.

«Documentos.», p. 7–17, 19 – 24, E Burns. Op. cit., p 33–50.

По праву патроната, осуществляемого королем в соответствии с правом, полученным от Рима. Это право и право назначения высших церковных сановников было предоставлено папами испанским и португальским королям в обмен на материальное обеспечение учреждаемых церковных должностей.

Сесмарии вначале были пожизненными пожалованиями, но с течением времени превратились в наследственные владения — главным образом местных фидальгу.

A. Marchant. From Brater to Slavery Baltimore, 1942, p. 61–62.

J. Ribeiro. Historia do Brasil. Rio de Janeiro, 1953, p. 68.

J. Staden Op. cit. p. 41–42.

E. Burns. Op. cit, p. 52–55.

Ch.-A. Julien. Op. cit, p. 168.

J. Staden. Op cit., p 22.

«Diccionario», p. 1187, 1188.

J. Staden. Op cit., p 38.

Ibid, p. 43–44.

Некоторые капитании были выкуплены короной; одна была конфискована (Порту Сегуру), а другая вернулась под власть короны из-за отсутствия наследников донатария (Пернамбуку). С середины XVI в. прерогативы донатариев сужаются. В XVII в. их права ограничивались только финансовой областью. К середине следующего века остатки донатарной системы исчезают совсем.

«Documentos.», р. 45.

Ibid., р. 97.

S. Zweig. Le Brésil. Terre d’avenir. N. Y., 1942, p. 49.

Официально принцип непогрешимости папы был признан позже — на Ватиканском соборе (1869–1870 гг.), когда авторитет папства вновь сильно пошатнулся.

В Парагвае они создали даже собственное государство, подданные которого — индейцы — оказались самыми угнетенными подданными того времени. Вся их духовная и телесная жизнь контролировалась отцами иезуитами.

S. Leite. Novas páginas de historia do Brasil, vol. 7. Lisboa, 1962, p. 32.

До 1567 г. на этом посту в разное время находились кроме него (в частности, в его отсутствие по каким-либо причинам): Мануэл де Пайва, Луиз де Гра и Висенте Родригеш.

S. Lopez Herrera EI padre Jose de Anchieta, fundador de San Paulo de Piratininga Madrid, 1954, p. 27–28.

E Burns Op. cit., 58–64.

E. Tourinho. Retratos brasileiros. Rio de Janeiro, 1956, p. 13.

J. F. Rocha Pombo. Op. cit., t. 3, p. 358.

Ch.-A. Julien. Op. cit. p. 180–181.

«Les français en Amérique…», p. 287–288.

A. Thevet. Op. cit., p. 126–127.

Ibid., p. 127.

«Les français en Amérique…», p. 11.

E. Bufns. Op. cit., p. 56.

«Les français en Amérique…», p. 12.

Ch.-A. Julien. Op. cit., p. 203.

Ibid., p. 195.

Поведение Вильганьона объясняли и объясняют различно католики и протестанты, исходя из своих партийных интересов, ученые, — исходя из различных предположений и косвенных данных. Документов, позволяющих сказать короткое и исчерпывающее «да» или «нет», не существует, как и какого-либо другого беспристрастного свидетельства.

I. de Lery. Histoire d’un voyage fait en la terre du Brésil, outrement dite Amérique. La Rochell, 1578.

«Les français en Amérique…», p. 239.

Так как индейцы оказывали порабощению отчаянное сопротивление; так как они не выдерживали неволи и быстро вымирали, в страну начали ввозить черных невольников из Африки. В описываемое время их было совсем немного. Пройдет время и раб-негр займет на бразильской земле место раба-индейца.

J. F. Rocha Pombo. Op. cit., t. 3, р. 258.

Ibid., р. 541.

М. S. ’de Novaes. A Capitania de Espírito Santo e a defesa do Rio de Janeiro. — «Revista de Historia», São Paulo, 1965, № 63, p. 1.04.

S. Lopez Herrera. El padre Jose de Anchieta fundador de São Paulo de Piratininga. Madrid, 1954, p. 43–44.

Его заслуги перед орденом были отмечены повышением его в духовном звании. Приехав в Бразилию «братом», здесь он стал «отцом».

В Ипироиге он написал свою знаменитую «Благословенную деву Богоматерь Марию» — 6 тыс. стихов на латинском языке.

Ch.-A. Julien. Ор. cit., p. 208. — Compell eos intrare (лат.) — «Заставьте их войти». Слова Евангелия. Обычно употребляются в смысле: принуждение ко благу принуждаемого.

J. F. de Souza. Documentos inéditos relativos ao Rio de Janeiro. — «Revista de Historia», São Paulo, 1965, № 62, p. 423–424.

К этому времени положение иезуитов было упрочено полученным от короля правом («Carta regia» от 29 ноября 1564 г.) на использование в нуждах ордена постоянной доли (redizima) от всех поступлений, идущих из Бразилии в государственную казну. См. «Documentos…», р. 175–179.

J. F. Souza. Ор. cit., р. 425.

Датой основания города считается 1 марта 1565 г. (войска Эстасиу де Са высадились в этот день у горы Пан-де-Ашукар) или 3 сентября 1566 г (в этот день состоялась описываемая выше церемония назначения алькальда-мора).

Годовщина основания Рио-де-Жанейро празднуется бразильцами в день Святого Себастьяна (20 января), которого они почитают в качестве покровителя своего города и в честь которого в 1565 г. они заложили монастырь.

J. F. Souza. Op. cit., p. 428.

Ibid., р. 429–430.

Cl.-El. Engel. L’Amiral de Coligny. Genève, s. a., p. 186.