Это художественное произведение. Имена, персонажи, организации, места, события и происшествия либо являются плодом воображения автора, либо используются вымышленно.

Перевод выполнен каналом Elaine Books.

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его на просторах интернета. Просьба, после ознакомительного чтения удалить его с вашего устройства.

Сколько себя помню, за мной всегда следили мужчины, и у меня на это шестое чувство.

Ощущение пробегающего по телу электричества. Волоски на руках встают дыбом. Животный инстинкт, который заставляет мгновенно и предельно четко сфокусироваться на окружении, — точно так же зубы любовника, нежно прижатые к шее, заставляют соски твердеть.

Кто-то смотрит на меня.

Кто-то совсем рядом.

Внешне я никак этого не показываю, хотя пульс взлетает до небес и становится невозможно дышать. Я просто продолжаю перебирать персики на деревянном прилавке, пока не нахожу один идеально спелый и без единого пятнышка, затем прячу его в холщовую сумку, висящую на руке, расплачиваюсь с продавцом и продолжаю свой путь по залитому солнцем рынку.

Я заставляю себя не торопиться. Маленький револьвер, спрятанный в кармане пышной юбки, приятно холодит бедро.

Я знала, что этот день настанет. Димитрий никогда не отпускает меня надолго. Но на этот раз я не вернусь.

На этот раз он получит меня только в мешке для трупов.

Апельсины. Манго. Мушмула и черимойя, слегка помятые после транспортировки с материка, но вполне съедобные. Немного овощей, затем кусок желтоперого тунца в рыбной лавке, и мои покупки завершены.

На рынке многолюдно, как и всегда по субботам, когда в порт заходят круизные лайнеры. Смеющиеся дети гоняются друг за другом по потрескавшемуся булыжнику. Туристы любуются безделушками по завышенным ценам в ювелирной лавке. На веревке развеваются окрашенные вручную шарфы, такие яркие, как экзотические птицы.

Я киваю в знак приветствия нескольким знакомым, но ни с кем не останавливаюсь поговорить. Мне нужно быстро разобраться с хвостом. Да и мой голос в любом случае выдал бы страх. Когда я боюсь, он становится высоким и напряженным — это единственное, что я так и не научилась контролировать.

К счастью, чтобы разобраться с преследователем, голос мне не нужен. Все, что мне нужно, — это мои уверенные движения, безлюдный переулок и оружие, спрятанное в складках юбки.

Как и остальная Мексика, Косумель не застрахован от насильственных преступлений. Мертвец в переулке вряд ли вызовет у кого-то удивление.

Но преследователь пока жив. Он действует осторожно и держится на почтительном расстоянии, пока я петляю в лабиринте фруктовых прилавков, торговцев цветами и палаток с футболками. Солнце припекает мне голову, пульс учащается.

Проходя мимо пикапов с кузовами, доверху набитыми арбузами и желтыми перцами, выстроившихся вдоль тротуара у входа на рынок, я ускоряю шаг. Моя квартира выходит окнами на океан, но я направляюсь в противоположную сторону, вглубь города. Моя цель — улица, печально известная торговлей наркотиками, где туристы могут купить все, что пожелают, у головорезов с мертвыми глазами, которые потом ограбят их за доставленные хлопоты.

Вспотев от духоты и адреналина, я сворачиваю за угол, потом еще за один, потом еще. Я чувствую за спиной неумолимое присутствие своего преследователя, холодное и ползучее, как туман.

Тощая бродячая собака роется в куче мусора в канаве. Старик, курящий в тени пальмы, щурится на меня слезящимися глазами. Когда я сворачиваю за угол, с земли с криками взлетают голуби, и я вздрагиваю, тяжело дыша.

Сохраняй спокойствие. Сделай дело, забери сумку для побега и исчезни. Ты тренировалась для этого. Ты готова!

Вот только я никогда раньше не убивала человека. Я не питаю иллюзий, что время, проведенное за стрельбой по деревьям в лесу, поможет мне справиться с опустошением, которое я испытаю после этого. И кровь…

Я ругаюсь себе под нос и обрываю эту мысль, не дав ей развиться. Сейчас не время для сантиментов. Кем бы ни был этот человек, преследующий меня, одно можно сказать наверняка: он наемник. Димитрий нанимает только закаленных в боях людей — безжалостных людей, — и этот не станет исключением.

Либо он, либо я. Пусть Бог решает степень моей вины позже.

Только Ему известны мои мотивы.

Я оказываюсь в узком переулке между двумя заброшенными зданиями. В воздухе стоит вонь мочи и гниющих отходов. Прижавшись к грубой кирпичной стене, я бросаю холщовую сумку и достаю из кармана пистолет.

Затем жду, затаив дыхание.

Если я тебе нужна, приди и возьми. У меня для тебя сюрприз, друг.

Капля пота скатывается по виску. В тишине жаркого дня стук моего сердца звучит как оружейная пальба. Я слышу приближающиеся тихие шаги и поднимаю пистолет.

И чуть не выстреливаю старику голову.

— Dinero?¹ — хрипло спрашивает он, протягивая ко мне скрюченную артритом руку.

— Боже мой! — кричу я, дрожа от ужаса. — Я чуть не убила тебя!

Он снова щурится, глядя на меня, совершенно не смущенный пистолетом.

— Dinero?

— Уходи! Vete!² — шиплю я на него, для убедительности размахивая оружием.

Он на мгновение обнажает пожелтевшие зубы, разглядывая меня, а затем уходит.

Я прислоняюсь к стене, мои руки и колени дрожат, и жду.

Жду.

Потом жду еще немного.

Когда солнце опускается ниже и тени на стене надо мной становятся длинными и косыми, я понимаю, что мой преследователь не появился по одной из двух причин. Либо он потерял меня из виду — что кажется маловероятным, потому что я шла медленно и не пыталась скрыться, — либо он был слишком умен, чтобы последовать за мной в переулок. Значит, он догадался, что я собираюсь сделать.

Что, в свою очередь, значит, он все еще где-то там.

Я не могу рисковать и позволить ему проследить за мной до того места, где я спрятала деньги и новые документы на случай непредвиденных обстоятельств, и не хочу рисковать возвращением в квартиру на тот маловероятный случай, если он еще не знает, где я живу. Поэтому, стиснув челюсти, я решаюсь на третий вариант.

Если этот сукин сын не хочет вступать в бой, я сама навяжу ему драку.

Я выхожу из переулка на улицу.

Но сталкиваюсь вовсе не с человеком Димитрия.

Когда я выхожу из тени зданий, на меня смотрит наркоторговец с бандитскими татуировками от запястья до плеча. Он стоит на другой стороне улицы с четырьмя другими мужчинами, и все они прекращают разговор и поворачиваются, чтобы проследить за его взглядом.

Тот, что с черными глазами, ухмыляется, обнажая гнилые зубы.

— Заблудилась, chica bonita³? — с угрозой в голосе спрашивает он и делает шаг вперед. Остальные следуют его примеру.

Кровь отливает от моего лица, когда вся тяжесть моего положения становится пугающе очевидной.

В моем револьвере шесть пуль.

Я могу промахнуться лишь однажды.

«Это будет проще простого», — говорили они. — «Просто наблюдай и докладывай. Твоя первая операция, Наз, будет похожа на прогулку в парке. Загорай там. Пей пиво. Зарабатывай легкие деньги, шпионя за избалованной сбежавшей женой русского олигарха».

Легкие. Ну да, конечно. Вот только, похоже, все, включая ее мужа, до смешного недооценили эту дамочку.

Словно героиня фильма Тарантино, она выходит из тени переулка, гордо подняв голову и с револьвером 38-го калибра в руке. Красивая женщина с безумным взглядом, жаждущая крови. Я прямо-таки слышу звуки драматичной гитары фламенко на заднем плане.

Надо было остаться в сфере охраны знаменитостей. Присматривать за Эвелиной Ивановой — та еще головная боль.

— Я не хочу проблем.

Ее голос звучит на удивление дрожащим для женщины, которая так крепко сжимает оружие. С таким яростным, убийственным взглядом.

Хм. Может, она не такая крутая, какой хочет казаться.

Мой новый лучший друг, наркоторговец Диего, думает о том же.

Он оценивает ее быстрым, настороженным взглядом человека, привыкшего по меньшей мере дважды в день до обеда смотреть в дуло пистолета. Это просто заигрывание, чтобы установить иерархию и понять, кто здесь главный. Его уродливая ухмылка становится шире, когда он понимает, что она не представляет реальной угрозы.

Диего делает еще один шаг вперед. Мерзавец слева от меня усмехается. Тот, что справа, бормочет что-то гадкое себе под нос.

Я вздыхаю.

Ну, началось.

— Еще один шаг, и ты запоешь фальцетом, амиго, — говорит Эвелина, слегка опуская пистолет, чтобы он указывал точно на пах Диего.

— Заткнись, тупая сука.

Он даже не сбавляет шаг. Полагаю, ему регулярно угрожают отстрелить фамильные ценности. Должно быть, все дело в его неукротимом обаянии.

— Я серьезно, — говорит она, и ее голос становится выше. — Не заставляй меня стрелять!

— Мы будем заключать сделку или как, чувак? — произношу я.

Диего останавливается посреди улицы. Он смотрит на меня через плечо, словно не может решить, кого из нас ему следует убить первым — ее или меня.

— Никакого неуважения. Но мы ведем дела. Сможешь поиграть со своей новой игрушкой после того, как я получу то, за чем пришел. — Я достаю из кармана шорт толстую пачку наличных и вызывающе машу ею перед ним.

Эвелина смотрит на меня так, будто я выжил из ума. Эти огромные карие глаза, ого. Вблизи они выглядят еще более сногсшибательно, чем через объектив моей камеры. Я прекрасно понимаю, почему муж так сильно хочет ее вернуть.

Правда, было бы лучше, если бы она убрала палец со спускового крючка. У меня такое чувство, что если она услышит любой внезапный громкий звук, мы все трупы.

— Ладно, дружище. Сначала дела. — Диего снова криво ухмыляется.

Для человека с полным ртом гнилых зубов он очень любит улыбаться.

Он бросает взгляд на своего друга слева от меня и кивает в сторону Эвелины, как бы говоря: «Займись этим». Затем он неспеша идет ко мне, пока остальные прямиком направляются к ней.

А дальше все происходит очень быстро.

Как только Диего оказывается в пределах досягаемости, мой кулак встречается с его носом, и тот хрустит, как крекер. Кровь брызжет во все стороны. Он вскрикивает и падает на колено. Его друзья оборачиваются, чтобы посмотреть, что происходит. Я выхватываю пистолет из-за пояса Диего, пинаю его в грудь, так что он падает на спину, и целюсь в троих мужчин, которые стоят и пялятся на меня.

По-испански я говорю им, чтобы они отвалили или подавились свинцом.

Они благоразумно выбирают первый вариант и медленно пятятся с поднятыми руками.

— Ты труп, — тихо говорит один из них, сверля меня блестящими глазами.

— Мне часто это говорят, — отвечаю я, а затем пинаю Диего по ребрам, чтобы он поторапливался.

Он стонет и ругается, с трудом поднимается на ноги и держится за лицо.

— Ты сломал мне нос, чувак! Мой гребаный нос!

— Плаки-плаки. Я сломаю тебе еще что-нибудь, если ты не будешь шевелиться быстрее. Иди к своим дружкам. Пора прощаться.

Диего бросает на меня жесткий, опасный взгляд.

— Я запомню твое лицо, гринго, — обещает он, пятясь назад.

— Запомни, Диего. А я запомню твое. Это будет нетрудно — оно самое уродливое из всех, что я видел. Сходи к дантисту, гребанный ты дегенерат, это просто отвратительно.

Диего опускает руки от лица и скалит зубы, как животное. Его нос похож на кровавое месиво. Черные глаза превратились в убийственные щелочки. Кровь окрасила верхнюю половину его белой майки в красный цвет.

Честное слово, я видел раздавленных на дороге животных, которые выглядели привлекательнее.

Диего и его дружки отступают к ближайшему углу, а затем бегом скрываются за ним.

Я поднимаю с тротуара упавшие наличные, засовываю пистолет Диего за пояс своих шорт-карго со спины и натягиваю сверху футболку. Затем бросаю взгляд на Эвелину, которая все так же стоит на другой стороне улицы с полуподнятым револьвером, выглядя так, словно ее только что ударило током.

— Они вернутся через пару минут. На этот раз все будут с оружием.

Я позволяю ей самой додумать остальное, а затем шагаю по улице в направлении, противоположном тому, куда скрылись Диего и его дружки.

Я с трудом сдерживаюсь, но не оглядываюсь. Она не должна подумать, что я оказался здесь ради нее. Я просто чувак, который пытался купить немного травки и по случайности умеет обращаться с подонками, а не парень, которого ее муж нанял шпионить за ней. Последнее, чего я хочу — чтобы Эвелина снова исчезла у меня из-под носа.

Не лучший способ начать первое задание на новой работе.

Она догоняет меня через пару кварталов.

— Эй. Эй!

Раскрасневшаяся и запыхавшаяся, она подбегает ко мне. Я опускаю взгляд и любуюсь потрясающим видом на загорелую ложбинку между грудей, открывающуюся из-под выреза ее сарафана в цветочек. У нее высокая и пышная грудь. Черт возьми, ее мужу повезло.

Перестань пялиться, придурок.

Я продолжаю идти. Эвелине приходится делать шаги шире, чтобы поспевать за мной.

— Что это сейчас было?

О, просто я спас твою задницу, милая. Давай не будем делать это традицией.

— Я пытался раздобыть травку, а ты изображала из себя Энни Окли⁴. Дружеский совет: не направляй пистолет на плохого парня, пока не готова нажать на спусковой крючок. Обычно это их только злит.

— Откуда ты знаешь?

Я решаю сказать ей правду. Я все равно отвратительно вру, но в данном случае мой послужной список может очень удобно объяснить то, что только что произошло.

— Я был копом.

— Копом, — повторяет она, с сомнением глядя на татуировки на внутренней стороне моих рук, которые не закрывает футболка.

— Ага.

— Был? То есть ты был не при исполнении? Это была не спецоперация?

— Не-а.

— Видимо, ты пропустил тот день в академии, когда вас учили не употреблять наркотики, да?

— Как только закончишь отчитывать меня, умница, можешь поблагодарить за спасенную жизнь. Какого черта ты вообще забыла в том переулке? — Я бросаю еще один взгляд на ее декольте. — О. Ждала своего сутенера?

Эвелина резко останавливается и кричит: — Что?

— Я не осуждаю тебя, милая, — говорю я через плечо. — Каждому нужно как-то зарабатывать на жизнь. Счастливо оставаться. — Я поднимаю руку, машу ей и иду дальше.

Она снова догоняет меня еще через полквартала.

— Я не проститутка!

— Конечно. Ты просто тусуешься в переулках в дерьмовом районе города ради веселья.

— Не то чтобы это было твое дело, но мне показалось, что за мной следят. Я пыталась от него оторваться.

Господи. Так вот почему она забрела в этот район? Мои навыки скрытности совсем заржавели.

Я пожимаю плечами.

— Ладно. Проехали. Не мое дело.

— Не твое дело? — недоверчиво переспрашивает она, сердито глядя на меня. — Ты только что нажил себе врагов в лице четверых наркоторговцев.

Я бросаю на нее мрачный взгляд.

— Ты жалуешься?

Когда Эвелина краснеет, то выглядит моложе и уже не такой уверенной в себе.

— Нет. Спасибо тебе. Я ценю то, что ты сделал. Если бы тебя там не было… — Она отводит взгляд и закусывает нижнюю губу.

Я усмехаюсь.

— Если бы меня там не было, в Диего и его дружках уже было бы полно пулевых отверстий. С тобой все было бы в порядке.

Тихим голосом она произносит: — Да, насчет первого. Нет, насчет второго. Я не люблю насилие.

Что-то странное в ее тоне пробуждает во мне любопытство. Судя по ее досье, у меня сложилось впечатление, что она богатая, изнеженная и избалованная, причем с самого рождения. Сколько насилия могла повидать такая женщина?

— Интересная философия для того, кто носит пистолет.

— Чтобы выжить, угнетенные должны выучить язык своих угнетателей. А оружие — это единственный язык, на котором говорят некоторые мужчины.

Пораженный красноречием этого неожиданного заявления, я сбавляю шаг и смотрю на нее.

— Кто это сказал?

— Я, — отвечает Эвелина с таким видом, будто я только что оскорбил ее интеллект.

Интересно. Красота и мозги. Надеюсь, у нее нет еще и чувства юмора, иначе мне придется возненавидеть ее мужа. Что было бы досадно, учитывая, сколько он платит мне за эту работу.

Сзади раздается визг автомобильных шин, и я оборачиваюсь. Черный «Кадиллак» старой модели с огромными шинами и блестящими дисками, набирая скорость, выезжает из-за угла, поднимая за собой столб пыли. На пассажирском сиденье парень в солнечных очках высовывается из окна.

Я узнаю одного из дружков Диего. В руках он сжимает полуавтоматическую винтовку.

И она направлена на нас.

— Дерьмо.

Когда первые пули со свистом проносятся над нашими головами, я хватаю Эвелину за руку и тащу с тротуара к небольшой белой глинобитной церкви. Старые деревянные задние двери заперты, и мне приходится их выбить. Они с грохотом распахиваются. Мы вбегаем в прохладный полумрак и мчимся по проходу к алтарю под аккомпанемент визга тормозов снаружи.

Эвелина резко останавливается перед простым алтарем. Она преклоняет колено, склоняет голову и крестится.

— Помолишься позже, милая. — Я хватаю ее за локоть в тот самый момент, когда град пуль разносит Иисуса, висящего на деревянном кресте на стене.

Эвелина вскрикивает от неожиданности, вскакивает на ноги и бежит за мной. Я врываюсь в следующую дверь, потом еще в одну, и наконец мы снова оказываемся на улице и бежим по жилому району. Нам вслед летят крики. Но мы не оглядываемся.

— Сюда! — говорит она, сворачивая в переулок.

Должно быть, она знает, куда бежит, потому что несется на полной скорости, не оглядываясь, ее юбка развевается вокруг ног, а длинные каштановые волосы разлетаются на ветру. Я на секунду замираю, любуясь этим зрелищем, а потом бросаюсь за ней.

Эвелина делает несколько резких поворотов в лабиринте дворов, пробирается сквозь густую живую изгородь из алой бугенвиллеи, свисающей со стены, и влетает в открытую заднюю дверь такерии⁵. Мы врываемся в маленькую кухню, наполненную паром.

Она извиняется перед удивленными поварами и, прежде чем войти в главный обеденный зал, добавляет, что за нами следует полиция.

В ту же секунду двое поваров захлопывают дверь, запирают ее на замок и придвигают к ней стальную решетку для выпечки.

Видимо, копы здесь действительно так коррумпированы, как об этом и говорят.

В обеденном зале полно туристов и местных, которые болтают и пьют пиво. Мы замедляемся и переходим на шаг, едва привлекая к себе внимание. Выйдя на улицу, я понимаю, где мы находимся. На городской площади полно людей, и мы быстро теряемся в толпе.

— Отличная работа, — говорю я ей, когда мы направляемся в сторону рынка под открытым небом, где я ее впервые заметил. — Напомни мне позвонить тебе, когда в следующий раз мне понадобится быстро сбежать.

— Перестань тусоваться с наркоторговцами, и тебе это не понадобится.

Эвелина бросает на меня взгляд, сверкая карими глазами, и я не могу сдержать улыбку.

— Я с ними не тусуюсь. Просто время от времени пользуюсь их услугами.

Ложь. Я ненавижу наркотики. Но правду нельзя говорить.

Ее острый взгляд становится оценивающим. Она смотрит на мои ноги, на то, как я слегка прихрамываю.

— Снимаешь боль?

Это удобное оправдание, но она задела мою гордость, обратив внимание на хромоту, поэтому я просто киваю и ничего не говорю.

— Не пробовал акупунктуру?

Я фыркаю.

— Я похож на парня, который добровольно позволит какому-то шарлатану воткнуть в себя кучу иголок?

Уголки ее губ приподнимаются. Ее взгляд встречается с моим, и глаза улыбаются.

— Никогда не знаешь наверняка. Внешность бывает обманчива. Может быть, ты курящий травку бывший коп с фетишем на иголки, который к тому же разводит такс и наслаждается неподвластными времени музыкальным стилем Джастина Бибера.

— О да, — отвечаю я с каменным лицом. — Я его огромный фанат.

— Кроме того, у тебя есть татуировки. Разве это не означает позволить кому-то воткнуть в себя кучу иголок?

— Это одна игла. И мой татуировщик оскорбился бы, услышав, как ты сравниваешь его работы с иглоукалыванием.

— О, прошу прощения. Твой друг — настоящий художник, так?

Эвелина меня дразнит. Мы только что убежали от стаи обезумевших наркоторговцев с оружием, а она шутит. Кто эта женщина?

Ах да, жена какого-то богатого русского, на которую мне не следует западать.

— Спасибо за интересное утро, — говорю я, замедляя шаг у фонтана, вокруг которого фотографируются туристы. — Но мне пора идти. Береги себя, слышишь?

Удивление на ее лице совершенно искреннее. С такой-то внешностью, наверное, в ее жизни еще ни один мужчина не уходил от нее первым.

— Хорошо. Ты тоже. И еще раз спасибо. — Она медлит долю секунды. — Как тебя зовут?

Солнечные блики играют на ее волосах, придавая им насыщенный золотисто-каштановый оттенок. Кончики ее длинных ресниц светлые. Ее сияющая кожа, загорелая на солнце, цвета мускатного ореха.

— Назир, — говорю я хриплым голосом. — Друзья зовут меня Наз.

— Тогда я тоже буду звать тебя Наз, учитывая, что ты спас мне жизнь. Я Эва. — Она протягивает руку.

Мы пожимаем друг другу руки, торжественно, словно заключили негласный договор.

— Береги себя, Наз. Не ввязывайся в неприятности. — Она на мгновение встречается со мной взглядом, в котором уже нет вежливости, затем поворачивается и исчезает в толпе.

Я стою на месте, пока солнце не начинает припекать затылок, и думаю, что эта работа будет какой угодно, но точно не простой.

У меня ужасное предчувствие, что держаться на безопасном расстоянии от Эвелины Ивановой может оказаться самым сложным из всего, что я когда-либо делал.

До конца дня я больше не чувствую на себе чужих взглядов, но и не возвращаюсь ни в квартиру, ни к своей сумке с вещами, спрятанной на колокольне заброшенной церкви рядом с доками. Я бесцельно брожу по городу, жду наступления темноты и думаю о красивом мужчине с широкими плечами и легкой хромотой.

«Друзья зовут меня Наз», — сказал он, и его пронзительный темный взгляд был полон тайн.

Судя по цвету кожи и чертам лица, я бы решила, что он ливанец или марокканец, хотя у него не было заметного акцента. Татуировки, покрывающие его сильные руки, определенно были арабскими, но по одежде я поняла, что он американский турист. Если бы я не видела, как он одним ударом вырубил главаря вооруженной банды и спокойно увернулся от града пуль, я бы решила, что это просто очередной мужчина, приехавший с семьей на отдых на остров Косумель, чтобы полюбоваться знаменитыми белоснежными пляжами и захватывающими дух местами для дайвинга.

Очевидно, что он не просто очередной турист. Он — загадка.

Я люблю загадки, и именно поэтому рада, что больше никогда его не увижу. Последнее, что мне сейчас нужно в жизни — это лишние проблемы. Даже если эти проблемы — высокий, смуглый и красивый мужчина, который спас мне жизнь, даже не вспотев.

Я останавливаюсь в своем любимом кафе на пляже, чтобы выпить пива и съесть рыбные тако. Через приложение на телефоне я проверяю систему безопасности в своей квартире. Все чисто. Любое движение в определенном радиусе активирует камеру, а любое нарушение периметра приводит к срабатыванию сигнализации, но никто не пытался проникнуть в квартиру и не подходил слишком близко.

По крайней мере, пока.

Задумчиво наблюдая, как волны с пеной разбиваются о песок, я задаюсь вопросом: а не ошиблась ли я сегодня днем? Я была так уверена, что за мной следят, но должна признать — есть вероятность, что моя паранойя вышла из-под контроля. Правда в том, что за те три месяца, что я нахожусь на этом острове, не было ни единого признака того, что Димитрий меня выследил.

Уезжая, я была предельно осторожна. Я замела все следы. Я хотела, чтобы этот побег стал последним, и не жалела денег, чтобы превратиться в призрака.

Назвать Назу свое настоящее имя было безрассудством. Я сделала это импульсивно, не подумав, что на меня совсем не похоже. Но эти чертовски красивые темные глаза…

Неважно. Кем бы он ни был, он исчезнет через несколько дней, унесенный приливом, как и все остальные. Население этого острова в основном состоит из приезжих, и меня это устраивает. Тысячи новых лиц появляются и исчезают каждую неделю, это постоянно меняющаяся анонимная толпа, в которой можно раствориться и спрятаться.

По привычке я касаюсь пистолета в кармане, рассеянно думая о том, что свобода стоит каждой капли сверхбдительности, которой она мне обходится.

Даже если на деле я чувствую себя более одиноко, чем я себе представляла.

Студенты-недомерки едва не наложили в штаны. Я никогда не видел, чтобы кто-то так быстро ретировался, бормоча извинения и уверяя, что это недоразумение, что они просто заблудились по дороге в мужской туалет.

Звук торопливых шагов затихает, и вот мы с Эвой остаемся одни перед дверью уборной.

Она выглядит так, будто готова убить.

— Ты в порядке?

— Да. Спасибо. — Она делает несколько вдохов через раздувающиеся ноздри; на шее у нее бешено бьется пульс. — Я чуть не прострелила рыжему голову.

— Звучит разумно. Эти его веснушки ужасно раздражают.

Ее губы вздрагивают в призрачной улыбке. Я вижу, как она изо всех сил пытается взять свой гнев под контроль. Она не испугалась этих мудаков. По какой-то странной причине это заставляет меня гордиться ею.

Эва чертовски крута.

Она сногсшибательно горячая, безумно умная, забавная, милая и совершенно очаровательная крутая девчонка, которая любит «Монти Пайтон», обладает божественной грудью и смотрит на меня большими карими глазами, от которых у меня перехватывает дыхание.

И которая к тому же замужем за русским миллиардером, который с утра пораньше ждет обновления статуса.

Блядь.

Я откашливаюсь и сосредотачиваюсь.

— Напитки принесли. — Я показываю большим пальцем в сторону костра. — Готова к тому, что у тебя снесет крышу?

Эва смотрит на меня. По-настоящему смотрит, с теплотой и чем-то похожим на благоговение, как будто мы с ней единственные люди во Вселенной и видимся впервые.

— Мне уже снесло крышу, Наз, — тихо говорит она, а затем проходит мимо без лишних слов, оставляя за собой пьянящий аромат жасмина.

Я закрываю глаза и тяжело выдыхаю.

Дважды блядь.

После этой ночи я больше не могу к ней приближаться. Мне нужно соблюдать профессиональную дистанцию.

Какое-то время я мысленно спорю с собой, доказывая, что это не моя вина, что она пришла сюда сегодня. Я просто сидел, наслаждался выпивкой и теплой погодой, когда она забрела сюда. К несчастью, мой аргумент разбивается о тот неудобный факт, что я знал, что Эва часто бывает в этом баре, и торчал здесь каждый вечер последние пять дней в надежде на встречу, которую она сочла бы простым совпадением.

То, что я пытаюсь найти себе оправдания — плохой знак. Это значит, что я не в ладах с собственной совестью. Я достаточно опытен, чтобы не смешивать работу и личное.

Но эта женщина… Боже мой. Она — настоящая редкость, само совершенство. Я думал, такие бывают только в фильмах.

Ты слишком долго был один, вот и все. Приведи голову в порядок и выкинь из нее все, кроме дела.

Я провожу рукой по волосам, и трясу головой, чтобы прояснить мысли, а затем возвращаюсь к костру. С немалым удовлетворением отмечаю, что студенты ушли из бара.

Когда я сажусь рядом с Эвой, она подозрительно рассматривает «Дарк-н-сторми», оставленный официанткой на подлокотнике ее шезлонга.

— На вкус он лучше, чем на вид, обещаю.

— Просто он стоял здесь… без присмотра.

Она бросает на меня быстрый взгляд, и до меня мгновенно доходит смысл ее слов. На мгновение я с неприятным чувством осознаю, каково это — быть женщиной, вынужденной постоянно остерегаться другой половины населения, у которой есть члены.

— Давай закажем новые. — Я выплескиваю оба напитка в песок.

Эва идет за мной обратно в бар. Я заказываю еще по одному коктейлю, мы забираем их и возвращаемся к костру. Я замечаю легкую улыбку Эвы, когда мы снова устраиваемся в шезлонгах на песке.

Она делает глоток из бокала, затем облизывает губы.

— Ммм. Имбирь?

— Имбирное пиво, — киваю я.

— Это даже лучше. — Она делает еще один глоток, затем вздыхает, глядя на море.

В профиль Эва очаровательна.

Она не просто красива, она излучает сияние — естественное, непринужденное. На ней нет макияжа, волосы длинные и волнистые, непослушные кончики вьются от влажности. На ней самая простая одежда — старые джинсы и мужская белая рубашка навыпуск с закатанными рукавами, надетая поверх бледно-розовой майки, — но она излучает женственность и сексуальность.

Она никак не пытается привлечь внимание к своей внешности, но притягивает взгляды, как пламя — мотыльков.

Потому что красоту невозможно не заметить.

Все вокруг обращают на нее внимание. Бросают украдкой взгляды. Смотрят с вожделением. Кажется, даже некоторые женщины не прочь облизать ее с ног до головы.

Как она вообще думала, что сможет спрятаться?

Она оглядывается и ловит мой пристальный взгляд.

— Что?

— Я просто думал о том, какая ты уродина, — серьезно говорю я. — Это настоящая трагедия. Должно быть, ужасно расхаживать с таким лицом и пугать детей. Мне тебя жаль. Есть ли какой-нибудь благотворительный фонд, в который я мог бы пожертвовать от твоего имени? Общество Квазимодо? Фонд Человека-слона? Я чувствую, что должен помочь.

Эва моргает, само воплощение невинности.

— Как странно! А я как раз думала о тебе то же самое!

— Прошу прощения, но я необычайно красив. Кого угодно спроси — хоть меня.

Она снова смеется, и слушать ее смех становится одним из моих любимых занятий.

— Ты сумасшедший.

— Думаю, ты хотела сказать «сногсшибательный».

— Скорее изуродованный. Ты пугающе огромный. Страдаешь гигантизмом?

Ухмылка медленно расплывается по моему лицу.

— Только в определенных местах, милая. — Я ставлю бокал себе на пах, многозначительно смотрю на нее, а затем перевожу взгляд на звезды.

Эва долго смеется, беспомощно и безудержно. А я испытываю странное желание вскочить на ноги, ударить себя в грудь и издать безумный рев Тарзана.

Появляется официантка с нашими креветками.

— Вот, держите, ребята. — Она протягивает Эве переполненную пластиковую корзинку. Мне отдает две небольшие тарелки и бумажные салфетки, а затем снова переключает внимание на Эву. — Как тебе «Дарк-н-сторми», Тельма? Вкусно, правда?

Эва на мгновение замирает, затем выдавливает улыбку.

— Да. Очень вкусно. Спасибо, Мария.

— Отлично! Дай знать, когда созреешь для следующего коктейля! — говорит официантка и уходит.

Музыка замолкает, пока музыкальный автомат внутри меняет песню. Эва пристально смотрит на корзинку с креветками в своих руках, словно желая провалиться сквозь нее.

— Собираешься съесть все сама, или мне тоже достанется? — Я протягиваю одну из тарелок, но на самом деле предлагаю ей шанс замять этот момент. Я и так знал, что она использует другое имя, но до сих пор не могу понять, почему она назвала мне свое настоящее.

Эва поворачивается ко мне, и весь недавний смех исчезает из ее глаз. В отблесках костра, пляшущих на ее лице, видно, как сильно она побледнела.

— Эва — мое второе имя…

— Ты не обязана ничего мне объяснять, — говорю я, удерживая ее взгляд. Затем улыбаюсь. — Мое настоящее имя вообще Уилбур.

— Уилбур? Нет. Ты лжешь.

— Да, лгу. — Я театрально вздыхаю. — На самом деле Дадли. Но никому не говори — я стесняюсь.

Я забираю у нее корзинку, вытряхиваю несколько жареных креветок на тарелку и протягиваю ей вместе с парой салфеток.

— Ешь, пока горячие. Нет ничего хуже остывших убийственных креветок. Ну, разве что разогретая картошка фри, но в остальном ничего хуже нет.

Рука Эвы слегка дрожит, когда она забирает у меня тарелку. Я бросаю вторую тарелку на песок и начинаю есть прямо из корзинки пальцами, откинувшись на спинку шезлонга.

— Ммм. Вкуснятина. Думаю, больше я тебе не дам. Тебе стоит следить за фигурой. Еще пара килограммов, и тебя заберут в цирк.

После долгой паузы Эва тихо произносит: — Ты очень хороший человек.

— Хороший? — Я делаю вид, что меня сейчас стошнит. — Боже, просто вонзи мне нож в сердце, чего уж там.

Краем глаза замечаю ее неуверенную улыбку.

— Если ты имеешь в виду, мужественный, то признаю. Очаровательный, очевидно. И до умопомрачения сексуальный — это само собой.

— До умопомрачения? Ты читаешь любовные романы?

Без капли сарказма я отвечаю: — «Сумерки» — мой любимый. Эдвард такой классный, тебе не кажется?

— О да. Вся эта сверкающая белая кожа и непреодолимое желание выпить твою кровь. Как тут не влюбиться?

— И разница в возрасте его совсем не пугает, — настаиваю я, закидывая в рот еще одну креветку. — Ему типа сотня лет, а у нее еще даже нет права голосовать? Любовь побеждает все!

— Определенно. Спроси хотя бы Ромео и Джульетту.

— Возможно, будь Ромео столетним вампиром, все сложилось бы иначе.

— Да, Шекспир тут реально облажался. Жаль, что он мертв, а то мы могли бы отправить ему гневное письмо о том, какой он тупой, — замечает Эва.

Мы ухмыляемся друг другу.

— Точно, — говорю я и протягиваю ей корзинку с креветками.

— Я думала, мне пора на диету, — дразнит она.

— Ну, большие задницы сейчас в моде, так что…

Эва притворяется оскорбленной.

— После всего, что мы пережили, ты правда только что сказал, что у меня большая задница?

— Милая, твоя задница настолько огромна, что ей нужен собственный почтовый индекс. Ешь давай.

Она изо всех сил старается не рассмеяться, забирая у меня корзинку, и у меня снова возникает то самое чувство, когда хочется вскочить и ударить себя в грудь.

Ее улыбка вызывает привыкание. Я чувствую резкий, дурманящий прилив сил, будто я под кокаином.

Я почти не помню этого чувства. Лишь однажды в жизни я…

Отойди от нее. Немедленно.

Меня обдает холодом, как пощечиной. То, что я делаю — не просто глупо. Что я чувствую, сидя рядом с ней и впитывая ее сияние.

Это опасно.

Это неправильно.

— Ты в порядке?

Эва смотрит на меня, изучая выражение моего лица этими прекрасными глазами, замечая внезапное напряжение в моем теле. Это тоже опасно, потому что это значит, что она чувствует меня так же, как я ее… а нам обоим совсем не нужно, чтобы это чувство было взаимным.

— Я только что вспомнил, что опаздываю. Мне пора. — Я резко встаю, хватая свою обувь у шезлонга и вытряхивая из нее песок.

— Пора? Сейчас? Куда? — В замешательстве Эва оглядывается, а затем смотрит на меня. Я возвышаюсь над ней с ботинками в руках, готовый сбежать, как сумасшедший.

— У меня встреча. — Я пячусь назад, избегая ее пытливого взгляда. — Я оплачу счет на выходе. Увидимся.

Я разворачиваюсь и ухожу, прежде чем она успевает произнести хоть слово. Оплачиваю счет в баре и убираюсь оттуда как можно быстрее.

Пройдя два квартала, я оборачиваюсь.

Я нахожу темное место между двумя припаркованными кемперами ниже по улице от бара и жду в тени, пока не вижу, как Эвелина выходит — примерно минут через двадцать. Затем я следую за ней на расстоянии, чтобы убедиться, что она благополучно доберется до своей квартиры.

Как только Эва оказывается внутри, заперев дверь и задернув шторы, я вздыхаю свободнее. Но в груди по-прежнему остается странная тяжесть. Тяжесть, которая не проходит даже после того, как Эвелина выключает свет.

Даже когда над горизонтом начинает расползаться первая бледно-серая дымка рассвета.

Даже когда я возвращаюсь в собственную постель и смотрю в потолок, встречая начало нового дня.

Дни сливаются воедино.

Время на острове течет по другому по сравнению с любым другим временем в мире. Медленные утра сменяются долгими ленивыми днями, которые плавно перетекают в знойные тропические ночи. Только работа отвлекает меня от навязчивых мыслей о том времени, которое мы с Назом провели в «Хавьерс» несколько недель назад. Как же это было чудесно. Как легко было с ним. Как он снова спас меня от опасности.

И как внезапно ушел.

Я думала, что ужас от того, что официантка произнесла мое вымышленное имя, прошел, что Наз пропустил это мимо ушей, как и многое другое, но вдруг он вскочил на ноги и вылетел за дверь с неловкими извинениями, избегая моего взгляда.

Кто мог его винить? В первый раз, когда он меня увидел, я выходила из переулка с пистолетом. Потом эта история с именем… он, вероятно, вернулся к своему первоначальному мнению, что я проститутка.

Если Назир вообще когда-либо его менял.

Я беспричинно подавлена из-за всей этой ситуации. Мы встречались всего дважды, но он был первым человеком, с которым я чувствовала себя комфортно с тех пор, как сбежала на этот остров, и первым мужчиной, с которым я чувствовала себя в безопасности.

Я стараюсь не думать о том, женат ли он, но и это у меня не получается.

У него не было кольца, но некоторые мужчины его и не носят. Он не упоминал о жене, но, с другой стороны, я и не спрашивала. Мне казалось, что между нами есть притяжение, но, может быть, этот мужчина просто флиртует со всеми. Может быть, наша легкая связь была не чем иным, как выдаванием желаемого за действительное с моей стороны.

Может быть, Наз обо мне больше и не вспоминал.

Может быть, мне стоит встать с этой скамьи, потому что колени уже невыносимо болят.

Со вздохом я поднимаюсь с деревянной скамьи, на которой молилась большую часть часа, крещусь и смотрю на стену за алтарем.

Простой деревянный крест висит между двумя грубоватыми витражными окнами, переливающимися всеми цветами радуги в утреннем свете. В этой набожной стране много церквей, но такие скромные — мои любимые. Маленькие, тихие, где никто не получает особого отношения за крупные пожертвования, потому что все одинаково бедны.

Мне приходится зажмуриться, чтобы прогнать образ отца Гурьева, кланяющегося Димитрию, когда мы приходим на воскресную службу.

Кланяющегося.

Конечно, все эти деньги, которые Димитрий жертвовал, отмывались, но священник, безусловно, ценил его старания.

В Евангелии от Матфея сказано, что верблюду легче пройти сквозь игольное ушко, чем богачу войти в Царство Божие, но Димитрий нашел лазейку.

Он всегда их находил. С Богом и со всеми остальными. Нет такого закона на небесах или на земле, который он не смог бы обойти, и это делало его таким опасным.

Делает, поправляю я себя. В настоящем времени. Он и его вспыльчивость все еще где-то там, без сомнения, рыщут по всей планете в поисках меня.

Я вздрагиваю от этой мысли, произношу последнюю безмолвную молитву о защите, встаю со скамьи и преклоняю колени в проходе. Затем я иду от церкви к открытому рынку, щурясь от яркого света, наслаждаясь ощущением солнечных лучей на плечах и сладким ароматом плюмерии, наполняющим воздух. Сегодня мне не нужно на работу, и я планирую приготовить на обед севиче.

Я болтаю с торговцем рыбой о свежести тилапии, когда замечаю его.

На другой стороне рынка, у торговки фруктами, у которой я никогда ничего не покупаю, потому что у нее слишком дорого, стоит Наз, повернувшись ко мне спиной. Он рассматривает манго, берет один, разглядывает, кладет обратно и берет другой. На нем бежевые шорты-карго, сандалии и белая футболка, и он мог бы сойти за кого угодно.

Если бы не эти широкие плечи. Если бы не эта густая темная шевелюра. Если бы не татуировки на внутренней стороне обеих рук — плавные изгибы черных чернил, которые двигаются вместе с ним.

Я так удивлена, увидев его, что просто стою и пялюсь, наслаждаясь видом.

Его задница — само совершенство.

Такие упругие ягодицы не получают того признания, которого заслуживают. Микеланджело мог бы высечь задницу Наза, такая она упругая, круглая и… он поворачивается!

Прежде чем я успеваю отвести взгляд, Наз разворачивается и мгновенно находит меня, как будто он точно знал, где я стою. Его взгляд встречается с моим.

На его челюсти дергается мускул. Между темными бровями залегает складка.

Он не рад меня видеть.

Смутившись, я отвожу взгляд и указываю на кусок рыбы, который хочу взять. Расплачиваюсь, забираю бумажный сверток и направляюсь к продавщице овощей, которая мне нравится, за ингредиентами для севиче. Я торопливо делаю покупки, сердце бьется слишком быстро, а желудок завязывается узлом.

Успокойся. Дыши глубже. Не оглядывайся через плечо.

Я роюсь в сумочке в поисках мелочи без сдачи, когда пара ног в сандалиях подходит и останавливается рядом с моими.

— Я смотрю, ты ни капли не похудела с нашей последней встречи, — говорит Наз, небрежно беря помидор.

Я бросаю на него взгляд. Увидев, что его мрачное выражение исчезло и он улыбается, я медленно выдыхаю.

— Звонили из цирка. Они собираются сделать из меня звезду. Эва, Удивительная Девочка-Слон. Кстати, тебя они тоже хотят. Что-то там про гигантского невоспитанного зверя? Кажется, они готовят для тебя специальную клетку.

— Гигантского очаровательного зверя. — Он поворачивает голову и смотрит на меня сверху вниз с ослепительной улыбкой.

Мое сердце делает забавный маленький кувырок под ребрами. Я отвожу взгляд, снова смутившись.

— Ой, да ладно. В тебе столько же очарования, сколько в кошачьем лотке.

Наз запрокидывает голову и смеется, достаточно громко, чтобы напугать женщину за прилавком с овощами.

Боже, как он хорош собой. Я стараюсь не пялиться на его крепкую шею и не зацикливаться на том, как красиво смотрится его кожа с этим загаром, но это бесполезно. Я сдаюсь и просто любуюсь им.

Возможно, я вижу Наза в последний раз. Лучше запомнить все детали, чтобы потом, когда я буду одна в постели, вспомнить их все.

Он ухмыляется мне, темные глаза блестят.

— Привет.

— Привет.

— Как дела?

— У меня хорошо, спасибо. А у тебя?

Назир кивает.

— Все порядке.

— Я не проститутка.

Женщина за прилавком, ожидавшая, чтобы помочь Назу с покупкой, пользуется случаем и ретируется в другую часть своей палатки.

Наз вскидывает брови и с минуту рассматривает меня.

— Ты давно хотела прояснить этот момент, да?

— Ты женат?

Он снова начинает смеяться.

— Боже, ты просто ужасна в этом. Нам придется научить тебя тонкому искусству светской беседы, милая. Это просто печально.

— Это да или нет?

Увидев выражение моего лица, он перестает смеяться.

— Это нет. — Его выражение меняется. — Это было предложение?

— Тоже нет. — Я улыбаюсь ему. — Но я рада видеть, что напугала тебя. Я думала, это невозможно.

Почувствовав себя намного лучше, я возвращаюсь к осмотру помидоров.

— Итак, Тельма, — говорит Наз достаточно громко, чтобы услышала продавщица, — какие помидоры ты посоветуешь: крупные сортовые или сливовидные? Вечно не могу решить, какие лучше. — Затем, тише, только для меня: — Ужасный выбор, кстати. Ты такая же Тельма, как я Дадли.

Я испуганно смотрю на него.

Он подмигивает. Мужчина подмигивает мне.

— Поздравляю, — говорю я, когда прихожу в себя. — Ты первый, кто лишил меня дара речи.

— Круто. Мне положен приз? Синяя лента? Вычеркиваем. Я бы хотел статуэтку. Вроде тех, что дают на «Оскаре». Да, она отлично смотрелась бы на каминной полке. Ой, подожди. У меня нет камина. Так что синяя лента сойдет.

Наз показывает желтый помидор продавщице.

— Мне нужно три точно таких же. Выберите для меня, пожалуйста?

Она кивает, радуясь, что может помочь. Когда Наз снова обращает на меня внимание, он видит, что я смотрю на него с глубокой сосредоточенностью.

— Ого. Ну и взгляд. Что там творится в твоей большой жирной голове, Тельма? — Он щелкает пальцами. — Погоди, дай угадаю. Ты думаешь о десерте, да? Вы, крупные девочки, всегда думаете о десерте. — Он смотрит поверх моей головы, обводя взглядом весь рынок. — Мне показалось, я видел палатку с пончиками…

— Я имела в виду «добрый», когда видела тебя в последний раз.

Наз смотрит на меня, качая головой.

— Боже. Это как словесная игра в «ударь крота». Никогда не знаешь, что выскочит в следующий раз.

— Когда я сказала, что ты хороший. Я хотела сказать «добрый». Это две разные вещи.

Он долго смотрит на меня, стиснув зубы. Затем глубоко вдыхает и отводит взгляд.

— Да. Я просто святой.

В его голосе слышится горечь. Я сказала что-то не то, расстроила его, но не понимаю, чем.

— Прости, — бормочу я, чувствуя, как от смущения перехватывает горло. — Я не хотела тебя обидеть. — Я бросаю несколько купюр поверх ящика с помидорами и отворачиваюсь. Но не успеваю сделать и трех шагов, как крупная фигура Наза возникает передо мной, преграждая путь.

— Погоди. Не убегай так быстро.

Я останавливаюсь и с несчастным видом смотрю на свои ноги.

И почему я решила, что могу завести друга? Он прав — я в этом ужасна. И все только порчу.

— Эй. — Назир берет меня за подбородок и приподнимает мою голову. Когда он видит выражение моего лица, его взгляд смягчается. — О, черт. Мне жаль. Не обращай на меня внимания, я идиот.

— Ты не идиот. Ты добрый, забавный, замечательный мужчина, а я не привыкла… — Я облизываю губы и отвожу взгляд, не в силах продолжать.

Наз тихо говорит: — Ты забыла «красивый».

Я сглатываю ком в горле.

— Точно. Извини. До умопомрачения, кажется?

— В точку. Для такого тролля у тебя очень хорошая память.

Я смотрю на него, и это трепещущее чувство под ребрами возвращается.

— Как у слона, можно сказать.

Наз сжимает губы. Его глаза блестят. Он кивает, сдерживая смех и произносит: — Эва, Девочка-Слон, наносит ответный удар.

— Замолчи, Зверь. Марш в клетку.

— Ваши помидоры, сэр! — вклинивается продавщица.

Мы поворачиваемся и видим женщину за овощным прилавком, протягивающую коричневый бумажный пакет.

Наз говорит мне: — Не двигайся, — и небрежно идет, чтоб расплатиться.

Перестань пялиться на его задницу, извращенка.

Вместо этого я щурюсь на солнце.

Когда Назир возвращается ко мне, то говорит: — У меня появилась мысль.

— Правда? Я оповещу об этом СМИ.

— Ты такая умная, — говорит он, но при этом улыбается. Улыбается ртом и глазами, да и всем телом. Он такой теплый. Такой открытый. Меня совершенно обезоруживает нежность в этом большом и суровом парне.

На меня накатывает волна тоски. Тоски и желания, таких острых, что мне трудно дышать.

— Эта твоя мысль как-то связана с тем, чтобы мы проводили больше времени вместе? Потому что, мне кажется, ты мне очень нравишься.

Назир медленно моргает. Это выглядит очень комично. Еще забавней наблюдать за тем, как он пытается взять себя в руки.

Ну нет, так не пойдет.

Глядя ему прямо в глаза, я твердо говорю: — На самом деле я знаю, что ты мне очень нравишься. И меня очень к тебе влечет. Что ты обо мне думаешь?

Он едва не роняет свой пакет с помидорами.

— Боже мой, — едва слышно произносит он.

— Жизнь коротка, Наз, и полна боли. Когда я умру, я не хочу ни о чем сожалеть. И если я не скажу тебе, как сильно ты мне нравишься, это определенно вызовет сожаление в дальнейшем.

Его дыхание меняется. Челюсть напрягается. С мгновение он смотрит на мои губы, затем снова в глаза.

— Ты спросила меня, женат ли я, но я тебя не спрашивал.

Это немного сбивает с толку.

— Если бы я была замужем, я бы никогда не сказала таких вещей. Брак священен.

— Значит, нет?

По выражению его лица я понимаю, что он мне не верит. Назир думает, что я лгу. Мне так больно от этого, что хочется пнуть его по голени.

— Это однозначное нет. Я не замужем. И никогда не была. А если когда-нибудь и выйду, то на всю жизнь.

Он приподнимает голову и смотрит на меня сквозь полуопущенные веки.

— Почему ты мне не веришь?

— Потому что ты слишком красива, чтобы быть одинокой, — говорит Наз низким и грубым голосом, его глаза внезапно загораются. — Слишком красива, слишком умна и… чертовски… идеальна.

Я чувствую себя кошкой, которую погладили по спинке.

— Значит, я тебе тоже нравлюсь, — шепчу я, глядя на него снизу вверх, чувствуя, как колотится сердце.

Он закрывает глаза и глубоко вздыхает, словно набираясь сил.

— Я… Я…

— Что, Наз? — Я делаю шаг к нему, словно притянутая магнитом.

Он открывает глаза, видит, что я подошла ближе, бледнеет и делает шаг назад. Затем выпаливает: — Я соблюдаю целибат!

У меня надолго отвисает челюсть. Наконец я говорю: — Вот этого я не ожидала.

Он со стоном потирает лоб.

— Ты не одна такая.

— Не смущайся, пожалуйста. Я уважаю твой выбор. Не могу сказать, что я не разочарована, но я уважаю твой выбор. Это, эм… — колеблюсь я, прежде чем набраться смелости. — Это по религиозным соображениям?

Наз смеется, но совсем не радостно. На самом деле он выглядит сгорающим от стыда и все качает головой, словно не веря.

— О да. Я соблюдаю целибат по религиозным причинам. И теперь я воздерживаюсь. У меня не бывает секса.

Я не понимаю, почему он говорит с таким сарказмом. Все это очень странно. Но, полагаю, он не хотел рассказывать незнакомке самые интимные подробности своей жизни?

Да, должно быть, так и есть. Я стала с ним заигрывать и едва ли не обслюнявила беднягу на публике, вынудив его на незапланированное признание, и теперь ему стыдно за нас обоих.

Надо же, меня физически влечет к единственному взрослому мужчине в радиусе тысячи километров, который никогда не занимается сексом.

По собственному выбору.

Как типично. Если бы не мое патологическое невезение, удачи в моей жизни не было бы вовсе.

Я решаю обернуть все в шутку, чтобы попытаться успокоить Наза.

— На самом деле это огромное облегчение. Теперь мне не придется переживать из-за неловкого первого поцелуя. Мы можем просто дружить!

Закрыв глаза, Наз вздыхает.

Мой тон становится серьезным.

— Послушай. Я не шутила, когда сказала, что уважаю твой выбор. Я сама глубоко религиозный человек. Если бы не моя вера, я бы ни за что не пережила абсолютный ад последних семи лет моей жизни.

Назир открывает глаза и смотрит на меня, не моргая. Я начинаю нервничать и тараторить.

— Обещаю, я больше не подниму эту тему, потому что вижу, что ты человек скрытный, но я бы очень хотела, чтобы мы стали друзьями, если это возможно. У меня не так много друзей. По правде говоря, их вообще нет. — Я откашливаюсь, смущенная тем, как жалко это звучит. — Было бы просто здорово иногда с кем-нибудь поболтать.

Он ничего не говорит. Только смотрит на меня в этой странной, напряженной тишине, его взгляд мечется по моему лицу. Моя уверенность начинает таять.

— В смысле… если ты захочешь.

Наз так усиленно думает, что это выглядит почти мучительно. Теперь уже мне неловко.

— Ладно, слушай, я дам тебе свой номер телефона. — Я роюсь в сумочке в поисках ручки. Затем отрываю маленький краешек коричневой бумаги от моего свертка с рыбой и быстро пишу на нем. — Если когда-нибудь захочешь увидеться, позвони мне. Если нет, я пойму.

Он смотрит на протянутый мной клочок бумаги так, словно это граната. После долгого, пугающего мгновения, когда мне кажется, что он не возьмет его, он наконец берет. Затем складывает листок пополам и аккуратно засовывает в один из карманов шорт-карго.

Я разворачиваюсь и ухожу, прежде чем Назир успевает заметить облегчение на моем лице.

На сегодня я уже достаточно унизилась.

В моей жизни были непростые времена. В меня стреляли. Наносили ножевые ранения. Мою машину на полной скорости протаранил сумасшедший, который хотел меня убить. Черт, да только в прошлом месяце за мной гналась банда наркоторговцев.

Но то, что я каким-то образом удержался от того, чтобы не набрать номер Эвы, стоит в одном ряду с самым сложным дерьмом, через которое мне доводилось проходить.

Я прикрепил маленький коричневый клочок бумаги, который она мне дала, к стене рядом с кроватью — так заключенные прикрепляют к стене фотографии своих близких. Это напоминание о том, чего у меня нет. О том, чего у меня никогда не будет. О том, о чем мне следует забыть.

Было бы гораздо проще, если бы моя работа не заключалась в том, чтобы следить за каждым ее шагом и записывать его.

День за днем смотреть, как Эвелина ходит, как работает, ест и делает покупки, как заправляет выбившуюся прядь волос за ухо. Смотреть, как движется ее тело под одеждой. Видеть, как каждый мужчина вокруг останавливается и пялится ей вслед, когда она проходит мимо.

На данном этапе тюрьма стала бы облегчением. Между нами были бы решетки и охранники. И мне не пришлось бы полагаться на силу воли. Изменчивую, угасающую, ни на что не годную чертову силу воли.

«И ты называешь себя солдатом. Ты ничтожество, парень! Меня от тебя тошнит!»

Я почти жалею, что старший сержант Макколл не орет сейчас мне в лицо. По какой-то причине все то дерьмо, которое он вываливал на мою голову во время базовой подготовки, заставляло меня стараться еще усерднее. Чтобы доказать, что он не прав.

Армия знает, как превращать мальчиков в мужчин. Как отсеивать слабых. К несчастью, маленькое зернышко слабости, должно быть, все же осталось в моей душе, потому что я не могу.

Перестать.

Думать.

О ней.

С каждым днем становится только хуже.

Наконец, спустя три недели, я ломаюсь.

— Алло?

Я закрываю глаза и несколько секунд слушаю стук собственного сердца, прежде чем обретаю достаточную твердость, чтобы заговорить.

— Привет, Эва. Это…

— Наз! Ты позвонил!

Блядь.

Ее голос звучит счастливым. Более чем счастливым — взволнованным. Эта женщина совершенно не умеет играть. Никакого притворства. Все, что она чувствует и думает, написано на ее лице и звенит в голосе. Она ничего не скрывает. Даже не пытается.

Меня это настолько привлекает, что хочется бросить телефон, вскарабкаться по колючей плюмерии на второй этаж ее пляжной квартиры, выломать дверь во внутренний дворик и прижаться к ее губам.

Это ужасно.

— Да, — хрипло говорю я, глядя в пол. Я сижу на краю кровати. Уже вечер. Солнце светит в окна под косым углом, и в комнате невыносимо жарко. По крайней мере, так я оправдываюсь за то, что взмок от пота.

— Я надеялась, что ты позвонишь, — тихо произносит Эва.

Вешай трубку. Это невозможно. Что, черт возьми, я делаю? Я что, с ума сошел?

После долгой паузы, во время которой никто из нас не произносит ни слова, она откашливается. Я вспоминаю, что Эва делает так, когда пытается собраться с мыслями, и знание этой крошечной, интимной детали ее личности заставляет мою грудь ныть от потребности узнать гораздо больше. Узнать всё.

ВЕШАЙ ТРУБКУ!

— Просто в «Синеполисе» в центре показывают «Житие Брайана по Монти Пайтону». Разве это не сумасшествие? Я как раз думала о тебе и надеялась, мы сможем сходить вместе.

О боже. Только не говори этого. Она сейчас это скажет.

— Ну же. Не заставляй меня ждать.

Я слышу смех в ее голосе и вынужден сдаться.

— Африканская или европейская ласточки? — произношу я.

— Нет, глупенький. Биггус Диккус⁸!

Я сижу с открытым ртом, ошеломленный, пока не начинаю смеяться.

— Да ты, блядь, издеваешься.

Я совсем забыл об этой сцене в фильме. Шепелявый Понтий Пилат-гей доводит своего центуриона до безудержного смеха, рассказывая о своем «особом друге» Биггусе Диккусе из Рима. Или «Вуме», как он это произносит. Это один из десяти лучших классических скетчей Монти Пайтон всех времен.

— Эй, это ты утверждал, что твои гениталии поражены гигантизмом. Кстати, для столь религиозного человека ты на редкость много ругаешься матом.

— А ты для столь набожной особы определенно любишь богохульные фильмы.

— Он не богохульный — это просто сатира. Кроме того, Бог хочет, чтобы мы смеялись.

— Не уверен, что соглашусь с тобой в этом.

— Это правда! Именно поэтому он создал такс и «Винные среды»⁹. — Ее голос становится сухим: — И взрослых мужчин, которые носят шорты-карго.

Я смеюсь до тех пор, пока не начинаю задыхаться от непонятного чувства. Что-то вроде счастья, только гораздо сильнее.

— Шорты-карго утилитарны! И мужественны!

— О нет. Ты сильно ошибаешься, Дадли. Шорты-карго — это один из худших модных трендов, появившихся в девяностых. Это унижение для любого мужчины старше двадцати одного года.

— Это как сумочки для женщин! Нам нужны карманы для наших вещей! Они крутые!

— Никому не нужно столько карманов. И у меня есть абсолютное, неопровержимое доказательство того, что они не крутые. Готов?

— Да, — говорю я сквозь смех. — Жги.

— Джеймс Бонд никогда бы их не надел.

Я падаю спиной на кровать и ухмыляюсь в потолок.

— Ладно, милая. Твоя взяла.

— Ха! — торжествующе кричит Эва. — Я выиграла! Теперь тебе придется пойти со мной в кино, раз уж я так легко уничтожила тебя своим превосходящим интеллектом.

— Ого! Притормози, Энни Оукли, никто ничего не говорил о «превосходящем» чем-либо, ясно? Я превосхожу во многих вещах. Это вроде моей суперсилы. Человек-Превосходство к вашим услугам. Могу перепрыгивать высокие здания одним прыжком. Ну, или хотя бы одноэтажные многоквартирные дома. Ладно, может быть, мусорный бак. Но я не ношу чертовы синие трико — вот тут я провожу черту.

На другом конце провода ее голос стихает.

— Я скучала по тебе, Дадли. Я правда… Я… — Она делает глубокий вдох. — Спасибо, что позвонил. Так здорово слышать твой голос.

Я закрываю глаза и представляю, как Эва закрывает свои, но не могу быть уверен. Какое-то время мы не делаем ничего, кроме как слушаем дыхание друг друга.

Снаружи лает собака. Одинокий крик чайки, парящей над бушующими волнами, задевает что-то в глубине моей души. Там, где я храню все свои самые сокровенные желания.

Этот момент кажется мне важным, и я отчаянно пытаюсь понять почему.

Я едва ее знаю. Мы встречались всего три раза. И все же каким-то образом стрелка моего сердца медленно поворачивается в ее сторону, корректируя направление на истинный север.

Внезапно и слишком громко я заявляю: — Мы не можем быть больше, чем друзьями.

После короткой паузы Эва говорит: — Боже, притормози, Ромео. Кто сказал, что я хочу быть с тобой кем-то большим, чем просто другом? Я даже не хочу, чтобы нас видели вместе на людях из-за твоего нелепого гардероба. Вот почему я пригласила тебя в уютный темный кинотеатр.

— Прости. Черт. Это было… просто я…

— Я знаю. Ты соблюдаешь целибат. Мы уже это обсуждали. — В ее голосе слышится легкая насмешка. — Обещаю, я не буду делать ничего соблазнительного.

— Ага. Лучше надень паранджу.

— Это был комплимент?

Ох черт, я сказал это вслух.

— Я имел в виду, потому что ты такая уродина. Мы же не хотим, чтобы тебя выгнали из кинотеатра за то, что ты распугала всех посетителей.

Эва тихо смеется.

— Нет, определенно не хотим. Ты свободен сегодня вечером? Есть сеанс в семь часов.

Не делай этого. Дай заднюю. Еще не поздно.

Вместо того чтобы прислушаться к логике, я слышу, как хрипло произношу: — Да. Жду не дождусь.

— Хорошо, но попкорн покупаешь ты.

— Почему попкорн покупаю я? Потому что я мужчина? Звучит как-то сексистски для такой современной женщины, как ты.

— Не из-за твоего пола. А из-за твоих размеров. Судя по тому, как ты выглядишь, потребуются серьезные финансовые вложения, чтобы хоть как-то утолить твой аппетит, а у меня просто нет таких денег. Встречаемся перед кинотеатром, Дадли. Не опаздывай.

Она вешает трубку, оставляя меня ухмыляться в потолок.

Для такого паршивого решения я радуюсь ему до нелепого сильно.

Мы прогуливаемся по освещенной фонарями улице, болтаем и смеемся, наслаждаясь обществом друг друга и благоухающим вечерним воздухом. Под моей рукой его бицепс — большой, упругий, твердый, как кусок стали.

Мне хочется сжать его. Хочется вонзить в него зубы. Хочется укусить, поцеловать и уткнуться носом в эту великолепную упругую плоть. Он такой… мясистый.

Вместо этого я позволяю кончикам пальцев лишь слегка касаться его руки и притворяюсь равнодушной, будто я не одержима до безумия качеством мышц, о котором никогда не задумывалась, когда видела других мужчин.

— Ой, смотри! — Я указываю на женщину, идущую нам навстречу по противоположной стороне улицы. Она выгуливает таксу на поводке. Пес шагает во всю прыть, вывалив язык набок. Кажется, он улыбается.

— Ты питаешь слабость к таксам, — усмехается Наз.

— Это правда, есть такое. Они такие лапочки. Посмотри на эту мордашку! И на его пухленькое тельце похожее на хот-дог! — Затем я поворачиваюсь к Назу. — Погоди… а откуда ты знаешь?

Он бросает на меня теплый взгляд.

— Ты постоянно их упоминаешь.

Я хмурюсь, пытаясь вспомнить.

— Серьезно?

— Да. Один раз, когда подкалывала меня из-за моей нелюбви к иглоукалыванию, и сегодня по телефону. Это было одно из твоих доказательств того, что Бог хочет, чтобы мы смеялись. А сейчас ты так обрадовалась, увидев пса, будто ребенок в рождественское утро.

— Ого. А я-то думала, что это у меня память как у слона. — Мой тон шутливый, но втайне я в восторге от того, что Наз запомнил эти мелкие детали наших разговоров.

Я стараюсь не искать в этом скрытого смысла. В конце концов, он был копом и служил в армии. Его разум острее, чем у большинства людей, он натренирован замечать то, чего другие не видят.

Что еще он заметил? Что еще помнит? Думает ли он обо мне, когда остается один, так же, как я думаю о нем?

— Пойдем погладим его? — предлагает Назир.

— Думаешь, хозяйка разрешит?

— Есть только один способ узнать. — Он сходит с тротуара и ведет меня через дорогу. Улыбаясь, он протягивает руку приближающейся женщине.

— Buenas noches¹⁰, — произносит он, а затем спрашивает ее на испанском, можно ли нам погладить собаку.

Женщина улыбается, останавливаясь перед нами.

— Sí! Él es muy amigable¹¹.

Я опускаюсь на корточки и глажу бархатистую голову пса. Он радостно пыхтит, его веселые черные глазки поблескивают. Я спрашиваю хозяйку, как зовут собаку.

Когда она отвечает: «Сеньор Сосиска», я не выдерживаю. Я беспомощно смеюсь, и это так заводит пса, что он пытается запрыгнуть на меня, цепляясь короткими лапками за мою юбку.

— Ты такой милашка, — говорю я Сеньору Сосиске, почесывая его за ушами. — Какой хороший мальчик. Хотела бы я себе такого славного мальчика, как ты.

Мы проводим несколько минут, мило беседуя с женщиной, пока я с неохотой не поднимаюсь. Не хочу быть невежливой, но я бы с радостью просидела так на тротуаре, играя с новым другом, всю ночь.

Когда владелица Сеньора Сосиски говорит Назу, что ему стоит завести для жены собаку, я краснею до самых корней волос.

— Мне не разрешают заводить домашних животных! — выпаливаю я.

Женщина смотрит на Наза. Наз смотрит на меня.

— Я имею в виду… в моей квартире, — шепчу я, хотя, конечно, имела в виду совсем не это.

После короткого неловкого молчания женщина дружелюбно прощается с нами и уводит Сеньора Сосиску в темноту ночи.

Когда они скрываются из виду, я не знаю, куда деть глаза.

— Да ладно тебе, Тельма, — мягко говорит Наз, беря меня за руку. — Не стоит из-за этого так переживать.

Пока он ведет меня дальше, я гадаю, каково было бы жить с таким мужчиной. С тем, кто оставляет место для секретов и молчания. С тем, кто не давит и не издевается. С тем, кто не приравнивает нежность к слабости.

С тем, кто не наказывает за ошибки кулаками.

Я провожаю Эву до дома. Но не поднимаюсь по лестнице к двери, потому что эти ее губы — слишком сильное искушение. Я просто машу ей рукой с тротуара и жду, пока она зайдет внутрь.

Затем бегу трусцой до своего дома и, едва оказавшись внутри, хватаюсь за телефон.

Несмотря на поздний час, мой босс, Коннор, снимает трубку после первого же гудка.

— Привет, брат. Как дела?

— У меня проблема.

Без малейшей паузы или изменения тона он отвечает: — У меня есть решение. Выкладывай, что стряслось.

— Эвелина и Димитрий Иванов не женаты.

Наступает пауза. Я представляю, как он на другом конце провода щурится своими темными глазами, и это чертовски пугает даже меня.

— Два пункта, — говорит Коннор.

— Давай.

— Во-первых, нас, черт возьми, не касается, каков юридический статус их отношений. Этот человек нанял нас, чтобы мы сделали свою работу, а не разбирались с бумагами.

Блядь.

— Во-вторых, откуда ты знаешь?

— Она мне сказала.

Коннор ругается.

— Я боялся, что ты это произнесешь.

Не в силах усидеть на месте, я расхаживаю взад-вперед перед плитой на кухне.

— Ты бы предпочел ложь?

Его голос срывается на крик: — Ты знаешь, что нет!

— Ладно. Тогда ты получил правду.

— Ты трахаешь эту девчонку? — рычит Коннор.

Сквозь стиснутые зубы я выдавливаю: — Нет.

— Потому что если да, то ты подставил меня и всю мою организацию. Но в первую очередь себя.

Угроза в этих словах очевидна. Я не люблю, когда мне угрожают, но я сам виноват. Сдерживая гнев, я спокойно говорю: — Я ее не трахаю. Во время обычного наблюдения я увидел, что на нее вот-вот нападет группа подонков. Я вмешался и разрядил обстановку. Если бы я этого не сделал, она была бы мертва. Или, по крайней мере, изнасилована толпой.

Коннор некоторое время молчит, обдумывая мои слова.

— Продолжай, — говорит он.

Я разворачиваюсь и шагаю в другом направлении.

— Она ничего обо мне не знает. Я сказал ей, что в отпуске, в поиске новой работы. Но это маленький городок. Я постоянно с ней сталкиваюсь.

Коннор сухо повторяет: — Сталкиваешься.

— Я встретил ее на рынке. Случайно. Не мог же я притвориться, что мы не знакомы, учитывая обстоятельства.

Я умалчиваю о нашей встрече в баре и свидании с мороженым, потому что не хочу, чтобы меня убили. Коннор Хьюз — разумный человек, но при этом чертовски опасен. Если он хоть на секунду заподозрит, что я как-то угрожаю безопасности его компании или его людей, я лучше выстрелю себе в голову, потому что не успею увернуться от пули.

— Значит, ты встретил ее на рынке, и в мимолетном разговоре она сказала тебе, что не замужем. Любопытно, как это всплыло.

— Ну… она спросила меня, женат ли я.

— Значит, ты ей нравишься.

Я закрываю глаза и вспоминаю лицо Эвы, когда она сказала, что ее ко мне тянет, и мне приходится сглотнуть, прежде чем я могу продолжить.

— Да.

— Я не удивлен. Моя жена говорит, что ты горячий.

Я моргаю. Затем осторожно произношу: — Не думаю, что на это существует какой-либо безопасный ответ.

Коннор посмеивается.

— Умный парень.

Я облегченно выдыхаю, потому что Коннора это позабавило. Я встречал его жену всего один раз, на моем третьем и последнем собеседовании в «Метрикс Секьюрити», и я никогда ее не забуду. Ее зовут Табби. Эффектная рыжеволосая девушка, вся в татуировках, в юбке такой короткой, что она больше походила на пояс, и крошечной футболке с изображением Hello Kitty, натянутой на груди. Все собеседование свелось к тому, что она вошла в комнату, где я сидел, внимательно посмотрела на меня, а затем произнесла: — Назови мне один поступок в твоей жизни, за который тебе стыдно больше всего.

Я знал, что это проверка. И сказал ей правду, хотя те слова, что я произнес, я никогда не говорил ни единой живой душе, даже собственной жене.

Когда я закончил, ее глаза яростно блестели от непролитых слез. Она вышла из комнаты, оставив дверь открытой. И сказала Коннору, который ждал снаружи: — Плати ему вдвое больше той зарплаты, которую он просит.

И на этом все.

Очевидно, она какой-то гений, и в компьютерах, и в чтении людей. Коннор — самый крупный и крутой парень из всех, кого я встречал, — смотрит на нее так, будто она спустилась с небес на золотой колеснице, поэтому я стараюсь вести себя с ней уважительно.

Опять же, я бы просто не заметил летящей пули.

— Должен признать, брат, я не понимаю, в чем, собственно, твоя проблема. Хоть я и не в восторге от контакта, не похоже, что тебя раскрыли, или что произошло нечто, способное поставить под угрозу задание. — Его пауза заряжена напряжением. — Если только я не знаю всей истории.

— Ты не знаешь всей истории.

Он вздыхает.

— Я боялся, что ты и это произнесешь.

— Эва не уходила от Димитрия потому, что она какая-то скучающая, взбалмошная светская львица, сбежавшая по своей какой-то прихоти. Она ушла от него, потому что он над ней издевался.

Снова повисает напряженная пауза, прежде чем Коннор произносит: — Эва?

Блядь.

Я слишком поздно осознаю свою ошибку.

— Эвелина, — говорю я, хотя это уже бесполезно.

Голос Коннора звучит в трубке твердо, как гранит: — Я снимаю тебя с задания. Отход в восемьсот часов…

— Я никуда не уеду, — громко обрываю я.

Долгое время я слушаю тишину.

— Не думаю, что ты понимаешь ситуацию, брат, — говорит Коннор, его голос низкий и контролируемый. — Так позволь мне кое-что прояснить. Человек, за чьей женой ты наблюдаешь…

— Девушкой. Бывшей девушкой.

— Заткнись, черт возьми! — гремит Коннор, затем продолжает как ни в чем не бывало: — Человек, за чьей женой ты наблюдаешь — сын моего давнего клиента. Мы говорим о годах сотрудничества. Он не только богат, он невероятно влиятелен. У него куча связей. Сам он кристально чист, а вот его сынок — нет. У тебя есть хоть малейшее представление, что это может значить?

Я закрываю глаза и тяжело выдыхаю: — Мафия.

— Бинго. Выдайте парню приз. Да, мафия. Ты когда-нибудь имел дело с русскими мафиози, брат?

— Я видел, как Вигго Мортенсен сыграл одного из них в фильме «Восточные обещания». Это считается?

— Сейчас не время для шуток, — тихо говорит Коннор. — Эти люди убивают своих врагов так, как ты и представить себе не можешь, потому что ты не психопат. Иногда они убивают людей, если те их хоть немного разочаровывают. Я взялся за эту работу для Димитрия из-за своих отношений с его отцом, а еще потому, что она не требовала никакого контакта с объектом. Это было настолько безопасно, насколько это возможно в нашей работе. Наблюдай, докладывай, сваливай через несколько месяцев, когда Димитрию надоест ждать и он пришлет своих людей за ней.

Мое лицо горит. Я так зол, что едва могу дышать.

— Но теперь, судя по нашему разговору, я понимаю, что ты не только вступил в контакт, но и испытываешь чувства к этой женщине. Может, ты и не трахаешься с ней — пока нет, — но испытываешь к ней чувства. Сильные. Скажи, что я ошибаюсь.

Мой голос звучит слишком громко, но я ничего не могу с этим поделать: — То есть ты хочешь сказать, что вернешь женщину, подвергшуюся насилию, в руки ее обидчика, потому что не хочешь его злить. Вот теперь ты скажи мне, что я ошибаюсь, Коннор.

Я ожидаю услышать щелчок. Щелчок, затем гудки, и, наконец, хлюпанье моих мозгов, разлетающихся по стене от удара крупнокалиберной пули, выпущенной в тот момент, когда я меньше всего этого ожидаю. Но вместо этого я слышу стон.

— Иисус Христос на костыле. Я нанял гребаную Мать Терезу.

Мне в голову приходит безумная идея. Шансов мало, но я надеюсь, что она сработает.

— Спроси у своей жены, что, по ее мнению, нам следует делать. Расскажи Табби об этом разговоре и узнай о том, как нам действовать дальше. Что бы она ни решила, я сделаю это.

В ответ на мои слова раздается такой громкий возмущенный рев, что я вздрагиваю и отдергиваю телефон от уха. Затем следует поток таких грязных ругательств, что краска на стенах чуть не облупилась.

Потом мне приходит гениальная мысль повесить трубку, что я и делаю.

Мой еженедельный отчет для Димитрия нужно отправить утром, так что я уверен: Коннор позволит мне пожить хотя бы до этого времени.

На девяносто процентов уверен.

Этой ночью я не могу уснуть.

Я лежу в постели, уставившись в потолок и прислушиваясь к ритму волн, пока рассвет не окрашивает стены в бледно-серый цвет. Все это время мое тело — комок бушующих эмоций: учащенный пульс, сжатый желудок, вспотевшие ладони, — но разум странно чист. В нем бьется одна-единственная мысль.

Я хочу Наза.

Я хочу его сильнее, чем когда-либо хотела чего-либо в жизни, за исключением того отчаянного желания сбежать от Димитрия.

Возможно, даже сильнее. Потому что, если бы мне предложили выбор: одна ночь с Назом в обмен на возвращение в ад моей прошлой жизни, то думаю, я бы согласилась на эту сделку.

Я не знаю его фамилии. Не знаю, где он живет. У меня даже нет его номера — на определителе всегда высвечивается «номер». Все, что я знаю, — это то, что рядом с ним я чувствую себя в безопасности и что он видит меня такой, какая я есть.

Мне кажется, он видит меня насквозь… и ему нравится то, что он там обнаруживает.

Это опьяняющее чувство. И сложное, потому что я знаю: его жизнь здесь — лишь пауза. Это не конечный пункт, как для меня. Через несколько дней или недель он уедет.

А еще остается открытым вопрос с его целибатом.

Теперь я уверена, что нравлюсь ему. А также уверена, что не хочу становиться между мужчиной и его религиозными убеждениями, особенно если речь идет о таком благородном человеке, как Наз. Я не хочу быть тем, кто заставит его нарушить целибат. Это неправильно. Я бы себя возненавидела.

Но, Боже, как Наз на меня смотрит. Как он смотрит на мои губы.

Я воображаю, что именно так Адам смотрел на яблоко в протянутой руке Евы. Столько желания. Столько страха.

Как знают все святые и грешники, запретный плод всегда самый искусительный.

Я все еще лежу в постели, глядя в потолок, когда в семь утра звонит телефон. На экране: «номер».

Я сажусь, сердце колотит как отбойный молоток. Я нажимаю «Ответить».

— Наз.

— Эва. — Его голос хриплый, как бывает иногда спросонья. — Откуда ты узнала, что это я?

— Ты единственный, кто звонит со скрытого номера. — Я смеюсь, голова немного кружится от нервов. — Ты вообще единственный, кто мне звонит.

— Я тебя разбудил?

— Нет. Я не могла уснуть. Пролежала всю ночь и думала.

Зачем я это сказала? Прозвучало так глупо. Он, наверное, решит, что я сумасшедшая…

— Я тоже, — говорит Назир уже шепотом.

Дыши, Эва. Ты справишься. Ну вот.

— Не мог уснуть или думал? — шепчу я в трубку.

— И то, и другое, — отрезает он, а затем едва слышно добавляет: — Черт.

Я закрываю глаза и слушаю его дыхание. Я так крепко сжимаю телефон, что удивляюсь, как он не рассыпался в прах в моей руке. Наконец, когда я больше не могу держать это в себе, я выпаливаю: — Я скучаю по тебе. Когда мы увидимся?

Наз стонет.

— Женщина, почему ты не можешь хоть раз побыть скромницей? Ты меня убиваешь.

— Прости. Нет, зачеркни. Мне совсем не жаль. Кроме той части, где я тебя убиваю. Я не хочу… То есть я хочу… — Я прерывисто выдыхаю. — Мне вдруг стало трудно подбирать слова.

— Добро пожаловать в мой мир, — произносит он хрипло. — Я борюсь с этим с того самого дня, как мы встретились.

Ох. Что творит мое сердце? Кажется, оно пытается проломить мне грудную клетку.

Меня охватывает такое острое чувство безотлагательности, что это почти похоже на панику. Я вскакиваю и начинаю ходить по комнате, пытаясь сбросить нервную энергию, но в итоге просто нарезаю круги как сумасшедшая.

— Когда ты уезжаешь из Косумеля? Сколько у нас осталось времени? Я хочу провести с тобой как можно больше времени, пока ты не уехал.

Еще один стон, на этот раз тише.

Я смотрю на свое отражение в маленьком треснувшем зеркале на стене. Взгляд у меня безумный, лицо раскраснелось. Я похожа на женщину на грани нервного срыва.

— Обещаю, в этот раз я надену паранджу.

Голос Наза звучит побежденно: — Да это не поможет. Ты бы и в монашеском одеянии выглядела сексуально. — Короткая пауза. — О черт.

— Что случилось?

— Я только что представил тебя в таком виде. Мне срочно нужно на исповедь.

Я начинаю смеяться. Кажется, это снимает все напряжение, потому что Назир тоже смеется, а затем переходит на тот мягко-ироничный тон, который я люблю больше всего.

— Ладно, Тельма. Полагаю, я смогу выкроить несколько минут в своем чрезвычайно загруженном графике, забитом чрезвычайно важными делами супергероя, чтобы провести их с невзрачной женщиной, помешанной на собаках-сосисках. Скажем, с десяти до десяти пятнадцати тебя устроит?

— Прекрасно, — отвечаю я, расплываясь в улыбке. — Если это с десяти утра до десяти вечера.

— Ха. Ты заскучаешь со мной через час. Я невыносим в больших дозах.

— Ты мне никогда не надоешь. Я могла бы до конца жизни просто смотреть на твое лицо.

В наступившей тишине я с леденящим ужасом осознаю, в чем только что нечаянно призналась. Хуже всего то, каким мечтательным тоном я это сказала. Как влюбленная школьница, опьяненная своей первой симпатией.

Что я наделала?

Спустя мгновение Наз ровно произносит: — Не паникуй.

Я сажусь на кровать и закрываю лицо свободной рукой.

— Я не паникую.

— И не лги мне.

Теперь наступает мой черед стонать, хотя это больше похоже на скулеж.

— В смысле, не то чтобы я не сталкивался с этим постоянно, — продолжает Наз скучающим тоном. — Ты не поверишь, как это утомляет, когда все эти случайные женщины бросаются мне в ноги. — Драматичный вздох. — Поверь, у такой эффектной внешности и харизмы есть и обратная сторона. Я едва успеваю выйти из дома, как меня уже окружают. Хочешь верь, хочешь нет, но хуже всего — старухи с фиолетовыми волосами. Только вчера ко мне приставала женщина, которая была точь-в-точь как моя бабушка!

— Какой ужас, — говорю я, с облегчением улыбаясь. — Хотя я слышала, что минет от женщины без зубов может быть особенно впечатляющим.

После минуты потрясенного молчания Наз разражается хохотом.

— Да неужели? Ты это прочитала в последнем выпуске «Гериатрической эротики»?

— Нет. Так говорил мой бывший, когда угрожал выбить мне все зубы.

Его смех обрывается и превращается в глухое рычание: — Ублюдок!

Это звучит так яростно и наполнено такой ненавистью, что я невольно вздрагиваю. А затем злюсь на себя за то, что вообще это выпалила.

Я никак не могу нащупать равновесие в этом разговоре. И доказываю это следующей фразой.

— Странно, что меня это возбудило, да?

— Что именно? Моя злость?

— Нет. То, как ты меня защищаешь.

Назир глубоко вздыхает, а затем резко выдыхает.

— Мужчины и должны быть такими. К сожалению, многие из них не видят разницы между защитой и собственничеством, поэтому в мире так много придурков.

Я закрываю глаза и замираю, наслаждаясь этими словами. И им самим — этим прекрасным мужчиной, который в одиночку заново определяет для меня значение слова «мужественность».

— Наз.

— Да?

— У меня есть вопрос. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя неловко, но, скорее всего, так и будет.

— О, спасибо за такое воодушевляющее вступление. И какой вопрос?

— О твоем целибате… Поцелуи считаются?

Я слышу странный звук, похожий на кашель, только более сдавленный.

— Знаю, знаю. Еще одна случайная женщина, бросающаяся к твоим ногам. — Пауза. — Прости. Я обещала себе, что буду уважать твой выбор, но дело вот в чем. Я всю ночь думала о тебе. Когда я с тобой, я чувствую себя лучше. Я чувствую себя счастливой. Я чувствую… не знаю… что-то вроде веры? Будто ты возвращаешь мне веру в человечество по одной дурацкой шутке и прекрасной улыбке за раз. Это великая вещь, которую один человек может сделать для другого. Драгоценная. Но есть и другая сторона всего этого уважения и восхищения, которые я испытываю к тебе… — Я откашливаюсь. — Сексуальная сторона. — Я слышу слабый хрип на другом конце провода, но не обращаю на него внимания. — Ты очень привлекательный. И кому-то стоит сделать скульптуру твоей задницы.

— Моей задницы? — перебивает Назир, совершенно ошарашенным голосом.

Я игнорирую и это.

— Я хотела бы знать, можно ли мне тебя поцеловать, потому что мне очень этого хочется. Если нет, пожалуйста, скажи мне сейчас, пока мы разговариваем по телефону, чтобы я почувствовала себя полной идиоткой в своей квартире, а не где-нибудь в общественном месте, когда ты с отвращением уклонишься от моих губ.

— Что ж, — говорит он спустя какое-то время, — никто никогда не скажет, что ты не прямолинейна.

— Это может быть даже маленький поцелуй, — шепчу я. — Без языка. В смысле, я-то хочу с языком, но я не хочу его, если ты не хочешь.

— Ты вообще настоящая? — В его голосе звучит недоумение. — Ты что, пропустила день в школе для девочек, когда читали лекцию «Как флиртовать с мальчиками»?

— Я никогда не была застенчивой. Считаю это пустой тратой времени.

— Матерь божья, это уж точно.

— Тебе это не нравится?

— Не нравится? — повторяет Наз, и его голос становится грубым. — Милая, мне это, блядь, безумно нравится.

По телу пробегает волна восторга, сладкого и острого. Я встаю, но тут же снова сажусь, потому что у меня кружится голова.

— Боже. У меня такое чувство, будто у меня сердечный приступ.

— Да, — сухо отвечает он. — Мне знакомо это чувство.

— Так ты приедешь или как? Что мы сегодня делаем? И когда приступим?

Назир начинает посмеиваться, и я знаю, что он качает головой.

— Ты безнадежна. Отвечаю на первый вопрос: нет, я к тебе не приеду. Слишком опасно.

— Опасно?

— У тебя есть кровать. — Он дает мне время обдумать это и все, что за этим последует, а затем продолжает. — Что касается того, что мы делаем сегодня… как насчет экскурсии на природу? Я давно хотел посмотреть на руины майя в Тулуме.

— Это больше двух часов пути. И нам придется плыть на пароме.

— Тогда нам лучше поспешить, Тельма. Как скоро ты сможешь собраться?

— Дай мне тридцать минут.

— У тебя есть десять. Жди сигнала.

Я делаю вид, что обиделась, но знаю, что он все еще думает о моей опасной кровати.

— Сигнала? Ты даже не собираешься проявить вежливость и постучать в мою дверь? Я должна просто выбежать на улицу, когда ты погудишь?

— Супермен не выходит из машины ради невзрачных женщин, милая. И не забудь паранджу — мы не хотим, чтобы твоя ужасная бледная кожа обгорела на солнце.

Наз вешает трубку, а я, улыбаясь как идиотка, вскакиваю и бегу в ванную.

«Димитрий нанял меня следить за тобой».

Я почти сказал ей это. Слова вертелись на кончике языка. Но потом Эва дала мне шанс отступить, назвав хорошим человеком, и я еще никогда не был так близок к тому, чтобы возненавидеть себя.

То, что я делаю, — непростительно. Когда настанет день и она наконец узнает, почему я на этом острове — а я не сомневаюсь, что этот день настанет, — Эва меня возненавидит. Вся ее нежность по отношению ко мне умрет от боли предательства и переродится в отвращение, и я ничего не смогу с этим поделать.

Хуже всего то, что это будет абсолютно заслуженно.

Я зарабатываю ее будущую ненависть, минуту за минутой.

Поездка на пароме в Тулум проходит быстро и без происшествий. Мы сходим на берег в туристическом прибрежном городке Плайя-дель-Кармен, где я арендую машину.

У стойки проката Эва спрашивает: — Почему мы просто не поехали на автобусе от паромного терминала?

— Супермен не ездит на общественном транспорте, — отвечаю я, заслужив в ответ улыбку.

Настоящая причина гораздо практичнее: в автобусе я не смогу сбросить хвост.

С тех пор как Табби подкинула мне мысль о том, что у Димитрия могут быть другие люди на этом задании, я стал одержим этой идеей. Проверка моей квартиры на жучки ничего не дала, но это не показатель. Во время моего еженедельного контрольного звонка Димитрию сегодня утром я подготовил легенду, чтобы выиграть немного времени, если он предъявит мне претензии по поводу контактов с Эвой. Но он вел себя так же, как и во всех остальных разговорах. Контролирующие вопросы. Странная напряженность. Пустой взгляд.

За свою жизнь я имел дело со многими плохими парнями, но от этого человека у меня, черт возьми, мурашки по коже.

— Эй, — мягко говорит Эва, щелкая пальцами у меня перед лицом. — Где ты витаешь?

— Извини. Я задумался.

Собравшись с мыслями, я оборачиваюсь и смотрю на нее. Мы стоим на утесе, с которого открывается вид на сверкающую голубую полосу моря. Позади нас возвышаются полуразрушенные каменные руины крепости майя. Солнце играет в ее волосах, она улыбается, и мне приходится бороться с внезапным порывом схватить ее в объятия и целовать до тех пор, пока она не ослабеет и не задохнется.

Пока Эва не станет моей.

— Почему ты так на меня смотришь?

Я отвечаю, не задумываясь, хриплым от желания голосом: — Потому что ты красивая, и я хочу тебя поцеловать.

Ее глаза расширяются, губы складываются в маленькую букву «о». Она сглатывает, а затем тихо произносит: — Так чего же ты ждешь, Дадли?

Вокруг нас люди. Туристы бродят по травянистым холмам, делают селфи на фоне руин и восхищаются огромными игуанами, греющимися на камнях.

Учитывая обстоятельства, мой первый поцелуй может стать и последним. Я хочу действовать медленно. Я хочу насладиться ею. Хочу запомнить каждую деталь.

Чего я точно не хочу, так это зрителей.

Я беру Эву за руку и оттягиваю от края обрыва. Быстрым шагом я направляюсь к одним из небольших руин вдалеке, где не так многолюдно. Она сжимает мою руку, и я понимаю, что она чувствует мое нетерпение. Мы ускоряемся и вскоре уже бежим по короткой траве.

Перед нами вырастает квадратная постройка — одно из многочисленных хозяйственных зданий, которые древние майя использовали в этом прибрежном крепостном комплексе. Мы вбегаем в высокую дверь и оказываемся в сыром полумраке. В здании высокий, сохранившийся до наших дней потолок и грубый каменный пол. Здесь пусто, если не считать ползучих зеленых лиан и нескольких попугаев, которые взлетают при нашем внезапном появлении и с криками разлетаются во все стороны.

Эва замедляет шаг, останавливается позади меня и отпускает мою руку.

Я поворачиваюсь к ней. Она стоит в дверном проеме, яркий свет позади нее, лицо в тени, а волосы обрамляют голову, словно золотой венец. В груди у меня сжимается.

Я делаю шаг к ней. Она отступает на шаг назад. Не знаю, что Эва видит на моем лице, но ее глаза широко раскрыты, а на шее пульсирует вена.

Когда я делаю еще один шаг и она снова отступает, я останавливаюсь.

— Ты меня боишься?

Она нервно смеется.

— Нет.

— Тогда почему ты отходишь?

— Я надеялась, что уже упрусь в стену. Мне нужно, чтобы она меня поддержала. Я так взволнована, что, кажется, сейчас упаду в обморок.

В груди все сжимается еще сильнее.

— Стой на месте, — говорю я, не отрывая от нее взгляда. Этот зрительный контакт ощущается как прикосновение, как электрический разряд, проскакивающий между нами. На улице, наверное, градусов тридцать, но у меня по рукам бегут мурашки. Я делаю еще шаг по направлению к ней, она разводит руки в стороны и вздыхает.

С тихим изумлением Эва произносит: — Я чувствую, как бьется мое сердце, на кончиках пальцев.

— Знаю. Я тоже.

Я делаю еще один шаг. Нас разделяет расстояние вытянутой руки. Я вижу тот момент, когда она начинает дрожать.

— Наверное, так ощущается инсульт, — шепчет она, когда я протягиваю руку и касаюсь ее лица.

— Вряд ли он настолько приятный. — Я зарываюсь рукой в ее волосы, и она закусывает губу.

Когда я подхожу еще ближе, Эва поднимает руки и кладет их мне на грудь. Я знаю, она чувствует, как бешено колотится мое сердце. Ее дыхание такое же прерывистое, как мое.

— О боже, — слабо произносит она. — Очень надеюсь, что этот поцелуй, который ты сейчас мне подаришь, будет таким же потрясающим, как и прелюдия к нему. Кажется, мои трусики только что вспыхнули.

— Не лучшая идея сейчас говорить мне о твоих трусиках, милая, — бормочу я, касаясь губами ее челюсти. — Я и так еле сдерживаюсь.

Я прижимаюсь носом к мягкой, нежной коже под ее ухом и вдыхаю аромат ее кожи. Эва вздрагивает. Я обхватываю ее голову руками, а она впивается пальцами в мою грудь. Я прижимаюсь губами к пульсирующей жилке на ее шее, и она стонет, низко и нежно, выгибаясь мне навстречу.

От этого тихого стона все мое тело вспыхивает.

Одной рукой обхватив ее затылок, а другой — челюсть, я запрокидываю ее голову назад и прижимаюсь своими губами к ее.

Ее губы приоткрываются. Наши языки соприкасаются, и это похоже на электрический разряд. Эва издает тихий, женственный стон, от которого я чувствую себя диким зверем.

Мы стоим в полумраке и целуемся, страстно и медленно, пока желание прижать ее к стене, задрать ей юбку и войти в нее не начинает вибрировать в моих венах. Она обхватывает меня руками за плечи, и ее грудь прижимается к моей. Я чувствую ее соски, два твердых бугорка на нежной коже, и стону ей в губы.

Мой член такой твердый, что аж пульсирует.

— Я хочу, чтобы ты целовал меня везде, — шепчет Эва, отрываясь от моих губ, но оставаясь в моих объятиях. Она тяжело дышит. Ее взгляд затуманен. — Я хочу, чтобы ты снял с меня одежду и поцеловал везде вот так. Пообещай мне.

Я издаю звук, который одновременно похож на смех и стон.

— Значит, это было похоже на прелюдию к поцелую, да?

Медленно моргая, она облизывает губы.

— Ты чистишь зубы наркотическими веществами? У меня такое чувство, будто я под кайфом.

Я точно знаю, какой она была бы в постели. Гибкой и чувственной, отзывчивой и открытой, полностью отдающейся наслаждению и мне. В ней не было бы ни застенчивости, ни смущения, ни стыда. Она была создана для того, чтобы любить и быть любимой без оглядки мужчиной, который достоин ее и который, в свою очередь, будет чувствовать себя королем.

Я так сильно этого хочу, что у меня болит в груди.

И я знаю, что никогда не получу желаемого, потому что королева никогда не выберет лжеца своим королем.

— Эва.

Ее имя срывается с моих губ хриплым шепотом. Ее тело напрягается.

— Ох. Прости… я не хотела, чтобы вышло неловко.

Когда я хмурюсь, не понимая, что она имеет в виду, она поясняет: — Я говорю о твоем целибате.

Ах да. Это.

Я закрываю глаза и прижимаюсь лбом к ее лбу. Я ничего не могу сказать, не раскрыв свою ложь, и я — эгоистичный ублюдок — хочу побыть с ней вот так еще немного.

Прежде чем правда всплывет наружу и все изменится навсегда.

Эва прижимается головой к моему подбородку, опускает руки с моих плеч, обнимает меня за талию и вздыхает.

— Все в порядке, — говорит она, придвигаясь ближе. — Это почти так же хорошо, как еще один поцелуй. — Она делает короткую паузу. — Ну, на самом деле нет, но все равно довольно неплохо.

Я прижимаюсь губами к ее волосам и крепко сжимаю ее в объятиях. Она идеально подходит моему телу, словно создана для меня. Везде, где я твердый, она мягкая. Я хочу позволить своим рукам блуждать по ней, изучать изгибы и впадины ее фигуры. Я хочу уложить ее на чистые простыни и узнать все ее секреты, все ее потаенные уголки. Я хочу запечатлеть каждый сантиметр ее красоты.

— Твое сердце бьется так быстро, — шепчет Эва, прижавшись ухом к моей груди.

— Может, это не у меня зубная паста с наркотическими веществами.

Она поднимает голову и смотрит на меня снизу вверх. Ее губы изогнуты в улыбке, а глаза сияют. На мгновение я теряю способность дышать.

— Значит, тебе тоже было хорошо? — произносит Эва.

Я пропускаю ее длинные волосы сквозь пальцы, запоминая их шелковистость. То, как они струятся по моим рукам, словно вода.

— Теперь ты просто напрашиваешься на комплименты.

— Да. Скажи мне.

Я усмехаюсь, настолько очарованный ею, что чувствую себя словно под гипнозом. Она околдовала меня своей милой улыбкой и еще более милыми губами, и я пропал. Как и эта древняя каменная крепость, в которой мы стоим, что-то старое и твердое внутри меня начинает разрушаться.

Глядя ей в глаза, я бормочу: — Это было идеально, милая. Я буду вспоминать этот поцелуй каждый день до конца своей жизни. На смертном одре я буду думать о нем. И о тебе. О том, как ты смотришь на меня прямо сейчас. О том, какая ты красивая и как мне повезло, что у меня было это.

Между ее бровями появляется маленькая морщинка. Эва сглатывает и начинает чаще моргать. На долю секунды я пугаюсь, думая, что сказал что-то не то, пока она не выдыхает: — Как тебе удается всегда говорить именно то, что нужно?

Она приподнимается на цыпочки и целует меня.

Нежно. Без языка. Это простой жест, милый и чистый. Но, несмотря на это, он заставляет меня отступить на шаг, ошеломляя своей силой.

Снаружи доносятся смех и голоса, и мы отстраняемся друг от друга в тот момент, когда внутрь заходит группа американских туристов средних лет, которые восхищаются всему подряд.

— Боже, как здесь мрачно!

— Это лучше, чем жара на улице!

— Ты намазался солнцезащитным кремом, Хэл?

— В пятый раз отвечаю «да», Лоис.

— Ой, привет!

Одна из женщин наконец замечает нас. У нее непослушные вьющиеся светлые локоны под поникшей соломенной шляпой. На ней неоново-розовая футболка с изображением золотистого ретривера.

— Привет, — говорю я, беря Эву за руку и отступая в сторону.

Группа окидывает нас взглядом, пока мы идем к двери.

— Тут есть на что посмотреть? — спрашивает муж кудрявой блондинки, поглядывая на грудь Эвы. На нем белые спортивные носки, сандалии и поясная сумка.

С болью в сердце я отмечаю, что на нем еще и шорты-карго.

Эва указывает в дальний угол затененной комнаты.

— Резьба на задней стене потрясающая.

— О, резьба, — говорит кудрявая блондинка и уходит в ту сторону. Остальные послушно следуют за ней.

— Браво, — произношу я, когда мы выходим на яркий дневной свет. — Они, наверное, будут часами спорить о том, где там эта резьба.

— А после этого, скорее всего, пойдут по магазинам. — Эва смотрит на меня, поджав губы, и ее глаза сияют от смеха.

Я вздыхаю.

— Не произноси этого.

— Понятия не имею, о чем ты, — невинно заявляет она, беря меня под руку.

— Я вижу, что мой провал с выбором одежды будет для тебя постоянным источником веселья.

После паузы Эва тихо произносит: — Надеюсь что так.

Она говорит о будущем. О нашем будущем. О том, которого не существует.

Если бы она не сказала в машине о лжецах, я бы почти поверил, что она сможет меня простить, когда узнает, кто я на самом деле. Чем я занимался последние несколько месяцев. Но суровая реальность такова, что я предал ее доверие. Скорее всего, Эва не увидит особой разницы между мной и Димитрием.

Мне повезет, если она не вытащит свой револьвер и не пустит мне пулю в лоб.

— Что я могу сделать, чтобы вывести тебя из этого ступора?

Я смотрю на Эву и вижу, что она хмурится. Она права. Сегодня идеальный день, возможно, единственный, который у нас будет, а я его порчу.

Я ухмыляюсь и отбрасываю мрачные мысли.

— Ну, ты же знаешь, как мне нравится смотреть, когда ты ешь, Тельма. Почему бы нам не перекусить, и ты расскажешь мне все о своем новом номере в цирке. Я даже разорюсь на арахис. Слоны ведь любят арахис, да?

Она смеется, откидывая волосы.

— Ладно, Зверь, договорились. Пойдем поедим. Но лучше держи свои лапы подальше от моей тарелки. Стоит мне начать, и меня уже не остановить.

Мы возвращаемся к машине, держась за руки. Пару раз я замечаю, как Эва хмурится, оглядываясь по сторонам, но когда я сжимаю ее ладонь, она улыбается мне и качает головой.

На обратном пути к парому мы останавливаемся у придорожной закусочной, на которую указывает Эва. Мне не очень хочется есть курицу-гриль, приготовленную на обочине, но та оказывается очень вкусной. Мы сидим и едим за шатким деревянным столиком под выцветшим зеленым зонтом, болтаем и смеемся, пьем пиво в жару и отгоняем мух.

Наверное, это лучшая еда в моей жизни.

Внезапно Эва говорит: — Я думала ты ливанец. — Она смотрит на меня, скользя взглядом по моему лицу. — Или марокканец.

— Довольно неплохо для детектива — любителя. Я впечатлен.

Она оживляется.

— Я угадала? Так кто?

— И то, и другое. Моя мать была ливанкой. Отец — марокканцем.

Эва хлопает в ладоши, довольная собой.

— У тебя экзотическое лицо. Эти скулы, как лезвия ножа. Я так и вижу твоих предков, скачущих на блестящих черных жеребцах по извилистым песчаным дюнам с ятаганами над головой, сверкающими на солнце.

Я усмехаюсь.

— Прямо как Лоуренс Аравийский.

— У тебя нет акцента, — замечает она, жуя куриное крылышко.

— Не хочу разрушать твою романтическую фантазию, но я родился в Вашингтоне, округ Колумбия.

Эва бросает взгляд на татуировки на моей левой руке.

— Но ты говоришь по-арабски.

— А еще по-армянски, по-турецки и по-французски. Моя мать была учительницей иностранных языков.

— Хм. Красивый, с чувством юмора и полиглот. Успокойте, мое сердце.

Я пожимаю плечами.

— Это пригодилось в армии.

Дядя Сэм обожает новобранцев, которые говорят на языке врага.

— А чем занимался твой отец? — произносит Эва.

Я едва не говорю «дестабилизировал правительства», но вовремя спохватываюсь.

— Он работал в ЦРУ. — Когда брови Эвы ползут вверх, я мягко добавляю: — У него была кабинетная работа.

Просто еще одна ложь в растущую кучу.

— А как насчет тебя? — спрашиваю я, переводя разговор в более безопасное русло. — Откуда ты?

— Из России. Небольшой городок в Ленинградской области под названием Кириши. — Не отрывая взгляда от тарелки, Эва кладет куриное крылышко и вытирает пальцы бумажной салфеткой.

Мне приходится притворяться, что я не знаю о ее национальности, но мне не терпится услышать подробности.

— Правда? У тебя тоже нет акцента.

Она делает большой глоток пива, а затем тихо говорит: — Это было запрещено.

Волосы у меня на затылке встают дыбом.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что мой бывший выбил его из меня. Его и все остальное, что он считал недостатком. Неповиновение. Дерзость. Любой намек на то, что он считал ленью или неряшливостью. Однажды он сломал мне руку за то, что я не застелила постель. Конечно, у него самого был акцент, и он не отличался чистоплотностью, но дело было не в этом. Ему нравилось смотреть, как я пляшу под его дудку. — Эва поднимает глаза и смотрит на меня не мигая. — Ему нравилось еще больше, когда он мог наказать меня за неудачу.

Я роняю куриную ножку, которую держал в руке, и смотрю на нее.

— Но это было в самом начале. — Ее голос звучит ровно, почти буднично, но лицо побледнело. — Я быстро адаптировалась и быстро училась. — Она на мгновение закрывает глаза, шумно выдыхая. — Жаль, что я не усвоила до встречи с ним, что за красивым лицом может скрываться монстр.

Я не знаю, что делать и что сказать. Я так зол, что хочу что-нибудь разбить, но это было бы бесполезно.

В последний раз я чувствовал такое бессилие, когда смотрел, как умирает моя жена.

Я беру Эву за руку и сжимаю ее. Когда она поднимает на меня глаза, я говорю: — Я, черт возьми, ненавижу то, что не могу исправить это для тебя, но клянусь Богом: если кто-то — кто угодно — когда-нибудь снова причинит тебе боль, или попытается причинить, или даже просто, блядь, подумает об этом, я его убью. И я выражаюсь не фигурально. Я буквально лишу его жизни, если понадобится, голыми руками. Ты меня понимаешь?

Ее глаза наполняются слезами. Спустя мгновение Эва говорит дрожащим голосом: — Я, должно быть, совсем ненормальная, потому что мне кажется, это самое романтичное из всего, что я когда-либо слышала.

Она тянется через стол и целует меня.

Я притягиваю ее к себе, обнимаю и зарываюсь лицом в ее волосы, крепко обнимая, пока она обхватывает меня руками. Я держу ее, пока она делает долгие, судорожные вдохи, свернувшись в моих объятиях и спрятав лицо у меня на груди.

— Спасибо, Наз, — шепчет она, цепляясь за меня. — Спасибо, что заставляешь меня чувствовать себя в безопасности. Ты даже не представляешь, какой это подарок — снова получить возможность доверять.

Доверять.

Я официально ненавижу себя.

Наз обнимает меня, пока я не перестаю дрожать, затем нежно проводит рукой по моей спине и вздыхает.

Это тяжелый, печальный вздох. Я вгоняю беднягу в депрессию.

Я сажусь и выдавливаю из себя улыбку. Заглянув в его темные глаза, я с тревогой замечаю, что они полны боли.

— Прости. Сегодня из-за меня постоянно возникают неловкие ситуации. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Я пытаюсь вернуться на свое место, но Наз крепче обнимает меня.

— Пожалуйста, не извиняйся, — говорит он срывающимся голосом. — От этого только хуже.

Я не понимаю, что он имеет в виду, знаю лишь, что расстроила его.

— Хорошо, — шепчу я и целую его в щеку.

Он снова прижимает меня к себе, как ребенка, баюкая, окутывает своим телом и силой. Но в его мышцах чувствуется напряжение, которого раньше не было. В его голосе появляются новые нотки, когда он спрашивает, не хочу ли я еще пива.

Я откидываю голову ему на плечо и смотрю на него снизу вверх.

— Нет. Я хочу еще один поцелуй.

— Ты получишь столько поцелуев, сколько захочешь, милая, — бормочет Назир и прижимается губами к моим губам.

В его голосе слышится твердость. Между нами возникло какое-то странное напряжение, и все из-за того, что я заговорила о своем прошлом. Призрак Димитрия все еще преследует меня, даже здесь, за тысячи километров от моей прежней жизни.

Я хочу, чтобы эта странность исчезла. Хочу вернуть прежнего Наза — того, который безжалостно меня дразнит и смотрит на меня как на чудо. Того, кто заставляет меня чувствовать себя по-настоящему живой.

Я наклоняюсь к его уху и говорю: — Если мы вернемся в мою квартиру, и я пообещаю не снимать одежду, мы сможем…

— Нет.

Его ответ звучит грубо и недвусмысленно, и это заставляет кровь прилить к моим щекам.

Он видит мое смущение. Выражение его лица становится мученическим, словно я ударила его ножом в сердце.

— Не потому, что я не хочу. Боже, пожалуйста, не думай так. Потому что я не могу. Не могу, Эва. Я не могу так поступить с тобой.

Конечно нет. Назир человек чести. Он дал обет. И в какой-то момент он уедет, чтобы вернуться к своей прежней жизни, где бы она ни была.

Как глупо с моей стороны. Как эгоистично. Я делаю то, чего поклялась не делать, — встаю между ним и его убеждениями. И его будущим, в котором нет места мне.

Я открываю рот, чтобы снова извиниться, но закрываю его прежде, чем слова срываются с губ. Наз уже просил меня не делать этого, и я не хочу усугублять ситуацию. Поэтому просто молча киваю, сглатывая ком в горле, и смотрю на его грудь, пока мои глаза наполняются слезами.

— Милая, — говорит он, обхватив мое лицо ладонями. — Не плачь. Эва, пожалуйста. Посмотри на меня.

Когда я поднимаю на него взгляд, он стонет.

— Черт. Это полный пиздец.

— Пожалуйста, перестань при мне ругаться, — шепчу я, снова начиная дрожать.

— Прости. Мне очень жаль. — Наз прижимает меня к себе и тяжело выдыхает. Я с ужасом понимаю, что он тоже дрожит. Его шея под моей щекой горячая, как при лихорадке.

Это моя вина. Он расстроен, потому что я навязываюсь, бросаюсь ему на шею, я и все мои жадные пороки. Я должна все исправить.

Я высвобождаюсь из его объятий, встаю и медленно опускаюсь на стул напротив него. Делаю глубокий, успокаивающий вдох, кладу руки на стол. Затем встречаюсь с его полным боли взглядом.

— Я не буду больше извиняться, но дам тебе одно обещание. — Когда я делаю паузу, Назир словно собирается с духом, будто не уверен, хочет ли он, чтобы я продолжала. Сделав еще один глубокий вдох, я произношу: — Я больше не поставлю тебя в такое положение.

Стиснув челюсти, он закрывает глаза.

Мне кажется, он не понимает, о чем я говорю.

— Не буду заставлять тебя целоваться со мной. Не буду ставить тебя в неловкое положение. Обещаю, что впредь буду уважать тебя и твои клятвы.

Наз так крепко сжимает края стола, что, кажется, тот вот-вот треснет. Затем Назир вскакивает и начинает расхаживать взад-вперед, тяжело дыша и отряхивая руки, словно от ползучих муравьев.

Пожилая мексиканка, сидящая у дымящегося гриля, смотрит на него, прищурившись, а затем бросает на меня задумчивый взгляд.

Я встаю, собираю мусор после нашего обеда и выбрасываю его в большой металлический бак неподалеку. Я не знаю, что еще сделать, поэтому сажусь в джип и жду, пока Наз соберется с мыслями.

Через несколько минут он тоже садится в машину. Молча заводит двигатель и отъезжает от обочины. Мы не разговариваем до тех пор, пока не въезжаем на парковку проката автомобилей и он не глушит мотор. Затем, не поворачиваясь ко мне, Наз тихо произносит: — Я хочу, чтобы ты знала — я ненавижу себя за это.

Меня поразили не только эти слова, но и тон, с которым они были произнесены.

— Что?

— Когда потом ты будешь вспоминать обо мне, пожалуйста, поверь, что я… я никогда не хотел… — Он тяжело вздыхает, глядя через лобовое стекло.

— Эй. — Назир поворачивается ко мне. Я ошеломлена глубиной эмоций в его глазах. Я касаюсь его щеки ладонью. — Хватит об этом, Дадли. Я знаю, что у тебя на сердце.

— Знаешь? — Он смотрит на меня с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

Между нами происходит что-то грандиозное. Я это чувствую, но не хочу слишком углубляться в это — не сейчас, когда оно так близко. Боюсь, меня ослепит. Лучше изучить это с безопасного расстояния потом, когда он будет уже далеко.

Хотя мне кажется, что мое сердце вот-вот разорвется, я отвечаю легким тоном: — Да. Знаю. А теперь поехали, ворчун, давай вернемся на остров, чтобы ты мог вздремнуть. После сна все всегда кажется лучше.

Назир выдыхает и наклоняет голову, положив ее мне на руку. Затем на мгновение закрывает глаза. Когда он снова их открывает, в них возвращается привычный блеск.

— Просто проводить с тобой время так скучно, — говорит он. — Ты станешь самым неинтересным цирковым номером в истории, Тельма. Зрители уснут.

— По крайней мере, они хорошо отдохнут перед тем, как пойти посмотреть на то, как ты гремишь прутьями в своей новой блестящей клетке, Зверь.

Мы улыбаемся друг другу.

— Ладно, — продолжает Наз, кивая. — Значит, мне надо вздремнуть. Заодно мне, наверное, стоит поменять подгузник.

Я морщу нос.

— Фу. Ужасная картинка.

— Предпочитаешь, чтобы у меня было раздражение?

— Выходи из машины, извращенец.

— По пути нам, пожалуй, стоит заехать за детской присыпкой и салфетками для попы. А то мои как раз закончились.

Закатив глаза в ответ на его ухмылку, я выхожу из машины. Назир тоже выходит и берет меня за руку, когда мы идем в офис проката. Он не отпускает мою руку, и всю дорогу на пароме до острова держится за нее, как за спасательный круг, словно сам тонет в море.

По дороге к моей квартире Наз снова замолкает. Я чувствую, как его настроение сгущается, как грозовые тучи, но ничего не могу с этим поделать. К тому времени, как мы подъезжаем к дому, он выглядит мрачным.

— Спасибо за чудесный день.

Назир даже не смотрит на меня.

— Угу.

Ауч.

— Эм. Поговорим позже, я полагаю?

— Угу.

О, ради всего святого.

Меня внезапно охватывает злость.

— Наз.

Он бросает на меня быстрый взгляд, полный настороженности.

— Если тебе есть что мне сказать — говори. Потому что мне совершенно не нравится эта твоя угрюмая молчаливость.

Он почти улыбается. Его губы смягчаются, но в глазах по-прежнему настороженность. После минутного молчания он качает головой.

— Наверное, я просто раздраженный.

Я сверлю его взглядом, потому что знаю, что Назир лжет. Что-то его тяготит, но он не хочет делиться со мной. Хуже того, он позволяет этому испортить замечательный день.

Хуже всего то, что он ведет себя как придурок.

— Ладно, — бормочу я. — Удачи со сменой подгузников.

Я выхожу из машины и захлопываю за собой дверцу. Не оглядываясь, я поднимаюсь по лестнице к своей квартире и открываю дверь. Захожу внутрь, встаю посреди гостиной, запускаю руки в волосы и в отчаянии кричу в потолок.

Почувствовав себя немного лучше, я иду в душ и долго стою под холодной водой.

Когда я выхожу из душа и вытираю волосы полотенцем, что-то заставляет меня остановиться и прислушаться к звукам за дверью. Я несколько мгновений стою в ванной, уверенная, что слышала какой-то шум, но он больше не повторяется.

Однако мой пульс подскакивает не от отсутствия шума. А от того специфического ощущения, с которым я так хорошо знакома, потому что испытывала его круглосуточно на протяжении семи лет.

Я периодически чувствовала это и в руинах Тулума. Кто-то за мной наблюдает.

Мое дыхание учащается. Я срываю халат с крючка на двери ванной, быстро надеваю его и завязываю пояс. Беру револьвер, который оставила на раковине, и бесшумно выхожу из ванной в гостиную.

Занавески за диваном задернуты, но одно из окон приоткрыто. Морской бриз колышет прозрачную ткань, и она собирается в складки, которые плавно поднимаются и опускаются.

Я что, оставил окно открытым?

Я поворачиваюсь и смотрю на входную дверь. Мой пульс сходит с ума.

Я не могу вспомнить, заперла ли ее, когда вошла.

Как можно тише я пробираюсь в угол гостиной, прижимаюсь спиной к стене и поднимаю револьвер. Из-за стука моего сердца трудно что-либо услышать, но я заставляю себя стоять неподвижно и ждать.

Это всего лишь квартира с одной спальней. Если кто-то здесь есть, я скоро об этом узнаю.

Услышав скрип половиц на лестничной площадке за дверью, я едва не вскрикиваю. Вместо этого я прижимаюсь к стене, сердце колотится как бешеное, и смотрю в глазок.

От огромного облегчения у меня подкашиваются ноги.

Наз стоит неподвижно, опустив голову, и упирается руками в дверную раму.

Когда я открываю дверь, он поднимает голову и смотрит на меня. Вид у него несчастный.

— Я не смог уйти, — хрипло говорит он. — Я уже полчаса стою здесь, пытаюсь заставить себя уйти, но не могу этого сделать. — Назир замечает пистолет в моей руке, и его голос становится безнадежным: — Если ты хочешь использовать это на мне, ты окажешь нам обоим услугу.

Я хватаю его за футболку и втягиваю внутрь, захлопнув за ним дверь ногой. Затем обнимаю его за плечи и утыкаюсь лицом ему в шею.

Он обнимает меня и глубоко вдыхает аромат моих влажных волос. Его грудь вздрагивает. Он шепчет: — Жасмин, — а затем шумно выдыхает, словно отпуская что-то, что долго держал в себе.

Мы стоим так, не шевелясь и не произнося ни слова, пока наше бешено колотящееся сердце не успокаивается. Затем я отпускаю его, кладу пистолет на журнальный столик рядом с диваном и запираю входную дверь. Обернувшись, я с удивлением вижу, что Назир стоит всего в нескольких сантиметрах от меня. Он наклоняется, заключает меня в объятия и направляется в спальню.

Мое сердце взрывается.

— Я думала… мы не….

— Мы и не будем, — хрипло говорит он, направляясь к кровати. — Но это не значит, что мы не можем полежать.

Полежать? Этот мужчина ожидает, что я буду лежать рядом с ним в постели, не имея ничего под этим халатом, и самопроизвольно не воспламенюсь?

Наз чувствует, как я смотрю на него в полном замешательстве.

— Ты сама сказала, что мне нужно вздремнуть, — объясняет он и осторожно укладывает меня на кровать. Затем скидывает ботинки, забирается на матрас, переворачивает меня на бок, подкладывает руку под мою голову, поджимает колени, прижимая меня к себе, и снова облегченно выдыхает, гладя меня по волосам.

После минутного шока мне удается выдавить: — Что мы делаем?

— Крутые парни любят обниматься перед сном, милая. — Наз оставляет нежный поцелуй на моем затылке.

— О. Я не знала.

— Ты не против?

Я прижимаюсь щекой к его руке, прячу босые ступни между его ног и закрываю глаза.

— Не против. — Он снова целует меня в затылок, и я вздрагиваю. — Но если ты продолжишь это делать, все усложнится.

— Все?

Я слышу подавленный смешок в его голосе, вот же ублюдок. Он прекрасно знает, как на меня действует.

— Пожалуйста, не дразни меня, — тихо говорю я. — Я никогда…

Назир замирает позади меня.

— Ты никогда…?

Я делаю короткий вдох для храбрости.

— Я никогда не хотела мужчину так, как хочу тебя. Я была только с… — Мне приходится прочистить горло, прежде чем я могу продолжить. Мои щеки пылают. — Мой бывший был единственным человеком, с которым я была… ну, ты понимаешь… и это было не очень.

Дыхание Наза меняется, когда он осмысливает мои слова. Затем крепче обнимает меня.

— Ты была девственницей, когда встретила его?

Я киваю, пытаясь отогнать кошмарные воспоминания.

— Я жила дома с мамой до двадцати лет и была очень наивной. Ходила в православную школу для девочек. Вокруг не было никаких парней, пока я не поступила в университет, да и тогда они меня не интересовали. Я была слишком сосредоточена на танцах.

— Ты танцовщица?

— Я занималась балетом.

После мгновения задумчивого молчания Назир бормочет: — Да, по тебе видно.

— Меня приняли в балетную труппу Мариинского театра в Санкт-Петербурге, одну из ведущих в мире. Это была невероятная честь. Все, чего я когда-либо хотела — это стать примой. С того самого момента, как начала танцевать в четыре года.

Я не могу говорить из-за комка в горле.

Наз мягко сжимает мое плечо.

— Что случилось?

Я вдыхаю, а затем делаю долгий, судорожный выдох, страшась того, что собираюсь произнести.

— Случился Димитрий. Я танцевала в постановке «Жар-птица». У меня была второстепенная роль одной из тринадцати принцесс, но Димитрий был в зале на премьере и решил… — Мой голос дрожит. — Он решил, что ему нужна балерина в его конюшне.

После долгой паузы Наз заговаривает. Его голос ровный, но опасно низкий.

— Конюшне.

— Таким мужчинам, как он, требуется множество игрушек для развлечений, — шепчу я. — Я была его любимицей, но никогда не была единственной. Правда, меня он держал дольше всех. Обычно его интерес угасал через год или два. Я никогда не знала, что случалось с теми другими девушками. В один прекрасный день они просто… исчезали.

Мы лежим в тишине какое-то время, пока дрожь почти полностью не покидает мое тело. Я чувствую ярость Наза, чувствую, как он сознательно контролирует свое дыхание и старается не сжимать мою руку слишком сильно, и все это заставляет меня любить его еще сильнее.

Наконец он говорит: — Я живу в Нью-Йорке. На Манхэттене. Ты когда-нибудь там была?

— Нет.

— А хотела бы побывать?

Мое сердце начинает бешено биться.

— Да.

Он сжимает меня так крепко, что становится трудно дышать. Его щека, прижатая к моей шее, горячая и колючая.

— Хорошо, — хрипло говорит Наз. — А теперь повернись, милая. Я хочу видеть твои глаза.

Я поворачиваюсь в его объятиях. И как только замираю, он крепко прижимает меня к себе. Отводит волосы с моего лица и кладет большую руку мне на голову. С нежностью во взгляде он говорит: — С этого момента тебе не нужно ничего бояться. Что бы ни случилось, я всегда позабочусь о твоей безопасности. Всегда. Во всех смыслах.

У меня перехватывает дыхание. Горло сдавливает спазм, а глаза наполняются слезами, но мне удается выговорить: — Ты не можешь этого обещать.

— Но я обещаю. Не отводи взгляд. Посмотри на меня, Эва.

Я снова смотрю на него, прикусив изнутри щеку и стараясь не расплакаться.

— Я мало что могу тебе предложить. Я никогда не буду богат. Я живу в дерьмовой квартире. У меня нет ни пенсии, ни инвестиций в недвижимость, ни даже, блядь, сберегательного счета. Но я могу дать тебе свою защиту. Это единственная по-настоящему ценная вещь, которую я могу предложить. Отныне я буду защищать тебя. От любой угрозы. Если потребуется — ценой своей жизни. Ты понимаешь?

Его глаза полны нежности, но в голосе звучит сталь, и я без капли сомнения знаю: Назир имеет в виду именно то, что говорит.

Точно так же, как я знаю, что он что-то от меня скрывает.

Я прячу лицо у него на груди, чтобы он не видел, как из уголков моих глаз текут слезы.

— Если честно, нет. Я не совсем понимаю.

Он вздыхает, сжимая меня в объятиях.

— Не имеет значения. Потом поймешь.

Мы лежим вместе и просто дышим, пока солнце начинает клониться к горизонту, а тени удлиняются и ложатся косой полосой на стену спальни. Тело Наза прижимается к моему теплой, приятной тяжестью.

Даже спустя долгое время, когда его мышцы начинают расслабляться и я чувствую, что он засыпает, его руки, обвивающие меня, не разжимаются.

— Ты был неправ, — шепчу я. — Тебе есть что предложить — нечто бесценное. И это не твоя защита.

Он шевелится, зарываясь носом в мои волосы.

— И что же это?

— Ты сам.

Назир издает тихий, невнятный стон, полный боли. Или, может быть, счастья. Я не могу понять, что это. А потом мне становится все равно, потому что его губы находят мои, и он целует меня с такой страстью, что мне кажется, мы можем поджечь кровать. Жар, который всегда тлел между нами, вспыхивает, угрожая поглотить нас обоих.

Наз наваливается на меня сверху. Мои бедра раздвигаются, обхватывая его таз. Его руки путаются в моих волосах. Его рот — горячий и жадный — накрывает мой, и уже через несколько мгновений нас обоих охватывает неистовство.

Затем звонит его сотовый телефон, и он замирает.

Звонок из его заднего кармана раздается снова. Тяжело дыша, мы смотрим друг на друга, пока Наз медленно моргает. А затем он словно осознает, что именно делает. В его глазах отражается ужас.

Когда Назир отстраняется от меня, это ощущается как сокрушительный удар. В одно мгновение его тепло и тяжесть исчезают, и я остаюсь одна на покрывале, а он поворачивается ко мне спиной и бормочет ругательства.

Затем широким шагом идет на кухню, отвечая на звонок коротким: — Да. — Он слушает мгновение, а затем тихо говорит: — Я не дома. Перезвоню тебе от себя через десять минут.

Я переворачиваюсь на живот, зарываюсь лицом в подушку и подавляю крик.

Я завершаю звонок с Табби и провожу рукой по волосам. Тяжело дыша и дрожа всем телом, я несколько раз прохаживаюсь по кухне, пытаясь успокоиться.

Я едва не потерял контроль над собой рядом с Эвой.

Я был так близок к тому, чтобы взять ее, сорвать с нее этот жалкий халат и сделать что-то непростительное. Что-то еще более непростительное, чем то, что я шпионил за ней, лгал ей и притворялся тем, кем не являюсь.

А именно — порядочным человеком.

Если бы во мне осталась хоть капля порядочности, я бы уже сказал ей, что меня нанял Димитрий. Как только она призналась мне в кафе-мороженом, что он издевался над ней, я должен был все бросить и сказать ей правду.

Вместо этого я рассказал ей историю о том, как умерла Севан. Как будто, поделившись своей болью, я смог сравнять счет.

Мое отвращение к себе растет не по дням, а по часам.

Возвращаясь в спальню, я замираю на пороге. Приходится схватиться за дверную раму, чтобы не упасть.

Эва лежит на кровати лицом вниз, сжимая в кулаках одеяло; ее волосы в беспорядке рассыпались по плечам и спине. Бледно-голубой халат задрался на голых ногах, запутался между раздвинутыми бедрами и собрался складками по бокам. А посередине — ее попка, идеальное яблоко в форме сердца.

Едва прикрыта тончайшим слоем шелка.

— Милая. — Мой голос звучит так хрипло, будто я полоскал горло камнями.

Она издает приглушенный раздраженный звук и пинает ногой кровать.

Это очаровательно. Если бы не тот мучительный факт, что от этого движения ее задница так соблазнительно подрагивает под халатом. Я подавляю стон.

— Мне нужно идти…

— Я слышала, — рычит она, поднимая голову. — Так иди.

Эва снова роняет лицо в подушку.

Блядь.

Я делаю несколько осторожных шагов к кровати, потом останавливаюсь и смотрю на нее, размышляя, хватит ли мне самообладания, чтобы сесть на край матраса.

Лучше не надо. Ты уже показал, что самообладания у тебя нет. Мудак.

— Я вернусь, как только…

— Зачем? — Она переворачивается на спину и садится, сверля меня взглядом. — Чтобы еще больше запутать меня? Чтобы говорить мне красивые слова, при этом явно что-то скрывая? Чтобы у меня голова шла кругом от того, как сильно ты меня хочешь в одну минуту и как сильно не хочешь в следующую?

— Не пойми меня превратно, — цежу я сквозь стиснутые зубы. — Я всегда тебя хочу. И быть рядом с тобой, когда ты в таком виде — это значит балансировать на самом краю моей выдержки.

Потом мне приходится замолчать, потому что полы ее халата распахнулись, и я больше не могу дышать.

Я закрываю глаза, но уже слишком поздно. Образ ее идеальных, пышных грудей с розовыми сосками навсегда выжжен в моем мозгу.

Мне удается прохрипеть: — Твой… халат.

Я слышу резкий вдох, затем раздраженное фырканье. Затем сухое: — Можешь открыть глаза.

Когда я оборачиваюсь, она прижимает к себе халат. Ее щеки пылают, губы сжаты, а голова неестественно наклонена.

А еще она так чертовски красива, что мне больно.

— Я расскажу тебе все, — говорю я, и мой голос дрожит от переполняющих эмоций. — Просто не сейчас. Нужно уладить кое-какие дела. Сделать некоторые приготовления. Но потом я расскажу тебе все. Даю слово.

Гнев в ее взгляде угасает. На мгновение Эва выглядит растерянной. Ее голос звучит на октаву выше, как всегда, когда она напряжена.

— Сделать некоторые приготовления?

Я стискиваю зубы. Она видит мое напряжение и начинает пугаться, поэтому я останавливаюсь и делаю глубокий вдох. Глядя на нее, я говорю ровным и спокойным голосом: — Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Нью-Йорк. Я хочу, чтобы ты пожила со мной и решила, нравится ли тебе там. Если да, я хочу, чтобы ты осталась навсегда.

Ее глаза расширяются. Лицо бледнеет. С приоткрытых губ срывается слабый звук — то ли от шока, то ли от испуга, то ли от радости, но, возможно, мне просто хочется так думать.

Я уже бросил кости. Теперь остается только ждать, как они лягут.

— Тебе не обязательно отвечать сейчас…

— Да.

Она едва шепчет. Если бы я стоял в нескольких метрах от нее, я бы ничего не услышал. Но я услышал и вижу в ее глазах обожание.

Это сбивает меня с ног.

Я опускаюсь на пол рядом с кроватью и прижимаю ее к себе. Эва охотно придвигается ближе, обнимает меня за плечи и вздыхает. Когда она целует меня в шею, я закрываю глаза, затем обнимаю ее еще крепче.

— Ты можешь позвонить отсюда, — говорит она. — Я оставлю тебя одного. Тебе не нужно уходить.

Я бы с удовольствием, но Табби просила меня выйти на защищенный спутниковый канал через компьютер.

— Я вернусь так быстро, как только смогу. Обещаю.

— И останешься на ночь?

Услышав это, я напрягаюсь, и Эва поспешно добавляет: — Ты мог бы лечь на диване. Я запру дверь спальни.

— Я бы ее выломал, — рычу я.

Она утыкается лицом мне в шею. И шепчет: — Это было бы неплохо.

Я отстраняюсь и беру ее лицо в свои ладони.

— Послушай меня. Я хочу тебя больше всего на свете. Больше, чем хочу дышать. И я молю Бога, чтобы ты по-прежнему хотела меня после того, как все будет сказано и сделано. Но этого может не случиться, пока ты не узнаешь всего.

Эва какое-то время молча изучает мое лицо, а затем осторожно произносит: — Теперь ты начинаешь меня пугать.

— Просто доверься мне еще немного. Пожалуйста.

Я вижу сомнение в ее глазах. Когда она встает, я отпускаю ее, поднимаясь следом и наблюдая за тем, как Эва скрещивает руки на груди и начинает расхаживать по комнате.

Через несколько мгновений она останавливается и смотрит на меня.

— Хорошо. Договорились. У тебя есть двадцать четыре часа.

Ее голос звучит спокойно, по-деловому, она полностью контролирует ситуацию. Я поднимаю брови, ожидая продолжения.

— Между нами какая-то безумная связь. Я не могу этого отрицать. Но я также не могу отрицать, что вся эта игра в шпионов и заговорщиков — это странно. И тревожно. Учитывая, что у меня потрясающая интуиция, когда дело касается мужчин, это серьезная проблема. Я доверяю тебе, хотя логически не должна. Я хочу поехать с тобой в Нью-Йорк, хотя это так же отвечает моим интересам, как прыжок под мчащийся поезд. Учитывая все обстоятельства — особенно после того, что ты только что сказал, — мне следовало бы держаться от тебя подальше, а не бросаться в омут с головой.

Она на мгновение отводит взгляд, делает глубокий вдох, затем снова смотрит на меня. В свете лампы ее глаза сияют, как драгоценные камни.

— Но я верю тебе.

В меня словно врезался шар для сноса зданий. Выстрел из дробовика пробил во мне сквозную дыру.

— Я верю тебе, когда ты говоришь, что хочешь защитить меня, и верю, что твои чувства ко мне искренни. Если окажется, что я ошибалась, что ж, так тому и быть, но я готова дать тебе презумпцию невиновности. Но мое доверие не безгранично. Если к завтрашнему вечеру ты не расскажешь мне все, что должен, я не буду продолжать влюбляться в тебя.

Эва резко замолкает, словно сказав больше, чем планировала, но кровь так шумит у меня в ушах, что я вряд ли услышал бы что-то еще.

Я преодолеваю разделяющее нас расстояние двумя длинными шагами и впиваюсь в ее губы.

Она обмякает в моих руках, пока я целую ее, страстно и глубоко. Я так крепко прижимаю ее к себе, что чувствую каждую дрожь в ее теле, каждое прерывистое дыхание. Она обхватывает меня руками за шею и дает мне то, что я хочу, до тех пор, пока я не отрываюсь от ее губ, тяжело дыша, опьяненный ее вкусом и жаром собственного желания.

— Зверь. — Ее голос звучит хрипло. Эва тихо смеется.

Если бы я умер в этот момент, я бы ушел счастливым, очень счастливым человеком.

— Двадцать четыре часа, — говорю я хрипло. — Даю слово. Запри за мной дверь и никому не открывай. Я вернусь.

Я целую ее еще раз, затем разворачиваюсь и ухожу, пока гормоны не взяли верх и я не потерял способность соображать.

Всю дорогу до дома я вижу только ее лицо, когда она сказала, что верит мне. Все, что я могу вспомнить — это ее прекрасные, доверчивые глаза.

У меня разрывается сердце от мысли, что завтра к этому времени этого взгляда в ее глазах уже не будет.

Я выхожу из ванной, надеваю джинсы и футболку, выпиваю стакан воды и стараюсь сохранять спокойствие. Потом я жду.

И жду.

Наз звонит спустя несколько часов, как раз в тот момент, когда я начинаю думать, что, может быть, он не даст о себе знать до утра. Я отвечаю, желая услышать его голос, но по его напряженному тону понимаю, что случилось что-то ужасное.

— Эва. Мне нужно, чтобы ты внимательно меня выслушала и сделала в точности так, как я скажу.

— Мне это не нравится. Что происходит?

Он делает медленный вдох.

— Просто собери сумку. Только самое необходимое. Я все расскажу по дороге.

Я медленно сажусь на край кровати, сильнее сжимая телефон, так как мое сердце начинает бешено колотиться.

— По дороге куда?

— Мы уезжаем сегодня. Сейчас. Я заеду за тобой через…

— Эй, притормози! Уезжаем?

Его голос звучит глухо и низко.

— Ты сказала, что хочешь поехать со мной в Нью-Йорк, так что мы едем. Наш рейс отправляется ровно через час.

Спустя мгновение я нахожу в себе силы сказать: — Тебе придется постараться получше, ковбой. Начинай говорить.

Голос Наза повышается: — У нас нет на это времени…

— Тебе лучше найти время, — громко перебиваю я. — Потому что я никуда не поеду, пока ты не расскажешь, что, черт возьми, происходит.

Он бормочет проклятие. Я слышу тяжелые шаги и представляю, как Назир расхаживает по комнате, запустив руку в волосы.

— Я должен сказать это лично, — произносит он наконец. — Тебе нужно видеть мое лицо, когда расскажу то, что должен рассказать.

— Опять же, ничего хорошего я не жду.

— Да, что ж, все станет намного хуже, прежде чем станет лучше, — мрачно говорит он. — Просто собери вещи, увидимся через тридцать минут.

Наз вешает трубку.

Я долго смотрю на телефон в своей руке, от тошноты у меня сводит живот.

«Все станет намного хуже, прежде чем станет лучше».

Что вообще это может значить?

Я совершенно не представляю, что делать. Мой мозг работает как беговая дорожка: быстро генерирует теории и так же быстро их отвергает.

У него проблемы с законом? О боже, может, дело в наркотиках? При первой встрече Назир покупал наркотики! Может, он не взял отпуск, как говорил ранее, — может, он скрывается на этом острове от полиции!

— С чего бы преступнику, скрывающемуся от полиции, обещать тебе защиту? — говорю я в пустоту, стоя, потому что не могу усидеть на месте. — С чего бы ему покупать тебе мороженое и рассказывать о своей умершей жене? С чего бы ему отказываться прикасаться к тебе, если вы оба так этого хотите? С чего бы преступнику вести себя как истинный джентльмен, быть таким добрым или, ради всего святого, давать обет целомудрия…

Я замолкаю, уставившись в пустоту. Мой разум рисует невозможный сценарий. Немыслимый сценарий, который, если окажется правдой, станет самым страшным из всего, что я могу себе представить.

Нет. Нет, этого не может быть. Это нелепо.

Подумай сама. Он сказал, что у него нет денег. Сказал, что ему нечего тебе предложить. Сказал, что соблюдает целибат по религиозным причинам.

Он сказал, что на тебе даже монашеское одеяние выглядело бы сексуально.

А потом сказал, что ему нужно пойти на исповедь после того, как он представил тебя в нем.

Какой мужчина говорит о целомудрии, исповеди и монахинях?

Я сажусь на диван и тупо смотрю в стену, пытаясь убедить себя, что это невозможно. Я все еще сижу там, когда Назир стучит в дверь.

Я осторожно кладу телефон на журнальный столик, затем иду и открываю дверь.

Одетый во все черное, Наз проходит мимо меня в гостиную и оглядывается. Не оборачиваясь, он спрашивает: — Где твоя сумка?

Я медленно закрываю дверь и сверлю его взглядом.

Он оборачивается, видит, что я молча стою и как-то странно смотрю на него, и на мгновение закрывает глаза.

— Блядь.

— Просто выложи все, — говорю я. — Что бы это ни было. Просто сорви пластырь и покончим с этим.

— Я могу рассказать тебе по дороге на рейс.

— Ты можешь рассказать мне сейчас.

Его взгляд падает на маленький деревянный столик возле двери. Мой револьвер лежит там, где я его оставила — всего в метре от меня.

— Я не собираюсь в тебя стрелять, Наз.

— А могла бы, — тихо произносит он.

— Обещаю, что не стану. Рассказывай.

— Эва…

— Я никуда не поеду, пока ты мне все не расскажешь, — говорю я достаточно громко, чтобы он вздрогнул.

Назир тяжело выдыхает, затем начинает ходить из угла в угол.

— Хорошо. Просто выслушай меня до конца, прежде чем что-либо делать. — Еще один тяжелый вздох, он резко разворачивается и пересекает комнату. — Я работаю на компанию под названием «Метрикс Секьюрити».

— Ты говорил, что временно без работы.

— Поверь, через секунду тебя это будет волновать меньше всего. — Наз прочищает горло, упирает руки в бока и делает еще один разворот. — Итак. Эта работа. Она, эм, связана с… обеспечением безопасности.

— Я поняла это по названию. Ближе к делу.

Он бросает на меня взгляд, визуально оценивая мое выражение лица и позу, и снова ругается. — Мне было бы спокойнее, если бы ты выслушала это сидя на диване.

— А мне было бы спокойнее, если бы ты перестал тянуть время. Это не идет тебе на пользу.

— Ладно, но просто помни, что ты обещала не стрелять в меня.

Все крошечные волоски на моем теле встают дыбом. Я смотрю, как он ходит туда-сюда, с растущим чувством паники; мое сердце бешено колотится, а руки начинают дрожать.

— Меня наняли следить за одним человеком. Вот почему я здесь.

Когда из меня вырывается полуистерический смешок, Наз резко смотрит на меня.

— Почему ты смеешься?

— Значит, ты не собираешься стать священником.

Его глаза округляются.

— Что?

— Подожди — ты следишь за кем-то? Типа… как телохранитель?

Его выражение лица меняется с изумленного на настороженное.

— Это скорее слежка.

Меня так трясет, что хочется сесть, но почему-то я думаю, что лучше остаться на ногах, чтобы услышать то, что Наз собирается сказать. Я прерывисто выдыхаю.

— Не могу сказать, что мне не больно от того, что ты лгал мне, но, наверное… ты был должен? У тебя контракт о неразглашении или что-то в этом роде? Это еще одна знаменитость? И что — они уезжают сегодня, поэтому тебе тоже нужно уехать?

Назир начинает выглядеть так, будто ему стало плохо. Под загаром его лицо побледнело.

— Нет, ничего такого.

— Тогда что?

Он облизывает губы.

— Просто помни: я говорил, что ненавижу себя за это. Пожалуйста, помни это.

Что-то в его лице вызывает леденящий ужас в глубине моего сердца. Во рту пересыхает. Я прирастаю к месту, не в силах пошевелиться, даже если бы захотела.

— Не думаю, что хочу услышать что будет дальше, — шепчу я.

Наз закрывает глаза. Когда он снова их открывает, они полны муки. Низким и хриплым голосом он произносит: — Человек, за которым меня наняли следить… это ты.

У меня замирает сердце. Я делаю вдох, и мне кажется, что я вдыхаю снег. Меня пробирает холод, такой пронизывающий, что я чувствую его до самых костей. Когда я наконец могу заговорить, мой голос звучит жутко, как будто это мертвый, хриплый звук, доносящийся из могилы.

— Кто тебя нанял?

— Эва, пожалуйста.

Голос Наза такой слабый. Его глаза такие умоляющие. Рука, которую он протягивает ко мне, дрожит.

И я моментально понимаю.

Я так резко отступаю назад, что врезаюсь в дверь. Она дребезжит в раме от силы удара. Я стою в холодном ужасе, тяжело дыша, и смотрю на прекрасного лжеца, стоящего напротив меня, на этого человека, которому я доверилась, на этого продажного ублюдка, который лгал мне на каждом шагу.

Назир делает шаг ко мне, и из моей груди вырывается всхлип.

— Я никогда не вернусь к нему! — кричу я. — Никогда!

Когда Наз делает еще один шаг ближе, я бросаюсь к пистолету.

Я вижу, как Эва двигается, и знаю, что сейчас произойдет.

Именно поэтому я хотел, чтобы она села на диван. Я имею в виду, не то чтобы я не заслуживаю пули, но то, что она действительно собирается это сделать, все равно ранит. В конце концов, она же обещала.

Первая пуля попадает в гипсокартон в метре надо мной. К тому моменту я уже на полпути к двери. Эва успевает выстрелить еще раз, прежде чем я набрасываюсь на нее, но пуля пролетает мимо. Она влетает прямо в окно гостиной, разбивает стекло, и у меня закладывает уши. В нос бьет пороховой дым.

Я хватаю Эвелину за запястье и прижимаю руку к двери, пока она не роняет пистолет. Она кричит на меня, рыдает, бьется и пытается ударить меня по яйцам.

Я заламываю обе ее руки за спину, вклиниваю колено между ее бедрами и прижимаю ее к двери весом своего тела.

— Угомонись, Эва! — кричу я. — Я не повезу тебя обратно к Димитрию! Хватит!

Она разражается гневной тирадой на русском, в которой, как я понимаю, преобладают ругательства.

— Я больше не работаю на него! Я не отвезу тебя к нему!

— Ты лжец! — рыдает она, раскрасневшаяся и дрожащая, по щекам текут слезы. — Меня от тебя тошнит, мерзкий лжец, убери от меня свои руки, я убью тебя, клянусь богом, я пущу тебе пулю в лоб…

— Замолчи! — кричу я.

Эва прерывается, всхлипывая. Мы стоим лицом к лицу, тяжело дыша в напряженной тишине, пока я не беру себя в руки. Я говорю сквозь стиснутые зубы: — Я согласился на эту работу, еще до того, как узнал тебя. Димитрий сказал, что ты его жена, что ты сбежала. Я не знал, что он с тобой сделал. Я ничего не знал.

Она извивается в моих руках, пытаясь вырваться. Ее тело сотрясается от дрожи. Она закрыла глаза, ее ноздри раздуваются, и я не могу вспомнить, когда в последний раз был так близко к человеку, который так отчаянно хотел меня убить.

Если такое вообще когда-либо было.

— Я увезу тебя с этого острова, — хрипло шепчу я ей на ухо. — Мы поедем в Нью-Йорк. В безопасное место. Оттуда ты сможешь решить, куда хочешь отправиться. Твоя жизнь принадлежит только тебе, понимаешь? Я больше не работаю на него. Я просто… Не знал.

Эва шипит, как загнанная в угол кошка, затем пытается укусить меня за ухо. Я отдергиваю голову, прежде чем она успевает вцепиться зубами в мочку.

— Ладно, — рычу я. — Не верь мне. Но мы уберем тебя с этого гребаного острова сегодня ночью, нравится тебе это или нет.

— Я никуда с тобой не поеду!

— Он знает, что ты здесь, Эва. Димитрий с самого начала знал, где ты живешь. Он может прийти в любой момент!

Она смотрит на меня, и в ее глазах пылает ненависть и презрение.

— Тогда отпусти меня. Ты сказал, что моя жизнь принадлежит мне — докажи это. Убери от меня свои руки и позволь мне выйти за дверь.

— Ты не сможешь выбраться из Мексики одна.

— У меня есть паспорт…

— Димитрий знает твое вымышленное имя!

Вся краска сходит с ее лица. Она смотрит на меня, как на чудовище.

— Я не говорил ему, он уже знал, — настаиваю я. — Он знал все еще до того, как наняли «Метрикс». Тот, у кого ты купила фальшивые документы, работал на него. Димитрий выследил тебя здесь, а потом нанял нас присматривать за тобой.

Эва сглатывает, смахивая свежие слезы.

— Нет. Это невозможно. Я была так осторожна, я…

Часть боевого запала покидает ее. Я понимаю, что слишком крепко ее держу, и, проверяя, не вырвется ли она, ослабляю хватку. Мне становится немного легче дышать, когда Эва не пытается пошевелиться.

— Послушай меня. Мне не нужно будет отчитываться перед ним еще несколько дней.

— Отчитываться? О боже.

— К тому времени мы будем уже далеко. Я достану тебе новые документы…

Ее смешок звучит горько.

— Пошел ты.

— …и я позабочусь о твоей безопасности. Я сделаю так, что Димитрий больше никогда не сможет тебя найти. Даю слово.

Эва поднимает на меня взгляд. Ее нижняя губа дрожит.

— Даешь слово? Ты шутишь?

— Нет.

Мы смотрим друг на друга. Я так сильно хочу поцеловать ее, но знаю, что ничем хорошим это не закончится. Глядя ей в глаза, я тихо говорю: — Все, что я тебе говорил, было правдой.

Она стонет и отворачивается, поэтому я приближаю губы к ее уху и продолжаю: — Каждое чертово слово. И веришь ты мне или нет, но я рискую своей жизнью и жизнями своих коллег, защищая тебя.

— Мне не нужна твоя защита, — дрожа, произносит Эвелина. — Мне ничего от тебя не нужно, кроме того, чтобы ты отпустил меня, и я больше никогда не видела твоего лица.

— Пожалуйста, — говорю я хриплым голосом, — позволь мне отвезти тебя в безопасное место. Потом ты сможешь делать все, что захочешь, но сначала мы должны выбраться из Мексики. Сегодня ночью. Прямо сейчас. Хорошо?

Ее тело обмякает. Она снова начинает тихо плакать, отвернувшись от меня, но я беру ее за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза.

— Милая.

Эва кусает губу.

— Мне так жаль, — говорю я.

Она зажмуривается и качает головой.

— Замолчи, — шепчет она, а когда снова открывает глаза, они полыхают яростью. — А теперь убери от меня свои руки.

В груди появляется давящее чувство. Сердце будто горит. Но я делаю так, как она просит, и отпускаю ее, осторожно отступая и следя за ее лицом.

Эва обхватывает себя руками и в замешательстве оглядывает комнату, словно не понимает, где находится.

У нее шок. Позаботься о ней.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно мягче: — У тебя есть сумка?

Она смотрит в сторону спальни.

— Сумка. В… в шкафу в спальне.

Я с облегчением вздыхаю. Слава богу, Эва разрешила мне помочь.

— Я достану ее и положу туда кое-какую одежду и твою зубную щетку. Что-нибудь еще?

Она облизывает губы. Ее все еще трясет, она бледная, но, кажется, немного успокоилась.

— У меня… У меня есть немного наличных в банке из-под кофе под раковиной в ванной.

— Я возьму. Пожалуйста, иди сядь на диван.

Эва судорожно вдыхает, затем напряженно подходит к дивану и садится, тупо уставившись в пол.

Я подбираю пистолет, засовываю его за пояс и направляюсь в спальню, не спуская с нее глаз. Я быстро нахожу в шкафу черную спортивную сумку, хватаю ее, затем снимаю с вешалок несколько пар джинсов и платьев и бросаю их внутрь. Подойдя к ее маленькому деревянному комоду, я рывком открываю ящики, вытаскиваю футболки и трусики и тоже бросаю их в сумку. Эва все еще неподвижно сидит на диване, поэтому я широким шагом захожу в ванную и наклоняюсь, чтобы открыть дверцы шкафчика под раковиной.

Я вижу чистящие средства и несколько рулонов туалетной бумаги, но не вижу банку из-под кофе.

— Ты переставила банку из-под кофе в другое место? — кричу я. — Ее нет под раковиной.

Тишина.

Я резко выпрямлюсь и бегу в гостиную.

Там пусто, а входная дверь распахнута.

— Блядь.

Я хватаю спортивную сумку, выбегаю за дверь, спускаюсь по лестнице и перебегаю через дорогу. Эва не так уж далеко впереди, бежит к темному пляжу, ее длинные волосы развеваются за спиной, как флаг. Я бросаю сумку в багажник джипа и бегу за ней, изо всех сил работая руками и ногами, чтобы догнать ее до того, как она скроется в зарослях между пляжем и главной дорогой.

Я хватаю ее сзади. Она кричит и теряет равновесие на песке. Мы оба падаем, сцепившись руками и ногами. Эва сопротивляется, как дикая кошка, но мне удается прижать ее запястья к песку и оседлать так, чтобы она не могла пошевелиться.

Она тяжело дышит и смотрит на меня. В лунном свете она прекрасна, даже несмотря на то, что ее взгляд мог бы расплавить сталь.

— Если ты не позволишь мне помочь тебе, — кричу я, — Димитрий придет за тобой! Ты этого хочешь?

— Если он придет за мной, то убьет меня, — кричит Эва в ответ. — И это будет твоя вина, ты, шпион!

Она пытается сбросить меня, но я слишком силен и тяжел. Все еще извиваясь, она издает крик отчаяния. Очевидно, она не собирается сдаваться в ближайшее время или облегчать мне задачу.

— Ладно, — рявкаю я. — Сделаем по-плохому.

Одним быстрым движением я поднимаюсь, рывком ставлю ее на ноги, хватаю ее за запястья и перекидываю через плечо.

Эва брыкается и ругается, все еще пытаясь вырваться, но я ее не отпускаю. Прежде чем она успевает нащупать пистолет у меня за поясом и выстрелить мне в спину, я выхватываю его и засовываю за пояс впереди себя. Затем крепко прижимаю к себе эту русскую красотку, которая отчаянно вырывается, и иду с ней к машине.

Я рад, что ближайший дом находится в полукилометре по пляжу, потому что она орет как резаная. К тому же Эва так сильно колотит меня по спине, что, я уверен, у меня останутся синяки.

Я перехожу на легкий бег. Она издает вскрик удивления и хватается за мой ремень, чтобы удержать равновесие, в то время как я мрачно улыбаюсь.

Добравшись до джипа, я ставлю ее на ноги рядом с пассажирской дверью, затем держу, пока тянусь в бардачок.

Затем я достаю и защелкиваю наручники на ее запястьях.

На мгновение Эвелина в ужасе пялится на металл, сковывающий ее запястья, а затем недоверчиво переводит взгляд на меня.

— Веди себя хорошо, — предупреждаю я, — иначе мне придется использовать еще и кляп.

В ее глазах вспыхивает возмущение.

— Только попробуй, и твои яйца за это поплатятся.

Съеживающееся ощущение в паху заставляет меня ей поверить.

Я осторожно подталкиваю Эву на пассажирское сиденье, держа голову подальше от ее щелкающих зубов, пока пристегиваю ее ремнем безопасности. Затем я оббегаю машину, сажусь за руль, блокирую двери и завожу двигатель.

Я смотрю на нее. Она не хочет встречаться со мной взглядом, поэтому я говорю, глядя на ее профиль: — Мы полетим на Кубу, оттуда пересядем на самолет до Нью-Йорка. Как только мы доберемся до штаб-квартиры «Метрикс», нас допросят. Можешь задавать любые вопросы. От тебя не утаят ничего, что касается всей операции. После этого… ты сможешь решить, что хочешь делать дальше.

Эва медленно поворачивает голову и смотрит на меня. Воздух между нами потрескивает. Спустя мгновение она сжимает челюсти и снова отворачивается.

Я газую, и мы срываемся с места, сжигая резину. Она неподвижно сидит рядом, глядя в окно и сжав руки в кулаки. Мне кажется, Эва едва сдерживается, чтобы не выцарапать мне глаза.

И то, что она даже не пытается это сделать, дает мне крошечную надежды.

Зона посадки, где нас заберет «птичка», находится на другом конце города. Мы едем в тишине. Я не могу не задаваться вопросом, о чем она думает. Что чувствует. Простит ли она меня когда-нибудь за это.

Я отвлекаюсь на эти мысли, останавливаясь на красный свет. Рядом с нами тормозит машина, и я бросаю на нее взгляд.

А затем резко оборачиваюсь снова.

В старом черном «Кадиллаке» с опущенными стеклами сидят четверо мужчин латиноамериканской внешности. Все они одеты в одинаковые белые футболки без рукавов, а их руки и шеи покрыты многочисленными бандитскими татуировками. Они разговаривают и смеются, не обращая на нас внимания.

Пока парень на пассажирском сиденье не бросает на меня взгляд. А потом тоже резко не оборачивается второй раз.

Его улыбка — уродливая, гнилая улыбка — меркнет. На его лице появляется выражение смертельной угрозы.

Диего-наркоторговец рычит, достает пистолет и направляет его мне в голову.

А я-то думал, что хуже уже быть не может.

Я жму на педаль газа. Джип срывается с места, и в этот момент раздается первый выстрел. Гудят клаксоны. Мы едва не врезаемся в поток машин, проносясь через перекресток на визжащих шинах. За нами раздается шквал выстрелов, и я кричу Эве, чтобы она пригнулась.

Схватившись за дверную ручку, она низко пригибается к сиденью, пока я резко сворачиваю за угол.

— Надеюсь, он стреляет лучше меня, — бормочет она.

Ха-ха.

Мы мчимся по бульвару, а «Кадиллак» преследует нас по пятам. Я виляю по дороге, пытаясь увернуться от пуль, свистящих со всех сторон. В бампер стреляют, затем взрывается зеркало со стороны пассажира.

Я мельком замечаю лицо Эвы и кричу: — Чему, черт возьми, ты улыбаешься, женщина?

— Карма обычно не срабатывает так быстро.

— Поверить не могу, что тебе это действительно нравится! — Я резко беру в сторону, едва не сбив старика на велосипеде, пересекающего дорогу. — Эти ублюдки хотят нас убить!

— Нет, они хотят убить тебя. Я уверена, что это общая черта всех твоих знакомых.

Впереди нас движение останавливается на очередном красном свете светофора, поэтому я заезжаю на тротуар, едва притормаживаю на перекрестке, а когда вижу, что путь свободен, срываюсь с места и выезжаю на проезжую часть. Подвеска джипа и в лучших условиях кажется жестковатой, но прыжок с бордюра прямо в выбоину превращает поездку в дикий аттракцион. Голова Эвы резко дергается вперед, затем назад, и нас обоих впечатывает в сиденья.

Затем заднее стекло со взрывом разлетается на миллион осколков, словно бомба.

Я пригибаюсь от града летящего стекла.

— Сукин сын!

— Надеюсь, ты купил хорошую страховку на эту прокатную развалюху.

— Как ты можешь быть такой спокойной? — кричу я.

Эва смотрит на меня так, будто я веду себя как неженка.

— А как ты не можешь, мистер бывший коп-спецназовец? Или это все тоже было ложью?

Когда я в отчаянии рычу, она говорит: — Если бы ты дал мне пистолет, я могла бы отстреливаться.

— На тебе наручники! И ты бы все равно сначала выстрелила в меня! Я не отдам тебе этот чертов пистолет!

— Как знаешь. Осторожно, собака!

Я резко жму на тормоз, выворачиваю руль вправо, а потом снова жму на газ, едва не переехав пса. Сзади за нами несется «Кадиллак» — большая черная акула, сверкающая решеткой радиатора в зеркале заднего вида, словно металлическими зубами.

Я ни за что не смогу от них оторваться. Джип не сравнится с «Кадиллаком» по мощности. Так что у меня два варианта: остановиться и вступить в перестрелку или придумать, как сбросить их с хвоста.

Я резко сворачиваю налево у знака «Стоп», въезжая в жилой квартал. Мы мчимся по улице на максимальной скорости, а «Кадиллак» с заносом вылетает из-за угла позади нас. Я делаю еще три поворота, едва не задев полдесятка припаркованных машин в процессе, а затем нахожу то, что искал.

Открытая дверь гаража.

С визгом тормозов мы останавливаемся внутри гаража. Я глушу двигатель, выпрыгиваю из джипа и опускаю дверь гаража как раз в тот момент, когда фары «Кадиллака» освещают улицу. Затем стою в темноте, слушая, как машина с ревом проносится мимо.

Когда звук визжащих шин слышен в следующем квартале, я поднимаю дверь и запрыгиваю обратно в машину. Мы выезжаем из гаража задним ходом и направляемся вверх по улице тем же путем, каким приехали, используя только противотуманные фары.

Когда мы выбираемся из района и возвращаемся на главную дорогу, Эва говорит: — Не могу поверить, что это сработало.

— Постарайся не показывать, что ты так разочарована.

Оставшуюся часть пути она молчит. Когда мы съезжаем с дороги и направляемся по каменистой грунтовой тропе к океану, Эвелина бросает на меня взгляд, но по-прежнему не говорит ни слова. Мы останавливаемся под королевскими пальмами, и я глушу двигатель, затем забираю ее сумку с заднего сиденья, открываю ее дверь, беру за руку и помогаю выйти.

Она оглядывает пустынную местность, освещенную лишь светом луны. Мы стоим на возвышении примерно в шести метрах над пляжем, отделенном от воды невысоким утесом. Внизу бушуют волны. Над нами — только звездное небо.

Вдалеке ночную тишину нарушает механическое жужжание лопастей вертолета.

Эва оборачивается, чтобы посмотреть на приближающуюся «птичку», летящую низко над океаном со стороны материка. Она бесстрастно произносит: — Если в этом вертолете Димитрий, я предпочла бы, чтобы ты меня застрелил.

— Его там нет.

Она поворачивается и пристально изучает мое лицо.

— У тебя вообще была жена?

— Да.

Вертолет подлетает ближе. Я не могу смотреть никуда, кроме ее глаз. Все слова, которые я хочу сказать, застревают в горле. Мои руки ноют от желания обнять ее, но я держу их по швам.

Эва отворачивается и смотрит, как вертолет начинает снижаться. Как только его полозья касаются земли, она кричит сквозь шум: — Надеюсь, тебе больно.

Она указывает подбородком в сторону моей левой руки, затем идет к «птичке», склонив голову навстречу ветру.

Я опускаю взгляд и вижу, как по руке струится кровь из раны в плече, которая видна сквозь разорванную ткань футболки.

Я не склонна к насилию по своей природе. Я из тех, кто не убивает пауков и не ловит мышей. Я спасаю чешуйниц, которые заползают в слив ванны, и выпускаю их на улицу. Я верю, что все Божьи создания имеют право на жизнь, которую он им даровал, и я готова убить только в целях самообороны.

Но Наз — если это вообще его настоящее имя — заставил меня передумать.

Он сидит напротив меня, пристегнувшись ремнем безопасности, и смотрит на меня своими темными глазами, пока мы летим сквозь ночь. На Кубу, по крайней мере так он говорит. Кто знает, куда мы на самом деле направляемся? Я бы не удивилась, если бы мы приземлились на грузовом судне посреди океана и меня запихнули в контейнер с сотней других девушек в наручниках, чтобы продать на турецком рынке секс-рабынь.

Металлические браслеты натирают запястья, но ему хватает ума не снимать их. Мне так хочется вцепиться ему в глотку, что я с трудом удерживаю руки на коленях.

Чувство предательства переполняет меня.

Он шпионил за мной. Он работал на Димитрия, который все это время знал, где я нахожусь.

Все то время, пока у меня зарождались к нему настоящие чувства, Наз отчитывался перед монстром, который насиловал и избивал меня семь лет.

Какие бы дерьмовые оправдания Назир ни придумывал, после такого пути назад нет.

Чтоб ты сдох.

Я посылаю ему эту мысль взглядом. Он понимает, что я имею в виду, морщится и отворачивается.

Я чувствую укол вины, но подавляю его. Если эта поездка на вертолете не закончится тем, что меня вернут в объятия Димитрия, я буду в шоке.

«Я верю тебе,» — сказала я ему. Какая же я дура. С таким же успехом я могла бы поверить в зубную фею.

— Мария ла Горда через пять минут, — говорит пилот по связи, кивая в сторону Наза.

Я выглядываю в окно, но не вижу ничего, кроме лунного света, отражающегося в черной глади океана, простирающегося во все стороны. Я оборачиваюсь и вижу, что Наз потирает левое плечо. Должно быть, пуля не задела кость, потому что он может двигаться, но, похоже, теряет много крови.

А может, я просто выдаю желаемое за действительное.

Он ловит мой взгляд.

— Если пообещаешь не выцарапывать мне глаза, я сниму наручники прямо сейчас.

— Ни за что.

Призрачная улыбка трогает его губы.

— Я ценю твою честность.

— Да, приятно, когда кто-то говорит правду, не так ли?

Мышца играет на его скуле. Слегка изменившимся тоном Назир произносит: — Я сказал тебе немало правды.

— Например, что с тобой я в безопасности? — говорю я, сверля его взглядом. — Да брось.

— Со мной ты в большей безопасности, чем когда-либо с кем-либо другим.

В моем смешке нет ни капли веселья.

— Эта планка установлена чрезвычайно низко.

Наз наклоняется вперед, опирается предплечьями о бедра и пронзает меня горящим взглядом.

— Ладно, хочешь в этом разобраться? Давай разберемся. Спроси меня, почему я не трахнул тебя, когда у меня был шанс.

Мои щеки горят, словно от пощечины.

— Хочешь за это медаль?

— Я хочу, чтобы ты признала, что отказать тебе было одним из самых трудных поступков в моей жизни.

— Отказать мне? Ты так говоришь, будто я об этом умоляла!

Его голос становится тише. Он не сводит с меня глаз.

— А разве нет?

Я задыхаюсь от ярости. А еще от унижения, потому что, конечно же, он прав. Я умоляла об этом. Практически все время. Если не словами, то действиями. И в своих фантазиях, в которых он играл главную роль каждую ночь.

Я закрываю лицо руками и стону. Затем, осознав, что обет целомудрия был еще одной его наглой ложью, я откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза и начинаю смеяться. Это горький и безнадежный смех, который, надеюсь, больше никогда не повторится, но подозреваю, что скоро он станет моей визитной карточкой.

Я перестаю смеяться, когда понимаю, как легко Назир мог бы воспользоваться ситуацией.

И как бы мне сейчас было плохо, если бы он это сделал.

Я открываю глаза и обнаруживаю, что он все еще смотрит на меня этим жгучим взглядом.

— Так почему же ты мне отказал?

Его взгляд смягчается и становится невыносимо нежным.

— Милая, — шепчет он. — Ты и сама знаешь.

Не плачь. Если ты еще раз заплачешь перед этим мужчиной, тебе стоит сброситься с ближайшего обрыва.

Я отвожу взгляд и смотрю в окно, моргая и стиснув зубы от внезапной волны боли.

— Может быть, это потому, что ты знал: Димитрий убьет тебя, если узнает, что ты ко мне прикасался.

— Я прикасался к тебе, — следует быстрый, жесткий ответ. — И не только.

Боже, поцелуи. Только не говори о поцелуях. Меня сейчас стошнит.

— Почему бы тебе не пойти на хрен, Назир? Я не в настроении слушать очередную чушь.

Он откидывается в кресле, скрестив руки на своей широкой груди.

— И мы снова вернулись к «Назиру».

Я бросаю на него язвительный взгляд.

— Ты сказал, что только друзья зовут тебя Наз. Или подожди, Дадли? Уилбур? Я уже путаюсь во всей этой лжи.

— Ты имеешь полное право злиться…

— Да что ты?

— …но это не меняет фактов.

Я заставляю себя сидеть неподвижно и смотреть ему в глаза, хотя мне хочется вскочить и оторвать ему голову.

— Если ты собираешься втирать мне всякую чушь о том, какой ты супергерой, раз не переспал со мной, не трать силы.

— Фактов, — повторяет он громче, — о моих чувствах к тебе.

Мы смотрим друг на друга, пока вертолет начинает снижаться. Наконец я обретаю способность говорить, несмотря на ярость, подступающую к горлу.

— Упомяни о своих чувствах еще раз, и моей личной миссией станет кастрировать твою лживую задницу.

Назир не отводит взгляд, поэтому это приходится сделать мне.

Через несколько мгновений мы приземлились. Наз отстегивает свой ремень, затем мой. Он сухо прощается с пилотом, выходит из вертолета, спрыгивает на траву и достает мою спортивную сумку, которую спрятал за сиденьем. Он бросает ее на траву и протягивает мне руку.

Игнорируя его, я выбираюсь без его помощи и уверенно приземляюсь на ноги.

Вертолет тут же взлетает. Наз вздыхает и поднимает мою сумку.

— Куда мы идем? — спрашиваю я, пока мы бредем по темному полю. Кажется, у него есть цель, хотя вокруг нет ни огней, ни ориентиров, только звезды и луна.

— Не знаю, как ты, а я голоден и мне нужно отлить.

— Спасибо, что поделился, — сухо произношу я.

Он не отвечает. Я предполагала, что Назир собирается справить нужду за ближайшей пальмой, но мы продолжаем идти еще минут десять, а потом выходим из-за густых зарослей на пустынный пляж.

К югу виднеется ряд бунгало, освещенных, словно маяки, на фоне темного неба. Мы направляемся к ним, песок скрипит под моими ботинками.

— Ты сказал, что мы летим в Нью-Йорк.

— Мы переночуем здесь. Уедем с первыми лучами солнца.

Учитывая время, когда мы покинули Косумель, и полет на вертолете, «переночуем», вероятно, означает всего несколько часов. И все же я благодарна за передышку. Я лучше умру, чем признаюсь ему в этом, но я тоже голодна и измотана из-за переизбытка адреналина. Мне нужны еда и сон.

Когда я отдохну, то придумаю, как сбежать.

Этот план быстро рушится, когда Назир поворачивается ко мне с предупреждающим взглядом.

— Даже не пытайся улизнуть. В нашей комнате дверь с шестнадцатизначным кодом, а окна пуленепробиваемые. И они не открываются.

Я стараюсь скрыть разочарование в голосе.

— Довольно надежно для пляжной хижины.

— Это убежище. У Коннора они по всему миру.

Понятия не имею, кто такой этот Коннор, и будь я проклята, если спрошу.

Мы подходим к зданиям. Судя по всему, мы прибыли в небольшой курортный отель, состоящий из отдельных бунгало. Крыши сделаны под соломенные, но при ближайшем рассмотрении это оказывается обманкой, уложенной поверх красной испанской черепицы. Каждое бунгало расположено на значительном расстоянии от других, но все они выкрашены в яркие тропические цвета: бирюзовый, оранжевый и изумрудно-зеленый. Длинный причал, увешанный гирляндами, заканчивается десятком электрических лодок, покачивающихся на воде. Вдоль берега стоят ряды розовых деревянных шезлонгов. Мимо нас с кудахтаньем проносится семейство кур, а один из цыплят останавливается, чтобы поклевать зерна на песке.

При других обстоятельствах я бы сочла эту обстановку весьма очаровательной.

У входа в первое бунгало — или в последнее, в зависимости от того, с какой стороны пляжа вы подошли, — Наз вводит длинный код в маленькую черную коробочку на стене рядом с дверью. Он распахивает дверь и отходит в сторону, пропуская меня внутрь.

— Какой джентльмен, — бормочу я, не обращая внимания на его недовольное лицо, и прохожу мимо.

Я вздрагиваю, когда дверь за нами захлопывается.

Наз вводит еще один код на клавиатуре внутри комнаты. Я отворачиваюсь, мое сердце бешено колотится.

Я в ловушке.

Бунгало состоит из спальни, гостиной, мини-кухни и ванной комнаты. Оно оформлено в островном стиле, с обилием коряг и ракушек. Вся мебель белая. Стены украшены цветочными принтами.

— Вот.

Я снова вздрагиваю, услышав голос Наза так близко позади себя. Я оборачиваюсь, он стоит, держа в руках маленький серебряный ключ. Я резко протягиваю ему запястья.

— Хочешь, чтобы я оказал честь?

— Ты их надел. Ты их и снимай.

В его глазах вспыхивает огонек, но лицо остается бесстрастным. Назир опускает взгляд на наручники и расстегивает их привычным движением руки. Когда они спадают, я потираю запястья, хмуро глядя на красные следы, которые браслеты оставили на моей коже.

— Мне жаль.

Я резко бросаю на него взгляд, затем выдыхаю.

— Поразительно, как у тебя это получается.

— Получается что?

— Заставлять ложь звучать как правду.

Его глаза вспыхивают. Он напряженно смотрит на меня, а затем, не говоря ни слова, уходит в ванную. Он бросает наручники в раковину, открывает шкафчик под ней и роется внутри. Выкладывает на столешницу бинты и медицинские принадлежности.

Затем Назир встает перед зеркалом и стягивает с себя футболку.

У меня сжимается сердце.

Обнаженный по пояс, он великолепен. У меня перехватывает дыхание при виде его золотистой кожи, рельефных мышц и татуировок, которые тянутся от затылка до самого позвоночника. Такие же татуировки с арабскими символами у него на внутренней стороне рук.

Если бы он вытянул руки в стороны, рисунок на его торсе образовал бы крест.

Наз разрывает пакет из фольги, достает оттуда, по-видимому, антисептическую салфетку и проводит ею по своему плечу, стирая кровь. Затем он разрывает еще один пакет и высыпает на рану порошок бледного цвета.

— Если хочешь есть, в холодильнике найдется еда. — Он встречается со мной взглядом в зеркале. Его голос падает на октаву. — Если только ты не предпочитаешь стоять там и пялиться на меня.

— Что означают твои татуировки?

Назир замирает. Я вижу, что удивила его. Спустя мгновение он смотрит на пакет в своей руке. Он сжимает его так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Это… — Он секунду борется с собой, затем продолжает сдавленным голосом. — Послание.

Теперь удивлена я.

— Послание? Кому?

Наз поднимает голову, и наши взгляды снова встречаются. В его глазах — тьма.

— Тому, что встретит меня, когда я закрою глаза в последний раз.

Не кто, а что.

Мурашки ползут по моим рукам.

Наз возвращается к обработке плеча, как будто я ничего и не спрашивала, его движения точны и быстры. Меня охватывает тревожное чувство потери и тоски, я ловлю себя на мысли, мне хочется узнать больше.

А еще больше мне хочется, чтобы я этого не хотела.

Я скидываю туфли и направляюсь к холодильнику. Он забит газировкой, водой, мясной нарезкой, сырами и тарелкой свежих фруктов, завернутой в пищевую пленку. Я достаю все, расставляю на маленьком стеклянном столике, который служит обеденной зоной, и сажусь есть.

Я с аппетитом жую кусок белого чеддера, когда в комнату входит Наз. Он садится на стул напротив меня и берет кусок вяленой салями. Скрутив его в трубочку, он откусывает большой часть и начинает жевать.

На нем все еще нет футболки, черт бы его побрал.

— Хочешь поговорить об этом? — спрашивает Назир, глядя на вторую половину салями.

— Если под «этим» ты подразумеваешь нашу текущую ситуацию, то я предпочла бы, чтобы мне выжгли глаза кислотой.

Он откидывается на спинку стула, вытягивая ноги под столом так, что они оказываются рядом с моими.

— А как насчет того, что просто поговорю я? Ты готова выслушать?

Я бросаю на него свирепый взгляд.

— Даже табун диких лошадей не смог бы меня оттащить. Ой, подожди, я же заперта с тобой в комнате — они бы до меня просто не добрались.

Ему не удается сдержать улыбку.

— Обожаю, когда ты дерзишь мне, милая.

«Обожаю» и «милая» в одном предложении. Какая колоссальная наглость со стороны этого человека.

— Только попробуй назвать меня «милой» еще раз.

Наз проводит рукой по подбородку, делая вид, что потирает его, но я вижу, что он пытается скрыть ухмылку.

Это злит меня так сильно, что я готова закричать.

— Я рада, что тебе все это кажется таким чертовски забавным, Назир. Должно быть, для тебя это обычный рабочий день, да? Крутить романы с уязвимыми женщинами, пользоваться их доверием, отправлять их обратно к чудовищам, от которых они сбежали?

Его ухмылка исчезает.

Отлично.

— Я уже говорил тебе, что не отвезу тебя к нему.

— Прости, что не верю тебе, — саркастично отвечаю я, — но я сейчас никому не доверяю — один невероятный человек, которого я встретила, оказался гигантским лживым куском дерьма.

Наз пристально смотрит на меня.

— Невероятный?

Я закрываю глаза и качаю головой.

— Это единственное, что ты выцепил из всего предложения?

— Да, потому что это единственное, что дало мне надежду.

Я открываю глаза и смотрю на него, желая, чтобы из моих глаз вырвались лазерные лучи и испепелили его. Медленно, проговаривая каждое слово, я произношу: — Никакой надежды нет. Я тебя ненавижу.

Он молча изучает мое лицо, затем тихо произносит: — Ладно. Только это не так.

Я встаю, так резко отодвигая стул, что он опрокидывается. Я хватаю тарелку с фруктами и иду в спальню, захлопнув за собой дверь.

Затем сажусь на пол, прислонившись спиной к кровати, и закрываю лицо руками, постанывая от отчаяния, потому что Назир прав.

Стены все еще дрожат от хлопнувшей двери, когда мне звонит Коннор.

— Да.

— Она у тебя?

— Да.

— Вижу, вы в убежище в Мария ла Горда. Мне пришло уведомление о входе.

— Да.

Он делает паузу.

— Поговори со мной, брат. Все в порядке?

Я с облегчением выдыхаю и провожу рукой по волосам.

— Если не считать того, что в меня стреляли по пути сюда, а Эва хочет меня убить, все просто отлично.

Сначала Коннор сосредотачивается на проблеме, которую можно решить.

— Где рана и насколько она серьезная?

— На плече. Просто большая царапина, ничего страшного.

— Швы нужны?

— Нет. «КвикКлот»¹² помог. Аптечка здесь отличная.

Коннор удовлетворенно хмыкает. Что касается огнестрельных ранений, то мое — одно из лучших. Мы оба видели достаточно пулевых отверстий в телах, чтобы это понимать.

— Кто стрелял?

— Тот же мудак-наркоторговец, от которого я спас Эву при первой встрече. Мы случайно столкнулись с ним по пути к зоне посадки.

— Ты и твои случайные стычки. Есть какой-нибудь мусор, который нужно прибрать?

Под мусором он подразумевает трупы.

— Нет. Мы оторвались. Правда, они разбили мой джип.

— Хорошо, что ты арендовал его на фальшивое имя, — сухо замечает Коннор.

— Да. И все же. Он мне нравился.

После долгой паузы Коннор произносит: — Похоже, у тебя проблемы посерьезнее, чем огнестрельное ранение.

— Это еще мягко сказано.

— Попробуй подарить ей цветы. Мне всегда помогает.

Мне трудно представить, как Коннор ходит по цветочному магазину, — почти так же трудно, как и то, что Эва примет любой букет, который я попытаюсь ей подарить. Скорее всего, она разорвет его в клочья.

— Думаю, если только я не преподнесу ей свою голову на блюдечке с голубой каемочкой, мне конец.

— Всегда можно написать ей стихи. Табби это тоже обожает.

Я моргаю.

— Если бы я уже не знал, что точно разговариваю с тобой, то подумал бы, что кто-то ошибся номером.

— А что, я не могу написать стихотворение для своей женщины?

В его голосе звучит злость, а это не та эмоция, которую я хочу вызывать у человека с двадцатью шестью подтвержденными убийствами, способного снести человеку голову с расстояния в несколько километров.

— Стихи — это здорово, но я уже давно не в том возрасте. Когда я сказал Эве, что следил за ней по поручению Димитрия, она попыталась меня убить. И даже успела сделать два выстрела, прежде чем я отобрал у нее пистолет.

— Ну, ты же знаешь женщин, — пренебрежительно отмахивается Коннор. — На самом деле она не злится, иначе бы не промахнулась.

Я на мгновение задумываюсь о том, как, должно быть, выглядит его семейная жизнь, а затем перехожу к делу.

— Эвакуация все еще в 06:00?

— Подтверждаю. Мы тут тоже все для тебя подготовили.

Когда я слишком долго не отвечаю, Коннор мрачно добавляет: — Ты же не думаешь, что я позволю тебе вернуться в твою квартиру, пока все это не закончится?

— Димитрий, — произношу я, понимая, что он имеет в виду. Моя квартира станет первым местом, куда он отправится, как только узнает, что случилось с заданием.

— Мы с Табби обсуждали дальнейшие шаги. Обговорим все, когда ты доберешься. А пока постарайся, чтобы в тебя снова не выстрелили.

— Понял.

— И, Назир?

— Да?

Голос Коннора становится тише.

— Ты был прав, когда упрекнул меня за те слова, которые я наговорил про Эву. Насчет того, чтобы не забирать ее у Димитрия. Свернуть операцию было правильным решением.

Он отключается прежде, чем я успеваю ответить.

Я проверяю часы. До эвакуации четыре часа. Я падаю в кресло рядом с диваном, завожу будильник на часах и закрываю глаза.

Небольшой самолет забирает нас с заброшенного аэродрома, заросшего буйной растительностью. Глядя на посадку двухмоторной «Сессны», я сомневаюсь, что пилоту удастся не сломать шасси о потрескавшийся асфальт и не задеть двигателями кусты, но он легко справляется.

И вот мы уже поднимаемся в мягком утреннем тумане, направляясь к…

Чему?

Я не знаю. Я не смею надеяться, что Наз говорит правду.

Лучше быть готовой к худшему. Так я и выживала все эти годы: жди худшего, и оно тебя не разочарует.

Назир сидит рядом с пилотом, занимая большую часть пространства в кабине. Его голова почти касается потолка, длинные ноги зажаты под приборной панелью, а колени подтянуты к груди. Рядом со мной на заднем сиденье есть место, но он оставил его мне.

Это маленькая любезность, за которую я изо всех сил стараюсь не испытывать благодарности. Мне бы не хотелось испытывать благодарность к человеку, который вернул меня к моему мучителю.

Полет долгий и некомфортный. В кабине жарко, душно, и тесно. У меня сдают нервы, и мне хочется в туалет. Когда мы наконец начинаем снижаться, я так нервничаю, что начинаю учащенно дышать.

Услышав мое тяжелое дыхание, Наз тянется назад и сжимает мое колено.

— Почти на месте. Ты отлично держишься.

Я не понимаю, как этот человек может одновременно поддерживать меня и разбивать мне сердце. Он солгал мне. Он смотрел мне прямо в глаза и лгал.

Я убираю его руку со своей ноги и снова начинаю тяжело дышать.

Мы приземляемся у небольшого частного терминала и останавливаемся. Прямо снаружи на взлетно-посадочной полосе нас ждет лимузин.

Когда пилот глушит двигатели, меня охватывает такой ужас, что я не могу пошевелиться. Наз открывает люк и тянется ко мне. Я отшатываюсь, вся в поту.

— Все хорошо, милая, — мягко говорит он, видя мое состояние. — Просто возьми меня за руку. Я здесь. Ты в безопасности. Обещаю, ты в безопасности.

Обещаю.

Услышав эти слова, сорвавшиеся с его губ, я испытываю прилив гнева, который помогает мне собраться и начать двигаться.

Назир с легкостью выводит меня из самолета и усаживает в лимузин, как будто ему миллион раз приходилось иметь дело с беглыми преступницами. Затем я прислоняюсь к противоположной двери и лихорадочно оглядываюсь в поисках какого-нибудь оружия, которое можно было бы спрятать в джинсах.

Я достаю штопор из подстаканника рядом с пустым ведерком под шампанское и засовываю его в карман как раз в тот момент, когда в машину садится Наз.

Машина трогается. Наз бросает на меня взгляд.

— Ты похож на загнанного в угол волка.

— Я и чувствую себя так же.

Оценив мое состояние, он решает, что пришло время рассказать мне о следующем этапе нашего путешествия.

— Отсюда до Манхэттена около часа езды. Штаб-квартира «Метрикс Секьюрити» находится в районе Митпэкинг, недалеко от реки Гудзон.

Митпэкинг¹³. Я представляю, как коров ведут на убой, и вздрагиваю, понимая, что они чувствуют.

Наз уверенно произносит: — Это здание надежнее Форт-Нокса. Сама увидишь. Если только кто-нибудь не сбросит на нас ядерную бомбу, они не прорвутся.

Я не упоминаю о том, что у Димитрия огромный арсенал оружия, способного стереть с лица земли целые районы Нью-Йорка, потому что все это может быть игрой. Стратегией. Успокой Эву, чтобы она не пыталась сбежать. Или не кричала, привлекая внимание.

Или не пырнула тебя штопором в шею.

— Ты познакомишься с Коннором, Табби и остальной командой. Они тебе понравятся. Особенно Табби, думаю. Это жена Коннора. У вас двоих много общего.

— Что именно? Вагины?

Я ожидаю дерзкого ответа, но Наз говорит: — Нет. У нее тоже был свой Димитрий. — Он смотрит на меня. — Только это был ее брат.

Был.

В прошедшем времени.

Мое сердце начинает биться быстрее.

— Что случилось?

Его взгляд не отрывается от моего, но голос становится тише.

— Коннор позаботился об этом. Точно так же, как я собираюсь позаботиться о Димитрии для тебя.

Голова кружится от адреналина и переполняющих меня эмоций. Я закрываю глаза, прислоняюсь головой к подголовнику и делаю прерывистый вдох.

— Пожалуйста, давайте больше не будем разговаривать. Мне нужно сосредоточиться на своем надвигающемся нервном срыве.

— Конечно.

Я слышу, как Назир глубоко вдыхает, чувствую, как он ерзает на сиденье рядом со мной. Я чувствую тепло его тела, тепло, которое всегда исходит от его больших мускулистых рук, и мне так хочется дотянуться до его руки, что меня тошнит.

Со мной что-то не так.

Я все еще хочу его. Я все еще испытываю к нему чувства.

Мне нужна помощь.

Мы едем. Время словно исчезает, пока я считаю удары своего сердца, позволяя шуму дороги под колесами убаюкивать меня. Когда машина замедляет ход и останавливается, я резко открываю глаза и выпрямляюсь.

— Спокойно, — говорит Наз, глядя на мое бледное лицо. — Мы приехали.

Я провожу тыльной стороной ладони по штопору в кармане и проглатываю крик.

Водитель опускает стекло и что-то говорит в переговорное устройство. Мы остановились перед сплошными стальными въездными воротами, по бокам которых возвышается высокая стена с колючей проволокой. Через мгновение ворота распахиваются, и мы снова начинаем движение. Впереди нас большая парковка и трехэтажное здание из красного кирпича с затемненными окнами. Мы едем к зданию, пока мой ужас нарастает, и останавливаемся перед главным входом — кованой стальной дверью шириной не менее трех метров.

Наз открывает дверь лимузина и выходит, протягивая руку.

Когда я не двигаюсь, он наклоняется и заглядывает внутрь.

— Я не могу, — шепчу я, и мой голос звучит хрипло. — Не заставляй меня.

Он обдумывает это, поджав губы, и выпрямляется. Затем достает из заднего кармана черный телефон и набирает номер.

— Да, — говорит он, когда ему отвечают. — Но, э-э, не могли бы вы сначала выйти? — Короткая пауза. — Эва думает, что Димитрий внутри. — Еще одна пауза. — Да знаю я, блядь, но ситуация такая! — Он слушает мгновение, затем говорит: — Понял.

Назир сбрасывает вызов и снова наклоняется, чтобы заглянуть ко мне.

— Коннор и Табби сейчас выйдут поздороваться.

Поздороваться?

Когда большая стальная дверь бесшумно открывается и я вижу стоящего за ней человека, мой ужас усиливается.

Он с ног до головы в черном, включая армейские ботинки и пистолет, пристегнутый к поясу. Его волосы тоже черные и коротко острижены. Выпуклые бицепсы скрещены на массивной груди. Ноги широко расставлены. В нем не меньше двух метров и ста десяти килограммов. Я думала, Наз крупный, но этот парень просто гигант.

А выражение его лица могло бы заставить серийного убийцу наложить в штаны.

Затем к нему подходит улыбающаяся рыжеволосая девушка, встает на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку, и он заметно смягчается. Он поворачивается к ней и расплывается в широкой нежной улыбке.

Он может улыбаться потому, что влюблен, а может — из-за ее забавного наряда.

Эта девушка похожа на нечто среднее между японской школьницей из Харадзюку и готической рок-исполнительницей. Ее огненно-рыжие волосы заплетены в косички. Клетчатая юбка в стиле католической школьницы короткая и обтягивающая. Ярко-розовые чулки заканчиваются на середине бедра, чуть выше черных кожаных ботинок на шнуровке. На шее у нее массивное колье-чокер, а одна рука покрыта татуировкой от запястья до плеча.

Самым нелепым из всего этого кажется черная футболка, обнажающая живот, на которой красуется изображение белой мультяшной кошечки с розовым бантиком на голове.

Очевидно, что та самая Табби не носит бюстгальтер, а ее соски проколоты.

Она мне сразу нравится.

Она подходит к Назу и здоровается с ним. Затем наклоняется и смотрит на меня.

— Ничего, если я присяду?

— У тебя есть скрытое оружие?

— Нет.

— Яд?

— Нет.

— Хлорофилл, наручники или кляпы?

— Нет. И если ты имеешь в виду хлороформ, его у меня тоже нет.

— О. Верно. Хорошо, садись.

Девушка забирается на длинное кожаное сиденье, оставляя дверь открытой, и с улыбкой поворачивается ко мне.

— Привет. Я Табби. — Она протягивает руку.

— Я Эва. — Мы формально пожимаем друг другу руки, как главы государств на политическом саммите.

— Наз сказал нам, ты думаешь, что Димитрий здесь. Могу заверить тебя, что его здесь нет.

У нее красивые ясные зеленые глаза, уголки которых слегка приподняты, как у кошки. А ноги у нее как у модели. Если бы она не была так безвкусно одета, она могла бы стать самой красивой женщиной из всех, кого я видела.

Но, возможно, в этом-то все и дело. Не каждая женщина хочет, чтобы ее считали «красивой». Особенно если помимо красоты у нее есть еще и ум — в этом случае большинство людей слепы к уму.

— Мне нравятся твои ботинки, — говорю я.

Она довольно вытягивает ногу.

— Правда милые? Я купила их на распродаже в «Ниманс». Там обычно не найдешь ботильонов на платформе и шпильке, но у них была сумасшедшая распродажа обуви, и я подумала: «Да черт с ним, просто пойду посмотрю». Как видишь, мне чертовски повезло. Я купила такие еще и в белом цвете.

— Откуда мне знать, что Димитрий не ждет меня внутри?

Мой резкий переход ее не удивляет. Табби склоняет голову и на мгновение задумывается над вопросом.

— Ниоткуда. Тебе станет легче, если мы дадим тебе пистолет?

Оправившись от шока, я отвечаю: — Да.

— Ты умеешь обращаться с полуавтоматическим «Глоком»?

— Если он стреляет пулями, значит, умею.

Табби снова улыбается.

— Ты мне уже нравишься. — Затем она поворачивается и кричит в открытую дверь: — Милый! Ты нам нужен!

Коннор неспешно подходит, кладет свои гигантские руки на колени и наклоняется, чтобы посмотреть на нас.

— Дай мне свой пистолет, — говорит Табби.

Коннор секунду смотрит на нее, потом на меня, потом снова на нее. И ровно произносит: — Принцесса.

— Давай его сюда, морпех, если только не хочешь спать сегодня на диване.

Он на мгновение закрывает глаза, качает головой, затем выпрямляется. Отстегивает от пояса массивный черный пистолет и неохотно протягивает его Табби.

Она поворачивается ко мне и пускается в техническое описание рабочих частей пистолета и предохранителей. Звучит так, будто она зачитывает страницу продукта от производителя. Закончив, Табби протягивает мне оружие.

— Я сама предпочитаю револьвер 38-го калибра, но мой милый считает, что шестизарядные пистолеты — для девочек.

Она мило улыбается.

— А может, мужчинам просто нужно в два раза больше пуль, чем нам, чтобы выполнить работу.

Я могла бы влюбиться в эту женщину.

— Спасибо, — говорю я, принимая «Глок» из ее рук, потом тяжело выдыхаю. — От этого мне действительно становится легче.

Я проверяю, есть ли в патроннике патрон, и он там есть. Потом проверяю, полный ли магазин, и он тоже полный. Затем я наклоняюсь вперед и засовываю пистолет за пояс джинсов.

— Я бы хотела провести тебя внутрь и все показать, а потом сесть с тобой и все обсудить, после того как ты отдохнешь. У нас есть комнаты, которые вы с Назом можете занять на несколько дней, пока мы…

— Я не останусь с ним, — обрываю я ровным голосом.

Табби пожимает плечами.

— Хорошо. Я просто имела в виду, что у нас тут есть место, если ты хочешь немного освоиться, прежде чем мы перевезем тебя в конспиративную квартиру.

— Конспиративную квартиру?

Табби замечает мое колебание и понимающе смотрит на меня.

— Я знаю, что это ужасно. Но в конечном счете решение о том, хочешь ли ты, чтобы мы тебе помогали, остается за тобой. Никто не заставит тебя делать что-то против твоей воли. — Ее голос смягчается. — Я уверена, что тебе этого уже достаточно.

Когда я отвожу взгляд, тон Табби снова становится деловым.

— Однако я должна сказать тебе, что твои шансы выжить в одиночку дольше тридцати дней составляют примерно двенадцать процентов.

Я резко поворачиваю голову и смотрю на нее, а она снова пожимает плечами.

— Одиннадцать целых и девять десятых, но я округлила. Суть в том, что ресурсы Димитрия огромны, а ты одна. Если только ты не с нами, на что я очень надеюсь.

Меня переполняют эмоции, и мне приходится несколько раз сглотнуть, прежде чем я смогу заговорить.

— Он нанял Наза шпионить за мной.

— Технически, он нанял нас, а мы наняли Наза, но да.

— Как я могу верить хоть единому твоему слову? Откуда мне знать, что ваш план не в том, чтобы держать меня здесь, пока Димитрий не придет за мной? Откуда мне знать, что все это реально?

— Слушай свою интуицию, — следует мгновенный ответ. — А потом решай. Если и есть какой-то другой способ справиться с этим дерьмовым шоу под названием жизнь, я о нем не знаю.

Табби смотрит на меня открытым, спокойным взглядом. Я вспоминаю, как Наз говорила, что у нее был свой собственный Димитрий, и задаюсь вопросом, не было ли это тоже ложью.

— Как его звали? — тихо спрашиваю я, изучая ее лицо.

— Кого?

— Твоего мучителя.

Ее лицо бледнеет. Зрачки расширяются. Легкая дрожь пробегает по ее рукам, прежде чем она складывает их на коленях.

— Сёрен. Он был моим сводным братом. Он был гениальным и прекрасным, но при этом чудовищем. Он причинил много зла многим людям… в том числе и мне.

Ее голос звучит ровно, но я слышу скрытую боль и ярость. Я чувствую все те старые раны, которые до сих пор не зажили.

В это я верю больше, чем во что-либо другое.

— Но ты выжила, — говорю я. — Выживу и я. Пойдем внутрь.

Я открываю дверь и выхожу на яркое утреннее солнце. Наз стоит вместе с Коннором у входа в здание.

Смотрит на меня.

Ждет.

Она выходит. Слава богу.

Я в огромном долгу перед Табби.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, я наблюдаю, как Эвелина выходит из лимузина и обходит его сзади. Она ждет, пока Табби вылезет и закроет дверь, прежде чем пойти за ней туда, где стоим мы с Коннором. Она держится рядом с Табби, не отставая от нее ни на шаг, и бросает на нее тревожные взгляды по мере их приближения.

Что бы там ни было сказано в машине, похоже, Эва ей доверяет. Или, по крайней мере, не хочет ее убить, в отличие от меня.

— Эва, это мой муж, Коннор, — говорит Табби, указывая на него.

Своим низким баритоном Коннор произносит: — Рад знакомству, Эва.

Она прищуривается и окидывает его взглядом с ног до головы.

Табби машет рукой в сторону Коннора.

— Пусть этот образ брутального мачо тебя не обманывает. Внутри он просто душка.

Коннор хмурится.

— Мачо-душка, женщина.

Табби посылает ему воздушный поцелуй.

— Супер брутальный мачо-душка, милый, да. Именно это я и имела в виду.

Коннор заметно смягчается.

Табби и Эва обмениваются взглядом, полным всех этих тайных женских штучек, понятных только им, затем Табби командует: — Ладно. Заходим. Дамы вперед.

Мы с Коннором отступаем в сторону, пропуская девушек, а затем идем следом. Когда стальная дверь с глухим лязгом захлопывается за нами, Эва вздрагивает. Но тут же расправляет плечи и продолжает идти. Меня снова охватывает гордость за нее.

Пистолет Коннора наверняка помогает ей сохранять спокойствие, но все же. Я знаю, как ей страшно. Будь моя воля, я бы затащил ее в ближайшую пустую комнату и обнимал, пока ей не станет легче… но я знаю, что от этого ей станет только хуже.

— Выше нос, брат, — бормочет Коннор, глядя, как я напряженно шагаю рядом с ним. — У нее моя пушка, а она тебя еще не пристрелила.

— Лучше бы пристрелила. Может, ей бы полегчало.

Он усмехается.

— Когда придет время, дай ей как следует отчитать тебя, а сам просто сиди и кивай. Не перебивай. Когда она закончит, согласись со всем, что она говорила, и скажи, что она прекрасна и что ты ее не заслуживаешь. Вот от этого ей станет легче.

— Ты так легко об этом говоришь.

— О, она вполне может пристрелить тебя и после этого. Тут никаких гарантий. Но во время спуска курка она точно будет чувствовать себя лучше.

— Спасибо за мудрый совет, — сухо отвечаю я.

Коннор хлопает меня по плечу.

— Обращайся, брат. В любое время.

Пока Табби ведет нас все глубже в недра «Метрикс Секьюрити», я пытаюсь взглянуть на все глазами Эвы, как будто я здесь впервые. Потолки высокие, освещение приглушенное, в помещении прохладно. Полированный бетонный пол отливает благородным блеском. Вдоль стены мерцающими рядами стоят черные компьютерные серверы. Мужчины с жесткими чертами лица в наушниках сидят за клавиатурами и смотрят на экраны видеокамер и телевизоров, которые светятся в десятках кабинок у восточной стены. Вдоль южной стены с военной точностью расставлены запирающиеся витрины с оружием и подсветкой. В целом это напоминает декорации из фильма «Миссия невыполнима» или «Идентификации Борна».

Мы сворачиваем несколько раз и оказываемся в кабинете Коннора, где у меня было собеседование. Как и сам Коннор, кабинет большой, внушительный и полностью обит черным.

Эвелина останавливается прямо у дверей, окидывая все быстрым, оценивающим взглядом. Она по-прежнему напряжена, выражение ее лица настороженное, но она заметно расслабляется, увидев, что в комнате никого нет.

Должно быть, она готовилась увидеть Димитрия за массивным черным дубовым столом Коннора.

— Не хочешь присесть? Обращаясь к Эве, Табби указывает рукой на одно из больших кресел перед столом Коннора.

— Я постою. — Она отходит на несколько шагов, прислоняется спиной к стене и встает рядом с открытой дверью.

Все еще начеку.

От того, что ей приходится через это проходит, у меня сжимается сердце.

— Назир, садись там. — Табби указывает на стул в углу напротив двери, дальше всего от Эвы. Затем она присаживается на край стола Коннора, а он опускается в капитанское кресло за столом и откидывается на спинку, сложив руки на животе.

Потом мы все просто смотрим на Эву и ждем.

Она облизывает губы. Делает вдох. Затем спрашивает: — Сколько Димитрий вам заплатил?

Все так же ужасна в светских беседах.

— Любопытно, почему это имеет значение, — мягко отвечает Коннор.

— Я хочу знать, сколько денег потребовалось, чтобы купить душу Назира, — огрызается она.

Когда Коннор видит, как я напрягся, он бросает на меня предупреждающий взгляд. Я заставляю себя расслабиться и откидываюсь на спинку стула, хотя все, чего мне хочется, — это вскочить и заорать.

— Позволь мне кое-что прояснить, чтобы мы все понимали друг друга, — говорит Коннор, снова переключая внимание на Эву. — Никто в этой комнате, кроме тебя, не знал, что Димитрий с тобой сделал. Мы бы в жизни не взялись за эту работу, если бы знали. Он сын моего давнего клиента…

— Вы знаете Виктора? — удивленно перебивает Эвелина.

— Да. Он нормальный человек. Понятия не имею, как его сын так опустился, но всякое бывает. — Коннор делает короткую паузу. — Похоже, ты тоже его знаешь.

Эва смотрит в пол. Ее голос звучит тихо.

— Мы виделись несколько раз. Он всегда был добр ко мне. Не думаю, что он знал…

— Я тоже считаю, что он не в курсе, — говорит Коннор, — но только из-за него мы взялись за эту работу для Димитрия. Виктор сказал, что у его сына проблема и ему нужна помощь. Не уверен, что он вообще знал, чего хочет Димитрий, но я позвонил. Димитрий сказал, что его жена снова сбежала…

— Жена? — Эвелина в ужасе вскидывает голову. — Мы не женаты!

— Теперь мы это знаем, — мягко произносит Табби.

Эва смотрит на меня. Я вижу, как она сопоставляет факты, и готовлюсь к тому, что пуля вот-вот пронзит мою грудь.

— Это Назир настоял на том, чтобы мы свернули операцию, — твердо говорит Коннор. Он тоже видит, что она вот-вот меня пристрелит. — Если бы он не позвонил мне и не сказал, что дело нечисто и нужно все проверить, ты бы сейчас не стояла здесь.

— Нет, я бы все еще была на Косумеле, и за мной бы шпионил человек, которому, как я думала, можно доверять.

— Если ты считаешь, что не можешь ему доверять, то ты не так умна, как я предполагала, — говорит Табби с той долей резкости в голосе, которой достаточно, чтобы заткнуть всех.

Женщины смотрят друг на друга. В комнате нарастает напряжение. Наконец Эва мрачно произносит: — Поставь себя на мое место. Я семь лет была в заложницах, меня избивал и насиловал ваш клиент.

Я издаю сдавленный крик ужаса, и Эва переводит на меня свой ледяной взгляд. А затем режет меня по живому.

— Да, насиловал. Или ты думал, я сама об этом умоляла?

— Милая… — хрипло говорю я.

Коннор резко обрывает: — Не надо, брат.

Эвелина снова переводит взгляд на Табби.

— Как я уже говорила. Моя жизнь была адом, но мне удалось — после многих попыток — наконец вырваться. Я начала новую жизнь. Устроилась на работу. Сняла квартиру. Я стала дышать полной грудью. Через несколько месяцев кошмары уже снились реже. Жизнь постепенно улучшалась, но я…

Она делает паузу, чтобы перевести дух.

— Я одинока. Моя мама умерла, я не могу ни с кем подружиться, потому что слишком сломлена, и у меня нет надежды на нормальные отношения с мужчиной. А потом появляется он. И Назир… такой, какой он есть. Я начинаю чувствовать себя счастливой. Чувствовать себя в безопасности. А потом узнаю, что все это ложь, потому что он работает на дьявола.

Эва не смотрит на меня. Наверное, оно и к лучшему. Если бы она повернулась в мою сторону, я знаю, что вскочил бы со стула и бросился прямиком к ней.

После минуты молчания Табби произносит: — Ладно, во-первых, ты не сломлена. Ты просто согнута.

Эва издает тихий, надломленный смешок и вытирает глаза.

— А во-вторых, поставь себя на место Назира.

Когда ноздри Эвелины раздуваются от гнева, Табби говорит: — Да. Сделай это. Потому что дело вот в чем. — Она указывает на меня. — Этот человек рискует жизнью ради тебя. Как думаешь, что сделает Димитрий, когда узнает, что Назир сбежал и прихватил тебя с собой? Думаешь, он ничего не предпримет?

Эва стискивает зубы и ничего не отвечает.

— Я тоже так не думаю, — говорит Табби. — Это во-вторых. В-третьих: как только ты рассказала ему о насилии, Назир тут же свернул всю операцию. И, судя по тому, что я знаю о его характере, он винит себя за участие в этом плане Димитрия куда сильнее, чем ты когда-либо сможешь.

Она дает Эве время осмыслить это, прежде чем продолжить. Мой желудок скрутило таким количеством узлов, что я не уверен, развяжутся ли они когда-нибудь.

— Так что вот факты. Димитрий сказал нам, что его избалованная, инфантильная жена снова сбежала. Он сказал, что знает, куда она уехала, и просто хочет, чтобы мы какое-то время присмотрели за ней. Сказал, что дает ей свободу. Он хотел, чтобы она развеялась, но при этом был уверен, что она в безопасности, пока пускается в свои маленькие авантюры. Димитрий делал вид, что очень расстроен ее отъездом. Поэтому — в качестве одолжения его отцу — мы согласились взять на эту работу человека.

Все это время Табби внимательно смотрит на Эву.

— Здесь я должна упомянуть, что для Назира это было первое задание в «Метрикс Секьюрити», поэтому он вряд ли рассчитывал, что мы оставим его в штате после того, как он сбежит с предполагаемой женой нашего клиента. Так что он рисковал не только жизнью, но и своей работой и даже всей карьерой. Потому что мы с Коннором могли бы легко разрушить любую возможность для Назира снова найти работу, внеся пару простых изменений в его криминальное досье.

Когда Эва удивленно моргает, глядя на Коннора, тот поясняет: — Парочка судимостей за педофилию и карьерным перспективам конец.

— Черт, спасибо, — говорю я. — Напомните мне никогда не переходить вам дорогу.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, Эва, — произносит Табби уже более мягким голосом. — Честно, понимаю. Я лишь прошу тебя взглянуть на ситуацию в целом. Подумай хорошенько, прежде чем окончательно списывать Назира со счетов. Потому что из вас получилась бы очень милая пара.

Эвелина ошеломленно смотрит на нее. Табби пожимает плечами.

— Ты ему очень нравишься. Ты даже не представляешь насколько.

Эва переводит свой ошеломленный взгляд на меня. Я бы с удовольствием придушил Табби за этот маленький перл, но выражение лица Эвы меня отвлекает.

— Сиди на месте, брат, — бормочет Коннор, ловя выражение моего лица, когда я смотрю на Эвелину.

Я вцепляюсь руками в подлокотники стула и изо всех сил стараюсь не шевелиться.

Эва закрывает глаза, проводит рукой по волосам и глубоко вдыхает. Затем выдыхает и опускает руки вдоль тела.

— Кажется, мне нужно выпить.

— Я не пью, — говорит Табби, — но для мальчиков кухня забита алкоголем.

— Ты не пьешь? — Эва морщится. — Прости, но мы не можем быть подругами.

Секунду спустя они улыбаются друг другу. Должно быть, я издаю какой-то звук, потому что Коннор напоминает мне: — Сиди.

Табби встает. Не оглядываясь, она берет Эву под руку и выводит из комнаты со словами: — Какой яд предпочитаешь, подруга? Нет, дай угадаю: ром.

— Назир и это тебе рассказал?

— Нет. Просто я гений. Скажи-ка, ты знаешь Hello Kitty?

Они сворачивают за угол и исчезают из виду. Из моей груди с шумом вырывается весь воздух.

Коннор поворачивается в своем кресле и смотрит на меня.

— По-моему, все прошло очень даже неплохо.

— Скажи это моему сердцу. У меня чуть инфаркт не случился.

— У тебя пять минут, чтобы взять себя в руки, потому что нам нужно поговорить о деле.

Я встаю и начинаю расхаживать по комнате, слишком взвинченный, чтобы сидеть на месте.

— Давай.

Коннор умеет сохранять спокойствие лучше всех, кого я знаю. Он наблюдает за моими передвижениями, не двигая ни одним мускулом, но излучая ощущение сдерживаемой агрессии. Я бы хотел обладать таким навыком, особенно сейчас.

— Ты думал о том, что собираешься делать с Димитрием?

Я резко разворачиваюсь и смотрю на Коннора.

— Да, думал. Я собираюсь его убрать.

Коннор смотрит в потолок, словно взывая к божественному вмешательству.

— В жизни бы не догадался.

— Ты же не думаешь, что я позволю ему выйти сухим из воды?

— Нет. — Он переводит на меня пристальный взгляд. — И это еще до того, как ты узнаешь обо всех остальных вещах, которые он творил.

Из верхнего ящика стола Коннор достает папку с документами и пододвигает ее ко мне. Я беру папку и начинаю листать страницы, читая отчеты.

Затем я сажусь.

— Наркотики. Оружие. Торговля людьми, — говорит Коннор. — Наш парень занимается всем этим, и у него большие связи.

Я смотрю на зернистые черно-белые снимки: Димитрий осматривает ящики с винтовками на складе; Димитрий стоит на причале и изучает бумаги вместе с тремя другими мужчинами; Димитрий разглядывает шестерых съежившихся молодых девушек, выстроенных в ряд на обочине возле ночного клуба.

— Откуда у вас эти фото?

— Табби может взломать любую камеру наблюдения на планете. Или любой спутник на орбите. Да и вообще все, что угодно.

Когда я смотрю на него с поднятыми бровями, он улыбается.

— Она взломала главный сервер Агентства национальной безопасности, и они предложили ей контракт консультанта. Теперь она взламывает системы с полного одобрения правительства США. Дядя Сэм любит тех, кто может копнуть так глубоко.

— Это уж точно, — бормочу я, вспоминая своего отца.

— Однако у нас две проблемы. Во-первых, отец Димитрия. Ничто из того, что случится с Димитрием, не должно привести к нам. Если он хоть что-то знает о том, во что вляпался его сын, то, когда труп Димитрия выбросит на берег, он решит, что это дело рук плохих парней. Но чутье подсказывает мне, что он не в курсе, поэтому тебе нужно сделать так, чтобы все выглядело как несчастный случай.

— Есть способы заставить тело страдать, не оставляя следов, — мрачно отвечаю я.

Коннор улыбается.

— Именно. Во-вторых: Димитрий не должен знать, что ты идешь по его душу. А значит, он не должен заподозрить, что с тобой, с Эвой или со всей операцией что-то не так.

— Что означает, мне нужно полететь в Россию до моего следующего планового сеанса связи.

— В точку.

— Он через шесть дней.

— Отлично. Значит, у нас есть немного времени. — Коннор барабанит пальцами по столу, его улыбка становится шире. — Предлагаю тебе потратить его на то, чтобы ознакомиться с сезонными цветами и правилами написания любовных сонетов.

Я пристально смотрю на него.

— Ты ведь наслаждаешься этим, да?

Он расплывается в ухмылке.

— Приятно для разнообразия быть не тем парнем, который накосячил, брат.

Несмотря на всю серьезность ситуации, я тоже улыбаюсь.

— Господи.

— Иисусе, — подхватывает он и встает. — Пошли, покормлю тебя чем-нибудь, а потом покажу, где будешь спать. Вид у тебя такой, будто тебе не мешало бы вздремнуть. Неразделенная любовь сильно бьет по надпочечникам.

— Почему у меня такое чувство, что мне теперь будут припоминать это до конца дней?

Коннор смеется.

— Потому что так и будет, брат. Смирись.

— Рад, что тебя это так веселит, — ворчу я и выхожу вслед за ним за дверь.

Табби проводит для меня небольшую экскурсию по главному этажу здания, после чего мы заходим в лифт. Она нажимает кнопку с надписью «Двойной контроль», и кабина начинает спускаться.

— Мы едем вниз? — удивленно спрашиваю я.

— Под главным этажом есть еще четыре уровня, и каждый из них защищен лучше предыдущего.

Я рассматриваю панель с кнопками. Вместо цифр на каждой написано название. Третий уровень называется «Круглый дом». Второй — «Быстрый темп», а первый, самый нижний, — «Взведенный курок».

Я узнала эти названия на курсе мировой политики, который изучала в университете. Помню, меня поразило, насколько по-американски звучит военный код, обозначающий неизбежную ядерную войну, — «взведенный курок». Прямо как на Диком Западе, с небрежной невозмутимостью, превращающей возможность гибели миллиардов людей в голливудский боевик с ковбоями, сцепившимися в перестрелке на пыльной главной улице перед салуном.

— Это уровни боевой готовности DEFCON.

Табби улыбается мне.

— Очень хорошо. Главный этаж, на котором мы только что были называется «Затухание», самый низкий уровень готовности, но по сравнению с любым «нормальным» зданием он невероятно безопасен. По обеим сторонам стальных ворот, через которые вы въехали с улицы, установлены два пулемета. Весь периметр объекта заминирован и оборудован ловушками, так что если кто-то пройдет через ворота и колючую проволоку, его ждут неприятные сюрпризы. Главное здание над землей устойчиво к взрывам, пуленепробиваемо и может работать как противорадиационное укрытие до четырех недель, но в случае реальной чрезвычайной ситуации мы сможем выживать на уровне «Взведенный курок» до пяти лет.

Я смотрю на нее широко открытыми глазами.

— Реальной чрезвычайной ситуации?

— Ну, скажем, Армагеддона, — со смехом отвечает Табби и машет рукой. — Мой милый просто помешан на готовности ко всему.

Не могу решить, успокаивает меня это или пугает еще больше.

Двери лифта открываются в светлое просторное помещение с открытой кухней, обеденной зоной и гостиной, в которой на кирпичной стене висит огромный телевизор с плоским экраном. В дальнем конце коридора виднеются несколько дверей: по словам Табби, они ведут в спальни с отдельными ванными.

— Каждая комната запирается 16-значным кодом, если тебе захочется уединения, хотя здесь, внизу, тебя никто не побеспокоит до самого конца твоего пребывания.

16-значным код. Как на конспиративной квартире на Кубе.

— Я не смогу запомнить столько цифр подряд.

— Тогда просто выбери четыре и повтори их четыре раза. Холодильник, морозилка и кладовая забиты до отказа, но если захочешь чего-то особенного — дай знать. В каждой комнате есть компьютеры с защищенным выходом в интернет, но учти, что весь трафик отслеживается. — Улыбка Табби становится дразнящей. — Ради забавы советую зайти на все самые жесткие порносайты, какие только сможешь вспомнить. Парни наверху с ума сойдут.

Я вспоминаю как мы вошли и увидели ряды мужчин с каменным выражением лица, уставившихся в экраны компьютеров.

— Порно — не совсем по моей части.

Она пожимает плечами.

— По моей тоже, но иногда полезно встряхнуть коллектив.

Коннору с ней точно не приходится скучать.

Табби проводит для меня краткую экскурсию по комнатам, а затем говорит: — Итак. У тебя наверняка есть вопросы, которые ты не хотела задавать при мальчиках. — Она указывает на один из больших черных кожаных диванов в гостиной. — Присядем?

— Кажется, я слишком взвинчена, чтобы сидеть, спасибо.

— Ладно. Тогда я налью тебе рома.

Она идет на кухню, достает из шкафчика бокал и бутылку, а затем наливает порцию янтарной жидкости. Вернувшись, она протягивает ее мне, садится на подлокотник ближайшего дивана, закидывает ногу на ногу и улыбается.

Я делаю большой глоток рома, наслаждаясь жжением. Ненавижу себя за то, что успеваю заметить: это не ром марки «Mount Gay». Затем собираюсь с мыслями и смотрю на нее.

— Как долго Наз следил за мной?

— Одиннадцать недель.

Я чуть не роняю бокал. Такое чувство, будто Табби только что ударила меня в живот своим сапогом на огромной шпильке. Решив, что стоять на ногах — затея так себе, я опускаюсь в мягкое кресло, концентрируясь на дыхании, потому что дышать вдруг стало тяжело. Затем делаю еще один глоток рома.

— Почти все то время, что я была на острове.

— Да. Димитрий нашел совпадение по твоему вымышленному имени в списках пассажиров рейса из России и смог отследить все твои передвижения. Как только ты приземлилась на Косумеле, он нанял нас. После этого Назиру не составило труда вычислить твое местоположение.

Когда я бросаю на нее взгляд, она мягко добавляет: — Он очень хорош в своем деле.

Не спеши блевать. Скорее всего, дальше будет хуже.

— Он сказал, что должен был «отчитываться» перед Димитрием. Что это значило?

— Они созванивались по видеосвязи в Skype раз в неделю. Назир рассказывал ему, чем ты занималась, и отправлял фотографии…

— Фотографии? — в ужасе выпаливаю я. — Он еще и фотографировал меня?

Табби остается невозмутимой.

— Да.

— За каким занятием?

— За всеми.

Когда вся кровь отливает от моего лица, Табби понимает, о чем я подумала.

— Нет — он не снимал тебя внутри твоего дома. — Она делает небольшую паузу, разглядывая меня.

— О боже. Что означает этот взгляд?

— Однако он прослушивал твой телефон. И установил кейлоггер на твой компьютер, чтобы отслеживать все, что ты делаешь в интернете.

Я сглатываю, чувствуя, как к горлу подступает едкая желчь.

— Ему ведь пришлось зайти в дом, чтобы сделать это, верно?

— Да.

— Я установила систему безопасности в первые же дни после приезда.

— Которую легко взломал человек с его навыками.

Я закрываю глаза и стону.

Я потратила тысячи долларов на эту охранную систему и ноутбук. Деньги, которые я спрятала в герметичных пластиковых пакетах внутри водонепроницаемого рюкзака, когда посреди ночи спрыгнула с яхты Димитрия. Деньги, которые я копила годами. Деньги, которые тянули меня на дно, пока я изо всех сил боролась с переохлаждением, плывя к берегу, пока мои мышцы сводило судорогой, а легкие горели огнем.

И все напрасно.

Голос Табби звучит сочувственно: — Еще рома?

— Да, — говорю я сквозь тошноту. — Пожалуйста.

Я сижу, обхватив голову руками, пока Табби наполняет мой бокал. Когда я снова обретаю способность говорить, я произношу: — Полагаю, вы записали те разговоры по Skype.

— Записали.

— Я хочу их посмотреть.

— Конечно.

Полное отсутствие колебаний в ее голосе заставляет меня поднять на нее глаза. Я ожидала возражений.

Она мягко произносит: — Ты также получишь разговоры, которые Назир вел с нами. И тогда у тебя будет вся картина целиком. А потом сможешь решить, хочешь ли ты все еще уйти.

— Ты, кажется, уверена, что нет.

Табби задумчиво закручивает крышку на бутылке рома, ставит ее на приставной столик, затем садится в кресло напротив и бросает на меня прямой взгляд.

— Я уверена в том, как ты на него смотришь, даже когда злишься и тебе больно. И еще больше я уверена в том, как он смотрит на тебя, что он о тебе говорит и с какой абсолютной готовностью подставляет себя под удар ради тебя.

Мой смешок звучит жалко и горько.

— Серьезно? Думаешь, у этой истории будет счастливый конец?

— Думаю, вы оба этого хотите. Даже если сначала тебе хотелось бы заставить его немного помучиться.

— Не немного, — бормочу я и допиваю свой ром.

Вставая, Табби говорит: — Я скину файлы в Dropbox. На всех компьютерах в спальнях внизу установлена эта программа. Зайди с главного экрана, пароль: «стервы добиваются большего».

Я бросаю на нее вопросительный взгляд, и она улыбается.

— Это долгая история. Если я понадоблюсь, набери мое имя на коммуникационной панели в своей комнате. Файлы появятся минут через десять.

Табби поворачивается, чтобы уйти, но останавливается и оглядывается: — Просто чтобы ты знала, когда мы только познакомились, я ненавидела Коннора с яростью тысячи солнц. Трудности в начале пути — обычное дело для любого великого романа.

— Если все это обернется великим романом, Табби, — сухо отвечаю я, — я набью твое имя у себя на заднице.

Она запрокидывает голову и смеется.

— Потрясающе! У меня есть отличный тату-мастер. Скажу ей, чтобы уже садилась за эскиз. — Она разворачивается и уходит: косички покачиваются, шпильки цокают по полу.

Двери лифта открываются. Я вхожу в комнату и тут же испытываю разочарование, потому что Эвы нигде не видно.

Я бросаю ее спортивную сумку на один из диванов, затем направляюсь на кухню за стаканом воды. Я пью, прислонившись к столешнице, и замечаю на журнальном столике в другом конце комнаты бутылку рома. Она пуста на треть.

Отлично. Значит, Эва злая, вооруженная и пьяная.

Плохая комбинация.

Я уже собираюсь отойти от стойки и пойти в спальню, чтобы принять душ, как вдруг слышу, что в коридоре открылась дверь. Сердце начинает биться чаще, но я остаюсь на месте и жду.

Эва выходит из коридора, ведущего к спальням. Заметив меня на кухне, она останавливается и просто стоит, смотря на меня.

Ее челюсть сжата. В глазах сверкают молнии. По крайней мере, в руках у нее нет пистолета.

После минутного напряженного молчания она произносит: — Значит, в тот день, когда мы познакомились, ты не собирался покупать наркотики в том переулке.

Я медленно качаю головой.

— Ты следил за мной.

— Да.

Она закрывает глаза и выдыхает.

— Я знала, что не сошла с ума.

Я не совсем понимаю, что она имеет в виду, но не хочу еще больше ее разозлить, поэтому заставляю себя молчать и ждать.

Эва открывает глаза и обжигает меня взглядом.

— Табби прислала мне файлы.

— Какие файлы?

— Твои отчеты. Все фотографии, которые ты отправлял Димитрию, и ваши переговоры.

Мое сердце екает.

— Значит, ты знаешь.

Она вскидывает брови.

— Как только ты сказала мне, что не замужем, я рассказал Коннору. А потом передал ему твои слова о насилии…

— До этого я не дошла, — перебивает она ровным голосом. — Я слишком отвлеклась, наблюдая, как со временем твои фотографии превращаются из ванильных в эротические.

Я вспоминаю, что чувствовал, когда фотографировал ее, и все те разы, когда у меня вставал от одного только взгляда на нее через объектив. Жар приливает к моей шее.

— Тебе ведь это нравилось, да?

— Нравилось что?

Ее голос становится тише.

— Смотреть на меня.

Блядь.

Я секунд пятнадцать размышляю, как ответить, прежде чем наконец признаюсь в простой истине.

— Да.

Я ничего не могу поделать с тем, насколько откровенно это звучит. Насколько наполнено жаждой.

Кажется, Эва не знает, как реагировать на мое признание. На ее щеках появляется румянец, но выражение лица остается настороженным. Я решаю рискнуть и завести разговор еще дальше, на опасную территорию.

— Я думал о тебе. Все время. Каждый день. С нашей первой встречи я думал о тебе постоянно.

Она сглатывает, но ничего не говорит, поэтому я продолжаю.

Понизив голос, я спрашиваю: — А ты думала обо мне?

Эва закусывает нижнюю губу, но по-прежнему не отвечает.

Ей и не нужно. Это написано у нее на лице. Я делаю шаг вперед.

— Я хотел тебе сказать. Я ненавидел себя. Ненавидел всю эту ситуацию. — Я делаю еще один шаг к ней, мне не терпится заключить ее в объятия.

— Наз, — твердо говорит она, и в ямочке у нее на шее бьется пульс. — Я правда не хочу пускать тебе пулю в лоб. Стой где стоишь.

Я раздумываю полсекунды, оценивая гнев в ее глазах, и решаю, что на данный момент зашел настолько далеко, насколько мог. Не говоря больше ни слова, я разворачиваюсь и выхожу.

Вернувшись вниз, я застаю Эву в сильном волнении: она расхаживает из стороны в сторону по гостиной. Я закрываю за собой дверь, но держусь на безопасном расстоянии, не зная, что сейчас творится у нее в голове.

— Ты в порядке?

— Я пыталась в тебя выстрелить, — низким, дрожащим голосом произносит она.

О, черт. Похоже, она об этом жалеет.

Я стараюсь не тешить себя надеждой на прощение и сохраняю нейтральный тон.

— Технически, ты пыталась меня убить. Приятно слышать, что ты раскаиваешься, но ты промахнулась. Поэтому ничего страшного не произошло, все в порядке.

Она останавливается на полпути, заламывает руки и смотрит на меня

— По дороге в Тулум, когда ты затормозил на обочине… ты ведь собирался мне все рассказать, верно?

Я медленно киваю, стараясь не шевелиться и не издавать ни звука, как это делают, когда оказываются рядом с испуганным диким животным.

Эва сглатывает. Ее голос становится высоким и напряженным: — А я сказала тебе, что ты не обязан ничем со мной делиться, и что нам стоит просто наслаждаться обществом друг друга.

Я поднимаю руку.

— Думаю, я знаю, к чему ты клонишь, так что позволь мне тебя остановить. На тебе нет ни капли ответственности. Я мог бы все равно все рассказать, но не сделал этого…

— Потому что я назвала тебя хорошим человеком. Я заставила тебя чувствовать вину.

Ее глаза блестят. Лицо бледное. Она часто моргает, будто сдерживает слезы.

Я выдыхаю, с изумлением понимая, что Эва действительно расстроена и сама на себя не похожа.

Я испытываю такое облегчение от перемены в ее настроении, что у меня перехватывает дыхание. Не успев подумать о том, что делаю, я в несколько шагов преодолеваю разделяющее нас расстояние и заключаю ее в объятия.

— Милая, — шепчу я ей на ухо, крепко прижимая к себе. Она дрожит, уткнувшись лицом мне в грудь. Я зарываюсь носом в ее волосы.

Когда Эва пытается отстраниться, я подхватываю ее на руки и несу к дивану.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, широко раскрыв глаза.

— Мне нужно прикоснуться к тебе, чтобы снова начать дышать. — Я опускаюсь на подушки, она оказывается сверху. Я обнимаю ее за спину и жду, пока она успокоится.

Постепенно Эва расслабляется, кладет голову мне на плечо и прижимается ко мне. Я глажу ее по спине, но останавливаюсь, когда мои пальцы касаются рукоятки «Глока», торчащей из-за пояса ее джинсов.

— Пусть остается там.

Судя по ее тону, если я попытаюсь его забрать, то лишусь жизненно важных частей тела.

— Понял. — Я нежно целую ее в лоб, наслаждаясь ощущением ее веса на себе, запахом ее волос и теплом ее тела. Тем, что она вообще это позволяет.

Мы лежим так, просто дыша, пока Эва не делает медленный глубокий выдох.

— Я все еще злюсь на тебя, — шепчет она.

— Знаю.

— Но еще я… то, что ты сказал Табби и Коннору о защите… то, что я видела в твоих глазах… все, чем ты рискуешь ради меня… Боже, я даже не знаю, с чего начать.

— Начни с того, — тут же предлагаю я, — как ты счастлива, что я через несколько дней отправлюсь в Россию и сделаю мир чуточку лучше.

— Боюсь спрашивать, что это значит.

— Я только что говорил с Коннором.

— И?

— И… мы готовим план.

Мне не нужно объяснять дальше.

— Чем я могу помочь?

Я восхищаюсь тем, как быстро Эва переключается. У нее стратегический ум: она способна ловко переходить от одной реальности к другой, мгновенно адаптируясь к новой информации. Или она просто умеет выживать.

— Можешь рассказать нам о Димитрии.

Эва сглатывает.

— О его распорядке и привычках?

— Именно так. Коннор говорит, что его дом — это настоящая крепость, так что у меня больше всего шансов застать его, когда он вне дома.

Она на мгновение замолкает, затем поднимает на меня взгляд.

— Церковь.

— Димитрий ходит туда каждую неделю?

— Да. На одну и ту же службу, без исключений.

— Это довольно набожно для подонка.

— О нет, это бизнес. Он отмывает через нее деньги.

Это меня удивляет.

— Как, черт возьми, можно отмывать деньги через церковь?

— Через недвижимость. Церковь покупает недвижимость на пожертвования, затем сдает ее в аренду или продает и возвращает деньги. Разумеется, забрав свою долю.

— А-а.

— Димитрий повсюду ездит с телохранителями, даже туда. Но в исповедальне он один. Там он проводит свои встречи и оставляет наличные.

— Как удобно.

— Димитрий думал, я не знаю, чем он занимается. Но можно узнать что угодно, если держать уши открытыми, а рот на замке достаточно долго. Особенно, если тебя заставляют держать рот на замке.

Я пытаюсь не реагировать на горечь в ее словах, но моя правая рука, словно это отдельная личность, сжимается в кулак.

— Ладно, это очень важная информация. Спасибо.

— Я могу рассказать гораздо больше.

— Мы встретимся с Табби и Коннором позже. Тогда и расскажешь все. — Мне кое-что приходит в голову. — Если только ты не предпочла бы не обсуждать определенные вещи при них.

— Если мне станет… не по себе… я просто скажу Табби. Я знаю, она поймет. Мне с ней комфортно.

— Хорошо, — бормочу я. — Рад это слышать, милая.

Эва робко улыбается мне.

— Только пообещай, что не позволишь ей таскать тебя по магазинам.

Ее улыбка становится шире.

— По-моему, она выглядит потрясающе.

— Да, для цирковой артистки, — сухо замечаю я. — Такое чувство, будто Табби в любую секунду начнет жонглировать бензопилами или глотать горящие мечи.

— И это говорит человек, который считает шорты-карго высокой модой!

— Ты просто не могла дождаться, чтобы попрекнуть меняя этим, верно?

Эва склоняет голову и смотрит на меня снизу вверх.

Боже, какие длинные ресницы. Какие прекрасные глаза.

Какие губы.

Жар разливается по моему паху. Я концентрируюсь на ее глазах, а не на губах, потому что уверен, что мой твердый член — последнее, с чем она сейчас хочет иметь дело.

— Многие пытались убить Димитрия. У него дурная привычка оставаться в живых, несмотря на все попытки.

— Позволь мне самому об этом беспокоиться.

— Он отлично защищен. К нему почти невозможно подобраться.

— Опять же, это моя проблема, а не твоя.

— Ты не понимаешь…

— Тсс. Мы больше не говорим о нем. Мы говорим о нас.

Эва на мгновение замолкает, а потом кладет голову мне на плечо. Она о чем-то задумалась, и это меня тревожит.

— Поговори со мной. Мне нужно знать, что ты чувствуешь прямо сейчас.

— Смятение. Огорчение. Страх. Гнев. Истощение. Голод. Благодарность. Алкогольное опьянение. — Она делает паузу. — А еще я поражена тем, что ты можешь говорить об убийстве и чувствах в одном предложении.

— Ты бы предпочла, чтобы между этими двумя темами была приличная пауза? — подшучиваю я.

— Нет, — шепчет Эва, — просто странно, что мне это так нравится. — Она прижимается носом к моей груди, ее пальцы сжимают мою футболку.

Мой член теперь окончательно проснулся и готов к делу. Когда Эва смещается на мне, я прикусываю язык, чтобы не застонать вслух.

— Из тебя получается отличная кровать.

— Обращайся в любое время, милая, — отвечаю я хриплым голосом.

Она начинает играть с краем моего рукава, натянутого на бицепс, водя пальцем по шву. Когда ее кончики пальцев касаются моей кожи, мой член дергается.

Я закрываю глаза и делаю контролируемый выдох.

— Почему твое сердце так колотится, Наз?

— Потому что ты — чистый кайф, а я — наркоман.

Пальцы Эвы на мгновение замирают. Затем она задумчиво обводит одну из моих татуировок.

Все нервные окончания в моем теле напряжены и пылают, все мое внимание сосредоточено на легком скольжении ее пальцев по моей коже. Она ведет пальцем по вене на внутренней стороне моей руки, лениво поглаживая ее, и та пульсирует от ее прикосновений.

Очень тихо она произносит: — Да.

— «Да» что?

— Да, я думала о тебе.

Успокойся, придурок. Дыши.

— Правда?

— В основном… по ночам. В постели.

Воздух будто наэлектризовывается. Все мои мышцы напрягаются. Я живо представляю, как Эва ласкает себя в постели, думая обо мне, извиваясь на простынях и произнося мое имя. Мой член начинает пульсировать.

Я прижимаюсь носом к ее волосам и вдыхаю. Провожу раскрытой ладонью по ее спине. Я молчу и не двигаюсь, хотя все мои инстинкты кричат, что нужно действовать.

Я хочу оказаться внутри нее так сильно, что это похоже на борьбу утопающего за глоток воздуха. Эта боль. Жажда. Отчаяние.

— Днем мне обычно удавалось отвлечься, но ночью… ты был единственным, о ком я могла думать. Я представляла…

Когда она не продолжает, я хрипло произношу: — Что?

— Что мои пальцы — это твой язык, — отвечает она едва слышным шепотом.

Из моей груди вырывается стон. Я резко выдыхаю, борясь с почти непреодолимым желанием перевернуть ее на спину, раздеть догола и погрузить свой ноющий член в ее влажную, горячую плоть.

Что бы ни случилось дальше, это должно быть ее инициативой. Ее выбором. Она должна управлять процессом, чтобы потом ни о чем не жалеть.

Как бы это ни противоречило каждой клеточке моего тестостеронового тела, я должен позволить ей контролировать ситуацию.

Эва проводит кончиками пальцев по моему бицепсу, просовывая руку под рукав футболки. Я чувствую легкое прикосновение ее ногтей к плечу и вздрагиваю. Я пытаюсь унять дрожь, которая пробегает по груди, когда она проводит рукой по моему животу, но у меня не получается. Она просовывает пальцы под край футболки и касается моей кожи, поглаживая чувствительное место под пупком. Я снова стону.

— Все эти мышцы, — шепчет Эва, накрывая ладонью мой пресс. Он напрягается от ее прикосновения, и она одобрительно вздыхает. — И такой чувствительный.

— Поверь мне, милая, это сейчас самая нечувствительная часть моего тела.

Она опускает руку под пояс моих джинсов и водит пальцами от бедра к бедру, слегка царапая кожу, а затем прижимается губами к моему уху, и ее теплое дыхание щекочет мою шею.

— Я никогда не видела таких сексуальных линий, Наз. Не в реальной жизни. Ты долго работал над этими твердыми мышцами? Много часов провел в спортзале?

Эва делает легкий акцент на слове «твердыми». Она играет со мной? Наказывает меня? Да какая, к черту, разница? Лишь бы продолжала.

Я отвечаю сквозь стиснутые зубы: — О да. Очень твердые мышцы.

— М-м. Не сомневаюсь. — Она запечатлевает нежнейший поцелуй прямо под мочкой моего уха, тихо смеясь, когда я содрогаюсь.

— Эва…

— Помолчи. Я травмирована, наполовину пьяна, и у меня под рукой оружие. Я пытаюсь мысленно смириться с реальностью своего положения, с тем, что ты для меня сделал, и со всем, что произошло, и хочу тебя при этом потрогать. Есть возражения?

Я делаю долгий прерывистый вдох.

— Я никогда еще не был так счастлив, что меня используют.

— Хорошо. Потому что я давно хотела это сделать.

Она переносит вес на одну сторону и расстегивает верхнюю пуговицу моих джинсов. Я никогда раньше не падал в обморок, но, кажется, сейчас это случится.

Эва расстегивает молнию на ширинке, раздвигает края и пристально смотрит на выпуклость, натягивающую мои белые трусы. Затем она задирает мою футболку, обнажая грудь и живот.

Посмотрев мгновение на мою обнаженную грудь, она начинает меня ласкать.

Ее рука легко скользит от груди к животу и обратно. Эва проводит ладонью по моим грудным мышцам. Затем ее рука снова скользит вниз, исчезает в моих джинсах, касается моего твердого члена и опускается к верхней части бедра.

Я выдыхаю сквозь зубы и напоминаю себе, что нужно сделать еще один вдох.

— Ты кажешься напряженным, — бормочет она. — Спойлер: дальше будет только хуже.

Она накрывает мой член ладонью и слегка сжимает его.

Когда я стону, Эва поднимает на меня взгляд. Она раскраснелась. Ее глаза слегка затуманены. Она смотрит на мое лицо, проводит рукой по всей длине моего члена, а затем обхватывает ладонью мои яйца.

— Он большой, — шепчет она.

— Кто?

— Он. Ты. — Она снова проводит рукой по моему члену от основания до головки, обводя ее пальцами.

— Я идеально тебе подойду, — хрипло говорю я, глядя ей в глаза.

Эва опять сжимает его. Мои бедра непроизвольно двигаются, и член сильнее упирается в ее руку. Сердце колотится, как отбойный молоток. Я начинаю потеть. Мне до смерти хочется ее поцеловать, но я сдерживаюсь, несмотря на нарастающее желание.

Наблюдая за тем, как я борюсь с собой, Эва шепчет: — Ты ведешь себя так хорошо.

— Я заслужил награду.

Она улыбается тому, как это прозвучало. Так грубо и жадно. Так близко к потере контроля.

— Возможно, и заслужил.

Она опускает взгляд на свою руку и оттягивает эластичный пояс моих трусов вниз, обнажая головку. Затем просовывает руку внутрь. Ее теплая, мягкая ладонь обхватывает меня. Большим пальцем она поглаживает пульсирующую вену на нижней стороне моего члена, затем проводит им по щели на головке и слегка надавливает.

Я сжимаю кулаки и сдерживаю очередной стон, чувствуя, как напрягаются все мышцы.

— Молодец, — мурлычет она и начинает медленно водить рукой вверх-вниз по моему напряженному члену.

— Черт.

— Тебе нравится?

— Ты знаешь, что да. — Я тяжело дышу, жар разливается по спине и опускается к тазу. В комнате жарко. Жарко и напряженно. Воздух пропитан страстью.

— Чего бы ты еще хотел, Наз?

— Твой рот. — Это вырывается у меня, как признание, виноватое и откровенное.

— Я бы тоже хотела твой. У меня никогда такого не было.

Никогда не было? Боже, ну да, полагаю, Димитрий ожидал, что будут обслуживать его потребности, а не ее.

— Ох, черт, пожалуйста, позволь мне сделать это, Эва. Позволь мне целовать тебя везде, как ты и просила там, на руинах.

Мой поток слов отчаянный, почти бессвязный. Я вижу, что ее завораживает и возбуждает то, как я таю в ее руках. Она облизывает губы и сжимает мой член чуть сильнее, позволяя мне начать плавно двигаться в такт ее движениям.

— Боже, ты такой сексуальный, — выдыхает она с удивлением в голосе. — Мои трусики насквозь мокрые.

Она ерзает на мне, и я не выдерживаю.

Я запускаю обе руки ей в волосы, притягиваю ее к себе и страстно целую.

Когда она позволяет это, я немного расслабляюсь, поцелуй становится мягче, но в то же время глубже, пока наши языки не начинают двигаться в ленивом, идеальном ритме, головокружительном по своей интенсивности. Ее движения и мои толчки тоже идеально ритмичны. Я вот-вот сорвусь.

— Тебе нужно остановиться, иначе я кончу, — хриплю я, прижимаясь к ее губам.

Ее щеки заливает румянец.

— Надеюсь, это не убьет настрой, но я должна сказать, что никогда в жизни не испытывала ничего подобного.

Я стону, содрогаясь.

— Ты такой твердый, — шепчет Эва.

— Пожалуйста, — умоляю я срывающимся голосом. — Пристрели меня или дай мне кончить. А еще лучше, сядь мне на лицо, и мы кончим вместе.

Ее глаза округляются, а лицо краснеет еще сильнее. Она поджимает губы, как чопорная школьная учительница.

И тут я вспоминаю.

Она была девственницей, когда Димитрий забрал ее. Он годами принуждал ее к сексу. У нее есть сексуальный опыт, но не самый приятный.

В вопросах настоящей страсти она невинна.

У Эвы никогда не было мужчины, который обожал бы ее, боготворил ее тело и душу, ставил бы ее потребности выше своих.

Ее никогда не любили.

— Подожди. Милая, остановись. — Я хватаю ее за запястье и пытаюсь сесть. Я приподнимаюсь на локте и смотрю на нее, отчаянно пытаясь отдышаться. Мой член оказывается между нами, и это вдруг кажется неуместным.

Мы смотрим друг на друга в упор.

— Все идет не так. Я должен был доставить тебе удовольствие.

Ее ресницы опускаются. Эва тихо произносит: — Ты и так это делаешь.

— Не так, как нужно. — Мой голос становится грубее. — Еще нет.

Я встаю и поднимаю ее на руки, прежде чем она успевает возразить. Затем, держа ее на руках, я иду по коридору в сторону спальни.

Я цепляюсь за плечи Наза, пока он шагает по коридору, и широко раскрытыми глазами разглядываю его профиль. Не уверена, хватит ли моему сердцу сил выдержать такое напряжение, но молюсь, чтобы хватило.

То, как он сказал Табби и Коннору в том записанном разговоре, что я для него в приоритете, что он готов пожертвовать всей своей жизнью, чтобы защитить меня, когда узнал, через что мне пришлось пройти, это произвело на меня такое сильное впечатление, что я несколько минут сидела неподвижно, охваченная всеми возможными эмоциями. Наконец я вскочила и начала расхаживать по комнате, вспоминая, как Назир был возмущен собой по дороге в Тулум, как затормозил на обочине и сказал, что должен мне кое-что рассказать.

Как я его остановила.

Как он сказал, что ненавидит себя, а я ответила, что знаю, что у него на сердце.

Как он отказался переспать со мной, хотя мы оба так отчаянно этого хотели.

Как я пыталась его убить.

Я пыталась его убить!

А ведь не прошло и получаса, как я угрожал пустить ему пулю в лоб!

Табби была права: он изводил себя из-за того, что ему пришлось мне солгать. В целом, в глубине души я считаю Наза порядочным человеком.

И какой бы странной и запутанной ни была наша ситуация, я по-прежнему хочу его больше, чем чего-либо другого в своей жизни.

Он плечом толкает дверь в мою спальню, захлопывает ее ногой и направляется к кровати. С поразительной легкостью, будто каждый день таскает тяжелые тюки, он ставит меня на ноги и выпрямляется.

Затем Наз вытаскивает пистолет из моих джинсов и кладет на тумбочку.

— На случай, если ты все еще захочешь пристрелить меня после, — хрипло произносит он.

— После. — Я смотрю на него снизу вверх, не в силах выдать больше этих двух слогов, потому что во рту пересохло, как в Сахаре.

Он стягивает с себя футболку и бросает ее на пол.

— После того, как я о тебе позабочусь, — нарочито медленно произносит он, сверкая темными глазами. А затем валит нас обоих на кровать.

Назир садится на меня верхом и упирается руками по обе стороны от моей головы. Он такой большой и мускулистый, весь из жара, мышц и горящих глаз, — гора, которая могла бы с легкостью раздавить меня. Но в его взгляде столько нежности и страсти, и я знаю, что он этого не сделает.

Я начинаю верить, что Наз скорее сам перенесет любые страдания, чем позволит кому-то ранить меня.

— Ты в порядке? — спрашивает он, изучая мое выражение лица.

— Если под «в порядке» ты подразумеваешь, что я нахожусь на грани нервного срыва и одновременно возбуждена и напугана так, как никогда в жизни, то да. Я в порядке.

Он приподнимает уголок рта.

— Знаешь, как сильно мне это нравится?

— То, что я напугана?

— То, что ты честна, — хрипло произносит он. — То, что ты всегда говоришь именно то, что думаешь. То, что признаешь все, что чувствуешь, хорошее и плохое, без утаивания. Я никогда не встречал женщины столь же бесстрашной, как ты.

У меня перехватывает дыхание. Я моргаю, чтобы смахнуть слезы, которые наворачиваются на глаза.

— Я не бесстрашная. Я боюсь всего на свете. Я боюсь даже тебя.

— Но ты все еще здесь, со мной.

Я прерывисто вздыхаю и закрываю глаза.

— Я не позволю страху принимать за меня решения.

С невероятной нежностью Наз касается губами моего виска. Он шепчет мне на ухо: — И это, моя милая, храбрая, прекрасная девочка, и есть определение мужества.

Меня захлестывает желание разрыдаться, но я подавляю его, судорожно глотая воздух и утыкаясь пылающим лицом в запястье Наза.

Он опускается на меня, пока его тело не касается моего вплотную. Он опирается на локти, так что мы оказываемся прижаты друг к другу всем телом. Я раздвигаю ноги, подстраиваясь под его таз, пока он не оказывается в ложбинке между моих бедер, а его твердость не упирается в шов моих джинсов.

Назир нежно целует меня в шею, от подбородка до ключицы, обхватив мою голову руками. У основания шеи он замирает, чтобы коснуться языком впадинки.

— Мы еще в обуви, — дрожащим голосом произношу я. — Это не странно?

— Перестань думать об одежде, — доносится приглушенный ответ. — Я займусь этим через секунду. Просто почувствуй это.

Он облизывает вену, пульсирующую на моей шее. Когда я вздрагиваю, он добавляет: — И дыши.

Я не могу сосредоточиться на его движениях, когда он приоткрывает рот и слегка посасывает мое горло. Его зубы царапают мою кожу. Мои соски мгновенно твердеют.

Желая, чтобы его губы были где-то в другом месте — везде, — я резко вдыхаю и выгибаюсь, впиваясь пальцами в его спину.

— Ты чертовски прекрасна, — грубо говорит Наз, касаясь губами моей кожи. — Такая отзывчивая. — Затем он бормочет что-то на незнакомом мне гортанном языке, с резкими шипящими звуками, который звучит мужественно и сексуально.

Его рука скользит под мою футболку. Его ладонь горячая и шершавая, мозолистые пальцы одновременно твердые и мягкие, от них по моей коже бегут мурашки, но это так приятно. Когда Наз добирается до моей груди, я издаю тихий бессвязный стон.

Он замирает.

— Я в порядке. Просто… кажется, у меня немного помутился рассудок.

Назир поднимает голову и прижимается губами к моим, страстно и неторопливо целуя. Затем он нежно проводит рукой под моим бюстгальтером и обхватывает мою грудь.

— Ого, — тихо усмехается он, когда я дергаюсь. — Спокойно.

— Нет, не спокойно, — говорю я, задыхаясь от желания. — Жестче. Больше. Быстрее. Поторопись.

Его веки опускаются. Он смотрит на меня, стиснув зубы и раздувая ноздри, его дыхание неровное, но тело неподвижно. Затем он смотрит мне в лицо, соединяет большой и указательный пальцы и зажимает между ними мой сосок.

Я открываю рот, но не могу издать ни звука, только подтягиваю колено к его бедру.

Назир обводит мой сосок большим пальцем, затем снова сжимает его, на этот раз сильнее, и по моему телу прокатывается волна удовольствия.

— Чего ты хочешь? — выдыхает он, глядя на мой рот.

— Всего. Чего угодно. Тебя.

Он задирает край моей футболки, отодвигает бюстгальтер и берет ноющий сосок в рот.

Меня охватывает жар.

Его губы горячие, влажные и упругие — водоворот удовольствия, в котором я могла бы с легкостью утонуть. Наз ласкает меня, его щеки впадают, а таз прижимается к моему. Я стону, когда он слегка царапает мою кожу зубами.

Громко.

Он переходит к другой груди и повторяет те же движения, пока я не превращаюсь в лужу масла на одеялах, дрожа и обливаясь по́том.

— Думаю, ты можешь кончить вот так, — с восхищением бормочет Назир, проводя языком по твердому бугорку.

— Я никогда… я… ох…

Он останавливается. Его голос звучит нежно, когда он спрашивает: — У тебя никогда не было оргазма?

— Нет. В смысле да, самой с собой. Но не… не во время… — Смутившись, я закрываю лицо рукой.

— Все в порядке, милая. Спасибо, что сказала мне. — Он вдыхает мой запах, прижимается к моей груди, массирует пальцами мои плечи и шепчет: — Мне нужно попробовать тебя на вкус. Я хочу, чтобы ты кончила в мой рот. Скажи, если ты этого тоже хочешь.

Я издаю невнятный звук согласия, беспомощно прижимаясь к нему тазом и впиваясь ногтями в его мускулистую спину. Кажется, мои глаза вот-вот закатятся.

Затем Назир помогает мне раздеться, снимает с меня футболку, джинсы и обувь с той же сноровкой, с какой делает все остальное. Он небрежно бросает все это на пол. Мой бюстгальтер тоже летит в сторону, а Наз откидывается на пятки и просто смотрит на меня.

Его взгляд пристальный. Он ничего не упускает из виду. Я чувствую себя уязвимой и беззащитной, но меня странным образом возбуждают эмоции в его глазах. В них столько страсти и желания.

— Ты такая красивая, — шепчет Назир, проводя пальцами по моим обнаженным бедрам. — Просто невероятно красивая.

Он проводит руками по моему животу, затем медленно поднимается выше, к груди. Он наклоняется и нежно целует меня в губы, слегка прикусывая нижнюю губу и тут же слизывая кровь языком.

Я запускаю руки в его волосы и притягиваю его к себе для еще одного поцелуя, более страстного, полного нетерпения и желания.

Наз отстраняется с тихим смешком.

— Ладно, жадная девочка. Я тебя услышал.

Он спускается ниже и прижимается щетинистой щекой к моему внутреннему бедру. Опираясь на локти, он просовывает руки мне под ягодицы и сжимает их, издавая низкий горловой звук. Затем приоткрывает рот и втягивает в него мою плоть, закрыв глаза так, что его темные ресницы веером рассыпались по щекам.

Я не могу отвести взгляд.

Я тяжело дышу, сердце бешено колотится, меня всю трясет, но я не могу отвести взгляд, пока Наз посасывает и облизывает внутреннюю поверхность одного бедра, потом другого, не торопясь и явно наслаждаясь процессом, как кот, дорвавшийся до миски со свежими сливками.

Когда он прижимается носам к моим трусикам и вдыхает их аромат, мне кажется, что я вот-вот закричу.

Назир стягивает с меня трусики, обнажая мое тело перед его жадным взглядом. На меня еще никогда не смотрели так интимно, с таким восхищением и еще большей страстью. Кажется, он хочет поглотить меня целиком.

— Обнаженная, — шепчет он, а затем целует меня прямо между ног.

Это нежный поцелуй закрытыми губами, но с таким же успехом это мог бы быть разряд дефибриллятора, судя по тому, как я подпрыгиваю, резко вдыхая.

Наз накрывает мой живот ладонью. Кажется, он делает это, чтобы удержать меня на месте.

Мне удается выдохнуть: — Мне всегда приходилось делать эпиляцию. Он хотел… — Я сглатываю, ловя ртом воздух. — Мне не разрешалось оставлять волосы.

После паузы Наз произносит: — С этого момента все будет только так, как хочешь ты. И мы больше никогда не будем упоминать его в постели.

— О боже. Прости.

— Я не злюсь, милая, — бормочет Назир. — Просто ему не место между нами.

— Нет, ты прав. Я обещаю, что больше не…

Мои слова обрываются резким вдохом, потому что Наз опускает голову и прижимается своим потрясающим горячим ртом к самому моему центру.

Я стону, выгибаясь на кровати, откидываю голову на подушку и зажмуриваюсь. Его язык скользит взад-вперед по набухшему бугорку моего клитора, затем он слегка посасывает его, пока я снова не начинаю стонать, извиваясь под его ласками.

— Наз, — выдыхаю я. — Это. Потрясающе.

Он отвечает гортанным звуком и начинает сосать сильнее.

Это грязно, интимно и невероятно возбуждающе, намного лучше, чем в моих самых смелых фантазиях. Мое тело делает то, что я не могу контролировать. Мои бедра двигаются и напрягаются. Ноги дрожат. Мое дыхание тяжелое и громкое в этой тихой комнате, и я издаю звуки, которых никогда раньше не издавала, — животные стоны удовольствия.

Затем Назир медленно вводит внутрь толстый палец.

Это так чертовски приятно, что я готова умереть.

Я касаюсь его волос, и он бросает на меня взгляд, не отрывая рта от моего тела. Когда он начинает двигать пальцем внутри меня, мои дрожащие руки глубоко зарываются в его волосы. Я вижу, что ему нравится то, что он делает, что ему еще больше нравится то, как это действует на меня, и это заводит меня еще сильнее.

— Пожалуйста, не останавливайся, — шепчу я, подаваясь навстречу его губам.

В ответ он проводит другой рукой от моего живота к груди и пощипывает сосок.

Я со стоном откидываюсь на подушку.

После этого остаются одни ощущения. Разум отключается. Я сжимаю его волосы в кулаки и двигаюсь ему навстречу, совершенно не заботясь о том, как выгляжу и что говорю, сосредоточившись только на своих чувствах. Мышцы на его плечах напрягаются и перекатываются под моими бедрами, и даже это невероятно сексуально. Внутри меня нарастает напряжение, оно ощущается и в груди, как будто все мои эмоции расширяются, заполняя пространство, пытаясь вырваться наружу, как и мое тело, стремящееся к той раскаленной добела вершине, к которой меня ведет Наз.

А потом, без всякого предупреждения, я срываюсь.

Когда меня настигает первое сокращение, я судорожно вдыхаю. Это настолько интенсивно, что я не могу издать ни звука. Затем меня сотрясают конвульсии, одна за другой, мощные волны удовольствия, которые вырывают из моего горла беспомощные крики.

Это повторяется снова и снова. У меня такое чувство, будто я взрываюсь изнутри. Я слышу протяжный, прерывистый крик и смутно осознаю, что он исходит от меня.

Я понимаю, что плачу, только когда чувствую, как Наз прижимается ко мне и шепчет на ухо: — Тсс, милая, тише.

Я обхватываю его руками и ногами, зарываюсь лицом в пространство между его плечом и шеей и даю волю слезам.

Он молча крепко обнимает меня, позволяя выплакаться. Мое прерывистое дыхание сотрясает нас обоих и кровать под нами. Его руки сильные и теплые. Его сердце ровно бьется у меня над грудью. Назир лежит на мне всей тяжестью, но это ощущается скорее как защита, а не как клетка.

Его объятия — это убежище. Впервые в жизни я чувствую себя дома.

— Думаю, я тебя прощаю, — всхлипываю я, уткнувшись ему в грудь.

Спустя мгновение он начинает тихо смеяться.

— Ты ведь понимаешь, что я только что сделал мысленную пометку о том, как выиграть любую нашу будущую ссору?

— Просто делай это со мной регулярно, и нам не о чем будет ссориться.

Он смеется еще громче.

— Я не шучу. — Я покрываю страстными поцелуями его шею и челюсть. — Ты потрясающий. Это было невероятно. Пожалуйста, скажи, что это не было разовой акцией, чтобы выпутаться из передряги, и что ты не расслабишься и не попустишь, когда мы будем вместе, и будешь всегда это делать со мной.

— Обещаю, — говорит он, ухмыляясь и сверкая глазами. — И еще, вау, ты просто бальзам для моего эго.

Я шмыгаю носом.

— Супермен снова с нами.

Он снова разражается смехом и прижимается головой к моей шее.

— Наз?

— Да?

— Ты не мог бы меня поцеловать?

Он поднимает голову и смотрит на меня сияющими глазами.

— Конечно. — Он делает паузу, чувствуя, что за моей просьбой кроется что-то еще. — Есть какая-то конкретная причина?

— Я хочу… — Я облизываю губы, колеблясь. — Я хочу почувствовать вкус того, что пробовал ты.

В его темных глазах вспыхивает огонь.

— Ты ходячая эротическая фантазия, женщина, — рычит Назир и впивается в мои губы.

Поцелуй страстный и долгий. Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, он спрашивает: — Ну как?

Я на мгновение задумываюсь.

— Не знаю, это похоже на… цитрусовый вкус? Как эта кислинка, которая сводит скулы, когда кусаешь апельсин. Но в то же время немного солоноватый. Знаешь, как у французского вина есть такой специфический землистый привкус?

Его тело сотрясается от беззвучного смеха.

— Что? — спрашиваю я в недоумении.

— Ты очаровательна. — Наз нежно целует меня в обе щеки. — Очаровательна, прелестна и совершенно неотразима.

— А у тебя, кажется, отличное самообладание, — ворчу я.

— Что это значит?

— Это значит, что ты все еще в штанах. И в обуви!

Назир проводит большими пальцами по моим щекам, глядя на меня с такой нежностью.

От его взгляда у меня перехватывает дыхание.

— У меня нет презерватива, — мягко говорит он. — Но даже если бы и был, нам стоит подождать, прежде чем делать следующий шаг.

Я не свожу с него глаз.

— Подождать со следующим шагом? — медленно повторяю я, охваченная ужасом.

— Не ради меня. Ради тебя. Я хочу, чтобы все было по-особенному…

— Я хочу, чтобы это было сейчас, — перебиваю я. — Ты хоть представляешь, как долго я ждала этого момента? Дам тебе подсказку: целую вечность.

Он делает вдох, его взгляд становится задумчивым.

— И, кроме того, — говорю я, чувствуя, как во мне закипает гнев, — нам не нужен презерватив, потому что я сделала противозачаточный укол. По крайней мере, я предполагаю, что тебя беспокоит беременность, а не болезни, но если я ошибаюсь, то знай, что я здорова. А ты?

— Да, здоров, — следует мгновенный ответ.

— Ну вот. Давай сделаем это.

В ответ на мой вызывающий взгляд Назир снова разражается смехом, переворачивается на спину и тянет меня за собой, так что я оказываюсь на его теле. Он обхватывает мое лицо ладонями.

— Теперь у нас куча времени, — бормочет он, глядя мне в глаза. Затем уже другим тоном: — Ты только что взглянула на пистолет?

— Спорим, я могла бы заставить тебя заняться со мной сексом под дулом пистолета.

— Правда?

Наз поджимает губы, потому что пытается снова не рассмеяться, ублюдок.

Я бью его кулаком в плечо. Это все равно что бить ватным шариком по кирпичной стене.

— Я хочу заняться с тобой сексом, черт возьми!

Молниеносным движением он снова укладывает меня на спину и прижимает мои запястья к кровати над головой.

— Выпендрежник, — бормочу я.

— Послушай меня.

— Что?

Медленно, вдумчиво, глядя мне в глаза, он говорит: — Если я тебя трахну, ты будешь моей. А я буду твоим. И точка.

Мое сердце решает, что пришло время взбрыкнуть, как табун диких жеребцов, и промчаться галопом по открытой равнине внутри моей груди. Я сглатываю, взволнованная его напором.

— Меньше всего мне бы хотелось, чтобы ты потом жалела о том, что слишком быстро ввязалась в эти отношения, не дав себе времени прийти в себя. Я смотрю на ситуацию в долгосрочной перспективе. Да, это было бы потрясающе, и да, мы оба этого хотим, но тебе нужна минутка, чтобы во всем разобраться. А мне нужно знать, что, когда ты наконец отдашься мне, ты будешь готова. И это навсегда.

После паузы, дрожащим голосом, я говорю: — Ох, черт.

Назир морщит лоб.

— В чем дело?

— В этом есть смысл.

Его улыбка захватывает дух.

— Что я могу сказать? Я гений.

— Но можно тебя кое о чем спросить?

— Конечно. Давай.

Я прикусываю губу и смотрю на него снизу вверх, прежде чем заговорить.

— Ведь есть и другие вещи, которыми мы можем заняться, кроме секса, верно? Ну, без проникновения.

Его улыбка исчезает. Он медленно выгибает бровь.

— Потому что мне очень понравилось то, что мы делали до этого на диване, — шепчу я. — Может быть, мы могли бы… закончить начатое.

Его ресницы вздрагивают.

— Черт возьми, женщина, — выдыхает он, а затем снова страстно целует меня.

Я приму это за согласие.

Люди, способные заставить вас смеяться, — это такое недооцененное благо. И дело не в том, что они появляются из ниоткуда. Я могу по пальцам пересчитать людей, которые поднимали мне настроение своим юмором, и только один из них был по-настоящему смешным и мог заставить меня забыть — хотя бы на время, — что когда-то я была любимым питомцем чудовища.

Конечно, дело может быть еще в восхитительной заднице и бицепсах Наза, но сегодня я настроена сентиментально.

Назир смотрит на меня так, как пожилая женщина, которую я каждое воскресенье видела в церкви, смотрела на крест. Она всегда стояла в одном и том же месте, обратив лицо к небу, беззвучно шевеля губами в молитве, и смотрела на искусно выполненное золотое распятие на алтаре с таким благоговением, что ее вера лилась из нее, как свет.

Эта женщина была истинно верующей.

Тот же взгляд пылкой преданности я вижу в глазах мужчины, который осторожно намыливает мне голову.

— У тебя очень красивые и густые волосы, — с нежностью произносит Наз, массируя мне кожу головы своими большими руками. Он делает это очень умело, не грубо и не небрежно, как некоторые мужчины. Впрочем, у него наверняка был опыт.

Я хочу спросить его о жене, но знаю, что это причиняет ему боль, поэтому просто улыбаюсь.

— Это профессиональное мнение, основанное на всех твоих годах работы парикмахером, Дадли?

Он целует меня в губы.

— Да. Если хочешь, я могу сделать тебе химическую завивку, когда мы закончим здесь. Может, еще и мелирование. Смываю.

Я откидываю голову назад и закрываю глаза, наслаждаясь тем, как теплые струи льются по моим волосам.

— Боже мой, — бормочет Назир, скользя руками вниз по моим ребрам.

Я знаю, что он пожирает взглядом мое тело. Не понимаю, почему мне так комфортно быть перед ним обнаженной, но это так. Еще одно благословение. Кажется, я начинаю их коллекционировать.

Когда с пеной покончено, Наз притягивает меня к себе и целует. Не знаю, что вызывает у меня головокружение — горячая вода или его губы, — но комната лениво вращается вокруг нас. Клубы пара обволакивают мою влажную кожу.

Назир проводит рукой по моей спине и сжимает ягодицы, притягивая меня к себе так плотно, что его эрекция оказывается зажата между нами, упираясь в мой скользкий от пены живот.

— Всегда будет так? — шепчу я.

Его рука скользит выше и ласкает мою грудь.

— Как так?

Я открываю глаза и смотрю на него.

— Так хорошо.

Его улыбка нежная, как и взгляд.

— Нет, — шепчет Наз. — Будет гораздо лучше.

Он разворачивает меня лицом к стене, касается губами моей шеи и одновременно берет в ладони обе мои груди. Я прижимаю руки к мокрой плитке и упираюсь в нее лбом, потому что температура воздуха, кажется, подскочила градусов на двадцать. Когда он опускает руку между моих ног и погружает пальцы в мои складочки, я стону и выгибаюсь.

Его эрекция твердо упирается мне в ягодицы. Я отвожу руку назад и обхватываю ее.

Назир снова что-то говорит на этом чужом языке, его голос хрипит от желания.

Наши движения синхронны. Толчок, скольжение назад, снова вперед — и так по кругу, максимально неспешно. Я поворачиваю голову, и он завладевает моими губами. Его пальцы между моих ног начинают двигаться быстрее. В ответ я ускоряю ритм движений своей руки.

Назир стонет. Этот звук эхом отдается от влажной плитки — волнующий гул капитуляции и наслаждения, подчеркнутый звуками моих собственных тихих, прерывистых вскриков, пока я подаюсь навстречу его руке.

Он обнимает меня, и я чувствую, как напрягаются его мышцы. Затем Наз прижимается лбом к моему плечу и вздрагивает.

— Эва. Эва.

Все его тело содрогается, когда он изливается мне в руку. Он сжимает мой клитор и впивается зубами в длинную мышцу на моем плече, постанывая. Его движения тазом короткие и резкие, Назир кончает, пошатываясь, и мне приходится поддерживать его, упираясь рукой в стену.

Я чувствую, как его сердце колотится между моими лопатками. Он тяжело дышит и вздрагивает, полностью потеряв контроль, и мне это нравится.

— Проклятье, — хрипит Наз, задыхаясь. — Прости.

— За что?

— Я не должен был пересечь финишную черту первым.

Я тихо смеюсь, но смех обрывается, когда он разворачивает меня к себе, держа за бедра, а затем опускается передо мной на колени.

А потом — о, потом.

Он заботится обо мне так, как умеет только он.

Его рот — это чудо.

Видеть этого потрясающего мужчину на коленях, так жаждущего доставить мне удовольствие, — это отдельный вид наслаждения, не зависящий от того, что делает его умелый язык. С закрытыми глазами и восторженным лицом Назир ласкает меня, придерживая меня обеими руками за ягодицы.

Я кончаю, издав беспомощный крик, вцепившись пальцами в его мокрые волосы и поджав колени, чтобы не упасть. Я выкрикиваю его имя, откинув голову на кафельную плитку.

Наз издает гудящий звук, который проникает в самую душу. На мгновение все часы в мире перестают идти. Время ускользает, и реальный мир меркнет.

А затем Назир встает и накрывает мои губы своими в долгом, страстном поцелуе, наполненном моим вкусом.

Когда я снова обретаю способность говорить, то слабо произношу: — Не думаю, что нам вообще стоит переходить к проникновению. Вот это все — просто грандиозно.

Его смешок звучит низко и удовлетворенно.

— Я стараюсь угодить, мэм.

— Что ж, отличная работа. Получаешь золотую звезду за это.

Наз шепчет мне на ухо: — Ты еще ничего не видела, милая, — и мягко прикусывает мочку моего уха.

Мой вздох, должно быть, выражает полное удовлетворение, потому что он смеется еще громче и крепко меня обнимает.

— Мне нужно тебя накормить. Любишь пасту? Я готовлю чертовски вкусные лингвини болоньезе.

— Боже мой, — с изумлением бормочу я. — Я умерла и попала в рай.

— Мое эго определенно в раю. Еще немного, и нам придется пригибаться, чтобы находиться с ним в одной комнате. Давай, красавица, вытрем тебя.

Он аккуратно выводит меня из душа, поддерживая за талию, потому что я слегка шатаюсь. Затем Назир ставит меня на пол в ванной и вытирает полотенцем, промакивая волосы, а не растирая их, как и поступил бы опытный человек.

— Готова поспорить, ты был отличным мужем.

Он на мгновение замирает, потом оборачивает меня полотенцем и завязывает концы на груди. Затем целует меня в кончик носа.

— Я был глупым мальчишкой, но старался как мог. Были вещи, которые я мог бы сделать лучше.

Я касаюсь его щеки и заглядываю в глаза.

— Ей повезло, — шепчу я.

Улыбка Наза выглядит грустной.

— Нет. Повезло мне. Любовь к ней сделала меня лучшим человеком.

— Тогда я рада, что ты любил ее. И я уверена, что она любила тебя всем сердцем.

Его глаза блестят от волнения, когда он обхватывает мое лицо ладонями.

— И я думал, что мне больше никогда так не повезет. Большинство людей не находят такого ни разу в жизни, не говоря уже о двух.

В груди появилось давление, которого еще минуту назад не было. У меня перехватывает дыхание, и внезапно становится невозможно дышать.

Назир заключает меня в объятия и прижимает к себе, позволяя своему телу говорить за него, потому что слов больше не нужно. Когда я судорожно вздыхаю, он отстраняется и улыбается.

— Давай тебя накормим, Тельма. Я знаю, какими безумными становятся слоны, когда слишком долго сидят без еды.

В ту ночь я сплю лучше, чем за последние двадцать лет.

Когда я просыпаюсь, Эва все еще в моих объятиях, а сердце переполнено любовью так, что вот-вот разорвется. Я лежу в темноте, слушаю ее дыхание и возношу благодарственную молитву той силе, что управляет Вселенной.

Я позволяю своим рукам исследовать изгибы ее тела. Носом я улавливаю каждый нюанс ее запаха. Кончиком пальца провожу по ушной раковине, восхищаясь ее изящной формой, нежными, как у ребенка, волосками на затылке, маленькими идеальными бугорками позвонков, спускающихся по спине, словно каскад жемчужин.

Наконец под моими ласками она начинает пробуждаться. Потягивается, прижавшись ко мне, — все ее мышцы напрягаются и мелко дрожат. Со вздохом Эва расслабляется, поворачивает голову и улыбается.

— Ты здесь. — Ее голос хриплый после сна.

— Всегда.

— Мне показалось, что все это был сон.

Я целую ту сладкую ложбинку, где плечо переходит в шею, и притягиваю ее еще ближе. Я знал мужчин, которые считали поводом для гордости никогда не обнимать женщину, находя это проявлением слабости, и мне приходится улыбаться, осознавая их глупость.

Прижиматься к мягкому, сладкому теплу этой женщины — вот как я хочу провести остаток своей жизни.

— Который час?

— Часы показывают полдевятого.

— Ого. Мы спали целую вечность.

— Мы устали. Ты проголодалась?

— Кажется, я до сих пор не переварила лингвини, — тихо смеется она.

Я провожу ладонью по ее животу, наслаждаясь тем, как сильно он отличается от моего. Какой он округлый и упругий, словно создан для того, чтобы в нем зародилась жизнь. Первобытное желание наполнить ее тело чем-то большим, чем просто мой твердый член, пронзает меня до глубины души.

— Ты когда-нибудь думала о детях?

Не уверен, сам ли вопрос или мой хриплый тон заставил Эву замереть. Она прерывисто выдыхает и тихо произносит: — Зверь.

— Потому что я их хочу. Просто ставлю тебя в известность.

Через мгновение она произносит сдавленным голосом: — Хватит говорить то, от чего я плачу!

Я переворачиваю Эву и обнимаю, прижимая ее голову к своей груди. Затем крепко держу ее в объятиях, закинув ногу на обе ее ноги, пока она пытается отдышаться.

— Ладно. Вернемся к этой теме позже. Интересно, сейчас подходящий момент, чтобы сказать тебе, что ты храпишь?

— Я не храплю, — отвечает она мне в грудь. Ее слова звучат приглушенно, но я слышу в них улыбку, и от этого на душе становится радостно.

— Ты бы себя слышала, Тельма. Это похоже на скотный двор, полный перевозбужденных кабанов, соревнующихся за последний трюфель.

Ее плечи начинают трястись.

— Я заметил, ты удачно забыла упомянуть об этом, когда хвасталась своими недостатками вчера вечером. Какие еще неприятные сюрпризы меня ждут? Запах от ног? Метеоризм?

— Я купила трусики с угольной прослойкой, чтобы решить эту проблему, — смеется Эва. — Напомни мне заказать еще упаковку, а то запасы на исходе.

— Мы поставим на автодоставку. А еще купим поглотители запаха для твоей обуви.

Она поднимает голову и целует меня в подбородок.

— Не забудь заказать порошок от блох для себя, Зверь. Я видела, как ты чешешься.

Мы улыбаемся друг другу, находясь нос к носу.

— Доброе утро.

— Доброе утро и тебе, — отвечает Эва. — Ты всегда такой разговорчивый, когда просыпаешься?

— Я довольно разговорчив для супергероя? Хм. Надо поработать над своим мрачным, задумчивым образом. Может, тогда ты будешь воспринимать Супермена серьезнее.

— Я представляю, как ты перемахиваешь через мусорные баки одним прыжком, будучи при этом в розовых варежках. Уверена, что никогда не смогу воспринимать это серьезно.

— Да, вижу, это будет непросто. — Я легко целую ее в губы и снова обнимаю. — Нам лучше встать, пока мой член не начал крушить все вокруг.

— Да, я заметила, что он немного возбужден.

— Просто заметка на будущее: тебе никогда не стоит использовать слово «немного» в предложении, которое имеет хоть какое-то отношение к мужскому достоинству.

— Прошу прощения. Я заметила, что он невероятно возбужден.

— Так гораздо лучше, — ухмыляюсь я.

Она закрывает глаза и качает головой.

— Мужчины такие простые создания.

— Если под «простыми» ты подразумеваешь «очаровательные», тогда спасибо.

— Я не это имела в виду, но все равно пожалуйста.

Эва откидывает одеяло и встает, демонстрируя мне свою невероятную обнаженную попку, пока идет в ванную, потягиваясь.

Я возношу еще одну безмолвную молитву благодарности, прежде чем спрыгнуть с кровати и последовать за ней.

Перед тем как высадить меня на этаже «Двойной контроль», Табби внимательно изучает мое лицо. — Думаю, тебе понадобится больше, чем одна бутылка рома. Что еще я могу тебе принести?

Мой смех такой же дрожащий, как и руки.

— Хрустальный шар?

С сочувствием она сжимает мою руку.

— У тебя выдались тяжелые дни. И прежде чем ты что-то скажешь: да, я королева преуменьшений.

Я пытаюсь улыбнуться, но губы как-то странно кривятся. Кажется, у меня снова начинается гипервентиляция.

Димитрий меня отпускает.

Неужели это правда?

— Как бы там ни было, звучал он искренне, — говорит Табби. — Но я не изучила его так, как ты.

В ее паузе чувствуется ожидание, будто она знает, что мне нужно выговориться, и это действительно так.

— Я уверена, что его эго не позволило бы ему дать кому-то другому почувствовать свое превосходство. Я прекрасно знаю, как работает патологическая натура Димитрия. Он не Макиавелли. Он Халк, крушащий все, что вызывает его гнев.

— Так почему же ты не веришь? — тихо спрашивает Табби.

Наши взгляды встречаются. В наших глазах отражается одно и то же: недоверие и мрак, незаживающие раны, оставленные дикими людьми.

У меня наворачиваются слезы. Срывающимся голосом я отвечаю: — Потому что он научил меня, что хорошие парни никогда не побеждают.

Она раскрывает объятия и обнимает меня так нежно, как никто и никогда не делал.

— Иногда все-таки побеждают, — шепчет она. — Ровно с той частотой, чтобы дать нам надежду.

Мы так и стоим, молча поддерживая друг друга, пока не входит Наз. Когда мы отстраняемся, то обе поспешно вытираем глаза.

— О. — Он резко останавливается, встревоженный нашим видом. — Э-э…

— Все в порядке, Назир, ты ни в чем не виноват. — Табби ласково целует его в щеку, затем выходит, покачивая хвостиками.

Когда его прекрасные темные глаза встречаются с моими, в них читается тревога.

— Что случилось? Расскажи мне.

Я судорожно выдыхаю.

— С одной стороны, я жду, что Димитрий ворвется в дверь с оружием наперевес. С другой стороны, я думаю… может быть, этот кошмар закончился.

Он обнимает меня и целует в лоб.

— Бедный твой мозг. Этот когнитивный диссонанс — та еще штука, да?

Я прижимаюсь щекой к его груди и успокаиваюсь под мерный стук его сердца.

— Да, — шепчу я. — Это как когда ты надеваешь шорты-карго и думаешь, что отлично выглядишь, пока мельком не увидишь себя в зеркале, и твоему мозгу приходится иметь дело с ужасающей реальностью.

Он тихо посмеивается.

— Хорошо. Чувство юмора тебе точно поможет.

— Поможет справиться с этой ситуацией, или с неизбежной травмой, которую я получу от твоего будущего выбора гардероба?

— И с тем, и с другим. Кажется, я знаю еще кое-что, от чего тебе станет лучше.

Заинтригованная, я поднимаю на него взгляд.

Наз улыбается так, словно ему все нипочем.

— Тебе нужно поесть, Тельма. Мы же не хотим, чтобы твоя огромная задница уменьшилась, верно?

Он подхватывает меня на руки и несет на кухню, а я, задыхаясь от смеха, разрываюсь между слезами и радостью, гадая, сбудется ли на этот раз чудо, о котором я так долго молилась.

Возможно, Бог наконец-то сжалился надо мной.

Ослепляющий белый свет. Жар, как в печи. Ударная волна и шум, от которого кажется, что в оба уха одновременно вонзаются ледяные пики. Затем удушливый дым обжигает мои легкие, а все кости словно сделаны из металла. От электрического разряда волосы встают дыбом.

Эва.

Это единственное слово, которое я могу выдавить из себя в шоковом состоянии. Я осознаю, что нахожусь в воздухе, лечу кувырком, выброшенный взрывной волной, но боли нет.

Это будет позже.

Если только я уже не мертв.

Я двигаюсь, но двигаюсь не сама. Ни одна часть тела меня не слушается. Я не могу даже открыть глаза. Но все равно чувствую, как мое тело перемещается в пространстве. На миг я задумываюсь о том, что, возможно, это движется мой дух, а не плоть, и что я уже мертва, но эта теория рушится, когда жгучая боль пронзает меня от прикосновения чьей-то руки к моей шее.

Не думаю, что смерть была бы настолько болезненной.

— Она жива, — произносит мужской голос на русском языке.

— К счастью для нас, — говорит другой мужской голос.

Затем двое мужчин начинают спорить о том, кто виноват в таких масштабах ущерба от бомбы. Звучат какие-то препирательства о мощности взрывчатки и ударных волнах, после чего они приходят к единому мнению: им крупно повезло, что на мне был бронежилет.

Очевидно, кусок металлического осколка, торчащий из самого центра жилета, вызвал у них тревогу.

Наз. О боже, Наз. Где ты?

Я изо всех сил пытаюсь открыть глаза, но веки налились свинцом. Затем меня кладут на холодную металлическую поверхность. Когда я стону, меня мягко просят замолчать.

— Успокойся, Эвелина. Ты едешь домой.

Ситуация проясняется.

Ужас заставляет меня распахнуть глаза. Я лежу на спине внутри припаркованного грузового фургона и смотрю снизу вверх на лицо, знакомое мне много лет. Это один из боевиков Димитрия, тот самый, с приплюснутым носом и толстым белым шрамом, рассекающим левую бровь. Тот, кого прозвали «Волком» за его звериную способность вынюхивать людей в укрытиях, а затем рвать их в клочья.

Сейчас он улыбается мне, обнажая золотой зуб.

— Я рад, что ты хорошо провела время в Мексике, цыпленочек. Мне там тоже понравилось. Но веселье закончилось. Тебя больше никогда не выпустят из курятника.

С горькой, обжигающей ясностью я понимаю, что Волк был со мной на Косумеле.

Он последовал за мной туда и наблюдал все это время. Наблюдал, как за мной следил Наз, как мы познакомились и начали проводить время вместе. Теперь мне абсолютно ясно, почему Димитрий ничего не предпринимал, хотя знал, куда я сбежала. Почему он позволил мне поверить, что я спаслась. Почему он нанял «Метрикс».

Почему он ничего не сказал о фотографиях Наза, столь очевидно сделанных влюбляющимся мужчиной.

Все костяшки домино падают одна за другой, пока я сшиваю воедино ужасную правду: Димитрий искал то, что навсегда обеспечило бы мое послушание — то, что он потерял со смертью моей матери.

Как я сказала Назу много недель назад, человек готов вынести куда больше страданий ради того, кого любит, чем ради самого себя.

Ужас уступает место гневу.

Внутри меня детонирует ярость, еще более обжигающая, чем взрыв, разорвавший внедорожник. Глядя снизу вверх в ухмыляющееся лицо Волка, я обнаруживаю, что эта ярость придает мне сил.

По-русски я говорю ему: — Ты мне никогда не нравился.

Я прижимаю дуло «Глока» к его челюсти и нажимаю на курок.

По крайней мере, я знаю, что мои уши все еще работают, потому что отчетливый звук выстрела выводит меня из оцепенения. Я открываю глаза и осматриваюсь.

Я лежу на асфальте примерно в тридцати метрах от туннеля, втиснутый в низкое металлическое ограждение на разделительной полосе. Вход в туннель частично перекрыт обломками внедорожника, который лежит на боку, разнесенный в клочья и дымящийся. Позади него в пробке стоят машины, которые, должно быть, резко затормозили, когда взорвалась бомба. По дороге разбросаны осколки стекла и искореженные куски металла. Люди бегут сквозь завалы, крича в мобильные телефоны. Некоторые в оцепенении стоят на обочине.

Раздается еще один выстрел.

Затем вдалеке слышится вой сирены.

Коннор вытаскивает водителя нашего внедорожника из обломков машины. Он проверяет пульс, но мужчина не двигается. Затем босс замечает меня и встает. Судя по легкости его движений, не похоже, что он ранен. Он подбегает и опускается на колено рядом со мной, и тут я понимаю, что не могу сесть.

— Эва! — кричу я, указывая в сторону туннеля.

— Не двигайся. — Коннор прижимает ладонь к моей груди и толкает меня обратно на землю, когда я пытаюсь приподняться. Затем срывает с себя ремень и туго затягивает его у меня на верхней части бедра.

Я опускаю взгляд, чтобы посмотреть, что он делает. Из моей ноги под неестественным углом торчит большой кусок металла. Под мной быстро скапливается кровь, но я ничего не чувствую. В ушах звенит. В горле, как опилок насыпали. Но все, о чем я могу думать, — это Эва, Эва, Эва. Ее имя колотит по мозгам, словно кувалда.

Я никогда не прощу себе, если она пострадала.

Моей работой было защищать ее, и я не справился.

Мое внимание привлекает какое-то движение со стороны туннеля. Коннор видит, как у меня расширяются глаза, и оборачивается, проследив за моим взглядом.

Сквозь клубящиеся серые вихри дыма из темноты, пошатываясь, выходит фигура.

Это женщина. Она держит пистолет. Ее золотисто-каштановые волосы спутаны. Из центра ее бронежилета торчит зазубренный осколок. Ее глаза — два огромных белых круга посреди залитого кровью лица. Она дико озирается по сторонам, что-то ищет, охваченная паникой и первобытным страхом, покачиваясь на ногах, как пьяная.

Она замечает меня и замирает. Затем бросает пистолет и срывается на хромающий бег.

— Матерь Божья, — выдыхает Коннор. Он вскакивает на ноги и бросается к ней, подхватывая ее, когда она спотыкается, и берет ее на руки. Он быстро шагает обратно ко мне и ставит ее на ноги, но она падает на колени и берет мое лицо в свои дрожащие ладони.

— Ты жив, — говорит Эва хриплым шепотом. — О боже. О слава Богу, ты все еще жив!

Я хочу обнять ее, но руки меня не слушаются, поэтому я просто улыбаюсь ей в ответ.

— А ты все такая же страшная и жирная. Я надеялся, что хоть часть твоей гигантской задницы оторвет взрывом, Тельма, но не повезло.

Она начинает плакать и бросается мне на грудь. Так мы и сидим, пока не приезжают машины скорой помощи и вой сирен не заглушает ее рыдания.

Наз проводит в операционной три часа: врачи извлекают осколок и устраняют повреждения, нанесенные куском металла, засевшим в его бедре.

Я отказываюсь разговаривать с полицейскими, которые хотят меня допросить. Я отвергаю помощь медсестер, настаивающих на том, что мне нужно показаться врачу. Я отказываюсь делать что-либо, кроме как молча мерить шагами тесную приемную, пока не выходит хирург и не сообщает, что операция прошла успешно.

— Ему невероятно повезло, — говорит красивый молодой доктор Табби, Коннору и мне. Он самоуверен и высокомерен, из тех, кто смотрит на вас свысока. — Его бедренная артерия была на волосок от разрыва. Если бы это случилось, он бы истек кровью за минуту или две.

Коннор свирепо смотрит на врача: — Давайте говорить о том, что произошло, а не о том, чего не случилось. Насколько серьезны его травмы?

Высокомерие доктора меркнет под пристальным взглядом Коннора. Он переминается с ноги на ногу и откашливается.

— Бедренная кость не сломана, и это хорошая новость. Но у него ушиб легкого и несколько треснувших ребер, поэтому мы подключили его к аппарату искусственной вентиляции легких…

— Он не дышит? — в ужасе восклицаю я. — Вы же только что сказали, что операция прошла успешно!

Врач делает паузу, прежде чем ответить: — Травмы от взрыва очень опасны. Задеты многие внутренние органы, хотя тяжесть этих повреждений может проявиться не сразу. Мы разобрались с раной на ноге, но нужно время, чтобы понять, как поведут себя его легкие. Часто наблюдается отек и кровоизлияние в альвеолах и кровеносных сосудах, и… — он колеблется, глядя на Коннора. — Боюсь, это может привести к летальному исходу.

Я закрываю рот обеими руками и опускаюсь на ближайший стул, дрожа так сильно, что колени стучат друг о друга. Табби садится рядом и обнимает меня за плечи, пока Коннор продолжает допрашивать врача.

— Когда мы узнаем результат? — рявкает он, на его шее вздуваются вены. — Что вы для него делаете? Мне что, нужно пригласить сюда чертова специалиста, чтобы он этим занялся?

Лицо доктора мрачнеет.

— Я и есть специалист. Что касается того, что мы для него делаем, то пока он находится в отделении интенсивной терапии. За ним будет вестись тщательное наблюдение. Мы немедленно отреагируем на любые изменения в его состоянии. Я понимаю, что это не та новость, которую вы хотели бы услышать, но сейчас нам остается только ждать и наблюдать, как его организм справляется с травмой. Мужчина молод и силен. У него хорошие шансы. Как только мы узнаем что-то новое, вы будете первым кому мы расскажем.

— Мы можем его увидеть? — спрашиваю я, борясь со слезами.

Разглядывая мое лицо, доктор говорит: — Пока нет. Как только его состояние стабилизируется, мы вас впустим. А пока я советую вам позволить одному из врачей осмотреть вас, мисс. Судя по количеству крови на вашем лице, у вас рана головы.

— Это не моя кровь.

Это ошарашивает его, но, видимо, он решает, что не хочет знать подробностей, потому что разворачивается и уходит без единого слова.

Коннор присаживается на корточки перед нами с Табби, уперев локти в колени. Он пристально смотрит на меня своими черными глазами, которые, кажется, ничего не упускают.

— Ты готова рассказать нам? — тихо спрашивает он.

Я киваю, оцепенев от шока.

— Хорошо. Вот в чем дело. У меня полно друзей в полиции. Один из них сказал, что в грузовом фургоне в туннеле двое убитых. Никаких документов. У каждого — по одному пулевому ранению в голову.

Мой шепот звучит хрипло в тихой комнате: — Это были двое лучших солдат Димитрия. Когда полиция проверит, они обнаружат, что фургон был арендован за наличные на вымышленные имена. Этих людей не будет ни в одной базе данных США. И тебе не предъявят обвинений за стрельбу. Они смогут отследить пули до твоего пистолета, но на твоих руках нет следов пороха. И есть свидетели, которые видели, как я выходила из туннеля, пока ты помогал Назу.

Переглянувшись с Табби, Коннор долго и молча смотрит на меня.

— Я не об этом. Я имею в виду, что это была скоординированная атака. Должно быть, они следили за «Метрикс» круглосуточно. Двое на мотоцикле со взрывчаткой, еще двое наготове в фургоне, и кто знает, сколько еще парней было там, куда они планировали тебя отвезти. Они ждали этой возможности. Они были готовы. Ты понимаешь, о чем я?

Я закрываю глаза и сглатываю желчь, подступающую к горлу.

— Ты хочешь сказать, что не сможешь защитить его здесь.

— Верно.

Я и сама это знала. Но Коннор не знает того, что ему и не придется защищать Наза.

Потому что это сделаю я.

Притворившись, что мне нужно в туалет, я извиняюсь и иду на поиски телефона.

Я осознаю, что сплю, и это что-то новенькое. Я и раньше слышал об осознанных сновидениях, но никогда с ними не сталкивался. Наверное, это все из-за лекарств, которые пробуждают скрытые участки моего мозга.

Итак, сон: Эва стоит на причале у длинного деревянного трапа, ведущего на палубу огромного черного корабля. Она босиком, на ней простое белое платье. На улице холодно и ветрено, небо свинцово-серое, ветер сбивает ее волосы в дикие пряди, которые хлещут ее по лицу. Я стою на противоположном конце причала и бегу к ней со всех ног, охваченный непоколебимой уверенностью, что она не должна садиться на этот корабль.

Эва смотрит на меня со странным выражением решимости и печали в глазах, а затем поворачивается и поднимается по трапу, исчезая за бортом.

Трап убирается. Затем со зловещим треском на мачтах разворачиваются шесть черных парусов, и корабль стремительно уносится прочь в темное неспокойное море.

— Эва!

— Я здесь. Тш-ш, я рядом.

Я открываю глаза. В поле зрения появляется до боли яркая белая комната. Первое, что я вижу, — это пара прекрасных карих глаз, смотрящих на меня.

Слава богу.

Это она.

Я испытываю такое облегчение, что начинаю смеяться.

И от этого мне чертовски больно.

Когда мой смех переходит в стоны боли, Эва впадает в панику. Она кричит через плечо: — Помогите! Нам нужна помощь!

— Я в порядке, — говорю я, и мой голос пугающе слаб.

Что это за чертов звон в ушах? И почему я лежу в этой постели?

Ах да. Автомобильная бомба. Спасибо бронированным машинам, иначе я бы сейчас уже кормил червей, а не смотрел на самую великолепную женщину, которую когда-либо видел.

— Медсестра!

— Тельма. Хватит кричать. У меня голова болит.

Это заставляет ее замолчать, но она начинает метаться вокруг меня, как испуганный мотылек, размахивая руками и суетясь.

— Что тебе принести? Что тебе нужно? Тебе неудобно? Хочешь воды? Еды? Обезболивающее?

Я хватаю Эву за запястье и притягиваю ближе к себе.

— У тебя гипервентиляция, — шепчу я, улыбаясь ей снизу вверх; мой мозг затуманен наркозом и облегчением. — Дыши глубже.

Она делает несколько глубоких вдохов, затем замирает, раздумывая.

— Не помогает.

— Иди сюда тогда. — Я протягиваю руки.

— Милый, у тебя сломаны ребра.

Милый. Официально это мое новое любимое слово.

— Не зли Супермена. Он склонен впадать в истерику, когда не получает своего.

Эва смотрит на меня такими нежным и теплым взглядом.

— Хорошо, — шепчет она. — Но скажи, если будет больно.

Она садится на край матраса рядом с моим бедром, прикусывает губу и сосредоточенно хмурит брови, а затем очень осторожно наклоняется надо мной, нависая всего в сантиметре, и покрывает мое лицо нежными поцелуями.

— Ты меня опекаешь, — ворчу я.

— Я защищаю тебя от того, чтобы тебя не раздавило моим запредельным весом, Дадли. — Она целует меня в перерывах между словами, ее губы невероятно мягкие.

— Прости, но ты уже забыла, какой я крутой парень?

Эва подавляет смешок.

— Виновата, мистер Крутой Парень. Пожалуйста, прости меня.

— Ложись рядом, если не хочешь сверху. Мне нужно тебя чувствовать. — Я тяну ее за запястье, злясь, что у меня нет сил подняться и повалить ее на кровать.

— Почему у меня такое чувство, что ты ужасный пациент?

Голос у нее строгий, но глаза улыбаются, и она уже осторожно забирается на кровать. Затем также осторожно устраивается рядом со мной и со вздохом прижимается ко мне.

— Я не знаю, куда деть руки.

— Я дам тебе жирную подсказку.

— Невероятно. Шестьдесят секунд в сознании, а ты уже возбужден и хвастаешься своими достоинствами.

— Не притворяйся, что тебе это не нравится, Тельма. — Я поворачиваю голову и вдыхаю сладкий аромат ее кожи.

— Мне это не просто нравится, — шепчет она. — Я это обожаю. О, Наз, я так рада, что ты… — Она сглатывает, и этот звук громче, чем прерывистый писк аппарата, который гудит где-то над моей головой. — Если бы ты не выжил, я бы…

— Стала еще толще. Я знаю. Эта мысль пугает.

Я пытаюсь разрядить обстановку, потому что, хоть я и чувствую, что Эва явно рада, что я жив и здоров, в ее словах есть что-то мрачное. От воспоминаний о ее лице во сне у меня по спине бегут мурашки.

— Коннор и Табби пошли перекусить, — говорит она. — Они были здесь все то время, пока ты был без сознания.

— И как долго это длилось?

— Восемнадцать часов. Ну, не считая того момента, когда ты очнулся и обозвал врача придурком, когда он отключил тебя от аппарата ИВЛ. Тогда мы поняли, что с тобой все будет в порядке.

Я этого не помню, но мне все равно. Эва уже восемнадцать часов без моей защиты. В груди все сжимается от боли. Я знаю, что Коннор справится, но это моя женщина. Я за нее в ответе. Мне стыдно, что меня не было рядом, когда я был ей нужен больше всего.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, впервые чувствуя панику. Я приподнимаю голову и осматриваю ее фигуру на предмет каких-либо повреждений, но она успокаивает меня.

— Если не считать нескольких царапин и синяков, я в полном порядке. — Ее голос смягчается. — Если бы твое огромное тело не оказалось прямо между мной и бомбой, мне было бы гораздо хуже.

Напрашиваясь на похвалу, я говорю: — Вероятно, дело в бронированном грузовике.

— Дело в тебе. Если бы я сидела с той стороны машины, я могла бы быть мертва. Ты всегда защищаешь меня, даже случайно.

Ее слова наполняют меня радостью, они теплые и чудесные, как солнечный свет. Эва была права: мужчины — простые создания.

Мы некоторое время молчим, пока она не говорит: — Коннор думает, что его люди следили за нами все время, пока мы были в «Метрикс».

Хотя она не назвала его имени, меня душит внезапная вспышка гнева при упоминании о Димитрии. Мне нужно выяснить, как долго я пробуду в больнице, потому что у нас с ним есть незаконченное дело.

— Я же говорил же тебе не вспоминать его, когда мы в постели, милая, — грубо произношу я.

Эва медленно выдыхает.

— Снаружи полиция. И еще люди из «Метрикс». Коннор наводнил всю больницу охраной.

Что-то в ее тоне подсказывает мне: она знает так же хорошо, как и я, что никакая охрана не помешает такому человеку, как Димитрий, просочиться сквозь щель в канализации. Тараканы не только печально известны тем, что их трудно убить, но и своей исключительной хитростью.

— Оставь это нам с Коннором.

В палату врывается дородная медсестра средних лет. На ней бледно-розовая униформа с изображениями кроликов, а лицо обрамляет копна рыжих кудрей, выбившихся из пучка. Она бросает взгляд на меня и Эву на кровати и хмурится.

— Нет, нет, нет. А ну-ка кыш с кровати, спускайтесь вниз. — Она машет руками, словно отгоняет белок от кормушки. — Это вам не гостиничный номер, ребята!

Медсестра властная, но милая. И по-матерински заботливая. Она мне начинает нравиться, даже несмотря на то, что она разлучает меня с Эвой, которая уже свешивает ноги с края матраса и встает. Я замечаю, что на ней другая одежда — не та, в которой мы были в церкви. Должно быть, Табби что-то ей привезла.

Я пытаюсь убедить себя, что это не дурное предзнаменование — то, что на ней белое платье, как в моем сне.

Затем в палату заходят Коннор и Табби вместе с врачом, по виду которого сразу становится понятно, что он считает себя самым умным. Он начинает рассказывать об ИВЛ, отличных показателях и силе моих легких, на что я не обращаю ни малейшего внимания, потому что единственное, на чем я могу сосредоточиться, — это Эва.

У нее какое-то странное выражение лица, сосредоточенное и напряженное, как будто она пытается запечатлеть этот момент в памяти. Меня это пугает.

— Копы хотят с тобой поговорить, брат, — произносит Коннор, и доктор тут же замолкает. — Я сказал им дать тебе время до завтра. — Он бросает взгляд на Эву и улыбается.

— Когда меня отсюда выпишут? — спрашиваю я доктора Важную Персону.

— Если не возникнет ничего непредвиденного, возможно, уже через два-три дня.

— Пусть будет через один день, — отрезаю я. Несмотря на то, что я чувствую себя ужасно и все болит, в чем я, конечно, не признаюсь, нет ничего хуже, чем лежать без дела. А больницы — одно из самых унылых мест на земле.

Доктор чопорно заявляет: — Я не могу этого гарантировать.

Я ловлю взгляд Эвы. Она одними губами произносит: «Властный». Я отвечаю ей так же губами: «Высокомерный».

Мы ухмыляемся друг другу. Внезапно мне не терпится, чтобы все остальные убрались из этой палаты ко всем чертям. Эва думает о том же. Приняв чрезмерно обеспокоенный тон, она кладет руку мне на лоб и говорит: — Думаю, нам стоит дать Назиру отдохнуть. Он выглядит бледным, вам не кажется, доктор?

Доктор Важная Персона не упускает возможности покрасоваться, гребаный павлин. Он проводит ухоженной рукой по своим блестящим светлым волосам и улыбается Эве.

— Согласен.

Услышав низкое рычание, которое нарастает в моей груди, она мягко прижимает указательный палец к моему виску, как бы говоря: «Замолчи».

Табби подходит ближе к кровати. Боже, во что она одета. Будто она гуглила «готическая компьютерная гик-девчонка с фетишем на туфли на шпильке» для вдохновения. Плюс немного Пеппи Длинный чулок и аниме для полноты картины. И, конечно же, чертова мультяшная кошка.

Сегодняшняя версия — это пара подтяжек, поддерживающих мини-юбку, и то, и другое покрыто беспорядочной россыпью Hello Kitties на зеленом фоне, напоминающем рвоту.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает она, беря меня за руку.

— Бывало и лучше. Жить буду.

Табби улыбается, услышав сарказм в моем голосе.

— Знаю. Но ты заставил меня поволноваться. А я не волнуюсь, Назир.

— А еще ты не держишь за руки других мужчин, принцесса, — произносит Коннор.

Она не обращает на него внимания, но улыбается.

— Нам нужно будет скоро перевезти тебя обратно в «Метрикс». Это здание слишком уязвимо.

Я киваю, понимая ситуацию.

— Я готов, как только скажете.

Доктор явно не в восторге от того, что я собираюсь уехать без его разрешения, но под пристальным взглядом Коннора ему приходится сжать зубы. Затем, мотнув головой, он уходит.

Табби легонько чмокает меня в лоб, отчего я чувствую себя двенадцатилетним мальчишкой. Они с Коннором прощаются, и мы с Эвой снова остаемся одни.

— Закрой эти жалюзи, женщина, — говорю я, пристально глядя на нее. — И тащи свою большую задницу обратно на кровать.

— Твоя выносливость поразительна, Зверь. — Она закрывает дверь и опускает жалюзи. Затем медленно подходит ко мне, не сводя с меня глаз, и грустно улыбается.

— Не грусти. Все будет хорошо, я обещаю. — Я протягиваю руку. Она берет ее и снова забирается на кровать, стараясь не задеть многочисленные иглы и трубки, которыми я утыкан.

Прислонившись головой к моему плечу, Эва говорит: — Я знаю.

Ее голос звучит уверенно, и мне от этого становится легче. Кажется, она все еще верит в меня, хотя сейчас я не в лучшей форме.

Ну, большая часть меня не в рабочем состоянии. Но есть одна часть тела, которая решила, что всякий раз, когда мы лежим в постели рядом с Эвой, начинается веселье.

Через мгновение Эва фыркает: — Честное слово, Зверь. Ты настоящее животное.

Я бросаю взгляд на «палатку» в районе паха моей уродливой синей больничной рубашки.

— Думаю, в том наркозе было что-то странное.

— Да ладно. Я знаю тебя лучше.

В ее голосе слышатся нотки смеха. Я поворачиваю Эву к себе и нежно целую, давая понять, как сильно она мне нужна, как я рад, что мы оба выжили в схватке с Димитрием.

— Ты — лучшее, что когда-либо случалось в моей жизни, — шепчет она и утыкается лицом мне в шею.

Я обнимаю ее изо всех сил, которые остались в моих руках.

— Боже, я знаю. Я настолько потрясающий, что сам едва это выношу. Тебе чертовски повезло, Тельма.

Она издает звук — не то смех, не то всхлип, — и я прижимаю ее крепче.

— Я ведь никогда не говорила тебе, почему выбрала имя Тельма?

Я собираюсь пошутить, но меланхолия в ее голосе меня останавливает.

— Нет. Почему?

— Из-за того фильма, «Тельма и Луиза». Ты видел его?

— Да. Отличный фильм о двух подругах, путешествующих автостопом. — И тут меня осеняет. — Разве не Тельма была замужем за тираном?

— Да. И еще она была той, кто сказал, что им нужно «продолжать ехать», когда их загнала в угол полиция в Гранд-Каньоне. Мне это так понравилось. Девушкам не везло, но вместо того, чтобы сдаться, они просто поехали дальше. Прямо к обрыву на своем «Форде Тандерберде» 1966 года. Потому что смерть была лучше всего, что они оставили позади или что ждало их впереди. Смерть была единственным способом обрести свободу.

Когда я приподнимаю ее лицо, то с ужасом вижу, что ее глаза полны слез.

— Эй. Милая, что случилось?

Ее голос срывается на шепот, слеза скатывается по щеке и стекает по нижней губе.

— Жаль, что у меня нет нужных слов, чтобы рассказать тебе обо всех способах, которыми ты меня спас. Раньше я думала, что смерть — это свобода, но теперь я знаю, что для настоящей свободы нужен кто-то, кто верит в тебя так сильно, что ты наконец начинаешь верить в себя.

Когда я впиваюсь ртом в ее губы, боль отзывается в каждой частичке моего тела, но я бы не променял эту боль ни на что на свете. Это лучшая боль, которую я чувствовал в жизни.

Мы на мгновение отрываемся друг от друга, тяжело дыша и глядя в глаза. Эва приподнимается на локте и кладет ладонь мне на грудь, слушая сердцебиение.

— Оно всегда такое сильное.

— Потому что мое сердце бьется ради тебя.

Она закрывает глаза, но это больше похоже на гримасу боли.

— Я всегда буду помнить, что ты сказал. И все остальные чудесные вещи, которые ты мне говорил. Я не забуду ни единой секунды, Наз, клянусь.

У меня начинает болеть в груди, но я не думаю, что это из-за травмы.

— Почему твои слова звучат как прощание?

Когда она улыбается, боль в моей груди немного утихает.

— Я просто немного сентиментальна, потому что на тебе эта дурацкая рубашка, и мне грустно, что ты так жалко выглядишь.

Я выгибаю бровь.

— Жалко? Правда?

Я хватаю ее за запястье и опускаю ее руку ниже по своему телу.

— Это, по-твоему, выглядит жалко?

У Эвы сбивается дыхание, когда она обхватывает ладонью мою эрекцию.

— Нет, — шепчет она, скользя рукой по ткани моей больничной рубашки. — Совсем не жалко.

Мы снова целуемся, игнорируя участившееся пиканье прибора. У меня болят не только нога и ребра, но также и мой член. Все ощущения просто зашкаливают. Когда Эва слегка отстраняется и смотрит на меня, закусив губу, писк прибора нарастает до крещендо.

Хриплым голосом она произносит: — Нужно, чтобы это прекратилось.

Она тянется вверх и нажимает на кнопку. В комнате становится тихо, слышно только наше дыхание и стук моего сердца.

Эва встает с кровати, стягивает трусики, а затем садится на меня верхом, используя металлическую перекладину с левой стороны кровати для равновесия и двигаясь крайне медленно и осторожно. Она задирает платье, обнажая бедра.

Я наблюдаю, застыв от вожделения и неверия, как она задирает подол моей рубашки, снова берет в руку мой твердый член и начинает двигаться на нем, скользя головкой по своим складкам.

Боже. Мокрая. Горячая. Потрясающая.

— Милая, — я задыхаюсь, пытаясь вдохнуть. — Ты уверена? Сейчас?

Она замирает.

— Я делаю тебе больно?

Я подаюсь бедрами вперед, проверяя амплитуду движений. Боль пронзает ногу, а правая сторона груди горит, но терпеть можно.

Ради этого все можно стерпеть.

Я смотрю на нее, впиваюсь пальцами в ее бедра и рычу: — Нет.

— Не двигайся, — шепчет Эва, когда я пытаюсь пошевелиться. — Позволь мне.

Мне еще никогда не хотелось так слепо следовать указаниям.

Я откидываюсь на подушку и глубоко вдыхаю. От этого по телу пробегает волна боли, и я решаю больше так не делать. Затем Эва начинает ласкать мой член, подготавливая себя и меня, и боль отступает под натиском удовольствия. Она направляет мой член к своему входу и смотрит на меня, опускаясь.

Это длится целую вечность. Я чувствую каждый сантиметр, стиснув зубы, чтобы сдержать громкий животный стон, который вот-вот вырвется из моего горла. Она невероятна, она — раскаленный добела центр удовольствия на фоне глухой боли.

Я вижу, как ее глаза закрываются, а голова откидывается назад. Губы слегка приоткрыты. Эва двигает бедрами, чтобы полностью сесть на меня, и мы оба одновременно издаем тихий стон.

Моя кожа словно в огне. Все нервные окончания покалывает. Я не могу понять, где заканчивается боль и начинается удовольствие. Все это — огромный клубок чувств, который обрушивается на меня гигантскими волнами.

Я провожу руками по изгибам ее бедер. Сжимаю ее талию. Обхватываю ее грудь через платье и чувствую, как она дрожит.

— Черт, — хрипло шепчу я. — Эва. Посмотри на меня.

Ее глаза приоткрываются. Мы застываем в этой позе на целую вечность, молча, затаив дыхание, просто глядя друг на друга, пока мой член не дергается и она не выдыхает едва слышно.

Мы начинаем двигаться.

Небольшие, идеальные толчки, такие плавные, что кровать даже не трясется. Швы на моей ноге болят, и я, наверное, наношу непоправимый вред различным органам, но мне все равно. Я мечтал об этом моменте с первого дня нашей встречи. И я получу его, будь прокляты сломанные ребра.

По груди Эвы разливается румянец. Не сводя с меня глаз, она расстегивает верхние пуговицы на лифе платья, а затем крючки на бюстгальтере. Ее грудь оказывается в моих руках. Я сжимаю оба ее соска, и она резко вдыхает.

— Поцелуй меня, милая.

Она тут же подчиняется, наклоняется, чтобы поцеловать меня, и осторожно опирается на руки, положив их на матрас по обе стороны от моей головы. Я позволяю ей нежно скакать на мне, доставляя себе удовольствие и даря невероятное наслаждение. Мы оба стараемся не шуметь, когда ее бедра начинают двигаться чуть быстрее.

— С тобой так хорошо, — произносит Эва, задыхаясь. — Боже, пожалуйста, скажи, что я тебе не причиняю боль.

Чтобы доказать, что это не так, я вхожу в нее. В ответ она издает прекрасный гортанный стон. Я беру в рот ее твердый сосок, а потом еще один.

От моего члена волнами расходится жар, напрягаются яйца, по коже бегут мурашки. Я стону, прижимаясь к ее груди, посасываю сосок и начинаю терять контроль над бедрами, толкаясь до боли, потому что инстинкт берет верх.

Я хочу перевернуть ее и жестко оттрахать. Хочу, чтобы она выкрикивала мое имя. Хочу, чтобы она царапала ногтями мою спину и улыбалась, зарывшись в мои волосы, зная, что она моя.

Но я хочу и этого, каждого идеального мгновения. Тихого, интимного и безумно напряженного. Страстного, прекрасного и нежного.

Эва втягивает воздух сквозь зубы и напрягается, и я понимаю, что она вот-вот кончит.

— Отдайся мне, — требую я. — Отдай мне все, милая. Отдай все, что у тебя есть, своему мужчине.

С ее губ срывается крик. Она дергается. Затем я чувствую сильные ритмичные сокращения вокруг своего члена, и теперь уже я втягиваю воздух.

Я кончаю со стоном и резким толчком, так сильно, что не могу дышать. А может, это огонь в моих легких. В любом случае мне все равно. Я изливаюсь в нее, не сдерживаясь, врываясь в ее идеальное тепло и мягкость, теряя рассудок и последние мгновения того, кем я был до того, как стал полностью принадлежать ей.

Я люблю тебя, Эва. Я чертовски сильно тебя люблю.

Я бы сказал это, но не могу вымолвить ни слова. Пока не могу. Единственное, на что я способен сейчас, — это позволить этой волне любви, удовольствия и боли нести меня на своем гребне, бросая из стороны в сторону.

Эва что-то бормочет по-русски. Я пытаюсь запомнить, чтобы потом повторить и спросить, что это значит. Но мне не нужно ничего запоминать, потому что она повторяет это на английском, снова и снова, приглушенным благоговейным шепотом, словно молитву.

— Что угодно для тебя. Что угодно для тебя, Наз. Все, что угодно для тебя.