К концу XIX века активное соперничество ведущих европейских держав в далеких от метрополий регионах продолжилось. При этом, как и раньше, главным конкурентом и соперником России являлась Англия. Наши интересы сталкивались с английскими практически повсеместно. В свою очередь, считать Россию главным противником продолжала и английская дипломатия.

Во время парламентских дебатов 1885 года премьер-министр Уильям Гладстон открыто заявил:

– Русский кошмар должен быть устранен самым решительным ударом!

– Где и когда? – выкрикнули ему с парламентской скамейки.

– Когда-нибудь и где-нибудь, – ответил премьер-министр и печально вздохнув, сорвал издевательские аплодисменты оппозиции…

– Сэр! Почему вы дали сегодня возможность торжествовать консерваторам? – спросил Гладстона после завершения дебатов лорд-хранитель печати Арчибальд Примроуз.

– Потому что скажи я, где мы намереваемся в ближайшее время скрестить с Россией свои мечи, вой поднялся бы еще больше! – ответил премьер-министр.

– Так где же? – вскинул брови Примроуз.

– На Дальнем Востоке!

Накрапывал дождь, и Гладстон не был намерен вести долгий разговор. Он откровенно искал глазами свою карету. Но Примроуз намека премьер-министра не понял:

– Неужели Большая Игра будет смещаться так далеко?

– Увы, в Центральной Азии мы уже разделили пирог с русскими. Теперь пришла пора взяться за берега Тихого океана! – Гладстон энергично помахал тростью, подзывая к себе карету, которая ждала его несколько поодаль.

– Насколько мы там сильны? – лорд-хранитель печати явно не желал расставаться, невзирая на усиливающийся дождь.

– Конечно, сейчас наше положение предпочтительнее, чем у Петербурга, – теряя терпение, продолжил объяснять молодому коллеге суть большой политики Гладстон. – Надо знать русских – они медленно запрягают, да быстро ездят. Поэтому схватка на тихоокеанских берегах будет долгой и беспощадной! И мы просто обязаны ее выиграть, иначе Англия с треском покинет клуб великих держав.

– Неужели все так серьезно? – буквально отшатнулся Примроуз.

– Более чем! – вздохнул старый премьер-министр и с помощью лакея тяжело взобрался в карету. – Прощайте, милый Арчи! И раскройте, наконец, ваш зонт, а то вымокнете до нитки! Да хранит Господь нас и нашу Англию!

Время старика Гладстона было на исходе. В высокие кабинеты английской политики входили новые политики.

Конец XIX века в Англии – время диктата маркиза Солсбери (Роберта Артура Талбота Гаскойна-Сесила), последовательно проводившего политику по приращению территории Британской империи в Африке и других регионах. Более мелкими вопросами он не занимался.

Более всего на свете Солсбери опасался союзов, которые обязывали Англию что-то делать в чужих интересах, и старался поддерживать со всеми обычный нейтралитет.

В 1895 году он в третий и последний раз сменил на министерском олимпе Англии старика Гладстона.

Представитель одной из старейших и богатых аристократических фамилий (прапрадед был министром королевы Елизаветы I). Образование он получил в Итоне и Оксфорде. При этом толстяк Солсбери был слаб здоровьем и часто болел. Помимо обычных хворей, маркиз страдал прозопагнозией, когнитивным расстройством, из-за которого трудно узнавать знакомые лица.

При этом Солсбери серьезно интересовался ботаникой и новомодным магнетизмом. Для изучения последнего выстроил в своей усадьбе лабораторию для экспериментов с электричеством.

В 1853 году Солсбери принял предложение консерваторов избраться в палату общин. А несколькими годами позднее, вопреки мнению отца, вступил в брак с девушкой из семьи среднего достатка. Отрезанный от семейных денег, Роберт поддерживал свою семью журналистикой и только много позднее все же примирился с отцом. Надо сказать, что брак Солсбери был счастливым и маркиз имел восьмерых детей. После смерти отца в 1868 году унаследовал титул маркиза вместе с местом в палате лордов.

Серьезную политическую карьеру Солсбери начал с должности министра по делам Индии, а затем министра иностранных дел в консервативном правительстве Дизраэли. За то, что Солсбери на Берлинском конгрессе частично аннулировал успехи русской армии в войне с турками в 1877–1878 годах, королева Виктория поощрила лысого толстяка высшей наградой – орденом Подвязки. После смерти Дизраэли в 1881 году Солсбери стал лидером консерваторов.

Вершиной его карьеры стали три премьерства. Одновременно с премьерским постом Солсбери предпочитал оставлять за собой пост министра иностранных дел. Так было вернее!

Весь XIX век империю Китай терзали «опиумные войны» и внутренние распри. Империя Цин пыталась проводить политику укрепления страны, но удавалось ей это лишь в центре.

Всю власть в 80-х годах XIX века прибрал к своим рукам воспитатель малолетнего императора Гунчжи генерал Ли Хунчжан – счастливый обладатель почетной желтой кофты и павлиньего пера. Подмяв под себя весь опиумный рынок, Ли Хунчжан быстро стал богатейшим из сановников. Не забывая себя, он по мере сил пытался укреплять вертикаль власти, развивать европейские технологии при сохранении конфуцианских ценностей, учредил полноценное министерство иностранных дел, разрешив посольства европейских держав в Пекине, а также начал реформирование и перевооружение армии.

Увы, на окраинах Китайской империи по-прежнему царил полный хаос. Власть императора там была номинальной. Местные губернаторы вели себя как властители отдельных стран.

Вскоре после второй «опиумной войны» и подавления восстания тайпинов в Англии пришли к осознанию, что Дальний Восток – это значимый регион мировой политики. Понимали об этом и в Петербурге. Было очевидно, что именно Дальнему Востоку вскоре предстоит стать главной ареной Большой Игры.

Ставший в конце 1885 года премьер-министром Англии лорд Солсбери писал: «Держава, способная укрепить свои позиции в Китае, получит первенство в мировой торговле». На словах он говорил так:

– Я стараюсь избежать риски и не форсировать ход событий, чтобы сохранять свободу рук в любом регионе мира, включая Дальний Восток, который вот-вот превратится в «горячую точку».

До этого такой «горячей точкой» для Солсбери были северные границы Индии. Как и все его предшественники на премьерском посту, Солсбери всеми силами отстаивал английские интересы в Большой Игре.

Так, инструктируя очередного посла в Россию Роберта Мориера, он определил позицию Англии в Большой Игре:

– Я отвергаю непосредственную опасность русского вторжения в Индию, однако мое политическое кредо таково – если Россия продемонстрирует нам, что для нее недостаточно пространства в Азии, наша политика по отношению к ней должна быть самой непримиримой.

При всем этом убежденным русофобом толстяк Солсбери не был. Своему другу лорду Литтону в разговоре о России он как-то заметил:

– Русские только подтверждают мое мнение о том, что они в конечном итоге не такие уж ужасные парни!

Но личные симпатии и антипатии в большой политике мало что решают. Вектор государственной стратегии определяет исключительно политическая целесообразность…

Конечно, первое время геополитические противники были еще не готовы к решающей схватке за Дальний Восток. Россия решала важные для себя вопросы окончательного утверждения на Памире и колонизации Восточной Сибири. Англия лихорадочно укрепляла северо-западные границы Индии.

Зато, воспользовавшись хаосом на окраинах Китайской империи, начала лихорадочно расширять свои колонии в Индокитае Франция. К 1883 году она уже полностью контролировала Индокитай и вышла к китайским границам. Желая отхватить себе кусок Китая, Париж неожиданно атаковал китайский флот в Фучжоу. Однако после первых успехов французы потерпели поражение. Их вторжение на Тайвань было отбито. В Пекине воспряли было духом, надеясь изгнать французов из Индокитая, но в спор встряла Япония, угрожая выступить на стороне Франции. Испугавшись войны на два фронта, Пекин предпочел мир. В 1885 году Китай и Франция заключили мирный договор, согласно которому Пекин признал французский протекторат над Вьетнамом, а Париж обещал больше не зариться на китайские провинции.

Внимательно отслеживали ситуацию на Дальнем Востоке и в России. Еще в июле 1883 года император Александр III созвал особое совещание по Дальнему Востоку. Генералы и министры одобрили административную реорганизацию, направленную на развитие Амурского бассейна. Приняли меры по усилению влияния на дальневосточных соседей – империю Цин, Японию и США. В результате было учреждено Приамурское генерал-губернаторство, объединившее Забайкальскую, Амурскую и Уссурийскую области, остров Сахалин и Камчатку. Данное решение было правильным и своевременным, так как Пекин начал проявлять желание вернуть потерянные территории на Дальнем Востоке, потерянные им в середине XIX века.

А как складывались отношения между Россией и Китаем в конце XIX века? В 1870-х годах между двумя державами возник небольшой конфликт. Цинское правительство предъявило претензии на часть побережья залива Посьет, что лишало Россию выхода к границе с Кореей. Российское правительство отвергло территориальные претензии. В Пекине приняли это к сведению, при этом отношения между странами от этого особо не ухудшились.

Некоторое время спустя еще один узел противоречий – спор о статусе Илийского края, или, как его называли китайцы, Или-хо. В 1871 году Россия заняла столицу Илии Кульджу, усмирив мятежных уйгуров и дунган, под обещание последующей передачи края Китаю. Понятное дело, что, заняв Илию, наши с передачей не торопились.

Для переговоров в Петербург в сентябре 1879 года отправился китайский посол Чун Хоу. С императором Александром II он встретился в Ливадии, где вместе с министром иностранных дел Гирсом подписал Ливадийский договор, согласно которому за Россией сохранялся небольшой западный участок Илийской долины в районе реки Текес и Музартского прохода, а в качестве возмещения расходов России по оккупации и управлению краем, Китай обязался выплатить России пять миллионов рублей. Однако в Пекине договор не ратифицировали, посчитав, что Россия отрезает себе слишком много земли. Возглавлявший китайскую делегацию на переговорах Чун Хоу был арестован и приговорен к казни.

В связи с этим возросло напряжение на границах. В провинции Хэйлунцзян собралось огромное войско императрицы Цыси. Сторонник военного конфликта министр Цзо Цзутан считал, что китайский флот превосходит по силам русскую эскадру. Как всегда, тут как тут оказались англичане. В Сингапуре готовилась к военным действиям английская эскадра. Война назревала нешуточная. А войск для отражения агрессии у нас было на Дальнем Востоке кот наплакал.

Морской министр адмирал Степан Лесовский спешно перебрасывал на Дальний Восток отряды кораблей. Вскоре там собралась серьезная эскадра. Командование ею взял на себя лично Лесовский, оставивший ради этого кресло министра. Согласитесь, что по собственной воле перебраться из теплого министерского кресла на продуваемый океанскими ветрами ходовой мостик способен далеко не каждый! В те дни в Петербурге только и говорили:

– Вот и у нас свой Диоклетиан выискался!

Во Владивостоке Лесовский встретился с командующим войсками Приморской области генерал-майором Тихменевым, вместе обсудили ситуацию и наметили план совместных действий. Флот брал на себя морскую оборону Владивостока и отвлечение китайской армии к побережью Желтого моря демонстрациями в Печилийском заливе, а также за конвоирование транспортов с подкреплениями, когда те будут.

– Каковы наши сухопутные силы и что реально имеют китайцы? – спросил вице-адмирал местного военачальника.

– У нас в крае 12 тысяч штыков и 28 пушек, у китайцев более 40 тысяч. Сейчас наши войска сосредоточены в готовности в Благовещенске, Хабаровске и в селе Никольском, но их явно недостаточно для надежного прикрытия границы.

Лесовский увлеченно водил карандашом по карте:

– Самым оптимальным я считаю атаки на китайские порты.

– Почему? – не уловил адмиральской мысли Тихменев.

– Это отвлечет китайцев от нападения на Приморье и удержит их флот у своих портов.

– Это было бы просто замечательно! – заулыбался бородатый генерал.

– Если китайский флот прорвется к Владивостоку, то вы должны продержаться до моего подхода. Помимо всего прочего, если к нам прибудут новые войска, я планирую и высадку десанта восточнее Пекина для удара по коммуникациям армии Ли Хунчжана.

Для удобства управления Лесовский разделил эскадру на два отряда. Первый отряд возглавил контр-адмирал Штакельберг. Второй отряд под началом контр-адмирала Асланбегова. Свой флаг Лесовский держал на крейсере «Африка».

О настроении на эскадре в тот момент сохранилось свидетельство одного из мичманов: «Состав эскадры казался очень грозным, мы не только не боялись войны, но ждали ее с радостью, будучи уверены в своей силе и опытности наших руководителей».

В начале октября Лесовский вместе с Тихменевым осмотрел войска и укрепления, провел совещание с местными начальниками, уточнив места высадки предполагаемого десанта.

– Нам надо обязательно блокировать Печилийский залив, а затем атаковать важнейшие китайские порты и уничтожить тамошние арсеналы. Но блокада портов однозначно раздробит силы эскадры. Придется что-то выбирать! – качал головой Лесовский у карты китайского побережья. – Когда из России подойдут транспорта с войсками, у Сингапура их встретят мои корабли и отконвоируют к месту высадки десанта.

Одновременно деятельный вице-адмирал начал создавать угольные станции. Первую станцию у Сингапура, вторую недалеко от места предполагаемого десанта и, наконец, третью на полпути между первыми двумя.

Автор исследования «Морская политика России 80-х годов ХIХ века» Р.В. Кондратенко пишет о плане обороны Лесовского так: «В письме С.С. Лесовского изложен, пожалуй, первый достаточно реальный план действий российских морских сил против Китая. Он выглядит скромнее предложенного адмиралом в августе, но в большей мере учитывает действительные возможности Восточно-Сибирского военного округа и Тихоокеанской эскадры. Поэтому, несмотря на последующую смену лиц, стоявших во главе Морского ведомства, основные идеи этого плана получили дальнейшее развитие и учитывались при выработке морской политики России на Дальнем Востоке вплоть до конца ХIХ века».

В тревожные октябрьские дни 1880 года вице-адмирала более всего волновал вопрос доставки подкреплений из России. Шифрованной телеграммой он извещает своего преемника на министерском посту адмирала Пещурова о приготовлениях Китая к войне, просит ускорить отправку десанта желательно до начала боевых действий, чтобы эскадра не отвлекалась на конвойные дела, требуя присылки восьми тысяч солдат.

Понимая всю сложность обстановки на Дальнем Востоке, морское министерство сразу же начало готовить к отправке шестнадцать океанских пароходов. Министерство финансов выделило на переброску войск 250 тысяч рублей. Но у Александра II были сомнения, пропустят ли нас через Босфор и Суэц англичане.

А Лесовский тем временем уже договаривался в Японии о снабжении кораблей своей эскадры продовольствием и о ремонте в японских портах. Но до военного столкновения тогда не дошло.

В ноябре 1880 года напряжение между Россией и Китаем стало спадать. Возобновились переговоры с китайцами. В Петербург из Пекина был направлен новый посол Цзэн Цзицзэ. И в феврале 1881 года Россия и Китай, наконец-то, подписали компромиссный Петербургский договор, уладивший проблемы Илийского края. Согласно новому договору, передаваемый России участок территории был урезан до минимума и оставлен только «для поселения в оной тех жителей этого края, которые примут российское подданство», зато денежная компенсация России со стороны Китая возрастала до девяти миллионов рублей.

Жителям самого края был дан выбор: остаться в китайском подданстве или перейти в русское. Поэтому с русскими войсками пределы Поднебесной покинули тысячи уйгуров и китайских мусульман.

Впрочем, российские корабли оставалась в японских портах до весны 1881 года, ожидая ратификации договора цинским правительством.

На фоне улучшений отношений с Россией империя Цин начала конфликтовать с Японией. Дело в том, что японцы начали исподволь прибирать к рукам Корею, которую Китай традиционно считал своим протекторатом. Впрочем, тогда двум сторонам также удалось достичь примирения. В 1885 году на Тяньцзиньской конвенции министры обеих стран подписали договор, согласно которому и Япония, и Китай обязались в мирное время не держать войска в Корее.

Что касается Англии, то она, разумеется, как умела старалась рассорить нас с Китаем. Как говорится, ничего личного! Все в рамках лучших традиций Большой Игры!

Именно Солсбери в конце XIX века закончил Большую Игру в Центральной Азии и перенес ее эпицентр на Дальний Восток.

Но «добродушный толстяк» не забывал и о Европе. В 1890 году, предугадывая возможное сближение Петербурга и Парижа, Англия совершенно неожиданно уступила немцам стратегически важный остров Гельголанд в Северном море, запиравший германский флот в своих бухтах, в обмен на Уганду, Виту и Занзибар. Это очень тревожный признак. Ведь англичане всегда убирали конкурентов чужими руками. Теперь же они явно задумали хитрую комбинацию, исподволь подталкивая Германию к обострению с Россией.

Помимо проблемы защиты своей дальневосточной территории, и установления добрососедских отношений с Китаем, Петербург, вполне естественно, волновал и вопрос Кореи, границы которой находились рядом с нами. Дело в том, что Корейский полуостров занимал стратегическое положение и являлся лакомой добычей для всех, начиная от ненасытной Англии и заканчивая злобной Японией. Кроме этого, Корея была богата углем и лесом.

– Если сегодня в мире есть яблоко политического раздора, – говорили в то время в европейских столицах, – то это яблоко – Корея!

В 1885 году на Дальнем Востоке произошло первое политическое столкновение между Россией и Англией, едва не переросшее в серьезный конфликт.

Началось с того, что Россия попыталась создать незамерзающую военно-морскую базу на Корейском полуострове в ответ на просьбу о российском покровительстве со стороны вана (короля) Кореи, бывшего вассалом Китая.

Ей даже присвоили название – Порт-Лазарев. Но в последний момент не сложилось.

Зато перепуганные англичане, узнав об этих намерениях, немедленно захватили острова Комундо, контролировавшие вход в Корейский пролив, чтобы основать там порт Гамильтон.

Какое-то время казалось, что Порт-Лазарев вопрос решенный. Но в самый последний момент Александр III от этой затеи отказался.

– У нас нет достаточных ресурсов, чтобы одновременно воевать с афганцами в Пенде и с английским флотом на Тихом океане, – заявил он генералам и министрам. – У нас нет и коммуникаций, чтобы оперативно снабжать войска в столь большом удалении.

Именно тогда император поднял вопрос о строительстве Транссибирской железнодорожной магистрали.

– Ваше величество, – вздыхал министр финансов Бунге. – Сия бюрократическая затея не только никчемна, но и вредна России, так как является самым затратным предприятием в мирное время в современной истории!

На это император лишь отмахивался:

– О чем вы говорите! Да, дорого, но мы строим на века! Стратегические и экономические последствия создания железной дороги от Москвы до Тихого океана просто невозможно переоценить. Благодаря этому, мы воедино свяжем Россию от ее западных границ до самых отдаленных тихоокеанских провинций! В считанные недели мы сможем перебрасывать целые корпуса на Дальний Восток и тем положим конец доминированию англичан на Тихом океане!

Так как Россия отказалась от Порта-Лазарева, Англия также отказалась от весьма дорогостоящего порта Гамильтон. Вернув фигуры в исходную позицию, соперники продолжили внимательно наблюдать друг за другом.

В мае 1888 года Особое совещание, созванное Александром III, приняло резолюцию, которая предусматривала блокирование попыток других государств «превратить Корею в орудие антироссийской политики».

Дружба с Францией вызревала достаточно долго, ведь в прошлом державы почти всегда находились по разные стороны политических баррикад. Если Александр II относился к французам с известным подозрением, несмотря на то, что серьезно помог им избежать германской оккупации в 1871 году, то его сын Александр III был уже настоящим франкофилом.

По мнению бельгийского историка Б. Эмерсона: «Россию и Францию объединяла не общая враждебность по отношению к Германии, а конкуренция с Великобританией за сферы влияния». На самом деле Петербург и Париж объединяло как первое, так и второе.

Относительно сближения с республиканской Францией у Александра III имелись объективные причины. Дело в том, что именно в тот момент Германия сделала мощный экономический рывок, превратившись из обычной европейской державы в промышленного гиганта. При этом продукция германских заводов и фабрик повсеместно вытесняла английские товары, которые оказались не только дороже, но и хуже качеством. Англия стремительно проигрывала экономическую гонку. Что касается России, то Германия буквально наводнила ее своей продукцией от швейных иголок и машинок до тяжелых орудий и корабельной брони. Будучи не в силах конкурировать с Германией, Россия стремительно превращалась в ее сырьевой придаток. А это грозило очень плохими последствиями. Именно поэтому Александр III решил провести немедленную индустриализацию страны. Но для этого были нужны серьезные кредиты. Конечно, Берлин мог их дать, но за высокий процент и на многочисленных невыгодных нам условиях. В то же время Франция как раз имела много «лишних денег», которые была готова предоставить нам на очень выгодных условиях. Отказываться от этой возможности было бы просто преступлением. Разумеется, сближение экономическое и финансовое влекло за собой и сближение политическое. К этому в Петербурге уже были готовы. С Францией у нас не было никаких территориальных разногласий, в то время как с Германией при всей внешней дружбе они накапливались. Пангерманисты уже ввели деление народов на «полноценные» и «неполноценные». Славян они, разумеется, отнесли ко второй категории. В Берлине уже всерьез пропагандировали политику расширения германского жизненного пространства, пресловутого «Drang nach Osten» (буквально – «натиск на Восток»), чтобы оттеснить Россию и переселить славян за Урал. Да, пока официально на уровне кайзера об этом помалкивали, но почва для будущего броска на Восток уже готовилась и это прекрасно понимали в Петербурге. Поэтому необходимо было заранее позаботиться о политическом противовесе Берлину. Таким образом, финансовое, экономическое и военно-политическое сближение с Францией становилось просто неизбежным. И император Александр сделал свой выбор. Идею франко-русского союза он постоянно втолковывал и наследнику-цесаревичу, который должен был впоследствии продолжать стратегическую линию отца.

В 1891 году с согласия Александра III произошел первый обмен письмами между Петербургом и Парижем, оговаривавшими, что оба правительства будут отныне действовать сообща в случае угрозы их безопасности. Чтобы конвенция вступила в силу, Александр III должен был ее ратифицировать. Но российский император тянул с подписанием военной конвенции почти полтора года! Причем без видимых причин и объяснений – просто думал. В Петербурге старались не допустить ошибки!

Наконец, французский генерал де Буадефр подписал с начальником русского Генерального штаба генералом Обручевым секретное военное соглашение. В декабре 1893 года Александр III окончательно одобрил проект будущего союзного договора. При этом русско-французский пакт нужен был Александру III лишь как средство давления на кайзера Вильгельма.

В мае того же года в Москве прошла французская выставка, которую посетил Александр III. На выставке была представлена панорама художника Пуальпо «Коронация царя Александра III», призванная, по словам французского президента Карно, «вновь показать России, до какой степени у нас ее понимают». Довольный Александр III подарил торговому дому Бурдье письменный прибор из яшмы. В ответ Бурдье преподнес императрице пасхальное яйцо из серебра с эмалями с букетом анютиных глазок внутри. При этом сам букет был выполнен из бриллиантов и розовой финифти…

В июле в Кронштадт прибыла французская эскадра с вице-адмиралом Жерве, которую опять же посетил Александр III. А уже в октябре прошли франко-русские торжества в Бресте, устроенные городскими властями по случаю прибытия российских военных кораблей.

В октябре 1893 года в Тулон прибыла уже большая российская эскадра, под командованием адмирала Авелана. Торжественный прием и праздничные гулянья на протяжении нескольких дней. Французские газеты буквально захлебывались от восторга. Чего стоила, например, история некой госпожи Жюльетты Адам, которая приехала в Тулон, чтобы вручить адмиралу Авелану 2133 серебряных браслета-талисмана для матросских жен, а также золотые брошки для супруг офицеров и бриллиантовые украшения для жены самого адмирала. Генеральный совет Вара преподнес адмиралу Авелану статую, символизирующую русско-французскую дружбу, а городские власти Безансона вручили Авелану золотые напольные часы. В ответ Авелан подарил Тулону серебряную статуэтку русского моряка на яшмовой подставке: моряк держит в руках гербовые щиты Кронштадта и Тулона. В ходе визита нашей эскадры в Тулон для моряков организовали поездку в Париж. Там мэр французской столицы преподнес адмиралу серебряную модель статуи «Мир на грани войны» известного скульптора Кутана, офицерам бронзовую копию скульптуры «Дума» скульптора Шапю и каждому из двух с лишним тысяч матросов эскадры альбомы с видами Парижа. В ответ Авелан отдарился серебряной моделью корабля с российским царским орлом на корме, покоящимся на четырех дельфинах. Не успели усталые моряки вернуться из Парижа, как их уже ждала делегация города Лиона. Мэр Лиона торжественно передал несколько шелковых платьев для российской императрицы, а также вручил нашим морякам восемь знамен и каждому по шелковому шейному платку. На проводы эскадры в Тулон прибыл сам президент Франции. На кораблях уже подняли пары, когда французское общество франко-русских предприятий (было и такое!) вручило Авелану конную статую Петра Великого. А уже перед отдачей швартовых депутация города Орлеана затащила по трапу еще один дар – статую Жанны д’Арк. Но лучший подарок передал все же город Бордо – железнодорожный состав хорошего вина…

Французы явно заигрывали с Россией, и в Петербурге это отлично понимали.

Поэтому Александр III велел министру иностранных дел Гирсу:

– Вы, Николай Карлович, не особо доверяйте дружеским заверениям и шумным проявлениям французской любви. Как говорят сами французы, у них от любви до ненависти всего один шаг! И, разумеется, не связывайте нас никаким формальным соглашением или писаным договором.

В результате Россия и Франция договорились в случае подготовки войны между ними и Германией лишь консультироваться и вести переговоры о возможных совместных действиях.

Зачем было заключать такой никчемный договор? У каждой стороны была своя причина. Французы начали трезвонить о наличии самой договоренности в надежде окончательно поссорить Россию с Германией.

Наши считали, что немцы испугаются и выразят желание вновь с нами подружиться. Таким образом, русско-французский союз был нужен как для предотвращения агрессии Германии против Франции, так и для безопасности нас самих.

В январе 1894 года император Александр III простудился. Медики определили у него грипп, а затем воспаление легких. Едва императору немного стало легче, он прекратил всякое лечение, щедро наградил докторов и вернулся к текущим делам.

Лето 1894 года выдалось в Петербурге сырым и холодным, что не способствовало улучшению восстановления здоровья Александра III, и к середине августа его состояние стало тяжелым. Пришлось отказаться от участия в военных маневрах в Красном Селе и срочно вызывать лучших специалистов. Врачи подтвердили предположение о нефрите, то есть воспалительном заболевании почек. Самого царя и его окружение честно предупредили, что победить болезнь полностью вряд ли удастся.

А вскоре пришло печальное известие, что в Лионе убит кинжалом президент Франции Сади Карно. Убийца – итальянский анархист Санте Казерио поджидал его в толпе зевак. Когда коляска с президентом поравнялась с ним, анархист ловко вскочил на подножку экипажа и с криком «Да здравствует анархия!» вонзил кинжал в грудь президента по самую рукоятку. Затем убийца бросился было бежать, но был схвачен, судим и казнен на гильотине.

Следующим президентом Франции был избран Феликс Фор, который продолжил линию своего предшественника на военно-политический альянс с Россией. И вскоре министр иностранных дел Габриэль Аното официально подтвердил существование этого альянса. Надо сказать, что Александр III был очень удручен известием об убийстве французского президента. Это напомнило ему о трагической смерти отца и о том, что сам он вынужден все время прятаться от революционных террористов.

Врачи советовали императору отправиться на юг, в Крым, считая климат полуострова наиболее благоприятным. Но обожавший охоту император, отправился в Беловежскую Пущу, положившись на благоприятное воздействие лесного воздуха. На охоте он снова простудился. Александр III потерял аппетит, стал замыкаться в себе, его состояние стало откровенно пугающим.

21 сентября на пароходе «Орел» царская семья прибыла в Ялту, откуда переехала в Ливадийский дворец. В первые дни пребывания в Крыму Александру Александровичу стало лучше, но вскоре болезнь вновь начала прогрессировать. С каждым днем состояние императора ухудшалось.

Понимая, что дни его сочтены, Александр III ежедневно призывал к себе цесаревича Николая. Когда тот присаживался рядом с креслом отца, Александр, тяжело сопя, втолковывал ему основы своей внешней политики:

– Запомни, Ники! Восток условно можно разделить на три части: правый фланг – Китай и Япония, Центр – Индия и Афганистан и левый фланг – Персия и Турция. Из всех перечисленных стран Англия владеет лишь Индией, поэтому в английскую стратегию охранения Индии входит политический контроль восточных государств, отчего Англия ревностно охраняет от нас Турцию, Персию и Афганистан. Падение английского влияния в Турции в начале 80-х годов и усиление нашего влияния в Персии, а также неспокойное положение в Индии вынуждают англичан укреплять свои позиции в Афганистане. Ни мы, ни Англия не допускаем сценария войны на своей территории – ни Индия, ни Туркестан не должны испытать вторжения противника, ибо оно может повлечь за собой обрушение власти обеих империй в этих регионах. Поэтому театром будущей схватки может быть лишь Афганистан. Сейчас я уже устал, поэтому о делах европейских поговорим уже завтра…

Свой последний день Александр III провел в кресле, куда его пересадили около пяти часов утра.

Появился наследник престола Николай Александрович. Императрица Мария Федоровна вышла в соседнюю комнату переодеваться, однако тут же цесаревич пришел сказать, что государь зовет ее. Войдя, она увидела мужа в слезах.

– Чувствую свой конец! – произнес император.

– Ради бога, не говори этого, ты будешь здоров! – воскликнула супруга.

– Нет, – мрачно подтвердил монарх, – это тянется слишком долго, чувствую, что кончина близка!

В двенадцать пополудни Александр помолился в одиночестве, а вызванный во дворец Иоанн Кронштадтский помазал его елеем из лампады и исповедовал. После ухода священника боли усилились. Немного помог массаж ног, проведенный хирургом Вельяминовым. Видя, что Александр III слабеет, императрица велела позвать его брата, великого князя Владимира Александровича. Вскоре в комнате умирающего собралась вся царская семья. Со всеми входившими Александр III здоровался слабым голосом. Самообладание его было столь велико, что он даже поздравил великую княгиню Елизавету Федоровну с днем рождения. В свои последние минуты Александр III уделил время каждому. Близкие расположились вокруг кресла на коленях. Рядом наследник, любимая супруга. Почти все не могли сдержать слез.

Склонив голову набок и прислонившись к супруге, император прошептал:

– Не в силах даже поцеловать тебя.

Это были последние слова Александра III. Последующие пятнадцать минут он только тихо стонал, полулежа в кресле, а Мария Федоровна стояла на коленях подле кресла, держала его холодеющие руки…

Видя, что начинается агония, духовник царской семьи священник Янышев начал читать отходную. В два часа пятнадцать минут пополудни Александр III издал последний вздох и сердце его остановилось. После этого с императрицей началась истерика.

Увы, спасти Александра III медицина оказалась не в силах. Болезнь ему диагностировали правильно, но лечить нефрит в конце XIX века еще не умели, поэтому врачам оставалось лишь облегчать боли императора. Сложно сказать, от чего развилась в могучем организме царя коварная болезнь. Современник императора хирург профессор Вильгельм Грубе считал, что первопричиной стала катастрофа императорского поезда в Борках, случившаяся в 1888 году. Тогда царский состав на полном ходу слетел с рельсов, вагоны покатились под откос. Императорская семья не пострадала, но Александр, как говорили, удерживал на своих плечах крышу вагона, чтобы помочь выбраться близким. Тогда, утверждал Грубе, государь и «получил ушиб в почки». Лечивший императора терапевт Григорий Захарьин считал, что болезнь стала следствием не до конца вылеченной инфлюэнцы (так тогда называли грипп). В том, что болезнь дала такие осложнения, был виноват уже сам император, не соблюдавший режим лечения и наплевательски относившийся к рекомендациям врачей.

Самый могучий из всех российских императоров прожил всего сорок девять лет. Патологи пришли к выводу, что император скончался от паралича сердца при перерождении мышц гипертрофированного сердца и интерстициальном нефрите. Клинический диагноз звучал так: «Хронический интерстициальный нефрит с последовательным поражением сердца и сосудов, геморрагический инфаркт в левом легком с последовательным воспалением».

«Александр III умер так же, как жил – как истинный христианин, как верный сын православной церкви и как простой, твердый и честный человек, – констатировал в своих мемуарах Сергей Витте. – Умер он совершенно спокойно, и, умирая, он гораздо более заботился о том, что это огорчит его окружающих и любимую им семью, нежели думал о себе».

За несколько минут до смерти император благословил на царствование своего двадцатишестилетнего старшего сына, вошедшего в историю под именем Николая II.

Александр Извольский (будущий министр иностранных дел Российской империи в 1906–1910 гг.) считал Николая II не готовым к возложенной на него миссии. «Когда император Николай II взошел на престол, его природный ум был ограничен отсутствием должного образования, – писал дипломат в своих “Воспоминаниях”. – Я не могу понять, как наследник, предназначенный самой судьбой для управления одной из величайших империй мира, мог оказаться до такой степени неподготовленным к выполнению обязанностей величайшей трудности».

Сам Николай сказал рыдая своему другу юности великому князю Александру Михайловичу:

– Сандро, что я буду делать? Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами. Помоги мне, Сандро!

Спустя несколько дней по кончине Александра III и своего вступления на престол Николай II сочетался браком с Александрой Федоровной в Большой церкви Зимнего дворца. Медовый месяц четы прошел в атмосфере панихид и траурных визитов.

Одними из первых кадровых решений императора Николая II было назначение в феврале 1895 года на пост министра иностранных дел Лобанова-Ростовского взамен умершего Гирса.

Сразу же начались и первые решения нового императора в плане Большой Игры. Уже в марте было установлено «разграничение сфер влияния России и Великобритании в районе Памира, на восток от озера Зор-Куль (Виктория)», по реке Пяндж. Памирская волость вошла в состав Ошского уезда Ферганской области, а Ваханский хребет на русских картах получил обозначение хребта Императора Николая II.

Первым же крупным международным актом молодого императора стало предъявление (вместе с Германией и Францией) требований к Японии пересмотреть условия Симоносекского мирного договора с Китаем, отказавшись от притязаний на Ляодунский полуостров.

Умирая, император Александр попросил наследника прислушиваться к советам своего выдвиженца – министра финансов – Сергея Юльевича Витте. Фигура Витте чрезвычайно важна в нашем дельнейшем повествовании. Поэтому познакомимся с ним поближе. Витте прожил насыщенную жизнь – большинство тогдашних реформ шло именно под его контролем. Происхождения Витте был не знатного, из прибалтийских немцев, а потому в жизни ему пришлось пробиваться самому. Получив университетское образование, он устроился на железную дорогу, где быстро выдвинулся. Карьера двадцатишестилетнего Витте чуть было не оборвалась, когда в конце 1875 года недалеко от Одессы произошло крушение поезда с множеством жертв. Начальник дороги Чихачев и Витте были преданы суду и приговорены к четырем месяцам тюрьмы. Однако пока тянулось расследование, Витте оставался на службе и при этом сумел отличиться в перевозке войск к театру военных действий Русско-турецкой войны. Этим он обратил на себя внимание великого князя Николая Николаевича и был прощен. В 1886 году Витте занял пост управляющего Обществом Юго-Западных железных дорог. Работая на должностях начальника эксплуатации и управляющего этой компании, он быстро добился роста эффективности и прибыльности.

Именно тогда Витте случайно познакомился с императором Александром III. По словам самого Витте, он, на глазах императора, вступил в конфликт с чиновниками железных дорог, доказывая, что нельзя использовать два мощных грузовых паровоза с целью разгона царского поезда до высоких скоростей. Александр III убедился в правоте Витте только после крушения своего поезда в 1888 году. Тогда, именно из-за предельной скорости царский поезд потерпел крушение, и сам император с семьей едва остались в живых. После катастрофы Александр вспомнил услышанный разговор и оценил предусмотрительность молодого инженера. Он назначил Витте начальником департамента железнодорожных дел Министерства финансов и произвел в действительные статские советники.

На этой должности Витте развернулся по-настоящему. Он добился права назначать к себе сотрудников в зависимости от их эффективности, а не близости к правящим кругам. Вскоре его департамент стал образцовым. По свидетельству современников, Витте всегда был демократичен в отношениях с подчиненными, ценил в них самостоятельность. В 1889 году он обосновывал необходимость создания мощной национальной промышленности, защищенной от иностранной конкуренции таможенным барьером.

В октябре 1890 года умерла от разрыва сердца жена Витте – Надежда Андреевна, дочь отставного штаб-ротмистра. И год спустя он скандально женился на разведенной красивой еврейке Матильде Нурок. И хотя та приняла православие, став Марией Ивановной, отношения с высшим светом у Витте сразу резко ухудшились. Жена Витте, несмотря на его должность и заслуги, так никогда и не была принята ко двору. О новой жене Витте один из современников писал: «К ней (М.И. Витте. – В.Ш.) протягивалось много рук с предложением опереться на них, на подъемах; она выбирала сильнейших и числом же их не смущалась». Впрочем, все признают, что еврейка была женщиной умной и имела большое влияние на мужа. Отсюда берут истоки разговоры о связях Витте с международным еврейским капиталом.

В 1891 году по инициативе Витте был принят новый таможенный тариф России, сыгравший важную роль во внешнеторговой политике России. В 1892 году Витте несколько месяцев занимал должность министра путей сообщения и за это время навел порядок на железных дорогах. Именно Витте ввел в поездах знаменитые металлические подстаканники, без которых и сегодня невозможно представить поездку в поезде.

В августе того же 1892 года Александр III назначил своего любимца министром финансов. На этой должности Витте проявил себя особо. Сразу же после назначения он поднял вопрос о форсировании строительства Транссибирской магистрали и реально ускорил создание стратегической железной дороги.

В своем министерстве Витте последовательно проводил независимую кадровую политику, привлекая на службу лиц с высшим образованием. Много внимания он уделял созданию учебных заведений, готовивших кадры для промышленности. С 1895 года Витте начал вводить винную монополию, которая стала одним из важных источников пополнения госбюджета, впервые разработал рабочее законодательство и улучшил положение крестьян.

В 1896 году Витте провел успешные переговоры с китайцами, добившись согласия Китая на сооружение Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). Говорят, что Витте дал при этом китайским сановникам огромные взятки. Сам он, конечно, отнекивался. Но главное, дело было сделано.

В 1897 году Витте провел денежную реформу, в результате которой Россия получила устойчивую валюту, обеспеченную золотом. Это способствовало усилению инвестиционной активности и притоку иностранных капиталов. За четыре года руководства Витте Министерством финансов количество золота в российском обороте увеличилось почти в 18 раз.

– Дворянство – это вчерашний день и у него нет будущего, – говорил министр финансов во всеуслышание, – все перспективы России связаны только с развитием промышленности, усилением торгово-промышленного класса, увеличением емкости рынка. В России нужно проводить индустриализацию, а закоренелое дворянство на нее не пойдет. Поэтому, если дворянство хочет выжить, оно должно обуржуазиться.

За такое вольнодумство в высших кругах Витте многие откровенно ненавидели.

Главным яблоком раздора европейских держав на Дальнем Востоке на тот момент являлась Корея. Слабая страна, занимающая выгодное положение, была желанным призом для всех. Корейский полуостров занимал стратегическое положение между Китаем и Японией. Владеющий Кореей, владел и всеми прибрежными коммуникациями. Помимо этого, Корея была богата углем и древесиной. Поэтому на нее заглядывались и Пекин, и Токио, и, конечно, Лондон.

– Если сегодня в мире есть яблоко политического раздора, то это Корея! – говорили в то время в европейских кабинетах.

– Корея – это нож, направленный в сердце Японии! – заявлял японский премьер-министр Ито Хиробуми. – Поэтому взятие ее под наше правление – главная цель нашей сегодняшней политики!

Еще в 1876 году Корея под военным давлением подписала договор с Японией и открыла ей свои торговые порты. Следующие десятилетия Страна восходящего солнца и империя Цин с переменным успехом боролись за контроль над Пхеньяном.

В 1884 году корейские реформаторы попытались избавиться от тех и других, но не случилось. Мятеж был подавлен маньчжурским гарнизоном. Японцы собрались было воевать с Китаем, но потом передумали. После долгих переговоров стороны договорились «доить» Корею совместно, объявив совместный японо-маньчжурский протекторат. Однако и в Пекине, и в Токио понимали, что это лишь передышка и главная схватка за Корею еще впереди.

Надо сказать, что Япония готовилась к неизбежному столкновению с Китаем давно и тщательно. Современный флот и армия стали следствием политических и экономических реформ, начатых более двух десятилетий назад, с началом так называемой реставрации императора Мэйдзи. Японский флот фактически копировал английский. Именно в Англии обучались японские морские офицеры, а английские советники были на каждом японском корабле. Что касается сухопутной армии, то японцы копировали ее по образцу немецкой, заимствуя как военную систему, так и саму организацию.

В июне 1894 года императрица Китая Цыси по просьбе Пхеньяна направила в Корею полки своей лучшей Хуайской армии для подавления восстания, поднятого религиозной сектой тонхаков. Узнав об этом, сразу же возбудились японцы и также направили в Корею свои войска, хотя их об этом никто не просил. Мало того, японцы потребовали от корейского короля «реформ», предполагавших, прежде всего, изгнание китайцев.

Понимая, что дело плохо, советник императрицы Цыси, престарелый генерал Ли Хунчжан, надеялся лишь на вмешательство великих держав. Основания для этого были. При этом в Пекине рассчитывали, прежде всего, на Англию. Ведь та имела интересы и в Китае, и в Корее, и в Японии. Англичане контролировали значительную часть «китайского пирога», удерживая первое место в импорте товаров в Корею. Конечной мечтой Лондона на Дальнем Востоке являлся японо-китайский союз под руководством Британии. Это бы позволило остановить дальнейшее продвижение России на Дальнем Востоке и в Азии. Но подружить Пекин и Токио было труднее, чем скрестить ежа с гадюкой.

Увы Ли Хунчжан в своих расчетах ошибся. К этому времени Англия уже сделала свой выбор. Как лучший из раздражителей для России была определена Япония. Поэтому англичане были готовы к уступкам Японии даже за счет Китая.

Не зная об этом, в середине июня 1894 года Ли Хунчжан попросил англичан о посредничестве в конфликте с Японией. Он предложил направить английскую эскадру к японским берегам для политической демонстрации. В Лондоне такой наивности только посмеялись. Министр иностранных дел Англии граф Кимберли через посла в Пекине передал Ли Хунчжану:

– Мы готовы уговорить японцев вывести войска из Кореи, однако японцы сохранят там свою опеку. Но это при условии, что Пекин даст согласие на проведение реформ в Корее.

Фактически Пекину предлагали отдать Корею без войны. Теперь даже Ли Хунчжан понял, что после английских «реформ» Пекину не видать Кореи, как своих ушей. Единственно, что тот мог сделать, отказаться от переговоров с японцами. В ответ на это из Токио заявили, что выводить войска тоже не будут. При этом японцы действовали вызывающе, нагло, будучи уверены, что никакая третья держава не выступит против них. Это им гарантировали англичане.

Что касается России, то после некоторых колебаний она ограничилась лишь формальным пожеланием к Японии о выводе войск из Кореи. Конечно, на самом деле Петербург не желал японского господства в Корее. Еще в 1888 году Особое совещание, созванное Александром III, приняло резолюцию, которая предусматривала блокирование попыток других государств «превратить Корею в орудие антироссийской политики». Однако наши военные позиции на Дальнем Востоке были еще очень слабыми. Из-за отсутствия железных дорог русский Дальний Восток был оторван от центра империи. Кроме этого, в Петербурге тогда Японию еще и откровенно недооценивали…

20 июля 1894 года японский посланник в Сеуле вручил ультиматум корейскому правительству, в котором требовался немедленный вывод китайских войск из Кореи. Сеул беспрекословно выполнил требование Токио, и китайские войска начали понемногу покидать Страну утренней свежести. Но война была для Токио уже делом решенным и вывод китайских войск уже ровным счетом ничего не значил.

23 июня японские войска захватили королевский дворец в Сеуле. Столичный гарнизон был разоружен, а корейское правительство разогнано. В тот же день японцы сформировали свое правительство. Теперь Япония получила полный контроль над Кореей. Первое, что сделало новое правительство, – разорвало все вассальные договоренности с империей Цин и обратилось к Японии с «просьбой» о полном изгнании китайских войск. В Токио милостиво согласились помочь. Впрочем, к этому времени японский флот без всякого объявления войны уже начал топить китайские суда с солдатами и пушками…

Так в 1894 году началась японо-китайская война. Вскоре произошли и первые бои. Японцы пытались атаковать отходивший на север Кореи китайский арьергард, но были разбиты в сражении у Сонхвана толковым генералом Не Шичэном, который в полном порядке присоединился к главным силам.

Однако талантливого Не Шичэна командующим не назначили. Его подсидел бесталанный интриган генерал Е Чжичао. Верховное же командование китайскими войсками и флотом осуществлял престарелый Ли Хунчжан, чей полководческий опыт ограничивался несколькими карательными экспедициями против разбойников-хунхузов.

Но главной проблемой для Китая являлась даже не слабость командования, а архаичная феодальная система, когда каждая провинция имела не только собственную армию, но и собственный флот! Этот идиотизм привел к тому, что против Японии фактически воевала только армия восточной провинции Аньхой (Хуайская армия) и базировавшийся на порты Вэйхайвэй и Люйшунькоу (Порт-Артур) Бэйянский флот (один из четырех, имевшихся тогда в Китае!). Истории в Китае происходили тогда просто поразительные. Например, базировавшийся на Шанхай Наньянский флот, вместо того чтобы прийти на помощь Бэйянскому, самовольно ушел вверх по реке Янцзы… и спрятался там до конца войны. А наместник южнокитайской провинции Гуандун просто заявил, что его провинция с Японией не воюет! Тем временем Хуайская армия Е Чжичао начала постепенно собираться у Пхеньяна. Туда же двинулась с юга и японская армия генерала Нодзу.

15 сентября произошло решающее для Кореи сражение под стенами Пхеньяна. 20-тысячной армии Е Чжичао противостояла 40-тысячная армия японцев.

Уже через несколько часов армия Е Чжичао была окружена и потерпела сокрушительное поражение. Остатки батальонов, воспользовавшись проливным дождем, в панике бежали к китайской границе. Теперь все надежды Пекина были на Бэйянский флот.

Исход борьбы на море решил бой в устье реки Ялу. 17 сентября 1894 года там произошло столкновение флотов адмирала Дин Жучана и эскадры вице-адмирала Ито Сукэюки.

Японский флот состоял из двух эскадр: летучей крейсерской (четыре быстрых крейсера) под командованием контр-адмирала Кёзё и главной (два броненосца, четыре крейсера и два вспомогательных судна) – адмирала Ито. Китайский флот – из двух броненосцев, десяти крейсеров, четырех миноносцев и двух канонерских лодок. Хотя количество кораблей у противников было примерно одинаковым, они сильно различались по качеству вооружения и уровню боевой подготовки. Преимущество здесь было за японцами. Любопытно, что командующий китайским флотом Дин Жучан являлся кавалерийским генералом, имевшим самое смутное понимание о боевых действиях на море.

Несмотря на это, начало сражения осталось за китайцами. Им удалось поразить японский флагман и нанести повреждения одному из крейсеров. Затем в атаку устремились крейсера японского летучего отряда, которые атаковали два китайских небронированных крейсера, находящихся на правом фланге. Огонь был точен, китайские крейсеры загорелись и выбросились на отмель. После этого главные силы японцев, вступив в перестрелку с бронированными кораблями китайцев, двинулись на соединение с крейсерами летучего отряда. Тем временем китайские крейсеры, в свою очередь, атаковали корвет, канонерку и вооруженный транспорт японцев, отставших от основной эскадры. Эти корабли получили повреждения и, скорее всего, были бы потоплены, но их спас подход летучего отряда, который отогнал китайские крейсеры. Соединившись с летучим отрядом, японская эскадра взяла китайцев в два огня. Здесь сказались более современная японская артиллерия и отличная подготовка комендоров. В результате этого боя большинство китайских кораблей получили серьезные повреждения, а один крейсер потоплен. Тем не менее китайцы держали удар и продолжали отбиваться из последних сил. Боевую линию покинул лишь китайский броненосец «Цзи-Юан» капитана Фонга. Трусливый капитан поспешил удрать, протаранив и потопив во время своего бегства один из своих поврежденных кораблей. Впрочем, во время этой схватки серьезно пострадали и японские корабли. К тому же у японцев подходил к концу боезапас. Поэтому адмирал Ито отдал приказ о прекращении боя. После этого обе эскадры разошлись в противоположные стороны. В результате боя в устье реки Яйлу китайцы потеряли четыре крейсера, остальные их корабли получили повреждения различной степени. Японцы не потеряли ни одного корабля, но все имели повреждения, а четыре едва держались на плаву.

После боя поредевший Бэйянский флот ушел в Вэйхайвэй, где и укрылся, не решаясь более выходить в море. Таким образом, победа осталась за японцами. Шокированное поражением, китайское правительство запретило адмиралу Дин Жучану ввязываться в новые бои с японцами. Это решение обеспечило японцам фактическое господство в Желтом море. Теперь у них появилась возможность беспрепятственно перебрасывать в Корею новые дивизии.

В то время, когда в Пекине готовились к празднованию 60-летия императрицы Цыси и предполагались неслыханные по роскоши торжества, японцы перешли в генеральное наступление. Вначале Китай предпринял попытку остановить японцев на границе силами остатков Хуайской армии. Разумеется, деморализованные солдаты остановить наступление 1-й японской армии генерала Ямагатане не смогли. Форсировав реку Ялу, японцы вторглись в Южную Маньчжурию, перенеся военные действия на территорию Цинской империи. Пока корпус генерал-лейтенанта Кацура Таро продолжал преследование отступающей Хуайской армии, отрезая от континентального Китая Ляодунский полуостров, корпус генерал-лейтенанта Оку Ясуката двинулся в северном направлении на Мукден. Вскоре японцы почти без сопротивления заняли юго-восточную часть провинции Шэнцзин и хотели продвинуться дальше, но были остановлены контратаками генерала Не Шичэна.

Потерпев неудачу в направлении Маньчжурии, генерал Ямагата нарастил силы против Ляодунского полуострова, сосредоточив там только что прибывшую 2-ю армию генерала Ояма Ивао.

Главным пунктом обороны полуострова была крепость Люйшунь (Порт-Артур). Империя Цин потратила 16 лет на строительство этой базы, которая превосходила Гонконг по всем показателям. Холмистый ландшафт предоставлял городу естественную защиту, а благодаря оборонительным сооружениям и мощной артиллерии, Люйшунь считался неприступной крепостью. Помимо всего прочего, здесь располагались современные сухие доки.

Крепость вполне могла долго сопротивляться, но офицеры гарнизона во главе с комендантом, прихватив казну, просто сбежали. Надо ли удивляться, что в течение последующего дня японцы, почти не встречая сопротивления, захватили и крепость, и город, огромные запасы снаряжения и боеприпасы, судоремонтный док и арсенал. Мало того, ворвавшись в Люйшунь, японцы устроили настоящую резню, истребив в течение нескольких дней до шестидесяти тысяч человек, включая женщин и детей. По мнению японского командования, эта акция устрашения должна была вызвать ужас и парализовать волю китайцев.

Падение Люйшуня вызвало панику в Пекине. Спасая себя, коварная Цыси объявила главным виновником никчемного Ли Хунчжана, а сама на время отошла от дел. Воспользовавшись этим, молодой император Гуансюй изгнал Ли Хунчжана, передав военную власть опальному великому князю Гуну.

К этому времени война уже полностью опустошила цинскую казну. Поэтому Пекин был вынужден взять у Англии два больших займа на общую сумму 28 миллионов лянов. Но было понятно, что на победу в войне уже нет никаких надежд. Поэтому с ноября 1894 года великий князь Гун начал готовить мирные переговоры с Японией. В январе 1895 года в Токио была послана официальная делегация. Однако китайцы поторопились. Поскольку Япония еще не захватила всего, на что рассчитывала, начатые было в Хиросиме переговоры они нагло прервали, а самих китайских переговорщиков выгнали.

Делать нечего, китайцам пришлось воевать дальше. Чтобы изгнать японцев из Маньчжурии, великий князь Гун в декабре 1894 года двинул на север еще не участвовавшие в войне разношерстные и вооруженные кремневыми ружьями провинциальные войска, составившие так называемую Сянскую армию под командой лянцзянского наместника Лю Куньи.

Что касается японцев, то их следующей стратегической целью после взятия Люйшуня стала китайская военно-морская база Вэйхайвэй, расположенная на Шаньдунском полуострове. Захват Вэйхайвэя позволил бы Японии взять под полный контроль залив Бохай, приблизиться со стороны моря к Пекину и устранить угрозу для японских морских путей снабжения со стороны остатков Бэйянского флота.

Вскоре японцы с суши и с моря уже блокировали находившийся в порту Вэйхайвэй Бэйянский флот. Форты Вэйхайвэя проектировались немецкими инженерами и, по оценкам западных наблюдателей, были вполне современны и мощны. Оборонительные сооружения представляли собой серию двенадцати наземных укреплений с видом на вход в гавань, оснащенных артиллерийскими орудиями, и двух укрепленных островов в заливе. Входы в гавань перекрывались боновыми заграждениями для предотвращения нападения извне, а остатки Бэйянского флота базировались внутри. Поэтому английский военный советник Уильям М. Ланг, прикомандированный к Бэйянскому флоту, утверждал, что форты Вэйхайвэя неприступны, и насмехался над слухами о готовящемся японском нападении.

Но скоро китайцам стало не до смеха. 7 февраля во время первой же атаки японский флот уничтожил три китайских корабля и еще один серьезно повредил. Также японцам удалось захватить оборонительный форт на одном из островов. После этого поражение китайской стороны становилось неотвратимым и было лишь вопросом времени.

В последующие дни, атакуя крепость, японцы заняли ее южные форты. В течение последующих девяти суток китайцы отчаянно оборонялись, но силы были неравны. 30 января началась решающая атака на сухопутные укрепления, расположенные с южной и восточной стороны города. Китайские части держали оборону в течение девяти часов, после чего бежали. После того как почти все наземные укрепления оказались в руках японцев, положение китайского флота осложнилось еще больше, так как появилась возможность расстрела китайских кораблей с суши. Когда же японцам удалось снять боновое заграждение, их миноносцы торпедировали несколько китайских кораблей, в том числе и флагманский броненосец «Динъюань», который в результате выбросился на берег. После этого стало понятно, что все кончено, на китайских кораблях и в фортах Люгундао вспыхнул мятеж. Командиры кораблей и иностранные инструкторы отказались выполнить приказ адмирала Дин Жучана идти на прорыв в море, чтобы там затопиться. Мятежники, к которым примкнуло большинство деморализованных солдат и матросов, требовали немедленной капитуляции. 12 февраля 1895 года Дин Жучан вступил в переговоры с вице-адмиралом Ито. Японцы обязались отпустить сдавшихся на все четыре стороны. Боясь коварных сынов Страны восходящего солнца, Дин Жучан попросил, чтобы гарантом договоренностей стал командир английской эскадры, находившейся вблизи от Вэйхайвэя, но Ито эту просьбу отверг.

Однако предателями в китайском флоте были не все. Так, узнав о готовящейся капитуляции, командир броненосца «Динъюань» Лю Бучань взорвал свой корабль, после чего покончил с собой. Покончили самоубийством и некоторые другие командиры цинских боевых кораблей. Сам адмирал Дин Жучан, подписав все пункты капитуляции, также отверг предложение о личном политическом убежище и принял яд. Командование остатками китайского флота принял шотландский вице-адмирал Макклюр.

14 февраля Бэйянский флот и крепость Вэйхайвэй сдались неприятелю.

Тем не менее, получив известие о падении Вэйхайвэя и уничтожении Бэйянского флота, в Пекине еще не считали войну окончательно проигранной. Поскольку Хуайская армия после понесенных поражений была уже небоеспособна, ставку в войне цинский двор сделал на Сянскую армию, которую и двинул вперед. Эта армия должна была остановить наступление японцев на рубеже реки Ляохэ.

В конце февраля 1895 года японцы под командованием генерала Нодзу перешли в новое наступление. В первой декаде марта они одним ударом разбили и обратили в бегство несчастную Сянскую армию. Тогда же была захвачена главная тыловая база китайцев город Инкоу, где японцам достались огромные трофеи. После этого агрессора сдерживать было уже нечем. В Пекине опять началась паника, цинский двор готовился к бегству. После этого власть окончательно перешла в руки так называемой «партии мира» во главе с великим князем Гуном.

30 марта было объявлено двадцатидневное перемирие. При этом Токио был заинтересован в затягивании войны, чтобы успеть захватить Тайвань и архипелаг Пэнху, куда японцы вскоре высадили десанты. При этом они настаивали, чтобы Китай на переговорах был представлен опальным генералом Ли Хунчжаном, которого надеялись обхитрить. Делать нечего, возвратив старику все награды и чины, его послали на переговоры в японский город Симоносеки.

С японской стороны переговоры возглавил премьер-министр граф Ито Хиробуми. Условия японцев были самыми унизительными. Китай должен был выплатить гигантскую контрибуцию 750 миллионов лянов серебра, также передать Японии наиболее важные китайские порты и остров Тайвань. Корея объявлялась независимой от Китая и фактически становилась зависимой от Японии. Когда же Ли Хунчжан отклонил эти требования, на него было совершено покушение. Однако генерала не убили, а ранили, то есть предупредили, чтобы он был сговорчивее. Пока Ли Хунчжан приходил в себя от ран, японцы успели захватить архипелаг Пэнху. Очухавшийся Ли Хунчжан намек понял и отныне соглашался со всеми японскими требованиями.

17 апреля 1895 года в Симоносеки был подписан унизительный для Китая Симоносекский договор. В мае 1895 года началась передача представителями цинской администрации японцам островов Пэнху, Тайваня и Ляодунского полуострова.

Подписание договора вызвало в Китае многочисленные протесты, но это уже никакого значения не имело. Англо-японский писатель Лафкадио Хирн, описывая возвращение японских войск после войны с Китаем, приводил слова некого старого японца о погибших солдатах: «Из Китая и из Кореи они придут, и те, кто покоятся в морских глубинах… Они услышат зов и в тот день, когда воинства Сына Неба двинутся против России…» Что ж, в Японии прекрасно понимали, кто станет ее следующим противником…

Между тем в итоги японо-китайской войны вмешались европейские державы. Если параграфы Симоносекского договора вполне устраивали Англию, то они очень не понравились России, Франции и Германии, которые заявили решительный протест, пригрозив даже боевыми действиями. После этого Япония в обмен на увеличение контрибуции была вынуждена отказаться от аннексии Ляодунского полуострова.

Вскоре после войны потеряла власть и всемогущая императрица Цыси. Бывшая куртизанка и опытная интриганка была отстранена от власти своим племянником императором Гуансюем. Китай медленно, с большим скрипом становился на путь реформ.

Победа Японии над Китаем еще больше запутала геополитическую ситуацию на Дальнем Востоке. Прежде всего, поменялся хозяин у Пхеньяна. Вместо китайцев теперь на Корею претендовали еще более алчные, чем маньчжуры, японцы. Если до войны Япония воспринималась в Европе как политический карлик, то отныне она, казалось, была готова вмешаться даже в Большую Игру Лондона и Петербурга.

Между тем логика и опыт Большой Игры в Синьцзяне и Тибете побуждали российскую дипломатию вступить в борьбу за Корею и Маньчжурию. Но то, что было вполне оправдано в Центральной Азии, на Дальнем Востоке было намного рискованней.

Дров в разгоравшийся костер подкинул и Генеральный штаб. Там подготовили меморандум, утверждавший, что только Корея сможет обеспечить Россию незамерзающим морским портом на Тихом океане.

– Наша дорога в Корею проходит через Маньчжурию, – подчеркивал начальник Генштаба генерал от инфантерии Обручев. – Корея – это цель, тогда как Маньчжурия остается лишь средством к достижению цели.

Военный аналитик князь Волконский считал, что над Кореей следует учредить российский протекторат по примеру Бухары.

– Зачем выдумывать телегу! – утверждал Волконский. – У нас имеется уже отработанная схема, а туземцы везде одинаковы!

Из хора сторонников корейской экспансии выпал умный и скромный начальник штаба Приамурского военного округа генерал-майор Чичагов.

– На Дальнем Востоке нельзя играть по правилам Туркестана! – утверждал он. – Здесь совсем иные реалии и иная степень политического риска. При этом Англия и здесь остается нашим главным противником. Наиболее же реальным союзником англичан на Дальнем Востоке и, следовательно, нашим врагом очень скоро станет Япония. Надеюсь, что в Петербурге обратят внимание на принятую японцами программу ускоренной модернизации и перевооружения армии и флота. По моим данным, к 1904 году они ее завершат. Именно тогда Лондон и бросит японцев против нас!

Увы, к прогнозам умницы Чичагова тогда никто не прислушался…

Единого мнения в российском политикуме относительно дальнейшей политики на Дальнем Востоке не было. Всякий тянул в свою сторону. Одни жестко критиковали цинские власти и призывали правительство пойти на соглашение с Японией. Другие, наоборот, ратовали за образование некой паназиатской империи под эгидой России. Газеты вовсю запугивали обывателей нашествием азиатов. Ловкий публицист Левитов в серии зловещих памфлетов о грядущем наступлении азиатских полчищ на Европу ввел новый термин – «желтая угроза», немедленно всеми подхваченный. Истерия докатилась до дальних деревень, где бабки-вещуньи пугали крестьян:

– Всем настанет конец, когда поднимется китаец!

Если до войны большинство наших дипломатов считали, что противостоять влиянию Лондона на Пекин можно, лишь поддерживая баланс между Россией, Англией, Китаем и Японией, то теперь же Россия, как старый богатырь, стояла на распутье трех дорог. Первый – это соглашение с Японией по разграничению интересов в Маньчжурии и Корее. Второй – договоренность с Англией об ограничении амбиций Токио. Третий – союз с империей Цин, чтобы втянуть Пекин в орбиту нашей политики и, таким образом, устранить угрозу с суши своим дальневосточным границам. Не мудрено, что у каждого нашлись и свои приверженцы среди руководства России.

Так, начальник Генерального штаба генерал-адъютант Обручев считал лучшим вариант № 1, предполагая оккупацию войсками Северной Маньчжурии.

– Именно поэтому нам не стоит препятствовать переходу Кореи под контроль Японии. Пусть это будет головная боль англичан и китайцев. Мы же, решив свои задачи, будем наблюдать за их сварой со стороны! – обозначил свою позицию Обручев.

В свою очередь, генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович и министр иностранных дел князь Лобанов-Ростовский ратовали за вариант № 2.

– Противодействие России способно толкнуть Токио в объятья Лондона, – убеждал Лобанов-Ростовский. – Чтобы избежать этого сценария и изолировать японцев мирными средствами, правительству надобно организовать демарш европейских держав под предлогом чрезмерно алчных требований Японии к Китаю. Не секрет, что Англия делает ставку против нас на Китай, поэтому Японию она и дальше будет рассматривать как конкурента на Тихом океане, особенно после возможного распада Цинской империи. В то же время Япония, усиливаясь как морская держава, вряд ли избежит столкновения с Англией, по крайней мере, на дальневосточных морях. Посему я выступаю за продолжение диалога с Лондоном.

Вторя министру иностранных дел, приводил свои аргументы и морской министр:

– Англия фактически создает свой Тихоокеанский флот. Поэтому нам надо срочно увеличить морской бюджет и строить свой полноценный флот для Дальнего Востока, а также линию приморских крепостей!

– А где на все это взять денег! – возмущался министр финансов Витте.

– Это уже не моя печаль! – отвечал августейший генерал-адмирал. – На то вы на должность и поставлены, чтобы деньги выискивать!

Увы, мечты Лобанова-Ростовского об общем демарше европейских держав против Японии не сбылись. Франция и Германия предпочли отмолчаться.

Поэтому в апреле 1895 года Витте и Ванновский убедили Николая II принять третий вариант. Вдохновленный красноречием советчиков, Николай размечтался:

– Я верю, что нам удастся создать на берегах Тихого океана собственную «Русскую Индию». Именно поэтому я выбираю дружбу с маньчжурской династией и конфронтацию с Токио!

Летом 1896 года в Россию на коронационные мероприятия Николая II прибыл «серый кардинал» правительства Цыси Ли Хунчжан, тот самый, кто, подписывая Симоносекский мир, едва не погиб от японской пули. Уже в пути китайского политика готовили к важной встрече. Так, в Порт-Саиде с ним встретился личный посланник Витте князь Ухтомский. Тема беседы была секретной и конкретной: Россия намеревалась получить в Маньчжурии такую же концессию на железнодорожное строительство, какую Франция получила в Южном Китае. Речь шла о лоббировании российских интересов в Китае, причем, конечно же, не бескорыстно. Поэтому во время визита Ли Хунчжана он без особых возражений подписал с министром иностранных дел князем Лобановым-Ростовским и министром финансов Витте соответствующий договор, вошедший в историю под названием «договор Ли – Лобанова». А после отъезда Ли Хунчжана в Петербурге появился принадлежавший ему китайский чайный дом, приносивший хозяину немалый доход.

В июне 1896 года русские и китайские дипломаты подписали Московский протокол, который предоставил России исключительные права на строительство железной дороги через Маньчжурию к Желтому морю. Более того, отныне Пекин был обязан совещаться с Петербургом по вопросам своей внешней политики. Кроме этого, Россия учреждала особый Русско-Китайский банк для финансирования новых проектов и брала под контроль китайскую и корейскую армии, направляя туда военных инструкторов. В рамках Большой Игры это был очень серьезный ход, который одним махом менял ситуацию на Дальнем Востоке. Было очевидно, что вскоре последует ответная реакция со стороны Англии – таково было незыблемое правило Большой Игры. Впрочем, к этому в Петербурге были готовы.

Хуже было иное. Несмотря на утвержденный императором курс нашей дальнейшей политики в Дальневосточном регионе, межведомственная борьба группировок в высших эшелонах власти продолжилась, что серьезно затрудняло проведение выверенного политического курса. Примером тому служит подписанное в апреле 1898 года послом бароном Розеном соглашение с Японией по Корее (т. н. протокол Ниси – Розена). Удивительно, но ряд положений этого соглашения прямо противоречил статьям Московского протокола.

– Воистину, у нас правая рука не знает, что делает левая! – сокрушались тогда мидовские чиновники.

В целом Европа восприняла нашу политическую инициативу в Дальневосточном регионе спокойно, усматривая в ней упреждающий маневр по отношению к Китаю и Японии. Разумеется, совершенно иной была позиция Англии. Сент-джеймский кабинет был раздражен действиями коллег с Певческого моста. Премьер-министр Роберт Солсбери был категоричен:

– Русские снова пытаются окружить Индию зависимыми от себя и враждебными нам государствами!

– Нынешняя активность Петербурга на Дальнем Востоке грозит нарушением сложившегося баланса! – поддержали его другие члены кабинета.

Как всегда, не обошлось без ястребов, которых возглавил лорд Джеймс Керзон, писавший: «Именно Россия угрожает ее (Цинской империи. – В.Ш.) границам в Восточном Туркестане и на Памире, Россия, которая постоянно под предлогом научного изучения покушается на Тибет, Россия, чья тень нависает над Кореей, Россия, которая строит великую Транссибирскую железную дорогу, способную позволить ей доставлять войска в любой пункт границы с Китаем, протяженностью 3 тысячи 500 км».

Предприимчивый и честолюбивый старший сын барона Скарсдейла, свой путь в большой политике Керзон начал на посту помощника министра по делам Индии. Разумеется, Керзон принадлежал к консерваторам-тори, причем считался там одним из самых правых. В 1895 году в новом кабинете маркиза Солсбери он занял пост заместителя министра иностранных дел. При этом на откуп Керзону была отдана политика Англии в Азии. При этом залогом своей блестящей политической карьеры он считал воинственную русофобию. Журналистам Керзон заявлял так:

– Проникновение России в глубь Китая гарантирует нам самые негативные геополитические последствия! Если Россия разместит эскадру в корейских портах, нас ожидают осложнения для судоходства и военной деятельности в бассейне Янцзы и в Желтом море.

– Что же вы предлагаете? – спрашивали его журналисты.

– Не пускать русских в Китай! – в ответ пыхтел им своей трубкой воинственный лорд. – Как понимаете, на самом деле все очень просто!

Керзону вторил отставной вице-адмирал Чарльз Бересфорд: «Британские торговцы указали, что, если Россия открыто аннексирует Маньчжурию, Корея будет отрезана и попадет под ее (России. – В.Ш.) полную власть; Монголия будет легко поглощена, а вместе с ней и обширные пространства для скотоводства, необходимые Китаю. Это позволит России контролировать орды иррегулярной кавалерии, которые до недавнего времени опустошали весь Китай, и также даст им контроль над многими миллионами закаленного и выносливого населения, которое нужно только натренировать и дисциплинировать, чтобы использовать в качестве наилучших в мире солдат. Они также подчеркнули, что если Россия овладеет этими территориями, то ничто не сможет остановить ее продвижение с севера Китая к его центру, а из центра – к Индии, парализуя тем самым английскую торговлю и предпринимательство».

Заведующий внешнеполитическим отделом газеты «Таймс» Вилли Чайрол писал о страхе перед «русской лавиной» в Восточной Азии.

– Посмотрите в глаза правде! – призывал он своих читателей. – Русские только ждут удобного момента, чтобы смести наши порядки при помощи местных туземцев! Россия вот-вот подчинит себе Цинскую империю, после чего этот «больной человек» Дальнего Востока умрет, а его наследство присвоят русские!

В высших кругах Англии постепенно наступало понимание необходимости смены внешнеполитического курса. Лондону срочно был необходим союзник, так как в одиночку противостоять на Тихом океане сразу нескольким серьезным державам Лондон не мог. Первоначально английские политики решили было опереться на Китай, но насквозь прогнившая Цинская империя создавала больше проблем, чем могла чем-то помочь. Нищая Корея была не в счет. Оставалась Япония.

Тот же Керзон и его единомышленники, ранее настаивавшие на союзе с Цинской империей, после ее разгрома мгновенно переметнулись на сторону победителя, заявив, что лучше Японии для Лондона союзника нет и быть не может.

Но осторожный премьер-министр Солсбери все еще пребывал в сомнениях, не решаясь сделать свой окончательный выбор.

От английских ястребов не отставали и ястребы американские. Так, журналист с Потомака Беверидж метафорически описывал русское продвижение на Дальнем Востоке: «Итак, русское наступление – это финансовое и коммерческое движение от Владивостока, напоминающего Гибралтар, на севере вдоль берегов Тихого океана вплоть до самой цитадели английского влияния на крайнем юге Китая. Это также и дипломатическое наступление через провинции Королевства цветов (так иногда в то время именовали Корею. – В.Ш.) все туда же на крайний юг. Это наступление торговыми судами и боевыми кораблями из Одессы… русскими крестьянами, создающими хозяйства и постоянное жилье в бассейне Уссури, богатой плодородными землями, и даже в пределах Маньчжурии; городами и поселками в самом ее сердце, которую до настоящего времени все мудрейшие государственные деятели мира считали, хотя и не без опасений, исконно китайской территорией».

Впрочем, помимо России, головной болью для англичан на Дальнем Востоке являлась и Германия. Кайзер Вильгельм имел амбиции куда больше, чем российский император. Немцы нагло захватили китайскую бухту Цзяочжоу, создали на полуострове Шаньдун свою военно-морскую базу и, самое главное, начали энергично вытеснять английские товары на азиатских рынках.

Поэтому англичане стояли перед нелегкой дилеммой, с кем дружить и против кого? Если соперники обозначились сами – Россия и Германия, то с союзниками в Европе дело обстояло сложнее.

Надо сказать, что в тот момент большая часть английского истеблишмента выступала за компромисс с Россией, мотивируя это усилением российских позиций на Дальнем Востоке, наличием франко-русского союза и, что самое главное, резким возрастанием германского влияния в Европе.

Английский политик и издатель «Азиатского ежеквартального обозрения» Деметриус Боулджер заявлял:

– В своем движении к Тихому океану Россия лишь повторяет наше стремление господствовать на всех морях мира и проникать на каждый континент, где это выгодно. При этом мы имеем огромный опыт Большой Игры, когда компромиссы помогали решать самые сложные вопросы. Поэтому, не лучше ли на Дальнем Востоке сразу обо всем договориться с русскими?

Самую большую опасность английские аналитики видели в русско-французском союзе.

– К сожалению, сегодня Россия и Франция единым фронтом, и мы скоро ощутим на себе их смертельную хватку! – констатировали они. – Если к этому союзу хотя бы временно примкнет Германия, то наше лидерство в мире будет низвергнуто!

Расклад сил прекрасно понимали и в Петербурге. В феврале 1895 года министр иностранных дел России записал в своем дневнике: «Прежде всего, для нас важно обеспечить безопасность и целостность Кореи, потому, что даже такое сотрудничество ad hoc (с Францией и Германией. – В.Ш.) способно ограничить британские амбиции в Азии, представив европейские проблемы совершенно в ином свете».

К неудовольствию «ястреба» Керзона и его команды, большая часть английской политической элиты была настроена в пользу оборонительных союзов по региональным вопросам в Азии.

– Давно следует признать, что мы не можем остановить и подавить Россию, поэтому лучшим выбором было бы дружественное соглашение с ней! – говорили наиболее осторожные политики.

«Почему бы не вступить в соглашение с Россией на Дальнем Востоке, чтобы разграничить там сферы влияния, несмотря на споры по европейским делам?» – заявлял в своих публикациях английский разведчик и журналист Норманн Генри, вернувшись из командировки в Китай.

В 1896 году на небосклоне Большой Игры внезапно появилась новая весьма странная фигура – отставной кавалергард Александр Безобразов. Родословная у Безобразова была, как у породистого дога, отец – камергер, мать – графиня, оба деда – генералы и сенаторы, а прапрадед – граф Федор Орлов, младший брат фаворита императрицы Екатерины. По окончании Пажеского корпуса в 1873 году Безобразов был выпущен корнетом в Кавалергардский полк и вскоре произведен в поручики. Из всех качеств, присущих человеку, самым развитым у Безобразова была предприимчивость. Наблюдая за своим сыном, отец-камергер только качал головой:

– Тебе бы, Сашка, не на лошади скакать, а пейсы крутить в лавке ростовщической, цены бы тебе не было! Всех вокруг пальца обведешь!

– А на что мне пейсы, когда я и в мундире кавалергардском всюду выгоду свою сыщу! – отшучивался предприимчивый сынок.

Во время Русско-турецкой войны Безобразов неожиданно объявил, что придумал некую смертоносную самодвижущуюся мину, от которой туркам не будет никакого спасения. Удивительно, но под еще никем не виденное изобретение он выбил немалые деньги, после чего не скучно провел время в Николаеве, якобы изготавливая свою мину. До конца войны он, разумеется, так ничего и не изготовил, но мнение у начальства о себе как о человеке деятельном и вертком составить сумел, потому и стал штаб-ротмистром.

Дальнейшая служба в полку была Безобразову неинтересна, поэтому вскоре он вышел в отставку, поступив в управление коннозаводства. Там простора для него было куда больше, ведь хорошая породистая лошадь стоила целое состояние! И вскоре Безобразов уже заправлял хозяйственной частью императорской охоты, куда брали людей неболтливых и проверенных. Там Безобразов также не подкачал и в результате оказался директором коннозаводства в Иркутске. Здесь Безобразов уже развернулся еще более серьезно, за что получил орден Владимира 4-й степени и чин действительного статского советника (что соответствовало чину генерал-майора!). После этого Безобразов решает, что вполне созрел для более серьезных дел. Своему отцу он объявил:

– Так что, милый папа, подумал я тут и решил принять участие в Большой Игре!

– Это на чьей же стороне? – не без ехидства спросил отец-камергер.

– Разумеется, исключительно на своей! – усмехнулся смышленый сын.

Начал свою политическую деятельность Безобразов составлением в 1896 году обширной записки, в которой обрисовал неизбежность войны с Японией. На самом деле во взглядах отставного кавалергарда не было ничего нового, такие предложения тогда строили многие. Изюминка записки была в ином, в предложениях!

Надо признать, что предложение Безобразова было весьма необычным и неожиданным. Бывший кавалергард намеревался создать в Маньчжурии по границе с Кореей вдоль реки Ялу особые заслоны под видом акционерных обществ, аналогичных британской Ост-Индской компании, и, таким образом, осуществить постепенное мирное завоевание Кореи. Себя он, разумеется, видел во главе этих акционерных обществ.

– Чем мы хуже англичан! – доказывал Безобразов представителям российского политикума. – Они Индию вот уже три века доят, так почему же нам и не подоить Корею, коли она сама тому не противится! Дело я предлагаю верное, так как от него польза не только политическая, но и финансовая будет. А каждый, кто вовремя акционером нашим станет, тот обогатится до полной невозможности!

Изюминкой в проекте «Сашки-конкистадора» (как теперь иронично называли Безобразова в околополитических кругах) было то, что развивать бизнес он предполагал на казенные деньги, а прибыль делить исключительно между своими.

Надо сказать, что хитрый кавалергард все рассчитал точно. Если в рассуждениях о политической пользе проекта чиновники рангов высоких еще сомневались, то обещание обогатить участников проекта «до невозможности» пришлось по вкусу всем.

При этом ушлый Безобразов каждому из чиновников доверительно шептал на ухо:

– Уж вы, многоуважаемый Иван Иванович, всенепременно будете у меня наипочетнейшим акционером со всеми вытекающими выгодами…

Ну, и кто, спрошу я вас, устоит от таких предложений?

– Этот Сашка Безобразов – авантюрист, конечное дело. Но парень хват и прибыль просто носом чует! – говорили меж собой чинуши в кабинетах высоких. – Пусть попробует, а вдруг и вправду всех нас озолотит!

Проект Безобразова по этой причине был встречен сочувственно, так как сулил не только достижение политических целей на Дальнем Востоке, но и кое-что еще…

Затык вышел лишь с министром финансов Витте. Умный Витте быстро понял всю подоплеку безобразовского прожекта.

– Против личного предпринимательства сего господина я ничего не имею, – резюмировал Витте, – но участие в этом деле государства придаст проекту нежелательное политическое измерение. И с какого перепугу мы должны вкладывать народные деньги в чье-то частное предприятие? Посему лучше положить данную бумажку под сукно!

Но Безобразов был не из тех, кто так легко сдавался!

– Ничего-ничего, – покачал он головой, узнав о решении Витте. – Цыплят по осени считают! Так что все вы обо мне еще услышите!

Большая Игра, как известно, всегда включала в себя не только противоборство дипломатов и войну разведок, но и военно-экономическое развитие занимаемых территорий. Во второй половине XIX века это касалось, прежде всего, устройства железных дорог. Не случайно в Туркестане сразу же за стрелковыми батальонами Кауфмана и Скобелева в глубь пустынь потянулись стальные рельсы. Англичане ответили тем же в Индии. Поэтому, едва встал вопрос об активной политике на фактически оторванном от основной России Дальнем Востоке, немедленно встал вопрос и о строительстве к берегам Тихого океана железной дороги. Пытаться развивать Дальний Восток, опираясь на гужевой Сибирский тракт, было невозможно. Мечты и разговоры о сверхдальней железной дороге, которая бы соединила всю Россию, ходили давно, но решительно взялся за это дело лишь император Александр III. Главным движителем грандиозного проекта стал министр финансов Сергей Витте. Именно с его подачи Александр III сразу же отказался наотрез от помощи западных промышленников (в особенности от английских).

– Строить будем на свои средства и своими силами, благо опыта в строительстве железных дорог уже хватает! – заявил он на совещании с министрами.

– Ваше величество, я гарантирую, что денег на строительство у нас хватит! – решительно поддержал императора Витте.

Надо сказать, что Александр III придавал Транссибирской магистрали огромное значение, считая ее создание чуть ли не главным делом своей жизни. В 1887 году для изыскания будущей железнодорожной трассы были организованы сразу три экспедиции.

В 1890 году предварительные работы были закончены. Транссибирская магистраль должна была пройти по малозаселенной или совсем безлюдной местности и непроходимой тайге. Дорога должна была пересечь могучие сибирские реки, многочисленные озера, болота и вечную мерзлоту. Наиболее сложной преградой оказался Байкал, через который было решено организовать железнодорожный паром. Помимо самой железной дороги, необходимо было построить станции с жилыми поселками, многочисленные ответвления, депо и ремонтные мастерские. Столь грандиозное строительство требовало огромных средств. Даже по заниженным предварительным расчетам общая стоимость определялась в 350 миллионов рублей золотом. Разумеется, было понятно, что в процессе реализации проекта стоимость работ значительно возрастет.

В феврале 1891 года Комитет министров признал возможным начать работы по сооружению Великого сибирского пути одновременно с двух сторон – от Челябинска и Владивостока. Официальной датой начала строительства Транссибирской магистрали стало 31 мая 1891 года, когда наследник российского престола Николай Александрович заложил недалеко от Владивостока первый камень Уссурийского участка будущей железной дороги.

В 1894 году после внезапной смерти Александра III среди лоббистов Транссибирской железнодорожной магистрали возникло опасение – продолжит ли Николай II дело отца? Но все опасения оказались напрасными.

Надо сказать, что в начале царствования Николая II влияние на него Витте было очень большим. Именно поэтому Витте сделал все возможное, чтобы молодой император не только не охладел к задумке отца, но и продолжил начатое дело с еще большим энтузиазмом. Ну, а как подогреть мечты Николая II о золотом будущем России, умный и хитрый Витте знал. Всякий раз, завершая какой-нибудь доклад Николаю, он неизменно переводил речь на тему Дальнего Востока, заканчивая ее словами:

– Ваше величество, я абсолютно уверен, что не пройдет и десяти лет, как Россия будет доминировать от берегов Тихого океана и высот Гималаев. При этом залогом величия империи является Дальний Восток. Получив сей золотой ключ к двери в будущее, мы получим само будущее!

– А каковы риски, ведь те же англичане тоже не будут сидеть сложа руки? – все еще несколько сомневался Николай II.

– В том-то и дело, что дальневосточный проект не только значительно увеличит ресурсы России, но главное – не создаст никаких рисков, тем паче прямой угрозы войны, – убежденно настаивал Витте, буквально заражая оптимизмом молодого императора. – Вы только представьте! Мы полностью перевернем всю суть Большой Игры, заставив англичан играть уже по нашим правилам! Ведь одно дело пытаться вырвать Индию из их бульдожьих зубов и совсем другое – просто заморозить их мировую торговлю!

Наслушавшись грандиозных планов, император вечером откровенничал с супругой Александрой Федоровной:

– Мы с Витте хотим открыть для России весь Дальний Восток с его обширными ресурсами и рынками, прежде, чем те достанутся Англии и другим хищникам.

– О, Ники! А надо ли тратить столько сил и денег на такие дальние земли? – возразила императрица.

– Уверен, что надо! – мотнул головой уже убежденный министром финансов Николай. – Именно Дальний Восток вскоре станет нашей Индией, а Россия существенно увеличит свою промышленную и военную мощь.

Грандиозный план Витте предполагал не только строительство самой большой в мире железной дороги, которая должна была протянуться на 4500 миль через всю Россию, от Москвы на западе до Владивостока, но и ее продолжение до незамерзающих китайских портов на юго-востоке Евразии. Связав всю эту территорию воедино, Витте мечтал фактически построить вокруг этой дороги новую Россию с городами, заводами и портами. Закончить строительство Витте рассчитывал за какие-то двенадцать лет, ну, а затем приступить к освоению близлежащих к магистрали огромных территорий.

При этом Витте высчитал, что по окончании строительства магистраль будет способна перевозить товары и сырье из Европы до Тихого океана вдвое быстрее, чем морским путем.

– Таким образом, это привлечет не только российских, но и зарубежных бизнесменов, – рассуждал министр финансов решительно, – составив самую серьезную конкуренцию морским маршрутам – этим главным кровеносным артериям британской экономики.

– Да, это смело, очень смело! – соглашались оппоненты. – Но выдержим ли мы эту конкуренцию экономически и политически?

На эти опасения Витте лишь смеялся:

– Что вы, господа! Все обстоит как раз наоборот! Железная дорога даст возможность России эксплуатировать огромные, еще неиспользованные ранее ресурсы пустынных районов Сибири, через которые она пройдет. Мы перевезем жителей перенаселенной Европейской России по железной дороге на новое место жительства, заселим новые города, которые возникнут вдоль Сибирско-Дальневосточной магистрали, построим множество новых заводов, шахт и фабрик. Роль новой железной дороги будет решающей. Во время войны без малейшего риска вмешательства английского флота мы сможем со скоростью 15 миль в час беспрепятственно доставлять в восточном направлении войска и боеприпасы!

После этого смолкали голоса даже самых упертых оппонентов, так как весомых аргументов, чтобы возразить красноречивому министру финансов, не оставалось…

Транссибирскую магистраль еще только начали строить, а в Лондоне уже всполошились.

– К сожалению, ситуация складывается не в нашу пользу, – констатировал в ноябре 1899 года лорд Гамильтон в разговоре с лордом Керзоном. – Резкое расширение русскими сети железных дорог меняет баланс военного потенциала между нами и Россией. С постройкой Транссибирской магистрали мы не сможем успешно бороться против России на суше, кроме как поблизости от границ Индии.

– Это так, мой друг, но не все столь пессимистично, – раскурил Керзон свою знаменитую трубку. – Если Россия увязнет в Маньчжурии, то непременно умерит свой пыл в Афганистане и Персии, а это уже не так и плохо.

– Возможно, вы и правы, сэр! Но все же нам пора озаботиться поиском надежного союзника на Дальнем Востоке, такого как турки на Ближнем Востоке. Россия никогда не должна себя чувствовать в безопасности на всем протяжении своих границ.

– Думаю, лучшим союзником нам будет Япония. Но я бы не сбрасывал со счетов и Цинскую империю, – выдержав паузу, ответил Керзон, пуская изо рта кольца душистого табачного дыма. – У китайцев есть территориальные претензии к русским. Если убедить Пекин дать нам солдат, то в случае войны с Россией при поддержке нашего флота они смогут атаковать Владивосток с Николаевском, Посьет с Хабаровском и даже Петропавловск-Камчатский. Потеряв хотя бы часть опорных пунктов на Тихом океане, Россия войну проиграет. По результатам китайцы бы вернули себе оккупированную русскими провинцию Или, а мы обеспечили свои торговые интересы в северной части Тихого океана и одновременно взяли под контроль внешнюю политику Китая.

– Что ж, дорогой Джордж, вы на самом деле по праву занимаете должность заместителя министра иностранных дел. Уверен, что в скором времен вас ждет еще более блестящее политическое будущее! – развел руками лорд Гамильтон.

Уже через несколько дней в интервью «Таймс» Керзон заявил:

– Наша задача на Дальнем Востоке двойственная! Во-первых, мы должны подмять под себя Китай. А, во-вторых, создать тройственный альянс с ним и с Японией, чтобы противостоять агрессии коварных московитов!

– Значит ли это, что Дальний Восток станет главным театром Большой Игры? – задал вопрос дотошный журналист.

– Именно это я только что и сказал! – усмехнулся Керзон и, водрузив на голову цилиндр, дал понять, что беседа окончена.

Надо ли говорить, что едва интервью Керзона было опубликовано, оно сразу попало на стол начальнику российского Генерального штаба Сахарову.

– Заявление Керзона доказывает серьезность английской угрозы для наших владений на Дальнем Востоке в случае возникновения такого союза! – сделал вывод, докладывая императору, генерал-лейтенант Сахаров. – Даже объединив свой флот с французским, мы все равно не имеем шансов нанести англичанам поражения в океане. Кроме этого, согнав все морские силы в Порт-Артур, мы оставили уязвимым от атаки с моря Владивосток, а ведь пока не будет построен Транссиб, город и крепость снабжаются только пароходами из Одессы.

– Насколько быстро мы сможем перебросить к Владивостоку дивизии из Иркутского и Омского военных округов? – мрачно поинтересовался Николай II.

– В район Амура и Уссури, где, скорее всего, и развернутся боевые действия, войска прибудут только через пять месяцев. За это время англичане с китайцами уже оккупируют Приамурскую и Уссурийскую области, – четко доложил начальник Генштаба.

– Неужели все так безнадежно? – вздохнул император.

– Выходом из данного стратегического тупика может быть только ослабление английских морских сил на Тихом океане. Наш шанс – крейсерская война и мы над этим уже работаем! – подал голос морской министр адмирал Тыртов.

Через месяц группа флотских офицеров во главе с капитаном 1 ранга Степаном Макаровым действительно представила детальный план крейсерской войны на английских океанских коммуникациях между Канадой и Австралией. Разумеется, «макаровский план» был рискованным и даже авантюрным, но ничего лучшего придумать было пока просто нельзя. Все теперь зависело от скорости строительства Транссиба.

Большинство работ по строительству грандиозной железнодорожной магистрали производились вручную, орудия труда тоже были самые примитивные – топор, пила, лопата, кайло и тачка. Несмотря на это, ежегодно прокладывалось по 500–600 километров железнодорожного пути. Из-за нехватки рабочей силы к строительству привлекли солдат и арестантов. Особенно не хватало квалифицированных работников. Всего же в разгар стройки на Транссибе работало до 90 тысяч человек.

В 1901 году все участки Транссиба были, наконец-то, соединены. Но регулярное движение был открыто лишь в июле 1903 года, так как дорога требовала тщательной проверки и обкатки подвижным составом.

В октябре 1904 года была введена в строй Кругобайкальская дорога и отпала надобность в железнодорожном пароме через озеро. И сегодня Кругобайкальский участок – это шедевр железнодорожного строительства – на протяжении 89 километров было построено 38 сложнейших тоннелей, 15 каменных галерей, 248 мостов и виадуков, а также 268 подпорных каменных стенок.

В результате титанической работы самая протяженная в мире железная дорога (более 9280 километров!) соединила Москву и Санкт-Петербург с крупнейшими восточносибирскими и дальневосточными промышленными городами России. Общая стоимость всех работ к 1905 году превысила 936 миллионов рублей, поистине фантастическую по тем временам сумму!

Узнав о строительстве Транссиба, весьма возбудился командующий колониальными войсками в Судане генерал Китченер. Будучи в Лондоне, он добился приема у премьер-министра. Маркиз Солсбери буквально опешил, когда генерал прямо с порога начал кричать:

– Смотреть на происходящее безобразие и ничего не делать – это преступление!

– О ком и о чем вы вообще говорите? – изумился Солсбери.

– Как о ком? О русских! – задохнулся от негодования Китченер, и его знаменитые усы встали торчком. – Вспомните, когда Россия строила железную дорогу в Туркестане, я уже тогда говорил, что русские готовят транспортную инфраструктуру к войне с нами!

– Я помню эту историю, – примирительно мотнул головой премьер-министр, – и что из того?

– Как что?! – закричал во всю мощь своей луженой глотки Китченер. – Ведь то был всего лишь Туркестан, упирающийся в афганские горы! Теперь же у нас проблема намного хуже – русские строят железную дорогу через всю Сибирь к Тихому океану! А это удар, прежде всего, по нам!

– Ну, и что прикажите делать? – уже раздраженно отреагировал Солсбери. – Объявлять русским войну? Они строят на своей территории. Кто им запретит?

– Если надо, то можно и повоевать, но любой ценой не дать России укрепиться на Дальнем Востоке и окружить Индию! – не унимался агрессивный Китченер.

– Я вас понял, генерал, – перебил его премьер-министр. – Когда мы будем воевать с Россией, я сразу же обращусь за помощью именно к вам! А пока занимайтесь лучше своими делами в Судане!

В историю человечества генерал Китченер войдет как человек, первым придумавший концентрационные лагеря…

На самом деле основания для опасения у энергичного Китченера действительно имелись. Дело в том, что от основной магистрали Транссиба мы сразу же начали строительство многочисленных стратегических ответвлений. Эти ответвления пронзили Центральную Азию от Каспийского моря до Алайского хребта, дотянувшись до границ Кашгарии, а в районе Кушки и Термеза подошли к самому Афганистану.

Ну, а завершающим аккордом создания стратегической сети железных дорог на Востоке стало создание Оренбург-Ташкентской железной дороги, которая соединила Среднеазиатскую магистраль с Транссибом! Отныне Россия получила возможность быстрого развертывания своих армий не только на Дальнем Востоке, но и по всей Центральной Азии.

Все это и заставляло так истерично нервничать политиков и генералов в Лондоне и в Калькутте. С созданием Транссиба весы Большой Игры начали серьезно склоняться в сторону России. Аналитики британских разведслужб лихорадочно просчитывали варианты боевой мощи Туркестанского военного округа в условиях новых возможностей транспортировки сил и средств.

Современный российский историк Е.Ю. Сергеев пишет по этому поводу: «По сути дела, именно осознание этой истины привело прагматиков среди правящих кругов к решению положить конец “блестящей изоляции”, чтобы, опираясь на соглашения с другими державами по региональным вопросам, сохранять возможность игры на нескольких “шахматных досках” одновременно. По всей видимости, творцы политического курса Великобритании столкнулись с трудной дилеммой: либо всеми силами поддерживать имидж либеральной, или “открытой империи”, основанной на принципах свободной торговли и конкуренции, либо проводить ее постепенную реорганизацию по пути создания “империи-крепости”, окруженной стеной запретительных импортных пошлин и защищенной системой оборонительных союзов».

Е.Ю. Сергеев полагает, что истоки этого поворота следует искать в решении второго кабинета Солсбери остаться в Египте в 1889 году: «Оно (решение остаться. – В.Ш.) знаменовало фактический отказ Лондона от поддержки территориального единства Высокой Порты и сотрудничества с центральными державами по этой проблеме. Как высказался сам Солсбери в одном из писем личного характера, датированном августом 1896 года, “не знаю, смогу ли я охарактеризовать нынешнее направление английской политики лучше, чем утверждением, что мы занимаемся медленным освобождением от опасных ошибок 1846–1856 гг.”, имея в виду, прежде всего, конфронтацию с Россией и сохранение целостности Османской империи любой ценой».

Интересно, что в истории строительства Транссиба весь мир особенно потрясало то, что столь масштабный проект Россия осуществила в кратчайшее время и исключительно своими силами. Гигантской магистрали Витте придавал главенствующее значение в своих грандиозных планах достижения доминирования России на дальневосточных рынках. При этом, по убеждению министра финансов, оно должно было осуществляться финансово-экономическими методами, исключающими территориальные захваты. Для опоры на свои силы по инициативе Витте был основан Русско-Китайский банк, который возглавил князь Ухтомский, известный востоковед и один из активных проводников наступательной политики России на Дальнем Востоке. Основными задачами банка стало финансирование строительства Транссиба, а затем и Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) и содействие проникновению российского капитала в Маньчжурию.

Именно поэтому на Западе и особенно в Англии с тревогой следили за этим столь громким стратегическим проектом. Помимо освоения огромных пространств и экономического сближения Дальнего Востока с Центральной Россией, Транссиб мгновенно стал символом величия Российской империи. Это понимали в Лондоне и делали все, чтобы принизить значение великой магистрали. Это понимали и в Петербурге, поэтому делали все для пропаганды Транссиба. Именно поэтому главным событием Парижской выставки 1900 года стала российская экспозиция, посвященная строительству Транссибирской магистрали, и выпущенная массовым тиражом (на четырех европейских языках) сопроводительная брошюра «Великая сибирская железная дорога».

Что касается Франции и Германии, то они в целом положительно оценили Транссиб. На том этапе Париж и Берлин больше интересовала финансовая сторона дела: как можно нажиться на русском проекте, экспортируя свой капитал и товары?

Что касается Англии, то там преобладали совсем иные настроения. Будучи не в силах воспрепятствовать строительству, англичане, по своему обыкновению, начали отчаянную антирусскую пропагандистскую кампанию, с целью максимально принизить значение Великого сибирского пути в глазах мировой общественности.

Наиболее серьезный удар нанес английский инженер (и разведчик по совместительству) Барри, проехавший по железной дороге летом 1900 года. Вернувшись в Англию, он поместил большую статью в «Дейли мэйл», где констатировал, что Транссиб никуда не годится, а российское могущество – всего лишь «огромный мыльный пузырь». В еще одной статье в лондонском журнале «Грэпхис» авторы утверждали, что все шпалы Транссиба уже сгнили, скорость поездов на многих участках не превышает пяти миль в час, а сама дорога развалится через два года… Писали даже, что русские инженеры обходили природные трудности, «вместо того, чтобы побеждать их». Например, англичане писали, что русские устанавливали мосты в местах естественного сужения рек, из-за чего дорога получилась «слишком извилистой». В данном случае предвзятость и неприкрытая злоба буквально рвались наружу! Можно подумать, что английские инженеры строили бы мосты в местах не сужения, а расширения рек?

Звучали в английской печати и другие ноты. Так, английские политики с тревогой признавали, что Россия, благодаря Транссибу, настолько усилилась на Востоке, что создала угрозу морским коммуникациям и торговому превосходству Британской империи на Тихом океане.

Николай II не без удовольствия высказывал французскому послу маркизу де Монтебелло:

– Я убежден, что Англия будет проявлять повсюду намного меньше высокомерия, когда наша Сибирская железная дорога будет построена вплоть до Порт-Артура и когда мы соединим ее с Транскаспийской магистралью.

Итак, когда Транссиб был построен, дальневосточные позиции России в Большой Игре сразу же значительно укрепились. Еще бы! По железнодорожной магистрали можно было теперь перевозить не только грузы, но и целые армейские корпуса. А это значило, что отныне Россия могла в любой момент быстро нарастить на восточных границах страны мощную военную группировку. Ничем подобным наши оппоненты в Лондоне ответить не могли.

Настороженно отнеслись к появлению Транссиба и в Японии. Особенно после заключения договора с Китаем о строительстве КВЖД через Маньчжурию.

Но вернемся в 1896 год. Сложившаяся к тому времени неопределенная международная ситуация заставила английского премьер-министра Солсбери зондировать вопрос официального визита императора Николая II в Англию. Англичане хотели попытаться подмять под себя молодого российского императора. А почему бы и нет! Если об этом никто не мог и подумать в царствование Александра III, который плевать хотел на все английские потуги, то, как знать, может, его сын окажется куда более податлив. Предлог для визита был найден быстро – посещение молодой российской императрицей своей бабушки – королевы Виктории. Молодой император был не в восторге от приглашения в Англию, но отказать не мог.

Напросившийся на прием к министру иностранных дел князю Лобанову-Ростовскому английский посол Николас О’Конор передал пожелания Солсбери:

– Наш премьер-министр желал бы во время посещения Англии обсудить с его величеством животрепещущие проблемы англо-русских отношений, начиная с Египта и Черноморских проливов и заканчивая Дальним Востоком.

Извещая Николая II об этом разговоре, Лобанов-Ростовский предупредил императора:

– Ваше величество! Судя по всему, англичане хотят очень серьезно поторговаться и проверить вас на прочность, если выставляют в качестве приманки Черноморские проливы. От вас, судя по всему, станут требовать не заглядываться на Египет и стратегических уступок на Дальнем Востоке.

– И что вы мне в данной ситуации посоветуете? – поднял на министра свои серо-зеленые глаза молодой император.

– Самое лучшее – это просто принять сказанное к сведению, а затем после возвращения все обсудить и взвесить. В столь серьезных политических делах, где наверняка расставлены ловушки, торопиться не следует.

– Я именно так и поступлю! – согласился Николай.

Приняв приглашение от английской королевы, Николай II советовался с Лобановым-Ростовским. Министр был честен:

– Главный и самый опасный противник наш в Азии – бесспорно, Англия. Чувства недоброжелательности и зависти, с которыми она смотрит на каждый наш шаг вперед на Дальнем Востоке, не подлежат сомнению. Как скоро возникали какие-либо азиатские затруднения, друзья Англии всегда были нашими врагами и наоборот.

На это Николая ответил исчерпывающе:

– Конечно! Я полностью с вами согласен. Сегодня идет передел мира ведущими державами. В этих условиях Россия не может оставаться в стороне. Отказ от активной политики на Дальнем Востоке на Балканах и Черноморских проливах означал бы для нас потерю статуса великой державы.

Увы, в Лондоне еще не знали, что в отличие от своего отца Николай II воспринимал именно Англию, а не Германию главным врагом России. По словам С.Ю. Витте, «Государь считал англичан нашими заклятыми врагами».

Незадолго до отъезда великий князь Алексей Александрович, вручая Николаю книгу М.И. Кази «Русский военный флот, его современное состояние и задачи», с возмущением заметил:

– Ты представляешь, Ники, автор считает Англию нашим главным неприятелем!

На это Николай, к полному удивлению дяди, ответил:

– К этому я вполне присоединяюсь, как всякий русский, знающий родную историю!

В целом, будучи наследником царя-миротворца, Николай хотел продолжать его политику по отношению к остальному миру. Уже в первом манифесте он объявил о преемственности внешней политики отца. Но, увы, Николай не имел такого авторитета и могущества, как отец. Да, молодой император еще не имел опыта ведения внешней политики, зато имел четкое понимание ее целей и задач.

Известие о предстоящем официальном визите российского императора в Англию переполошило всю Европу.

Все строили догадки, к чему это приведет. Кто-то утверждал, что поездка русского царя – это финал Большой Игры. Кто-то шел дальше, утверждая, что впереди создание русско-английского альянса. Любопытно, что рупор лондонского Сити – «Таймс» внушала общественному мнению, что визит русского царя чисто семейное дело и не имеет ничего общего с большой политикой.

В передовой статье от 22 сентября 1896 года «Таймс» писала: «Цель визита, и нет нужды повторять это, чисто семейная… Император прибыл не для того, чтобы принимать решения, от которых будут зависеть судьбы империй и народов. Он приехал, чтобы стряхнуть груз забот и тревог со своих плеч на короткий период, во время которого он и его супруга насладятся гостеприимством своих английских родственников». Правда, газета делает затем и небольшую оговорку о том, что министр иностранных дел посетит Балморал в то время, когда царь будет гостем королевы, но тут же спешит заверить читателя в совершенной безобидности этого факта: «Это посещение не будет иметь политического отпечатка. Лорд Солсбери является премьер-министром и министром иностранных дел, и именно такое совмещение двух функций обязывает его отдать дань уважения царю».

Впрочем, другие английские газеты не разделяли мнения «Таймс», считая, что встречи царя и Солсбери будут носить именно политический характер.

В августе 1896 года император Николай II и императрица Александра Федоровна отправились в большое турне по Европе. Царскую чету сопровождала внушительная свита, включая министра иностранных дел Лобанова-Ростовского, который и должен был вести многочисленные переговоры. Уже в поезде Лобанов-Ростовский, беседуя с Николаем II, как бы, между прочим, обронил:

– Манера действий лорда Солсбери не относится к тем, что внушают доверие. Более того, его действия и высказывания вызывают у меня опасения в намеренном обмане!

Очень скоро молодому императору совет опытного политика очень пригодится.

В начале поездки Николай II и Александра Федоровна прибыли в Вену, а оттуда через Киев направились в Бреславль. Увы, в дороге не обошлось без трагедии.

…Громыхая по стыкам рельсов, царский поезд мчался из Вены в Киев. Пригласив к себе в рабочий кабинет министра иностранных дел, император обсуждал с ним итоги поездки в Австрию. Не доезжая Шепетовки, Николай II неожиданно увидел невдалеке красивую рощу и решил прогуляться. Покинув вагон, царская чета направилась к лесу. За императором потянулись и свитские. Вышел прогуляться и князь Лобанов-Ростовский. Но едва министр сделал несколько шагов, как внезапно схватился за сердце. С трудом передвигая ноги, он повернул к своему вагону. Увы, подняться по ступенькам министр уже не смог, князя затащили в купе на руках. Там Лобанов-Ростовский впал в забытье. Прибежавшие врачи оказались бессильны, и через час, не приходя в сознание, министр умер от обширного инфаркта, как тогда говорили, «от разрыва сердца». Все были потрясены произошедшим, а Николай II, говорят, даже плакал…

Ночью тело Лобанова-Ростовского сгрузили в Киеве, откуда уже отправили в Москву для захоронения в родовой усыпальнице князей Лобановых-Ростовских в Новоспасском монастыре. Так на 72 году жизни ушел из жизни последний представитель старинного рода бояр-дипломатов и выдающийся деятель Большой Игры. Удивительно, как много сумел сделать для России Лобанов-Ростовский всего за восемнадцать месяцев нахождения в должности министра!

Из статьи о Лобанове-Ростовском в «Историческом вестнике»: «Человек долга, труда и опыта, с одинаково изящным достоинством умевший носить и свое громкое имя, и свой высокий сан, и свои блистательные дарования, равнодушный ко всяким внешним успехам с высоты своего тысячелетнего родословия, рожденный к величию и трудолюбивый, с невозмутимой ясностью уравновешенного ума всегда стоявший вровень с событиями и запросами современности, достойный представитель последних потомков Рюриковичей, спокойный и зоркий руководитель мировых событий, он был живым воплощением идеального русского государственного деятеля».

Оставшись без столь мудрого советника, как Лобанов-Ростовский, Николай немедленно затребовал к себе товарища министра иностранных дел Шишкина. Разумеется, что Шишкин при всем своем профессионализме не мог заменить министра, но другого выхода у русского императора просто не было.

В Бреславле Николай II встретился с императором Вильгельмом и присутствовал на маневрах германских войск. Первая встреча с кузеном Вильгельмом II после вступления императора Николая II на престол прошла в дружественных тонах. Несмотря на сближение монархической России с республиканской Францией, русско-германские отношения за все время царствования Александра III не утратили своей внешней корректности. Вильгельм II пытался внушить родственнику идею о необходимости возобновления альянса двух монархий для поддержания равновесия в мире и укрепления консервативных принципов в политике («союз монархов для спокойствия монархий») и убедить его в совершенной несовместимости республиканской Франции и самодержавной России.

В отличие от скромного и невзрачного Николая II Вильгельм всегда выглядел не просто эффектно, а эффектно свирепо! Кайзер был довольно статен, с отличной военной выправкой и уверенной походкой. Необыкновенно высокие каблуки увеличивали его средний рост, а грудь от подложенной под мундир ваты буквально выпячивалась колесом. Левую руку, которая была короче правой, кайзер всегда засовывал за борт мундира, что не только скрывало физический недостаток, но и придавало Вильгельму наполеоновскую монументальность. Иногда, меняя позу, кайзер величественно опирался левой рукой на эфес сабли. Воинственную картину дополняли шрам на щеке и лихо закрученные вверх усы.

Во время встречи в Бреславле Вильгельм II доверительно говорил Николаю:

– Я рад франко-русскому соглашению потому, что оно способствует обузданию тамошнего революционного духа. Что касается Парижа, то он всегда одержим жаждой перемен. Вот почему России и Германии следует бы взять на себя роль стражей порядка и охранителей мира!

Николай деликатно промолчал…

В те дни английский журналист Уильям Стэд взял интервью у российского дипломата Лессара.

– Как вы оцениваете сегодняшнее отношение России к Англии и Германии?

На это Лессар ответил метафорично:

– Если Англия – это наш дурной кот, то Германия – наш дурной тигр.

На недоуменную реакцию журналиста Лессар пояснил:

– Вы можете царапаться и шуметь, как вам нравится, но вы никогда не вызовете у России больше, чем раздражение. С Германией, увы, не так. Сейчас между нами все прекрасно, но если мы когда-нибудь рассоримся, то Германия может ударить нас по голове. Поэтому, как вам не обидно это слышать, но в реальности Англия не представляет для России никакой угрозы в отличие от Германии!

Надо сказать, что к этому времени кайзер Вильгельм уже серьезно взялся за Китай, стремясь откусить кусок побольше. Повод для этого найдется. В ноябре 1897 года в провинции Шаньдун будут убиты два католических миссионера из Германии. В ответ немцы по приказу кайзера мгновенно оккупируют порт Циндао на востоке провинции Шаньдун. За этим последует так называемая «борьба за концессии» 1898 года, в ходе которой Германия сохранит за собой стратегически важную бухту Цзяочжоу.

В ответ на это император Гуансюй попытается начать радикальные реформы, но нарвется на гнев старухи Цыси, которая не только блокирует его реформы, но и казнит самых пылких реформаторов. После этого Китай снова замрет в своей неподвижности.

Но все это еще впереди, а пока поезд российского императора мчался через Европу, оглашая гудками встречные селения…

Сейчас на первых страницах европейских газет обсуждали главную новость дня – неожиданную смерть российского министра иностранных дел и возможные в связи с этим повороты политики Петербурга. Если внезапная кончина Лобанова-Ростовского была встречена во Франции, Германии, Китае и Корее с чувством горького сожаления, то в Англии и Японии, наоборот, с облегчением вздохнули…

Любопытно, что смерть Лобанова-Ростовского чрезвычайно озадачила английскую королеву. Виктория немедленно вызвала к себе премьер-министра Солсбери и старшего сына Джорджа (принца Уэльского).

– Внезапная смерть российского министра иностранных дел может вызвать большие изменения в российской политике, причем не в лучшую сторону! – заявила королева. – Какие будут предложения?

– Ваше величество! Надо убедить русского царя назначить преемником Лобанова российского посла в Лондоне Стааля, с которым мы умеем работать! – высказал свое мнение наследный принц.

Толстяк Солсбери покашлял в кулак:

– Любое наше вмешательство в столь деликатный и сугубо внутренний вопрос может стать известным в Петербурге, после чего непременно будет отвергнуто российскими властями. В результате мы не только не получим лояльного нам министра, но потеряем лояльного нам посла.

В результате было решено, что давить на Николая в этом вопросе не будут, но при случае свои пожелания выскажут.

В преддверии визита российского императора активизировался уже известный нам русофоб Джордж Керзон, несмотря на молодость уже признанный специалист по вопросам восточной политики и противодействию России. Керзон буквально наседал на Солсбери, прося его быть как можно настойчивее и жестче в своих требованиях к русскому императору.

– По имеемым у меня сведениям, царь Николай мягок и нерешителен. К тому же у него нет рядом опытного дипломата, а сам он очень молод. Поэтому будет непростительной ошибкой, если мы не воспользуемся этими обстоятельствами и не заставим согласиться со всеми нашими требованиями! Будьте решительней и жестче!

– Русский царь гость королевы, и я не могу просто так хватать его за шиворот! – отнекивался премьер-министр, имея собственный, куда более мягкий план вовлечения Николая II в орбиту английских интересов.

– Если мы сейчас не схватим за шиворот русского царя, то через некоторое время он схватит за шиворот нас! – стращал своего шефа русофоб Керзон. – Поверьте мне, я изучил русских и знаю, о чем говорю!

В свое время, вернувшись из поездки по странам Центральной Азии, Керзон выступил в парламенте с речью о России и русских. Эта речь вызвала настоящий шок в английском истеблишменте и было отчего! Керзон сказал следующее:

– Русская армия – самая страшная армия в мире. И это не пропаганда и не преувеличение. Если вы не верите мне, посмотрите на карту мира. Вы действительно думаете, что более ста народов ДОБРОВОЛЬНО вошли в состав России? Если вы в это верите – это очень плохо. Потому что правда состоит в том, что только дикая и беспощадная орда может завоевать такую территорию. Россия покорила такую территорию, совершая страшнейшие военные преступления и геноцид против народов. Россия бесспорно обладает замечательным даром добиваться верности и даже дружбы тех, кого она подчинила силой. Русский братается в полном смысле слова. Он совершенно свободен от того преднамеренного вида превосходства и мрачного высокомерия, который в большей степени воспламеняет злобу, чем сама жестокость. Он не уклоняется от социального и семейного общения с чуждыми и низшими расами. Его непобедимая беззаботность делает для него лёгкой позицию невмешательства в чужие дела, и терпимость, с которой он смотрит на религиозные обряды, общественные обычаи и местные предрассудки своих азиатских собратьев, в меньшей степени итог дипломатического расчета, нежели плод врожденной беспечности. Замечательная черта русификации, проводимая в Средней Азии, состоит в том применении, которое находит завоеватель для своих бывших противников на поле боя. Я вспоминаю церемонию встречи царя в Баку, на которой присутствовали четыре хана из Мерва в русской военной форме. Это всего лишь случайная иллюстрация последовательно проводимой Россией линии, которая сама является ответвлением от теории «объятий и поцелуев после хорошей трепки» генерала Скобелева. Ханы были посланы в Петербург, чтобы их поразить и восхитить, и покрыть орденами и медалями, чтобы удовлетворить их тщеславие. По возвращении их восстановили на прежних местах, даже расширив старые полномочия. Англичане никогда не были способны так использовать своих недавних врагов!

Что ж, слова Керзона – это выводы умного врага и талантливого разведчика, которые не потеряли своей актуальности и сегодня.

Основным вопросом государственной политики Англии, по мнению Керзона, являлся вопрос безопасности Индии. Все остальное должно было так или иначе подчинено именно ему. При этом Керзон являлся сторонником Японии и антагонистом Китая.

В 1898 году за успехи в противостоянии с Россией Керзон будет пожалован титулом барона в графстве Дербишир, а еще год спустя станет вице-королем Индии[1].

В Копенгагене Николай с женой, дочерью и сопровождающими лицами перешел на императорскую яхту «Штандарт». Океанская яхта только что прошла ходовые испытания и была принята в состав российского флота. По удобствам и богатству убранства кают и салонов она не имела себе равных. Огромный бушприт, украшенный золотым вензелем на черном фоне, устремленный вперед, точно выпущенная из лука стрела, как бы продолжал нос клипера. Острый клиперштевень «Штандарта» украшала золоченая носовая фигура парящего над водой двуглавого орла. Над палубой возвышались три стройные, покрытые лаком мачты и две белые дымовые трубы. Роскошные императорские покои были отделаны деревом вишни и ореха, а стены в императорских жилых каютах были облицованы тисненой кожей и обтянуты кретоном. Над надраенными палубами были натянуты белые парусиновые тенты, затеняющие от солнца плетеные столы и стулья. Под верхней палубой располагались гостиные, салоны, кают-компании, обшитые красным деревом, с паркетным полом, хрустальными люстрами, канделябрами и бархатными портьерами.

Визит молодого российского императора в Англию имел не только политическую составляющую, но и родственную. Дело в том, что Александра Федоровна, урожденная принцесса Гессен-Дармштадтская, была любимой внучкой королевы Виктории, и венценосная бабушка одно время даже мечтала видеть дорогую Аликс на английском троне, планируя ее брак с английским наследником Альбертом-Виктором, герцогом Кларенс. Но Аликс была к тому времени уже влюблена в русского наследника и на предложение бабушки ответила решительным отказом. Кстати, Альберт-Виктор вскоре умер от азиатского гриппа, а Аликс Гессенская, как мы знаем, вскоре стала российской императрицей.

В это время престарелая королева Виктория пребывала в замке Балморал – своей шотландской резиденции. Туда и были приглашены родственники из России. Королева с нетерпением ждала любимую внучку, которая еще не бывала в Англии в императорском статусе, кроме того, ей очень хотелось увидеть и правнучку – великую княжну Ольгу Николаевну.

22 сентября яхта «Штандарт» бросила якорь у берегов Шотландии.

В день приезда на Александре Федоровне был изящный белый наряд, большая шляпа и боа из страусиновых перьев. Николай был в форме королевского полка шотландских гвардейских драгун. Когда кортеж приблизился к Балморалу, звон церковных колоколов перекликался с волынкой. Уже начинало темнеть и вдоль дороги по обочинам стояли горцы в килтах, держащие горящие факелы. Впоследствии маркиз Кэрисбрук назвал это одним из самых впечатляющих зрелищ в его жизни. На пороге замка гостей встречала сама королева в окружении членов семьи и придворных.

Хотя визит императорской четы носил сугубо личный характер и официально не имел каких-либо политических целей, тем не менее Николая все время провоцировали завести разговор о необходимости англо-русского союза в пику Франции и Германии. Поэтому российский император предпочитал общество своего кузена Джорджи, который не донимал его политическими темами. При этом принц Уэльский (будущий король Георг V) был так поразительно похож на Николая, что их все время путали лакеи.

Балморал традиционно считался охотничьей резиденцией королевской семьи. Поэтому визит императорской четы сопровождался многочисленными охотами. В то время как мужчины отправлялись в окрестные леса, чтобы поохотиться на оленей и тетеревов, бабушка-королева наслаждалась общением с внучкой-императрицей.

В одном из разговоров королева Виктория пожаловалась Николаю II на враждебный тон российской прессы и просила принять меры. На что тот меланхолично заметил:

– Я не могу запретить людям свободно высказывать свои мысли в печати.

Виктория рассчитывала, что молодой и неопытный Николай прислушается к ее советам. Поэтому она все время пыталась оказывать на него влияние, надеясь, что теплые родственные чувства будут способствовать продвижению английских интересов. Виктория убеждала Николая:

– Крайне важно, чтобы Англия и Россия шли вместе, ибо они являются самыми могущественными империями и поэтому – гарантией мира. Я и лорд Солсбери хотим, чтобы мы, Англия и Россия, поняли друг друга и жили в дружбе.

– Дружба всегда лучше вражды, – соглашался российский император, – но политика – это не то, что домашние или частные дела. К сожалению, в ней нельзя руководствоваться личными чувствами и родственными отношениями!

В замке Балморал Николай II и Александра Федоровна провели несколько дней. Как бабушка, королева Виктория была счастлива: «Это было как сон, видеть дорогих Аликс и Ники здесь», – писала она в дневнике. Но и политические соображения не ушли на второй план. В Балморал для воздействия на Николая приехал Солсбери. На его встречу с императором возлагались большие надежды.

Солсбери все время старался остаться наедине с Николаем, чтобы перевести разговор на политическую тему. Премьер-министр буквально провоцировал российского императора на разговор о проблемах Среднего Востока и российской угрозе Индии. Но Николай II был категоричен:

– Индийский вопрос в России окончательно закрыт! Я решительно отвергаю наличие каких-либо недружественных намерений по отношению к Индии.

Через день во время беседы с королевой Викторией Николай снова повторил:

– Нет никаких причин опасаться разногласий относительно Индии, так как этот вопрос полностью решен.

В ответ Виктория протерла платочком слезящиеся глаза:

– Сегодня так важно, чтобы Россия и Англия шли вместе. Только тогда будет обеспечен мир. Ведь мы – две самые влиятельные империи!

Уже на прощанье Виктория отвела Николая в сторону и снова напомнила:

– Мы с лордом Солсбери хотим, чтобы Россия и Англия могли бы понять друг друга и быть в самых хороших отношениях друг с другом. Попробуйте повлиять на Францию, которая ведет себя по отношению к нам весьма недружественно, и опасайтесь вашего кузена Вилли, он сущий дьявол!

Вежливый Николай пообещал прислушаться к ее советам, но как-то неопределенно. Причина для этого у него была.

В то время, когда молодой российский император расцеловывался со своими британскими родственниками в замке Балмораль, английские спецслужбы пересылали деньги на поддержку стачки петербургских текстильщиков, которая должна была начать расшатывать власть Николая II. Более того, именно в это время в Лондоне в полную мощь заработала антироссийская диверсионная организация под патронажем английского правительства. Все началось с того, что несколькими годами ранее отставной премьер-министр лорд Арчибальд Розбери (женатый на внучке Ротшильда) высказал мысль о налаживании отношений с Россией путем выхода на прямой контакт с российской научной и творческой интеллигенцией с целью создания в этой среде мощного англофильского лобби. Сегодня бы это назвали поиском «агентов влияния». Финансировать данную программу Розбери собирался из банка деда своей супруги…

Как всегда, все началось с показного сострадания к «узникам совести». В конце 80-х годов XIX века американский журналист Джордж Кеннан написал ряд заказных статей с «разоблачениями» тяжелых условий содержания российских политзаключенных.

Это вызвало «праведный гнев» передовой общественности в Англии и США, которая почему-то ближе всех других держав мира приняла к сердцу страдания российских террористов и дружно выступила в защиту борцов с самодержавием. Видимо, очень сострадательные были люди…

Главным глашатаем нового движения в рамках нового проекта Большой Игры стал эмигрировавший в Англию террорист-убийца Степняк-Кравчинский, пользовавшийся широкой известностью среди англичан и американцев. Человек без комплексов он был циничен даже в высказываниях. Офицерам английской разведки свои планы Степняк-Кравчинский изложил так:

– Я буду отождествлять российских нигилистов с западными либералами, интерпретируя используемые ими террористические методы как вынужденную меру против «произвола» и «деспотизма» самодержавия!

Помимо Степняка-Кравчинского, в будущую секретную организацию вошли его единомышленники-террористы Волховский, Гольденберг и Лазарев. По каждому из них в России уже давно скучала петля…

Вскоре созданная организация «Общество друзей русской свободы» заработала в полную силу.

Председателем и казначеем организации стал Роберт Спенс Уотсон – юрист и влиятельный политик с широкими связями в Лондоне, основатель и президент Национальной либеральной ассоциации. Среди активных деятелей общества была Этель Лилиан Войнич – автор любимой книги террористов всех поколений «Овод»…

В деньгах недостатка не было. Уже к лету 1890 года было налажено издание ежемесячного журнала «Свободная Россия». Руководящей структурой общества стал исполнительный комитет, куда вошли личности весьма одиозные.

По мнению английского историка Б. Холлингсворта, обществу удалось добиться сочувствия к русским революционерам у англичан, а журнал «Свободная Россия» быстро завоевал репутацию источника, публикующего подлинную информацию о России.

Но это была далеко не вся деятельность общества. Помимо официальных дел, ее основатели-русофобы занимались делами, которые старались не афишировать, – финансовой поддержкой революционеров-эмигрантов (при этом наибольшие суммы перепадали наиболее радикальным из них), финансированием революционных выступлений в самой России от забастовок, стачек и демонстраций до закупки и тайной переправки оружия, вербовкой российских чиновников, особенно из Министерства иностранных дел и военного министерства, созданием влиятельного англофильского лобби в высшем обществе.

Надо сказать, что английские правительства независимо от их партийной принадлежности (и консерваторы, и либералы) нисколько не препятствовали деятельности антироссийского общества, отговариваясь тем, что право на убежище политическим эмигрантам является старой и доброй английской традицией. В свою очередь, Петербург усматривал в такой позиции открытое проявление враждебности к России. Поэтому деятельность английского «Общества друзей русской свободы», с одной стороны, расшатывала политическую ситуацию внутри России, а с другой, являлась раздражающим фактором в русско-английских отношениях.

Шотландский историк Р. Грант честно признавал, что в ходе своего существования общество «претерпело эволюцию от либерализма в сторону большей радикализации». По его мнению, «второе дыхание» организация получила именно в 1896 году, во время визита в Англию императора Николая II. Именно тогда она вместе с «Фондом вольной русской прессы» призывали английских рабочих выразить классовую солидарность и материально поддержать стачку петербургских текстильщиков. Как мы уже писали выше, именно это и заставило российского императора отмолчаться на призывы о политической помощи королевы Виктории…

Почти сразу вслед за английским обществом было создано точно такое же американское. Создал его, посетив США, все тот же неутомимый Степняк-Кравчинский. Все было сделано, как под копирку. Различие состояло лишь в том, что если английское общество «друзей» финансировал банк Ротшильда, то американское – банк его воспитанника американского банкира Шиффа.

Надо сказать, что американские передовые умы и раньше не скрывали своих симпатий к террористической «Народной воле» и российским нигилистам. «Лучшие люди США» осуждали Россию за подавление освободительного движения, за прекращение демократических реформ, за отсутствие свободы прессы и органов народного представительства, за преследование революционеров и угнетение евреев, создавая образ России как недемократического государства, где отсутствуют гражданские свободы и применяется насилие в отношении инакомыслящих. Банкир Шифф открыто призывал к «крестовому походу за «Свободную Россию», во имя будущего российских евреев. В этом его поддерживали коллеги-банкиры Исаак Селигман и Натан Бижур. Российский политэмигрант Гольденберг начал издавать в Нью-Йорке американскую версию журнала «Свободная Россия», полностью копируя содержание лондонского издания.

Основной целью своего общества американские русофобы декларировали «оказание моральной и юридической помощи российским патриотам в их стремлении достичь в стране политической свободы и самоуправления». Средством достижения этой цели было «получение и распространение достоверной информации о состоянии российского общества, организация лекций, митингов, обсуждений и использование всех легальных и честных способов воздействия на общественное мнение в Америке, а также создание подобных обществ в других свободных странах».

Члены общества участвовали в пропагандистских кампаниях, оказывая влияние на отношение общественного мнения США к России распространением информации о событиях в России в нужном революционерам ключе и организацией протестов против политики царского правительства и… православия.

– Мы ненавидим деспотическую российскую власть, самодержавие и православную церковь, как истинные друзья русской свободы, мы рассматриваем Россию как объект воздействия со стороны цивилизованной Америки и поэтому будем не только активно пропагандировать необходимость усвоения ею американских ценностей, но и помогать всем ниспровергателям царского режима! – публично заявил американский писатель и представитель «нежного реализма» в литературе США Уильям Хоуэлс.

Увы, Большая Игра со стороны Англии и ее сателлита США становилась все более и более радикальной, отрицая любые морально-этические нормы и готовая опираться даже на помощь заведомых террористов-убийц… Чем это грозит России в будущем, еще не знал никто…

Сохранившиеся записи бесед маркиза Солсбери с российским императором в Балморале показывают, что глава сент-джеймского кабинета постоянно высказывал намерение «перезагрузить» двухсторонние отношения, чтобы положить конец Большой Игре, хотя сам не был уверен в реальности осуществления этого замысла. Сам Николай с подозрением воспринял все реверансы Солсбери в сторону России, находя их не чем иным, как дипломатической ловушкой, цель которой состояла в том, чтобы вбить клин в дружественные отношения Петербурга с Парижем и Берлином.

По плану Солсбери главной наживкой для Николая должно было стать заключение секретного соглашения по разделу Османской империи.

– Мы не возражаем против того, чтобы отдать вам Черноморские проливы, а вы закроете глаза на наши дела в Египте и откажетесь от альянса с Парижем и Берлином!

Но Николай от конкретного ответа уклонился. Такое поведение российского императора достаточно странно в свете Большой Игры, а также на фоне бушевавшего тогда в Османской империи кризиса, связанного с очередной резней армянского населения и самыми воинственными планами российских генералов и дипломатов по этому поводу.

В свою очередь, королева Виктория, ежедневно беседуя с мужем своей внучки, тоже не забывала о большой политике, настойчиво внушая молодому русскому царю, какие бы блага принесло бы обоим народам сближение их стран.

Почему же Николай отказался, казалось бы, от столь выгодного нам предложения? Ведь Англия фактически безвозмездно отдавала нам в руки Босфор и Дарданеллы! Конкретного ответа на этот вопрос мы уже никогда не узнаем. Дело в том, что большая часть протоколов тогдашних переговоров, которые вела английская сторона, до сегодняшнего дня так и не рассекречена.

Ряд историков считают, что Николай не верил в искренность своих собеседников. Зная о подрывной деятельности англичан в России и о том, как гостеприимно привечают они российских революционеров-террористов, император был уверен, что его в очередной раз пытаются обмануть. Именно поэтому все потуги королевы и ее премьер-министра были напрасны. Николай героически выдержал все оказанное на него давление, проявив завидную стойкость и хладнокровие. В результате все попытки «приручить» молодого российского императора закончились ничем.

Визит царской четы в Англию завершился 5 октября. Портсмут Николай с семьей и свитой покинул на яхте «Полярная звезда», которую сопровождал отряд кораблей Балтийского флота.

Пережив небольшой шторм, в тот же день императорская чета прибыла в Шербур, где их встречал президент Франции Феликс Фор. Вместе на специальном поезде Николай с семьей и свитой отправился в Париж. На вокзале французской столицы «специально по случаю» был поставлен изящный павильон. Этот визит вице-президент французской палаты депутатов Пуанкаре назвал «медовым месяцем» франко-русских отношений. И действительно, французы превзошли самих себя в желании очаровать российского императора. Французы помнили, что совсем недавно Россия спасла Францию от германского нападения и теперь французы желали продолжить спасительный союз и дальше.

Визит Николая II в Париж преследовал несколько целей. Прежде всего, император планировал подтвердить свою приверженность русско-французскому союзу, чьи основы были заложены Александром III. Причем так, чтобы не насторожить немцев и не спровоцировать англичан, мечтавших натравить Германию на Францию и Россию. Кроме этого, Николай желал присутствовать на закладке моста, названного в честь его отца.

Эффект, произведенный Николаем в Париже в тот приезд, навсегда остался вершиной русской дипломатии. В тот день все комнаты на пути от вокзала в Пасси (куда должен был прибыть царский поезд из Шербура) до русского посольства на улице Гренель сдавались по пять тысяч франков «за окно». Но цена того стоила, ведь можно было лично приветствовать русского царя! Все передвижения императора и его семьи фиксировались дотошными репортерами и даже художниками, в результате чего было выпущено несколько иллюстрированных и фотографических альбомов.

На следующий день было подписано несколько совместных союзнических решений, а еще день спустя Николай II вместе с супругой и французским президентом Фором торжественно заложил мост через Сену имени императора Александра III. Он постучал молоточком, покрытым золотыми пластинками, по гранитному камню, после чего вложил в каменную нишу дубовую шкатулку со свитком из красного сафьяна, на котором был начертан протокол церемонии, заверенный подписями императора и президента.

И сегодня самый красивый парижский мост – мост Александра III с золочеными скульптурами на колоннах. Посередине моста с обеих сторон над Сеной нависают нимфы, держащие герб Российской империи…

Работая на публику, Николай II съездил поклониться двум символам французского патриотизма: монументу в честь Страсбурга на площади Согласия и статуе Жанны д’Арк. Именно там он заявил:

– Русско-французский военный союз является фактом, который незачем скрывать!

Затем Николай посетил Лувр и Севрский фарфоровый завод и съездил в Версаль. Еще через день он принял военный парад в Шалонском лагере, где перед русским императором промаршировало сто тысяч солдат. Уже на вокзале президент Фор вручил отъезжавшим подарки: настольное украшение из севрского бисквита для императрицы, а также рождественский альбом в память о визитах с рисунками лучших художников Франции (Клерена, Жервекса, Кутюрье и Жамбона).

Из Парижа высокие гости проследовали в Дармштадт и оттуда уже вернулись в Петербург.

Итак, приоритеты политических союзов были определены. Теперь оставалось лишь претворить их в жизнь.

В 1898 году произошло событие, которое могло бы не только разом прекратить бесконечную Большую Игру, но и вообще положить конец серьезным вооруженным конфликтам по всему миру. Мало кто знает, но инициатором данной истории стал молодой российский император Николай II.

Вообще-то, идея первоначально зародилась в недрах российского Министерства иностранных дел. Однажды министерские чиновники, обсуждая, как лучше вести международные споры, пришли к выводу, что было бы лучше, если бы все заранее знали, что никакой войны быть не может, так как на нее наложено некое «табу».

Развивая мысль, дипломаты пришли к выводу, что лучшим «табу» могло стать прекращение гонки вооружений, а также заключение самих войн в определенные гуманные рамки. Идея показалась чиновникам столь интересной, что о ней доложили только что назначенному министром иностранных дел графу Муравьеву.

Поначалу министр отнесся к инициативе спокойно:

– Я не против, пусть мои чиновники лучше обсуждают самые нереальные международные проекты, чем сплетничают о чужих женах и вчерашних попойках!

Возможно, что на этом бы все и закончилось, но именно в этот день в руки Муравьева попал доклад его коллеги – военного министра генерала Куропаткина с предложением подписать с Австрией конвенцию об отказе принимать на вооружение скорострельные пушки.

– А ведь отмена скорострельных пушек – это частный случай того, что предложили мои подначальные! – хлопнул себя по лбу граф Муравьев. – А ведь здесь есть над чем подумать!

Вскоре в правительстве разгорелись дебаты о скорострельных пушках, к которым присоединился еще и дотошный министр финансов Витте. У последнего был свой резон, так как ассигнования на нужды армии и флота съедали больше четверти бюджета!

Именно во время этого обсуждения и состоялся исторический разговор Витте с Муравьевым. Кто из них первым высказал мысль о всеобщем разоружении как о средстве поддержания международной безопасности и экономии бюджета, сказать сложно. Ряд историков называет автором Витте, другие – Муравьева. Но не суть важно. Главное, что идея прозвучала именно тогда. После этого МИД занялся окончательным оформлением идеи.

Когда Муравьев доложил о своей инициативе императору, Николай II пришел в полный восторг. Ведь это было именно то, о чем он всегда мечтал! Напомним, что императору было тогда всего тридцать лет и он еще грезил юношескими мечтами сделать всех вокруг себя счастливыми. Кроме этого, нимб царя-миротворца вокруг покойного отца также подсказывал ему направление, в котором следует двигаться, чтобы занять достойное место в истории России.

Следует сказать, что на тот момент Европа была переполнена конфликтами и предпосылками к ним. Так, Италия, поддержанная Англией, воевала с Эфиопией, а Россия и Франция помогали эфиопскому негусу Менелику II. Все больше, как мы уже знаем, бряцала оружием Германия. И многие умные головы опасались будущей большой европейской войны. Решение вопроса о разоружении автоматически влекло за собой решение вопроса и о колониальных захватах, а, следовательно, должно было положить конец Большой Игре с Англией и другим потенциальным военным конфликтам. Так что идея Муравьева и Витте была прекрасной. Дело оставалось за малым – поведать о ней лидерам европейских государств и уговорить их воспринять русскую инициативу как побудитель к действию.

Выполняя приказ Николая, Муравьев разослал предложение о мирной конференции. В предложении говорилось: «Охранение всеобщего мира и возможное сокращение тяготеющих над всеми народами чрезмерных вооружений являются, при настоящем положении вещей, целью, к которой должны бы стремиться усилия всех правительств. Все возрастающее бремя финансовых тягостей в корне расшатывает общественное благосостояние. Духовные и физические силы народов, труд и капитал отвлечены в большей своей части от естественного назначения и расточаются непроизводительно. Сотни миллионов расходуются на приобретение страшных средств истребления, которые, сегодня представляясь последним словом науки, завтра должны потерять всякую цену ввиду новых изобретений. Просвещение народа и развитие его благосостояния и богатства пресекаются или направляются на ложные пути… Если бы такое положение продолжалось, оно роковым образом привело бы к тому именно бедствию, которого стремятся избегнуть и перед ужасами которого заранее содрогается мысль человека. Положить предел непрерывным вооружениям и изыскать средства предупредить угрожающие всему миру несчастья – таков ныне высший долг для всех государств. Преисполненный этим чувством, государь император повелеть мне соизволил обратиться к правительствам государств, представители коих аккредитованы при Высочайшем Дворе, с предложением о созыве конференции в видах обсуждения этой важной задачи. С Божьей помощью, конференция эта могла бы стать добрым предзнаменованием для грядущего века».

– Теперь будем ждать, что нам ответят европейские государи, – ответил Муравьеву Николай, когда тот доложил, что дело сделано. – Будем надеяться, что реакция будет благожелательной.

Пока главы европейских держав обдумывали российское предложение и чесали затылки, прикидывая, что в нем для них выгодно, а что нет, не теряли времени Соединенные Штаты Америки. В течение всего пяти месяцев с апреля по август 1898 года США эффектно и наголову разгромили на Атлантическом и Тихоокеанском океанских театрах колониальную старушку Испанию, заявив о себе как о первоклассной военно-морской державе. Первый удар был нанесен американцами по принадлежавшим испанской короне островам Вест-Индии. Вначале на Кубе вспыхнуло организованное американцами восстание и началась хорошо проплаченная «война за независимость». Затем произошел явно провокационный взрыв американского броненосца «Мэн» в гавани Гаваны – столицы Кубы. Ну, а после взрыва броненосца в войну вступили и США. Боевые действия началась с блокады Кубы, затем американцы добрались до Филиппин и Гуама. Дважды в генеральных морских сражениях у берегов Кубы и Манильской бухты американцы уничтожили испанские эскадры. Итогом этой недолгой войны стал захват Кубы, Гуама и Пуэрто-Рико, а также символическая покупка Филиппин за 20 миллионов долларов у униженной Испании. Остальные колониальные остатки потерпевшая полный крах Испания продала Германии. Кубу американцы формально провозгласили независимой, но под своим полным контролем. Остальные территории фактически стали колониями США.

Агрессия США заставила Николая II ускорить созыв конференции по всеобщему миру и разоружению.

А уже перед самым ее созывом едва не разодрались между собой Франция и Англия. Причина была банальна – колонизаторы не поделили между собой еще один жирный кусок. В данном случае французы захватили прямо под носом у англичан небольшую область Фашода в английском Судане. Такой наглостью «лягушатников» королева Виктория была несказанно возмущена.

– А не наказать ли нам этих алчных прохвостов? – заявила она.

Английское правительство предъявило Парижу ультиматум, требуя немедленно очистить регион от своих войск.

– Это вовсе не жадность! – возмутились в Париже. – Мы за справедливость! Делиться надо!

После чего министр иностранных дел Франции Делькассе отверг английский ультиматум:

– Полтора века назад англичане уже воевали с испанцами за ухо Дженкинса. Теперь же пусть попробуют с нами за три горсти суданского песка!

Разразился сильнейший дипломатический кризис. В Лондоне не скрывали военных приготовлений против Франции. У нормандского побережья и Тулона появились английские эскадры.

В этих условиях Николай II в октябре 1898 года послал в Париж министра иностранных дел графа Муравьева.

– Михаил Николаевич, прошу вас, угомоните этих петухов! Взрывать Европу из-за куска африканской пустыни, что может быть глупее!

В разговоре с Муравьевым французский президент Фор доверительно сказал:

– Увы, но настоящий враг Франции – это вовсе не Германия, а Англия. Именно Англия является в Африке повсюду врагом Франции, таким же врагом является она по отношению к России на Дальнем Востоке. Поэтому сознанием этого мы и должны руководствоваться в нашей политике.

– Нам это хорошо известно, – вежливо улыбнулся Муравьев. – Хорошо, что теперь это поняли и вы!

– Хорошо бы нам с вашим императором ускорить оформление нашего военно-политического союза, – перевел разговор в практическое русло французский президент. – К тому же мы бы хотели, чтобы он имел четкую антианглийскую направленность.

– А как же Германия? – удивился Муравьев.

– Германия пока подождет! – отмахнулся Фор. – Сейчас у нас другая напасть!

В декабре 1898 года военный министр Куропаткин представил Николаю II доклад о мерах по приведению в состояние боевой готовности войск Туркестанского и Приамурского округов, Закаспийской области и Квантунского полуострова. Полистав доклад, Николай II взял ручку и начертал следующую резолюцию: «Некоторые видимые приготовления с нашей стороны, по-моему, были бы совсем не бесполезны. Почему Англия одна имеет право так дерзко вооружаться среди всеобщего мира?»

– Каково ваше мнение, Алексей Николаевич?

– Думаю, что мы должны вступать в боевые действия только в случае нападения Англии на Францию или на нас, – ответил Куропаткин.

– Я полагаю, что до этого все же не дойдет, – покачал головой Николай. – Уверен, дерзкое поведение Англии продлится недолго.

Пригласив к себе французского посла Монтебелло, он сказал:

– Передайте господину президенту, что причин для волнений нет. Ситуация еще очень тревожная, но я считаю, что сегодня Англия не имеет стремления начинать войну и скоро успокоится.

Так все и вышло. Повозмущавшись, в Лондоне притихли.

– Не иначе новую гадость замышляют! – невесело шутили в нашем военном министерстве молодые полковники.

– А то! Англичанка она завсегда всем гадила! – отзывались седые генералы. – Ну, а нам в особенности!

Несмотря на то что накал страстей стих, в июле 1900 года в Париже на совещании начальников Генеральных штабов России и Франции в русско-французскую военную конвенцию 1893 года была внесена важная поправка. Отныне обе стороны принимали на себя конкретное обязательство поддерживать друг друга в случае нападения Англии.

Конечно, несмотря на секретность, в Лондоне вскоре об этой поправке узнали. Но что там могли поделать? Только скрежетать зубами и мечтать о реванше…

Надо сказать, что запрос российской стороны на проведение мирной конференции по вопросам разоружения вызвал полное недоумение в Европе. К удивлению Николая II, едва ли не самое большое непонимание его инициатива вызвала в Париже. На самом деле ничего странного в этом не было. Франция готовилась к реваншу за прошлую проигранную Германии войну и вкладывала огромные деньги на перевооружение армии. Кроме этого, именно тогда, как мы ужезнаем, Париж схлестнулся с Лондоном в так называемом Фашодском кризисе из-за куска земли в районе Верхнего Нила. В споре, едва не переросшем в войну, победили англичане, и французы мечтали о военном реванше. К тому же Франция как раз переходила на скорострельную 75-мм пушку и не желала, чтобы ей мешали. И тут этакий нежданчик от союзной России!

Если идею всемирного разоружения придумали российские министры, а утвердил российский император, то главным теоретиком этого необычного дела стал крупнейший специалист в области международных договоров профессор Федор Мартенс, консультировавший некогда самого канцлера Горчакова. Старик Мартенс обладал чувством юмора. Так, узнав о нервной реакции французов, он только посмеялся:

– Наше предложение стало для лягушатников ушатом холодной воды… Они рвут и мечут и не могут успокоиться, считая, что конференция направлена исключительно против них!

– Может, стоит их в этом переубедить? – поинтересовались более молодые коллеги.

– Ни в коем случае! – прошамкал старик Мартенс. – Каждый обслуживает себя сам!

Что касается Англии, то она отнеслась к российской инициативе более сдержанно. Если что Англию беспокоило, то, что Россия, таким образом, пытается встать во главе европейской дипломатии. Разумеется, в Лондоне сразу соотнесли предложение Николая II с реалиями Большой Игры. Поэтому вскоре английские газеты на всех перекрестках кричали, что Россия своим фальшивым миролюбием маскирует агрессивные намерения на Дальнем Востоке.

– В Петербурге задумали что-то очень хитрое. Но что именно? – вопрошал к членам кабинета премьер-министр Солсбери. – Проведем мозговую атаку! Надо во что бы то ни стало узнать, что именно замышляют русские!

После «мозговой атаки» в английском МИДе пришли к выводу, что идея мирной конференции является эдаким пиар-ходом молодого российского императора, призванным привлечь общественное мнение стран Европы на свою сторону.

– В принципе все не так страшно, хоти и несколько неожиданно! – резюмировал толстяк Солсбери, затягиваясь гаванской сигарой. – Русский император еще очень молод. Только в таком возрасте могут появиться в голове разные глупости. Но молодость, как известно, явление временное.

А вот в Берлине восприняли «привет» из Петербурга резко негативно. При этом русскую инициативу поносили все – от имперских чиновников до социал-демократов.

– Как мы будем жить без военных побед и триумфальных маршей? Ведь если исчезнут войны, исчезнет и наш великий прусский дух!

Сам Вильгельм II высказался об идее конференции достаточно резко:

– Я, в принципе, согласен с этой идеей как с идеей, только чтобы Ники не выглядел дураком перед Европой. Но на практике в будущем я буду полагаться все равно только на Бога и на свой острый меч!

Немецкая профессура считала инициативу русского царя наивной и идеалистической. Германские социал-демократы полагали, что хитрый Петербург просто преследует свои корыстные интересы, стремясь перехватить первенство в Большой Игре, – хочет получить мирную передышку и избежать столкновения с Англией в Азии. Именно так считал Карл Каутский в статье «Демократическое и реакционное разоружение».

Надо сказать, что в Германии спорили больше всего. Профессор юриспруденции Пауль Лабанд, например, заявлял:

– Даже идиоту понятно, что сейчас разоружение невозможно, хотя, благодаря конференции, мы сможем решить ряд вопросов гуманитарного права.

Преподаватель международного права в Эрлангене профессор Рэм имел несколько иное мнение:

– Идея русского царя очень интересна, хотя я сомневаюсь в успехе проекта европейской безопасности. Однако создание институтов европейского арбитража вполне реально.

Соединенные Штаты, ограбив к тому времени Испанию, оценили миролюбивый почин России более доброжелательно, чем остальные, хотя и сдержанно. Оно и понятно, от Америки до Европы далеко. Если там наступит мир – это неплохо, но, если будут воевать между собой – тоже ничего страшного для Америки не приключится.

Что касается второстепенных европейских держав, как Австро-Венгрия, Испания и Италия, то, имея из-за гонки вооружений только финансовые проблемы, они инициативу русского царя в целом одобряли, хотя решающего голоса, понятное дело, не имели.

Однако прямо заявить о нежелании защищать мир от войны никто из европейских правителей не посмел!

Ну, а как отнеслись к идее Николая II в самой России? В основном спокойно и положительно. Большинство населения вообще не поняло, о чем именно идет речь, ну, а те, кто понял, посчитали, раз император так решил, значит, решил правильно.

– Государь желает, чтобы никто никого не убивал, разве это не благо! Ведь еще Цицерон говорил, что худой мир лучше доброй драки! – объясняли преподаватели в гимназиях и реальных училищах своим подопечным.

В то время был популярен такой анекдот. Встречаются в дворянском клубе два аристократа. Один говорит:

– Только что получено потрясающее известие! Невозможно поверить!

– Что? Что? Неужели подписали всемирное разоружение?

– Вам бы только о пустяках! Нет, в моду вошли отложные воротнички.

Впрочем, распускались слухи, что мирные инициативы были навеяны Николаю II масонским окружением. Одним из самых неожиданных противников николаевской идеи оказался Лев Толстой, известный своим, казалось бы, бескомпромиссным пацифизмом. Мыслитель из Ясной Поляны заявил:

– Эта надуманная конференция представляет собой отвратительное проявление христианского лицемерия, которое ничего не исправит. Единственным спасением может стать только открытое неповиновение граждан и подданных своим государствам, которые развязывают войны!

Вот так, от конференции по разоружению и сразу к революции!

Инициативу Петербурга с большой охотой восприняло только правительство Нидерландов. Голландцы тогда ни к кому территориальных претензий не имели и воевать ни с кем не собирались. Поэтому инициатива Петербурга пришлась там по душе.

– Мы полностью одобряем русскую идею, – заявила нидерландская королева Вильгельмина. – И готовы провести конференцию у себя в Гааге, на родине автора трактата XVII века «О праве войны и мира» Гуго Гроция. Кроме этого, Гаага уже имела опыт проведения международных встреч и была готова финансировать конференцию. В знак уважения к инициатору нидерландская королева Вильгельмина предложила дату открытия конференции на 6 (18) мая – день рождения Николая II.

Николай II выбор места и дату одобрил. Остальные не возражали. Итак, конференция стала неизбежной. Всего было решено собрать дипломатов и парламентариев из двадцати европейских стран, а также из важнейших держав мира.

Обсуждать предполагалось тему мирного разрешения международных конфликтов, а также возможность использования третейского разбирательства и посредничества. Помимо этого, Россия предлагала обсудить «заморозку» на какое-то время модернизации армий, флотов и военных бюджетов, запрещения введения нового оружия и новых взрывчатых веществ, строительства подводных лодок и судов с таранами, а также метания снарядов с воздушных шаров.

Помимо всех европейских держав, на конференцию были приглашены США, Мексика, Китай, Япония, Персия и Сиам. Римского папу звать не стали по просьбе Италии, а Болгарию по требованию Турции допустили без права голоса.

«Мир был уже поражен, – писал французский историк Жан де Лапрадель, – когда могущественный монарх, глава великой военной державы, объявил себя поборником разоружения и мира в своих посланиях… Удивление еще более возросло, когда, благодаря русской настойчивости, конференция была подготовлена, возникла, открылась».

Сами заседания проходили в мае – июне 1899 года в королевском Лесном дворце. Учитывая инициативу России в созыве конференции, вел ее наш посол в Англии барон Стааль. Разумеется, что никакого единства во мнениях не получилось. Каждый «тянул одеяло на себя», пытаясь улучшить свое положение за счет соседа. Никто не пожелал хоть как-то ограничить свой военный бюджет, но желали, чтобы его сократили все другие.

Самую негативную реакцию вызвала у наших делегатов позиция французской делегации. Французы интриговали и обманывали на каждом шагу. Первым не выдержал старик Мартенс. Поймав в перерыве между заседаниями французского депутата, он взял его за шиворот и сказал:

– Вы вроде бы наши друзья и союзники, но не только не помогаете нам, но, напротив, на каждом шагу пакостите, выступая против предложений России в военной и морской комиссиях, а потому вашу позицию я считаю подлой, а вас самих подлецами! Можете за это вызвать меня на дуэль!

Услышать такое из уст профессионального дипломата было просто невероятно. Но, видимо, Мартенса довели… на дуэль его, разумеется, никто не вызвал.

Несмотря на все разночтения и дрязги, конференция впервые приняла международные конвенции о законах и обычаях войны, заложившие основу будущего международного гуманитарного права. Это был уже настоящий прорыв!

Все решения оформляли отдельными актами. При этом державы могли подписывать их или не подписывать. В итоге конвенцию о мирном разбирательстве споров и о морской войне подписали все участники. Конвенцию о сухопутной войне отказались подписать Швейцария, Турция и Китай. Декларацию о бросании снарядов с аэростатов почему-то не подписала Англия, а декларацию о запрещении снарядов, испускающих смертельные газы, – Англия и США.

Наконец, под занавес российский депутат Федор Мартенс предложил подписать самую важную конвенцию «О мирном решении международных столкновений». Конвенция установила право вмешательства третьих держав в столкновение между двумя другими как до войны, так и после открытия военных действий, посредством предложения «добрых услуг». Здесь никаких возражений ни у кого не имелось, хотя сразу было понятно, что выполнять это мало кто будет.

В конце работы конференции для решения споров между державами Гаагская конвенция учредила постоянный международный третейский суд и разработала особый порядок судопроизводства.

Надо сказать, что за свою инициативу в деле созыва Первой международной конференции по разоружению чиновник российского МИДа Федор Мартенс был вскоре выдвинут на Нобелевскую премию мира. Причем в будущем на эту премию его будут выдвигать еще 26 раз! Это абсолютный рекорд в истории присуждения Нобелевской премии. Но почему-то Мартенсу Нобелевскую премию так и не дали. Причина лежит на поверхности, Федор Мартенс был русским!

Надо сказать, что в секретариате ООН по сей день стоит бюст Николая II и помещено его «Обращение к державам мира» о созыве первой Гаагской конференции. Помнить об этой главе нашей истории надо.

В конце 90-х годов XIX века главные европейские державы вступили в схватку за обломки умирающей Маньчжурской империи. Первыми на этот раз в атаку рванули немцы, стартовавшие в колониальной игре последними. Кайзер Вильгельм опасался, что конкуренты монополизируют все мировые рынки и ресурсы и он останется с пустым карманом. Начал Берлин с малого – постарался заполучить на северном побережье Китая военно-морскую базу для обеспечения своего будущего Тихоокеанского флота. Убийство китайскими хунхузами в ноябре 1897 года двух немецких миссионеров дало Вильгельму предлог для решения этого вопроса. Экспедиционный корпус, посланный кайзером, захватил окрестности города Кяочоу, известного впоследствии как Циндао. У Пекина не оставалось выбора, и он предоставил Германии в аренду на 99 лет морской порт, а также угледобывающие и железнодорожные концессии. В ходе последующих интриг выгодные концессии заполучили Англия и Франция. Соединенные Штаты Америки также ввязались в дальневосточную схватку, приобретя в 1898 году Гавайи, Уэйк, Гуам и Филиппины, на овладение которыми претендовали также Германия и Япония.

Что касается России, то пытаясь хоть как-то защитить целостность Китая, она не только осталась в одиночестве, но и явно опаздывала приобрести незамерзающий порт на китайском побережье, чтобы хоть как-то уравнять шансы с остальными европейскими странами.

Необходимо было решать, какой именно порт занимать, причем делать это быстро и решительно. Для этого был нужен деятельный и смелый флотоводец, способный принимать самостоятельные решения. Из всех возможных кандидатур выбор императора остановился на контр-адмирале Дубасове.

Новый командующий российской Тихоокеанской эскадрой родился в семье отставного лейтенанта флота. Окончил Морской корпус. В 60-х годах служил на Сибирской флотилии, совершил кругосветное плавание.

Вернувшись на Балтику, окончил гидрографические классы Морской академии. Затем служил в Гвардейском экипаже на императорских яхтах. В 1877–1878 годах участвовал в войне с турками на Дунае. Отличился как командир минных катеров. Неоднократно участвовал в минных постановках, смелых рейдах и атаках турецких кораблей. В мае 1877 года вместе с лейтенантом Шестаковым атаковал и потопил турецкий броненосный монитор «Сейфи». За этот подвиг получил Георгиевский крест 4-й степени и стал национальным героем России. Впоследствии до конца войны командовал на Дунае канонерской лодкой и командиром отряда кораблей.

После войны Дубасов был назначен флигель-адъютантом императора и командовал отрядом миноносок на Балтике. Затем поочередно командовал крейсером «Африка», фрегатом «Светлана» и броненосным фрегатом «Владимир Мономах». На последнем сопровождал наследника престола Николая Александровича (будущего Николая II) в его плавании на Дальний Восток. По возвращении командовал броненосцем «Петр Великий». В 1892–1896 годах Дубасов состоял морским агентом в Германии. В 1896 году был назначен младшим флагманом Тихоокеанской эскадры. Отбыв свой срок командования, Дубасов только что вернулся в столицу и почти сразу получил назначение на свою же эскадру, но уже в новом качестве.

Генерал В.А. Штенгер так описывал внешний вид Дубасова: «Высокий, широкоплечий и сухощавый, с рыжеватыми волосами, зачесанными по-старинному вперед на висках».

Короткая аудиенция у Николая II – и сразу в обратную дорогу на Дальний Восток. Как главную задачу новому командующему Николай II поставил найти стратегически выгодную и удобную для базирования незамерзающую военно-морскую базу на корейском или китайском побережье.

В первых числах августа 1897 года Федор Васильевич Дубасов уже принимал во Владивостоке дела командующего эскадрой Тихого океана у вице-адмирала Алексеева. Одновременно с назначением начальником эскадры Дубасов был произведен в вице-адмиралы.

Передав дела, Алексеев вздохнул:

– Много сделано, но, как сам знаешь, не хватает, однако, самого главного – незамерзающего порта. Посему желаю тебе, Федор Васильевич, разрешить этот вопрос.

О состоянии Тихоокеанской эскадры на момент вступления в командование Дубасова и его первых шагах в должности командующего оставил впоследствии любопытные воспоминания адмирал С.С. Фабрицкий: «Первой мерой нового начальника было производство ремонта на судах, а второй – замена уставшего личного состава свежим из России. Около шести месяцев эскадра была небоеспособна, но, к счастью, это совпало с нашей стоянкой во Владивостоке. Осенью эскадра перешла в Японские воды уже в полном порядке, подчищенная и подтянутая, так как новый начальник эскадры иначе понимал дисциплину и порядок, чем его предшественник. Нужно отдать справедливость, что адмирал Дубасов был во всех отношениях полной противоположностью адмиралу Алексееву, не допуская обмана даже ради шутки, изучая сам все до мелочей, требуя от своих подчиненных работы и несения ответственности за вверенные им части, не скрывая правды от высшего начальства».

В состав эскадры входили следующие корабли: эскадренные броненосцы «Наварин» и «Сисой Великий», крейсеры 1 ранга «Россия», «Рюрик», «Адмирал Корнилов», «Память Азова», «Дмитрий Донской», «Владимир Мономах», крейсеры 2 ранга «Крейсер» и «Забияка», морские канонерские лодки «Манджур», «Кореец», «Отважный», «Гремящий», «Сивуч», минный крейсер «Всадник».

Свой флаг новый командующий поднял на крейсере «Память Азова». Во Владивостоке по праздникам Дубасов устраивал приемы гостей с «береговыми дамами», на которых хозяйкой была его супруга Александра Сергеевна. Она же, как «старшая дама», приняла на себя председательство в различных благотворительных учреждениях для матросов с целью отвлечь их от пьянства в береговых кабаках. Кроме того, было затеяно устройство сада «без крепких напитков» и театра для матросов.

А затем произошел инцидент, который характеризует Дубасова. Во время очередного захода эскадры в Нагасаки там оказался отряд английских кораблей. На следующий день Дубасов, как и полагается по морскому этикету, пригласил английского контр-адмирала на официальный обед. Все прошло как положено, и англичане уехали довольными. На следующий день на обед пригласили уже англичане.

Поначалу все шло своим чередом. Дубасов, как гость, произнес тост за королеву Викторию. Далее, согласно этикету, английский адмирал должен был произнести тост за российского императора. Но этот тост так и не прозвучал. Дубасов, молча отобедав, вернулся к себе, после чего отправил к английскому коллеге флаг-офицера с уведомлением об оскорблении англичанами российского императора, а также о своем намерении срочно телеграфировать о происшедшем в Министерство иностранных дел для решения вопроса на самом высоком уровне. Англичане не ожидали такого оборота событий. Их адмирал поспешил явиться к Дубасову с извинениями. Однако тот, считая, что бестактность к императору была проявлена публично за офицерским обедом, извинений не принял.

– Мое условие простое, – заявил он. – Я не дам ход делу только в том случае, если завтра вы повторите обед со всеми ранее присутствовавшими гостями, а единственным тостом за столом станет тост за российского императора, произнесенный вами лично!

Невероятно, но на следующий день такой обед состоялся. Сразу же после произнесенного тоста за императора Дубасов, сославшись на неотложные дела, демонстративно покинул борт английского крейсера.

В октябре Дубасов вывел эскадру в большой поход.

– Будем искать новую базу для флота. Курс на Корею! – объявил он командирам кораблей.

Вытянувшись на несколько миль, эскадра густо пачкала небо черными султанами дымов. Со встречных судов японские рыбаки с тревогой взирали на этот парад морской мощи: «Рюрик» и «Нахимов», «Дмитрий Донской» и «Корнилов», «Память Азова» и канонерские лодки, транспорты и миноносцы…

Не торопясь, порт за портом обходил Дубасов корейское побережье. За портом Шестакова осмотрели Гензан (порт Лазарева), затем Пусан. Наконец, эскадра достигла Цусимского пролива. Когда-то адмирал Лихачев пытался убедить правительство приобрести Цусимскую скалу и создать здесь военно-морскую базу, которая контролировала бы весь Корейский пролив. Но адмирала не послушали…

Корабли эскадры бросили якорь в глубине архипелага Каргодо, что прилепился к южной оконечности Корейского полуострова, на рейде порта Мозампо (ныне Масан). Осмотрев окрестности, Дубасов пришел в восторг:

– Черт возьми, но Мозампо – это второй Гибралтар! Практически неприступный с суши, он может контролировать все здешние воды.

Вдали за отвесными холмами бурлила мутно-желтым потоком многоводная река Нактонг. Там же, на рейде Мозампо, Дубасов отписал в Петербург: «…Как порт, который соединял бы в себе качества, коими необходимо должен обладать конечный пункт Великого сибирского пути и главный выход из всех внутренних частей нашего обширного отечества на берегах Тихого океана, Мозампо… без всякого сомнения, не имеет местности себе равной».

Младшему флагману эскадры контр-адмиралу Реунову он сказал:

– Будем надеяться, что петербургские стратеги, наконец-то, обретут решимость. Нам же остается только ждать.

Однако сидеть сложа руки было не в правилах Дубасова. Он берет в руки перо и принимается за сочинение политических очерков, которые, по его мнению, могли бы оказать воздействие на общественное мнение в кругах российских политиков. Он активно участвует в политических интригах вокруг престола корейского императора с одной лишь целью – склонить его к союзу с Россией и обеспечить российское влияние на Корейском полуострове.

События между тем развивались совсем не так, как о том мечтал командующий эскадрой Тихого океана. Все началось вроде бы с совершенного пустяка. Российский вице-консул в Чифе некто коллежский асессор Островерхов отправился в частную поездку в разгромленный несколько лет назад японцами китайский город Порт-Артур, что располагался на южной оконечности Ляодунского полуострова. Результатом этого посещения стала записка асессора на имя министра иностранных дел, где Островерхов доказывал «стратегическое» значение порта и крепости. Записке дали ход. МИД счел умозаключения своего работника весьма компетентными. Министр граф Муравьев составил на ее основе обширный доклад, который вскоре лег на стол Николая II. Император колебался: уж больно далеко находился от метрополии этот Порт-Артур.

14 ноября 1897 года в Царском Селе собралось совещание под руководством императора. Обсуждался вопрос: занимать ли Ляодунский полуостров и Порт-Артур?

Против занятия порта высказался министр финансов Витте:

– Мы заключили с Китаем договор, чтобы защищать друг друга. Как же мы можем после этого захватывать его территории? Порты следует искать на корейском побережье.

И в дальнейшем Витте резко выступал против захвата Ляодунского полуострова с Порт-Артуром, чем тоже нажил себе немало врагов и вызвал неудовольствие Николая II.

Глава российской внешней политики граф Муравьев был, наоборот, за немедленное занятие порта. Военный министр Ванновский воздержался. Управляющий морским министерством адмирал Тыртов, уже ознакомленный с бумагами Дубасова, занимать Порт-Артур не желал.

– Этот порт станет камнем на шее флота. У нас на Востоке еще слишком мало сил, чтобы жить «на два дома»: Владивосток и Порт-Артур, удаленные друг от друга больше чем на тысячу миль. Мы бесцельно будем сжигать запасы топлива, изнашивать механизмы. Но самое главное – в случае войны связь между обеими базами будет легко перерезана.

– А каково мнение на этот счет командующего Дальневосточной эскадрой? – поинтересовался Николай II.

– Мы в оценке ситуации единодушны, – ответил старый адмирал. – Нам нужен порт в Корее, и лучший из них – Мозампо.

Со своего места буквально подскочил граф Муравьев:

– Моряки беспрестанно вмешиваются во внешнюю политику и путают нам все карты! В Корее мы ведем тонкую игру, а занятие порта непременно озлобит как Японию, так и Англию. Дело флота плавать, а наше – обеспечивать им условия для этого.

– Не понимаю, – буркнул в седую бороду Тыртов. – Кто для кого: флот для МИДа или МИД для нас? Во всяком случае, расхлебывать эту кашу придется именно нам!

Император в спор особо не вмешивался. Сидел молча. В конце совещания коротко заявил:

– Ляодунский полуостров занимать не будем.

Узнав о результатах совещания, Дубасов воспрянул духом: борьба за Мозампо продолжается! А события на Востоке развивались стремительно. Немцы оккупировали китайский порт Киао-Чау, японцы не менее энергично «осваивали» Корею. Заволновался и Лондон: англичане не привыкли плестись в хвосте событий. В восточных водах появилась мощная британская эскадра, державшая курс на порт Чифу. Агенты докладывали, что англичане заинтересовались Порт-Артуром и вот-вот его захватят. Всполошились Берлин и Токио, нервничали в Петербурге. Все эти обстоятельства и побудили Управляющего морским министерством захватить архипелаг Каргода с портом Мозампо. Дипломатический представитель и военный представитель России инициативу адмирала поддержали. Для гарантии захвата решили сразу же минировать все второстепенные фарватеры Мозампо.

Об этих предстоящих мерах, включая доставку из Владивостокского порта 450 мин. В придачу к имевшимся на эскадре 250 минам и на транспорте «Алеут» 200 минам, Дубасов сообщал командиру Владивостокского порта контр-адмиралу Чухнину.

Но петербургская бюрократия успела к этому времени склониться к совсем другой, непредвидимой Дубасовым комбинации. Все решил обстоятельный доклад министра иностранных дел графа Муравьева, представленный императору 11 ноября 1897 года. В нем, не запрашивая мнения начальника эскадры и морского министерства, обосновывалась необходимость для базирования флота занять бухты Талиенвана близ Порт-Артура. Это, как приходится думать, была давняя интрига императорской камарильи, которой сыграло на руку легкомысленное поведение адмирала Алексеева. Он вместо решения трудной задачи выбора незамерзающей базы потерял время на ничего не дававшие флоту экскурсии в Гонконг и Шанхай.

29 ноября Дубасов поднял пары на своих крейсерах, готовый ринуться в Мозампо. Обстановка накалилась до крайности.

В адмиральском салоне «Рюрика», коротая ночь, командующий нехотя мешал ложкой чай. Напротив, сидели командиры крейсеров «Рюрика» Гаупт и «России» Доможиров. Часы показывали 2 часа 30 минут.

– Необходимо серьезно усилить эскадры, – заметил капитан 1 ранга Доможиров. – У нас до сих пор нет ни одного броненосца. Случись что, и серьезного боя нам не выдержать.

– Броненосцы, думаю, скоро нагонят, – вздохнул Дубасов. – Дело в ином. Во Владивостоке мы ремонтируемся кое-как. Если что серьезное – то гоним корабли в Нагасаки или через три океана в Россию. Так воевать нельзя. А министерство все режет судоремонтные кредиты. О чем они там думают, не представляю!

В дверь постучал начальник корабельной радиостанции:

– Телеграмма из министерства. Очень срочно!

– Никак решили все-таки дело с Мозампо! – обрадовался контр-адмирал, беря в руки бумагу.

Но по мере того как он читал, лицо его бледнело.

– Ну, вот и все, – мрачно покачал головой Дубасов. – Мы вступаем на путь, с которого уже не свернуть до самого трагического конца. Приказано срочно занимать Порт-Артур.

– Не может быть!

– Оказывается, может! Читайте!

Дубасов протянул офицерам телеграфный бланк. Те впились глазами в прыгающие буквицы: «Согласно высочайшей воли немедленно по получении послать в Порт-Артур с контр-адмиралом Реуновым отряд из крейсеров и лодок, всего в числе трех судов».

Цепляясь за соломинку, Дубасов сразу же отбил ответную телеграмму: «Как решается вопрос с занятием Мозампо»? Телеграммой от 30 ноября ему уточнили: «Вопрос о занятии Мозампо не возбуждался».

В тот же день младший флагман эскадры контр-адмирал Реунов, подняв свой флаг на «Адмирале Нахимове», повел часть эскадры к берегам Желтого моря.

– На Артур! – говорили беззаботные мичманы, радуясь перемене мест и новым впечатлениям.

– На Артур! – раздраженно досадовали лейтенанты, оставившие во Владивостоке семьи.

– На Артур! – безнадежно махали руками командиры кораблей, разделяя тревогу командующего по происходящему.

Отныне название Порт-Артур навсегда входило в историю российского флота…

Ежедневно менявшиеся обстоятельства начавшейся порт-артурской эпопеи сопровождались постоянными заданиями и резолюциями императора. Как азартный игрок, он с лихорадочным вниманием следил за деталями разворачивавшейся по его замыслам аннексии. Главными ее героями были неустанно действовавший граф Михаил Николаевич Муравьев и непосредственный исполнитель императорского замысла младший флагман Тихоокеанской эскадры контр-адмирал Реунов, которому ставилась невыполнимая задача тремя кораблями загородить иностранным кораблям входы на захваченные рейды. С тайным заданием покинувшие Нагасаки 1 декабря 1897 года эти корабли – крейсер «Адмирал Нахимов», «Адмирал Корнилов» и канонерская лодка «Отважный» – пришли в Порт-Артур 5 декабря, там застали лишь два китайских корабля и никаких иностранных.

По счастью, китайские власти, имея предписания своего правительства, помогли русским, расставив в гавани свои корабли. С ними мнимую оборону от иностранцев держала канонерская лодка «Отважный». Два других корабля – «Адмирал Нахимов» и «Адмирал Корнилов» – сторожили внешний рейд. Роль графа Муравьева настолько была всеохватна, что адмиралу Тыртову оставалось лишь смиренно запрашивать: не обмолвилось ли случаем его императорское величество о намерении послать в Тихий океан (как это давно ожидали в министерстве) из Средиземного моря броненосцы «Наварин» и «Сисой Великий». Оказалось, что никаких указаний об этих кораблях министру преподано не было. В таких условиях, далеко не отвечающих престижу великой державы, совершился в качестве временной меры захват Порт-Артура.

После захвата Порт-Артура связь с эскадрой осложнилась, а посыльные суда, имевшиеся в эскадре, были слабы вооружением и ненадежны своими машинами. Поэтому в телеграмме от 27 декабря Дубасов настаивал на присылке хотя бы клипера «Всадник» и шести миноносцев. Эскадру, ввиду появления у японцев броненосцев «Фуджи» и «Яшима», следовало без промедления усилить двумя броненосцами, находившимися в тот момент в Средиземном море. «После придачи лодки “Бобр”, “Всадника” и шести миноносцев эскадра могла бы смело занять наступательное положение», – писал Дубасов.

Чувствуя, что начальство не слышит его доводов, он в письме от 23 января 1898 года посланнику в Японии барону Розену пытался через дипломатическое ведомство довести мысль о вредоносности «тяжелых обстоятельств смирения и осторожности» относительно влияния в Корее. Японцев все эти уступки все равно не умиротворят и к дружбе с Россией не расположат. «Можно подумать, что правительство наше не допускает мысли о войне с Японией, между тем эта страна деятельно и настойчиво готовится к ней». Нужно не отступать в Корее, чтобы «не быть застигнутыми в беспомощном состоянии».

Увы, Петербург продолжал держать Дубасова в неведении об уже окончательном решении превратить Порт-Артур в главную базу флота. Только 14 января поверенный из Пекина сообщил об этом намерении правительства, и командующий получил приказание со всей эскадрой идти в Порт-Артур. 23 января он вышел из Нагасаки и 26 января прибыл в Порт-Артур. В гавань корабли войти не могли и встали на внешнем рейде. Телеграммой от 2 марта адмирал подробно, как это предписывалось, сообщал об осмотре новоприобретенных портов и с полной откровенностью раскрыл все их стратегические неудобства.

Напоминая об уроках японо-китайской войны, он предостерегал от риска их повторения, так как обширный и удобный Талиенванский залив может стать базой для обеспечения штурма Порт-Артура. Эта опасность заставляет Талиенван укрепить столь же основательно, как и Порт-Артур, т. е. нести на эти цели двойные расходы. В заключение адмирал писал: «Как база для наших морских сил Порт-Артур совершенно не отвечает требованиям, находясь в 560 милях от середины Корейского пролива, узлового пункта сообщения между Сибирью, Китаем, Кореей и Японией, не дает возможности наблюдать за ними, а тем более командовать над этими сообщениями». Не обеспечивал Порт-Артур (от 600 до 1000 миль расстояния) и защиты отечественной оборонительной линии, идущей вдоль берега Японского моря. Опасно было и 1080-мильное расстояние от Порт-Артура до Владивостока, мало было надежд на ожидавшуюся связь с Россией по железной дороге.

Но император не нашел нужным задуматься над полностью оправдавшимися в 1904 году предостережениями адмирала. Не взволновала эта телеграмма и смотревшим в рот императору сановникам из морского министерства. Не шелохнулся и генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович. Никакого совещания для обсуждения телеграммы созвано не было. Николай II, упиваясь успехом своей дипломатии, по-ребячески был доволен тем, как ему удалось перехитрить и англичан, и японцев.

На полях доклада генерал-адмирала, извещавшего о приходе в Порт-Артур 4 декабря отряда контр-адмирала Реунова, он от полноты чувств начертал: «Слава Богу. Я нахожу желательным, чтобы два наших крейсера были посланы в Талиенван, покуда англичане его не заняли. Прошу сообщить об этом Дубасову. По занятию этих двух портов я буду спокойно относиться к дальнейшим событиям на Востоке».

Дипломатия тем временем продолжала лгать. Посланник в Японии барон Розен 13 декабря 1897 года телеграфировал из Токио контр-адмиралу Дубасову: «Японскому правительству сообщено было, что государь император признал необходимость повелеть, чтобы отряд нашей эскадры отправился для временной стоянки в Порт-Артур, на что последовало согласие китайского правительства. Заявление это принято к сведению в том же дружеском духе, в котором оно было сделано».

Сам же Дубасов упрямо оставался во Владивостоке, непрерывно бомбардируя Петербург телеграммами, доказывая ошибочность принятого решения. Наконец, строптивцу недвусмысленно сообщили, что «при существующем политическом положении дел на Крайнем Востоке всякое действие наше в Корее, могущее вызвать основательное подозрение японцев, должно быть признано, безусловно, нежелательным…»

23 января 1898 года над «Рюриком» взвились флаги: «Следовать за мной». Обменявшись салютацией с Владивостокской крепостью, главные силы Тихоокеанской эскадры взяли курс на Порт-Артур. Впереди, круша коваными форштевнями волну, шли броненосные крейсера, следом качались в разводьях пены бронепалубные. Вокруг, то забегая вперед, то уносясь куда-то в стороны, шныряли канонерки и миноносцы.

Дубасов был мрачен, и по этой причине с «Рюрика» в этот раз «фитиляли» командиров кораблей больше обычного.

– Штормит наш адмирал! – обменивались мнением в ходовых рубках. – Не хочет командовать Желтоморской эскадрой!

Из хроники событий: Мероприятие тщательно готовили. Еще с конца ноября 1897 года, добившись от Китая разрешения посещать закрытые для иностранцев порты, Морское министерство начало постепенную переброску судов из Нагасаки, где зимовала Тихоокеанская эскадра, в Корейский залив. 27 ноября начальник эскадры адмирал Федор Васильевич Дубасов получил приказ: послать в Порт-Артур отряд судов под командованием контр-адмирала Николая Алексеевича Реунова. Отряду предписывалось встать на рейд и оставаться там до особого распоряжения в готовности «ко всяким случайностям». В ночь с 1 на 2 декабря 1897 года два крейсера («Адмирал Корнилов» и «Адмирал Нахимов») и канонерская лодка «Отважный» вышли из Нагасаки. Официально они следовали до корейского порта Фузан. Для сохранения режима секретности запас угля был взят соответственно незначительному расстоянию перехода. Действительный пункт назначения стал известен адмиралу Н.А. Реунову только после вскрытия пакета с приказом уже по выходу из Нагасаки. Именно с этого события, о котором сразу же были официально уведомлены циркулярными телеграммами российские послы в Берлине, Париже, Лондоне и посланник в Японии, начинается период освоения Российским государством юга Маньчжурии и создание новой базы Тихоокеанского флота в Порт-Артуре. Спешность и секретность отправки отряда была обусловлена реальной угрозой занятия портов Квантунского полуострова английским военно-морским флотом. Слухи об этом постоянно циркулировали в зарубежной прессе. Вместе с приказом Реунов получил от командующего эскадрой подробную инструкцию по организации мероприятий, которые должны провести русские военные корабли по прибытии к месту назначения. Все рекомендации основывались на ранее достигнутых с Китаем договоренностях и не предполагали развертывания активных военных действий. Адмиралу следовало заявить местным властям о намерении российских моряков воспользоваться китайскими арсеналами и предупредить, что на подходе – другие суда эскадры, которым нужно при помощи арсенала выполнить ремонтные работы. При нахождении на рейде английских или иных (кроме китайских) судов потребовать от местных властей сообщить им от своего имени заявление адмирала и предложить очистить место для стоянки российских судов. Вместе с тем начальник эскадры не имел указаний от Министерства иностранных дел, как строить дальнейшие отношения с иностранцами (конкретно – с англичанами), оказавшимися в Порт-Артуре, при неподчинении китайских властей требованиям русского военно-морского командования. Инструкция содержала лишь рекомендацию «энергически протестовать» по любому поводу только в отношении действий местных властей, к иностранцам никаких претензий не предъявлять. 2 декабря в МИД поступило сообщение о распространившихся в Пекине слухах по поводу занятия Талиенвана англичанами.

Из морского министерства в Нагасаки сразу же была отправлена телеграмма с приказом: послать дополнительно в распоряжение Реунова крейсер и две канонерские лодки для стоянки в одной из бухт Талиенвана. Первых три корабля прибыли в Порт-Артур 4 декабря днем. Обстановка была спокойная, на рейде стояли только два китайских военных корабля. Английского военного флота на рейдах Порт-Артура и Талиенвана не было (английская канонерская лодка «Дафна» пришла на рейд Порт-Артура только 6 декабря 1897 года. Зайдя на внутренний рейд и простояв там три часа, лодка ушла в Чифу). 7 декабря к Талиенваню подошла канонерская лодка «Гремящий». На следующий день к ней присоединились крейсер «Дмитрий Донской» и канонерская лодка «Сивуч». Все время, пока шли переговоры с Китаем, в морском министерстве четко придерживались версии, что Порт-Артур не занят, а временно используется российскими военными кораблями для ремонта и бункеровки с согласия китайского правительства. К январю 1898 года на внешнем рейде Порт-Артура сосредоточилась вся эскадра Ф.В. Дубасова. 6 марта начальник Владивостокского порта адмирал Григорий Павлович Чухнин сообщил в министерство, что «сегодня пополудни» на пароходе Добровольного флота «Саратов» были отправлены десантные войска (группа десантных войск состояла из батальона 9-го Восточно-Сибирского полка, четырех орудий и взвода первого Верхнеудинского полка Забайкальского казачьего войска). Через три дня они присоединились к эскадре. Необходимо отдать должное военно-морскому ведомству: при проведении операции по переходу русской эскадры к Квантуну режим секретности был обеспечен полностью. В подробности операции не были посвящены даже флотские офицеры. Истинную цель пребывания эскадры у берегов Ляодунского полуострова знали только Дубасов и Реунов. Побывавший с визитом на эскадре в конце декабря Константин Николаевич Десино убедился в этом лично: «Из разговоров с адмиралом и командирами я понял, что эскадра не знает, зачем она прислана, ни о том, что делается вокруг, – писал он поверенному в делах России в Пекине Александру Ивановичу Павлову. – …Они буквально придерживаются тех задач, которые им поставили: стоять в Порт-Артуре и Талиенване, дружить с китайцами и не вмешиваться в действия англичан по отношению к китайцам». 15 марта, в 2 часа ночи, после напряженных переговоров между Россией и Китаем была подписана конвенция о Ляодунском полуострове. Россию представлял поверенный в делах в Китае камер-юнкер А.И. Павлов, Китай – член Министерства иностранных дел, старший наставник наследника престола канцлер граф Ли и член Министерства иностранных дел, в звании министра, товарищ министра финансов Чжан. В Министерстве иностранных дел это известие встретили с ликованием. «Конвенция с Китаем подписана сегодня в 2 часа, о чем получил телеграмму от Павлова. Ура!» – сразу же сообщил министру финансов Сергею Юльевичу Витте министр иностранных дел Михаил Николаевич Муравьев. В конвенции оговаривался двадцатипятилетний срок аренды с правом продления, но без оплаты или каких-либо иных условий. Аренда не нарушала верховные права императора Китая на Квантун, но в тексте конвенции специально указывалось, что «…все военное командование… а равно и высшее гражданское управление будут всецело предоставлены русским властям и будет сосредоточено в руках одного лица». Таким образом, под властью российского правительства оказалась территория, которая, оставаясь китайской de-jure, подлежала включению в административное и правовое пространство Российской империи, причем на неопределенный срок. Сразу же за подписанием конвенции началась высадка десанта с кораблей для занятия южной части Ляодунского полуострова (Квантуна). Одновременно шел вывод китайских войск из Порт-Артура. Для пресечения начавшихся в китайских казармах грабежей адмирал Ф.В. Дубасов приказал 15 марта высадить сухопутный отряд с парохода «Саратов» и занять помещения немедленно по мере их освобождения. Основная часть войск и десант с эскадры вошли в город 16 марта в 6 часов утра и к 8 часам все важные объекты были заняты. Военная операция по занятию территории завершилась традиционной процедурой утверждения символа Российской государственности – поднятием флага. «…В 8 часов, одновременно с подъемом кормового флага на эскадре, на форте Золотой Горы взвились вместе русский и китайский военные флаги, которым эскадра салютовала 21 выстрелом; вслед за этим форт Золотой Горы салютовал моему флагу и в ответ получил установленный салют крепости», – доложил командованию Ф.В. Дубасов. Через час десант с крейсера «Дмитрий Донской» и с лодки «Кореец» занял Талиенван. «Порядок нигде не нарушен», – уверил министерство адмирал. Таким образом, в марте 1898 года Российское государство приобрело в аренду единственную территорию, с которой у него не было сухопутной границы. Ее освоение, предполагавшее создание системы управления с учетом международно-правового положения арендованного региона, открыло новую страницу в истории и практике имперского строительства.

Крепость и порт в Артуре Дубасов нашел в разорении чрезвычайном. Федор Васильевич был удручен. Предстояло соорудить огромный волнолом, чтобы прикрыть рейд, провести серьезные земляные работы, чтобы хоть немного углубить мелководную гавань. Ведь выйти и войти в Артур можно было лишь дважды в сутки – при полной воде.

– Ни дать ни взять мышеловка! – в сердцах сплюнул контр-адмирал.

В Петербург он отписал: «Как база для наших морских сил Порт-Артур совершенно не отвечает требованиям…»

Столица промолчала. Там вопрос о занятии крепости был решен окончательно и бесповоротно. Дубасов подписал акт на китайский манер: «Адмирал Ду». Так отныне его станут называть китайцы, таким отныне станет его прозвище среди моряков-тихоокеанцев.

Вскоре вблизи китайских берегов замаячили и британские корабли. Соседство с ними было не из приятных, однако войны с Англией не было и определенный дипломатический этикет надо было соблюдать.

Тем временем 10 декабря начальнику эскадры из Главного Морского штаба было послано предписание кораблям в Порт-Артуре остаться на зимовку, для чего следовало подготовить запасы угля, одежды, продовольствия. Все еще боясь, как бы иностранные державы не вытолкали русских из вероломно захваченного Порт-Артура, начальник Главного Морского штаба 14 декабря запрашивал адмирала Реунова: «Министр приказал сообщить истинные пеленги места “Нахимова”, положение и расстояние других судов от него». Пеленги были сообщены. Надоедливые англичане тем временем не переставали воздействовать на психику русских: за шедшим из Нагасаки в Порт-Артур «Корейцем» в пути из Чифу увязались крейсеры «Иммортейлит» и «Ифигения». Они входили в состав державшейся между Чифу и Чемульпо британской эскадры адмирала Буллера (броненосец «Центурион», крейсера «Эндаунтуд», «Нарциссус», «Феникс» и «Алжерин»). В одно время эти два крейсера-преследователя отдали якоря на внешнем рейде, но входить в гавань не стали. Китайцы держали сигнал: «вход в порт запрещается». И император не выдержал. На всеподданнейшей записке графа Муравьева от 20 декабря о необходимости усилить оборонительные средства России в Тихом океане» он начертал: «Вполне согласен с Вашим мнением, нам необходимо возможно сильнее подкрепить эскадру Тихого океана».

22 декабря начальнику эскадры Средиземного моря контр-адмиралу Андрееву было предписано послать в Тихий океан броненосцы «Наварин» и «Сисой Великий». Идти им следовало соединенно, не задерживаясь в портах. В Порт-Артуре тем временем лихорадочно собирали запасы для зимовки.

9 марта 1898 года пришел на рейд Порт-Артура, где стояла наша эскадра, под начальством контр-адмирала Дубасова, пароход Добровольного флота «Саратов». На нем прибыли из Владивостока: батальон 4-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, четыре пушки и взвод Забайкальского казачьего войска.

14 марта, после переговоров с командующим всеми китайскими войсками в Порт-Артуре генералом Сун Чином, выяснилось, что китайское правительство уступает Порт-Артур России и что китайские войска будут выведены оттуда. 15 марта 1898 года была подписана конвенция между Китаем и Россией об уступке России части Ляодунского полуострова. Дубасов и китайский генерал Сун подписали бумагу о передаче порта и крепости.

Не теряя времени, Дубасов поручает снабженцу российского флота на Дальнем Востоке Гинсбургу устройство в Порт-Артуре различных складов. Вскоре начал прибывать гарнизон крепости, который также пользовался услугами складов Гинсбурга.

В этот же день контр-адмирал Дубасов получил известие, что китайские войска уходят из Порт-Артура, почему в 6 часов вечера он приказал «Саратову» войти в порт и высадить войска на берег. Три роты немедленно были двинуты в город для занятия помещений, оставленных китайскими войсками.

16 марта в 8 часов утра великий князь Кирилл Владимирович поднял русский флаг на флагштоке Золотой Горы, после чего батарея и эскадра отсалютовали флагу. В этот день весь отряд был высажен на берег. Некоторые жители бежали, но большинство их вскоре вернулось. 23 марта на пароходе Добровольного флота «Хабаровск» прибыл еще один стрелковый батальон, а 25 марта прибыл генерал-майор Волков, вступивший в командование всем сухопутным отрядом. В этот же день десантом с трех судов, стоявших в Талиенване, был занят и этот пункт, откуда ушли китайские войска, бывшие под начальством генерала Ма Юй-куна. В углу гавани одиноко дымил трубами китайский крейсер «Хай-Юн» – гость в своем доме.

Так произошло занятие Квантуна. Так состоялся выход России к незамерзающим берегам восточных морей. Минет всего лишь пять лет – и трагические события Русско-японской войны покажут правоту адмирала Дубасова. К сожалению, слишком поздно…

Кстати, тогда же министр финансов Витте выступил резко против захвата Ляодунского полуострова с Порт-Артуром, приводя те же основания, что и командующий Тихоокеанской эскадры, чем тоже нажил себе немало врагов и неудовольствие Николая II.

У Дубасова дел в Порт-Артуре хватало. Не все шло так гладко, как хотелось бы. Не установились, к примеру, отношения с прибывшим сухопутным генералом Субботичем. Тучный и надменный Субботич, едва приехав, сразу же объявил себя начальником всех сил, находящихся в порту и крепости. Дубасов промолчал. Генерал, расценив это как свою победу, начал требовать от Дубасова ежедневных докладов о положении дел в эскадре. Это уже был вызов, и Дубасов возмутился:

– Коль крепость для эскадры приобретена, а не наоборот, то моряку здесь и главенствовать надлежит!

Но Субботич был мнения иного, а флотских принялся просто третировать, подвергая не только оскорблениям, но и арестам. Это переполнило чашу терпения решительного «адмирала Ду».

Развязка ждать себя не заставила. В один из ближайших праздников, когда после торжественного построения всех гарнизонных частей и богослужения начальственные особы направились приложиться к кресту, толстый Субботич попытался демонстративно обогнать Дубасова, чтобы оказаться у распятия первым. Но не тут-то было! В самый последний момент, когда тяжело дышавший генерал уже сложил губы дудочкой и тянулся к кресту, подоспевший Дубасов словно невзначай подтолкнул локтем соперника, и тот, промахнувшись, смачно чмокнул в пустоту.

Позор получился большой. Разобиженный Субботич в тот же день отписал возмущенную бумагу военному министру, а Дубасов тут же парировал ее аналогичным посланием на имя генерал-адмирала. Вскоре для разбирательства из столицы прикатила внушительная комиссия во главе с генерал-адъютантом Ломеном.

Дубасов разъяснил ситуацию Ломену здраво:

– Я нарочно пошел на столь мальчишеский шаг, чтобы привлечь внимание к вопросу единоначалия. Обстановку на Востоке вы знаете: не сегодня-завтра грянет! В Артуре же нет до сих пор единого руководителя. И это притом, что у нас за спиной опыт Севастополя! Неужели нужна еще одна головомойка, чтобы понять столь очевидное!

– Конечно, конечно, Федор Васильевич, – кивал головой Ломен. – Но каково ваше мнение, кому надлежит руководствовать в Артуре?

– Мое мнение однозначно, – хлопнул ладонью по столу адмирал. – Во главе приморских крепостей должны стоять моряки! Россия помнит Нахимова, но напрочь забыла Остен-Сакена!

Только спустя два года Николай II счел нужным поинтересоваться результатами работы комиссии. Прочитав бумагу, повздыхал и сказал:

– Видимо, единовластие в Артуре и в самом деле необходимо. Будем думать!

Но ни до начала Русско-японской войны, ни до начала осады Порт-Артура вопрос о единоначалии так и не был решен…

Распрощавшись с Ломеном, Дубасов предпринял еще две отчаянные попытки, чтобы хоть как-то исправить тяжелое положение с базированием нашего флота на Востоке. Делал он это на свой страх и риск, без всякого разрешения из Петербурга. На что надеялся? Наверное, на здравый смысл столичных деятелей, которые должны, наконец, понять, что Порт-Артур – это ловушка и следует пока не поздно искать новые места базирования.

Прежде всего, Дубасов попытался занять архипелаг Миао-Дао, что занимал стратегически важное положение неподалеку от Порт-Артура. Не теряя времени, адмирал выслал туда крейсер «Дмитрий Донской» со строгим приказом отгонять от островов всех, невзирая на флаги.

К сожалению, все усилия Дубасова так и не нашли политической поддержки на самом верху. Более того, за самоуправство ему был объявлен выговор, а крейсер «Дмитрий Донской» велели немедленно вернуть. Именно острова Миао-Дао станут в период осады Порт-Артура летучей базой японского флота, что значительно осложнит положение русской эскадры.

«Ладно, – проглотил обиду адмирал. – Попробуем укусить наших друзей с другой стороны». Заручившись частной поддержкой наших послов в Пекине и Сеуле, адмирал принялся выторговывать у корейцев небольшую территорию порта в столь любимом им Мозампо. Официально он объявил, что кусок земли нужен ему исключительно для угольного склада.

– Возьмем участок, значит, не пустим японцев в Мозампо, – внушал он своим штабным. – А там видно будет. По крайней мере, всегда будет, где приткнуться по пути из Артура во Владивосток.

О необыкновенной храбрости Дубасова ходили легенды. «Не человек – кремень» – так отзывались о своем командующем моряки Тихоокеанской эскадры. Это мнение разделяла в конце XIX – начале XX века вся Россия. Казалось, что на этот раз храбрость и решимость Дубасова сделают свое дело.

Но снова заработала бюрократическая машина. И хотя все было уже сделано и оставалось только перечислить корейцам деньги, вмешалось Министерство иностранных дел. Граф Муравьев чувствовал себя лично оскорбленным:

– Что там у вас происходит! – выговаривал он новому управляющему министерством адмиралу Авелану. – Какой-то эскадренный начальник решает за меня дела высокой политики. Задета не только честь моего министерства, но и моя лично! Я требую снятия с должности этого партизана!

Священник Николай Касаткин, обращавший японцев в православие, вспоминал позднее: «Зачем вам Корея?» – вопросил я когда-то адмирала Дубасова. «По естественному праву она должна быть наша, – ответил он, – когда человек протягивает ноги, то сковывает то, что у ног; мы растем и протягиваем ноги, Корея у наших ног, мы не можем не протянуться до моря и не сделать Корею нашею».

А в Мозампо уже ошвартовалась канонерка «Кореец», наглядно показывая серьезность российских намерений. Всполошились японцы. А тут и новая телеграмма из столицы: «Предоставить документы для разбирательства. До выяснения всех обстоятельств все покупки прекратить».

И пошла писать губерния! Дубасов бумагу, ему три в ответ, он три, ему восемь! Наконец даже до Муравьева дошло, что кусок землицы нам не помешает. Граф выдавил из себя: «Да».

Но было уже поздно. Японцы через подставных лиц перекупили землю, а для защиты ее от русских посягательств пригнали отряд крейсеров адмирала Хидака. Мозампо был потерян для русского флота навсегда.

Летом 1899 года во время пребывания адмирала Дубасова с частью эскадры во Владивостоке прибыли в этот порт сначала германский адмирал, принц Генрих Прусский, а затем адмирал английской эскадры, принятые адмиралом Дубасовым со всеми подобающими почестями. Как любителям охоты для них устраивались охоты в глубине Владивостокской бухты за «Черной речкой», где до последнего времени еще водились тигры. Офицеры указанных иностранных судов пользовались изысканным гостеприимством на судах русской эскадры. По особой настоятельной просьбе гостей угощения состояли обычно из национальных произведений русской кухни, очень всем нравившихся.

Проводив гостей, он сразу же вернулся в Порт-Артур. Там Дубасов начал вплотную заниматься обустройством порта. И опять ему не сиделось спокойно! Федор Васильевич теперь стремился убедить петербургских стратегов оставить в Артуре китайский флот.

– Мысль проста, – удивляется адмирал несообразительности императора и министров. – Мы за просто так получаем сильного союзника, как на суше, так и на море!

Китайские корабли было велено немедленно из Артура выдворить.

– Будто рок какой-то, – разводил руками Дубасов. – Стоит что-то предложить, как тут же велят делать все наоборот. Не пойму, то ли враги там сидят, то ли дураки!

Весной 1900 года, оставив в Артуре несколько судов, эскадра двинулась во Владивосток на ремонт. «Рюрик» с «Россией» завернули в Иокогаму. Так русских моряков в Японии еще не встречали: японцы буквально таяли от улыбок и не разгибали спин от беспрерывных поклонов.

– Русики! Русики! – хлопали они в ладоши. – Наш дом – ваш дом! Заходи, заходи! Дорогим гостем будешь!

– И чего это они так нас вдруг полюбили? – удивлялся мичман с «Рюрика» Петя Вырубов, сидючи с затекшими ногами на циновке и попиваючи саке.

– А того, Петенька, что Мозампо мы им подарили, а такой подарок многого стоит! – отвечал ему командир крейсера Николай Александрович Гаупт.

Помимо всего прочего, с эскадрой Дубасов привез и много русских орденов, жалованных Николаем II японским вельможам. Ордена адмирал раздавал, сверяясь со списком. Вечером жаловался:

– Вроде вчера уже одному проходимцу Станислава вручал, глядь, а он сегодня уже за Владимиром бежит! Поди их разбери, все на одно лицо! Как они друг дружку различают?

В свою очередь, от имени японского императора Дубасову был пожалован орден Восходящего Солнца. Орден адмирал принял, но не носил его никогда. Затем была торжественная аудиенция у императора. И наконец, вершина гостеприимства – перенесение традиционного японского праздника «цветение вишен», в связи со скорым уходом русских кораблей на более раннее время. Но Дубасов насчет благожелательности японцев не обольщался. В Петербург он доносил: «Главною причиною, несомненно, возникшего нынче в Японии желания установить с Россией добрые отношения является принятая нами в Корее новая политика, которая более не угрожает… интересам Японии».

Наконец, оставив за кормой гостеприимную Йокогаму, корабли устремились к родным берегам во Владивосток. Там Дубасов снова (в который уже раз) вступил в полемику с министерством. Причиной тому стало нежелание столичных флотоводцев серьезно заниматься судоремонтом на востоке. Наверное, здесь и сорвался командующий эскадрой. Сказалось многомесячное нервное напряжение. Дубасов отправлял резкие телеграммы, получал выговоры и отправлял новые депеши.

Из приказа по морскому ведомству 19 марта 1898 года: «Государь император объявляет Высочайшую благодарность командующему эскадрою в Тихом океане вице-адмиралу Дубасову и Монаршее благоволение – всем чинам вверенной ему эскадры и сухопутного отряда за отличное выполнение возложенных на него поручений по занятию Порт-Артура и Талиенвана».

Уже после занятия Порт-Артура Дубасов вернулся во Владивосток для ремонта кораблей, ему пришлось телеграфировать в Петербург, что Владивостокский порт по-прежнему не удовлетворяет потребности эскадры: «Без материалов работать невозможно, а в Порт-Артуре их нет, и во Владивостоке их недостаточно… Все оказавшееся в порту уже разобрано нашими судами, и теперь порт покупает на рынке то, что можно найти, таким образом, уже полтора года эскадра живет случайными присылками и мелкими покупками… Большая часть исполнявшихся в этом году дефектов осталась от прошлого года, хотя суда и чинились во Владивостоке до наступления морозов; если бы суда не произвели ремонт в Японии, большая часть их не могла бы теперь двигаться».

– Надо было срочно развивать ремонтную базу на Дальнем Востоке, строить доки, мастерские, заводы. Но денег на это особенно никто не выделяет. Единственный сухой док не в силах обеспечить все увеличивающуюся эскадру! – злился Дубасов и слал в столицу все новые телеграммы.

– И что это Дубасов так беспокоится?! – раздраженно хмыкали столичные начальники, читая его послания. – Зачем вкладывать огромные деньги в Приморье, когда мы всегда можем перегонять корабли на Балтику и тут все прекрасно ремонтировать!

В неоднократных донесениях Дубасов пытался обратить должное внимание Петербурга и на приготовления Японии к войне. «Страна деятельно и настойчиво готовится к ней и ввиду этого мы, по моему убеждению, не можем связывать себе руки в действиях, которые прямо необходимы, чтобы не быть застигнутыми в беспомощном состоянии. Об этом я не могу и не должен умалчивать перед моим начальством прямо по долгу присяги». Правильность данной им оценки дальневосточного вопроса полностью подтвердилась последующими событиями, вызвавшими неудачную для России войну с Японией.

В конце концов, терпение у начальства лопнуло.

– Дубасов устал, и его пора менять! – резюмировал адмирал Авелан после очередного дубасовского послания. – Он прямо-таки хочет поссорить нас с японцами!

– Этого крикуна и паникера давно пора приструнить! – согласился генерал-адмирал Алексей Александрович, больше известный в морских кругах под прозвищем «семь пудов августейшего мяса».

Император, как это обычно за ним водилось, повздыхал:

– Конечно, Федор Васильевич – герой турецкой войны. Но уж больно неуживчив стал. Подавай ему войну, и все тут! А где мы ему войн наберем?

Посмеялись. Николай рапорт генерал-адмирала об отзыве Дубасова в Петербург подписал.

В двадцатых числах июля 1899 года, когда командующий готовил эскадру к новому походу в Порт-Артур, во Владивосток прибыл вице-адмирал Гильтебрандт. Немного смущенный ситуацией, он передал Дубасову засургученный пакет.

– Все ясно и без бумаг высочайших! – буркнул Дубасов, печати срывая. – Ну вот, значит, и отплавался я! Принимайте дела! И поздравляю вас с назначением!

В последний день июля Дубасов спустил свой флаг на своем любимом «Рюрике», на катере обошел эскадру, прощаясь с командами и кораблями. Через несколько часов паровоз уже уносил его от берегов Тихого океана, уносил навсегда. Горькую пилюлю отстранения от службы Дубасову подсластили вице-адмиральским чином и должностью старшего флагмана 1-й флотской дивизии. Через год последовало новое назначение, на этот раз начальником технического морского комитета. Там он сотрудничал с вице-адмиралом Макаровым и будущим академиком Крыловым.

Справедливости ради следует сказать, что Гильтебрандт, едва принял командование эскадрой и войдя в курс дела, также стал требовать приобретения порта на юге Кореи и так же не нашел никакой поддержки. Проблема незамерзающей русской военно-морской базы на Тихом океане, пусть крайне неудачно, но была решена.

«Шахматная партия» за Китай была уже в полном разгаре. Нарастание соперничества за концессии и морские базы на Дальнем Востоке побудила премьер-министра Англии лорда Солсбери в январе 1898 года повторить свое предложение о сотрудничестве Англии и России. Чтобы заинтересовать в этом Петербург, Солсбери решил использовать для этого ситуацию вокруг Китая. Разрастание дальневосточного кризиса заставило осторожного премьер-министра отозвать главу британской дипломатической миссии, сторонника решительной антироссийской политики Николаса О’Коннора из столицы Поднебесной, назначив его послом в Петербург. Таким образом, Солсбери усиливал российское направление политического противостояния.

Новому послу были даны инструкции попытаться открыть дискуссию с министром иностранных дел России графом Муравьевым о ситуации в Азии. По сообщению О’Коннора, «Муравьев был вполне готов к обсуждению любого предложения, которое бы привело стороны к лучшему пониманию между двумя странами». Однако Муравьев был не так прост, как хотелось англичанам. Несмотря на внешне позитивную реакцию, он исподволь тормозил проведение даже предварительных консультаций под предлогом того, что британский заем Китаю и оккупация английскими войсками порта Вэйхайвэй нарушили и без того хрупкое равновесие интересов в северо-восточных провинциях Цинской империи. Аналогичным образом российские дипломаты сдержанно отнеслись к инициативе Форин офиса провести международную конференцию по проблемам Дальнего Востока, используя опыт Берлинского конгресса, участники которого поделили Африканский континент на сферы влияния европейских государств еще в 1884–1885 годах.

– Увы, – многозначительно разводили руками российские дипломаты, – Африка есть Африка, а Дальний Восток есть Дальний Восток!

Такая позиция очень нервировала самых нетерпеливых в английском лагере. По мере возрастания к 1898 году угрозы распада Китая даже ранее негативно настроенные к Токио лорд Керзон и герой Большой Игры на Памире полковник Фрэнсис Янгхасбенд разом заявили о желательности антирусского союза с японцами.

– Если мы подружимся с Китаем, то китайцы в конечном итоге оставят нас сражаться один на один с русскими. Поэтому лучше всего заранее оставить их самих один на один с Россией! – заявлял самодовольный Керзон. – А крепить военные связи лучше с японцами. Они в данной ситуации более надежны.

Свое разочарование политическим курсом Петербурга Солсбери высказал на ежегодном съезде так называемой Лиги подснежника, объединявшей сторонников консервативных идей.

– Джентльмены! Я вынужден с горечью констатировать, что Россия допустила серьезную ошибку, навязав Китаю аренду Порт-Артура, так как этот порт совершенно бесполезен для нее. В реальности они лишь бросили нам вызов, но не более.

После этого сторонники «наступательной политики», включая членов Китайской ассоциации, приветствовали оккупацию Британией Вэйхайвэя как справедливую ответную меру.

Как докладывал российский посол в Англии Стааль министру иностранных дел графу Муравьеву, Уайтхолл собирается «ударить Россию ножом в спину» на Дальнем Востоке, заключив с Китаем договор о долгосрочной аренде морской базы в Вэйхайвэе, расположенной в Чжилийском заливе, как раз напротив русского Порт-Артура.

Согласно информации Стааля, в марте 1898 года член парламента либерал – известный педофил и гомосексуалист Льюис Харкуорт (по кличке Лулу) и консерватор – лорд Керзон сообща одобрили ужесточение английской политики на Дальнем Востоке.

– По нашему мнению, – заявили они, – английская политика на Дальнем Востоке должна базироваться на трех принципах: сохранении целостности и независимости Китая, защите договорных обязательств и безопасности свободной торговли.

Таким образом, и либерал Лулу, и консерватор Керзон продемонстрировали полное единодушие парламента.

В то время как Солсбери и другие министры рассматривали эту акцию скорее как вынужденную меру для успокоения критиков в парламенте и прессе, Керзон и другие «форвардисты» смотрели глубже:

– Решение о занятии китайского порта является демонстрацией того, что мы не уже никогда не сдадим без боя наши стратегические позиции в Северном Китае! Мало того, с этого момента мы продолжим требовать решающего голоса в защите наших интересов в этом регионе, а также в определении будущего Китая!

Ряд современных историков полагают, что русофобия, захлестнувшая в очередной раз в 1898 году Англию, оказала влияние на Солсбери. Верный своему принципу все делать осторожно и завуалированно, опытный премьер-министр на словах демонстрировал желание заключить некое соглашении с Петербургом по Дальнему Востоку. Фактически же хитрый Солсбери лишь затягивал время, чтобы выстроить очередную «многоходовку» по обману России.

В те дни наш военный атташе в Лондоне полковник Ермолов, вернувшись в Петербург, докладывал:

– Я искренне удивляюсь странному восприятию англичанами пресловутой угрозы со стороны России. Им почему-то кажется, что война с нами – это исключительно морские операции их Тихоокеанской эскадры и не более. О том, что мы можем всею мощью навалиться на Индию, в Лондоне предпочитают не думать. Буквально затыкают уши! Ну, не дебилы ли?

Учитывая динамику Большой Игры, не приходится удивляться, что российские политики платили англичанам той же монетой. В свою очередь, коллега Ермолова военный атташе Англии полковник Уотерс возмущался накалом англофобии в России: «Чувства русских по отношению к Великобритании горячи почти сверх всякого понимания. Действительно, мне не раз говорили, что враждебность к нам (англичанам. – В.Ш.) теперь сильнее, чем это было во времена Крымской войны, причем враждебность не ограничивается взрослыми людьми какого-либо сословия. Наоборот, она всеобща и ее внушают школьникам, подрастающему поколению, которое выражает и ощущает ее… Как нацию нас уважают, но недоверие, о котором уже упоминалось и которое существовало перед японо-китайской войной, не показывает признаков уменьшения и ощутимо как у англофилов, так и у англофобов. Как часто нам говорят: “Мне нравятся англичане, но я ненавижу их политику”. Стоит только сожалеть, что подозрительность относительно британских замыслов цветет пышным цветом, даже приносит плоды, и гораздо более, чем ранее, укоренена в национальном сознании». Впрочем, обе стороны слишком хорошо знали друг друга, поэтому прагматизм и боязнь реального военного столкновения друг с другом пока брали верх над реальной конфронтацией.

Именно поэтому на Дальнем Востоке удалось договориться по разграничению строительства железных дорог в Китае. Данное соглашение Лондон и Петербург подписали в апреле 1899 года. Конечно, соглашение было лишь небольшим шагом навстречу друг другу, но все же это был еще один шаг к завершению Большой Игры. Соглашение по железным дорогам реально отдаляло политическое столкновение двух сторон в бассейне Янцзы и в северо-восточных провинциях Цинской империи.

Впрочем, данное соглашение вызвало немало критики в обеих столицах. И там, и тут политические радикалы считали, что их сторона оказалась в проигрыше, и поэтому следует найти хороший повод, чтобы поставить Пекин в свою полную зависимость со всеми займами и концессиями, дав осточертевшему конкуренту «под зад».

Активность держав вокруг сфер влияния в Китае совпала по времени с подготовкой и началом англо-бурской войны, а также военными реформами, проводившимися лордом Керзоном в Британской Индии. В ответ, как уже говорилось выше, Николай II повелел усилить войска Туркестанского военного округа.

Несмотря на очередные осложнения в российско-английских отношениях, наиболее трезвомыслящие и прозорливые политики как, например, лорд Розбери, продолжали выступать за достижение согласия с Россией, которое позволило бы урегулировать спорные вопросы в Азии.

Эти небольшие позитивные тенденции, пробивавшие себе дорогу в отношениях двух империй, побудили Муравьева к более активным действиям. В июне 1898 года в беседе с послом О’Коннором Муравьев заверил его:

– Российское правительство желало бы иметь в делах Дальнего Востока дружеские отношения с Англией.

– Но вы же мечтаете заполучить концессии в бассейне Янцзы? – отреагировал О’Коннор.

– Россия к концессиям в бассейне Янцзы не стремится! – резко отверг обвинение Муравьев. – Поверьте, я очень желаю, чтобы между нашими странами не было духа антагонизма!

Если российские политики действительно искренне желали установления если не дружбы, то хотя бы ситуации дружеского нейтралитета между державами, то в Лондоне думали совсем иначе.

Именно в это время в Англии начинают новую смертельно опасную для России политическую игру. Дело в том, что раньше при всех обострениях Большой Игры обе стороны никогда не покушались на внутреннее политическое устройство страны-конкурента. Противники враждовали исключительно на внешнем политическом поле. Теперь же англичане демонстративно рушили эту старую джентльменскую традицию, начав действовать самым подлым образом. Увы, но такова суть английской политики, где обман и подлость всегда доминируют над уважением и порядочностью…

Мы уже выше писали о подрывной антироссийской деятельности английского «Общества друзей русской свободы», созданного беглыми революционерами-террористами, и издаваемом ими же журнале «Свободная Россия». Все это было организовано еще в 1895 году. Теперь же данный проект получил финансирование на порядок больше. И общество, и журнал вплотную занялись подготовкой социальной революции в России. Расширяя фронт атаки на Россию, некий «общественный деятель» (а на самом деле профессиональный разведчик и генерал-майор в отставке) Эдвард Казелет создал «Англо-русское литературное общество», где активно привечали русских революционеров-эмигрантов. Через общество интересующие английскую разведку эмигранты снабжались деньгами, причем немалыми. При этом деньгами обеспечивали как старых бунтарей-народовольцев, так и представителей молодых антигосударственных партий – социал-революционеров, социал-демократов и даже еврейский Бунд. Достаточно сказать, что Казелет лично занимался организацией проведения в Лондоне в 1903 году 2-го съезда РСДРП во главе с Плехановым и Лениным и его финансированием. Забегая далеко вперед отметим, что деятельный генерал-майор Казелет будет председательствовать в обществе более тридцати лет до своей кончины в 1923 году…

Удивительно, но откровенно разведывательное и подрывное детище английской разведки «Англо-русское литературное общество» с российской стороны патронировали два великих князя – Георгий и Константин, а Николай II дважды принимал у себя во дворце ее членов. Что это было, политическая слепота или нечто иное?

Но внутренние козни против России было делом долгоиграющим, а время не ждало. Ситуация на Дальнем Востоке заставляла принимать решение как можно быстрее. Лондону срочно был необходим союзник, так как в одиночку противостоять на Тихом океане сразу нескольким серьезным державам Лондон не мог. Итак, выбор был сделан – союзником должна была стать Япония.

От презрения до восхищения один шаг. Если еще вчера английская печать и писала о Токио в уничижительно-ироничном тоне, то теперь Японии расточались самые возвышенные дифирамбы, вплоть до того, что ее сравнивали с самой Англией времен промышленного переворота. Английские журналисты искали параллели в геополитическом положении двух стран, в особой патриотичности двух народов.

– Мы, островитяне, имеем особый менталитет, который никогда не понять жителям материка! – внушал японскому послу Като Такааки министр иностранных дел лорд Кимберли.

Потомственный самурай из клана Нагоя скалил свои кривые желтые зубы…

Проводив Такааки, Джон Кимберли выразился более откровенно:

– Этим желтомордым обезьянам я не верю ни на йоту! Да, пока они наши потенциальные союзники, но вовсе не из-за любви к нам, а из-за ненависти к России!

Пока в Лондоне усиленно обрабатывали японского посла, английский посол в Токио Эрнест Сатору денно и нощно внушал министру иностранных дел графу Муцу Мунэмицу:

– Англия традиционно держится в стороне от европейской политики и сохраняет неоспоримое первенство на морях. Ваша политика точно такая же, как наша! Именно поэтому мы естественные союзники, у нас обширные общие интересы, которые надо защищать от общего врага.

– Кто же наш общий враг? – прищурил и без того узкие глаза граф Муцу.

– Россия! Именно она постоянная и прямая угроза и вам, и нам! – пафосно провозгласил Сатору.

– Желала бы Япония, чтобы русские получили незамерзающий морской порт в Корее? – продолжал осаду опытный Сатору.

В ответ японец отрицательно повертел головой.

– Вот именно! Мы тоже не желаем этого! Таким образом, общность интересов неизбежно ведет наши страны к естественному союзу, который будет прочнее, чем все когда бы ни было ранее заключенные альянсы!

Слова… Слова… На самом деле во имя нового союзника Лондон не был намерен даже немного подвинуться в Поднебесной, давая там дорогу японским товарам.

Одновременно возрастали и симпатии японцев к Англии. «Общее чувство в Японии таково, что Англия – ее естественный союзник не из-за любви к нам, а из-за ненависти к России», – сообщал один из английских дипломатов из Токио.

А между тем грянуло, причем там, где все менее ожидали, – на юге далекой Африки!

Начавшаяся в октябре 1899 года англо-бурская война сразу же вызвала огромный резонанс в мире. Негодовала по поводу зверств англичан в Южной Африке практически вся Европа. Но негодовала, как всегда, тихо, в тряпочку…

Реальной помощи Трансваалю и Оранжевой республике так никто и не оказал. Все дружно заявили о своем нейтралитете в конфликте.

На этом фоне резко отличалась позиция России. В наших министерствах иностранных дел и в военном, считали события на юге Африки прямым продолжением Большой Игры со всеми вытекающими последствиями.

Поэтому неудивительно, что Николай уже в начале ноября в Потсдаме провел несколько встреч с кайзером Вильгельмом, на которых обсудил проблемы взаимоотношения с Англией в создавшихся реалиях.

Оба императора заявили, что симпатизируют храбрым бурам и осуждают злодеев-англичан. При этом оба императора свое отношение к англичанам не скрывали и высказались публично!

Так как у России не было прямых интересов в Южной Африке, то Вильгельм обращал внимание кузена на Дальний Восток и Азию, где конкуренция с Англией у нас была сильна.

– Чем больше англичане завязнут в Африке, тем лучше для нас и вас! – внушал он Николаю. – Единственное, что тебе надо, Ники, – в нужный момент провести учение армии на афганской границе!

Как всегда, Вильгельм разыгрывал исключительно свою карту. По его задумке, бряцанье русского оружия на границе Индии должно было испугать англичан. После этого они должны были прекратить захватывать новые колонии и сконцентрироваться на защите старых. Ну, а тут незахваченные англичанами колонии спокойно бы прибрала себе Германия. Все просто и логично!

Надо сказать, что Николай отнесся к сценарию кайзера с одобрением… Позицию Николая II тех месяцев лучше всего характеризует его письмо к сестре Ксении от 3 ноября 1899 года: «Как и ты, и Сандро (великий князь Александр Михайлович. – В.Ш.) – я всецело поглощен войною Англии с Трансваалем; я ежедневно перечитываю все подробности в английских газетах от первой до последней строки и затем делюсь с другими за столом своими впечатлениями. Я рад, что Аликс (императрица Александра Федоровна. – В.Ш.) во всем думает, как мы; разумеется, она в ужасе от потерь англичан офицерами, но что же делать – у них в их войнах всегда так бывало! Не могу не выразить моей радости по поводу только что подтвердившегося известия, полученного уже вчера, о том, что во время вылазки генерала White целых два английских батальона и горная батарея взяты бурами в плен! Вот что называется влопались и полезли в воду, не зная броду!…А если поднимется восстание остальных буров, живущих в английских южноафриканских колониях? Что тогда будут делать англичане со своими 50 тысячами; этого количества будет далеко недостаточно, война может затянуться, а откуда Англия возьмет свои подкрепления – не из Индии же? Ты знаешь, милая моя, что я не горд, но мне приятно сознание, что только в моих руках находится средство вконец изменить ход войны в Африке. Средство это очень простое – отдать приказ по телеграфу всем туркестанским войскам мобилизоваться и подойти к границе. Вот и все! Никакие самые сильные флоты в мире не могут помешать нам расправиться с Англией именно там, в наиболее уязвимом для нее месте. Но время для этого еще не приспело: мы недостаточно готовы к серьезным действиям, главным образом потому, что Туркестан не соединен пока сплошной железной дорогой с внутренней Россией. Однако же я увлекся, но ты поймешь, что при случае невольно иногда самые излюбленные мечты вырываются наружу, и невозможно удержаться, чтобы не поделиться ими».

Письмо Николая II примечательно. Во-первых, в нем он не скрывает своей искренней радости даже от небольших успехов буров. Во-вторых, Николай четко пишет, что считает англо-бурскую войну составной частью Большой Игры, и указывает на свою возможную роль в этом конфликте. Причем на роль решающую! План российского императора, возможно, был не оригинален, но предельно эффективен – постучаться в индийские ворота и потребовать их открыть. Ни более и ни менее! Фактически в данном случае он следовал совету германского кайзера.

Николай считал Туркестанский военный округ своим «дамокловым мечем», который нависал над Индией и который он в любой момент мог пустить в ход. При этом совершенно понятно, что «дамоклов меч» мог быть пущен в ход не только и не столько из-за симпатий к плантаторам далекого Трансвааля, а куда в более серьезном случае.

Прекрасно понимая позицию и возможности России, чиновники Форин офиса срочно предприняли шаги, чтобы умилостивить Петербург, а заодно и подзуживавший его Берлин. Уже 8 ноября 1899 года Англия срочно пошла на уступки Германии в разделе Самоа. Кроме того, Лондон дал «зеленый свет» Вильгельму по строительству Берлино-Багдадской железной дороги. В ноябре Германия неожиданно получила долгожданную концессию на ее строительство. После этого кайзер, вполне предсказуемо, прекратил ругать злодеев-англичан и нахваливать храбрых буров.

– Мерзавцы там и те, и другие! – отвечал он теперь на вопросы журналистов о своих симпатиях относительно англо-бурского конфликте.

Надо сказать, что англо-германский договор 1898 года по африканским проблемам был секретным и удовлетворял запросы обеих сторон за счет «третьих лиц», в первую очередь за счет Португалии. Имевшая гигантский внешний и внутренний долг, Португалия находилась тогда на грани полного банкротства, постепенно теряя свои некогда огромные колонии или, в лучшем случае, сдавать их в так называемую «долгосрочную аренду», из которой возврата назад, впрочем, тоже не было.

В этой ситуации Лиссабон обратил внимание на Россию. Из великих держав она была самым незаинтересованным партнером и надежным покупателем. Поэтому португальский посол в Петербурге начал лихорадочно зондировать почву для возможных переговоров.

Разумеется, такие действия португальских должников были абсолютно неприемлемы для Англии, яростно сопротивлявшейся любой возможности русского проникновения в Африку. Причем, когда невозможно было воздействовать экономически, англичане беспардонно использовали прямое политическое давление. Так было несколько ранее, когда Лондон, нажав на Париж, сорвал испанский проект продажи России города-порта Сеуты на африканском побережье Гибралтара…

В результате Николай II не проявил никакого интереса к борьбе за приобретение колоний в Африке. Честолюбивые замыслы российского императора были направлены в это время исключительно на Дальний Восток. Поэтому африканские португальские колонии были одна за другой поглощены всеядной Германией.

Что касается нейтрализации России в англо-бурском конфликте, то здесь ситуация для англичан была сложнее. Надо сказать, что Николай не ограничился частным письмом к сестре. Перво-наперво он демонстративно отправил отряд из четырех крейсеров с визитом во французский Брест. В случае конфликта с Англией крейсера должны были выйти в Атлантику и начать захват английских торговых судов. Одновременно российский император начал демонстративно подтягивать войска к границам с Афганистаном и Индии… В мерной поступи русских полков по туркестанским пескам в Лондоне сразу услышали траурный марш Шопена…

Поэтому и уступки России были куда серьезнее. Прежде всего, Англия согласилась не препятствовать русско-персидскому соглашению, что Тегеран обязуется не пускать к себе в течение десяти лет ни одну иностранную компанию (кроме российских!) для строительства железных дорог. Промолчала Англия и на то, что в январе 1900 года Россия предоставила Персии заем на условии вытеснения на иранском рынке английских товаров своими. Фактически взамен на нейтралитет в англо-бурской войне Лондон сдавал Петербургу свои последние позиции в Персии! Был и еще целый ряд и менее значимых уступок.

А тем временем война на юге Африки будоражила умы русской общественности. Шумная кампания в поддержку буров развернулась в российской прессе. Газета «Наблюдатель» в 1899 году писала: «Нужно изумляться тому, что мир спокойно взирает на все эти ужасы, проделываемые гордым Альбионом. Давно пора положить предел этому зверству англичан!»

Такие публикации создавали соответствующие настроения и в обществе. Удивительно, но с начала войны в православных церквях начали активно собирать пожертвования в пользу протестантов-кальвинистов. В Трансвааль посылали даже… православные иконы и складни! Воистину чудны дела твои, Господи! Бешеной популярностью не только в столичных, но и в провинциальных российских театрах пользовалась наскоро сочиненная пьеса: «На высотах Драконовых скал, или Война буров с англичанами». Неожиданно для всех взбодрился Лев Толстой. Отринув свое «непротивление злу насилием», он обзывал англичан самыми плохими словами и взывал к их разгрому! Публика Толстому рукоплескала… Картины подвигов буров наперебой рисовали Репин, Рерих и Маковский. Даже улицы в русских городах начали называть на южноафриканский манер: Трансваальская, Крюгеровская…

Разумеется, не обошлось и без добровольцев. Таких набралось 225 человек. Среди наиболее известных – князь Нико Багратиони, будущий председатель Государственной думы Гучков, будущий депутат Думы Заболотный, ставший бурским генералом подполковник Евгений Максимов и даже будущий большевик и крупный советский хозяйственник Александр Эссен. Немало отправилось на юг Африки и русских врачей.

На фоне этого совершенно диким прозвучал скандал, когда случайно выяснилось, что российские степные конезаводы являлись основным источником обозных лошадей для английской армии в Трансваале. За полгода активной деятельности английский генерал-майор Томсон вывез в Африку из Одессы более 40 тысяч лошадей и продолжал скупку животных. Позже стало известно, что и в центральных районах России действовали нанятые англичанами барышники, скупавшие даже крестьянских лошадей. В результате этого цены на среднюю лошадь в России подскочили с 70 рублей до 170 и продолжали расти. Первым забило тревогу военное министерство, опасавшееся ослабления мобилизационной готовности. И хотя после скандала вывоз лошадей прекратили, эта неприглядная история несколько подорвала авторитет России в глазах европейского общественного мнения.

Но вскоре для России настал и свой звездный час. В конце 1899 года к императору Николаю обратились Голландия и Ватикан с просьбой немедленно воздействовать на Англию, чтобы та прекратила свою агрессивную колониальную политику. Затем и Франция выступила с предложением о том, что Россия просто обязана принять действенные меры на афгано-русской границе и вразумить зарвавшихся англичан. Частные лица и общественные организации заваливали императорскую канцелярию письмами, предлагая самые различные способы воздействия на Англию. Наиболее интересный проект был предложен Ватиканом. Папский статс-секретарь кардинал Рамюлла призывал Россию и Францию выступить в качестве держав, возглавляющих новый союз наций не англосаксонского и не тевтонского происхождения. Во главе нового союза «латинских народов», по мнению папы Льва XIII, должна стоять Франция, а представлять интересы славянских народов в нем будет Россия. Лев XIII обосновывал необходимость создания такого рода объединения стран Европы и Америки логично:

– Именно Франция и Россия больше всех страдают от возрастающего могущества и притязательности англо-германцев!

Понимая, что реализация этого проекта является долгим процессом, кардинал Рамюлла пояснил:

– Святой престол заявляет, что в данный момент всякая политическая комбинация, направленная против Англии, будет пользоваться сочувствием и поддержкой нашей курии.

Кардиналу вторил премьер-министр Франции Теофиль Делькассе. В беседе с послом князем Урусовым он усиленно призывал русского царя к активной политике:

– Сегодня Россия – это единственная держава, могущая воздействовать на англичан. Свирепствующий в Индии голод и эпидемии, в сочетании с повышением активности российских войск на границе с Афганистаном, наведут практических англичан на полезные размышления. Со своей стороны, я обещаю вам полную поддержку в политическом плане.

При этом все переговоры об англо-бурской войне между Петербургом – Парижем – Берлином были секретными и результаты, а точнее их отсутствие, тщательно скрывались. Эта таинственность вызвала смятение в Англии.

Но затем весьма сдержанная позиция России англичан несколько успокоила.

Сдержанность России имела веские причины. Дело в том, что Германия не сделала никаких реальных шагов к созданию антибританской коалиции, о которой ранее так часто твердил кайзер Вильгельм. А политика ближайшего союзника Франции целиком зависела от условий, на которых Германия согласилась бы войти в этот союз. Поэтому Николай II, опасаясь не получить необходимой поддержки, на выступление против бурской войны и не решился.

Правда, вскоре Вильгельм все же проснулся и заявил, что готов участвовать в антианглийской коалиции, но с условием, что Франция признает Эльзас и Лотарингию германскими территориями. Париж, разумеется, с гневом это провокационное предложение отверг. А в конце ноября 1899 года Вильгельм (довольный полученным от англичан островом Самоа) вообще нанес визит в Лондон, где лично благодарил королеву Викторию за щедрый подарок… и потребовал от нее новых уступок. После этого и королеве, и ее премьер-министру стало очевидно, что кайзер не удовлетворился Самоа и ждет новых подачек. Результатом этого торга и стали переговоры с Германией о концессиях на строительство Багдадской железной дороги, о которых мы уже говорили выше. Надо сказать, что данный проект стал сильным ударом по интересам России на Ближнем Востоке. После этого в Петербурге стало окончательно ясно, что полагаться на кайзера нельзя ни при каких обстоятельствах.

Что касается Франции, то она, возмущенная претензиями германского императора, организовала «утечку информации» о секретных переговорах с Берлином и Петербургом, и вскоре их содержание стало достоянием общественности. Раздраженный Вильгельм II потребовал немедленно найти виновника и примерно наказать. Российский и французский МИДы в ответ на «громы и молнии» из Берлина выразили свое глубокое сочувствие, а также твердую уверенность в том, что именно их сотрудники не могли совершить такой шаг, и рекомендовали поискать изменника в берлинских кабинетах.

Провал попытки создания антибританской коалиции Россией в марте 1900 года полностью изменил ситуацию в Европе. Теперь противники Англии уже не только не требовали от российского императора немедленного вмешательства в англо-бурскую войну, но, наоборот, стремились дистанцироваться от этого вопроса. На этом ажиотаж в Европе относительно войны на юге Африки иссяк и политические страсти вокруг англо-бурской войны вскоре сошли на нет.

Итак, отказавшись от идеи остановить англо-бурскую войну, Николай II еще больше сконцентрировал свое внимание на Дальнем Востоке. Теперь император вполне резонно считал продолжение конфликта в Южной Африке желательным для России. Ведь к июню 1900 года Англия держала в Трансваале около 200 тысяч солдат, истощив военные гарнизоны в метрополии и серьезно ослабив их в колониях. Будучи не в состоянии оказать сопротивления нашим войскам в Китае, Англии приходилось теперь мириться с ростом нашего присутствия на Дальнем Востоке. Так что в целом драка англичан с бурами пошла нам на пользу.

При этом англичане остались расистами до мозга костей. Так, для них было очень важно сохранение мифа о превосходстве английской расы в Индии, поэтому, несмотря на просьбы главкома английской армии в Южной Африке генерала Китченера, на мыс Доброй Надежды, за все время войны с бурами, не был отправлен ни один сипай. В Лондоне боялись – если солдаты с коричневой кожей нанесут поражение белым на Черном континенте, то могут осмелеть и повторить это уже в Индии.

Именно затруднения Англии в Южной Африке в определенном смысле расчистили России дорогу в Маньчжурию и Китай. В июле 1900 года наши войска вошли в Маньчжурию и в Центральный Китай, заняв города Ныочжан и Харбин. Там были подняты русские флаги и введено российское управление.

В конце 1900 года шаткое положение в Южной Африке подтолкнуло Англию к идее об «ограниченном союзе» с Россией, чья финансовая слабость на тот момент ни для кого не была тайной.

До сих пор Россия если и прибегала к займам, то только у союзной Франции. Теперь же займы ей предложила Англия. Но к этому в Петербурге отнеслись с подозрением.

– Англичане просто так ничего не делают, – высказал свое мнение Николаю министр финансов Витте. – Уверен, в этом предложении есть и двойное, и тройное дно! Поэтому нам надо быть предельно осторожными.

По сведениям наших послов, лондонские круги ориентировали свои крупные банки переводить капиталы в Россию напрямую, минуя германские банковские структуры. Причем эти средства должны были поступать не столько в виде займов, сколько инвестициями в промышленность, что было для нас очень ценно. Первой ласточкой «английских симпатий» должен был быть льготный заем у банкирских домов Керзона на сумму десять миллионов фунтов стерлингов, за которым в случае удачных переговоров мог последовать займ до 100 миллионов фунтов стерлингов на таких же условиях.

Впрочем, «покупку» России как нового союзника Англия не полагала делом ближайшего будущего. Обсуждение этой проблемы пока не носило официального характера. Это были лишь намерения. Главной же темой русско-английских отношений оставались китайские проблемы. Россия вела себя в Маньчжурии и Корее, с точки зрения Англии и Японии, чрезвычайно вызывающе, считая себя хозяйкой положения.

Добавляла масла в огонь и нетерпеливость Николая II. Император все больше и больше отстранял от дальневосточных дел министра иностранных дел Ламсдорфа, который, по его мнению, слишком осторожничал, чаще руководствуясь в решении политических вопросов личными симпатиями и антипатиями. К этому Николая II подталкивало ближайшее окружение, твердившее о радикальной «сильной имперской политике».

Запутанность и хаотичность дальневосточной политики России усугублялась не только личной позицией Николая II, его необъективно пренебрежительным отношением к Англии и Японии, но и «внутренней» конкуренцией ближайшего окружения царя и МИДа, прилагавших все усилия, чтобы дискредитировать друг друга.

Итак, Россия всегда держала наготове в Туркестане свой «дамоклов меч». А Англия мечтала заполучить против России такой же. Таким мечом, по мнению английских политиков, мог стать англо-японский союз, направленный своим острием именно против России. Будучи ущемлена в своих корейских интересах, Япония и сама была настроена против России весьма агрессивно.

В марте 1898 года убежденный русофоб и вдохновитель англо-бурской войны либерал-юнионист Джозеф Чемберлен провел первый зондаж позиции Японии с ее послом бароном Като Такааки. Японцу он старался внушить:

– Будущий военно-политический союз наших держав ограничит проникновение России в Китай и Корею. А впоследствии мы его еще больше укрепим, привлекая США.

Следует признать, что позиция Англии в китайском вопросе в 1900 и 1901 годах определялась тяжестью ситуации именно в Южной Африке. При нормализации положения на фронтах Англия проводила твердую антирусскую линию. Ухудшение обстановки делало ее склонной к компромиссам.

Была и еще одна причина для дружбы с Японией. Большие финансовые трудности, вызванные громадными расходами на войну с бурами, крайнее напряжение людских ресурсов заставили Лондон искать готовую и боеспособную армию на Дальнем Востоке, способную заменить тот последний резерв, который еще оставался в его распоряжении, – флот. Японская армия и японский флот идеально подходили для противостояния России, так как имели не только новейшее вооружение, но и высокий боевой настрой.

По существу, Лондон желал повторить Трансваальскую войну – войну карлика с гигантом в японо-русском исполнении, но с другим результатом. По замыслу англичан на этот раз карлик должен был сокрушить гиганта.

При этом Япония нуждалась только в финансовой помощи, и Англия была готова ее оказать. Поэтому было решено отказаться от займа России и пустить освободившиеся миллионы фунтов стерлингов на усиление Японии.

Первым поднял тревогу встревоженный поступающими известиями из Лондона чиновник МИДа Мартенс (тот самый автор Гаагской международной конференции по всеобщему разоружению).

– Только не дай бог, чтобы Россия подверглась такому серьезному испытанию, какому Англия подвергается в настоящее время в Южной Африке. Наш погром будет почище английского! – говорил он министру иностранных дел Ламсдорфу.

Увы, предупреждения опытнейшего дипломата так и остались благими пожеланиями, и «трансваальский сценарий», как мы уже знаем, будет разыгран в 1904–1905 годах на Дальнем Востоке.

Узнав об англо-японских переговорах. Николай поручил Ламсдорфу разработать меры противодействия, с учетом занятости Англии в Южной Африке. Вскоре в недрах Министерства иностранных дел и военного министерства были определены главные направления имперской политики на ближайшие годы. Задачи были поистине имперскими! Главных направлений было два – Босфор и Дальний Восток. Решить же предстояло следующие вопросы: потребовать от турецкого султана прекратить укрепление Босфора, заявить английскому правительству о восстановлении прямых дипломатических отношений с Афганистаном, продолжить мобилизацию войск в Туркестанском округе и Закаспийской области и передвинуть их к границе с Афганистаном, так как в Индии возросла активность населения вследствие бурской войны и голода, кроме этого, ускорить строительство железных дорог в Персии и Закавказье, а также железнодорожной линии Оренбург – Ташкент в силу их стратегической важности, активно поощрять развитие русского капитала в Персии, где построить сухопутные дороги и новый порт в Энзели, развивая морское сообщение на Каспии. Помимо этого, предполагалось продолжить приведение в боевую готовность войск Приамурского военного круга и на Квантунском полуострове, ускорить оборудование Порт-Артура и строительство железной дороги на Квантунском полуострове, связать его железнодорожные пути с Сибирской магистралью и, наконец, ускорить создание сильной Тихоокеанской эскадры. Отдельным пунктом в этом документе стоял вопрос о занятии Стамбула (Константинополя). Конечно, он не мог быть решен в ближайшее время, поэтому являлся своего рода «программой максимум» для российской внешней политики. Конкретно же была поставлена задача создания плана захвата Босфорского пролива. Для этого надо было усиливать Черноморский флот и готовить грандиозную десантную операцию.

Таким образом, «обсуждение настоящего положения дел, вызванных кровавыми событиями на Африканском материке» вылилось в грандиозный проект расширения зон российского влияния.

Разумеется, столь серьезные планы были хороши лишь до того момента, пока Англия отвлечена на тяжелую войну. Но в марте – июне 1900 года в англо-бурской войне произошел перелом в пользу Англии. Оккупанты развязали кровавый террор против бурского мирного населения, проводя в Южной Африке тактику «выжженной земли». Впервые в истории ими были созданы концлагеря, в которых содержались мирные жители, заложники, в том числе женщины и дети, заподозренные в оказании помощи партизанам. Результат войны был закономерен – буры ее проиграли.

После этого у Англии руки были уже развязаны и в Лондоне только и мечтали, как посчитаться с коварными русскими.

К сожалению, данного изменения ситуации вовремя не уловили ни Николай II, ни его окружение. Никаких коррективов в политические амбиции Петербурга внесено не было. В результате Россия оказалась в глубокой изоляции, безрассудно допустив подписание союзного англо-японского договора в январе 1902 года, направленного против нее, о чем мы еще будем говорить в свое время. Пока же скажем, что данный договор замкнул вокруг России кольцо ее противников – Японии, Англии, США и недружелюбного Китая.

К концу XIX века Россия добилась почти полного доминирования в Персии. Лондон был вынужден признать, что это сражение Большой Игры он проиграл.

По выражению американского историка Ф. Карем-заде: «Злая судьба поместила Персию между русским молотом и английской наковальней». Густо заселенные и промышленно развитые северные провинции Персии были легко доступны для русской армии с Кавказа, зато мало освоенный юг в любой момент мог быть атакован английским флотом.

Еще в 1889 году Россия начала «мирную интервенцию» Персии. Тогда для защиты своих экономических интересов она закрыла для иностранного экспорта территорию Кавказа. Английские товары, таким образом, доставлялись по длинной и неудобной караванной дороге от Трапезунда до Тавриза. Поэтому к 1893 году торговый оборот между Англией и Персией снизился с 75 до 50 миллионов франков, в то время как Россия довела стоимость своего товарооборота до 125 миллионов.

О полном торговом доминировании России можно судить хотя бы потому, что даже чай в Персии можно было купить только производства русских фирм. Этот цейлонский чай доставляли в Тегеран из… России.

Помимо этого, в обеспечение займов персидскому правительству Петербург получил в собственность земли для строительства Энзели-Тегеранской, Хамаданской и Тавризской железных дорог и портов – в Энзели на Каспии и Чахбаре, а также на берегу Аравийского моря, рядом с границей с Британской Индией. Почти во всех более-менее крупных городах были открыты российские консульства. К этому времени Каспий фактически стал внутренним русским морем, где все судоходство монопольно осуществляло пароходное общество «Кавказ и Меркурий».

Тогда же российский предприниматель Лазарь Поляков учредил «Товарищество промышленности и торговли в Персии и Средней Азии» с филиалами в Тегеране, Реште и Мешхеде. В Тегеране тот же Поляков основал «Персидское страховое и транспортное общество», а также построил спичечную фабрику.

В 1894 году министр финансов России Сергей Витте поставил перед российскими банкирами конкретную цель:

– Вы должны содействовать развитию нашей активной торговли в Персии, сбыту туда нашей продукции, распространению среди персов российских кредитных билетов и одновременно вытеснению из Персии всех английских товаров!

Это было программное заявление, и российские банки немедленно приступили к его реализации.

Под полный контроль Петербурга перешла и шахская армия. Еще в 1879 году по просьбе шаха Насер-эд-Дина была учреждена Персидская казачья бригада, ставшая преторианской гвардией властителя Персии. Бригада полностью состояла из наших казаков и офицеров. Одновременно дети персидских вельмож массово отправились на учебу в российские военные училища. Часть из них впоследствии так и осталась служить в России. В частности, персидский принц Риза-Кули-Мирза служил в императорском конвое.

Секретарь английской дипломатической миссии в Тегеране Сесил Спринг-Райс с горечью писал в 1899 году: «Когда превосходство одной державы над другой настолько очевидно, как в данном случае превосходство России над Англией, лучше всего честно признать его. Это придется не по нраву газетам или, скажем, министерству иностранных дел, но безопаснее придерживаться фактов. Порядок в Тегеране поддерживают русский полковник и его по-русски выученное войско с помощью ружей, выданных царем, и советов, на которые не скупятся русские. Финансы на время приведены в порядок с помощью русского займа. Зерно привозят в голодающий город по русским дорогам».

Это не что иное, как признание о полной военно-политической победе России в данном стратегически важном регионе Центральной Азии.

Разумеется, что англичане не желали отдавать столь лакомый кусок, как Персия, без боя. Особенно они цеплялись за район Персидского залива, который вице-король Индии Керзон рассматривал как область, особенно важную для Англии и одновременно уязвимую для дальнейшего российского проникновения. Особенно волновало вице-короля Индии то, что Петербург начал проявлять интерес к приобретению порта на побережье залива и к постройке железной дороги от Исфахана до побережья Персидского залива. Еще бы, произойди это, и Россия одним махом выйдет к берегам Индийского океана! «Мы обеспокоены, – писал Керзон в апреле 1899 года министру по делам Индии лорду Гамильтону, – тем, что к необходимости защиты Индии от российского сухопутного нападения добавляется угроза нападения морского».

Приехав в Лондон для согласования своих действий, Керзон первым делом встретился со своим ближайшим коллегой – министром по делам Индии лордом Гамильтоном. Разговор он начал с жалоб на премьер-министра Солсбери, которого считал ленивым и глупым.

– Надеюсь, лорда Солсбери все же можно убедить пошевелить хотя бы мизинцем, чтобы сохранить Персию! – заявил Керзон. – Мы стремительно движемся к полному исчезновению нашего влияния в этой стране!

– Увы, Солсбери начал много болеть! – вздохнул Гамильтон.

– Лорд Солсбери может болеть сколько ему угодно, но премьер-министр великой державы должен всегда быть на своем месте! – зло ответил вице-король Индии.

На первом же заседании кабинета Керзон буквально накинулся на министров:

– Джентльмены! Нам надо дать совершенно ясно понять и Петербургу, и Тегерану, что мы не потерпим российского влияния в Южной Персии!

– Вы собираетесь воевать с русскими? – ехидно спросил его кто-то из министров.

– Нет! – воскликнул разъяренный Керзон. – Я собираюсь интриговать, интриговать и еще раз интриговать. А это, поверьте, намного хуже, чем открытая война!

– Мы уже интриговали на всем протяжении Большой Игры! Но ситуация, как видите, так и осталась патовой! – снова съехидничал кто-то из членов кабинета.

– Это случилось только потому, что вы использовали лишь дипломатов и разведчиков. Я же хочу пойти дальше!

– И кого вы еще хотите привлечь к вашим интригам?

– Я хочу купить русских революционеров со всеми их потрохами и их партиями, после чего они изнутри разорвут Россию в клочья! И вот тогда победителю достанется все!

После этих слов выступавший сорвал шквал аплодисментов.

Что ж, Керзон знал, о чем говорил… Большая Игра вступала в совершенно новый этап, где все былые приличия и нормы поведения уже не играли никакой роли.

Тем временем в Персидском заливе начали появляться русские боевые корабли. Обычно заходы туда они совершали по пути с Балтики на Дальний Восток или обратно. Так, в феврале – марте 1900 года канонерская лодка «Гиляк» демонстративно обошла порты Персидского залива, а в середине ноября 1901 года туда зашел новый русский бронепалубный крейсер «Варяг», который также посетил большинство портов залива и в том числе персидский порту Бендер-Аббас.

В ноябре следующего 1902 года порты Персидского залива по пути на Дальний Восток посетил крейсер «Аскольд». С заходом «Аскольда» связана любопытная, почти анекдотичная история. Дело в том, что «Аскольд» имел пять труб, больше чем какой-либо иной корабль не только нашего, но и английского флота. Персидский шах приходом «Аскольда» был очень доволен. Узнав об этом, английский посол в Тегеране санкционировал заход в персидские порты английского корабля. Для того чтобы вызвать больше уважения к себе, а заодно перебить впечатление, произведенное «Аскольдом», в Персидский залив был послан огромный океанский броненосец. Однако никакого эффекта он не произвел. Наоборот, послу было передано неудовольствие шаха Мозаффар-эд-Дина. Шах упрекнул англичан в неуважении к себе, так как русские прислали к нему корабль с пятью трубами, а англичане лишь с двумя…

Одновременно с заходами военных кораблей начались и первые плавания в Персидский залив и торговых судов. Так, торговые компании России открыли коммерческие рейсы в залив, первым из которых стало плавание океанского парохода «Корнилов» в феврале 1901 года с грузом товаров для арабских шейхов. Министр финансов Витте настойчиво убеждал Николая II в необходимости учреждения прямых пароходных линий между русскими и персидскими портами. Россия, таким образом, проявляла все большую активность на морских подступах к Индии.

Российский флот начал осваивать Индийский океан. Это явилось неприятным сюрпризом для англичан. В Лондоне кусали локти, но ничего не могли противопоставить.

Утратив влияние на Персию, англичане начали лихорадочно зондировать почву для формального раздела Персии между Россией и Англией. Разумеется, это было выгодно Лондону, но в данной ситуации не слишком выгодно Петербургу. Именно поэтому Николай II в решении вопроса принципиально не торопился.

Одним из главных инструментов нашего воздействия на персидского шаха стала Персидская казачья бригада. Большинство историков и исследователей считают, что отправной точкой в создании бригады стал визит персидского шаха Насер-эд-Дина в Европу в 1878 году. Проезжая через Эривань, шах был восхищен выправкой и мастерством владения оружием наших казаков и обратился к наместнику Кавказа с предложением пригласить в Персию русских офицеров для создания подобного соединения.

В 1880 году к этой идее вернулся товарищ (заместитель) министра иностранных дел Шишкин, который в письме начальнику Главного штаба генералу Обручеву сообщил, что бывший посланник в Тегеране тайный советник Зиновьев побудил шаха обратиться к нашему содействию для образования персидской кавалерии по образцу казачьего войска.

После этого в Персию выехал подполковник Алексей Домонтович с тремя офицерами и пятью урядниками Терского казачьего войска. Они и занялись формированием казачьей бригады.

К этому времени в Тегеране уже работал наш военный агент генерал-майор Виктор Франкини. Генерал-майор был не только боевым офицером, участником обороны Севастополя 1854–1855 годов, но и профессиональным военным разведчиком. Ранее он уже тринадцать лет работал в качестве военного агента в Стамбуле, владел восточными языками. Главной задачей Франкини было изучение состояния персидской армии. Надо сказать, что генерал-майор Франкини произвел на шаха Насер-эд-Дина «выгодное впечатление», и тот попросил его написать проект реформирования персидской армии. Виктор Антонович, естественно, не смог отказать шаху. Но претворять в жизнь этот проект уже было поручено Домонтовичу.

В 1880 году Персидская казачья бригада была сформирована в составе двух полков. Сначала она насчитывала четыре сотни сабель. Официально бригада носила название «Его величества шаха бригада».

Несмотря на поддержку Насер-эд-Дин-шаха, Домонтович в своей деятельности столкнулся с немалыми трудностями. После создания первого полка шах провел строевой смотр, остался доволен выучкой и внешним видом кавалеристов и тут же приказал Алексею Ивановичу развернуть второй полк. Но не тут-то было. Все попытки включить в его состав мухаджиров, как тогда называли переселенцев с Кавказа, натолкнулись на жесткое сопротивление. Мухаджиры не желали насильственного зачисления в бригаду. Тогда второй полк укомплектовали добровольцами. Вскоре Персидская казачья бригада выросла до шестьсот человек, став вполне боеспособным кавалерийским соединением.

Формально Персидская казачья бригада подчинялась военному министру Персии, однако фактически управление бригадой осуществлял русский посланник в Персии. Одновременно командир бригады являлся ближайшим советником шаха. Командиром Персидской казачьей бригады был русский офицер в звании полковника Генерального штаба, официально имевший должность заведующего обучением персидской кавалерии. Ему подчинялись русские офицеры и урядники, считавшиеся его помощниками. Каждым полком бригады официально командовал персидский генерал, однако фактическим командиром каждого полка опять же являлся русский офицер-инструктор.

Любопытно, что казаки бригады носили форму Терского казачьего войска, были вооружены винтовками системы Бердана и персидским холодным оружием – саблями и кинжалами. После Домонтовича бригадой командовал полковник Генерального штаба Петр Чайковский. Ему удалось развернуть третий казачий полк и конную артиллерийскую батарею. В начале 1894 года в Тегеран приехал и вступил в командование бригадой полковник Косаговский.

О полковнике Генерального штаба Владимире Косаговском как о талантливом участнике Большой Игры надо вспомнить особо. Участник Русско-турецкой войны и выпускник Академии Генерального штаба Косаговский был грамотным и опытным офицером. За девять лет командования бригадой Косаговский сделал ее самым боеспособным соединением шахской армии. Отныне русские казаки не только поддерживали порядок в столице, охраняли шахский дворец, но и фактически контролировали самого шаха.

Вскоре после назначения Косаговского настроенный в пользу англичан военный министр Персии Наиб ос-Салтан пытался казачью бригаду распустить. Однако Косаговский переиграл министра по всем статьям, сохранив и бригаду, и личное влияние на шаха. Мало того, после этого инцидента вмешательство во внутренние дела бригады было запрещено даже военному министру.

В марте 1899 года шах Мозаффар-эд-Дин Каджар сменил на троне убитого в 1896 году Насер-эд-Дина Каджара. Именно Косаговский обеспечил мирное вступление на престол наследника, за что получил от нового правителя благодарность и перстень. Одновременно резко возросло влияние на политическую жизнь Персии и самого Косаговского. Отныне он стал главным советником шаха буквально по всем вопросам.

Вскоре шах распорядился увеличить численность бригады еще на тысячу человек. Так Персидская казачья бригада превратилась в мощное соединение численностью в тысячу шестьсот сабель, профессионально подготовленных и хорошо вооруженных казаков.

Разумеется, Косаговский в Персии осуществлял не только командные, но и разведывательные функции. Генеральный штаб и штаб Кавказского военного округа получали от него огромное количество ценнейшей информации: стратегического, военно-статистического, политического и экономического характера. Доклады и отчеты командира Персидской казачьей бригады при этом отличались высоким уровнем профессионализма.

Косаговским, в частности, был разработан такой стратегически важный вопрос, как движение войск русской армии в Индию через территорию Персии. Дотошный полковник описал маршруты переброски сил, наиболее удобные места переправ, использование средств при форсировании водных преград, районы для развертывания обозного хозяйства и многое другое.

Но нашего разведчика волновали не только военные вопросы. Так, Косаговский прислал в Петербург доклад, в котором со знанием дела доложил о технологии выращивания шелковичных червей и производстве шелка, об оригинальной системе водоснабжения и канализации в столице Персии.

Впоследствии Косаговский в чине генерал-майора участвовал в Русско-японской войне, где занимался организацией дальней разведки. В 1905 году Косаговский вышел в отставку и поселился в своем имении в Новгородской губернии. Здесь в 1918 году он был арестован и расстрелян большевиками.

В 1897 году в Индии и Афганистане вспыхнула эпидемия чумы, грозившая перекинуться в Персию, а оттуда в Русский Туркестан. Не исключался вариант сознательного занесения заразы на российскую территорию. Опасаясь этого, поверенный в делах в Тегеране Евдоким Бюцов обратился к шаху Персии с просьбой об установлении кордона на персидско-афганской границе и вдоль дорог, ведущих из Сеистана в Хорасан. Понимая всю опасность положения, шах дал согласие и отправил туда русских врачей и две сотни казаков Косаговского. В пограничном поселке Турбат-и-Хейдери ими был основан медицинский пост, следящий за эпидемией. Начальником русской противочумной службы в Турбат-и-Хейдери был назначен поручик Александр Ияс, одновременно выполнявший задачи и военного агента. Поэтому, кроме своей основной функции, пост осуществлял и разведывательную деятельность, наблюдая за действиями англичан и сообщая всю информацию нашему консулу в Мешхеде.

Надо сказать, что Ияс был не простым строевым поручиком, а одним из наиболее подготовленных наших молодых разведчиков-востоковедов на тот момент. Поручик окончил офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИДа, где изучал арабский, персидский и турецкий языки. Помимо этого, он прекрасно знал пуштунский, курдский и английский. Прошел Ияс и необходимую разведывательную подготовку в рекогносцировках на Памире.

Донесения Ияса о политическом положении в Хорасане и в Западном Афганистане были, по отзывам современников, «в высокой мере содержательны, добросовестны до мелочей».

С афганской стороны Иясу противостоял английский разведчик – капитан Чеширского полка Хантер Смит. Сохраняя внешне доброжелательные отношения, офицеры внимательно следили друг за другом. Смит характеризовал поручика Ияса так: «Это очень способный офицер, хорошо говорит по-французски, по-английски, по-персидски и немного на урду и пушту. Он держится властно и вмешивается в действия персидских чиновников. Он обеспечен прекрасными русскими картами, гораздо лучшими, чем наши, и ведет огромную разведывательную работу, поскольку может тщательно допрашивать людей, пришедших из разных мест».

Да, Большая Игра на персидско-афганской линии потеряла статус стратегического противостояния, но на тактическом уровне она продолжалась ежедневно. Разумеется, нашим военным разведчикам конца XIX века в приграничье Центральной Азии уже не довелось совершать таких прорывных экспедиций, как их предшественникам, но черновая повседневная работа не прекращалась ни на день.

Впрочем, порой и здесь происходили серьезные обострения.

Местом, где особенно жестко вступили в противоборство две империи, стала отделяющая Персию от Афганистана пограничная Сеистанская провинция. Сеистан являлся не только самой близкой территорией Персии к английским владениям, но и стратегически важным районом на пути через Хорасан и Герат в Среднюю Азию.

– Обладающий Сеистаном получает отличный плацдарм для удобного наступления на Индию и вторжения в Афганистан! – не раз заявляли вице-короли Индии, с тревогой вымеряя расстояния на картах.

Идея захватить Сеистан была давнишней мечтой англичан. По этой причине традиционно туда посылались лучшие агенты, причем не какие-то полуграмотные индусы-пандиты, а кадровые офицеры-англичане. Тогда в разведывательном отделе английской армии в Индии ходила поговорка: «Хочешь спокойно жить – сиди в Калькутте, хочешь поломать ноги – поезжай на Тибет, а хочешь сделать карьеру – просись в Сеистан».

Именно одним из таких разведчиков, делающих стремительную карьеру, был капитан Стюарт, лично отобранный для Сеистанской миссии генерал-квартирмейстером английской армии в Индии генерал-майором Макгрегором. Стюарт появился в Сеистане в конце 1889 года. Задача капитану была поставлена вполне ожидаемая: подкупать местных правителей, изучать пограничные районы и составлять карты местности. Судя по всему, Стюарт был не просто подчиненным Макгрегора, а его любимчиком. По крайней мере, так он впоследствии написал в своей скандальной книге «Оборона Индии».

При этом Стюарт являлся местным резидентом. Помимо него, в Сеистан и соседний Белуджистан тогда же было отправлено несколько десятков агентов-пандитов, рангом пониже, подчиненных капитану. Фактически в 1889 году генерал-майор Макгрегор начал очень серьезную разведывательную операцию.

В 1892 году на персидской сцене Большой Игры появилась еще одна звезда английской разведки – полковник Нэпир. Звезду сопровождали два переводчика, фотограф, конвой из пяти всадников и десяток слуг. Нэпир любил путешествовать с комфортом. Любопытно, что действовал Нэпир совершенно открыто, не находя нужным даже делать вид, что он изучает жучков или ловит бабочек. Появившись в Тегеране и нагло представившись нашему послу, Нэпир отправился в поездку на юго-восток за сбором свежей оперативной информации. В Сеистане он также вел себя вызывающе – совершенно открыто проводя рекогносцировки и занимаясь вербовкой агентов из местного населения.

На тот момент Сеистан был разделен между Персией и Афганистаном лишь формально, поэтому неясность границ постоянно провоцировала пограничные конфликты. Это быстро понял Нэпир и рекомендовал английским властям новую тактику действий – организацию постоянных пограничных провокаций.

Готовясь к длительному противостоянию в Сеистане, генерал-майор Макгрегор образовал комиссию полковника Фредерика Голдсмита, который произвел разграничение Сеистана в английской версии по руслу реки Гильменд.

Но Азия есть Азия. Если на бумаге все получилось отлично, то в реалии вышло иначе. Уже весной 1896 года, в результате большой воды, эта пограничная река изменила русло. Воспользовавшись сложившейся ситуацией, англичане решили урвать еще часть территории Персии в пользу Афганистана. Для этого они срочно образовали новую разграничительную комиссию, известную как «Миссия Мак-Магона в Сеистане». Одновременно капитан Уэббуэр проложил параллельно границе с Афганистаном рокадную Нушки-Сеистанскую дорогу. Рокада имела целью получить выход в Южную Персию, минуя владения эмира. При этом Нушки-Сеистанская рокада была оборудована по последнему слову того времени колодцами и телеграфной связью.

Только что взошедший на престол шах Мозаффар-эд-Дин был чрезвычайно встревожен действиями англичан, поэтому обратился к российским властям с просьбой о помощи. И Петербург, сознавая опасность захвата Сеистана англичанами, сразу же пришел на помощь.

Прежде всего, для более оперативного реагирования в Сеистане было срочно открыто наше консульство, которое возглавил опытный дипломат Александр Миллер. При консульстве была учреждена военная агентура во главе с поручиком Николаем Донталем.

Надо сказать, что Александр Миллер был убежденным англофобом. Скорее всего, именно из-за этого его и определили на должность консула. Первое, что сделал Миллер, приняв дела, демонстративно продефилировал во главе казачьей сотни вдоль персидско-белуджистанской границы. Это было откровенный вызов английским притязаниям на особое положение в Сеистане. Надо сказать, что жест Миллера англичане восприняли правильно и сразу же стали вести себя намного корректней. А русский консул все наращивал и наращивал усилия, чтобы сорвать явные и тайные замыслы англичан.

Вскоре в Лондоне и в Калькутте занервничали. Корреспондент газеты «Таймс» и по совместительству разведчик А. Гамильтон в своей книге «Афганистан» так описал сложившуюся ситуацию: «Россия не замедлила поддержать мнение шаха через своего консула в Нусретабаде, г. Миллера. Как только пограничный спор стал угрожать осложнениями между Персией и Афганистаном и политическими затруднениями для Великобритании с Тегераном – г. Миллер вмешался в сеистанский вопрос. Он вопиял о надменности афганцев и предлагал персам силою воспротивиться так называемым агрессивным действиям афганцев… Должно сожалеть, что самым значительным результатом миссии Мак-Магона был ясно выраженный антагонизм между интересами с одной стороны Германии (кайзер Вильгельм в сеистанском вопросе действительно поддержал Россию. – В.Ш.) и России и с другой – Англии. Г. Миллер, с заранее обдуманным умыслом, злостно извращал цели миссии, причем его остроумные махинации нашли отклик в германской печати…Как бы ни были остроумны ложь и двуличие г. Миллера, трудно допустить, чтобы дипломатический чиновник стал распространять, не имея специальных инструкций, те издевательства и извращения фактов, которые циркулировали в Сеистане во время пребывания там миссии Мак-Магона. Какова бы ни была сущность полномочий, полученных г. Миллером от русского посланника в Тегеране, нужно предполагать, что он использовал данные ему инструкции до крайнего предела».

Стенания разведчика-журналиста Гамильтона говорят о том, что Александр Миллер на самом деле действовал очень решительно и, главное, эффективно. Именно поэтому на другой стороне границы рвали на голове волосы. Прошло совсем немного времени, и в Сеистан был послан еще один наш разведчик – подполковник Генерального штаба российской армии Лавр Корнилов, о действиях которого мы поговорим несколько позднее.

Весь конец XIX и начало XX века Россия вливала огромные деньги в присоединенный Туркестан. И это имело свой результат. Еще вчера невероятно отсталая окраина мира теперь преображалась прямо на глазах, становясь вполне современной российской губернией. В Туркестане полным ходом шло формирование местной администрации при сохранении религии, традиций и обычаев местных народов. Такая политика удовлетворяла большую часть населения.

Разумеется, находились скептики, утверждавшие, что никакого толка от азиатских провинций России нет и лучше бы отданные туда миллионы пустить на что-то более полезное. С пессимистами дискутировал в печати известный востоковед генерал Михаил Терентьев: «Жертвуя ежегодно для поддержания своего положения в Средней Азии, мы выигрываем в политическом отношении, потому что приобретаем влияние на голос Англии, а затем выигрываем и в экономическом отношении, ибо сберегаем сотни миллионов, какие нам пришлось бы истратить на то же самое путем войны. После татар, поляков и шведов соперниками нашими в Европе сделались англичане. Европейская война стоит всегда сотен миллионов, да еще сопряжена с большим риском. Риск этот, кроме потерь в людях, выражается еще и контрибуцией. Как прежде Англия пользовалась каждым случаем, чтобы втянуть нас в войну, так теперь она семь раз подумает, раньше, чем рискнет на это. Возможно ли было бы, не занимая хорошей позиции в Азии, разорвать Парижский трактат (имеется в виду Парижский мир, по которому Россия потеряла, после Крымской войны 1853–1856 годов, право на Черноморский флот. – В.Ш.)? Едва ли. Во всяком случае дело не обошлось бы без войны, а война унесла бы по крайней мере 100 миллионов. Если эти 100 миллионов остались у нас в кармане, то это случилось между прочим и благодаря нашему положению в Азии. Итак, чем ближе мы к Индии, тем осторожнее обращается с нами Англия, тем меньше у нас противников в Европе, тем менее вероятность навлечь на себя войну. Все это выражается в цифрах государственных расходов – более или менее значительным минусом. Миллионы, кидаемые нами на Азию, сберегут нам сотни миллионов в Европе».

Сегодня позицию генерал-майора Терентьева назвали бы «системным подходом».

Значение Туркестана в целом и Закаспийского края в частности для Англии было значимо на всем протяжении Большой Игры, начиная со времен Петра Великого. Именно в Туркмении объединялись два потока русской колонизации Средней Азии. Первый шел с Кавказа, а второй – из Оренбурга. Туркменские земли являлись именно той территорией, через которую русское влияние и русская колонизация могли распространиться из Средней Азии дальше, на весь Средний Восток. Подчинение разбойничьих кочевых племен и средневековых ханств позволило России включить азиатские народы в социально-политическую и экономическую жизнь огромной евразийской империи. В начале XX столетия экономическое и политическое значение этих территорий возрастало с каждым годом. Главными, разумеется, являлись политические приоритеты, но уже в конце XIX века Закаспийский край обеспечивал мирный транзит товаров из России на Средний Восток и являлся одним из основных поставщиков хлопка на российский рынок. Очень быстро развивалась сеть железных дорог, связывающая край с Кавказом и Большим Туркестаном, а через них – с Оренбургом и Центральной Россией. Железнодорожная сеть имела и большое военно-политическое значение. Одновременно развивалось речное и морское судоходство, восстанавливалась древняя ирригационная система региона, пришедшая в упадок в предшествующие десятилетия.

Уже к 1881 году только в Семиречье осело более 30 тысяч русских крестьян и казаков. Административный регламент для Туркестанского генерал-губернаторства, введенный властями в 1886 году, еще больше ускорил казачью колонизацию Южного Туркестана.

Если в 1890 году русских переселенцев в Закаспийском крае насчитывалось всего лишь пять тысяч человек, то за три последующих года эта цифра увеличилась более чем в два раза. В том же, 1890 году было принято решение и о переподчинении Закаспийской области напрямую военному министерству. Это дало возможность начальнику области проводить более самостоятельную административную политику.

Генералы не стали торопиться с введением общеимперских учреждений и для начала взяли под свой контроль деятельность всех ведомств. Чиновники получили указание не ломать старое, а приспособить вековые обычаи местного населения на пользу России. При этом в уездных управлениях были представлены не только русскоязычные, но и коренные жители края. Одновременно началось массовое обучение туркменских детей русскому языку в сельских школах. Этим достигались необходимое равновесие и поддержка нашего правления в регионе.

А как еще должен был относиться к новой власти обычный землепашец, торговец или скотовод, когда прекратился произвол ханов, исчезло рабство и вероятность попасть под топор палача и в тюрьму по прихоти очередного сумасбродного властителя, когда прекратились не прекращавшиеся десятилетиями жуткие междоусобные войны, разорявшие всех и вся, когда появились железные дороги и поезда, телеграфная связь, школы, больницы и библиотеки. При этом следует отметить неизменное уважение российских властей к местным традициям и обычаям, которые всегда учитывались в законах империи для Туркестана! Если англичане повсеместно заставляли любых туземцев чувствовать себя ниже «белых господ», то россияне не возражали против традиционного образа их поведения и общались практически на равных.

В 1890 году Ташкент посетил тогдашний министр финансов Вышнеградский. Обойдя местную выставку, министр пришел в полный восторг. На приеме у генерал-губернатора Вревского он заявил:

– Господа! Теперь я имею все основания назвать Туркестан драгоценностью в короне российского царя! Ваш край превратился для России в главный источник хлопка-сырца и натурального шелка, став бездонным рынком для российских товаров и потенциальной зоной колонизации!

Один из германских журналистов, побывав в Туркестане, так описал значение Среднеазиатской магистрали: «Она (магистраль. – В.Ш.) прорезала пояс пустынь, который рассматривался Англией как защита Индии… она сделала возможным одновременную переброску массы войск из Туркестана, Кавказа и поволжского региона в Ашхабад и Мерв, накрепко соединив Закаспийскую область с центром ее естественного притяжения – Туркестаном. Престиж России в Центральной Азии укрепился… Русификация ее азиатских владений была обеспечена на поколение вперед».

Мало кто знает, что российские интеллектуалы в конце XIX века сформулировали концепцию Сибири и Центральной Азии как колыбели для новых поколений русской нации!

Новые обширные территории были открыты правительством для освоения крестьянством азиатских частей империи в ходе аграрных реформ премьер-министра Столыпина, предпринятых правительством с 1906 года. Одновременно правительственные круги начали поощрять и капитальные инвестиции как в Центральную Азию, так и в сферы влияния России на территории Персии и Китая.

Именно поэтому генерал-губернатор Туркестана А.Н. Куропаткин мог сказать в Ашхабаде группе английских журналистов, посетивших бывшие ханства:

– Мы можем с полным правом заявить, что тридцать пять лет, в течение которых Средняя Азия пользуется преимуществами твердого и цивилизованного управления, стали годами неизменного прогресса, укрепления связей и добрых отношений, соединяющих жителей Средней Азии со всеми российскими подданными.

Несомненные успехи русской администрации в Туркестане очень беспокоили английских политиков. Агентурная английская сеть на границах Туркестанского военного округа и Афганистана, Персии и Закаспийской области была весьма активна уже на этапе своего становления. Поэтому неудивительно, что почти сразу после подписания конвенции об установлении северо-восточной части русско-афганской границы в 1887 году там наблюдался всплеск активности агентуры. Хотя многие русские чиновники и военные считали, что «дело ограничивается выманиванием туркменами… у англичан денежных подачек», на самом деле все было серьезней. Оживленная переписка английских агентов с индо-британской администрацией говорит о локальных успехах в разжигании недовольства туркменского населения.

Однако, несмотря на все потуги англичан, большого успеха в антирусской пропаганде им достигнуть так и не удалось. Подавляющее большинство населения Туркестана видело в присоединении к России некий Божественный промысел, который должен был привести их процветанию под десницей Белого царя.

Поэтому в своем узком кругу английские политики с горечью признавали очевидные успехи российских властей на пути реализации цивилизаторских устремлений в Туркестане. А это делало вероятность какого-либо реального вмешательства Лондона в тамошние дела весьма маловероятным.

Так, известный английский историк Ч. Тревельян писал в «Таймс» о смысле русского завоевания Центральной Азии: «Вместо мира и безопасности для жизни и собственности, которые являются основой всякого прогресса, здесь (в ханствах Центральной Азии. – В.Ш.) царили насилие и ненависть. Это самое мрачное из затерянных мест на земле было наполнено жестокостью. Умиротворение и урегулирование конфликтов там вне нашей досягаемости, поэтому нам не следует проводить обструкцию в отношении России за выполнение ею затратной и сложной задачи в этом регионе».

А министр иностранных дел Британской Индии Генри Дюранд еще в 1888 году публично признался:

– Как ни грустно констатировать, но русские все время идут на корпус впереди нас! Их позиции в Азии кажутся самыми естественными, тогда как наши – искусственными!

Да, англичане признали эффективность российской политики в Туркменистане, но признав это, ненависть их возросла к России еще больше.

В начале 90-х годов XIX века в Петербурге были уверены, что период напряженности в отношениях с Англией в Закаспийском регионе окончательно миновал, а совершаемые английскими офицерами поездки по приграничным районам Персии и Афганистана есть лишь урегулирование приграничных споров. Единственными, кто предупреждал наших дипломатов о неизменности английской политики в Средней Азии, были военные.

Подтверждение этому долго ждать не пришлось. В 1905 году произошли беспорядки в туркменских землях и, в частности, в Мерве, инспирированные турецкими и афганскими эмиссарами при поддержке англичан.

Англичане внушали туркменской элите мысль о возможности образования туркменского государства под защитой Англии. Британские эмиссары не только обещали местным баям должности ханов и визирей, но и щедро давали взятки, формируя антирусскую оппозицию. Одновременно агенты не уставали критиковать российские власти. В вину ей ставились случаи коррупции, кумовства, карательные походы против мятежников, якобы насильственном распространении православия…

Более умеренные политики в Лондоне предлагали более прагматичное решение. Так, Форин офис при поддержке либерально настроенного кабинета министров предложил в 1906 году возбудить вопрос о начале переговоров с Россией по окончательному разграничению сфер влияния, взяв курс на завершение Большой Игры, в том числе и в Закаспийском регионе.

Одним из самых отдаленных регионов Туркестана и передовым нашим форпостом, отделяющим Памир от Гиссаро-Алайских гор, являлась Алайская долина (ныне Ошская область Киргизии). После официального вхождения Алая в состав Российской империи началось постепенное преодоление средневековой отсталости, включение региона в торгово-финансовую и политическую орбиту России. Надо сказать, что имперская власть сумела и здесь найти общий язык с местной элитой и, прежде всего, с престарелой царицей алайских киргизов влиятельной и умной Курманжан Даткой.

В свое время она смогла противостоять кокандскому хану Худояру, считавшему, что Алай – часть его ханства. Когда же Россия присоединила Коканд и замахнулась на Алай, Курманжан Датка и шестеро ее сыновей возглавили войну против русских войск. Разумеется, разрозненные отряды Датки были вскоре разбиты. Она пыталась сопротивляться дальше и даже сама командовала остатками войск. Ничего хорошего из этого не вышло. Вскоре царицу пленил генерал Скобелев, который отнесся к даме со всем возможным почтением, назвав ее матерью «храбрых сыновей».

Трезво оценив ситуацию, Датка решила перейти под руку России, официально объявив о присоединении земель алайских киргизов к Российской империи. В качестве компенсации ей пожаловали… чин полковника русской армии, а четыре из пяти новообразованных волостей передали под управление сыновей. При этом русские власти долго не нарушали уклада семьи Датки, закрывая глаза на то, что ее сыновья занимались контрабандой и другими мутными делами на территории Кашгара.

Однако в 1893 году произошел настолько вопиющий случай, что не выдержала даже сверхлояльная русская администрация. Один из сыновей Датки Камчи-бек, «крышевавший» контрабанду в Кашгаре, зверски убил русского таможенного офицера-объездчика и двух солдат-стражников, а потом сжег их трупы. Выяснилось, что в убийстве участвовал и любимый внук Датки – Арслан-бек. При дальнейшем же разбирательстве преступления выяснилось, что в убийстве было замешано еще около двадцати человек, включая других сыновей и внуков царицы. Фактически это был самый настоящий антирусский заговор, против которого надо было незамедлительно принимать самые решительные меры.

Узнав о трагических событиях, престарелая Курманжан Датка поспешила в Новый Маргелан хлопотать за убийц перед военным губернатором генерал-майором Повало-Швыйковским. Ее допустили в областную тюрьму на свидание с сыновьями и внуками, но слезным мольбам уже не вняли. Вскоре состоялся суд, где два сына царицы были приговорены к смертной казни, а остальные, включая внука Арслан-бека, к ссылке в Сибирь на каторжные работы. После казни сыновей Курманжан удалилась в дальний кишлак, где до самой смерти вела затворническую жизнь.

А Алайский край уже менялся. Появились первые школы, где преподавали русские учителя, давая детям светское образование. Появились суды и таможни, банки и больницы. Впрочем, средневековье уходило из умов местных далеко не сразу.

В 1898 году в Андижане произошел серьезный мятеж, имевший исключительно религиозную подоплеку. Его организатором стал некий Дукчи-ишан, неграмотный суфий. Но неграмотный суфий был не так-то прост. Дукчи-ишан являлся авторитетным шейхом так называемого «накшбандийского пути духовного совершенствования», а по сути, главой одной из многочисленных исламских сект. Вскоре наша войсковая разведка получила информацию, что мятеж финансируется турками и стоящими за ними англичанами.

Что ж, Большая Игра продолжалась, вырождаясь порой в дальних углах Азии и в такие провокационные формы. Из воспоминаний участника событий: «Вдруг приезжает из Турции какой-то неизвестный авантюрист Абдул-Джалил. Он визирует свой паспорт в Маргелане и Оше и едет к Дукчи-ишану в качестве посланника с письмом от турецкого султана. Абдул-Джалил, передав ишану халат от владыки правоверных, зеленое знамя и волос пророка Магомета, убеждал его объявить газават. Дукчи долго сомневался в подлинности грамоты от султана и скромно замечал: “Как это я, ничтожный человек, мог быть известен султану?” Только со вторым приездом Абдул-Джалила он, наконец, поддался обману и стал проповедовать войну с неверными. Восстание было рассчитано на легкомыслие фанатичного народа. Вместо оружия были розданы чудесные веретена, которые должны были превратить неприятельские пули и ядра в воду».

В мае 1898 года мятежники атаковали русские казармы, но войска отбили атаку. Мятеж подавили очень быстро – Дукчи-ишан был пойман и повешен. Кроме него власти задержали еще более пятисот человек, два десятка из которых были повешены за убийства, остальные отправились в Сибирь. После этого во всем ранее беспокойном Алайском крае наступила полная тишина.

Итогом длительного русско-английского противостояния в Туркестане стало то, что Россия заняла ряд важных стратегических пунктов, включая туркменские оазисы, присоединив к империи огромные территории и множество народов. Наряду с этим, выйдя на свои геополитические границы, то есть достигнув предела своих территориальных притязаний, Россия далее лишь демонстрировала свои мирные намерения соседствующим Персии и Афганистану.

Что касается Англии, то она не приобрела новых позиций в Центральной Азии, не смогла до конца закрепиться на важных для нее афгано-российской и российско-персидских границах. Не получился и вариант использования туркменского фактора для силового давления на Россию.

Для Англии Туркестан являлся именно той территорией, через которую русское влияние и русская колонизация могли бы быть распространены на весь Средний Восток, что подорвало бы английское господство не только в полузависимых от нее государствах и княжествах, но и в самой Британской Индии. Впрочем, Англия все же добилась самого главного – она обеспечила безопасность северных границ Индии. Именно решение обеими сторонами своих стратегических задач подтолкнуло, в конце концов, обе стороны к соглашениям и дипломатическим маневрам, которые вылились в соглашение об окончательном разделе сфер влияния в Центральной Азии.

После завершении острой фазы англо-русского соперничества на границе Русского Туркестана в 1880–1885 годах стало очевидно – русская дипломатия добилась важных политических и геостратегических успехов. Россия без особых финансовых затрат и военных потерь завершила присоединение большей части туркменских земель, создала организованную и пограничную полосу, войдя в непосредственное соприкосновение с Афганистаном. Русские войска вышли на дистанцию двухдневного марша к Герату – главной геостратегической точке противостояния двух держав в данном регионе.

Еще большего российская дипломатия добилась с политической точки зрения. В своем поступательном движении от Красноводска к Пенде Россия опрокинула все военные и дипломатические преграды, возводившиеся Англией, и вышла туда, куда ей было нужно, – к Кушке. Могущество англичан на Среднем Востоке померкло, все их дипломатическое искусство в Азии оказалось бессильным под напором могучего соперника по Большой Игре. В результате англичане последовательно уступили нам целый ряд важнейших среднеазиатских позиций. Последним таким политическим поражением стал разгром их на Кушке.

К сожалению, России не пришлось испить сладость побед до конца. Члены английской разграничительной комиссии под видом исследования предполагаемой линии границы, путешествовали по Южной Туркмении с совершенно другими целями, лихорадочно создавая тайную агентурную сеть среди туркмен, недовольных присоединением к России. И им это удалось. Английская агентура доставляла фактически всю нужную информацию о событиях в Туркмении, начиная от Красноводска и заканчивая Туркестанским генерал-губернаторством, причем не только касательно передвижения войск и изменений в политике русских, но и о внутренней борьбе в бывших среднеазиатских ханствах. К сожалению, Россия так не сумела создать необходимого барьера против английских интриг в Среднеазиатском регионе. Да, на данном этапе англичане начисто нам проиграли, но, утеревшись, они тут же начали готовиться к будущим конфликтам в этом спорном и перспективном регионе.

Следует сказать, что последующие события 1890–1907 годов в Туркестане выявили всю неоднозначность английских и русских оценок значения этого края в период завершения Большой Игры.

В 1895 году очередным вице-королем Индии был назначен отъявленный русофоб Джордж Керзон. Успевший к сорока годам получить звание пэра, он достиг тем самым воплощения своей детской мечты. Само собой разумеется, «ястребы» пришли в восторг: взгляды Керзона по поводу российской угрозы Индии были прекрасно известны. Новый вице-король был убежден, что конечная цель устремлений Петербурга – господство во всей Азии. И этому безжалостному процессу следовало противостоять на каждой стадии. «Если Россия имеет право на эти амбиции, – писал Керзон, – то Британия имеет еще большее право, нет, она просто обязана защищать свои приобретения и противостоять даже незначительным вторжениям, которые являются только частью большого плана». Он был уверен, что остановить российский паровой каток можно только твердым противостоянием. «Я не считаю, – объявлял он, – что неодолимая судьба влечет Россию к Персидскому заливу, Кабулу или Константинополю. К югу от определенной линии в Азии ее будущее в большей степени зависит от наших, а не от ее собственных действий». Едва ли надо говорить, что после всех этих выступлений назначение Керзона вице-королем встревожило Петербург.

Закручивал новый вице-король «гайки» и в самой Индии. Так, он ликвидировал остатки независимого статуса местных правителей, превратив их полностью в пешки в руках своих, аккредитованных при дворах махараджей, агентов. Керзон запретил публиковать любые антибританские сообщения и ввел режим государственной секретности, усилил репрессии к любой оппозиции, установил за всеми подозрительными круглосуточную слежку и занялся реформой армии.

Ну, и разумеется, составлял планы по противодействию России. Однако вскоре Керзону стало не до наполеоновских планов вытеснения России из Центральной Азии. В 1897 году англичане неожиданно получили очень серьезную оплеуху. Причем от уже не раз бившего их пуштунского племени афридиев. Надо сказать, что англичане всегда неохотно воевали с пуштунами, памятуя о своих былых поражениях. Пуштуны отличались особой воинственностью, да и добраться до их горных кишлаков было очень трудно. Поэтому английская администрация традиционно предпочитала покупать их дружбу. Но дружба за деньги редко бывает долгой, и в 1897 году племена афридиев и родственных им оксаев, считавшиеся самыми большими и сильными в горном Хайбере, подняли мятеж.

Вскоре в предгорья Хайбера был введен двадцатитысячный корпус. Самоуверенный Керзон решил, что этого будет вполне остаточно для наказания туземцев. Но все пошло не так, как хотелось вице-королю. Пуштуны нанесли англичанам несколько обидных поражений подряд. Пришлось откатываться назад, зализывать раны и срочно наращивать силы, выгребая последние батальоны из дальних углов Индии. Таким образом, Керзон набрал шестьдесят тысяч. При этом надо понимать, что настоящие джентльмены воюют только со всеми удобствами. Поэтому из этих шестидесяти тысяч офицерами и солдатами были лишь тридцать. Остальные были лагерной прислугой. В решающий карательный поход двинулся огромный караван, насчитывавший до 75 тысяч лошадей, мулов и верблюдов. Одних погонщиков было более тридцати тысяч!

Как писал российский военный разведчик и военный историк Г.И. Ностиц: «Представим себе отряд, состоящий из европейцев, сейков, гуркасов, патанов, пенджабских магометан, маратов и т. д., – необходимо принять во внимание национальную пищу каждого племени. Не говоря уже про кастовые обычаи и предрассудки, которые следует, насколько возможно, тщательно соблюдать, очевидно, что каждый солдат будет чувствовать себя лучше, когда он будет получать именно ту пищу, к которой он привык. Так, англичанин окажется весьма плохим бойцом, если его будут кормить так же, как вегетарианца сейка».

Командующий корпусом генерал Логкарт был уверен в успехе:

– Я разгоню этих горных дикарей так, что они забудут, как их назвала собственная мать! – презрительно говорил генерал, когда ему намекали на серьезность предстоящей борьбы.

Но пуштуны почему-то думали иначе.

Новые неудачи англичан начались с того, что командующий одной из дивизий корпуса, получив приказ генерала Логкарта занять горный перевал двумя батальонами, на следующий день сообщил, что «войска его дивизии вернулись в лагерь накануне столь поздно, что, по его мнению, лучше не возлагать на них указанной задачи, в особенности ввиду предстоящего на другой день наступления всей колонны». В результате перевал ночью заняли пуштуны и успели там закрепиться.

– Тем лучше! – обрадовался, узнав о появлении горцев, Логкарт. – Одним ударом перебьем всех сразу!

После непродолжительной артподготовки англичане двинулись на штурм.

Историк пишет: «В 11 ¹/₂ час. утра началась атака: боевая часть состояла из батальона гуркасов, поддержанного дорсетшайрцами, в частном резерве были два батальона, именно дербишайрцы и гордоновские гайлэндеры. Войскам предстояло наступать вдоль узкого хребта, самым опасным местом которого была небольшая седловина, у самого подножия Даргайских высот, находившаяся под сильным огнем противника. Первая атака не удалась: гуркасы потеряли двух европейских офицеров и 65 нижних чинов и залегли. Затем пошли в атаку дорсетшайрцы, но, потеряв одного офицера и 48 нижних чинов, они также остановились. Попытка дербишайрцев тоже не имела успеха, хотя у них выбыло из строя только 11 человек. Положение становилось критическим, бой продолжался уже более 4-х часов…»

Ситуацию с большим трудом спасли шотландские стрелки, так называемые гордоновские гайлэндеры и 3-й Сейкскимский сикхский полк. Командир гайлэндеров, подполковник Матиас, получив приказание атаковать, обратился к своему полку:

– Шотландцы, вам приказано взять Даргай и вы это исполните!

Подавая личный пример, Матиас и все офицеры встали впереди атакующей колонны. Затем под звуки шотландских волынок стрелки устремились на решающий штурм перевала и, наконец, взяли его.

Увы, пройдя перевал, англичане оказались в западне. Теперь афридии атаковали их уже со всех сторон. Кое-как укрепившись в долине, генерал Локгарт направил пуштунам ультиматум, чтобы их старшины явились в лагерь выслушать условия победителей. Кроме того, афридии должны были выдать 800 ружей и уплатить 50 тысяч рупий, оксаи – выдать 500 ружей и уплатить 30 тысяч рупий. Но дальше все снова пошло не так, как хотелось бы английскому генералу. Как писал английский корреспондент: «Наше продолжительное пребывание на одном месте побудило афридиев к ежедневным нападениям и стычкам со сторожевыми постами. Их стремительные и смелые нападения, искусство с которым они пользуются местностью, вызывают в нас удивление и производят впечатление на наших солдат. Если мы бросим взгляд на последние недели нашего пребывания в Майдане и подведем итоги успехам и потерям у нас и у неприятеля, то мне кажется, что я не ошибусь, если скажу, что этот расчет будет не в нашу пользу. До настоящего времени мы выдержали, вместе с войсками Пешаварской и Курамской колонны, до 650 сражений и стычек, но было бы очень смело утверждать, что мы выбили из строя такое же число противников».

В результате Логкарт был вынужден бежать из занятой ранее долины, потеряв в ходе экспедиции более двух тысяч человек. Это был серьезный удар по престижу английской армии и всему английскому владычеству в Азии.

Как вспоминал один из английских офицеров: «Хуже всего то, что туземные войска видели слабость и трусость своих белых товарищей. Сипаи открыто говорят, что если английские солдаты будут впредь им грубить, то они их побьют, и страшно подумать, что они в состоянии это сделать!»

Но неспокойно было не только на северных границах Британской Индии.

В те дни министр иностранных дел России граф Ламсдорф записал в своем дневнике: «В этих краях (Индии. – В.Ш.) они питают большой страх перед Россией, так как осознают, что их владычество над 280 миллионами туземцев не вполне нормальное. Англичане не любят борьбы и не в силах ее вести, но они уступают только силе. По мнению Ону (консул в Бомбее. – В.Ш.), они отдадут Египет под угрозой войны; они уйдут из Индии только в случае сопротивления со стороны туземного населения, ныне раздираемого религиозным фанатизмом, различиями в нравах, языке и государственном строе, что делает его слабым и бессильным перед горсточкой в сто тысяч англичан, господствующих над этой громадной империей от имени всемилостивейшей королевы и государыни».

Эти мысли имели под собой реальное обоснование. Военный агент доносил из Лондона, что положение англичан в Индии действительно ухудшается. Местное население недовольно ростом налогов, финансовое положение страны хуже некуда, и это уже стоило поста предыдущему вице-королю лорду Дафферину, который слишком часто расходился во мнении с министром по делам Индии. Индийские газеты подвергли экс-владыку беспощадной критике за огромные финансовые расходы на оборону северо-западной границы и на войну с Бирмой. По мнению нашего посла в Турции Зиновьева, политика России в такой ситуации должна быть нацелена на мирное соглашение с Англией, но при этом мы должны иметь наготове железнодорожные линии и материальные средства в Средней Азии, ибо она будет ареной, где или произойдет самая грандиозная схватка Большой Игры, или будет подписано величайшее дипломатическое соглашение между нами и англичанами.

Не следует думать, что после того, как после 1895 года напряжение Большой Игры в Центральной Азии несколько спало, наша разведка ослабила внимание к Индии. Наоборот! Именно тогда наши разведчики начали заниматься Индией напрямую. Причем теперь за эту работу взялись уже с большим замахом!

В 1897 году для подготовки военных разведчиков для работы в индийском направлении в Ташкенте была открыта офицерская школа восточных языков. Во главе школы были поставлены выдающийся востоковед штабс-капитан Иван Ягелло и поручик Александр Выгорницкий. Первый прошел трехлетнее обучение в Азиатском департаменте МИД, второй успел побывать в качестве туриста с разведывательной миссией в Индии. Деятельность школы курировал лично генерал-губернатор Туркестана Вревский. Кроме языка урду, здесь изучались персидский, афганский, узбекский, английский и китайский. Каждый слушатель школы за время обучения должен был в течение двух лет изучить два восточных языка: один – основной, другой – второстепенный, усовершенствовать знание одного европейского языка, глубоко познакомиться с военной географией, организацией вооруженных сил стран изучаемых языков, особенностями разведывательной работы на Востоке. По окончании курсов сдавались экзамены по курсу военного страноведения и географии, где слушатели продемонстрировали знания армий стран изучаемого языка, принципов их формирования, дислокации частей и соединений, быта, нравов и обычаев населения, основных сведений о географии, климатических условиях соответствующих стран, элементах их инфраструктуры.

Затем слушатели направлялись на четыре месяца в командировку в места проживания носителей изучаемых языков на территории военного округа. Вернувшись из командировки, офицеры должны были продемонстрировать «умение читать наиболее доступные статьи из газет на данном языке или книги общего содержания, разбираться в прочитанном и передавать по-русски содержание с объяснением встречающихся грамматических форм, умение читать рукописи простого содержания, написанные обыкновенным почерком, и писать записки простейшего содержания, продемонстрировать знание наиболее употребительных слов военной терминологии, уметь вести устную беседу на данном языке на несложные темы из военной или обыденной жизни». По окончании курсов офицеры отправлялись в годичную зарубежную командировку. После этого они считались полностью готовыми к серьезной разведывательной работе на Востоке.

Уже первый выпуск объединенных курсов показал блестящую подготовку будущих разведчиков. Вот что писал в рапорте военному министру Куропаткину командующий Туркестанским военным округом генерал-лейтенант Иванов: «…Были произведены проверочные испытания офицерам, окончившим учрежденный согласно высочайшего повеления курс языка индустани, открытый при штабе временно вверенного мне округа в 1897 году… Результаты, достигнутые обучавшимися на курсе офицерами, превзошли мои ожидания – офицеры не только совершенно свободно передавали вопросы и ответы, имеющие связь с военным делом, но и без всякого затруднения вели разговоры, касающиеся общественного быта, религии и даже фабричной и заводской промышленности».

Ташкентская офицерская школа явилась первым и единственным военным учебным заведением в России такого рода. Надо сказать, что к преподаванию в школе привлекались не только офицеры, но и гражданские специалисты, прежде всего, известные ученые-востоковеды, работавшие в Ташкенте. Так, мусульманское право в школе преподавал выпускник Казанской духовной академии Николай Остроумов, заслуживший прозвище «патриарха туркестановедения». Участвовали в обучении российских офицеров и иностранцы, которые приглашались для практики разговорного языка. Например, кашмирец Мустафа Кабир-шах, а несколько позднее индус Хаджи Риаз-уд-дин.

Одной из основных проблем языковой подготовки офицеров было отсутствие учебников и методической литературы. Поэтому преподавателям приходилось создавать учебную литературу самим. Огромную работу в этом направлении проделал штабс-капитан Ягелло. Назовем лишь несколько работ этого выдающегося офицера-языковеда в погонах: «Краткий индустани-русский словарь» (8000 слов); «Практическая грамматика языка индустани (урду)»; «Пособие для военного перевода с персидского языка», «Полный персидско-русский словарь» (10 000 слов). Учебники и монографии по восточным языкам издавали не только преподаватели школы, но и ее питомцы, такие как выпускник Асхабадских курсов, поручик Ефимов. Почти сразу после выпуска он издал «Краткий “переводчик” персидского языка» и «Краткий “переводчик” пушту». Следующей его работой стал «Спутник русского врача по Средней Азии на персидском, сартовском и текинском языках». Впоследствии Ефимов издал «Практическую грамматику языка фарси (персидского)» в двух частях.

Итак, разведывательные кадры у нас уже были. Теперь следовало внедрить их в представляющие для нас интерес страны и в первую очередь в Индию.

В 1897 году Николай II собственноручно начертал на записке военного министра: «Вопросу о консульствах в главнейших городах Индии я придаю большое значение». Это заставило МИД поднапрячься. В конце концов, было достигнуто согласие на открытие двух консульств – английского в Баку и российского – в Бомбее. И Форин офис сдался.

В августе 1899 года премьер-министр Англии (он же глава внешнеполитического ведомства) маркиз Солсбери передал российскому послу в Лондоне Лессару положительный ответ. Это взбесило тогдашнего вице-короля Индии лорда Керзона:

– Старый маразматик привечает русских шпионов прямо у себя в доме! Это ли не предательство национальных интересов! Это ли не попрание заветов отцов Большой Игры!

Что ж, со своей точки зрения, вице-король был прав. Представить такое даже каких-то тридцать лет назад было бы просто невозможно! Но времена менялись. Итак, решение в Лондоне было уже принято и вице-королю ничего не оставалось, как подчиниться.

Единственно, что оставалось Керзону, излить свою желчь, в телеграмме своему другу государственному секретарю по делам Индии лорду Гамильтону: «Мы настаиваем, если еще не поздно, чтобы российский консул в Бомбее… не именовался генеральным… Российский консул, который уже назначен, является хорошо известным мне человеком по делам Центральной Азии, который, конечно, послан в Бомбей не только для коммерческих целей».

Как бы то ни было, но Россия сделала сильный ход и теперь англичанам надо было учиться работать в новых, непривычных, для нее условиях, когда российская разведка вполне официально действовала в самом сердце Индии…

Первым российским консулом в Индию был назначен барон Василий Клемм. Конечно, он был профессионалом высокого класса. Родился Клемм в Петербурге, в семье генерала от инфантерии Оскара фон Клемма. Получил востоковедческое образование в Лазаревском институте восточных языков, а затем на учебном отделении восточных языков при Азиатском департаменте МИДа. Впоследствии служил переводчиком политического агентства в Бухаре, а потом чиновником МИДа для пограничных сношений при начальнике Закаспийской области генерале Куропаткине.

Инструктируя фон Клемма, министр иностранных дел Ламсдорф поставил ему четкую задачу:

– Вы, Василий Оскарович, должны всегда помнить, что главное значение для нас Индии заключается в том, что она является наиболее уязвимым пунктом Англии, самым ее чувствительным нервом, одно прикосновение к которому способно заставить британскую корону умерить свой апломб и пойти на любые уступки.

Помощником Клемма был направлен уже знакомый нам преподаватель Ташкентской школы восточных языков штабс-капитан Александр Выгорницкий, прекрасно знавший не только английский, но и языки индийских народов. Именно Выгорницкий взвалил на себя все разведывательные дела. Он анализировал местные газеты, заводил знакомства среди индийцев, вербуя агентов, и использовал любую возможность для поездок по стране для сбора информации.

В 1900 году консульство в Бомбее было открыто. После чего Клемм приступил к своим обязанностям, засучив рукава. Обладая цепким умом и широкой эрудицией, он был к тому же блестящим аналитиком. В наиболее важных местах Индии у русского консула были свои информаторы, от которых он получал «сведения военного характера, как-то: о численности, перемещении и вооружении войск в Индии, в особенности на северо-западной ее границе, в Белуджистане и близ Памира, а равно об оборонительных средствах страны, т. е. о крепостях, стратегических железных и иных дорогах, арсеналах, складах и т. п.».

Надо сказать, что Клемм активно пропагандировал положительный образ России среди индийских князей и интеллигентов, с которыми установил дружеские отношения. Приятельствовал он и с влиятельным редактором газеты «Индийская Таймс» Фрезером, принимал у себя известного индийского оппозиционера-националиста Бала Гангадхара Тилака.

Вскоре Клемм завербовал очень толкового и грамотного индуса Хаджи Риаз-уд-дин, который очень эффективно работал на нашу разведку. Впоследствии он был, как мы уже отметили выше, даже направлен в Ташкент преподавать в тамошней офицерской школе восточных языков. Помимо всего прочего, Хаджи вместе с братом владел газетой «Аль-Риаз», которую Клемм использовал для продвижения российских интересов. Впоследствии за заслуги перед Россией Хаджи был награжден «почетным халатом» и серебряной медалью Святого Станислава на нагрудной ленте. Уже после возвращения в Индию он устроился преподавателем в английскую военную академию в Кветте, продолжая добывать интересующую нас информацию.

Конечно, и английский консул в нашем Баку тоже даром времени не терял. При этом каждая сторона считала, что ей удается переиграть соперника. Так, англичане в Баку буквально наводнили свое консульство профессиональными разведчиками, которые только и делали, что мотались по российскому Закавказью, вынюхивая и подсматривая. У себя в Бомбее англичане тоже постарались максимально защититься. Вся индийская прислуга в консульстве состояла из агентов, следивших за каждым шагом русских дипломатов. Дипломатическая почта бесцеремонно вскрывалась. Пришлось переходить на сменные шифры. Каждого выходящего за порог консульского особняка сразу брали в сопровождение несколько филеров, которые следовали повсюду, особо и не скрываясь. Впрочем, говорят, был случай, когда на Выгорницкого напали местные бандиты и филеры пришли на помощь, перестреляв нападавших из револьверов…

В одной из докладных записок консул писал: «По имеющимся у меня сведениям, англо-индийские власти все еще смотрят с подозрением на нас и все члены консульства находятся под постоянным и бдительным надзором полиции. Прислуга, как канцелярская, так и лично моя, секретаря и драгомана консульства, очевидно, обязана рапортовать полиции о каждом нашем шаге. Письма и пакеты, получаемые по почте, носят нередко следы весьма бесцеремонного вскрытия и иногда доставляются нам даже не заклеенные вновь. По словам одного из чиновников (ирландца), о каждой нашей поездке исписываются целые тома специально командируемыми всякий раз сыщиками и полицейскими управлениями посещаемых нами местностей».

Но особое бешенство Керзона вызвало то, что свою семью фон Клемм поселил в курортном городке Пуна, в сотне верст от Бомбея. сославшись на тяжелый бомбейский климат. Сам он тоже проводил в Пуне немало времени. Негодование Керзона объяснялось тем, что в Пуне располагался серьезный военный гарнизон. Кроме этого, Пуна являлась идейным центром тогдашней индийской оппозиции. Там жил Бал Гангадхар Тилак и другие известные оппозиционеры-интеллигенты.

Несмотря на все козни лорда Керзона, спустя пять лет российское консульство в Бомбее получило ранг генерального, что сразу повысило не только ранг нашего представительства и уровень полномочий консула, но и количество сотрудников. Штат консульства теперь почти полностью укомплектовали выпускниками Ташкентской школы. А они работать умели на совесть!

В предшествующее время английскую разведку в Индии длительное время возглавлял генерал-майор Чарльз Макгрегор. Вернувшись в Англию, бравый генерал написал объемную книгу, которую назвал лаконично и емко: «Оборона Индии». Выйдя в 1884 году, книга наделала много шума. Вот лишь перечень нескольких глав: «Может ли Россия вторгнуться в Индию?», «Внутренняя оборона Индии», «Необходимые дипломатические меры», «О подготовке сил, достаточных для встречи русских», «Схематическая карта местности, залегающей между Россией и Индией, с линиями наступления», «Наступательно-оборонительные мероприятия вне Индии» и так далее.

Даже само предисловие Макгрегора напоминало больше военно-политический манифест. Из предисловия книги «Оборона Индии»: «Следующие страницы написаны в твердом убеждении, что серьезная опасность грозит нашей Индийской империи и что, поэтому, каждому англичанину подобает постараться дать себе точный отчет в том, что эта за опасность и какие меры должны быть приняты для ее встречи. Нет сомнения, что ряды тех, которые полагают, что нет опасности для Индии от русских захватов в Азии, должны значительно поредеть после последнего, ничем не вызванного и коварного, наступления этой державы к Мевру. Предостережения поэтому теперь уже почти излишни. Как бы то ни было, мы надеемся, что последующее изложение откроет, наконец, глаза всем англичанам и убедит тех, которые, может быть, еще колеблются в том, что теперь опасность уже несомненна. Мы предлагаем известные меры (правда, крутые) для встречи русской угрозы. Мы думаем, что все они основательны и исполнимы, но раз читатели наши согласятся с нами, что опасность действительная и что она должна быть встречена соответственно, то мы не имеем желания вступать в пререкания о том, что лучше всего сделать. Раз лица, находящиеся у власти в Англии и в Индии, займутся оценкой положения, то мы не будем бояться за исход этого дела. Поэтому мы убедительно просим каждого читателя нашей записки сделать все от него зависящее на помощь великому делу, т. е. охранению нашей Индийской империи. Могут спросить, почему мы не обратились к общественному мнению Англии и Индии путем печати. Наш ответ будет: потому, что мы могли этим принести более вреда, чем пользы, хотя уверены, что путем печати мы возбудили бы общее сочувствие к этому вопросу; но многое из сказанного нами не должно быть известно русскому правительству, которое, при всей своей пронырливости, не имеет по многим вопросам тех сведений, которые оно желало бы получить и разыскивает. Итак, мы обращаемся к власть имеющим, а не к общественному мнению Англии и просим каждого читателя этой записки, сохраняя ее в строгой тайне, помочь, по мере сил и возможности, приведению в исполнение того, что признается нами необходимым и уместным. 1884 г. Ч.М. Макгрегор – генерал-майор, генерал-квартирмейстер в Индии».

Помимо чисто разведывательных вопросов, которые Макгрегор поднимал в книге, генерал пошел дальше и предался долгим мечтам о… расчленении России. С полной откровенностью он писал: «Мы считаем себя вправе употребить всякие доступные нам средства для расчленения, в случае войны, Русского государства на части, которые долгое время не будут в состоянии сделаться нам опасными». По мнению Макгрегора, все дело было в том, что «Россия, благодаря агрессивному образу действий и жадности к земельным приобретениям, не имеет, по счастью, ни одного союзника среди соседей». Англия же «имеет веские причины относиться к ней непреклонно враждебно, пока Россия не будет вынуждена подчиниться более мирным веяниям». Какие же мирные веяния предлагал один из столпов британской разведки? Прежде всего, Макгрегор предлагал воссоздать Великое княжество Литовское и Русское (включавшее Польшу, Литву, Малороссию и Белороссию). Затем планировалось присоединить к Германии Курляндию и Ригу. Финское княжество обретало независимость, присоединяя к себе Русский Север до Архангельска и Карелию. К Австрии предполагалось присоединить Молдавию и Подолию. Турция должна была получить от «русского пирога» все земли, населенные мусульманами, прежде всего Казань. В Закавказье должны были быть созданы два независимых государства – христианское, состоящее из Грузии, Армении, и другое – мусульманское, в составе Лезгистана, Чечни и Дагестана. Оба под английским протекторатом. Персию хорошо бы тоже разделить на два государства, северное и южное, чтобы отдать Турции весь Курдистан и Азербайджан. Разумеется, все Приамурье передавалось Китаю. Ну, а с тем, что оставалось от России после всех расчленений, Англия, по мнению Макгрегора, могла установить хорошие добрососедские отношения. Знакомясь сегодня с планом генерала Макгрегора по расчленению России, многое становится понятно в сегодняшних планах Британии и США в отношении Российской Федерации. Будто и не было прошедших полутора сотен лет! Будто буквально вчера верстал свой антирусский план английский генерал и те, кто стоял за ним!

Для того чтобы понять степень одиозности этой работы, достаточно сказать, что книга была издана в считанном количестве экземпляров и официально предназначалась только для членов Совета Индии и высшего руководства Англии. Однако автор самовольно расширил список, отправив несколько экземпляров с надписью «Конфиденциально» на титульном листе ряду политических и военных деятелей. Но осторожность не уберегла Макгрегора от скандала. Ознакомившись с содержанием его труда, английское правительство схватилось за голову. И дело было не в том, что Макгрегор изливал потоки желчи на Россию. В Петербурге этим кого-либо удивить было трудно. Хуже было то, что в желании прославиться честолюбивый Макгрегор фактически вскрыл все стратегические планы Англии по противодействию России в Азии. Поэтому по требованию тогдашнего вице-короля Индии Фредерика Гамильтона Блэквуда рассылку книги приостановили, а уже разосланные экземпляры отозвали. Самому же Макгрегору объявили выговор. Но было поздно. Отдельные главы книги получили широкое хождение в Англии как самостоятельные статьи и принесли Макгрегору славу выдающегося военного аналитика. «Оборона Индии» оказалась бомбой с замедленным действием, со временем настоящей «библией английских русофобов».

Сам же бравый Макгрегор продолжал смущать умы обывателей, выступая с публичными лекциями, на которых стращал слушателей силой и коварством русского медведя:

– Я торжественно свидетельствую, что никогда не может произойти настоящего решения русско-индийского вопроса, доколе Россия не будет выбита из Кавказа и из Туркестана!

В узком кругу доверенных лиц отставной генерал признавался:

– Конечно, джентльмены, признаюсь честно – я нагнал страху в своей книге с избытком. Но здесь вы меня поймете. Наша ненависть должна быть абсолютной. Кроме этого, книга уже встряхнула Англию и разрушила самодовольное спокойствие наших разжиревших буржуа. В подкорке каждого английского младенца должно быть записано, что русские – суть синоним неприятностей. Только тогда мы можем быть спокойны за будущее Британской Индии.

Как ни старались англичане не допустить того, чтобы «Оборона Индии» попала в руки русских разведчиков, это им не удалось. В 1891 году «Оборона Индии» была уже издана в Петербурге на русском языке. При этом наша разведка достала самый полный вариант секретной книги со всеми ее картами, схемами и расчетными таблицами.

Не зря говорится, что правда всегда рано или поздно восторжествует. Так оказалось и в случае с «Обороной Индии». Ни ее автор генерал Макгрегор, ни сотрудники британских спецслужб не ожидали, что «библия английских русофобов» сыграет с ними злую шутку. Когда выкраденный экземпляр книги перевели на русский язык и издали в военной типографии Главного штаба, обнаружились многие интереснейшие вещи, выдававшие агрессивные планы англичан относительно нас. Прежде всего, это касалось английского плана раздела Памирской горной системы между Афганистаном и Китаем, который впоследствии полностью реализовывал британский разведчик полковник Янгхасбенд. Тогда же, оправдываясь, англичане пытались представить, что план раздела горных территорий, примыкающих к Индии, – это всего лишь нездоровые фантазии отставного генерала. Однако из текста «Обороны Индии» следовало, что сам план был составлен заранее, причем расписан до мельчайших подробностей. И наши не преминули этим воспользоваться.

В нужный момент, когда отношения двух империй в очередной раз обострились, министр иностранных дел Николай Гирс заявил на переговорах:

– Господа! Я не только знаю о существовании вашего катехизиса «Оборона Индии», но он лежит у меня на рабочем столе. Причем в русском издании!

Сказать, что его английские оппоненты были удивлены, значит, не сказать ничего! Насладившись моментом истины, Гирс не упустил возможности ткнуть в «корыто с помоями» английских коллег, процитировав им ряд выдержек из их «библии». В ответ те только натянуто улыбались и вздыхали, мол, в большой политике бывает всякое…

Каким образом русская разведка добыла экземпляр секретной книги и кто именно сумел провести эту блестящую операцию, и по сей день остается одной из многочисленных загадок Большой Игры…

Помимо профессиональных английских разведчиков, нагнетавших истерию вокруг Индии, в Европе хватало и просто журналистов-провокаторов, будораживших умы европейцев псевдорусской агрессивностью. Так, некий австрийский публицист Поповски нагонял страхи на европейских обывателей:

– В архивах русского Главного штаба насчитываются сотни планов кампании против Индии и каждый год составляются новые!

Если прожженные политики на это лишь пожимали плечами, то читающая публика хваталась за голову:

– Боже мой! Что творят эти русские! Куда катится этот мир!

Газеты со статьями Поповски расхватывали, как горячие пирожки. А австрийского писаку уже несло дальше. Вскоре он уже вовсю упрекал англичан в политической пассивности, в военной некомпетентности и в абсолютном соглашательстве с русским продвижением в Азии. При этом Поповски настоятельно советовал английскому премьер-министру срочно вступить в коалицию с Германией и Австро-Венгрией и сообща отбить нападение казаков на Индию. При всей бредовости австрийца в его фантастических планах просматривалось главное – военно-политическое объединение Европы против России – извечная мечта всех русофобов.

Любопытно, что английские издатели весьма скоро перепечатали австрийский бред у себя. И хотя британский истеблишмент отнесся к этой писанине с нескрываемой брезгливостью (это ж надо додуматься, чтобы самим затащить в Индию немцев!), идеи Поповски вызвали определенное бурление в мозгах.

Если исключить традиционную антироссийскую истерию в Лондоне, то в конце XIX – начале XX века северным границам Индии ничто не угрожало. Впрочем, проблемы у англичан в Индии действительно были, но не от русских, а от самих себя. Огромный субконтинент начинал просыпаться от векового сна, и это пробуждение не сулило колонизаторам ничего хорошего. Нельзя сказать, что британская администрация не понимала происходящего и ничего не предпринимала. Нет, она все понимала и кое-что предпринимала. Однако народы Индии слишком соскучились по свободе…

После восстания 1857–1859 годов англичане учли, что получившие образование в английских университетах индусы, как правило, не поддерживали восставших и сделали ставку на привлечение индийцев из высших каст на государственную службу. В Индии стала создаваться сеть учебных заведений с преподаванием на английском языке. В 1858 году были открыты сразу три университета – в Калькутте, Бомбее и Мадрасе.

Кроме этого, губернатор Бомбея Эльфинстон предлагал британскому правительству более активно использовать противоречия между разными общинами:

– Старый римский лозунг «разделяй и властвуй» должен стать и нашим. Для проведения такой политики у нас есть серьезные основания. В условиях Индии религиозная община всегда была единственным механизмом политической мобилизации масс в освободительной борьбе. Уничтожим общину – сделаем туземцев бессловесными рабами.

Вскоре административная система Индийской империи внешне приобрела атрибуты суверенного государства – правительство, армия, государственный аппарат и финансовые органы. Однако управление осуществлялось из Лондона министром по делам Индии и Бирмы в английском правительстве. Оно же назначало генерал-губернатора Индии, который имел неограниченную власть и как представитель короля-императора Великобритании носил титул вице-короля. Корпус чиновников по-прежнему формировался целиком из англичан. При вице-короле и губернаторах провинций имелись законодательные советы из назначенных властью лиц, но они располагали только совещательными функциями.

На рубеже ХХ века в административном плане Индийская империя состояла из Британской Индии, в состав которой входили провинции во главе с губернаторами и лейтенант-губернаторами (Бенгалия, Бомбей, Мадрас, Бихар-Орисса, Соединенные провинции, Центральные провинции, Пенджаб), а также провинции, возглавляемые комиссарами (Северо-Западная пограничная провинция, Белуджистан и Ассам). Центр и юг страны, а также крайний север занимали 562 княжества. Наиболее крупные из них были: Хайдарабад, Майсор, Траванкор, Кочин, Бхопал, Гвалиор, Индор, Джамму и Кашмир. Княжества имели отдельные вассальные соглашения с колониальной властью, но фактически их делами занимался политический департамент при генерал-губернаторе, который действовал через британских резидентов, ведавших одним крупным или несколькими мелкими княжествами.

Эффективно управлять огромной страной, населенной множеством народов, исповедующих различные религии, было действительно невероятно сложно. Впрочем, англичане к этому и не стремились. Их задача была совсем иная – выжимать все соки из народов Индии. И с этим они пока справлялись. Но проблемы назревали с каждым годом.

Еще в 1885 году состоялся первый съезд всех политических организаций индийцев – Национальный конгресс (ИНК), который был создан с разрешения колониального правительства. Непосредственная инициатива в создании конгресса принадлежала бывшему крупному чиновнику Индийской гражданской службы англичанину Аллану Октавиану Юму, который действовал в контакте с британской колониальной администрацией во главе с тогдашним вице-королем Дафферином. Конгресс был задуман как вынужденная мера, как «предохранительный клапан» для выпуска накопившегося недовольства индийцев политикой колонизаторов. Вначале он действительно выполнял эту задачу, но постепенно от позиций реформаторства в рамках колониальной системы стал на путь национально-освободительной борьбы против британской власти.

Годы, предшествовавшие появлению конгресса как всеиндийской организации были отмечены созданием многочисленных националистических групп и организаций в стране. Среди них была Индийская ассоциация, которая в декабре 1883 года провела в Калькутте Всеиндийскую национальную конференцию, ставшую своеобразной репетицией первой сессии конгресса.

В исторической первой сессии конгресса участвовало 72 делегата и 30 наблюдателей из разных районов страны. Большинство из них были представителями среднего класса, получившими английское образование (более половины всех делегатов) – юристы, врачи, журналисты, государственные служащие, землевладельцы. При этом среди делегатов не было как представителей старой аристократии – раджей и махараджей, так и крупных заминдаров (помещиков) и торговцев, а также крестьян и ремесленников.

Весьма продуманно ядро первоначального руководства конгресса было составлено исключительно из индийцев, обучавшихся в Лондоне. Поэтому главенство в нем заняли именно лояльные Англии либералы-интеллигенты.

Как следствие этого, на первом этапе своего развития конгресс был полностью лояльным к британскому правительству. Председательствовавший на первой сессии конгресса бенгалец Ромеш Боннерджи со слезами в голосе говорил о «благословенном британском правлении в Индии». Его коллега Дадабхаи Наороджи верноподданнически заявлял:

– Мы, подданные и дети Британии, имеем право наследовать великое блаженство свободы и представительства!

Ему вторил другой делегат Субраманья Айер:

– Счастливая рука провидения распорядилась поставить Индию под управление великой Британии… Это правление по своим результатам и направленности лучше, чем всякое другое правление!

В порыве подхалимства к хозяевам на заключительном заседании делегаты трижды хором скандировали:

– Да здравствует ее величество императрица Индии Виктория! Правь, Британия, морями!

В штаб-квартире вице-короля потирали руки.

Однако уже через несколько лет ситуация в конгрессе стала меняться. Откровенные английские лакеи начали постепенно исчезать, а их место занимать лица, более критически настроенные к власти. И хотя до откровенного противостояния с конгрессом было еще далеко, в Лондоне сразу почувствовали тревожную тенденцию.

Рупор британского истеблишмента «Таймс» напомнила лидерам конгресса прямо: «Индия была завоевана силой и будет управляться силой. Если нам пришлось бы уйти из Индии, то это произошло бы не из-за красивых речей и умелых перьев, а от сильной руки и острого меча».

В 1890 году в Индии сформировалось леворадикальное течение, которым руководил выходец из семьи маратхских брахманов националист и проповедник Бал Гангадхара Тилак. Основатель движения «сварадж» (что значит «своя власть»), он стремился пробуждить национальное самосознание индусов, возбудить в них чувство национальной гордости. Для этого в городе Пуна Тилак основал независимую среднюю школу, где воспитывали учеников в духе патриотизма. Кроме этого, Тилак издал газету «Кесари» («Лев»). Газета стала пропагандировать идеи патриотизма среди молодежи. При этом Тилак, сознавая, что при существующем положении для Индии нет возможности обрести свободу путем вооруженного восстания, являлся сторонником «неприменения силы». При этом способе борьбы основное внимание он уделял бойкотированию английских товаров. Выступая перед своими последователями, Тилак говорил:

– Бог никогда не дарил Индию иностранным государствам.

И с этим трудно было не согласиться…

Сторонники Тилака пропагандировали среди народных масс ненависть к колонизаторам, поэтому англичане от греха подальше отправили в 1897 году Тилака в тюрьму. Но вскоре были вынуждены освободить. Общественное мнение было не на их стороне. Индия менялась прямо на глазах.

Надо сказать, что, несмотря на все происходящие изменения в индийском обществе, самонадеянный вице-король лорд Керзон по-прежнему проводил политику дискриминации индийцев, стараясь управлять так, как традиционно управляли английские колонизаторы. Он сократил состав индийского муниципалитета Калькутты, ввел законы против индийской печати, увеличил льготы английским монополиям в разведывании новых природных богатств страны.

В 1905 году Керзон принял решение разделить для простоты управления Бенгалию на Западную (включавшую Бихар и Ориссу) и Восточную (включавшую Ассам).

Вот что писал об этом сам Керзон: «…одной из главных целей этого плана… является раскол, а поэтому и ослабление сплоченных усилий противников нашего правления». В другом документе он без обиняков подчеркивал: «Бенгальцы, которым нравится думать о себе как о нации и которые мечтают о том будущем, когда англичане будут выброшены из Индии, а бенгальские бабу усядутся в Доме правительства в Калькутте, конечно, будут гневно возмущаться любыми действиями, стоящими на пути реализации их мечты. Если мы настолько слабы, что отступим перед их недовольством сегодня, то завтра мы не сможем снова разделить или ослабить Бенгалию. В результате мы будем цементировать и укреплять на восточном фланге Индии уже сейчас грозную силу, которая обязательно станет источником наших растущих бед в будущем».

Таким образом, выдвигая план раздела Бенгалии, англичане ставили перед собой куда более серьезную задачу – ослабить сопротивление своему господству не только в этой беспокойной провинции, но и во всей Индии.

– Представьте себе, какие будут вопли, – говорил Керзон губернатору Мадрасского президентства Эмптхиллу, – после того, как план раздела будет санкционирован английским правительством!

– О, да, сэр! Вопли будут ужасными, но они не продлятся долго и не приведут к какому-либо нарушению порядка! Мы на правильном пути! – согласно кивал ему губернатор Мадраса.

– Как тут не вспомнить древних римлян, первыми оценивших великий принцип управления – разделяй и властвуй! – рассмеялся Керзон.

Но не все удалось Керзону, как мечталось. В декабре 1903 года в Бенгалии начались массовые выступления против ее раздела. В Калькутте прошла антибританская демонстрация, в которой участвовало более тысяч рабочих и крестьян. После этого демонстрации протеста постепенно охватили большую часть Индийского субконтинента.

До октября 1905 года состоялось более двух тысяч таких митингов и собраний, в которых участвовали как индусы, так и мусульмане. Индийская пресса в Бенгалии и в других провинциях страны дружно осудила планы раздела. Вице-королю направлялись многочисленные петиции, подписанные тысячами индийцев с требованием отозвать это решение. После того как все эти меры не дали результата, 7 августа 1905 года на многолюдных митингах в Калькутте было объявлено о начале движения «свадеши» и бойкоте английских товаров, которое будет продолжаться до тех пор, пока решение о разделе Бенгалии не будет отменено. Одновременно раздавались призывы использовать только местные («свадеши») товары, вне зависимости от их качества. Именно в это время возникла популярная песня, в которой были такие слова:

К середине 1907 года бойкот нанес значительный ущерб торговле английскими товарами. Особенно пострадали английские производители тканей, сигарет и обуви. Столь дружного отпора англичане не ожидали и просчитались…

Движение «свадеши» стало первым массовым общеиндийским национальным движением. Осенью 1905 года оно вышло за пределы Бенгалии и охватило некоторые другие районы страны, в особенности Махараштру и Пенджаб. Повсюду открывались лавки и промышленные предприятия «свадеши», участники движения бойкотировали и пикетировали магазины, торговавшие иностранными товарами. Движение охватило и различные партии в Национальном конгрессе Индии, среди которых стали пробиваться лозунги за требование самоуправления. Но в какой-то момент умеренные испугались, как далеко все это может зайти, и в конгрессе произошел раскол, а движение «свадеши» постепенно сошло на нет. Но свое дело оно сделало. Индия продемонстрировала колонизаторам свое единство и готовность к консолидированному противостоянию.

При этом индусы теперь уже не ограничились лишь «свадеши»! Радикалы были настроены куда серьезней. 23 декабря 1911 года во время торжественного въезда нового вице-короля Индии Хардинга в Дели в процессию из слонов, на которых в седлах с балдахинами восседала сопровождавшая вице-короля свита, была брошена бомба. Вице-король не пострадал, однако один из его помощников был убит. Организатор покушения Раш Бехари Бос скрылся и впоследствии эмигрировал в Японию.

Между тем солнце Британской империи быстро катилось к своему закату. Еще недавно казавшаяся несокрушимой империя менее чем через год после окончания Второй мировой войны начала стремительно распадаться. Война стала катализатором этого процесса, причем не только Британской Индии, но и всей Британской империи, что коренным образом изменило политическую ситуацию как на Востоке, так и во всем мире.

Понимая, что удержать в своих руках вставшую с колен Индию уже невозможно, английская администрация задумала план ее расчленения на несколько государств, чтобы в дальнейшем ими было легче манипулировать. 2 мая 1947 года вице-король Индии лорд Маунтбэттен направил правительству Англии предварительный проект плана раздела Индии, предусматривавший раздел колонии на Восточный и Западный Пакистан и собственно Индию, стремясь развести по разным сторонам мусульман и индуистов.

Увы, с приближением независимости между представителями этих двух религий начались нешуточные столкновения. В июне 1947 года представители конгресса, мусульман, сикхов и общины неприкасаемых согласились на раздел Британской Индии по религиозному принципу. Области, с преимущественно индуистским и сикхским населением, отходили к новой Индии, а с преимущественно мусульманским – к новой стране – Пакистану.

14 августа 1947 года был основан доминион Пакистан, в котором лидер мусульман был назначен генерал-губернатором. На следующий день, 15 августа, была объявлена независимым государством и Индия.

15 августа 1947 года Индия появилась на политической карте мира как новое государство. В том же году она была принята в ООН и стала членом Британского Содружества Наций. В 1950 году Индия отказалась от унизительного статуса доминиона, Пакистан сделал это спустя шесть лет. Впереди у Индии были долгие непростые годы становления, приграничных войн. Пока, наконец, в 1950 году Индия отказалась от унизительного статуса британского доминиона, став действительно независимым и суверенным государством.

Ну, а что же происходило в конце XIX и в начале ХХ века на Тибете? В 1888 году в северо-западное горное княжество Сикким были введены английские войска, которые вытеснили тибетцев в долину Чэмби и заняли находящийся на сиккимо-тибетской границе город Гангток. Состоявшееся вскоре после этого в 1890 году соглашение с Китаем об установлении английского протектората над Сиккимом, а также заключенный в Дарджилинге в 1893 году англо-китайский договор о торговле с Тибетом, не удовлетворили англичан. По их мнению, тибетцы его игнорировали, взымая с индийских купцов произвольные пошлины и затрудняя этим торговые отношения с Индией. Англичане неоднократно обращались по этому поводу к китайцам, но безрезультатно. Те, в свою очередь, ссылались на слабое влияние в Тибете, а тибетцы, напротив, – на приказания китайских властей.

Между тем военное министерство России внимательно следило за проникновением англичан в Тибет. В свою очередь, наше Министерство иностранных дел старалось снизить активность военных в Тибете, не желая лишний раз раздражать Англию. Поэтому для начала в Тибет было организовано несколько экспедиций под эгидой Русского географического общества. Впрочем, этими экспедициями руководили исключительно офицеры Генерального штаба – Пржевальский, Роборовский и Козлов.

Одним из энтузиастов русского проникновения в Тибет стал кадровый разведчик – надворный советник Петр Бадмаев, бурят по национальности. В 1898–1899 годах Бадмаев под видом ламы побывал в столице Тибета Лхасе. Однако русским резидентом в Лхасе стал не он, а другой наш агент – бурят Агван Доржиев, ставший ближайшим помощником и другом Далай-ламы XIII. Под его влиянием глава Тибета благосклонно отнесся к идее союза с Россией и в 1898 году отправил Доржиева в Петербург с секретной миссией.

Тем временем Англия, не имея возможности противостоять России на Тибете силовыми методами, пыталась пока решить проблему дипломатическим путем. В 1901 году лорд Керзон дважды пытался вступить в переговоры с Далай-ламой XIII, но оба раза его письмо было возвращено нераспечатанным. После этого вице-король пришел к убеждению – единственный способ узнать, что на самом деле происходит в Тибете, – это отправить туда вооруженную экспедицию.

В том же, 1901 году Далай-лама отправил еще одну миссию в Россию. В Петербурге тибетский посланец вел переговоры с чиновниками МИДа, переводчиком им служит подъесаул калмык Николай Уланов, владевший тибетским языком.

Активная деятельность российских разведчиков на Тибете и миссии Далай-ламы вызвали нервный приступ в Лондоне.

В 1902 году вице-король Индии лорд Джордж Керзон был уязвлен дошедшими до него сведениями о посещении Петербурга в 1901 году «чрезвычайным тибетским посольством». Вице-король подозревал, что Россия и Тибет достигли тайной договоренности или даже заключили между собой за спиной англичан некий договор. Установление же русского влияния в Лхасе, по мнению Керзона, представляло потенциальную угрозу для индийской границы. Это побудило его пойти на решительные шаги. В свою очередь, Петербург также стремился не допустить английского контроля над Лхасой, поскольку англичане могли бы использовать местную элиту для распространения враждебного влияния на буддийское население Забайкалья, а также засылать агентуру в нашу Среднюю Азию через Синьцзян (Западный Китай). Эти взаимные и далеко не беспочвенные опасения привели к очередному столкновению русских и английских интересов в Тибете.

Больше всего английских политиков раздражало, что на этот раз наши действовали с помощью так называемой «мягкой силы». Без привлечения армии! Поездки в Лхасу осуществляли лишь отдельные разведчики. Причем это были не привычные англичанам офицеры Генерального штаба, а весьма авторитетные буряты-буддисты, имеющие высокие ранги посвящения. Более того, эти буряты вскоре составили ближайшее окружение Далай-ламы XIII и приобрели на него огромное влияние. Дошло до того, что Далай-лама уже всерьез подумывал о переходе в российское подданство и открыто об этом говорил. Некоторое время в Лондоне и Калькутте выжидали, надеясь образумить Далай-ламу. К нему было послано несколько переговорщиков, чтобы духовный лидер Тибета одумался, но влияние «боевых бурятов» было настолько велико, что все политические миссии закончились провалом.

В июне 1903 года в Тибет для переговоров отправился ветеран Большой Игры полковник Янгхасбенд. Но и его миссия закончилась неудачей. Тибетцы вначале не пропустили англичан на свою территорию, затем всячески затягивали переговоры и, наконец, вовсе отказались от них. Но эта неудача не обескуражила ни вице-короля, ни Янгхасбенда, – не такие это были люди.

В ответ на столь откровенное игнорирование лорд Керзон в своем официальном меморандуме написал: «Сталкиваясь с растущим влиянием России, с направлением Далай-ламой собственноручных посланий царю при одновременном отказе принять письма вице-короля и его представителей, мы не можем допустить, чтобы наше влияние уменьшалось, и мы вынуждены в силу естественной необходимости принять меры к убеждению, что оно не только равно, но и превосходит влияние русских».

Однако пока совершать резкие движения англичане все же опасались. В Петербурге могли так отреагировать, что Тибет бы навсегда ушел из-под английского влияния. Приходилось выжидать. И англичане своего дождались в 1904 году. С началом Русско-японской войны Петербургу сразу стало не до Тибета. Этим англичане и воспользовались. Кстати, вполне возможно, что англо-японский союз против России был задуман в определенной мере, чтобы не только поддержать Японию на Дальнем Востоке, но и нанести ей последний болезненный удар в Центральной Азии. Во всяком случае, англичане очень уж быстро воспользовались изменившейся ситуацией, будто только этого и ждали. Они решили просто-напросто захватить Тибет!

Этому предшествовала обычная для англосаксов история. Прежде всего, они обвинили свою потенциальную жертву в том, что та на самом деле никогда не совершала. Этого обвинения было вполне достаточно, чтобы начать боевые действия.

Английский историк У. Остин пишет: «Мы получили несомненно ясные доказательства, что Тибет готовится к войне с нами: непальский раджа известил наше правительство, что Далай-лама просил у него вооруженной помощи для вытеснения миссии; кроме того, мы с достоверностью узнали, что в Тибет ввозились русские ружья, заряжающиеся с казенной части, и амуниция. Потом слухи о русских интригах были подтверждены японским священником Кауагучи; после возвращения из Лхасы он сообщил, что в 1902 году ламы приняли от русского правительства два груза привезенных на верблюдах ружей. Именно этот непроверенный слух и стал поводом к тому, что произошло дальше.

Надо сказать, что в данном случае вице-король Индии лорд Керзон действовал продуманно. Все готовилось исподволь и заранее. И в нужный час решение на захват Тибета было принято. Во главе экспедиции был поставлен полковник Фрэнсис Янгхасбенд – тогдашняя звезда английской Большой Игры»[2].

В те дни гордый своим назначением Янгхасбенд писал в дневнике: «Итак, нам предстояло вступить в Тибет не в качестве просителей, умоляющих впустить их, не в качестве маленькой партии путешественников, смиренно проскользающих мимо дерзкого и варварского охранителя границ; теперь миссия должна была двинуться как представительница высшего могущества, идущая открыто, мирно, однако с достаточной силой, чтобы потребовать открыть двери, если она найдет их замкнутыми».

В помощь Янгхасбенду были определены также опытные военные разведчики капитаны Джон Клод Уайт и Эдвард Уилсон.

Пятидесятилетний подполковник Джон Уайт был интересной личностью. Сын армейского хирурга, родившийся в Калькутте, он прекрасно знал и понимал Азию. Окончив индийский инженерный колледж, Уайт так и остался служить в Индии. Службу проходил в Бенгалии, Непале и в Катманду. В 1889 году Уайт был назначен офицером по политическим вопросам в княжестве Сиккиме, только что перешедшем под британский протекторат и получившем статус штата, где реорганизовал администрацию. Затем Уайт занимался установлением границ между Сиккимом и Тибетом, организуя собственную агентуру из местных китайцев. По своему характеру Уайт был скромным и погруженным в себя человеком. Любимым делом его жизни являлась фотография, которой он отдавал все свободное время. Начальство увлечение офицера-разведчика только поощряло, и поэтому Уайт по праву считается первым фотографом Тибета, Бутана и других малоизученных районов Центральной Азии. Поэтому, когда Керзон занялся подбором командования для отряда вторжения, первым делом он обратил внимание на многоопытного подполковника Уайта.

Любопытно, что сегодня ряд английских историков полагают, что премьер-министр Англии был не в курсе задумки Керзона. Они утверждают, что вице-король Индии в данном случае играл собственную Игру, не оглядываясь на Лондон! Насколько это соответствует действительности, мы не знаем. Впрочем, зная амбиции и решительность лорда Керзона, в это можно поверить.

Официально затеваемая Керзоном экспедиция получила наименование «Тибетская пограничная комиссия». По «легенде» она должна была урегулировать споры по поводу границы Сиккима и Тибета. Однако, помимо официального приказа об урегулировании территориальных споров и выполнении геодезических работ на границе Тибета, Янгхасбенд имел секретное предписание, где черным по белому значилось – осуществить вторжение в Тибет, силой захватить Лхасу, изгнать всех российских советников Далай-ламы, а самого его арестовать. Если кто-то скажет, что это не военная агрессия, то тогда что?

Надо сказать, что с самого начала не сложились взаимоотношения начальника экспедиции Янгхасбенда и его первого заместителя Уайта. Дело в том, что они были знакомы ранее и относились друг к другу крайне негативно. Что касается Уайта, он был старше своего начальника по возрасту и выслуге лет, что для английского офицера тогда было весьма важно. Принцип старшинства в британской армии был еще незыблем. Поэтому Уайт воспринимал Янгхасбенда не как талантливого и везучего разведчика, а как авантюриста и карьериста. Во-вторых, Уайту претили амбициозность и тщеславие Янгхасбенда. Кроме этого, Уайт, уже давно занимавшийся пограничными вопросами Сиккима и Тибета, был в этом дока, тогда как Янгхасбенд, будучи специалистом по Тибету в целом, в пограничных вопросах разбирался весьма поверхностно.

В свою очередь, Янгхасбенд отвечал своему заместителю полным презрением. Вражда начальников разделила и большинство офицеров комиссии. Одни поддерживали Янгхасбенда, другие – Уайта. Поэтому психологическая обстановка в отряде оставляла желать много лучшего. Впрочем, самому Янгхасбенду было на это совершенно наплевать. Подобными тонкостями полковник, считавший себя великим путешественником и разведчиком, не утруждал.

Прощаясь с Янгхасбендом, Керзон строго-настрого ему приказал:

– Далай-ламу ни в коем случае не убивать, но лишить его любого внешнего общения и, прежде всего, разогнать окружающих его русских буддистов! Помните, что каждый бурят и каждый второй монгол – это русские шпионы!

Вы уже имеете опыт противодействия русским шпионам на Памире. Теперь же вы должны сделать все, чтобы в Лхасе навсегда забыли слово «русский»!

– Все будет именно так, как вы хотите! – заверил полковник вице-короля.

19 июля 1903 года Янгхасбенд прибыл в столицу индийского штата Сикким Гангток. Там уже трудился Уайт, который забросал вице-короля Индии рапортами о своем нежелании служить под началом Янгхасбенда. Лорд Керзон в просьбах Уайту отказал. Но о просьбах подчиненного узнал Янгхасбенд, и отношения между офицерами еще больше ухудшились. Надо сказать, что Янгхасбенд отомстил Уайту за неподчинение, оставив его в кишащих змеями джунглях Сиккима, чтобы тот занимался самым неблагодарным делом – договаривался о мулах и кули для перевозки припасов экспедиции.

Готовя вооруженное вторжение в Тибет, Янгхасбенд предполагал, что серьезных боев у него не будет, ведь у Далай-ламы не было армии. Буддизм всегда являлся одной из самых миролюбивых религий, и почти все буддисты являлись убежденными противниками насилия. Поэтому тибетское ополчение, сформированное из обычных крестьян, воевать не только не умело, но и не хотело. При первой опасности оно просто разбегалось. Реальное сопротивление могла оказать лишь горстка монахов, вооруженных мечами, но их было мало и они не могли ничего изменить. Военачальники тибетцев если и имели какой-то боевой опыт, то это был опыт схваток с разбойничьими китайскими шайками, не более того. Они не умели вести даже нормальную горную войну, а просто посылали в атаку ополчение толпой с пиками наперевес. Надо ли говорить, что ждало этих бедолаг, ведь англичане были вооружены скорострельными винтовками и пулеметами максим!

В свою очередь, английский карательный отряд состоял из офицеров и солдат, являвшихся ветеранами горной пограничной войны на северо-западной границе Индии. Хорошо представляя проблемы высокогорья, Янгхасбенд включил в свои ряды как можно больше выходцев из горных районов – гуркхов и патанов. Всего в отряде Янгхасбенда насчитывалось более трех тысяч человек (четыре полка с артиллерией и инженерным дивизионом), которых сопровождало более семи тысяч носильщиков и слуг, набранных в Непале и Сиккиме. Истинные джентльмены не могут воевать без слуг!

Надо сказать, что лорд Керзон был не слишком высокого мнения о полководческом таланте Янгхасбенда, который до этого командовал лишь разведывательными отрядами в пару десятков человек. Поэтому, оставив за Янгхасбендом политическое руководство экспедицией, командующим войсками он назначил опытного бригадного генерала Джеймса Лесли Макдональда.

Вторжение в Тибет было организовано по классическому рецепту – вначале должен был произойти заранее подготовленный инцидент на границе, который затронул бы «гордость и честь» англичан. И затем уже «оскорбленные» англичане, в свою очередь, начали восстанавливать справедливость, наказывая вероломных варваров.

Поэтому с августа 1903 года Янгхасбенд и его соратник подполковник Герберт Брандер, выполняя инструкцию вице-короля, пытались спровоцировать тибетцев на конфронтацию. Но что-то серьезное придумать было сложно – тибетцы вели себя исключительно миролюбиво и нападать на англичан категорически отказывались. Пришлось импровизировать на ходу. За неимением лучшего придумали следующее. Когда в декабре 1903 года погонщики перегнали очередное стадо яков через условную границу (что было для тех мест самым обыкновенным делом) – это было расценено как вызов Англии!

Едва косматые яки скрылись за горным поворотом, обрадованный Янгхасбенд объявил, что на яках везли русское оружие. Торжествуя, полковник отписал вице-королю: «Повод нашелся! Акт тибетской враждебности установлен. Я начинаю свою миссию».

А уже через день газеты Калькутты и Лондона оповестили читателей, что в Лхасу переправлена огромная партия русского оружия. Таким образом, произошел акт «тибетской враждебности» и это является поводом для вторжения. Однако все было настолько шито белыми нитками, что парламентская оппозиция либералов немедленно ухватилась за данный инцидент как за факт неадекватной политики консерваторов. Вскоре и сам Керзон быстро понял, что вляпался. К тому же, если бы Россия действительно передала суверенному Тибету некоторое количество оружия, разве это можно было считать поводом к войне? Ведь именно в это время Англия гнала в Японию десятки пароходов, до верхних палуб набитых пушками и снарядами, а на английский верфях достраивались последние броненосцы для Страны восходящего солнца. А здесь два десятка несчастных яков с винтовками и патронами!

Следует сказать, что, стремясь понизить градус напряжения на Дальнем Востоке, Россия еще в апреле 1903 года заверила Лондон в том, что она не заинтересована в Тибете. «Однако, несмотря на заверения России, лорд Керзон продолжал упорно настаивать на отправке военной миссии в Тибет», – писали впоследствии английские газеты.

А несколько лет спустя английский консул в Непале, проведя собственное расследование, доподлинно установил, что в реальности никакого оружия тогдашние яки не перевозили вообще – это был обычный сезонный перегон скота с одного пастбища на другое. Кстати, когда впоследствии и Янгхасбенд прикажет разыскать русское оружие, во всем Тибете найдут лишь три десятка русских ружей, включая охотничьи берданки. После этого даже Янгхасбенд постарается забыть о своей глупой затее.

Но дело, как говорится, к тому времени было уже сделано!

А тогда в августе 1903 года Керзон телеграфом приказал не в меру ретивому полковнику немедленно замолчать, а сам, насколько мог, пытался исправить ситуацию.

Теперь официальная позиция Калькутты, а за ней и правительства Артура Бальфура выглядела так – «мы продвигаемся вперед вовсе не из-за каких-то бурятов или русских винтовок в Лхасе, а из-за бесстыдного нарушения нашей конвенции, нарушения нашей границы, ареста наших подданных, попрания нашей миссии, игнорирования наших представлений». Короче, в одну кучу свалили все, что вспомнили!

Следует сказать, что, когда в декабре 1903 года тибетцы узнали о затеваемом вторжении, их военачальник Ятунге ограничился тем, что заверил англичан в том, что если они не нападут на тибетцев, то и тибетцы никогда не нападут на англичан.

– Я знал, что существует азиатская хитрость! Сегодня я узнал, что, оказывается, есть и азиатская глупость! – рассмеялся Янгхасбенд, когда ему передали слова Ятунге.

Он тут же отправил тибетскому военачальнику почти издевательский ответ: «Мы не находимся в состоянии войны с Тибетом, и, если на нас самих не нападут, мы не будем нападать на тибетцев».

Надо сказать, что английские офицеры очень боялись противодействия со стороны России, поэтому внезапное начало войны между Россией и Японией в феврале 1904 года было встречено целой чередой пьянок.

Итак, перезимовав в приграничье, в марте 1904 года бригадный генерал Макдональд вступил на камни Тибета и, преодолев более 50 миль, вышел к перевале Гуру недалеко от озера Бам-Цо (Дочен-Цо). Там английскому отряду преградили путь три тысячи тибетцев, вооруженных мушкетами с фитильными замками и мечами. Ополченцы спрятались за каменной стеной. На склоне выше они поставили восемь старинных пушек-сангар, стрелявших каменными ядрами.

Завидев приближающихся англичан, тибетцы для начала попросили их остановиться. На это Янгхасбенд ответил:

– Наступление продолжится, и я не могу допустить, чтобы какие-либо туземцы преградили мне путь! Единственно, что могу обещать – не стрелять, если вы разбежитесь!

Тибетцы сражаться не хотели, но и разбегаться не собирались. Янгхасбенд и Макдональд оказались в затруднительном положении. Первыми начинать огонь они не хотели, а тибетцы его тоже не начинали.

Бывшие при отряде журналисты лондонских газет уже начали нервничать. Они ждали жаркого боя и сенсации, а не было ни того, ни другого. Пока обе стороны раздумывали, что делать дальше. Пока суть да дело, нетерпеливые солдаты-сикхи решили сами разобраться с оскорблявшими их тибетцами.

Пара десятков сикхов, самовольно бросив строй, поднялась к стене и вступила в драку с ополченцами. В разгар драки, которая, кстати, шла исключительно на кулаках, лхасский военачальник кинулся, чтобы отогнать сикхов, и выстрелил первому попавшемуся из них в челюсть. После этого противники выхватили сабли и мечи. В первом порыве тибетцы кинулись вперед и едва не убили корреспондента «Дейли мейл» Кэндера, который попался им на пути. Насилу тот ноги унес.

Увы, после этого началось настоящее избиение. Англичане ввели в дело «максимы», после чего воины-монахи и тибетские ополченцы начали валиться сотнями. Меньше чем за четыре минуты почти семьсот плохо вооруженных и оборванных тибетцев остались лежать мертвыми. Еще столько же медленно умирали на камнях. Потери англичан при этом составили полдюжины легкораненых. Это был не бой, а безжалостное истребление…

Впоследствии командир пулеметчиков лейтенант Артур Хэдоу вспоминал: «Мне так надоела резня, что я прекратил огонь, хотя приказ генерала состоял в том, чтобы убить как можно больше. Я надеялся, мне больше никогда не придется стрелять в убегающих людей».

«Это был ужасное и неприятное дело», – писал впоследствии Янгхасбенд в своих мемуарах. Был ли он при этом искренен, неизвестно.

Сам Янгхасбенд, как глава комиссии, не принимал личного участия в расстреле и лишь наблюдал за происходящим.

Когда известие о безжалостном расстреле тибетцев дошло до Лондона, оно вызвало возмущения среди либералов, даже с учетом того, что английские врачи впоследствии якобы старались спасти как можно больше раненых. Последние, кстати, демонстрировали настоящий стоицизм, хотя были буквально изрешечены пулями. Так, некий бедолага, потерявший обе ноги, из последних сил шутил с хирургами:

– В следующий раз мне придется стать героем, ведь убегать я больше не смогу!

«Раненым трудно было понять, – вспоминал Янгхасбенд, – почему в один день мы стараемся лишить их жизни, а на другой стараемся ее спасти». Что ж, на самом деле логику английских джентльменов понять может далеко не каждый…

Интересно, что, отступив, оставшиеся в живых тибетцы подняли бунт. Причина была более чем значима. Перед сражением монахи раздали им амулеты, пообещав, что те защитят от пуль…

Спустя неделю англичане попытались пройти через укрепленное ущелье Красного Идола Замбанга, получившего название от изваяния жреца-колдуна Падмасамбхавы, стоящего в самом узком месте ущелья среди валунов и темно-красных кустов барбариса…

По приказу Макдональда гуркхи взобрались на крутые склоны ущелья. Затем генерал приказал подтащить пулеметы и из них просто перебил всех защитников ущелья.

После этого англичане двинулись к городу Гьянце. 11 апреля городские ворота были открыты перед солдатами Макдональда, так как гарнизон к этому времени уже бежал. Довольный Янгхасбенд смеялся:

– Я всегда говорил, что тибетцы – не что иное, как обычные овцы!

Англичане наслаждались победой. Они безмятежно осматривали монастырский комплекс Палкор Чоде и храм Ста Тысяч Божеств, ходили на рыбалку и охоту. В конце мая подошли подкрепления – двенадцать стрелковых рот, две горные батареи и два пулемета.

Тем временем тибетские воины-монахи, отойдя к востоку от Гьянце на полсотни миль, собрались в высокогорном селении Каро Ла.

Из Калькутты передали, чтобы Янгхасбенд дальше пока не двигался, а вступил в переговоры с Далай-ламой. В ответ полковник передал, что хочет перенести миссию в Лхасу. Стремясь совершить личный подвиг, подполковник Брандер, взяв добро у Янгхасбенда, но не поставив в известность генерала Макдональда, с небольшим отрядом двинулся на селение Каро Ла. Телеграмма Брандера с изложением его планов достигла Макдональда в селении Нью-Чамби. Генерал попытался было отменить операцию, но было слишком поздно.

Красивая прогулка по горам превратилась в череду тяжелых боев. Сопротивление тибетцев отнюдь не шло на убыль, напротив, по мере британского продвижения оно становилось все ожесточеннее.

Затем последовало еще несколько стычек в горах. Тибетцы дрались храбро, но против скорострельных винтовок и пулеметов были бессильны, ну, а амулеты, как мы помним, их не спасали. Поэтому потери защитников продолжали множиться. Возможно, самым высокогорным сражением в мировой истории стала жестокая схватка за перевал Каро, находящийся на высоте почти пяти тысяч метров над уровнем моря. Там англичане снова перебили пулеметами еще полтысячи тибетцев. Английские потери составили 5 убитых и 13 раненых.

К этому времени в Симле, где тогда находилось правительство Индии и вице-король, сложилось впечатление, что Янгхасбенд чрезмерно стремится направиться прямиком в Лхасу. Так оно и было. Как и для всех ветеранов Большой Игры, Лхаса была заветной целью и попасть в нее было давней мечтой Янгхасбенда. Но у лорда Керзона были другие цели. Он считал, что военная цель похода достигнута и теперь надо лишь заставить Далай-ламу пойти на условия капитуляции, не оскорбляя религиозных чувств тибетцев.

– Пусть Янгхасбенд начнет переговоры с Далай-ламой и с проживавшим в Лхасе китайским губернатором-амбанем Ю-таем (формально на тот момент Тибет все еще являлся вассальным владением Поднебесной).

Однако Далай-лама пока вступать в переговоры не торопился.

Тогда Янгхасбенд получил приказ напугать тибетцев. Он передал Далай-ламе, что англичане будут наступать прямо на Лхасу и уничтожать все живое из пулеметов. Это был фактически ультиматум. Но срок ультиматума истек, а гордые горцы молчали. Прождав десять дней, 5 июля 1904 года Макдональд отдал приказ выступить на Лхасу.

Путь дальнейшему наступлению преграждала горная крепость Джангдзе, возвышавшаяся на крутой голой скале высоко над городом. Так как сдаваться гарнизон, состоявший из монахов, не собирался, ее надо было штурмовать. Раздосадованный Макдональд приказал начать штурм в четыре утра. После того как огнем артиллерии были разрушены стены, штурмовая группа гуркхов во главе с лейтенантом Джоном Грантом поползла в темноте вперед и начала опасный подъем к пролому. Однако тибетцы англичан обнаружили и обрушили на головы храбрецов град огромных валунов. Сам Грант с револьвером в руке почти добрался до пролома, но был сражен ударом камня в спину. Несмотря на рану, молодой офицер предпринял еще одну попытку. На этот раз он сумел добраться до пролома и ворвался со своими гуркхами в крепость, где те перебили множество монахов.

За группой Гранта в проем ринулись остальные солдаты. Началась жестокая схватка за тибетскую цитадель. Рукопашная схватка продолжалась до позднего вечера, когда сопротивление тибетцев было, наконец, сломлено. В крепости было перебито несколько сотен монахов. Остальные сбежали через тайные подземелья и по веревкам через стены. Английские потери составляли 4 убитых и 30 раненых. Лейтенанта Гранта за взятие Джангдзе впоследствии наградили одним из самых престижных английских орденов – крестом Виктории.

Когда весть о падении Джангдзе достигла Лхасы, там началась паника. Дело в том, что древнее поверье тибетцев гласило: если крепость Джангдзе попадет в руки захватчиков, страна обречена. И вот это произошло…

Тем временем, преодолев последний рубеж обороны, англичане вышли на берег широкой и быстрой реки Цангпо, остававшейся единственным препятствием между ними и Лхасой. Переправа с использованием брезентовых лодок продолжалась пять дней. Причем один офицер и несколько гуркхов утонули. Как бы то ни было, дорога к тибетской столице была открыта. Через два дня, 2 августа 1904 года, англичане с соседней вершины впервые увидели священный город. Обернувшись в седле к офицеру разведки, Янгхасбенд, не скрывая восторга, воскликнул:

– Ну, О'Коннор, вот наконец и ОНА!

Понять старого разведчика было можно. Пятнадцать лет назад, молодым лейтенантом, под видом торговца из Яркенда, Янгхасбенд мечтал проникнуть в Лхасу, но начальство отвергло эту идею как слишком рискованную. Впоследствии в Лхасу пробовали добраться многие европейские путешественники, включая знаменитого Пржевальского, но никто так и не дошел…

На следующий день, 3 августа 1904 года Янгхасбенд с небольшим конвоем въехал в священный город…

Увы, Далай-ламу XIII он там уже не застал. Тот уже бежал в столицу Внешней Монголии Угру, под защиту русских штыков. Там достать его Янгхасбенд уже не мог.

Поразительно, но жители Лхасы встречали англичан аплодисментами. Те радостно недоумевали. Лишь потом выяснилось, что в Тибете хлопанье в ладоши – это отнюдь не форма выражения восторга. Так тибетцы отгоняют злых духов…

Наверное, в те минуты, когда Янгхасбенд въезжал в Лхасу, он был счастлив. Еще бы теперь он превзошел самого Пржевальского, ведь тот, совершив пять путешествий, так и не достиг вожделенной Лхасы, и на ее улицы первым из всех игроков Большой Игры вступил именно он.

Итак, Далай-ламы в столице уже не было, но в Лхасе остался китайский резидент-амбань. Когда Янгхасбенд спросил его, готов ли губернатор подписать договор.

Тот умоляюще вскинул к небу руки:

– О, нет! Этого я не могу! У меня нет полномочий вести с вами переговоры. Но вы можете обратиться к нашему императору!

Надо сказать, что, прибыв в Лхасу, Янгхасбенд, выполняя секретное задание вице-короля Индии, бросился первым делом искать там следы русского присутствия. Но его ждало разочарование. В Лхасе не только не оказалось арсенала российского оружия, там не оказалось ни российских политических советников, ни офицеров-инструкторов. Не было найдено и какого-либо договора о дружбе между Николаем II и Далай-ламой.

Насладившись моментом своего триумфа, Янгхасбенд вызвал к себе регента Годдану Гива-Рамбуче (правившего Тибетом в отсутствие Далай-ламы) и монахов Цонду (Тибетское национальное собрание), объявив им свои условия. 7 сентября 1904 года во дворце Потала регент и члены Национального собрания безропотно подписали составленный Янгхасбендом договор, впоследствии известный как Лхасская конвенция.

Английский историк А. Уоддель писал: «Развернули трактат: это был длинный пергаментный свиток с тремя вертикальными параллельными колонками, заключавшими в себе тибетский, китайский и английский тексты соглашения. Имелось пять копий, и каждую следовало подписать, или, вернее, заштемпелевать, в семи различных местах, а потому операция заняла долгое время. Сначала поставили свои печати чиновники низших рангов и представители Национального собрания, потом монахи трех больших монастырей и советники; предпоследним был регент, последним – британский комиссионер. Когда эти два лица прикладывали свои подписи, все присутствующие встали с кресел и не садились до конца церемонии».

– Мы вдоволь познали укусы скорпиона, но проглотила нас лягушка! – грустно вздохнул Годдан Гива-Рамбуче, поставив свою подпись под документом.

Под скорпионом регент имел в виду Китай, а под лягушкой – Англию.

Янгхасбенд был очень доволен собой, ведь отныне он вошел в мировую историю!

– Я запихнул этот договор им в глотки! – гордо заявлял он впоследствии.

Отныне Тибет должен был открыть все свои границы для английских товаров, а также выплатить контрибуцию в семь с половиной миллионов рупий.

И, наконец, самое главное, Тибет не должен был иметь отныне никаких отношений с другими иностранными державами, кроме Англии. В данном случае множественное число «других держав» было чистой формальностью. Речь, разумеется, шла о России.

Увы, в реальности тибетцы не могли выполнять договор, так как у них просто не было денег, чтобы выплатить указанную англичанами контрибуцию. Поэтому ее сумма была впоследствии несколько снижена.

Вскоре после заключения договора англо-индийский отряд покинул Лхасу и вернулся в Индию. В Тибете остался английский торговый агент и при нем пятьдесят человек конвоя, а в долине Чэмби – гарнизон из пяти рот пехоты.

В те дни, гордый победами отряда Янгхасбенда, английский поэт Редьярд Киплинг писал:

Положения договора 1904 года были несколько пересмотрены в англо-китайской конвенции 1906 года. В результате англичане за серьезное вознаграждение от цинского двора согласились «не аннексировать тибетскую территорию и не вмешиваться в управление Тибетом». В свою очередь, Китай обязался «не позволять какому-либо другому иностранному государству вмешиваться в территорию или внутреннее управление Тибетом».

За всю кампанию англичане потеряли более шестисот человек (большей частью от болезней), тибетцы – более трех тысяч. В самой Англии, благодаря действиям оппозиции, вторжение в Тибет было воспринято очень прохладно. В прессе ее именовали не иначе как «резней безоружных людей». Поэтому генерал Макдональд и Янгхасбенд наград, на которые они рассчитывали, так и не получили.

Но закоренелого русофоба Янгхасбенда ждали еще большие разочарования. После поражения России в войне с Японией старые страхи перед Россией стали угасать перед лицом агрессивно-экспансионистской Германии. Большая Игра явно меняла свое привычное течение. Амбиции Германии в Азии стали принимать настолько угрожающий характер, что большинство английских политиков уже начали рассматривать Россию как потенциального союзника против этой новой силы. И теперь правительственный кабинет стремился любой ценой избегать всего, что могло подтолкнуть Петербург в сторону Германии. Поэтому из страха перед встревоженной Россией большая часть выгоды, которую Янгхасбенду удалось выжать из тибетцев, включая исключительное право доступа в Лхасу для английских должностных лиц, быстро потеряла свою ценность. Кроме того, Янгхасбенд получил публичное порицание за превышение власти, как Макдональд за излишнюю жестокость.

Современный английский писатель и историк Чарльз Аллен отметил, что миссия Янгхасбенда действительно нанесла «значительный материальный ущерб Тибету и его народу и в ней не было ничего героического и справедливого». Что ж, по крайней мере, честно! Американский историк М. Голдстейн вообще назовет победу англичан в Тибете «пирровой». Уже в ближайшие годы Лондон и Калькутта откажутся почти от всех «достижений» экспедиции Янгхасбенда.

Что касается самого Янгхасбенда, то благодаря покровительству Керзона, он после тибетской кампании некоторое время был резидентом в Кашмире, но к мнению бывшего разведчика уже не прислушивались, и все политические решения по Кашмиру принимались без него. Ну, а когда поддержка Керзона ослабла, Янгхасбенду сразу же объявили, что у него больше нет будущего на политической службе Индии, и изгнали со службы…

Надо сказать, что английская агрессия в Тибете вызвала серьезное беспокойство как в Пекине, так и в Петербурге. Оба правительства сразу же начали неофициальные переговоры с находившимся в Монголии Далай-ламой.

Чтобы прояснить обстановку и по возможности поддержать прорусские силы в Тибете, военный министр Куропаткин решил отправить туда секретную миссию.

Вообще разведывательную экспедицию на Тибет готовили уже давно и готовили серьезно. Возглавить ее должен был молодой и толковый казачий подъесаул Дмитрий Уланов. Для этого его еще полтора года назад без лишнего шума перевели в Петербург и зачислили вольнослушателем в Академию Генерального штаба, где тот преуспел в освоении дисциплин, необходимых для проведения разведывательных операций.

В январе 1904 года Николай II получил секретную записку от Куропаткина: «3-го сего января вашему Императорскому Величеству благоугодно было соизволить на командирование весьма секретно в Тибет для сбора сведений об этой стране прикомандированного к Главному управлению казачьих войск Первого Донского казачьего полка подъесаула Уланова, сроком приблизительно на один год, в сопровождении штатного гелюна Потаповской станицы войска Донского Дамбе Ульянова и переводчика той же станицы Лиджи Шарапова. Для сохранения в тайне сего командирования полагалось бы по бывшим примерам уволить подъесаула Уланова в отставку под рубрикой “по домашним обстоятельствам” с условием обратного приема на военную службу по окончании командировки и с зачетом проведенного в ней времени за действительную службу с сохранением всех прав. Вызываемый сей командировкой расход в сумме 13 840 рублей полагалось бы отнести на суммы запасного кредита канцелярии военного министерства. Кроме того, подъесаулу Уланову полагалось бы отпустить для вооружения его, спутников его, а равно для подарков 5 винтовок казачьего образца и 8 трехлинейных револьверов с надлежащим количеством патронов. Испрашивается: благоугодно ли будет вашему императорскому величеству соизволить на изложенное? Генерал-адъютант Куропаткин».

Николай II придавал экспедиции очень важное значение. В своем дневнике он записал: «В 3 часа принял двух донских калмыков – подъесаула Уланова и ламу Ульянова, которые отправляются в Тибет…»

– Существует реальная угроза военного конфликта с Англией из-за тибетского вопроса, – сказал разведчикам Николай II. – Помните, господа: ваша тайная миссия направлена на защиту национальных интересов России!

В ходе дальнейшего разговора император заявил прямо:

– Приложите все силы, чтобы разжечь тибетцев против англичан. Сейчас, когда на Дальнем Востоке идет тяжелейшая война, это особенно важно.

При этом ближайшему окружению он велел держать экспедицию в строжайшей тайне от… собственного министра иностранных дел Ламсдорфа.

В январе 1904 года тайная разведывательная экспедиция покинула Петербург и к весне добралась до Средней Азии. Для обеспечения конспирации калмыки выдавали себя за жителей провинции Синьцзян. Трудность состояла в том, чтобы добыть соответствующие документы, ведь английская разведка не дремала! Наконец их удалось получить с помощью сотрудников русского представительства в городе Кульдже. Там же в состав экспедиции вошли четыре местных жителя – опытные проводники-караванщики.

В октябре 1904 года разведчики прибыли в город Кульджу в Синьцзяне, где были сердечно приняты нашим консулом Владимиром Успенским.

Отдохнув и сменив одеяния на халаты буддийских монахов-паломников, разведчики двинулись в глубь китайской территории. Все шло неплохо, но вскоре случилось непредвиденное – внезапно тяжело заболели подъесаул Уланов и урядник Шарапов. Чем именно заболели разведчики, так и осталось неизвестным. Даже опытнейшие лекари, приглашенные к больным, только бессильно разводили руками. Скорее всего, они были попросту отравлены английскими агентами-пандитами, которых тогда было немало на дорогах Центральной Азии.

Через несколько дней подъесаул Уланов скончался, а Шарапов, хоть и медленно, но все же выздоровел. В результате разведывательная экспедиция осталась без начальника, что ставило под угрозу выполнение всей миссии. Поразмыслив, гелюн Дамбо Ульянов срочно поскакал в Кульджу, чтобы посоветоваться с тамошним нашим консулом, что делать дальше.

– Вам придется взять руководство тайной миссией на себя, – объявил Ульянову в Кульдже консул Успенский. – Мы запросили Петербург. Его императорское величество, военный министр и Генеральный штаб желают вам успеха в благородном и опасном деле. Государь особо просил напомнить: оно касается национальных интересов России!

– Я готов! – скромно ответил Ульянов.

Так Дамбо Ульянов неожиданно для себя стал руководителем разведывательной миссии в Тибет. Свой небольшой караван он повел к Чеменским горам и зазимовал там у цайдамских калмыков, с которыми легко нашел общий язык. В марте 1905 года экспедиция двинулась через перевалы. Встречавшиеся на границе Тибета воинственные племена, благодаря знаниям, артистическому таланту и удачной маскировке Ульянова, считали его гегеном – буддийским духовным лицом высокого ранга – и принимали с подобающим почетом. Это вселяло определенные надежды.

В двадцатых числах мая 1905 года российские разведчики прибыли в Лхасу. «Паломников» встретили с почтением, приняв Ульянова за Великого Хубильгена или генна (высшего представителя буддийского духовенства). Вскоре на поклон к нему потянулись местные жители и паломники. Такая популярность таила в себе серьезную опасность. Понимая, что в Лхасе полно английских агентов, наблюдающих за каждым его шагом, Ульянов начал старательно и ежедневно поклоняться местным святым. Но это только прибавило ему «праведности» в глазах мистически настроенных тибетцев.

А вскоре новое несчастье – неизвестные ночью спящего урядника Шарапова выбросили из окна третьего этажа на камни. Сам полуживой Лиджи не мог объяснить, что с ним произошло. Скорее всего, до него добрались английские агенты. Урядник разбился о камни так сильно, что не оставалось никаких надежд на его выздоровление. Ульянов уже было совсем приуныл, жалея умирающего и понимая, что следующая очередь за ним. Однако местный лекарь заверил, что обязательно вылечит Шарапова и через два месяца тот сможет даже сам сесть в седло. Так и получилось. Как и чем лечили урядника, осталось тайной. Ульянов предпринял ряд попыток проникнуть в секреты тибетской медицины, но ему деликатно отказали.

Чтобы избавиться от слежки и дальнейших покушений, Ульянов предпринял блестящий ход. Еще до похода в Лхасу он написал на тибетском языке ученый трактат по одному из спорных вопросов буддизма. Теперь он вытащил этот трактат из походной сумки и предложил его обсудить местному духовенству. Это произвело огромный эффект и немедленно принесло Ульянову славу большого знатока учения Будды. Одновременно английская агентура, решив, что в Лхасу на самом деле прибыл очередной религиозный фанатик, потеряла к гелюну всякий интерес.

Осторожно собирая информацию в доверительных беседах с паломниками, караванщиками, местными жителями и буддийскими священниками, Ульянов получал сведения о положении дел в стране и английской агентуре. Следует отметить, что, соблюдая конспирацию, все свои записки Ульянов вел только на калмыцком языке.

Вскоре он попал на прием к годдану Гива-Рамбуче, правившему Тибетом в отсутствие Далай-ламы. В разговоре Рамбуче был откровенен:

– После недавних выступлений народа против англичан они покинули Лхасу, но я опасаюсь, что они могут вернуться.

– Как вы думаете, чего могут опасаться англичане? – спросил Ульянов.

– Думаю, что их сдерживает лишь негодование России на вторжение. К сожалению, мы так и не смогли оказать им серьезное сопротивление.

– Не упал ли авторитет Далай-ламы после его бегства?

– Нисколько! – улыбнулся Гива-Рамбуче. – Отношение народа и лам к Далай-ламе не изменилось, тибетцы продолжали считать его своим духовным вождем и чтить. Я сам с нетерпением жду возвращения Далай-ламы, но пока опасность возвращения англичан все еще остается.

Ульянов с проводниками пробыли в Лхасе три месяца и в середине августа 1905 года отправились обратно.

Помня о покушениях, Ульянов и Шарапов постоянно были настороже, но все обошлось. 17 марта 1906 года они вернулись в Петербург. Там гелюн немедленно засел за подробный отчет. Надо отметить, что собранные и систематизированные буддийским священником сведения вызвали большой интерес и получили высокую оценку в Генеральном штабе.

Только тогда о завершившейся миссии, наконец, узнал и российский МИД.

А в это время наши дипломаты ломали голову, как остановить английскую экспансию в Тибет и усилить наши позиции в Китае. Одновременно российское правительство вело активные переговоры с Китаем и Англией, добиваясь скорейшего восстановления в стране власти Далай-ламы. При этом рассматривался и вопрос о личном возвращении Далай-ламы в Тибет. Вскоре начались и переговоры с самим Далай-ламой.

В марте 1906 году военное министерство предложило Далай-ламе вернуться на родину. Тот согласился, но попросил усилить его конвой казаков-бурят, поскольку путешествие предстояло дальнее и опасное. Просьба была удовлетворена. Но вопрос о конвое был весьма деликатным, поэтому несколько раз обсуждался министром иностранных дел и военным министром с самим Николаем II. Было опасение, что в увеличении конвоя для сопровождения Далай-ламы китайцы заподозрят нас в желании решить тибетский вопрос в свою пользу. В конце концов, договорились, что конвой останется в первоначальном составе, причем будет сопровождать Далай-ламу только до границы с Тибетом. Чтобы успокоить впечатлительного Далай-ламу, казакам дали пулемет. Наслышанный о почти мистической убойной силе этого жуткого оружия, Далай-лама сразу успокоился.

Одновременно глава Тибета просил императора отправить в Лхасу две научные экспедиции, которые в случае необходимости смогли бы спасти его от англичан и переправить в безопасное место. Помимо этого, Далай-лама предлагал разместить на территории Монголии недалеко от тибетской границы казачий бурятский полк для связи с Россией и оказания ему опять же в случае необходимости вооруженной поддержки. И экспедиции, и бурятский полк были ему обещаны.

Вскоре началась подготовка двух «научных» экспедиций для отправки в Тибет. Одной командовал капитан Козлов, второй – ротмистр Козаков.

В декабре Далай-лама, наконец-то, отбыл из Монголии. Вначале он поселился на территории Китая в монастыре Гумбут в окрестностях Синина, вблизи тибетской границы, а затем переехал в Лхасу.

К этому времени активность России в тибетском вопросе произвела свое действие на Лондон. В итоге в рамках уже четвертого по счету соглашения о разграничении сфер влияния в Центральной Азии, подписанного 18 августа 1907 года в Петербурге, по Тибету было принято компромиссное решение. В первом пункте соглашения говорилось: «Обе стороны обязуются воздерживаться от всякого вмешательства в дела Тибета и сноситься с ним только через правительство Китая, исключая случаи, предусмотренные для Англии по ее соглашению с Китаем от 1904 и 1906 гг.», а во втором пункте: «Англия и Россия воздержатся от посылки своих представителей в Лхасу». В приложении к соглашению, касающемуся Тибета, говорилось: «Англия прекратит оккупацию долины Чэмби в Тибете, когда получит от Китая три взноса по 25 миллионов рупий каждый, а тибетские власти откроют тибетский рынок для Англии. Если это дело с урегулированием задержится, то Англия обменяется по этому поводу мнениями с Россией и проинформирует ее о ситуации».

Кроме того, английское правительство попросило Россию не посылать в Тибет в течение трех лет никаких «научных экспедиций». Правительство России дало согласие на эту просьбу.

Как видим, в ходе переговоров Англии удалось выторговать для себя кое-какие уступки, но главная цель нашей дипломатии – признание Тибета частью Китая – была достигнута.

Англичане, наконец-то, признали сюзеренные права Пекина, обязались не аннексировать тибетской территории и не вмешиваться в управление Тибетом, оговорив лишь свое присутствие в пунктах, где они учредили торговые агентства – в Ятунге (у сиккимской границы), Гартоке в Западном Тибете и в Гьянтзе (на пути между Ятунгом и Лхасой). Кроме этого, китайское правительство разрешило Калькутте соединить Гьянтзе телеграфной линией с Индией. Прямо скажем, весьма немало, но все же вполне приемлемо для нас. На этом Большая Игра в Центральной Азии была формально завершена.

На рубеже XIX и XX веков Афганистан продолжал оставаться для Англии щитом, прикрывавшим ее индийские владения от России. В свою очередь, Россия имела в качестве Афганистана воинственного соседа на слабо защищенных южных рубежах.

Ввиду того что приобретение Афганистана не сулило России никаких выгод, в Петербурге его присоединять никогда не собирались. В свою очередь, Англия ввиду ослабления своих политических позиций на Ближнем Востоке и усиления России в Персии и Китае была готова отстаивать свои интересы в Афганистане силой оружия, дабы не допустить главного противника по Большой Игре на порог Индии. Но Россия вовсе не собиралась туда вторгаться. Если что Россию и волновало, так это только горные перевалы, на которых можно было остановить ответное вторжение англичан в Туркестан… Как бы то ни было, но линия противостояния двух империй проходила именно через северные границы Афганистана. В таком взаимном выжидании противники по Большой Игре заканчивали XIX век и готовились вступить в новый – ХХ.

Согласно мирному договору 1881 года с Англией, Афганистан был полностью лишен политической самостоятельности во внешней политике и все связи эмира с внешним миром должны были осуществляться только через англичан. Однако Абдур Рахман Хан (по прозвищу «железный эмир»), правивший страной с 1880 по 1901 год, и его сын Хабибулла Хан, правивший Афганистаном с 1901 по 1919 год, отличались независимым и своенравным характером. Поэтому в реальности соблюдать статьи договора англичанам было достаточно сложно.

Министр по делам Индии, лорд Солсбери с горечью говорил об упрямых эмирах:

– Мы не можем оставить ключи от ворот в руках охранника сомнительной честности, который настаивает на особых условиях своей службы, которые он не обязан строго соблюдать!

В 1893 году Англия навязала Абдуру Рахман Хану договор, согласно которому многочисленные пуштунские племена «независимой полосы» (территории между Афганистаном и Британской Индией) оказались за «линией Дюранда», то есть были включены в состав Британской Индии. Сделано это было, разумеется, неспроста. Соглашение стало серьезным препятствием для объединения пуштунов и затормозило развитие Афганистана. Именно это соглашение, а также более ранний захват англичанами Пенджаба стали впоследствии причиной возникновения так называемой «проблемы Пуштунистана», которая не решена и сегодня. Так что англичане на границах своего влияния работали, «вдолгую», создавая местным народам проблемы на века вперед. Увы, в этом была вся суть английской колониальной политики!

Волновал Афганистан и вице-короля Индии лорда Керзона. Причина заключалась в том, что в Калькутту поступала разведывательная информация – российские губернаторы Ашхабада и Мерва пытаются установить прямую связь с эмиром. И хотя Абдур Рахман официально русским в переговорах отказал, но на самом деле эмир был не против таких контактов. Это в Калькутте и Лондоне прекрасно понимали, поэтому все время были настороже.

Именно поэтому одним из первых важных шагов Керзона являлось решение о строительстве железной дороги от Каира до Шанхая, через Персию и Афганистан. Этим строительством Англия достигала бы важных целей. Во-первых, нейтрализовала бы значение Багдадской железной дороги на Ближнем Востоке. Во-вторых, отсекла бы Россию от берегов Персии. Но наиболее важным был, конечно, Афганистан, куда англичане могли бы быстро перебрасывать целые армейские корпуса. Но строительство этой стратегической железной дороги на наше счастье, так и не было начато. Проект оказался настолько дорогим, что в Англии на него просто не нашлось денег. В Петербурге вытерли лбы: «Пронесло!»

Когда же в декабре 1897 года корабли российской Тихоокеанской эскадры перешли из Владивостока на рейд Порт-Артура и Англия выслала к Квантунскому полуострову свой разведывательный крейсер, в Петербург срочно вызвали начальника Закаспийской области генерала Куропаткина.

Из записи в дневнике А.Н. Куропаткина об этой поездке: «Затем поехал к Обручеву (начальник Главного штаба. – В.Ш.) и спросил: зачем меня вызвали. Обручев ответил, в общем, следующее: мы забрались в Порт-Артур. В ответ англичане и японцы могут занять Корею. Надо остановить англичан. Ванновский (военный министр. – В.Ш.) предложил государю попугать их в Азии, на что государь согласился: “…Надо пригрозить Англии. Наделать шуму”. Я ответил Обручеву правдивым изложением неготовности нашей в Средней Азии. На 35-й день на гератском направлении можем собрать всего 16 батальонов. Указывал на силу афганцев, их воинственность, трудность горной войны, народную войну. Обручев согласился, что с афганцами считаться придется, но заявил, что англичане из Индии помочь им не могут. Войска их плохи. Даже английские солдаты (наемники) плохи. Офицеры хороши. Россия, начав угрозы, должна привести их в действие. Надо ограничиться Гератом. Я заявил, что надо идти на все уступки, но дело до драки не доводить, что главный наш противник на Востоке – Япония… П.С. Ванновский мог уделить мне сегодня лишь несколько минут. Он назначил на завтра в 10 часов утра. Объявил, что государь будет говорить со мною об угрозе Англии со стороны Средней Азии, и чтобы я приготовился к ответу. Обручев говорил также, что пока надо ограничиваться демонстрацией с моим именем, напечатать в немецких газетах, что я вызван в Петербург, дабы обсудить, какие меры надлежит принять в Средней Азии в случае, если Англия сделает нам затруднения на крайнем востоке, а через несколько дней послать опровержение этому».

Когда на встрече с Куропаткиным Николай II, признавшись в своей неприязни к англичанам, спросил о возможности нанести демонстрационный удар по Герату, Куропаткин ответил так:

– В случае вторжения в эту страну неизбежно втягивание армии в партизанскую борьбу с местными горцами. При отсутствии дорог как в Афганистане, так и в Туркестане это станет для нас большой проблемой. К тому же нам будет невозможно очертить в будущем удобную для нас границу, посему я считаю, что пока от активных действий в Афганистане следует воздержаться.

Надо сказать, что Герат совсем не случайно виделся целью ограниченной войны. Эта равнинно-пустынная провинция занимала чрезвычайно важное стратегическое местоположение – являясь «воротами» из Туркестана в Индию. Поэтому англичане всегда опасались, что именно занятие русскими Герата станет началом их вторжения в Индию… В данном случае опытный туркестанец Куропаткин проявил завидное упорство, доказав, что даже ограниченное вторжение в Афганистан с целью пощекотать нервы англичанам может обойтись нам очень дорого.

На том вопрос был исчерпан.

В 1900 году Куропаткин (уже будучи военным министром) подготовил Николаю II доклад по афганской проблеме. Там он указал, что положение с 1873 года у России на афганской границе спокойное и ухудшать его не в наших интересах. При этом Куропаткин изложил наиболее вероятный сценарий войны с Афганистаном. Обрисовав выгоды от завоевательной войны за присоединение Афганского Туркестана (прирост земледельческого населения и упрочение оборонительных позиций по горному хребту Гиндукуша), Куропаткин указывал на проблемы, которые создаст присоединение Герата к русским владениям: «Прежде всего, рубежи географические не совпадают в Афганистане с границами этнографическими. Поэтому нам пришлось бы, проводя границу по хребтовой линии Гиндукуша (трудно местами определяемой), захватить в свои пределы часть племен афганского происхождения и в то же время оставить за чертою вне наших пределов племен родственных перешедшим к нам племенам неафганским. Это создает ряд затруднений… Жители гор, даже неафганского происхождения, будут бороться за свою свободу с ожесточением… На новой нашей границе постоянно происходило бы волнение, горцы с афганской стороны начали бы нападать на нашу границу, как нападают на английскую. Потребовались бы новые экспедиции. В конце концов, подобно англичанам, у нас явилась бы необходимость исправления границ и в новых захватах, пока мы не сошлись бы своими границами с английскими. Прибавим сюда огромные расходы, которые потребуются на устройство края, администрацию, проведение дорог, устройство укреплений, многочисленные войска, расходы на экспедиции и прочее».

По мнению Куропаткина, Россия в результате афганского похода получила бы на своих самых южных рубежах лишь новый Кавказ. Учитывая то, что население Туркестана оставалось ненадежным (свидетельство тому Андижанское восстание 1898 года), а железнодорожная сеть была еще весьма слабо развита, регулярно снабжать наши войска в Афганистане также не представилось возможным. При этом сама война на далекой окраине, поддержание границы, прокладка дорог и создание новой администрации требовали поистине колоссальных вложений.

В целом свою позицию Куропаткин излагал так:

– Я признаю естественным и желательным установление дружеских отношений к Англии, чтобы в случае волнения против Англии в Индии мы были бы на стороне англичан. Двадцатый век должен принести с собою тяжелую борьбу в Азии народностей христианских против нехристианских. Для блага человечества необходимо, чтобы в этой борьбе мы были в союзе с христианскою Англией против нехристианских племен Азии!

Пожелания и мечты Куропаткина вполне понятны, но реальность, увы, была совсем иная. Англо-русская борьба за Азию в то время не только не прекратилась, но, наоборот, продолжилась, охватывая уже регион Дальнего Востока.

Умница генерал Обручев на войну с англичанами в Индии имел свой взгляд.

– Наша задача должна состоять не в том, чтобы вступить в пределы английских владений и перенести войну за Инд, – говорил он не раз на всевозможных совещаниях, – а в том, чтобы англичане были разбиты в самом Афганистане с двумя узкими проходами и с многолюдным враждебным населением в тылу.

Исходя из этого, Обручев предусматривал занятие горных проходов в Афганистане, ведущих в Туркестан.

Офицеры Генерального штаба денно и нощно рассчитывали варианты возможного столкновения и прикидывали соотношение сил.

На 1899 год силы Туркестанского округа насчитывали 42 батальона, 48 казачьих сотен, 124 орудия, а также три десятка рот крепостной артиллерии, местных и конвойных команд. Всего пятьдесят три тысячи штыков и сабель. В военное время корпус увеличивался до семидесяти двух тысяч. Для похода в Афганистан предполагалось выделить 35 батальонов пехоты, 34 казачьи сотни и более сотни орудий.

Противостоять им должен был 70-тысячный английский корпус (не считая возможных подкреплений из Англии), а также 70-тысячная афганская армия.

Развесив на стенах кабинета карты Центральной Азии, офицеры докладывали Обручеву:

– По нашим расчетам, передовой английский отряд может занять Герат на семидесятый день, а его авангард и вовсе на сороковой день. До десяти тысяч солдат противника на семидесятый день могут достигнуть со стороны Кабула берегов Амударьи. Таким образом, сорок тысяч наших солдат должны будут обороняться против ста сорока тысяч англо-афганских войск…

– Какие у нас возможности по переброске подкреплений? – нетерпеливо перебил начальник Главного штаба.

– В случае открытия военных действий против Афганистана мы можем двинуть из Европейской России и с Кавказа два армейских корпуса, в зависимости от обстоятельств, направив их к Кушке или Самарканду.

– Сколько времени для этого потребуется?

– Для сосредоточения к Кушке 214 дней и к Самарканду 364 дня!

– Не слабо, – побарабанил пальцами по столешнице Обручев. – Больше года на сосредоточение всего лишь двух корпусов! А что мы будем иметь после достройки железной дороги от Оренбурга до Ташкента?

Офицеры пошелестели бумагами:

– В этом случае до Кушки потребуется 65 дней, а до Самарканда – 66!

– Это уже намного интересней, – хмыкнул в усы Обручев. – Осталось только пождать новой чугунки до Ташкента и тогда уже смотреть на реакцию англичан.

Новый вице-король Индии Джордж Керзон всегда слыл конченым русофобом. На одном из совещаний со своим правительством он заявил:

– Давление на Индию обеспечивает русским те или иные преимущества в переговорах по Черноморским проливам или Дальнему Востоку. Поэтому сильный Афганистан под протекторатом Англии идеально отвечает нашим целям. Поэтому мы должны укреплять буфер между Индией и Туркестаном, передвинув оборонительную линию к Герату, Мазар-и-Шерифу и Кушке. Я считаю необходимым надежно контролировать горные проходы Хайбер, Гомуль и Читрал, а также перевалы с Гиндукуша.

– Для этого требуется большая военная сила, а у нас ее едва хватает для контроля над самой Индией! – подал голос кто-то из глав департаментов.

– Именно поэтому я и начну свою деятельность на посту вице-короля с увеличения индийской армии! – поставил точку в разговоре Керзон.

Вскоре в Петербург прибыл наш военный агент в Лондоне полковник Генерального штаба Ермолов. Ввиду важности добытой информации он посчитал нужным доложить о ней начальнику Главного штаба лично. Речь шла о начавшейся реорганизации англо-индийской армии.

Обручев принял Ермолова в своем заваленном картами кабинете за закрытыми дверями.

– В англо-индийской армии наметилась масштабная военная реформа! – начал свой доклад военный агент. – Ничего подобного в Индии еще никогда не проводили.

– В чем суть реформы? – посмотрел на офицера поверх очков начальник Главного штаба и придвинул к себе рабочую тетрадь.

– В том, чтобы сосредоточить командование в одних руках и сделать управление отвечающим потребностям нынешней обороны Индии. В частности, предполагается создать специальный корпус для обороны северо-западной границы. В него намереваются включить наиболее боеспособные полки. Менее надежные полки будут отправлены в глубь Индии. Кроме этого, создается отдельный Бирманский корпус вблизи Белуджистана и Кашмира для воздействия на Тибет и давления на Далай-ламу.

Обручев, внимательно слушавший Ермолова и одновременно что-то помечавший в своей рабочей тетрадке, отложил карандаш:

– Будет ли реформирован центральный армейский аппарат?

– Он будет перестроен полностью. – без промедления ответил Ермолов, будучи готов к такому вопросу, – прежде всего, будут упразднены архаичные Мадрасские и Бомбейские президентства, имеющие право вмешиваться в военные дела. Будут учреждены: военный департамент, который займется всеми хозяйственными делами, Главный штаб главнокомандующего, сосредоточивший на себе общее руководство, строевой штаб, ведающий разведкой и мобилизацией. Вся англо-индийская армия будет разделена на следующие части: армия Пенджаба (Северная), армия Ганга (Восточная), Мадрасская армия (Южная), Бомбейская армия (Западная), ну, и, как я уже говорил, Бирманская армия.

Обручев встал с кресла. Подошел к висевшей на стене огромной карте Центральной Азии, какое-то время молча смотрел на нее. Потом повернулся к Ермолову:

– Спасибо, Николай Сергеевич, за крайне важную информацию. Теперь мне многое становится ясно. Англичане явно хотят использовать реформированную армию для серьезных задач. Таковыми, они, скорее всего, считают новое завоевание Афганистана или оборонительную войну против нас. По крайней мере, новая структура армии и ее дислокация говорит больше за оборонительные задачи.

– Я тоже пришел к такому выводу! – ответил Ермолов.

В 1900 году Петербург и Лондон начали переписку, объектом которой вновь стал Афганистан. Этому послужил меморандум, переданный 25 января 1900 года премьер-министру Англии и одновременно министру иностранных дел лорду Солсбери (тот одновременно занимал в правительстве два кресла), в котором МИД России оповещал о своем «намерении вступить в соглашение с Афганистаном по неполитическим вопросам пограничного свойства».

В меморандуме говорилось, что российское правительство «считает совершенно неизбежным установление непосредственных сношений с Афганистаном по пограничным делам, причем эти сношения не будут иметь политического характера» и Афганистан по-прежнему считается не входящим в сферу влияния России.

Оповестив Англию о своих планах, наш МИД направил письмо эмиру, в котором сообщил о необходимости более тесных торговых отношений, а также об открытии торговых путей для купцов. Это предложение было отклонено вице-королем Индии в самой резкой форме. Хабибулла Хан же ответил, что он не против обсуждения данного вопроса, но все же советовал обмениваться мнениями через индийское правительство. Попытка установления прямых отношений с Афганистаном вызвала в Калькутте тревогу. Обеспокоенный Керзон дважды приглашал Хабибуллу Хана приехать с визитом в Индию для обсуждения нового договора, но эмир оба приглашения проигнорировал.

– Моей многострадальной стране хватит и старого договора! – ответил он на все увещевания английских резидентов. – В новом договоре, который мне будет навязывать ваш вице-король, ничего хорошего нам не светит, а будет только хуже. Зачем же мне тогда ехать? Чтобы ваш Керзон превратил меня в своего раба? Напомните ему, что я все же эмир большой державы!

Во все крупные города и провинции эмир послал религиозных проповедников-вали. Вскоре вали уже кричали на всех площадях:

– Слушайте, правоверные, и не говорите, что не слышали! Мы со всех сторон окружены неверными – с севера – московиты, с юга – инглизы. И те, и другие только и ждут удобного момента, чтобы истребить всех вас и уничтожить нашу веру!

– Что нам делать, хафиз, скажи? – вопрошали слушатели.

– В случае нападения неверных каждому из вас лучше умереть, чем увидеть свою землю в руках врагов!

Не ограничившись пропагандой, Хабибулла произвел новый набор в армию и усилил гарнизоны крепостей, причем не только на северной, но и на южной границе. В «полосе племен» эмиссары Кабула вели переговоры с пуштунскими вождями. Наиболее активным из них – афридиям везли ружья и порох. Получив вооружение, афридии сразу же начали нападать… на английские гарнизоны в Пешаваре и в долине реки Куррам.

– Будь моя воля, я давно бы привязал этого негодяя к жерлу пушки и выстрелил его потрохами в сторону Гиндукуша! – злился Керзон на эмира, получая тревожные известия из Афганистана. – Но, увы, придется этого негодяя уговаривать!

27 ноября 1904 года из Пешавара выехала миссия, направленная Керзоном для вразумления эмира Хабибуллы и согласования статей нового договора. Возглавил ее глава иностранного департамента колониальной администрации Льюис Дэн.

Также в Англии была разработана записка, где говорилось, что в случае войны с Россией решающим театром военных действий будет служить именно Средняя Азия. Таким образом, для Англии Афганистан представлялся теперь уже не союзником, а авангардом англо-индийской армии.

Тогда же российский консул Клемм в Индии сообщил в Петербург, что на афганской границе сосредотачивается экспедиционный английский корпус на случай, «если понадобится поддержать требования посольства силой».

10 декабря миссия Льюиса Дэна прибыла в Кабул. Дэн был опытным переговорщикам. Поэтому беседу с эмиром он начал с заявления:

– Понимаете ли вы, что в случае столкновения с русскими один на один, вы будете неминуемо разгромлены?

В ответ Хабибулла лишь что-то недовольно пробормотал.

– Именно поэтому я и приехал сюда! – продолжил свой спич глава иностранного департамента. – Мы готовы взять на себя обязательство оказать вашей армии самую действенную помощь, которая покажется нам наиболее подходящей.

– Мне не нравится ваше предложение! – честно признался эмир.

– Это почему же, ведь мы готовы вам помочь искренне!

– Мы слишком хорошо знаем вас, – хмыкнул эмир. – Ваша помощь будет заключаться в том, что вы снова введете свои войска в мою страну, а затем, как уже дважды ранее, придется вас выдворять силой! Я не отказываюсь от помощи, но пусть эта помощь будет деньгами и оружием! А с русскими мы справимся. Едва я объявлю русским «джихад», как Кавказ и северные ханства ударят московитам в спину. Как вам мой прекрасный план?

– Конечно, план великолепен, – без энтузиазма кивнул Дэн, в очередной раз убедившись, что у азиатских правителей изощренная хитрость зачастую вполне уживается с детской наивностью.

В результате строптивый Хабибулла Хан добился своей редакции будущего договора. Дело в том, что едва англичане начали артачиться, эмир сразу же прозрачно намекнул, что, если его требования отвергнут, он будет искать поддержку у русских.

Кстати, Хабибулла не блефовал. Несколькими месяцами ранее по его приказу наиб-уль-хукумэ (губернатор) провинции Мазари-Шариф Абдулла-хан отправил сразу два письма начальнику гарнизона в Термезе генерал-майору Греку. Тот, в свою очередь, переправил их командующему Туркестанским округом генерал-лейтенанту Субботичу (по прозвищу «генерал-ракета» за свою вспыльчивость и стремительность), а последний уже переправил письма в Петербург министру иностранных дел Ламсдорфу.

В письмах губернатор от лица эмира интересовался, на какую конкретную помощь может рассчитывать эмир, в случае разрыва отношений с Англией, и как могли бы в дальнейшем развиваться отношения Кабула и Петербурга.

И хотя реальных последствий эти письма не имели, они дали понять, что в отношениях Афганистана и Англии далеко не все так безоблачно, как писали английские газеты и что в случае наших осложнений с Лондоном «афганская карта» вполне может быть разыграна.

…Конечно, Дэн ничего не знал о письмах губернатора Музари-Шарифа, но намек он понял. Этого намека оказалось достаточно, чтобы Дэн подписал все бумаги.

На прощальной аудиенции эмир Хабибулла приободрил расстроенного англичанина:

– Я вообще не желаю развивать отношения ни с кем из моих соседей – ни с вами, ни с русскими. Пользы от этого не будет никакой, а вот проблем, наоборот, предостаточно.

– Спасибо и за это! – мрачно раскланялся глава иностранного департамента.

Прибыв в Калькутту, он доложил об итогах Керзону. Вице-король был недоволен.

– Вы сдали наши позиции по всем пунктам.

– Наоборот, я сделал все, чтобы спасти ситуацию.

Когда в Лондоне узнали об обстоятельствах переговоров, то безоговорочно поддержали позицию главы иностранного департамента колониальной администрации. Оставшись в одиночестве, Керзон долго не мог прийти в себя.

С началом в феврале 1904 года Русско-японской войны возросло и напряжение между Россией и Англией в районе Афганистана. Уже весной 1904 года наш политический агент в Бухаре доносил о продвижении афганских войск по направлению к русской границе, а также о движении шеститысячного английского отряда к Кандагару, а затем к Бала-Мургабу. Афганского эмира Хабибуллу англичане просили построить в Кандагаре казармы для английских войск. И хотя тот отказался, сигнал был тревожным.

В аналитической записке Главного штаба за 1904 год было отмечено: «Во всяком случае старания Англии носят несомненно агрессивный характер и вполне очевидно, что они стремятся создать себе, на случай нападения на нас, нечто вроде афганского авангарда…»

Кроме этого, разведка штаба 2-го Туркестанского армейского корпуса обнаружила в течение лета 1904 года признаки спешной подготовки англичан к военным операциям в пограничных районах Индии, в Афганистане и Юго-Восточной Персии. Так, в окрестностях Кандагара были выстроены десять фортов и заготовлен месячный запас продовольствия. В Читрале и Гильгите по соседству с русским Памиром началась усиленная концентрация английских войск, заготовлялся провиант, английские офицеры не таясь проводили рекогносцировку перевалов Гиндукуша.

«Можно полагать, – говорилось в докладной записке Главного штаба российской армии, – что ближайшей целью военных приготовлений на читрало-гильгитской границе действительно является изменение существующих границ гиндукушских владений Англии, которые, как уже было сказано выше, англичане намереваются расширить и дальше к востоку, за счет Китайского Туркестана».

На западном участке афгано-русской границы также наблюдалась активность англичан. По сведениям русской разведки, английские офицеры и инженеры, сопровождаемые афганской конницей, производили инструментальную съемку приграничного района района Кала-Hoy. Оттуда они направились на перевал Зермаст, что рядом с нашей пограничной крепостью Кушкой. По тем же сведениям, некий английский генерал прибыл в Герат для изучения дорог, ведущих к русской границе. На границе персидского Сеистана англичанами были возведены солидные укрепления и введены гарнизоны англо-индийских войск.

Наращивание военных сил англичане оправдывали русской угрозой. В августе 1904 года английский МИД выразил русскому послу в Лондоне Бенкендорфу свое беспокойство в связи с якобы происходившей концентрацией русских войск на границе с Афганистаном. Чтобы не нагнетать ситуацию в столь неудобный для нас момент, Николай II согласился даже на посещение Туркестана английским военным агентом Нейпиром, за которым, впрочем, присматривал наш известный разведчик полковник Снесарев.

В конце концов выяснилось, что военные приготовления англичан на среднеазиатских границах России оказались чистым блефом и просто хорошо продуманной кампанией по дезинформации вероятного противника. На самом деле английское правительство отдавало себе отчет в том, что войска в Индии не готовы к серьезному вооруженному противостоянию с Россией.

Год спустя глава иностранного департамента администрации Индии Дэн снова продолжил переговоры с Хабибуллой Ханом. В окончательно подписанном договоре англичане обязывались помогать Афганистану в борьбе против любой агрессии, но не вмешиваясь в его внутренние дела и не вводя на его территорию своих войск. Кроме этого, англичане обязались выделять эмиру ежегодную субсидию и большие партии оружия. В самом договоре Хабибулла был титулован как «независимый король Афганистана и подчиненных ему владений», что очень польстило эмиру. В свою очередь, эмир оставил английский контроль за своей внешней политикой. Учитывая, что Хабибулла особенно ни с кем общаться не желал, этот пункт был для него далеко не самым важным.

Надо сказать, что английское правительство сразу же поставило на договор гриф «совершенно секретно» и достоянием общественности он так и не стал. Но в Петербурге о договоре и всех его нюансах узнали уже буквально через несколько недель. Наша разведка в данном случае сработала на отлично!

Английский политик А. Гамильтон, оценивая результаты миссии, писал: «Положение до прибытия мистера Дэна в Кабул нисколько не изменилось перед его отъездом из афганской столицы, если не считать существенные уступки, сделанные афганскому эмиру, который взамен ничего не уступил».

Подписанный договор был раскритикован и в палате лордов английского парламента. Бывший сотрудник Форин офиса Томас Лэг (второй барон Ньютон), брызгая желчью, обрушился на Керзона и Дэна за то, что они не смогли склонить эмира к новым уступкам, а едва смогли сохранить старые:

– Нам следовало не слушать обещаний Керзона, а отправить в Афганистан офицеров для организации афганской армии и тем самым прибрать ее к своим рукам, установить телеграфное сообщение с афганскими провинциями и проложить по нему железную дорогу! Вот тогда бы эмир от нас уже никуда не делся!

В свою очередь, оправдываясь, Керзон говорил:

– Главное, что эмир был доволен результатами нашей миссии и такое отношение Хабибуллы Хана к нам само по себе уже очень ценно.

Надо сказать, что, в принципе, Керзон оказался прав. После подписания договора эмир провозгласил политику дружбы с Англией, что обеспечило Афганистану нейтральное положение в будущей Первой мировой войне.

Как бы то ни было, на афганской границе стало тихо, так как все несколько успокоились. Придет время, и Афганистан еще напомнит о себе, но это будет еще не скоро.

Генерал-майор российской императорской армии и академик Академии наук Украинской ССР Петр Кузьмич Козлов прожил долгую, интересную и насыщенную событиями жизнь. Он принадлежал к плеяде последних выдающихся игроков классической Большой Игры, пережил всех своих противников и коллег, снискав себе всемирную славу великого путешественника и первооткрывателя. Путь к этому был, конечно же, не прост.

Петр Козлов родился в 1863 году в Смоленской губернии, в бедной малограмотной семье гуртовщика (торговца скотом). В детстве сопровождал отца в поездках по южным губерниям России. Возможно, именно тогда и зародилась страсть к путешествиям. С 1875 года Козлов учился в городском училище в Духовщине и готовился к поступлению в Виленский учительский институт. В свободное же время зачитываясь книгами о знаменитых путешественниках, в том числе и о Пржевальском.

А далее состоялось событие, которое определило всю дальнейшую судьбу Петра Козлова.

Весной 1881 года в близлежащее имение Слобода заехал, никто иной, как известный российский разведчик и путешественник Николай Пржевальский. Причина появления Пржевальского в Слободе была серьезная – он решил купить это имение.

Там и произошла судьбоносная встреча. Восторженный и романтичный юноша, знающий наперечет всех великих первооткрывателей и мечтающий о географических открытиях, произвел должное впечатление на Пржевальского. Что касается Козлова, то ему встреча с Пржевальским в Слободе вообще показалась «сказочным сном». Юноша находился под обаянием захватывающих рассказов путешественника о кочевой жизни военного разведчика, о величии природы Азии.

«Ведь так недавно еще я только мечтал, только грезил, как может мечтать и грезить шестнадцатилетний мальчик под сильным впечатлением чтения газет и журналов о возвращении в Петербург славной экспедиции Пржевальского… мечтал и грезил, будучи страшно далек от реальной мысли когда-либо встретиться лицом к лицу с Пржевальским… – писал Козлов на склоне лет. – И вдруг мечта и грезы мои осуществились: вдруг, неожиданно, тот великий Пржевальский, к которому было направлено все мое стремление, появился в Слободе, очаровался ее дикой прелестью и поселился в ней…»

Скорее всего, Пржевальский увидел в юном Петре Козлове родственную душу и предложил ему… участвовать в его следующей 4-й Центрально-Азиатской экспедиции.

При этом Пржевальский был предельно откровенен:

– Сразу предупреждаю, что условия в экспедиции будут очень тяжелые, и не только физически, а дисциплина железная. Во время экспедиции я являюсь абсолютным деспотом, распоряжения которого надо выполнять беспрекословно. Мне дано право расстрелять любого сотрудника, оказавшего неповиновение, хотя пока, слава богу, до этого не доходило! Такое положение дел не моя прихоть. Только абсолютное единство горсточки людей, заброшенных в необозримую даль гор и пустынь, может обеспечить не только успех самой экспедиции, но и само выживание ее участников. Именно поэтому нужна была постоянная готовность исполнить любой приказ начальника, так и сложить голову за други своя, не рассуждая и не колеблясь.

– Я готов! – упрямо мотнул головой Козлов.

– Ваша уверенность мне нравится, – усмехнулся в усы Пржевальский, – но это еще не все! Вы должны будете выполнить два непременных условия – получить среднее образование и поступить на военную службу.

Впрочем, решив сделать из Козлова своего будущего соратника, Пржевальский занялся мальчишкой серьезно. Осенью 1882 года он поселил Козлова в Слободе и стал руководить его учебными занятиями.

«Осенью 1882 года, – вспоминал позднее Козлов, – я уже перешел под кров Николая Михайловича и стал жить одной жизнью с ним. Н.М. Пржевальский явился моим великим отцом: он воспитывал, учил и руководил общей и частной подготовкой к путешествию… Радости моей не было конца, счастливый, бесконечно счастливый, переживал я первую весну настоящей жизни».

Уже в январе 1883 года Козлов экстерном сдал экзамен за полный курс в реальном училище в Смоленске и сразу же поступил (разумеется, с подачи своего благодетеля!) вольноопределяющимся в Софийский пехотный полк, так как в свои разведывательные экспедиции Пржевальский брал только военных. Впрочем, в полку Козлов прослужил всего три месяца, так как был зачислен в экспедицию Пржевальского.

А вскоре Пржевальский познакомил Козлова с подпоручиком Всеволодом Роборовским. Подпоручик был на семь лет старше Козлова. Фактически Козлов прошел такой же путь отбора в разведотряд Пржевальского, как ранее его прошел Роборовский. В свое время он также был найден Пржевальским, который, увидев в прапорщике Новочеркасского полка задатки хорошего разведчика, взял его к себе в экспедицию. Там Роборовский раскрыл весь свой талант не только как толкового топографа, географа, ботаника и зоолога, но и как отличного художника. Последнее было весьма важно, так как громоздкие фотографические аппараты Пржевальский с собой в экспедиции не брал. «Человек весьма толковый, порядочно рисует и знает съемку, характера хорошего, здоровья отличного», – такую характеристику дал Пржевальский тогда своему новому помощнику.

В конце февраля 1879 года отряд Третьей Центрально-Азиатской экспедиции Пржевальского собрался в Зайсане на российско-китайской границе. Как второму помощнику Роборовскому было поручено собирать гербарий и делать зарисовки ландшафтов, животных и местных жителей.

Любопытно, что перед каждой своей экспедицией Пржевальский в течение нескольких недель практиковал своих подчиненных в стрельбе из берданок и револьверов, добиваясь от них буквально снайперских результатов.

Необходимость такой практики Пржевальский объяснил в своем отчете: «Умение хорошо стрелять стояло вопросом первостепенной важности – это была гарантия нашей безопасности в глубине азиатских пустынь, наилучший из всех китайских паспортов. Не будь мы отлично вооружены, мы никогда не проникли бы ни вовнутрь Тибета, ни на верховья Желтой реки. Мы не могли бы, как это нередко случалось во время настоящего путешествия, идти напролом, не спрашивая позволения или, лучше сказать, не слушая китайских стращаний и запрещений».

Это еще раз подчеркивает, что экспедиции Пржевальского не были отвлеченно-научными поездками неких витающих в облаках научных мужей, а длительными, полностью автономными и смертельно рискованными разведывательными рейдами в глубь чужой неизведанной территории. Поэтому и требования к участникам экспедиций были особые. Именно поэтому все члены экспедиционных отрядов были военными, прошедшими, говоря сегодняшним языком, спецназовскую подготовку. При этом каждый из офицеров и казаков отряда должен был, помимо знаний и умений разведчика-спецназовца, обладать серьезными научными знаниями и умениями. Именно поэтому Пржевальский лично подбирал себе как наиболее подготовленных казаков, так и молодых офицеров.

Путь экспедиции в 1879 году пролегал через Джунгарию, Западный Китай, а оттуда в Тибет. Исследование Тибета являлось главной задачей экспедиции, потому она вошла в историю географической науки под названием Первой Тибетской экспедиции Пржевальского. Как и все прежние экспедиции в Центральную Азию, она была организована Русским географическим обществом совместно с Генеральным штабом.

Тогда, поднявшись на Тибетское плато и перевалив через хребет Тангла, отряд Пржевальского двинулся в направлении Лхасы, «запретной» столицы Тибета, куда стремились попасть в те времена как российские, так и английские разведчики.

Но в трехстах километрах от Лхасы тибетцы остановили экспедицию под предлогом, что «русские» якобы собираются похитить Далай-ламу и уничтожить буддийскую веру. В результате разведчики были вынуждены повернуть назад.

Экспедиция в Тибет вновь прославила Пржевальского. В ее ходе на карту были положены тысячи верст маршрутов по не исследованным ранее территориям, собраны большие коллекции растений и животных. Так, только гербарий Роборовского составил 12 тысяч экземпляров, среди которых были и новые виды. В Петербурге высоко оценили заслуги младшего помощника Пржевальского. Русское географическое общество наградило его Малой золотой медалью, а военное ведомство присвоило чин подпоручика и пожаловало ежегодную пожизненную пенсию в двести рублей.

После первой своей экспедиции Роборовский становится первым помощником Пржевальского, а на должность младшего помощника он взял к себе своего нового ученика Козлова.

В 1883 году новая экспедиция Пржевальского с участием Роборовского и Козлова направилась из пограничной Кяхты в Ургу (ныне Улан-Батор). Затем экспедиция проследовала через пустыню Гоби к Сино-Тибетским горам, далее мимо гор Наньшаня, вдоль хребта Куньлунь, то есть по северной окраине Тибета, к синьцзянскому городку Хотан. Затем Пржевальский резко повернул на север, пересек пустыню Такла-Макан и через Таримскую впадину вышел к южной окраине Тянь-Шаня. Там на перевале Бедель, на высоте в 4284 метра, у хребта Какшаалтоо, Пржевальский поздравил своих подчиненных с удачным завершением экспедиции. За время этого тяжелейшего похода было пройдено около восьми тысяч верст. Далее, спустившись на берег Иссык-Куля, разведчики в 1885 году вернулись в Россию.

Этот поход по исследованию Северного Тибета и Восточного Туркестана стал для Козлова блестящей практической школой. Под руководством такого выдающегося исследователя, как Пржевальский, он получил закалку, столь необходимую для преодоления тяжелых условий суровой природы Центральной Азии, а также боевое крещение в схватке с превосходящими численно силами местных разбойников. За храбрость в этом бою впоследствии Козлов получил солдатский Георгиевский крест 4-й степени.

Под руководством Пржевальского Козлов в ходе экспедиции приобрел необходимые знания и практические навыки, в частности обучился искусству препаратора. Именно работая рядом с Пржевальским, Козлов сформировался как профессиональный разведчик-исследователь, овладел экстенсивно-описательным методом «маршрутной рекогносцировки», который впоследствии успешно использовал в своей разведывательной и исследовательской деятельности.

«Из этого двухлетнего, первого для меня путешествия, я возвратился иным человеком – Центральная Азия стала для меня целью жизни», – писал Козлов в кратком биографическом очерке.

По возвращении из экспедиции Козлов по требованию Пржевальского поступил в юнкерское пехотное училище, по окончании которого был произведен в прапорщики.

В это время Пржевальский составлял проект и план пятой экспедиции в Центральную Азию, главной целью которой опять должен был стать Тибет и его недоступная столица Лхаса. Проект получил безоговорочную поддержку Российского географического общества и Генерального штаба.

На подготовку экспедиции было отпущено из казны 80 тысяч рублей. Помимо научной программы, Пржевальскому предстояло заняться военно-политической разведкой – «собрать сведения относительно нынешних действий англичан через Сикким к Тибету». Любопытная деталь: кроме обычного оружия, экспедиция получила, по просьбе Пржевальского, недавно изобретенный пулемет максим, на случай, если разведчики подвергнутся нападению тибетских кочевников.

В конце июля 1888 года в Слободе собралась так называемая «экспедиционная семья» Пржевальского – основная группа участников будущего путешествия. Среди остальных там были и Козлов с Роборовским.

Из Слободы они под началом Пржевальского отправились в Каракол на озеро Иссык-Куль – отправной пункт экспедиции. Однако в пути Пржевальский внезапно заболел. По одной из версий, он заразился брюшным тифом, выпив сырой воды из речки Чу во время охоты на фазанов. По другой – был отравлен английскими агентами, стремившимися любой ценой не допустить Пржевальского в Лхасу.

Спустя две недели Пржевальского не стало. Уже умирая, он подарил два своих лучших охотничьих ружья своим верным помощникам – Роборовскому и Козлову. Оба будут хранить эти ружья до самой смерти как высшую ценность. Смерть Пржевальского потрясла его спутников – «никто не мог совладать с собой… все рыдали в голос, рыдал и доктор», – вспоминал Роборовский. Похоронили великого участника Большой Игры на берегу Иссык-Куля.

Смерть Пржевальского стала для Козлова потрясением: «Я сразу понял, что отныне остаюсь один и должен свято хранить заветы своего учителя».

Сохранилась последняя фотография Пржевальского, сделанная за три недели до смерти. На ней прославленный путешественник запечатлен со своими учениками-последователями – Роборовским и Козловым…

После смерти Пржевальского экспедиция оказалась в подвешенном состоянии. Некоторое время ее, как старший по званию, возглавлял Роборовский. Однако затем новым начальником экспедиции был назначен делопроизводитель Азиатской части Главного штаба полковник Михаил Певцов, уже имевший за плечами разведывательные экспедиции в Джунгарию, Монголию и Северный Китай. Первым делом Певцов переформировал экспедиционный отряд. Оставив на своих должностях Роборовского и Козлова, он добавил к ним молодого геолога Богдановича. При этом Певцов понимал, что полностью заменить Пржевальского и выполнить намеченный им объем работ ему не по силам. Поэтому было решено сократить маршрут, ограничившись исследованием Китайского Туркестана, северной части Тибетского Нагорья и Джунгарии. Так как Певцов отказался от рискованного рейда по Тибетскому нагорью в направлении Лхасы, задуманного Пржевальским, он вполовину уменьшил и количество конвойных казаков. Теперь перед экспедицией стояла задача исследования Кашгарии и территории, примыкающей к Куньлуньскому хребту, где предполагалось исследовать существующие проходы в Тибет.

Экспедиция Певцова вышла из Каракола в мае 1889 года и завершилась полтора года спустя в Зайсане. За это время разведчики пересекли Тянь-Шань, обогнули с запада пустыню Такла-Макан и вышли к основанию хребта Куньлунь. Там они обследовали весьма обширную территорию. При этом, помимо основной разведывательной деятельности, Роборовский занимался в основном ботаническими сборами и делал путевые фотографии, а Козлов собирал образцы местной фауны и вел съемку местности.

После возвращения Роборовский и Козлов приступили к обработке материалов экспедиции. А результаты Тибетской экспедиции Певцова были впечатляющими: более десяти тысяч верст маршрутной съемки, установление координат 50 пунктов, определение 350 горных вершин, метеорологические наблюдения вдоль всего маршрута (этим также занимался Роборовский), геологические исследования, сбор зоологической и ботанической коллекций.

По возвращении в Петербург Певцов получил погоны генерал-майора, Роборовский был произведен в штабс-капитаны, а Козлов – в подпоручики. Год спустя Русское географическое общество наградило Роборовского, Козлова и геолога Богдановича Большими серебряными медалями имени Пржевальского, медаль учреждена Географическим обществом в том же году. Впоследствии Певцов, подводя итоги экспедиции, напишет книгу «Очерк путешествия по Монголии и северным провинциям Внутреннего Китая». Что касается геолога К.И. Богдановича, то в будущем он прославится своими геологическими исследованиями в Северном и Западном Казахстане, а также работами по изучению последствий Кеминского (Кебинского) катастрофического землетрясения 1911 года в Заилийском и Кунгей Алатау.

Между тем жизнь шла своим чередом, и в 1891 году Козлов женился на Надежде Камыниной. Впрочем, это нисколько не умерило желания подпоручика снова отправиться в дебри Центральной Азии.

Весной 1893 года Русское географическое общество и военное министерство приняли решение отправить в Центральную Азию сразу две новые экспедиции. В задачи экспедиций входило исследование территорий, еще не охваченных нашими разведывательными рекогносцировками: Восточный (Китайский) Тянь-Шань, Люкчунская котловина к югу от Турфана и Нань-Шань. Одну из них возглавил известный путешественник Г.Н. Потанин, другую, названную «экспедицией спутников Пржевальского», возглавил Роборовский, к тому времени ставший уже признанным разведчиком-географом. Обе экспедиции должны были двигаться разными маршрутами, но, в конце концов, объединиться в провинции Сычуань, пограничной с Восточным Тибетом, куда так мечтал, но не успел попасть Пржевальский. Незадолго до начала экспедиции Роборовский заключил помолвку со своей будущей женой, поэтому был полон самых грандиозных планов и надежд. Увы, большинство из них так никогда и не сбудутся…

Экспедиция Роборовского была рассчитана на два с половиной года. В ее состав вошло тринадцать человек, включая Козлова и этнографа В.Ф. Ладыгина, владевшего китайским и тюркскими языками. Разведчиков сопровождал большой караван в тридцать пять верблюдов и полутора десятков лошадей. Помимо обычных приборов для маршрутной съемки и различных измерительных наблюдений, Роборовский получил набор инструментов из Главной физической обсерватории для создания метеостанции, включая барограф и солнечные часы.

В июне 1893 года после панихиды, совершенной на могиле Пржевальского, отряд Роборовского вышел из Каракола, который буквально накануне был переименован в Пржевальск. Вначале разведчики двинулись на восток, в направлении Большого Юлдуса – огромной равнины в Центральном Тянь-Шане.

Из дневника В.И. Роборовского: «Да, мы покинули цивилизованную жизнь, полную всяких стеснительных, так называемых, удобств, и начали новую свободную жизнь, полную наслаждений природой, в объятиях которой мы с любовью предавали себя на три года! Мы с увлечением лазали по скалам, цеплялись за кусты и деревья, разыскивая для себя подходящую добычу, в удобных местах мы приседали и, отдыхая, наслаждались окрестными видами, вдыхали полной грудью ароматы изумрудных лугов, пестревших чудесными цветами. Множество прелестных мелких пернатых певунов наперебой услаждали слух наш своими веселыми мелодичными песнями под аккомпанемент соседнего ручья, журчащего по камням и разбрасывающего на нависшую на него траву брызги брильянтов, отливавших на солнце всеми цветами радуги». Затем исследования продолжились в Турфанской (Люкчунской) котловине.

В мае 1894 года отряд Роборовского направился мимо озера Лобнор в Западный Нань-Шань, огромную неисследованную горную страну, состоявшую из ряда узких параллельных хребтов, тянущихся в северо-западном направлении. Двигаясь вверх по реке Шарагольджин (верхняя Данхэ), разведчики каждую сотню верст останавливались на десять – двадцать дней в местах, где был корм для караванных животных и били горные ключи. Такой график помогал сохранять здоровье и силы людям и животным. Из этих точек Роборовский и Козлов совершали «летучие» географические разведки в разные стороны. Ладыгин при этом обычно оставался на главном бивуаке для пополнения ботанической и энтомологической коллекций и систематических метеорологических наблюдений на временно созданной станции. Таким образом, Роборовскому с Козловым удалось за четыре месяца выяснить сложную систему рельефа Западного Нань-Шаня, его границы и особенности горных хребтов.

Летние исследования Нань-Шаня проходили на большой высоте, где, по воспоминаниям Козлова, «и летом мороз доходил до 10°, а за ночь путники засыпаются снегом на несколько вершков». В течение первой зимы практически весь отряд переболел дифтеритом, многие постоянно испытывали недомогание. Сам Роборовский так писал о своих болезнях: «Еще в разъезде я заболел насморком, мучавшим меня и не дававшим уже более полумесяца спать по ночам; язвы в горле тоже усилились, а кроме того, давало себя знать расстройство желудка. Все эти болезни изнурили и ослабили мой организм настолько, что последние дни я с трудом высиживал на лошади денной переезд».

Но все плохое когда-то кончается. Покинув Нань-Шань, экспедиция направилась в сторону теплого Сычуаня. Поднявшись на высокогорный хребет Амнэ-Мачин, почитаемый буддистами как «священные горы», отряд остановился вблизи перевала, за которым открывалась долина Хуанхэ, населенная разбойными тангутами.

Именно там и произошло несчастье, не только расстроившее планы экспедиции, но и, возможно, во многом изменившее всю дальнейшую историю изучения Центральной Азии. 9 февраля 1895 года тридцатидевятилетнего Роборовского внезапно поразил инсульт, в результате чего правая половина его тела была парализована.

Вот как он описывал происшедшее: «Около полуночи я проснулся со страшной головной болью и шумом в затылке, ежесекундно теряя сознание. Во всей правой стороне тела я чувствовал какое-то одеревенение, онемение и полнейшую неспособность чем-либо двинуть. Сейчас же у меня мелькнула мысль о параличе. Никакие старания как-нибудь разбудить моих соседей или П.К. Козлова, или В.Ф. Ладыгина, не имели успеха; одеревяневший и как бы обожженный язык отказывался выговорить какое-либо слово; вызывались лишь слабые мычания… наконец, один громкий, вырвавшийся из горла звук разбудил Козлова. Но объяснить ему ничего я не мог, и когда он зажег свечу, я страшным усилием открыл один глаз (другой не слушался). Осветив палатку, он сам понял мое положение. Владея левой рукой, я объяснил свое желание положить на голову лед…При помощи мычания и жестов… я сумел объяснить мое желание быть растертым в пораженной половине.

Как начальнику экспедиции, Роборовскому пришлось отдать приказ повернуть назад. Такое решение было для него мучительным: «Я не допускал мысли о том, что это задержит наше движение в Сучуань… Возможность невыполнения задачи, намеченной и взлелеянной еще в Петербурге, вызывала молчаливые слезы, сердце невыносимо больно сжималось. Помириться с этой мыслью мне казалось невозможным».

Руководство экспедицией принял Козлов. На этом испытания не закончились. Буквально спустя несколько дней экспедиция подверглась нападению большого отряда тангутов. Впоследствии Козлов писал, что их атаковало более двухсот всадников. К счастью, нападение произошло не во время перехода, а на стоянке. Это позволило быстро организовать круговую оборону. Тангуты атаковали яростно, но беспорядочно. Поэтому все их атаки были отбиты, причем без потерь с нашей стороны. Любопытно, что Роборовский, будучи наполовину парализован, тоже отстреливался, оперев берданку на патронный ящик.

Когда тангуты умчались прочь, Козлов подбежал к упавшему от бессилия Роборовскому. Тот улыбаясь прошептал:

– Сегодня на нашей стороне была не только сила оружия, но и сила духа, которую питает любовь к Родине!

После боя экспедиция с трудом добралась до селения Курлык, где располагался временный склад. Обратный путь экспедиции был нелегким. Особенно тяжел был первый месяц. Отряд двигался по каменным карнизам и горными кручам, поднимаясь все выше и выше. А следом за отрядом с посохом в руках едва шел больной Роборовский, поддерживаемый верным казаком.

В Петербург Роборовский и Козлов вернулись в январе 1896 года. Несмотря на незавершенность экспедиции, ее результаты превзошли все ожидания. И хотя Роборовскому с Козловым не удалось добиться главной цели – пройти в Сычуань, была сделана топографическая съемка на протяжении более шестнадцати тысяч верст, нанесены на карту более двадцати двух тысяч квадратных верст, точно определено расположение Люкчанской впадины относительно уровня моря, проведены уникальные метеорологические наблюдения и высотные определения; собрана огромная зоологическая коллекция, включая двести пятьдесят шкур и тридцать скелетов редких животных, собран ботанический гербарий из почти полутора тысяч видов. К этому необходимо еще добавить ландшафтные описания, этнографические и археологические материалы, а также бесценную военно-политическую информацию. Козлов представил полный отчет об экспедиции, изданный под заглавием «Отчет помощника начальника экспедиции П.К. Козлова».

Ученый секретарь Русского географического общества А.В. Григорьев справедливо назвал эту экспедицию «одной из замечательнейших и плодотворнейших экспедиций новейшего времени». 13 января 1896 года Роборовский и Козлов были представлены императору Николаю II. В тот же день император лично произвел Роборовского в капитаны и ему была назначена пожизненная пенсия в размере 600 рублей в год, а Козлов был произведен в поручики. Год спустя Русское географическое общество наградило Роборовского своей высшей наградой – Большой Константиновской медалью.

После окончания экспедиции больной Роборовский несколько месяцев жил в Петербурге, где лечился и разбирал свои коллекции. При этом большую часть времени проводил в обществе своей невесты, готовясь к свадьбе. В одном из писем того времени он писал: «…Я до осени не могу устроить окончательно своего счастья в будущем. Но я все-таки считаю себя счастливым, что имею теперь много времени, чтобы посещать Лидию Александровну, где я чувствую себя очень хорошо и забываю все свои болезни».

Увы, Роборовскому все еще не хватало сил, чтобы взяться за написание большого отчета об экспедиции. По совету врачей он отправился в немецкий курортный городок в Шварцвальде.

Вернувшись и почувствовав себя лучше, капитан устроил свою личную жизнь. После свадьбы супруги Роборовские совершили поездку в Крым и на Северный Кавказ. Благодаря этой поездке и лечению, состояние Роборовского заметно улучшилось, и он принялся за описание экспедиции. Однако работа двигалась очень медленно.

По воспоминаниям сотрудника картографической фабрики Д.К. Иванова, часто встречавшегося со знаменитым разведчиком в это время, «Роборовский, несмотря на свою болезнь, был тогда еще строен; его высокий рост и пропорциональное сложение говорили о природной силе и крепости организма. Лицо с русыми волосами и русой бородкой было болезненно, но мужественно и красиво».

Один из знавших Роборовского людей писал: «Простой, негордый, от природы веселый и остроумный характер Всеволода Ивановича сразу располагал к нему. Всегда вокруг него создавались кружки зачарованных его словами слушателей, которых он заражал своей энергией и страстью к путешествиям, большой любовью к природе. Его мысли и слова всегда были проникнуты чувством восхищения перед своим учителем Пржевальским, заветам которого он был предан до бесконечности».

Отчет Роборовского об экспедиции был опубликован Русским географическим обществом в трехтомном издании в 1899–1900 годах. В 1901 году Роборовского произвели в чин подполковника, а два года спустя он был уволен со службы «по болезни» с награждением чином полковника, мундиром и пенсией. В это время он пережил второй инсульт, который окончательно приковал его к постели, превратив в полного инвалида. Теперь один из последних героев Большой Игры не мог не только самостоятельно передвигаться, но и с трудом говорил.

23 июля 1910 года полковник Всеволод Роборовский умер от третьего инсульта в своем имении Тараки и был похоронен на кладбище в селе Овсище. Гроб на кладбище сопровождала лишь небольшая процессия местных помещиков и крестьян. Так получилось, потому что в Петербурге о смерти Роборовского узнали не сразу.

О вдове и дочери Всеволода Ивановича известно лишь то, что они обе умерли в Ленинграде в годы блокады. Ныне в России не осталось в живых никого из его потомков.

Всеволод Роборовский прожил героическую жизнь, целиком отданную служению Отечеству и науке. Этот отважный разведчик и путешественник, исследователь природы и народов Центральной Азии, внес значительный вклад в военно-политическую географию, картографию, метеорологию, зоологию и ботанику. Сегодня имя Роборовского носят двадцать восемь родов растений и десять родов и видов животных, а также ледник в горном массиве Табын-Богдо-Ола в Монгольском Алтае вблизи российской границы.

В 1899–1901 годах состоялась первая самостоятельная экспедиция Козлова. Она именовалась Монголо-Камской. Кам – одно из названий Страны снегов, то есть Восточного Тибета. Область Кам на востоке Тибета была еще почти не изучена. Козлов же стремился идти дальше – к заветной мечте Пржевальского – запретной для иностранцев столице Тибета Лхасе. Экспедиционный отряд был укомплектован в традициях Пржевальского – помимо начальника три офицера и четырнадцать казаков. В состав экспедиции вошли поручик лейб-гвардии Кавалергардского полка Казнаков, исполнявший обязанности топографа, и губернский секретарь, ботаник Ладыгин. Оба ранее участвовали в экспедиции Роборовского. Конвой состоял из 17 нижних чинов. В поход отправился и ветеран трех экспедиций Пржевальского казачий урядник Пантелей Телешов, исполнявший обязанность старшего препаратора. Телешов был самым опытным в разведывательном отряде. Грудь ветерана украшали Георгиевские кресты 4-й и 3-й степени и серебряная медаль «За усердие».

Надо сказать, что Козлову везло на покровителей. Если на первом этапе таковым был сам Пржевальский, то после его смерти опеку над молодым и перспективным разведчиком-исследователем взял никто иной, как знаменитый вице-председатель Русского географического общества Семенов-Тян-Шанский. Было ли это откровенным везением, или же Козлов обладал особым обаянием, привлекающим к себе людей, сегодня мы уже не узнаем. Возможно, присутствовало и первое, и второе.

Английская разведка в России, внимательно наблюдавшая за приготовлением экспедиции Козлова, своевременно доложила в Лондон: «Не удовлетворившись планами захвата порта в Персидском заливе, Россия намерена опередить нас в Тибете. Цель поручика Козлова – Лхаса».

Местом сбора участников экспедиции стал Омск, откуда они неделю плыли на пароходе вверх по Иртышу до Семипалатинска, а оттуда по почтовому тракту добрались к своей экспедиционной базе – станицу Алтайскую (ныне поселок Кабырга).

В Алтайской Козлов задержался на месяц, занимаясь перед непосредственным началом похода окончательной подготовкой. Не теряя времени, сам начальник экспедиции совершил несколько поездок на Нарымский хребет, где записывал местные легенды о легендарном Беловодье. Там же в Алтайской у Козлова произошла встреча со случайно оказавшимся там исследователем ледников Алтая и Тянь-Шаня В.В. Сапожниковым.

Из станицы Алтайской экспедиционный отряд двинулся на плато Укок и далее в Монгольский Алтай, в бассейн реки Кобдо (Ховд). Разведчики дошли до озера Хар-Ус-нуур, которое поразило Козлова обилием птиц. Затем Козлов проследовал вдоль северного подножия Гобийского Алтая мимо озер Бооне-Цагаан-нуур и Орог-нуур на восток в пустыню Гоби. Там он повернул на юг к истокам реки Хуанхэ, в бассейн Янцзы и к истокам Меконга.

Из письма Козлова тогдашнему российскому посланнику в Китае М.Н. Гирсу, отправленного в мае 1900 года: «С приходом экспедиции в Цайдам первый период деятельности экспедиции окончен, можно сказать, благополучно. Благодаря отличным отношениям с китайцами и монголами мои сотрудники Казнаков и Ладыгин могли сильно отдаляться от главных сил экспедиции. Поэтому Китайский Алтай хорошо исследован. Не меньшие результаты экспедиция приобрела и в Центральном Гоби, где проложено три маршрута 10-верстного масштаба. Нарастающие коллекции были отправлены в Россию из Кобдо (западная часть Монголии. – Авт.) с помощью русских купцов из ближайшего от Урги пункта благодаря благожелательности монголов. В провинции Гансу при кумирне Чертын-тон на Тэтунге экспедиция пробыла один месяц, собрала богатую коллекцию зверей и птиц, в то же время участники отдохнули после напряженных работ в Гобийской пустыне… На днях выступаем в Тибет… Маршрут предстоящей экспедиции следующий: озера и верхняя извилина Хуанхэ, затем – северо-восточная провинция Тибета – Кам, где рассчитываем зимовать… Находясь в Тибете, будем надолго отрезаны от цивилизации… Уходя в Тибет, я беру с собой все намеченное серебро. Обратный путь от Цайдама до России прошу обеспечить покупкой серебра на сумму 1500 р. и высылкой его в Синин для выдачи при обратном возвращении (в августе 1901 года). ГО[3] будет благодарно Вам за то, что содействовали облегчению в общении с китайскими властями во время экспедиции. Также и за присылку писем, смягчающих наши нравственные и физические невзгоды вдали от дорогого Отечества».

В Сино-Тибетских горах Козлов прошел на юг до 32° северной широты. Увы, добраться до неприступной Лхасы Козлову так и не удалось. В отчете об итогах экспедиции Козлов пишет о боевых столкновениях в октябре 1900 года: «Вступив во владения Лхасы, в районе реки Меконг экспедиция была задержана вооруженными тангутами. Желая продолжать путь мирно, я свернул в сторону, но на другой день 28 октября был остановлен вторично. В стычках убито около 30 тангутов, у нас потерь нет».

Оставалась еще надежда, что проход к Лхасе разрешат официальные власти, но этого не произошло. В селении Чамдо, в четырехстах верстах от Лхасы, Козлов получил отказ на дальнейшее продвижение к столице. «Далее идем на Желтую реку», – записал он с горечью в своем дневнике.

В апреле следующего года, когда экспедиция уже шла обратным маршрутом, произошло еще одно столкновение с тангутами. В тот момент экспедиция находилась в районе хребта Русского Географического Общества (название хребта дано Козловым), расположенного в долинах рек Меконг и Янцзы в районе Кама, где жили кочевники. При встрече с экспедицией последние «стали проявлять воинственность». Из отчета Козлова: «Предчувствуя недоброе, мы перешли на военное положение: наполнили свои сумки патронами, усилили ночные дежурства и спали не раздеваясь. Во время движения каравана высылались дозоры, обнаруживавшие сторожевые отряды тибетцев. Наконец, стало ясно, что экспедиция вновь заперта, что ей предстоит во что бы то ни стало пробиваться силою… 25 апреля 1901 года… на гребнях гор были замечены тибетцы, численностью 250–300 человек. Развернувшись в конном строю, издавая воинственные крики, они открыли по экспедиции огонь из фитильных ружей. Когда экспедиция дала отпор, тибетцы отступили». Несмотря на многократное превосходство в силах, нападавшие были отбиты. С нашей стороны обошлось без потерь.

Однако мир, как известно, живет слухами, и вскоре в Петербурге были получены смутные известия, что экспедиция Козлова еще в декабре 1900 года была полностью истреблена тангутами на реке Хатунь в Кукуноре. Прошло еще несколько томительных месяцев ожидания, пока, наконец, не пришло сообщение, что все члены экспедиции живы и здоровы.

На обратном пути Козлов со своими спутниками прошел через Цайдам и Улан-Батор в пограничную Кяхту. Вспоминая о перенесенных трудностях, Козлов писал: «Каравану приходилось то подниматься на кручи и следовать вдоль опасных карнизов, то спускаться на дно глубоких ущелий и переправляться вброд через ручьи и речки… Лето 1901 года было здесь особенно богато атмосферными осадками; тропинки несколько раз размывались и вновь исправлялись. Отряду пришлось поработать немало, а ее начальнику поболеть душою при виде, как неуверенно пробирается караван по скользкому глинистому обрыву. Того и гляди, что полетит тот или другой вьюк с коллекциями или инструментами, и в один несчастный миг страшно подумать – все труды пропадут даром; такого рода несчастья никогда не забудешь»

Из Кяхты, уже по Сибирскому тракту, участники экспедиции вернулись в Европейскую Россию.

Хотя Козлову так и не удалось добраться до Лхасы, неудачной его экспедицию назвать никак нельзя. Наоборот, ее научные результаты превзошли все ожидания – Козлов привез в Петербург огромную и необычайно разнообразную естественно-историческую коллекцию, интересные этнографические сведения о кочевых племенах Тибета, ценнейшие данные по зоогеографии совершенно неизученных областей Центральной Азии. В результате этой экспедиции, прошедшей с топографической съемкой около десяти тысяч верст, были нанесены на карту крупнейшие хребты в Восточном и Центральном Тибете (уже упоминавшийся хребет Русского Географического Общества, хребет Водораздел (бассейнов Хуанхэ и Янцзы), хребет Рокхилла и другие). В результате этого путешествия Козлов дал подробные описания многочисленных физико-географических объектов маршрута – озер (в том числе озера Кукунор, лежащего на высоте 3,2 км и имеющего в окружности 385 км), истоков рек Меконга и Ялуцзян (крупного притока реки Янцзы), ряда величайших гор, в том числе двух мощных хребтов в системе Кунь-Лунь, неизвестных до тех пор науке. Один из них Козлов назвал хребтом Дютрейль-де-Рэнса, по имени известного французского путешественника по Центральной Азии, незадолго перед тем погибшего в этих местах от рук тибетцев, а другой – хребтом Вудвиль-Рокхиль в честь английского путешественника. Так что Большая Игра Большой Игрой, но должное своим соперникам русские разведчики отдавали. В данном случае перед нами пример высшего благородства, проявленного Козловым. Увы, англичане такими порывами в истории Большой Игры замечены не были…

В ходе экспедиции было сделано около двухсот фотоснимков; привезено 1200 экземпляров горных пород, свыше 30 тысяч экземпляров растений, зоологическая коллекция состояла из 300 шкур млекопитающих, 10 скелетов, 1500 образцов птиц, 500 экземпляров рыб и пресмыкающихся, 30 тысяч насекомых. Фактически по итогам экспедиции Козлова можно было открывать огромный самостоятельный музей!

Участникам экспедиции удалось собрать важные военно-политические, географические и этнографические сведения. Эти данные впоследствии составили основу аналитических записок офицеров Генерального штаба, выступавших в 1901–1903 годах за оказание секретной военной помощи Тибету, с целью отделения его от Цинской империи и установления там российского протектората.

Исследования Козлова получили высокую оценку мирового научного сообщества. Монголо-Тибетская экспедиция была описана Козловым в двух больших томах – том первый – «Монголия и Кам» и том второй – «Кам и обратный путь». В 1902 году по итогам экспедиции Петр Кузьмич Козлов получил высшую награду Русского географического общества – Константиновскую золотую медаль.

Не оставляя надежды на новые путешествия, Козлов в те дни писал: «Путешественнику оседлая жизнь, что вольной птице клетка. Лишь только пройдут первые порывы радости по возвращении на родину, как опять обстановка цивилизационной жизни со всей своей обыденностью становится тяжелой. Таинственный голос дали будит душу, властно зовет ее снова к себе».

В октябре 1904 года, в ходе начавшейся Русско-японской войны, произошел инцидент у Доггер-банки, когда корабли 2-й Тихоокеанской эскадры, следовавшей на помощь сражающемуся Порт-Артуру, по ошибке обстреляли английские рыболовецкие суда, приняв их за японские миноносцы. Этот инцидент едва не поставил Россию и Англию на грань войны. Почти в то же время англичане, как мы уже писали выше, неожиданно вторглись в Тибет и захватили Лхасу. Верховный правитель Тибета Далай-лама XIII Тхуптэн Гьяцо вынужден был бежать в столицу Монголии Ургу.

Оценив всю сложность политической ситуации на Тибете, российское правительство срочно направило Козлова во главе секретной миссии в Ургу прозондировать планы укрывавшегося там Далай-ламы относительно оказания ему помощи в возвращении в Тибет. Военный министр Куропаткин поручил Козлову сопровождать Далай-ламу и фиксировать в беседах с ним сведения, которые полезны для России, а также собирать военно-политическую информацию о Монголии и Западном Китае.

В апреле 1905 года Козлов прибыл в Ургу и после встречи с Далай-ламой XIII сообщил в Петербург об ожидании тибетским лидером признания независимости Тибета странами Европы при посредничестве России.

Первоначально Козлов даже договорился сопроводить главу буддистов в Лхасу под «русским конвоем». Фактически это значило, что нашему военному отряду во главе с Далай-ламой предстояло вышвырнуть англичан с Тибета. После этого в Лхасе должен был остаться наш гарнизон. Дерзкий план имел все шансы на успех. Однако в последний момент в Петербурге отказались от столь смелого предприятия – начинать боевые действия с англичанами в Центральной Азии, не окончив войну с японцами на Дальнем Востоке, было слишком рискованным. Как показали последующие события Русско-японской войны, данное решение было единственно правильным.

Результатом миссии Козлова в Ургу стала организация тайного отъезда Далай-ламы в декабре 1906 года сначала в монастырь Кумбум, а затем в Лхасу. Увы, план Генерального штаба о привлечении Далай-ламы на нашу сторону удался лишь наполовину из-за решения нового министра иностранных дел Извольского отказаться от аккредитации российского политического представителя в Лхасе. Причина такого решения министра иностранных дел была все та же – боязнь разгневить и вызвать ответную реакцию англичан.

В конце мая 1907 года совет Русского географического общества одобрил очередную экспедицию Козлова – на этот раз Монголо-Сычуаньскую. Учитывая достигнутые к этому времени договоренности с Англией по Центральной Азии и фактическое окончание Большой Игры, разведывательные задачи (они, разумеется, все равно были) отошли на второй план. Главной же целью экспедиции было определено установление точного места расположения развалин древнего города Хара-Хото (Хаар-Хот – по-монгольски), его изучение, а также исследование монгольского озера Кукунор.

Проект поддержал император Николай II, пригласивший разведчика и исследователя к себе на аудиенцию в Петергоф. Николай внимательно расспросил Козлова о его планах, после чего выделил ему пять тысяч рублей из личных средств. В июне Козлове получил письмо от участника предыдущей экспедиции, казака-бурята Цогто Бадмажапова. К моменту приглашения в экспедицию Бадмажапов трудился представителем одной из российских торговых фирм в Китае.

Надо сказать, что Бадмажапов был не просто урядником Забайкальского казачьего войска. Он являлся учеником знаменитого буддийского ламы Авгара Доржиева, благодаря которому получил европейское образование. Бадмажапов был признанным специалистом по буддизму, знал несколько восточных языков, поэтому в экспедиции был просто незаменим как переводчик и знаток местных обычаев. Уже быв в прошлой экспедиции Козлова 1899–1901 годов, он оказал огромные услуги Козлову. Именно поэтому тот снова обратился за помощью к Бадмажапову и получил его согласие на участие в экспедиции. При этом у Бадмажапова была своя мечта. Он уже давно собирал сведения о неком древнем заброшенном городе посреди пустыни Гоби и мечтал его найти. О мертвом городе Бадмажапов написал письмо вице-председателю Русского географического общества Семенову-Тян-Шанскому, а также сообщил ему, что он собирается найти этот город, после чего написать о находке «маленькую брошюру».

Вообще-то, о городе-призраке в песках Эдзин-Гола наши ученые-географы были наслышаны от местных кочевников и ранее. Хара-Хото лежал на пути экспедиции 1886 года Григория Потанина в 1886 году и экспедиции 1893 года Владимира Обручева. Однако в обоих случаях открытия не произошло, проводники преднамеренно провели исследователей в обход развалин. О своих мечтах найти таинственный город Бадмажапов рассказал и Козлову, после чего тот также увлекся этой идеей.

На этот раз помощниками в экспедицию Козлов пригласил топографа П.Я. Напалкова, геолога Московского университета А.А. Чернова, а также собирателя растений и насекомых С.С. Четыркина. Во главе конвоя, численностью в десять человек, как и в предыдущем походе, Козлов назначил казака Григория Иванова. Из прежних спутников в роли охотников и препараторов были казаки-забайкальцы П. Телешов, А. Мадаев, а забайкальский казак Е. Полютов был по совместительству и переводчиком с китайского.

Если предыдущая экспедиция Козлова стартовала из предгорий Алтая, то Монголо-Сычуаньская экспедиция 1907–1909 годов началась от забайкальской Кяхты. В начале декабря 1907 года Козлов прибыл в Кяхту, где его гостеприимно приняли в местных купеческих семействах.

Из Кяхты участники экспедиции со всеми грузами перебрались в Ургу (Улан-Батор). Оттуда в начале 1908 года экспедиция двинулись на юг через пустыню Гоби к Наньшаню и еще неисследованному озеру Кукунор (Хëх-нуур, по-монгольски. Цинхай, по-китайски). В январе в Гоби стоял мороз минус 47 градусов, поэтому начало похода было предельно экстремальным.

Надо сказать, что в пустынях, как и в степях, информация о чужестранцах распространяется, несмотря на кажущуюся безлюдность, очень быстро. Поэтому известия о доброжелательном отношении Козлова к местному населению быстро достигли Внутренней Монголии. Возможно, именно поэтому Козлов не столкнулся с тем недоверием и, как следствие с обманом, проводников, которые сознательно уводили предыдущие экспедиции от мертвого города. И если ранее монголы не спешили давать сведения о точном местонахождении «древних развалин», прежде всего, из-за страха навлечь на себя беду со стороны «хозяина» мертвого города, то Козлову те же монгольские араты, наоборот, помогли. Однако решающую роль в нахождении города сыграл уже знакомый нам урядник Бадмажапов. Именно он сумел разговорить проводников и те повели экспедицию в нужном направлении.

На третий месяц тяжелейшего похода по заснеженным пескам Гоби отряд Козлова, наконец, вышел к реке Эдзин-гол, на берегу которой и обнаружили развалины древнего города. С первого дня пребывания там стало понятно, что совершено археологическое открытие мирового значения. Мертвый город посреди безжизненной пустыни представлял собой грандиозное зрелище. Крепостные стены опоясывали ориентированный по сторонам света прямоугольник 440 на 360 метров. Всюду возвышались культовые буддийские ступы-субурганы. Городские постройки были засыпаны песком. «Стоило копнуть любой закругленный холмик дома, – писал в своем дневнике Козлов, – как за сухой землей вскоре обнаруживались солома, циновки, устои дерева… К вечеру наша палатка уже представляла маленький музей, малое собрание предметов Хара-Хото…»

Увы, когда начались раскопки, нанятые для работ местные жители боялись даже близко подходить к развалинам, считая это место небезопасным. Даже предложенная высокая плата «за каждую добытую вещь в Хара-Хото не могла побудить туземцев начать раскопки». Сами раскопки длились четыре дня. Наиболее интересными находками оказались рукописи, написанные китайскими иероглифами, буддийская иконография и… бумажные ассигнации. Все это было направлено вместе с донесением в Петербург, а исследователи, оставив таинственный Хара-Хото, продолжили поход, направляясь уже к не менее таинственному озеру Кукунор.

К озеру исследователи-разведчики подошли уже весной. Они тщательно изучили Кукунор с островом Койсу. По водам озера Кукунор на брезентовой лодке Козлов и его спутники совершили первое в его истории плавание. Они измеряли глубины, описывали берега и Куйсу, изучали окрестности. Далее Козлов обследовал огромную малоизвестную территорию Амдо в излучине среднего течения реки Хуанхэ.

В начале марта 1909 года, будучи в Восточном Тибете, в монастыре Гумбум, Козлов снова встретился с Далай-ламой. Чтобы не провоцировать англичан, он говорил с духовным вождем Тибета не как уполномоченный Российской империи, а как представитель Русского географического общества, то есть не как разведчик-офицер, а как частный гражданский путешественник. Далай-лама интересовался найденными в Хара-Хото древностями и пригласил Козлова посетить Лхасу, надеясь на будущие «дружеские отношения» с Россией.

Козлов задержался в монастыре на две недели. Официально – чтобы обучить фотографии молодого монаха Намгана. Хотя учил его, видимо, не только фотографии. Четыре года спустя Намган станет… военным министром независимого Тибета.

Прощаясь, Далай-лама передал Козлову подарки, «состоящие из золотого песка, буддийских бронзовых статуэток и даров местной тибетской природы – шкур и шкурок пушных зверей и тибетской шерстяной ткани цвета бордо». При этом Далай-лама снова усиленно приглашал Козлова в Лхасу, снабдив его особым пропуском.

Установление близких отношений с Далай-ламой и его окружением имело не только важное политическое значение с точки зрения укрепления русско-тибетских связей, но было весьма полезным Козлову и как исследователю. Ведь оно открывало двери в запретную для европейцев Лхасу.

В оазисе Гуйдуй Козлова догнала корреспонденция из Петербурга. Ученые из Русского географического общества сообщали, что присланные Козловым рукописи «на неведомом языке», денежные ассигнации – это древнейшие бумажные документы монгольской династии Юань, причем все – уникальные экземпляры. Хара-Хото специалисты посчитали столицей тангутского царства Си Ся, о котором было известно лишь то, что оно существовало в XI–XIII веках. В силу чрезвычайной важности произведенного открытия руководство Русского географического общества предложило Козлову изменить план экспедиции и возвращаться в Хара-Хото, чтобы продолжить раскопки.

В январе 1909 года на обратном пути, проходя северо-восточный Тибет, экспедиция оказалась на территории кочевников-тангутов, обитавших в Северо-Восточном Тибете. Племя это имело плохую славу беспокойного и воинственного, ведь главным занятием тунгутов была охота и разбойничьи набеги.

Сам Козлов так объяснял воинственность тангутов-амдосцев: «Разборку и сборку европейских ружей амдосцы усвоили прекрасно, и всякого рода манипуляции с ними они проделывают с замечательною ловкостью и умением. Сидя дома, от скуки амдосец берет ружье, холит, нежит и ласкает его… Нетрудно допустить, с какою завистью амдосцы посматривали на наш караван, на наши вьюки, на наше вооружение. Я положительно убежден, что ничто другое не соблазнило, не толкнуло амдосцев решительно броситься на нас, как только наши винтовки».

Чтобы избежать столкновений с тангутами, приходилось задабривать их серебром, отрезами ткани, плитками чая, флягами спирта, охотничьими принадлежностями. Платили за все: то за навязанных проводников, то за умышленно увеличенное ими расстояние пути, то за ложные сведения о подстерегающих экспедицию соперничающих шайках. Преодолевая январскую стужу горной местности, отряд Козлова пребывал поэтому в постоянной готовности отразить их разбойничью атаку.

В своей книге об экспедиции Козлов впоследствии писал: «…Устраивались на ночь рядом с экспедиционными палатками и волей-неволей не смыкали глаз. Спали только наиболее усталые, спали тогда, когда от сильного переутомления притуплялись все чувства и страх смерти, призрак которой не раз витал над нами… Сколько раз систематически туземцы готовили нам Варфоломеевскую ночь. Во время ночных дежурств я сам часто наблюдал большие разъезды разбойников, которые, остановившись в отдалении, часами смотрели на наш бивак, следя за часовыми и как бы не решаясь напасть. Изучив дежурных, разбойники внезапно вскакивали в седла и быстро исчезали, теряясь в глубоком мраке… Стоишь, бывало, на дежурстве у бивака в самую глухую полночь, сжимаешь винтовку закоченелыми руками, прислушиваешься и чутко ловишь малейший шорох… Томительно тянется время; отстояв, наконец, положенные пять-шесть часов, торопишься в палатку отдохнуть перед следующим переходом, но лютый двадцатиградусный мороз дает себя чувствовать: постель холодна как лед, и никакое одеяло не может согреть закоченевшие члены. Так усталый и сонный ежишься до самого утра и забываешься лишь на один-два часа, после того как дежурный казак немного согреет палатку походной печью».

Как оказалось, постоянную бдительность в своем маленьком отряде Козлов поддерживал не зря… В один из дней очередной тангутский князь, гостеприимно приняв Козлова, угощал его тибетским чаем с солью и маслом яка, печеньями, жаренными на бараньем жире, то есть принимал как самого дорогого гостя. Однако на самом деле коварный кочевник решил усыпить бдительность русских, а затем всех перебить, дабы завладеть их оружием.

Глубокой ночью после приема у князя наш лагерь был внезапно атакован. Но все вышло совсем не так, как планировали кочевники. «В ожидании чего-то недоброго мы решили спать в полной боевой готовности, с оружием в руках…» – вспоминал Козлов. В середине ночи лагерь неожиданно был атакован сотенным отрядом диких номадов, мчавшихся в карьер с пиками наперевес. Подпустив атаковавших поближе, Козлов приказал открыть огонь. Не ожидавшие такого отпора, разбойники не выдержали и, не доскакав какой-нибудь сотни шагов, круто повернули, скрывшись в глубокой лощине… «Не стой мы в полной боевой готовности навстречу этому грозному урагану, ничто не спасло бы нас от стремительности разбойников – их пик и сабель», – вспоминал впоследствии Козлов.

Спустя неделю экспедиция вновь столкнулась с очередной шайкой тангутов, в результате чего из них было ранено двое разбойников. После этого тангуты вступили в переговоры, требуя компенсацию за раненых сотоварищей, в противном случае угрожали новыми нападениями. При этом во время переговоров разбойники то и дело нацеливали на Козлова свои длинные пики, «выбирая для удара лишь более удобный момент». Чтобы не накалять ситуацию, Козлов пожертвовал наглым разбойникам «порядочную сумму серебра». После этого отряд Козлова поспешил как можно быстрее покинуть негостеприимную территорию.

До Хара-Хото экспедиция добралась лишь в конце мая 1909 года. В течение последующего месяца участники экспедиции проводили раскопки в мертвом городе. Работа летом в пустыне из-за жары шла очень тяжело, поэтому Козлов предложил обследовать расположенные за пределами города ступы-субурганы.

Здесь Козлову сопутствовала редкая удача. Субурган, на котором он остановил свой выбор, оказался тайником и был буквально набит древними рукописями и книгами. Всего было найдено более шести тысяч экземпляров, а также богатейшая буддийская иконография, причем все в превосходной сохранности. В своем дневнике Козлов торжествуя записал: «Счастье вручило мне дорогой субурган!»

Среди находок Козлова оказался тангутско-китайский словарь «Чжан чжун чжу» («Жемчужина в руке»), свод законов царства Си Ся, печатные книги и коллекция ксилографий (клише) для печатания книг, свидетельствовавшие, что у тангутов книгопечатание было развито задолго до того, как оно появилось в Европе. Огромный интерес представляли найденные печатные бумажные деньги, составившие единственную в мире коллекцию бумажных денег Танской династии XIII–XIV веков. Раскопки в Хара-Хото дали также богатый набор статуй, статуэток и всевозможных фигурок культового значения и более трехсот буддийских икон, писанных на дереве, шелке, полотне и бумаге, многие из которых имели не только огромную историческую, но и художественную ценность.

Уникальных артефактов было так много, что караван просто не мог все увезти. Поэтому Козлов решил спрятать часть найденных сокровищ на месте, полагая, что ему в обозримом будущем удастся организовать в Хара-Хото еще одну экспедицию.

Покинув Хара-Хото, экспедиция через пустыню Гоби двинулась на Ургу, а уже оттуда вернулась в Россию.

Еще до того, как участники экспедиции достигли Петербург, российские и зарубежные издания прославили Петра Козлова и его открытие.

По возвращении Русское географическое общество устроило в честь Козлова торжественный прием, а в начале 1910 года организовало выставку находок из Хара-Хото, длившуюся три месяца и имевшую огромный успех.

Итоги экспедиции принесли Козлову высшие награды Итальянского и Лондонского географических обществ, премию Французской академии наук, а Русское географическое и Венгерское географическое общества избрали его своим почетным членом.

Был отмечен Козлов и по военной линии. За выполнение разведывательных задач в ходе экспедиции он получил чин полковника Генерального штаба «за отличие».

Открытие и раскопки Хара-Хото принесли Козлову и всемирную славу. Ведь именно благодаря открытию Козлова, ученым удалось восстановить историю забытого тангутского государства Си-Ся, просуществовавшего в 982—1227 годах на территории современного Северного Китая.

Помимо открытия Хата-Хоро экспедицией были собраны важные этнографические материалы о народах Монголии и Тибета. Помимо ценного географического материала Козлов привез также многочисленные коллекции животных и растений, среди которых оказалось немало новых видов и даже родов. Результаты экспедиции были впоследствии описаны Козловым в изданной им в книге «Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото»

Впрочем, в огромной бочке меда не обошлось и без ложки дегтя. Став объектом всеобщего почитания, Козлов почему-то сразу забыл о роли казачьего урядника Цогто Бадмажапова, благодаря которому и был найден Хара-Хото. Это очень обидело бурятского казака, и он обратился в Географическое общество за справедливостью. В ответ ученые мужи возмутились выходкой «какого-то бурята», обвинив его в «нетактичности». Но Бадмажапов был не робкого десятка. Он написал Козлову письмо, что будет добиваться восстановления справедливости, пригрозив, что начнет писать во все газеты о том, как его незаслуженно обидели.

В ответ Козлов посоветовал бывшему подчиненному не поднимать скандала, объясняя, что экспедиция, дескать, снаряжалась в глубокой тайне, чтобы не вызвать противодействие англичан, поэтому, мол, Бадмажапова и не наградили. Разумеется, это было ложью. Ни о какой секретности экспедиции Козлова речи не было и в помине. Наоборот, о ней тогда только и писали. Более того, о какой секретности относительно англичан могла вообще идти речь, когда английское Королевское географическое общество за открытие Хара-Хото наградило Козлова своей медалью!

Понимая, что упрямый бурят может подпортить его репутацию, Козлов, наконец-то, подсуетился, добившись того, что Бадмажапова наградили орденом Святой Анны 4-й степени «За храбрость» и произвели в чин подхорунжего. Одновременно Русское географическое общество наградило Бадмажапова серебряной медалью, а также выделило деньги на издание брошюры, о которой урядник так давно мечтал.

По итогам экспедиции Георгиевским крестом 3-й степени был награжден забайкальский казак Полютов, а легендарный Телешов, получив солдатский Георгий 1-й степени, стал полным георгиевским кавалером.

О мужестве своих спутников Козлов впоследствии написал так: «Много времени прошло с тех пор, но зимнюю экскурсию в Амдо я помню, как сейчас и живо чувствую ее кошмарный ужас, словно переживаю снова самое путешествие в этой угрюмой, неприветливой стране. Вместе с тем Амдоское нагорье всегда будит во мне чувства глубокой благодарности и нежной дружеской привязанности к моим спутникам – избранникам русского народа, с которыми только и можно совершать такие подвиги».

Время после экспедиции 1907–1909 годов было лучшим в жизни Петра Козлова. Он находился в зените своей славы, был еще относительно молод и полон сил, мечтая поэтому о новых экспедициях и новых открытиях.

В 1910 году сорокасемилетний полковник Генерального штаба Петр Козлов отправился отдохнуть на французском курорте Берк-Пляж в Нормандии, где влюбился в восемнадцатилетнюю дочь петербургского врача Владимира Пушкарева Елизавету. Кому-то может показаться, что взрослый мужчина соблазнил молоденькую девушку. На самом деле все было не так. Инициативу в знакомстве проявила как раз Елизавета. Рассказы Козлова о его путешествиях произвели огромное впечатление на молодую женщину, и она влюбилась в рассказчика. При этом красавицей (если судить по дошедшим до нас фотографиям) Елизавета не была. Более того, у Пушкаревой был врожденный вывих тазобедренного сустава, поэтому она сильно хромала и ее часто мучили сильные боли.

Однако Елизавета была мужественной девушкой. Несмотря на мучавшую ее хромоту, она много ходила по трудным горным тропам, освоила верховую езду. Кроме этого, Пушкарева была прекрасно образована, свободно владела английским, немецким и французским языками. Главным же увлечением девушки была орнитология. Елизавета была настолько увлечена птицами, что могла часами говорить об их эмбриологии, морфологии, физиологии, систематике и географическом распространении. Надо ли говорить, что для Козлова, который сам был фанатиком и знатоком орнитологии, встреча с Пушкаревой подарила не только интересного собеседника, но и единомышленника. Родство романтических душ и любовь к природе и птицам сблизило Козлова и Пушкареву. Учитывая, что к этому времени со своей супругой Надеждой Козлова связывали лишь дети, которые к тому времени уже выросли, вполне понятно его решение переменить свою жизнь. Вернувшись в Петербург, Козлов добивается развода с женой и в 1912 году венчается с Елизаветой Пушкаревой в церкви Александро-Невской лавры. Надо сказать, что, несмотря на большую разницу в возрасте, брак с Пушкаревой был счастливым. В ее лице Козлов получил не только любящую жену, но и настоящего соратника и друга во всех своих предприятиях. При этом Елизавета не только разделяла увлечения мужа, она и сама стремилась участвовать в его экспедициях, несмотря на все трудности и опасности.

В 1910 году в Лондоне состоялось знакомство Козлова со знаменитым революционером-анархистом и географом Петром Кропоткиным. К идеям анархизма полковник Козлов оказался глух, но любовь к географии и геоморфологии сблизила этих незаурядных людей. Поэтому после расставания они продолжили оживленную переписку.

В феврале 1913 года Козлов был избран в члены постоянной природоохранной комиссии Русского географического общества.

В том же году вместе с женой Козлов впервые посетил недавно основанный бароном Фальц-Фейном в Херсонской губернии акклиматизационный зоопарк-заповедник Аскания-Нова. Увиденное превзошло все его ожидания, после чего Козлов написал несколько научных и научно-популярных книг про Аскания-Нова и помог Фальц-Фейну пополнить заповедник экзотическими животными и растениями, в том числе и редчайшими дикими лошадьми Пржевальского.

В 1914 году Козлов приступил к подготовке новой экспедиции. Она проектировалась как Монголо-Тибетская. Целью похода являлось дополнительное исследование развалин Хара-Хото и изучение Тибетского нагорья, главным образом бассейнов верхнего течения трех великих рек Азии – Янцзы, Меконга и Салуэна. В то же время Козлов втайне надеялся, что ему, наконец-то, удастся осуществить заветную мечту своего учителя Пржевальского – побывать в Лхасе. Тем более что на этот раз он не только имел статус личного друга Далай-ламы, но его официальное приглашение и особый пропуск в Лхасу. Казалось, что вожделенная мечта вот-вот станет былью.

Но в самый последний момент экспедиция, которая обещала стать настоящей сенсацией, была отменена. В августе 1914 года началась Первая мировая война и все в одночасье изменилось. Теперь полковнику Генерального штаба Козлову следовало думать уже не об открытиях древних городов, а о выполнении своего воинского долга. Вскоре Козлов действительно получает назначение в действующую армию – военным комендантом города Тарнов. И хотя это была далеко не передовая, забот у военного коменданта в прифронтовом городе с железнодорожной станцией, конечно, хватало. Несколько позднее Козлов исполнял аналогичную должность в Яссах.

В 1915 году в руководстве военного министерства нашли для Козлова должность, которая была ему значительно ближе. Полковник возглавил особую правительственную экспедицию в Монголию для закупок скота для действующей армии. Свою деятельность экспедиция развернула на огромном пространстве в Монголии, Маньчжурии и в Забайкалье. Благодаря большим денежным средствам, за время существования экспедиции были заготовлены для фронта миллионы пудов мяса. В иные месяцы баранины было так много, что железная дорога с трудом изыскивала вагоны для ее доставки в Петроград и на фронты. В конце 1916 года Козлову было присвоен чин генерал-майора.

А затем наступил 1917 год с его революциями и всеобщим хаосом. Об исследовании Тибета пришлось окончательно забыть. Октябрьскую революцию Козлов воспринял неоднозначно, но от сотрудничества с большевиками не отказался. Не последнюю роль в этом сыграла его востребованность новой властью.

Вскоре Козлова в качестве советского комиссара командировали в Аскания-Нова для спасения заповедника от разграбления. Такое назначение не было случайным: хорошо знакомый с самим зоопарком и его основателем Фальц-Фейном, Козлов еще до войны энергично выступал за скорейшую национализацию этого уникального уголка природы.

Увы, Аскания-Нова, расположенная рядом с Перекопом, оказалась почти в эпицентре самых горячих событий Гражданской войны. Через заповедник то и дело проходили отряды враждующих сторон. При этом уничтожались редкие звери, расхищались бесценные коллекции и имущество. Несколько раз Козлова чуть не расстреляли. Генерала царской армии и одновременно советского комиссара спасла лишь его всемирная известность да находчивость. Когда в заповедник входили белые, он надевал свой генеральский мундир, а когда красные – доставал мандат, подписанный Лениным. И то, и другое срабатывало.

В Петроград Козлов вернулся лишь в конце 1919 года. При этом его почти сразу пытались выселить из квартиры, которая приглянулась кому-то из новых начальников. Наверное, так бы и произошло, но за ученого заступился личный секретарь Ленина и близкий друг Козлова – Николай Горбунов.

С окончанием Гражданской войны у Козлова появилась надежда на возобновление исследовательской деятельности, на новую экспедицию в столь любимую им Центральную Азию. В августе 1922 года Козлов выступил с докладом в Совете Русского географического общества, подняв вопрос о возрождении своей несостоявшейся Монголо-Тибетской экспедиции. Цели и задачи он предложил оставить такими же, какими сформулировал их еще в 1914 году. Руководство общества поддержало планы Козлова. В поддержке начинания Козлова был свой смысл. Географическому обществу надо было при помощи новой большой экспедиции поднять свой престиж в глазах новой власти, и, как следствие этого, выбить хоть какое-то финансирование.

Сразу же после своего заседания Совет общества направил в Совнарком РСФСР ходатайство о разрешении провести трехлетнюю экспедицию в Монголию и Тибет. Чтобы произвести должное впечатление на адресатов, в письме экспедицию рекламировали как предприятие исключительное, «единственное в своем роде», «важнейший географический подвиг». При этом подчеркивалось, что от экспедиции ожидаются не только выдающиеся результаты (иначе и быть не может, так как во главе ее будет сам Козлов!), но и практические результаты по установлению самых тесных революционно-пролетарских контактов с народами Центральной Азии.

Что именно сыграло свою роль в решении вопроса об экспедиции, мы не знаем, но главное – вопрос был решен положительно. 26 января 1923 года проект экспедиции был рассмотрен временным комитетом науки при Госплане, который постановил «отпустить 50 тыс. рублей в серебряных ланах и 50 тыс. в золотом исчислении советскими знаками на оборудование экспедиции Козлова в Тибет». Это была настоящая победа, как Географического общества в целом, так и самого Козлова в частности.

Однако вскоре энтузиазм Козлова несколько поутих. Наверху разъяснили, что политическая обстановка на тот момент остается весьма напряженной, особенно в плане англо-советских отношений. Поэтому в этих условиях совершать поход в Тибет, а тем более в Лхасу – значит откровенно дразнить англичан. Исходя из этого, в Кремле было принято решение Тибет из маршрута экспедиции исключить, оставив лишь Монголию, которая находилась в советской сфере влияния. Но и это половинчатое решение было принято исключительно благодаря хлопотам все того же влиятельного друга Николая Горбунова, ставшего к тому времени управляющим делами Совнаркома СССР.

Весной 1923 года во время подготовительных работ к экспедиции в Москве состоялось знакомство Козлова с немецким географом Вильгельмом Фильхнером, который также хлопотал по поводу собственной Центрально-Азиатской экспедиции. Козлов подарил Фильхнеру свои книги. Фильхнер выразил восхищение итогами Монголо-Сычуаньской экспедиции. На что Козлов деликатно высказал пожелание увидеть издание своей книги на немецком языке.

В конце июля 1923 года участники экспедиции на поезде выехали из Петрограда в Улан-Удэ, а далее на лошадях в Ургу. Среди пятнадцати участников экспедиции была и жена Козлова – Елизавета Владимировна, выучившаяся к тому времени на профессионального орнитолога. Среди других участников – писатель и археолог С.А. Кондратьев, будущий академик Академии наук Казахской ССР ботаник Н.В. Павлов, студенты Петроградского географического института.

В экспедиции принял участие и уже известный нам старейший из соратников Козлова – бывший старший урядник Пантелей Телешов. «Милый Телешка» – так назвал его Козлов в своих полевых дневниках. Несмотря на свой преклонный возраст, Телешов решил на какое-то время поработать в экспедиции, П.К. Козлов оставил запись в дневнике: «По этому поводу мы все ликуем; у младших сотрудников есть учитель; у нас сохраняются лучшие традиции моего незабвенного Николая Михайловича (Пржевальского. – В.Ш.). Телешов сразу стал заниматься своим делом по части снаряжения, налаживая вьюки. Он будет у меня хозяином каравана и старшим препаратором».

Но не успела экспедиция выйти из Урги, как неожиданно пришло приказание – вернуть нескольких ее участников обратно в Петроград. Затем появилась информация, что планируется вообще свернуть исследования в Монголии и отозвать экспедицию в СССР. Снова начались хлопоты и переписка с Горбуновым. Вопрос решался на уровне наркома иностранных дел СССР Г.В. Чичерина и заместителя председателя ОГПУ Г.Г. Ягоды. И снова Горбунов помог своему старому другу, и, несмотря на все трудности, Козлову было дано окончательное разрешение на проведение экспедиции.

Но на этом проблемы не закончились. Вокруг экспедиции царила напряженная и нездоровая обстановка – на ее участников писались доносы, состав то и дело переформировывался, периодически сверху назначались, а потом отзывались некие политкомиссары и сотрудники ГПУ.

Пока утрясались все эти дела, Козлов, находясь уже в Урге, в очередной раз встретился с известным шведским путешественником Свеном Гедином, который также в очередной раз приехал исследовать Центральную Азию.

В начале сентября, там же в Урге, Козлов познакомился со знаменитым художником и общественным деятелем Николаем Рерихом, его женой и сыном. Николай Рерих в своей книге «Алтай – Гималаи» так написал о популярности Козлова в Монголии: «В Хотанской пустыне прошел слух о нашем путешественнике Козлове. Толкуют, когда Козлов был в Карашаре, там жил “страшный дракон”. Но храбрый русский богатырь победил опасного дракона, заклял его и запечатал в стеклянную банку. Этим был спасен весь край».

Прошло почти полтора года сидения в Урге, а разрешения на выезд все не было. Формальным препятствием было отсутствие разрешения на въезд в Китай, но опытный Козлов прекрасно понимал, что это только предлог. Наконец, он узнал правду – в Москве приняли решение о сворачивании экспедиции. Надо было что-то срочно делать, чтобы спасти экспедицию! Но что? И Козлов придумал. Это был поистине гроссмейстерский ход настоящего генштабиста! Как раз незадолго до московского решения от своих друзей-бурятов Козлов узнал о неких интересных могильниках, расположенных недалеко от Урги. Собрав членов экспедиции. Козлов обрисовал им ситуацию и свой неординарный план. В завершение сказал:

– Так что, друзья, едем копать могильники, и если там действительно окажется что-то стоящее, то раздуем научную сенсацию на весь мир. Уверен, что после этого уже никто не решится резать курицу, которая несет золотые яйца!

Сказано – сделано, и вскоре участники экспедиции начали раскопку курганов хуннской (гуннской) аристократии конца I века до новой эры в горах Ноин-Ула на Ноин-Улинских курганах. Вскрытие могильников (как и предвидел Козлов!) увенчалось новыми научными открытиями мирового значения. Были найдены уникальные изделия из бронзы, керамика, ковры с изображением мифических животных, искусно вышитые ткани, человеческие косы в шелковых футлярах. Также обнаружены гробницы потомков Чингисхана. Для придания большего веса своим успехам Козлов намекнул, что, возможно, вскоре он найдет и могилу самого великого потрясателя Вселенной. Это вызвало буквально шквал статей на первых полосах мировой прессы с кричащими заголовками: «Русский академик Козлов срывает замки с монгольских гробниц!», «Большевики хотят оживить Чингисхана!», «Что сделает русский академик с сокровищами повелителя монголов?»

На самом деле ни о каких родственниках Чингисхана речи не шло. Впоследствии ученые установили, что разрытые Козловым погребения принадлежат гуннам Ханьской эпохи III–I веков до новой эры. Но, как говорится, дорога ложка к обеду!

Наконец, разрешение на экспедицию было получено и летом 1925 года Козлов отправил один отряд под руководством С.А. Глаголева в Монгольский Алтай и оттуда в Хара-Хото для дополнительных раскопок и снятия плана городища. Второй же отряд, которой руководил сам, двинулся в направлении Южного Хангая.

Вырвавшись, наконец-то, на научный простор, Козлов всеми силами старался наверстать упущенное время, ведя интенсивную археологическую разведку, занимаясь маршрутной съемкой и пополняя ботаническую и зоологическую коллекции. В течение пяти месяцев его отряд находился в предгорьях Хангая, на юге Монголии. За это время Козлов успел сделать очень много, в том числе начал новые раскопки в урочище Олун-сумэ на месте развалин древнего монастыря, в результате чего было обнаружено много ценных находок. На заключительном этапе экспедиции весной и летом 1926 года он провел палеонтологические раскопки вблизи реки Холт, орнитологические наблюдения на озере Орок-нор (ими руководила жена Козлова), а также успел посетить свой любимый Хара-Хото.

После возвращения Козлова в Ургу осенью 1926 года монгольское правительство организовало для него полет на аэроплане над Ургой. Полет произвел на ученого огромное впечатление, и у него сразу же появился план совершить полет через Монголию, Наньшань и Тибет в Лхасу. Но на это Козлову деликатно объяснили, что такое предприятие надо согласовывать с Москвой и шансы получить «добро» равны нулю. После этого Козлов уже на полете в Лхасу не настаивал.

Несмотря на громкий успех археологических раскопок и большое количество собранных коллекций за время экспедиции, Козлов не был удовлетворен до конца. Мечту своей жизни – исполнить завещание своего учителя Пржевальского и дойти до Лхасы – он так и не выполнил…

Во время своей шестой экспедиции в Центральную Азию 1923–1926 годов Козлов в отличие от всех предыдущих исследовал сравнительно небольшую территорию Северной Монголии. Однако и там он добился серьезных результатов. В горах Ноин-Ула были открыты 212 могильников (оказавшихся впоследствии, как мы уже говорили, гуннскими погребениями двухтысячелетней древности). Это открытие стало величайшим археологическим событием всего XX века. В ходе экспедиции были составлены обширные ботанические, зоологические, минералогические коллекции. Серьезными были результаты топографической съемки, получены новые данные по палеонтологии, орографии, гидрологии и метеорологии различных районов Монголии, подготовлена обширная фотоколлекция.

В ходе экспедиции было положено начало и профессиональному альпинизму – организовано восхождение участника экспедиции С.А. Кондратьева с монгольским проводником на высочайшую вершину Хангая – Отгон-Тэнгэр-уул (Наследник Неба) на высоту 4021 метр, а в Хангае открыты несколько источников целебных минеральных вод. Кроме этого, при участии Елизаветы Козловой, положено начало обстоятельного изучения мира пернатых Монголии.

Впоследствии в 1930 году по итогам орнитологических исследований вышла монография супруги Козлова Е.В. Козловой «Птицы юго-западного Забайкалья, Северной Монголии и Центральной Гоби».

Сейчас коллекции, собранные Монголо-Тибетской экспедицией Козлова, также как коллекции его предыдущих экспедиций, хранятся в музейных собраниях Санкт-Петербурга – в Эрмитаже, в музее антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамере), в Зоологическом, Ботаническом музеях и Институте восточных рукописей РАН.

Следует сказать, что ученые мужи Академии наук СССР ставили в упрек Козлову, что он, как в Хара-Хото, так и в горах Ноин-Ула производил раскопки непрофессионально, некачественно составлял планы и вел дневники. Возможно, что все обстояло именно так. Но данные огрехи меркли перед интуицией Козлова, его желанием отыскать неизведанное, перед его предприимчивостью и решительностью, смелостью принятия ответственных решений в непростой обстановке и, наконец, перед везением и исследовательской удачей. К тому же Козлов сам признавал, что старые «маршрутные» методы экспедиций с задачами накопления научных знаний уже не оправдывают себя и пришло время стационарных экспедиционных работ с научными методами изучения монгольских памятников. Именно поэтому на этот раз о ходе раскопок в Ноин-Уле Козлов детально информировал научное руководство в Москве, пытаясь вызвать к себе на помощь профессиональных археологов. Увы, безрезультатно.

Шестая экспедиция стала для Козлова последней. После этого он некоторое время жил в Ленинграде, оставляя отчеты и систематизируя привезенные коллекции. В 1928 году Украинская академия наук избрала Козлова своим действительным членом. Надо сказать, что Козлов очень гордился этим признанием и после с удовольствием подписывался под своими статьями: «Козлов-академик». Однако годы брали свое. Все чаще начали донимать болезни, приобретенные за семнадцать лет странствий в горах и пустынях. К тому же, как и большинство серьезных путешественников, Козлов просто не любил больших городов. Поэтому, отойдя от активной научной работы, он построил в деревне Стречно недалеко от Старой Руссы, бревенчатый домик в две комнаты, в котором и поселился с женой.

Там, в глуши новгородских лесов, Козлов провел свои последние годы. Он продолжал понемногу работать в тесном общении с природой, ходил в лес, на охоту. Наверное, Козлов все же скучал по своей бурной деятельности, поэтому и организовал кружок юных натуралистов. Маститый разведчик и ученый обучал местных детей сбору коллекций, научному определению животных и растений, препарированию птиц и зверей. Уже после его смерти, до начала Великой Отечественной войны, в Стречино находился «уголок памяти П.К. Козлова», где хранились эти коллекции. Во время немецко-фашистской оккупации они были утеряны.

Надо сказать, что Козлов был превосходным рассказчиком и лектором. В отличие от большинства своих коллег он всегда с удовольствием выступал в различных аудиториях с рассказами о своих путешествиях. Не менее интересны были статьи Козлова в советской печати, которые он писал до последних дней своей жизни.

26 сентября 1935 года Петр Кузьмич Козлов скончался от сердечного приступа в санатории под Ленинградом и был похоронен с почестями на Смоленском кладбище. Так ушел из жизни последний выдающийся игрок классической Большой Игры, сподвижник и любимый ученик великого Пржевальского…

Что касается супруги Козлова, Елизаветы Владимировны, то она после смерти мужа руководила зоогеографическими экспедициями в Монголии, проводила исследования в Азербайджане и в Таджикистане, став со временем орнитологом с мировым именем.

Трагической оказалась судьба соратника Козлова по открытию Хара-Хото подхорунжего Цогто Бадмажапова. Вскоре после экспедиции он окончательно оставил военную службу и работал в кяхтинской торговой фирме «Собенников и братья Молчановы».

В 20-х годах Бадмажапов трудился советником при правительстве Монгольской Народной Республики в Улан-Баторе. Его дом являлся местом паломничества для всех приезжавших в Монголию советских востоковедов. В 1930 году Бадмажапов был первый раз арестован и провел пять лет в ссылке в Сыктывкаре и в Туруханске. После освобождения жил в Ленинграде, затем уехал в Новосибирск, где был вновь арестован в октябре 1937-го. В декабре того же года Бадмажапов был расстрелян как «бывший царский офицер» по обвинению в участии в контрреволюционном заговоре против Монгольской Народной Республики. Посмертно реабилитирован в 1957 году.

Среди исследователей Центральной Азии Петр Кузьмич Козлов и сегодня занимает одно из самых почетных мест. В области же археологических открытий в Центральной Азии ему нет равных среди всех исследователей ХХ века. Козлову принадлежат многие десятки публикаций и колоссальные коллекции. О громадном объеме научной работы, проделанной экспедициями под руководством Козлова, говорит то, что им было собрано около полутора тысяч экземпляров млекопитающих, среди которых много редчайших и даже ранее совсем неизвестных видов. Известно, что Козлов наиболее любил птиц. Его коллекция пернатых насчитывала свыше пяти тысяч экземпляров, пресмыкающихся и земноводных было собрано и описано им семьсот пятьдесят, рыб – около трехсот, а насекомых вообще – более восьмидесяти тысяч экземпляров. Обширными были и ботанические коллекции, собранные Козловым.

Память о Петре Кузьмиче Козлове увековечена в названии ледника в хребте Табын-Богдо-Ола, в названиях нескольких видов бабочек и птиц. Его именем названы улицы в Петергофе и Смоленске. В Санкт-Петербурге находится мемориальный музей-квартира П.К. Козлова.

В 1897 году в Индии разразилась эпидемия чумы. Еще в августе 1896 года таскавшие грузы в бомбейском порту грузчики-кули начали внезапно падать прямо на причалах. Бедняг била судорога, они исходили кровавой рвотой, а под мышками вздувались кровавые пузыри-бубоны.

– Это чума! – схватились за головы английские врачи.

Известие о приходе «черной смерти» мгновенно облетело миллионный город, и толпы индусов бросились прочь из Бомбея, разнося заразу. Пока англичане спохватились и выставили кордоны, пока учредили комитет по борьбе с эпидемией во главе с генералом Катакром, люди уже умирали десятками тысяч, причем не только в Бомбее, но и по всей Индии.

Некоторое время англичане пытались скрывать страшное бедствие от внешнего мира, но шила в мешке не утаишь, и вскоре известие о пришествии жуткой болезни, некогда выкосившей почти всю Европу, вызвало переполох во всех странах.

Серьезно обеспокоились известием и в Петербурге, ведь через Афганистан чума могла проникнуть и в российские пределы. Правительство было вынуждено принять срочные меры против возможного заноса болезни. Уже при первых сообщениях о появлении в январе 1897 году случаев чумы в Кандагаре все русские границы в Центральной Азии были закрыты. Одновременно Николай II учредил особую комиссию «по предупреждению и борьбе с чумной заразой» (сокращенно Комочум). В ее состав вошли все ведущие министры.

Председателем комиссии был назначен принц Александр Ольденбургский, приходившийся троюродным дядей императору. Выбор председателя комиссии оказался удачным. Бывший командир Преображенского полка и гвардейского корпуса, участник турецкой войны, член Госсовета и сенатор, принц Ольденбургский взялся за порученное дело основательно. Под его руководством создавались карантины на границах и в морских портах, была организована пастеровская станция в столице, произведен массовый призыв врачей на борьбу с возможной эпидемией, введены многочисленные профилактические меры, было начато промышленное производство противочумной сыворотки, а также организованы медицинские экспедиции в районы возможных очагов болезни.

Кроме этого, было принято решение направить в северные приграничные районы Индии опытного военного разведчика с конкретным заданием – узнать, насколько велика опасность проникновения чумы к нам через Афганистан. Разумеется, параллельно с главным заданием разведчик должен был добывать и военно-политическую информацию. А как же без этого!

Выбор военно-ученого комитета Главного штаба (ведавшего делами разведки) пал на никому не известного тридцатипятилетнего есаула Уральского казачьего войска Давида Ивановича Ливкина. Почему именно на него? Дело в том, что Ливкин родился в Гурьеве, где с самого детства тесно общался с выходцами из Средней Азии, хорошо изучив их языки, нравы, обычаи и психологию. Позже Ливкин окончил военное училище, затем трехгодичные курсы восточных языков для офицеров при учебном отделении Азиатского департамента МИДа, где овладел арабским, турецким, персидским и французским языками. Кроме этого, он самостоятельно выучил еще татарский, киргизский и английский языки. На курсах изучали также международное и мусульманское право. Фактически есаул был настоящим полиглотом в военной форме. Если добавить к этому, что за время службы Ливкин показал себя как толковый, находчивый и смелый офицер, а также невероятно контактный и предприимчивый человек, то выбор начальства становится понятен.

– Задача опасная. Вы поедете в самый очаг чумы, где можно заразиться и умереть, – прояснил Ливкину его перспективы начальник Главного штаба Сахаров. – Кроме этого, вы можете стать жертвой мусульман-фанатиков, и, наконец, вас могут вычислить и просто уничтожить англичане. Самое грустное заключается в том, что так как вы будете действовать нелегально, мы ничем не сможем вам помочь! Так что выбор за вами!

– Я свой выбор уже сделал! – упрямо мотнул головой удалой есаул. – Я еду в Индию!

– Если так, то тогда перейдем к обсуждению конкретных вопросов, – кивнул генерал Сахаров и пригласил Ливкина за стол, заваленный топографическими картами.

Вначале было решено, что Ливкин будет действовать самостоятельно, под видом персидского купца. Потом в военно-ученом комитете Главного штаба все переиграли. Теперь, согласно новой легенде, есаул должен был ехать уже под видом юриста полковника князя Орбелиани. Князь, в свою очередь, ехал под видом русского вельможи, который должен был вступить в Индии в богатое наследство. В качестве попутчика с разведчиками должен был отправиться и купец Мирза Мехди, уже ранее бывавший в Индии.

Для того чтобы все было как можно правдоподобней, в Индию было решено добираться окружным путем, через Европу и далее, по Суэцкому каналу, через Индийский океан и Цейлон. С этой стороны пробраться в Индию, не привлекая к себе внимания, было гораздо легче, чем через Афганистан, где всех иностранцев англичане проверяли досконально.

Ливкину второй вариант откровенно не понравился, и начальству он заявил прямо:

– Ваша легенда неправдоподобная и легко раскрываемая! Как бы Орбелиани ни корчил из себя сибарита-наследника, все равно его российское происхождение привлечет к себе внимание английской контрразведки. Ну, а работать англичане умеют, тем более на своей территории. Так что наше разоблачение будет лишь вопросом времени!

Но начальники были упорны в отстаивании своего варианта и упрямому есаулу пришлось подчиниться.

После получения инструкций в Главном штабе Ливкин отправился поездом в Самарканд на встречу с принцем Ольденбургским, который уже приступил к организации карантинной службы на восточных границах империи. Встреча с Ольденбургским была краткой.

– Ваша задача узнать как можно больше об эпидемиологической обстановке в Индии и Афганистане, – разъяснил принц есаулу. – Помимо всего прочего, это важно еще и потому, что нам надо знать, сколько войск следует выдвигать к границе, чтобы пресечь любое проникновение к нам. И запомните, данная операция носит исключительно деликатный характер из-за взаимоотношений с Англией и должна проводиться с особой осторожностью.

– Мне все понятно, поэтому рассчитывать буду только на самого себя! – заверил есаул.

29 октября 1898 года есаул Ливкин покинул Россию с паспортом на имя юриста Магомета Гисанова. Вместе с ним выехали князь Орбелиани и персидский купец Мирза Мехди.

Непонятно, кто и как готовил легенду с наследником, так как уже в Вене неожиданно выяснилось, что Орбелиани не имеет ни малейшего представления о работе разведчика. К тому же князь оказался на редкость болтлив, и уже через день после приезда вся венская гостиница знала, что Орбелиани едет в Индию. Кроме того, объективно оценивая и свои возможности, есаул все более убеждался, что он и сам не подходит для роли адвоката.

Но решающим стало признание Орбелиани, что у него нет и никогда не было никаких родственников в Индии. Соответственно, никакого наследства там также просто не могло быть! Легкомыслие руководства военно-ученого комитета Главного штаба в данном случае было просто возмутительным. Фактически разведчиков-нелегалов отправляли на верный провал, а возможно, и на смерть. Непонятно и поведение в данном случае самого Орбелиани. На что он рассчитывал, отправляясь в Индию по столь нелепой легенде, которую англичане раскусили бы на раз-два?

Самое поразительное, что факт отсутствия каких бы то ни было родственников в Индии Ливкин выяснил у Орбелиани случайно во время обычного разговора. Если сказать, что есаул был в шоке от услышанного, значит, не сказать ничего. Ехать навстречу гарантированному провалу Ливкин не желал. Но и возвращаться, не выполнив задания, тоже. Надо было срочно менять всю ранее выстроенную легенду.

После длительного обсуждения было решено, что Орбелиани далее поедет отдельно, уже не как наследник несуществующего богатства, а как обычный турист. Что касается Ливкина и Мехди, то они будут добираться до Индии самостоятельно.

Согласно новой легенде, есаул Ливкин превращался из юриста в персидского купца средней руки Магомета Гасанова. В качестве компаньона с ним следовал и купец Мирза Мехди. Последний реально успешно вел торговые дела в Персии, Египте и России. Мехди мог оказать реальную помощь в установлении необходимых контактов с персидскими, египетскими и другими торговыми фирмами, а кроме этого, являлся хорошей ширмой в случае возникновения интереса к Ливкину со стороны английской контрразведки.

Конечно, это была весьма рискованная импровизация, но другого выхода у Ливкина просто не было.

Время показало, что Мирза Мехди оказался очень ценным помощником. Уже в Египте он свел Ливкина с нужными людьми, которые за взятку выправили русскому разведчику настоящий персидский паспорт. Кроме этого, Мехди познакомил Ливкина с неким Хаджи Ниязом, занимавшимся торговлей индийскими самоцветами и располагавшим поэтому большими связями среди индийских купцов.

С князем Орбелиани Ливкин должен был встретиться сначала в Порт-Саиде, а потом в индийском Бомбее, чтобы передавать через него в Центр добытую разведывательную информацию. Но в Порт-Саиде неожиданно возникла серьезная проблема. Непонятно почему, но гордый грузинский князь Орбелиани, вопреки договоренности, не стал дожидаться есаула и его помощника, а напрямую отправился в Индию. Таким образом, Ливкин лишился канала связи с Центром. Опять надо было как-то выкручиваться.

Сообща Ливкин и Мехди решили и этот сложнейший вопрос. В одном из иностранных консульств был найден человек, согласившийся за солидное вознаграждение получать корреспонденцию, которая будет поступать из Индии, и переправлять ее по определенному адресу. Таким же образом канал должен был действовать и в обратную сторону. Особенно важно было то, что «почтовый ящик» обладал дипломатической неприкосновенностью.

Из Порт-Саида через Суэцкий канал Ливкин с Мехди добрались попутным пароходом до Цейлона. Там сделали остановку. Дело в том, что Цейлон считался основным рынком драгоценных камней, а коль есаул Ливкин действовал теперь под «крышей» торговца драгоценными камнями, то, если бы он Цейлон миновал, это выглядело бы очень странно. Не теряя времени, предприимчивый есаул познакомился на Цейлоне с рынком драгоценных камней, немного научился отличать настоящие камни от подделок, перезнакомился с цейлонскими торговцами, а также закупил для конспирации партию самоцветов. И только после этого он отправился непосредственно в Индию. В качестве порта прибытия был выбран заштатный городок Тотикорин, где у англичан вряд ли были серьезные контрразведчики. Так все и оказалось. Из Тотикорина Ливкин доехал до Мадраса, а уже оттуда добрался до Хайдарабада.

Там есаул обнаружил за собой слежку. Нет, англичане вовсе не заподозрили в чем-то персидского купца, это была обычная профилактическая проверка очередного иностранца. Однако Ливкина это насторожило. Ехать дальше в Афганистан, где самоцветы были востребованы куда меньше, чем в богатом Хайдарабаде, будучи уже под наблюдением, было бы весьма подозрительно. Пришлось снова менять весь план. Через Мирзу Мехди Ливкин завербовал двух агентов.

Это были выходец из Кашмира по имени Шамсиддин и афганец Абдулла Хан. Оба произвели на разведчика благоприятное впечатление. Оба оказались грамотными, что по тем временам было редкостью, оба много путешествовали и хорошо были знакомы с районами, где предстояло вести работу.

Как писал Ливкин в своем отчете, только «после долгих дружественных разговоров о самых разнообразных предметах, обменов визитами и обильных угощений, Хаджи Нияз, наконец, выразил уверенность в том, что на этих лиц можно положиться». Разумеется, помимо «обильных угощений» агентам было хорошо заплачено. Столковались на 500 рупиях. Худа Бахшу, в знак дружбы и уважения, был сделан подарок – перстень с бриллиантами. Вскоре агенты отправились по разным маршрутам в северные районы Индии и в Афганистан.

Через некоторое время оба вернулись с информацией, что в Афганистане и прилегающих к нему районах Индии в настоящий момент чумы практически нет. Анализ добытой информации показал, что эпидемия в Индии пошла на спад и в ближайшее время угрозы проникновения чумы на территорию России пока нет. Впрочем, пока в Индии оставались очаги чумы, полностью исключить завоз инфекции было нельзя. Все это Ливкин изложил в своем первом донесении в Петербург.

Несмотря на полученный результат, Ливкин решил лично обследовать районы Индии, где чума еще не была до конца побеждена. Кроме этого, ему необходимо было собрать и военно-политическую информацию. С новым агентом Ибрагим-беем Ливкин посетил Карачи и Дели. Там он, проделав настоящую научно-исследовательскую работу, самостоятельно определил, что чума вспыхнула изначально не в Бомбее, а именно в Карачи. Таким образом, в перспективе возможность проникновения эпидемии в Туркестан не исключалась. Проникновение инфекции теоретически было возможно только через Кашмир и верхнюю часть долины Инда, где и следовало усилить пограничный контроль и закрыть границу с Россией. Поэтому Ливкин лично, с особой тщательностью проверял информацию относительно обстановки в этих районах. Его пребывание в Амритсаре и Лахоре давало возможность беседовать с людьми, прибывающими из интересовавших его мест. Собирая и анализируя информацию, есаул пришел к следующим выводам: после открытия Суэцкого канала поток товаров по старым караванным дорогам, шедшим через Среднюю Азию, почти прекратился.

Затем в сопровождении Хаджи Нияза Ливкин отбыл в Карачи, где находился наиболее опасный очаг эпидемии. В это время смертность в городе достигала около сорока человек в день. После Карачи Ливкин планировал посетить Бомбей, где также находился крупный очаг чумы, а заодно попытаться установить связь с пребывающем там князем Орбелиани. Но эту поездку пришлось отменить, так как поступило сообщение от Мирзы Мехди, что после долгих поисков ему удалось установить местонахождение князя и встретиться с его слугой. Тот сообщил, что за князем установлена слежка и он полностью находится под контролем полиции. Вскоре после встречи со слугой Мирза Мехди был также задержан полицией и допрошен. Поэтому дальнейшие попытки установить контакт с князем Ливкин счел слишком рискованными.

На основании изучения всех полученных им данных о чуме Ливкин сделал вывод, что англо-индийские власти достаточно энергично и квалифицированно организовали работу по борьбе с чумой и их усилия дают положительные результаты. Однако разведчик считал, что, пока эпидемия полностью не ликвидирована, есть опасность проникновения ее в другие районы, в том числе и на территорию России, через торговцев или паломников. Сам Ливкин стал свидетелем возникновения небольшого очага заболевания недалеко от Дели. Он посетил это место и в результате бесед с врачами установил, что болезнь была занесена из Карачи, откуда приехали два человека к своим родственникам.

Кроме основного задания, Ливкин занимался сбором и политической информации. Отсутствие постоянной глубинной разведки в Индии вело к искаженному представлению о положении в этой стране. На этом основании Ливкин рекомендовал создать в Индии постоянную нелегальную резидентуру с секретными агентами, чтобы получать достоверную информацию о внутриполитической обстановке и внешнеполитических акциях англичан.

Помимо этого, Ливкин стремился разобраться не только в том, насколько прочным является положение англичан в Индии, но и во внутренних процессах, происходящих в индийском обществе.

На основании наблюдений и бесед с различными категориями населения, включая торговцев, служащих и местных интеллигентов, он пришел к выводу, что недовольство господством англичан усиливается и напряжение между аборигенами и колонизаторами будет в дальнейшем только возрастать. Особенно сложной обстановку он оценивал в долине реки Ганг и в Пенджабе, где в любой момент можно было ожидать нового крупного восстания.

Вместе с тем в своем отчете Ливкин отметил: «Надо признать господство англичан очень прочным, так как организация, в смысле поддержания своей власти, у них образцовая. Возникни где-либо частичное восстание или мятеж, немедленно, благодаря целесообразной передислокации войск и рельсовым путям, в данной местности будет сосредоточено нужное для подавления мятежа количество войск. Несмотря на то, что присутствие англичан в Индии малозаметно, надзор их повсюду сильно чувствуется».

Затем было возвращение в Россию, в ходе которого Ливкину также пришлось проявить находчивость и изобретательность, чтобы не вызвать подозрения англичан.

Вернувшись в июне 1899 года в Петербург, Ливкин доложил на заседании комиссии принца Ольденбургского свои предложения. Они сводились к следующему: приостановить формирование карантинных отрядов вдоль афганской границы в связи с отсутствием реальной опасности распространения чумы на территорию Средней Азии. Усилить контроль за лицами, прибывающими из Индии, и товарами индийского происхождения. Полностью закрыть границу в случае появления чумы в Афганистане или сопредельных с ним странах, поскольку потери от торговли в результате этой акции будут меньше затрат на карантинные меры.

Необходимо добавить, что разработанная Ливкиным методика сбора и анализа информации была в дальнейшем в полной мере использована русской разведкой.

После возвращения в Петербург Ливкин был прикомандирован к Главному штабу, где продолжил заниматься организацией нелегальной разведки в Индии и Афганистане. В Петербурге подполковник не засиживался, стараясь как можно больше времени проводить в инспекционных поездках, где чувствовал себя куда более уверенно, чем среди офицеров-генштабистов. При этом он никогда не возвращался из командировок с пустыми руками. Так, после инспекционной поездки на восточное побережье Каспия Ливкин пишет отчет военному министру «Рыболовство и тюлений промысел на восточном побережье Каспийского моря», который в том же 1902 году был издан.

С начальством отношения у Ливкина не сложились. Во-первых, он был слишком независим в суждениях, а, во-вторых, начальники не простили Ливкину его импровизации с отменой легенды о богатом наследнике и самостоятельном решении проникнуть в Индию под видом персидского купца. И хотя Ливкин все порученные ему задания выполнил и операция прошла безукоризненно, осадочек, как говорится, остался…

Поэтому, когда в начале Русско-японской войны Ливкин подал рапорт с просьбой направить его в действующую армию, начальники с радостью дали ему ход и просьба подполковника была удовлетворена.

По прибытии на фронт опытный разведчик был назначен командиром отдельного разведывательного дивизиона при главнокомандующем армией генерале Куропаткине. По сути, дивизион Ливкина являлся аналогом современного спецназа. Укомплектован он был исключительно добровольцами (как тогда говорили, «охотниками»), причем лучшими из лучших.

На этой должности Ливкин снова проявил себя с самой лучшей стороны. Разведчики Ливкина проводили большую работу по сбору данных о противнике, постоянно ходили в тыл к японцам, брали «языков», участвовали в секретных боевых операциях. Надо сказать, что сам Ливкин никогда не отсиживался в тылу, а всегда шел впереди своих «охотников». За время боевых действий он был награжден золотым оружием, орденом Владимира 4-й степени с мечами и бантом, а также произведен в чин полковника «за отличие».

Незадолго до Мукденского сражения Куропаткин вызвал Ливкина и сообщил, что на правом фланге нашей армии находится крупная группировка китайских войск под командованием цинского генерала Ма.

– Данная группировка сосредоточена на линии Пекин – Мукден, и есть опасение, что китайцы могут соединиться с японцами, а это серьезно осложнит положение нашей армии! – посвятил главнокомандующий Ливкина в суть проблемы. – Поскольку намерения китайцев нам не известны, мы не можем снять войска с этого участка фронта, хотя они могли быть использованы на других участках. Я хорошо наслышан о ваших подвигах в Индии. Поэтому у меня вопрос: можете ли вы выяснить истинные намерения генерала Ма и по возможности удержать его от соблазна ударить нам во фланг?

– Я предлагаю направить в ставку китайцев небольшую группу разведчиков под видом русских купцов во главе со мной. Остальное я беру на себя.

– Что ж, действуйте, как считаете нужным, – согласился Куропаткин.

После этого Ливкин приступил к подготовке разведывательной операции. Уже на следующий день с документом на имя чаеторговца Попова и подарками для генерала в сопровождении своих товарищей, под видом караванщиков Ливкин отправился в лагерь китайской армии.

Там «купцов» встретили с подозрением. Однако Ливкин взятками добился приема у генерала, которому, как бы между делом, вручил дорогие подарки. Генерал от откровенной взятки тоже не отказался. Используя свое обаяние, умение располагать людей, а также знание китайских обычаев и, конечно же, не скупясь на взятки, Ливкин сумел за несколько дней не только наладить хорошие отношения с китайцами, но и войти в доверие генералу Ма. Во время бесед с русским чаеторговцем генерал доверительно сообщил, что вовсе не собирается помогать японцам, которых он ненавидит, и никаких наступательных операций проводить не будет. Кроме этого, Ливкин убедился, что китайцы реально считают японцев прямой угрозой целостности Китая. Проехав по китайскому лагерю, Ливкин не обнаружил никаких признаков, говоривших о подготовке китайцев к наступлению. Да и доброжелательное отношение цинских офицеров говорило о том, что к русским они расположены хорошо. Вернувшись в штаб Маньчжурской армии, Ливкин доложил Куропаткину результаты своих бесед и наблюдений. Куропаткин остался очень доволен и немедленно отдал приказ о передислокации стоявших напротив китайцев дивизий. Дальнейшие события полностью подтвердили результаты разведки Ливкина, сыграв свою роль в планировании боевых операций русской армии.

Там же в боях под Мукденом Ливкин получил тяжелейшую контузию. В результате его полностью парализовало, и он потерял дар речи. Поэтому после продолжительного нахождения в госпитале ставший полным инвалидом Ливкин был уволен в отставку.

Увы, при всех своих достоинствах Ливкин был простым казаком, у которого не было ни влиятельного благодетеля, ни серьезных связей среди высшего офицерства, к тому же он не являлся офицером Генерального штаба. Поэтому в суматохе первой русской революции о парализованном полковнике все просто забыли.

Конечно, герою Большой Игры и Русско-японкой войны была назначена соответствующая пенсия, но все деньги уходили на съем жилья, на лекарства и на сиделок. Военная бюрократия «отблагодарила» Ливкина тем, что никак не могла назначить ему повышенной пенсии по инвалидности, постоянно переадресовывая документы из одного ведомства в другое. Отчаявшись, Ливкин был вынужден в 1912 году обратиться лично к Николаю II, впрочем, дождался ли выдающийся разведчик монаршей милости, неизвестно. Всеми забытый полковник Ливкин умер в крайней бедности в 1913 году. О последних годах его жизни, обстоятельствах смерти и месте захоронения мы ничего не знаем…

Увы, из всех участников Большой Игры последнего предреволюционного поколения полковник Давид Иванович Ливкин и сегодня самый недооцененный. А ведь его блистательная разведывательная операция, организованная и проведенная в лучших традициях нелегальной разведки, может и сегодня считаться классической! Ведь, если остальные его современники – участники Большой Игры действовали в той же Индии или полулегально, или вообще открыто, то Ливкин, отправляясь туда под легендой персидского купца, рисковал практически всем. При этом еще и вынужденно импровизируя прямо на ходу!

Что ж, история жизни и служения Отечеству этого незаурядного и смелого человека еще ждет достойного исследователя и летописца…

В 1898 году секретное задание по разведке Индии выполнил штабс-капитан Генерального штаба Василий Новицкий.

Василий Федорович Новицкий получил образование в Полоцком кадетском корпусе. На военной службе с 1886 года, юнкером в Михайловском артиллерийском училище. Затем служил в Варшавской крепостной артиллерии. В 1895 году окончил по первому разряду Академию Генерального штаба. Затем – старший адъютант штаба 1-й гвардейской кавалерийской дивизии. В 1897 году штабс-капитан Новицкий был командирован за границу «с учебной целью в Британскую Индию сроком на восемь месяцев».

Под эгидой Русского географического общества он должен был совершить поездку из Индии в Ферганскую долину, то есть пройти путем гипотетического вторжения английской армии на нашу территорию. Предварительно через МИД был сделан запрос в Лондон. И, о, чудо! Согласие английской стороны было поручено! Впрочем, было очевидно, что англичане вскоре потребуют компенсацию – пропуск через нашу территорию своего разведчика. Таковы были законы Большой Игры!

В нашем Генеральном штабе, однако, просчитали, что новейшие сведения о состоянии дорог из Индии в Центральную Азию для нас сейчас куда важнее, чем потеря некоторой информации о состоянии наших дорог и укреплений в Туркестане.

Выехав из Одессы в Стамбул, Новицкий посетил Египет и оттуда пароходом добрался до Индии. Разведчик побывал в Калькутте, Симле и некоторых других городах, провел некоторое время в Западных Гималаях, осмотрел Северный Пенджаб. В кашмирском городе Сринагаре Новицкий, к своему удивлению, увидел русские самовары с маркой Тулы. Но вскоре все стало на свои места – русские товары к этому времени уже прочно завоевали популярность по всему Кашмиру.

Самые большие трудности ждали Новицкого на Каракорумском нагорье, отделяющем области Индии от Восточного Туркестана. Особенно тяжелым был переход перевала Кардунг до реки Хотан-Дарья, заваленный скелетами лошадей и яков.

На Каракорумском перевале Новицкий увидел одинокую могилу зверски убитого английского разведчика Далглиша…

Шотландец Эндрю Далглиш был одним из первых английских торговцев в Ладакхе, официально занимался транскаракорумской торговлей в 70–80-х годах XIX века, а реально стратегической разведкой в рамках Большой Игры, наблюдая за связями России с Западным Китаем. Далглиш был убит кинжалом афганцем Дад Магомедом во время ссоры. Убийца долго скрывался от преследования англичан. В 1890 году он был, наконец, арестован российскими властями в Самарканде, где и покончил с собой в тюрьме. Впрочем, возможно, ему в том помогли английские агенты.

В Кашгаре Новицкого тепло принял наш консул Николай Петровский, который помог разведчику добиться разрешения осмотреть пограничное укрепление Иркештам. Отсюда через город Ош русский караван спустился в Ферганскую долину. Долгая восьмимесячная экспедиция была завершена.

За это время Новицкий, в сопровождении двух тибетцев-проводников, прошел несколько высокогорных регионов, в том числе окраину Западного Тибета, по пути исправляя и дополняя карты пройденных им горных областей. Кроме этого, Новицкий вел постоянные метеорологические исследования, собирал коллекции растений и горных пород. Итогом поездки стала книга-отчет Новицкого «Из Индии в Фергану», изданная Русским географическим обществом.

Дальнейшая судьба Новицкого типична для последних офицеров-разведчиков Большой Игры. В 1900 году Новицкий принял участие в походе в Китай на подавление «боксерского восстания», затем служил в штабах, занимаясь оперативной и разведывательной работой. Во время Русско-японской войны полковник Новицкий состоял штаб-офицером для особых поручений при командующем 2-й Маньчжурской армией. В 1905 году полковник совершил три разведывательные поездки по Монголии в восточной части страны вдоль пограничной с Маньчжурией полосы с военно-рекогносцировочными целями. Именно он впервые провел работу по сбору военно-статистической и географической информации этой малоизученной части Монголии.

В последующие годы Новицкий участвовал в военно-географических экспедициях и еще раз в Британскую Индию и Монголию для описания неизученных районов между Хинганским хребтом и Ургой. В ходе экспедиции им был собран большой объем материала по гидрографии, орографии, этнографии и хозяйственной деятельности в Восточной Монголии, собраны ботанические, зоологические, энтомологические коллекции, выполнен ряд метеорологических и орнитологических наблюдений. Кроме этого, Новицкий провел маршрутную съемку пути, определив более двадцати астрономических пунктов и около двухсот высот.

Откомандовав ценз батальоном лейб-гвардии Гренадерского полка, в 1911 году Новицкий был назначен командиром пехотного Серпуховского полка.

В эти же годы он одновременно стал экстраординарным профессором Академии Генерального штаба и редактором «Военной энциклопедии».

С началом Первой мировой войны генерал-майор Новицкий командовал пехотной бригадой, исполнял должность генерал-квартирмейстера, командовал пехотной дивизией.

После Февральской революции, как «демократически настроенный генерал», Новицкий был назначен помощником военного министра Гучкова и произведен в генерал-лейтенанты. В июле 1917 года он отправился на фронт командиром армейского корпуса. Отличился в Рижской операции 1917 года. В ноябре того же года командовал 12-й армией, затем состоял в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа.

После Октябрьской революции Новицкий перешел на сторону советской власти и служил в РККА. В последующие годы являлся заместителем военного руководителя высшей военной инспекции РККА и военным руководителем инспекции. Затем трудился профессором военной академии РККА на кафедре истории войн и военного искусства. Писал научные труды по военной географии, военной администрации и истории войн. Умер Новицкий в 1929 году в Москве и был похоронен на Новодевичьем кладбище.

Один из последних героев Большой Игры (и, возможно, самый романтичный ее герой!) Андрей Евгеньевич Снесарев родился в 1865 году в семье священника в селе Старая Калитва Острогожского уезда Воронежской губернии. В семье было восемь детей. В 1884 году Снесарев окончил с серебряной медалью гимназию в Новочеркасске, затем с отличием – физико-математический факультет Московского университета, защитив диссертацию «кандидата чистой математики» по теме «Изучение бесконечно малых величин». Казалось бы, судьба молодого ученого-математика была предопределена. – преподавательская и научная работа.

В студенческие годы Снесарев увлекся и музыкой. Он прекрасно пел, исполняя сложнейшие оперные арии. У Снесарева был замечательный баритон. Надо сказать, что ему предлагали бросить университет и стать профессиональным певцом. Но не сложилось…

В это же время Снесарев пережил первую любовь и скоропостижную смерть любимой девушки Лиды. Это оставило в его сердце незаживающую рану. Именно поэтому женится Снесарев очень нескоро, только в сорок лет…

По окончании в 1888 году университета, согласно существовавшему тогда положению, Снесарев был обязан отбыть воинскую повинность в течение полугода вольноопределяющимся. Поэтому Снесарев становится вольноопределяющимся лейб-гренадерского Екатеринославского полка. А затем неожиданно для всех объявляет о желании стать офицером. Снесарева направляют в Московское пехотное юнкерское училище. В течение года он оканчивает училище с отличием и занесением имени на мраморную доску. Любопытно, что, будучи юнкером, Снесарев выступал в Большом театре, исполняя партию Невера в опере композитора Мейербера «Гугеноты».

Далее Снесарев продолжает службу в своем полку, делая неплохую карьеру. Выслужив необходимый командный ценз, он легко поступает в академию Генерального штаба и в 1899 году блестяще с отличием ее оканчивает с получением чина штабс-капитана и причислением к Генеральному штабу.

Безусловно, начальство давно приметило талантливого офицера и имело на него особые виды.

После этого служба Снесарева делает крутой поворот и его направляют в Туркестан на интересную, хотя и хлопотную должность старшего адъютанта штаба округа. Фактически Снесарев становится руководителем туркестанской разведки. Едва молодой выпускник освоился с новой должностью, последовало первое серьезное поручение от военного министра генерала Куропаткина – отправиться в разведывательную поездку по Индии. О таком задании в иное время участники Большой Игры могли только мечтать. Для каждого из них оно было бы лучшим завершением их разведывательной карьеры. Для Снесарева она стала только ее началом.

В ноябре 1898 года английский посол Чарльз Скотт обратился в российский МИД с просьбой разрешить майору Мэдли, капитану Кенниону и подполковникам Пауэлл и Максуини проехать из Индии в Россию через Памир. Просьба была определенным зондажем – не испугаются ли русские пропустить через свои среднеазиатские владения сразу четырех кадровых офицеров-разведчиков? После обсуждения вопроса военный министр Куропаткин просьбу удовлетворил, но с одним условием: чтобы и английское правительство, в свою очередь, разрешило нашим офицерам проехать в обратном направлении – через Памир в Индию для ознакомления с Северо-Западной пограничной провинцией.

В обмене разведгруппами в Генеральном штабе увидели определенное преимущество. Дело в том, что у англичан в Средней Азии всегда были осведомители (может, порой и не слишком квалифицированные), поэтому, что там происходит, в общих чертах в Лондоне и в Калькутте знали. У нас тоже была неплохая агентура в Афганистане и приграничных княжествах к северу от Индии, но о самой же Индии информацию мы имели весьма ограниченную. Поэтому обмен поездками был выгоден и нам. Тем более что англичане обещали всяческое содействие нашим офицерам.

Надо сказать, что в рамках старой классической Большой Игры подобное было бы невозможно себе представить – пускать целый отряд вражеских лазутчиков на свою территорию! Но времена изменились, напряжение былого военно-политического противостояния в Центральной Азии несколько снизилось, и геополитические противники решились на столь необычный эксперимент. При этом каждая из сторон полагала, что ее разведчики переиграют противную сторону и добудут куда больше важную информацию. Учитывая как раз именно в это время большую заинтересованность Лондона в дружеских отношениях с Петербургом, можно предположить, что английское правительство решило продемонстрировать нам и некую открытость своих намерений.

Вначале в поездку планировались уже имевший опыт службы на Памире полковник Генштаба Александр Кузнецов и капитан Генштаба Лавр Корнилов, окончивший академию на год раньше Снесарева. К этому времени Корнилов уже имел реальные разведывательные успехи – под видом туркмена он разведал и даже сфотографировал новую афганскую крепость Дейдали. Но проблема была в том, что и Кузнецов, и Корнилов не знали на тот момент ни английского, ни хинди, а без этого в Индии им делать было нечего. Тогда-то командование и решило дополнительно отправить в Индию знавшего английский и хинди подполковника Генерального штаба Полозова и знавшего английский язык Снесарева.

Из биографии Александра Александровича Полозова: «Родился в 1864 году, окончил Пажеский корпус и Академию Генерального штаба. На военной службе с 1881 года. В 1890 году был назначен обер-офицером для особых поручений в Туркестанский военный округ, в 1897–1899 годах окончил курсы языка хиндустани в Ташкенте».

Подготовка к походу заняла две недели. Английская разведка и английская пресса сработали на этот раз весьма оперативно. Наши еще не покинули Ташкента, а известие о предстоящей поездке русских офицеров-генштабистов в Индию было уже напечатано в официальном рупоре британской политике – газете «Таймс».

Практически одновременно со Снесаревым в Ташкенте появляется английский подполковник Максуини (один из четырех английских офицеров, кому был разрешен проезд через наши азиатские территории), возвращающийся в Индию. Англичанин, разумеется, проявил особый интерес к поездке русских офицеров в Индию и сделал все, чтобы познакомиться со Снесаревым. Удивительно, но Снесарев поддался на обаяние англичанина и проникся к нему определенным доверием, именуя в письмах к сестре как своего «приятеля». Среди людей, интересующихся Снесаревым, был еще и тайный агент английской разведки в Ташкенте, работавший под псевдонимом «мистер X», снабжавший английскую разведку информацией о положении дел в нашем Туркестане. Именно «мистер Х» сообщил Максуини, что русские офицеры, отправляющиеся в Индию, снабжены геодезическими инструментами и только появившимися тогда на вооружении разведки фотоаппаратами. На основании этой информации англичане приняли решение установить за «путешествующими» особый надзор.

Надо сказать, что наряду с продемонстрированной доверчивостью (впрочем, может быть, это была лишь хитрость) Снесарев продемонстрировал изрядную сообразительность, определив передаточным звеном информации… свою сестру Клавдию. Частная переписка с сестрой не должна была вызвать подозрений у английских спецслужб.

Сестре Снесарев заранее составил подробную инструкцию: «Некоторые сведения к своему начальству я буду посылать через тебя и следующим образом: желая, чтобы ты сообщила что-либо от меня, я тебе буду писать, например, “передай дяде Всеволоду, что я то-то и то-то…”. Если описание моего действия тебе будет не понятно, то ты воспроизводишь сказанное мною просто в кавычках, т. е., например, “передай дяде Всеволоду, что я охотился в окрестностях Амбалы и результаты охоты будут очень удачны”; тебе не понятна эта “охота” и потому ты будешь писать так: милостивый государь Всеволод Викторович! В письме своем от (такого-то) числа из (такого) города брат просит сообщить Вам о своей работе, что он характеризовал следующей фразой: 7я охотился в окрестностях Амбалы и результаты охоты были очень удачны”. Примите уверение в моем глубоком уважении, Клавдия Комарова. Если же я тебе напишу так: “Передай дяде Всеволоду, что я нахожусь в Лагоре и в настоящее время занят изучением условий службы гарнизонов, расположенных там-то…”, ты можешь изложить от себя: милостивый государь Всеволод Викторович! В письме своем от… числа из… города брат просит сообщить вашему превосходительству, что он находится в настоящее время в Лагоре и занят тем-то… Письма свои ты будешь адресовать так: “его превосходительству генерал-майору Всеволоду Викторовичу Сахарову начальнику штаба Туркестанского военного округа. г. Ташкент”. Обо всем сказанном не говори никому… Я вполне за тебя спокоен и уверен, что ты справишься со своей работой…»

Интересно, что, отправляясь в поездку, Снесарев сшил себе в Ташкенте у лучшего портного модный гражданский костюм для встреч с представителями английской администрации в Индии.

Маршрут для наших офицеров-разведчиков был спланирован следующим образом. Вначале они должны были пересечь Памир с севера на юг, затем перевалить Гиндукуш, пройти долиной Инда в Кашмир. Из Лахора перебраться в военную столицу Британской Индии Агру, а затем в Симлу – летнюю резиденцию вице-короля Индии. Везде офицеры должны были знакомиться с местной природой, городами, устройством жизни и, самое главное, максимально подробно с военной инфраструктурой. Из Калькутты офицеры должны были переехать в Коломбо, а уже оттуда попутным российским пароходом через Одессу, Поти, Баку и Красноводск возвратиться в Ташкент.

Каждого из наших офицеров сопровождали местный проводник-киргиз и двое верных казаков.

Обе поездки – английских офицеров через Петербург и Ташкент в Индию и российских из Ташкента в Индию – освещали английская «Таймс» и наше «Новое время».

Итак, операция началась. Проезжая город Ош, Снесарев и Полозов остановились в доме начальника Ошского уезда полковника Зайцева (в свое время бывшего адъютантом у Скобелева). Там Снесарев познакомился с дочерью полковника – очаровательной пятнадцатилетней Евгенией – гимназисткой ташкентской гимназии, прекрасно разбирающейся в музыке и играющей на пианино.

– Вы совершенное чудо, которое я случайно нашел на «Крыше мира»! – не удержался Снесарев от комплимента, когда под аккомпанемент Евгении спел несколько арий.

Пока они только познакомились. Настоящие чувства между офицером-разведчиком и девушкой возникнут значительно позднее…

Вскоре Полозов и Снесарев двинулись дальше, имея на руках документ, что являются гостями английской короны на всей территории Британской Индии.

Двигаться по Индии вдвоем не было никакого смысла, тогда как раздельное путешествие позволяло охватить куда большую территорию. Поэтому после Мергелена дороги разведчиков разошлись. Почти две недели продолжался переход Снесарева через Памир.

Встретились они с Полозовым лишь перед самой границей английских владений у перевала Калик. Там их уже поджидали подполковник Максуини (он должен был сопровождать Снесарева, но заболел и отстал) и майор Модлей. Под их контролем должно было проходить все дальнейшее передвижение наших разведчиков по Индии.

Из письма Снесарева сестре: «Почти оканчиваю прорезывание Памира с севера на юг, и самому интересно обернуться (по карте) на пройденный путь – верхом и по таким высотам, которых в мире больше нет (разве Тибетские)…»

«Крыша мира» действительно производила огромное впечатление: высочайшие горы, вершины которых терялись в облаках, обледеневшие хребты и узкие козьи тропы, по которым пришлось передвигаться, бездонные пропасти, исполинские ледники…

Наиболее опасным были тридцать верст по афганской территории, где бесчинствовали неконтролируемые разбойничьи шайки, но обошлось. Зато Снесарев нарвался на китайских пограничников, которые попытались завернуть его обратно. В ответ Снесарев пригрозил китайцам, что прикажет их высечь своим казакам. После этого китайцы стали добры и проезду мимо их поста уже не препятствовали.

Вскоре после пересечения границы Британской Индии Снесарева догнал задержавшийся из-за болезни в Оше подполковник Максуини.

Как оказалось, он также столкнулся с тем же китайским пограничным постом. Китайцы рассказали англичанину о грозном русском офицере, которого они хотели было остановить, но тот силой разметал их во все стороны и гордо уехал. Рассказывая это, китайский пограничный начальник плакал…

Сразу же за горными пиками Памира вздымались заснеженные вершины Гиндукуша, которые также предстояло преодолеть.

– Мне кажется, что эта фантастическая зубчатая стена никогда не кончится! – в сердцах сказал как-то англичанину Снесарев.

Тот в ответ только вздохнул:

– Вот сидели бы вы у себя дома, а я у себя и как было бы нам обоим хорошо!

Позднее Снесарев скажет, что когда позади остались две великие горные системы, он обнаружил, что поседел…

В начале сентября Снесарев спустился в долину Кашмира.

– Ну, здравствуй, Индия – страна муссонов и чудес, золота и алмазов! – сказал он вслух.

– А также лучшая жемчужина в короне королевы Англии! – не без гордости добавил Максуини. – Посмотрите, Андрэ! Индия расстилается перед ними, словно кашмирская шаль!

После полуторамесячного путешествия Снесарев и Максуини прибыли в приграничный город Гильгит, центр военного округа, расположенного вдоль южных склонов Восточного Гиндукуша.

– Как вам Гильгит? – спросил в один из дней Снесарева англичанин.

– Много тут интересного, а родины-то все-таки нет… она далеко! – с грустью ответил российский штабс-капитан.

Разумеется, Снесарев, как мог, изучает местные войска, их организацию, численность, командный состав.

Далее на пути путешественников была столица Кашмира – Сринагар (или Сурийнагар – город Солнца). В Сринагаре Снесарев был представлен магарадже Пратал Сингху и приглашен на ужин к английскому резиденту полковнику Талботу. Ужин прошел в дружеской обстановке, и Снесарев, исполнив несколько арий под аккомпанемент рояля, произвел фурор среди гостей.

Из Сринагара путь разведчика лежал в Равалпинди.

Следует сказать, что и полковник Максуини, и майор Модлей оказались вполне достойными спутниками. Они не унижались до примитивной слежки за нашими разведчиками и обходились без мелочных придирок, хотя старались сделать все возможное, чтобы изменить российский план поездки в свою сторону, объезжая наиболее интересные для наших разведчиков места. Поэтому нашим время от времени приходилось показывать своим проводникам утвержденные в Лондоне маршруты поездки. После этого англичане разводили руками и отступали. Зато англичане преуспели в другом – в организации бесконечных приемов у местных английских начальников, встречах с местными князьками, раджами и принцами. Эти встречи были, безусловно, полезными, но отнимали много времени от реальной разведывательной работы. На этих раутах Снесарев страдал еще и оттого, что с юности дал клятву не пить спиртного. Это было так не похоже на рассказы о русских, что и англичане, и местные заподозрили в нем скрытого мусульманина. И когда однажды штабс-капитана неожиданно понесла лошадь и он упал, поранив ногу, то местные мусульмане дружно молились в мечети за выздоровление «единоверца». Периодически принимающая сторона устраивала поездки в джунгли и охоту. Время от времени Максуини слал в Калькутту отчеты о поездке, где характеризовал Снесарева как умного, образованного человека, но потенциально опасного противника.

Примерно та же ситуация складывалась и вокруг Полозова. Ему также предлагали то поохотиться, то познакомиться с местными достопримечательностями, то поприсутствовать на параде в чью-то честь и вести ничего не значащие, но неизбежные светские разговоры.

Что касается Полозова, то, расставшись на некоторое время с Снесаревым, он занялся рекогносцировкой Северо-Западной пограничной провинции. Этому району наша разведка придавала особенное значение, так как там находились Пешаварский и Кветтский укрепрайоны, а также проходили стратегические коммуникации и железнодорожные пути. В течение десяти дней Полозов изучал Хайберский проход, пешаварские укрепления, а также старые форты Балла-Гиссар и Дисамруд. Дотошный Полозов смог пробраться в долину реки Инд, в пустыню Тап и в Боланский проход. Везде он картографировал дороги, планы станций и укреплений.

В городе Марри Полозов встретился со Снесаревым, после чего они уже вместе поехали в Равалпинди. К этому времени англичане усилили слежку за русскими «путешественниками». Все чаще и чаще стали объявляться запреты на посещение различных объектов и воинских частей, усилилось психологическое давление. За офицерами наблюдали теперь уже три английских офицера и неизвестное число местных агентов, которые отслеживали каждый шаг. Помимо этого, местному населению под страхом большого денежного штрафа было запрещено общаться с русскими.

В Равалпинди Снесарев и Полозов задержались ненадолго, поскольку их уже ждали в летней резиденции вице-короля Индии лорда Керзона – Симле.

Лорд Керзон раньше сам являлся активным участником Большой Игры и некогда проехал с разведывательной миссией по Закаспийской железной дороге, побывав в Ташкенте и на Памире. Поэтому вице-король был не прочь встретиться и лично пообщаться с русскими разведчиками. Общие темы у них были. Эта встреча была обставлена по всем правилам этикета, на ней присутствовало все руководство Британской Индии с женами.

Вот что написал о своем пребывании в Симле и визите к Керзону Снесарев в письме сестре: «Опишу тебе парадный обед у вице-короля Индии лорда Керзона. В тот же день мы были на чае (в 5 час. – английская мода) у главнокомандующего войсками Индии (генерал Локхарт. – В.Ш.). Здесь мы оставались недолго: главнокомандующий только что оправился от болезни и был еще очень слаб… Еще до этого приглашения я получил письмо от одного из адъютантов лорда Керзона, в котором высказывалась просьба… чтобы я захватил с собой ноты (не просьба, а, скорее, надежда) и меня надеются услышать. Дело в том, что до сих пор я распевал: в Гильгите под гитару, в Сринагаре у резидента (род губернатора) под рояль, – что нашлось… – молва-то и пошла… Я бросился в магазин и успел найти “Азру” Рубинштейна и “Лесного царя” Шуберта… Кроме того, у меня была в запасе песенка: “Я вас любил” на слова Пушкина. К 8 час. мы прибыли во дворец. Познакомились с несколькими лицами – это были высшие представители власти: начальник штаба войск Индии, генерал-квартирмейстер, секретарь по иностранным делам, секретарь при военном департаменте, сестры вице-королевны, дочь министра финансов Индии и т. д.

Обед был, конечно, великолепен, зала, украшенная гербами вице-королей Индии, еще великолепнее, рядом играл оркестр… Словом, эта сторона хоть куда. После обеда мужчины посидели немного отдельно и, наконец, перешли в большую залу. Здесь через несколько времени адъютант сказал мне, что Его Светлость удостаивает меня разговором. Я поднялся и подошел к лорду. Он попросил меня сесть, и началась беседа. Лорд Керзон высокого роста, с длинным бритым лицом (усы и бороду бреет), серые глаза, поставленные очень широко, и имеют резко сосредоточенное выражение, лоб крупный… Все лицо можно назвать красивым (оно ровно розового цвета), если бы оно не было так холодно и самоуверенно… Ходит лорд с какой-то странной развалкой, некрасиво ставя ноги… Голос его я нашел слишком слабым для оратора и недостаточно гибким. Лорд говорит по-французски средне, медленно, но может говорить красиво… Высокий хозяин спросил меня о путешествии, не устал ли я… говорили о его сочинении о долине Гунзы (мы с ним из числа очень немногих, видавших ее) и т. д. Как только я отошел, подлетел адъютант и попросил меня петь. “Кто мне будет аккомпанировать?” Он указал на престарелую девицу, оказавшуюся дочерью министра финансов. Я пропел “Азру” (употребляя русские слова)… Так как меня просили сейчас же еще что-либо, я сам сел к роялю и аккомпанируя (попросту) пропел “Я вас любил”… Вице-королю это очень понравилось, и он высказал удивление, что такая короткая песня… Прошло с полчаса, и адъютант стал просить меня петь “Лесного царя”… Аккомпаниаторша отказалась, боясь не справиться с трудным аккомпанементом; хотели, чтобы дирижер оркестра аккомпанировал. В конце концов, села-таки девица, и мы с ней исполнили “Лесного царя” (два раза чуть совсем не разошлись)… После этого со мной долго говорила о музыке вице-королева; хвалила мой голос и надеялась еще услышать… Через ½ часа вице-король ушел в апартаменты свои, и гости мало-помалу разошлись. Поутру от вице-короля мне присылалась лошадь – Араб, и я делал часовую прогулку по окрестностям, потом садился за книги и сидел за полночь».

На приеме у Керзона Снесарев встретился с младшей сестрой жены лорда Маргарит Хайд Лейтер. Девушка была очень красива, умна, блестяще образована и сказочно богата. Снесарев произвел на девушку неотразимое впечатление. Еще бы! Красивый, обаятельный, с чарующим оперным голосом, знанием иностранных языков – таких мужчин Маргарит еще не встречала. Но и юная американка пленила Снесарева красотой и очарованием. Нашлись и общие интересы – увлечение пением и танцами. Теперь много времени влюбленные стали проводить вместе, выезжая на конные прогулки, музицируя в четыре руки и танцуя.

Сестре Снесарев осторожно писал, что заболел по причине «нравственных потрясений». Увы, судьба не была благосклонна к влюбленным. Выбирая между чувствами и долгом, Снесарев выбрал долг. Впрочем, судьба подарит Маргарит и Снесареву еще одну шестинедельную встречу в Лондоне, куда тот будет откомандирован для изучения документов по Большой Игре вскоре после возвращения из Индии. Дальше будет только переписка. Надо сказать, что Маргарит выйдет замуж только после того, как узнает о женитьбе Снесарева… Мужем ее станет бывший адъютант лорда Керзона Генри Говард граф Саффокский. Маргарит проживет долгую жизнь и умрет в глубокой старости в 1968 году.

Эта история любви русского офицера-разведчика и родственницы вице-короля Индии, по словам историка М.К. Басханова, «занимает совершенно необычное место в истории Большой Игры…».

А пока два русских офицера-разведчика продолжали изучение Индии. Вскоре после Симлы Полозову было приказано возвращаться в Ташкент, а Снесарев продолжил свою поездку. Помимо того что штабс-капитан вел официальный научно-географический дневник и слал письма сестре, часть получаемой информации Снесарев шифровал. Историкам известен агентурный псевдоним Снесарева – «Мусафир».

В Лахоре Снесарева на целый месяц свалила лихорадка, усугубленная солнечным ударом.

Любопытно, что больного Снесарева навестил проживавший тогда в Лахоре знаменитый английский писатель и идеолог британского колониализма Редьярд Киплинг, один из авторов самого термина «Большая Игра». Известному писателю было интересно познакомиться с русским офицером-разведчиком. В свою очередь, Снесареву было интересно знакомство с таким знаменитым поэтом, как Киплинг.

– Эта лихорадка измотала меня более самого тяжкого горного перехода! – пожаловался Киплингу Снесарев, когда тот справился о его самочувствии. – Памирскую стужу, горный разреженный воздух и головокружительную горную высоту – все это я перенес благополучно, а здесь оказался бессилен!

– Ничего страшного, – заверил его Киплинг. – Нет такого европейца, кого бы Индия не встретила лихорадкой! Такова плата за местные красоты!

Затем собеседники поговорили о литературе. Снесарев рассказал своему «визави», что мечтает написать четырехтомный фундаментальный труд «Индия. Страна и народ». Киплинг одобрил планы собеседника, сказав:

– С огромным удовольствием ознакомлюсь с вашим трудом, когда он выйдет из печати!

В результате встречи оба остались довольны взаимным общением.

Особенно рвался Снесарев побывать в Агре, ведь там располагался штаб английской колониальной армии. Однако Мак-Суини всеми силами завлекал нашего разведчика в святыню мусульман – знаменитый Тадж-Махал. Однако Снесарев все же нашел время, чтобы узнать как можно больше о дислокации английской армии в Агре. Там он бутылкой джина и связкой бананов скромно отметил свое тридцатичетырехлетие.

Затем Снесарев прибыл в Бенарес, священный город с полутора тысячами индусских храмов. Считалось, что именно здесь двадцать пять столетий назад Будда произнес первую свою проповедь…

Любознательный генштабист посетит мечеть Ауренгзеба с ее двумя столпами-минаретами и величайшую индусскую святыню Золотой храм Бишевар, осмотрит реку Ганг.

Затем был конечный пункт индийской поездки – Калькутта. Там Снесарев простился с полковником Максуини.

Оба оставили друг о друге самые добрые воспоминания. Из Калькутты на пассажирском пароходе через Коломбо, Аден, Суэц и Константинополь Снесарев прибыл в Одессу, а оттуда в Петербург, где доложил военному министру Куропаткину о выполнении данного ему поручения. Богатый политический, географический и этнографический материал, добытый в экспедиции Снесаревым, получил самую высокую оценку и немедленно был взят офицерами Генерального штаба для дальнейшей аналитической работы. Впоследствии Снесарев опубликует интересные воспоминания о поездке в Индию в виде отдельных очерков в газете «Туркестанские ведомости».

Сам же Снесарев хотел, не задерживаясь в Европейской России, немедленно отправиться в Ташкент, чтобы вступить в должность офицера для поручений при штабе Туркестанского округа. Но на самом деле истинная причина спешки была другая – в Ташкенте его ждала выпускница местной гимназии Евгения Зайцева.

Но сразу уехать в Ташкент не удалось. Министр Куропаткин предложил молодому разведчику использовать положенный ему четырехмесячный отпуск для поездки в Англию, поработать в библиотеке Британского музея и библиотеке Королевского географического общества, изучая восточную литературу.

– Никто лучше вас сейчас не сможет разобраться в английской аналитической литературе по Большой Игре в Центральной Азии, – сказал ему Куропаткин. – Вы сейчас полностью в этой теме, тем более ваши впечатления об Индии очень свежи, а это для правильной аналитики очень важно.

– Не знаю, смогу ли я выполнить столь серьезную работу, – несколько стушевался штабс-капитан.

– Я уверен, что у вас все получится, порукой тому ваше блестящее образование, эрудиция и опыт настоящего разведчика, так что в добрый путь! – приободрил Куропаткин.

От «предложений» военных министров, как известно, отказываться не принято. Поэтому осенью 1900 года Снесарев снова отправился в неблизкий путь, на этот раз в самое гнездо противника – в Лондон.

Снесарев прекрасно справился и с этим поручением. Параллельно в Англии он собирал материалы и для своей будущей книги «Северо-Индийский театр».

Подводя итоги за 1901 год, Снесарев писал своей сестре Клавдии: «Полгода я пробыл вне Ташкента: два месяца на Памирах и четыре за границей, и если Памиры дали мне возможность увидеть и пережить многое среди простых людей и дикой обстановки, то граница придавила меня такой суммой выводов и впечатлений, что под их тяжестью я остаюсь еще очень долго…»

Закончив работу в Англии, Снесарев все же добрался до Ташкента, где его снова ждала разведывательная работа.

Что касается подполковника Александра Полозова, то после возвращения из Индии он продолжил службу в Туркестане, а потом на Кавказе, занимаясь, прежде всего, вопросами разведки. В 1908 году Полозов вышел в отставку в чине генерал-майора и избрал местом жительства город Грозный. Дальнейшая судьба этого незаурядного участника Большой Игры автору неизвестна.

В Ташкенте Снесарева ждали проблемы, связанные с Памиром. Дело в том, что по условиям разграничения с Афганистаном бухарский эмир в обмен на территорию Запянджского Дарваза в виде компенсации получил правобережную часть Вахана, Шугнан и Рошан. К моменту завершения афганского разграничения данные земли принадлежали России, так как после занятия Памира оказались в зоне ее контроля. Дабы побыстрей завершить процесс разграничения с англичанами и одновременно избежать обид бухарского эмира, в 1896 году императором Николаем II и было решено передать Бухаре эти территории. Фактически хану Бухары передавался весь Западный Памир. Но фактически горные таджики и киргизы Бухару признавали слабо. При этом охрана горных границ возлагалась на наш Памирский отряд.

В начале 1899 года Министерство иностранных дел разработало проект секретного договора между Россией и Бухарой о передаче Западного Памира под российскую юрисдикцию. Эмиру потерю Памира компенсировали добавлением титула «высочество» и орденом Святого Андрея Первозванного. Однако против передачи территорий выступил тогдашний туркестанский генерал-губернатор Сергей Духовской, заявивший:

– Этот шаг может быть использован Англией для получения территориальных уступок в регионе. Особенно на фоне нынешних попыток англичан добиться от Китая территориальных уступок на Тагдумбаш-Памире и в Раскеме в пользу Хунзы.

В результате передача Западного Памира была приостановлена, хотя идея продолжала витать в воздухе.

В 1901 году новый командующий военным округом генерал-лейтенант Николай Иванов распорядился создать оперативную группу для проверки Памирского отряда и одновременно произвести доразведку Памирского приграничья. В опергруппу вошли помощник начальника военных инженеров округа генерал-майор Пославский и военный инженер капитан Афанасьев. От штаба округа в нее был включен капитан Генерального штаба Снесарев. Если на военных инженеров возлагались работы по оценке состояния укрепления Иркештам и сети дорог, то в задачу Снесарева входила стратегическая оценка положения отряда, а также организация разведки в приграничной полосе Афганистана, Китая и Британской Индии.

Из Алайской долины группа через перевал Кызыл-арт в Заалайском хребте спустилась на Восточный Памир и проследовала к большому соленому озеру Каракуль на границе с Китаем. Далее маршрут группы лежал в долину реки Музкол и к перевалу Акбайтал, оттуда в долину реки Мургаб и далее к Памирскому посту. Там группа была тепло встречена начальником поста есаулом Леонтием Овчинниковым и казаками 6-го Оренбургского казачьего полка. Из Памирского поста рекогносцировочная группа в сопровождении есаула Овчинникова направилась в Вахан.

Появление русских офицеров и их действия не остались незамеченными для британской разведки, имевшей, как оказалось, на Памирском посту своего агента. В донесении политического департамента индо-британского правительства о событиях на Памире за июль 1901 года сообщалось: «Пять русских офицеров, один из которых занимает видное положение в Ташкенте, которые прибыли на Мургаб в начале июня и занимались выбором места под новый пост, отправились далее в Вахан и Шугнан».

Тем временем рекогносцировочная группа через перевал Найзаташ спустилась в Аличурскую долину, пройдя мимо озер Сасыккуль и Чукуркуль и через перевал Харгуш (Хоргош), достигла долины реки Памир – территории Западного Памира. Далее рекогносцировочная группа направилась к Лянгарскому посту, расположенному в месте слияния рек Памир и Вахандарья, образующих реку Пяндж.

Лянгарский пост располагался напротив выхода долины реки Вахандарьи и контролировал тропы, ведущие из афганского Вахана в Восточный Памир и китайский Сарыкол. На Лянгарском посту офицеров-разведчиков встретил начальник поста подъесаул Рыжков со своими казаками.

Во время пребывания на Лянгарском посту Снесарев совершил короткую поездку на верховья реки Памир и посетил озеро Зоркуль (так называемое «Памирское озеро Виктория»). По англо-русскому соглашению 1895 года именно по этому озеру пролегала граница между Российской империей и Афганистаном.

Из Лянгарского поста группа отправилась вниз по течению реки Пяндж к следующему пограничному посту – Ишкашимскому. Вьючная тропа шла вдоль правого берега Пянджа, порой вплотную к афганскому берегу. Для Памира долина Пянджа была достаточно заселена жившими в небольших кишлаках таджиками.

Ишкашимский пост находился напротив афганской крепости Ишкашим, прикрывавшей вход в урочище Игитарг – самое узкое место Ваханского коридора. Расстояние от Ишкашима до английских владений в этом месте составляло всего двадцать верст.

– Русская граница всего в двух переходах от Индии! – воскликнул Снесарев, оценив ситуацию. – Мы фактически стучимся в дверь Индии!

Что ж, на самом деле одно видеть границы на картах и совсем другое – на месте собственными глазами.

Из записок Снесарева: «В долине Пянджа знакомился с таджиками (которые) являются наиболее чисто сохранившимися арийцами: некоторые их слова так напоминают некоторые наши, или немецкие, или французские слова, что просто поражаешься… Словом, путешествие становится моей сферой, областью громадных и разнообразных для меня наслаждений. Тут такая масса неожиданностей, сказаний, легенд, оригинальных сближений, что при моей пытливости и фантазии – образов и картин (внешних и духовных) не оберешься. Какой интересный народ, сколько поэзии, какие причудливые ландшафты!»

Из Ишкашимского поста рекогносцировочная группа генерала Пославского через теснины Пянджа и перевал Зебакджангаль достигла кишлака Хорог, в котором размещался русский пост и управление Памирского отряда. В Хороге рекогносцировочная группа была встречена начальником Памирского отряда подполковником Михаилом Бадрицким и подпоручиком Петром Яременко.

Из Хорога Пославский и другие участники группы отправились к Памирскому посту через ущелье реки Гунт, долину реки Тогузбулак и перевал Кой-Тезек. Далее Пославский проследовал к укреплению Иркештам на китайской границе и оттуда через Гульчу вернулся в Фергану.

Что касается Снесарева, то он провел в Хороге около двух недель, занимаясь сбором разведывательной информации о Памире, а также изучая особенности организации разведки в Памирском отряде. Из Хорога Снесарев отправился исследовать долину реки Шахдары, левого притока реки Гунт, откуда он вышел на Большую Памирскую дорогу, достиг Памирского поста и через Гульчу вернулся в Фергану.

Любопытно, что когда вице-королю Индии лорду Керзону доложили о разведывательной деятельности Снесарева на Памире, тот не удержался от эмоций, воскликнув:

– Опять этот неистовый капитан! А ведь мог бы быть моим родственником и играть в крокет, вместо того, чтобы лазить по горам!

В ходе Памирской экспедиции Снесаревым был собран ценный военно-географический и военно-статистический материал, который он обобщил в секретной аналитической записке «О Памирах». В записке Снесарев подробно анализировал вопросы организации военного управления Памиром. Помимо этого, рассматривая дислокацию английских войск вблизи Памира в Хунзе и Читрале и географические условия района, Снесарев пришел к выводу, что наиболее важным участком русско-афганской границы на реке Пяндж является юго-западный угол Памира. В том месте, где река Пяндж делала самый южный излом.

Из выводов Снесарева: «Сказанные данные показывают, что самая южная излучина реки Пянджа является наиболее важным местом на границе Памиров: здесь возможны наступление как афганских, так и англо-индийских войск, поблизости расположены значительные их части, прилегающие земли богаты предметами продовольствия, тактические условия благоприятны и, наконец, при дальнейшем продвижении наши войска выходят в обход Хайбера и оборонительных позиций Сулеймановых гор, а войска неприятеля… на Памирский пост дорогой, открытой и вполне доступной в течение круглого года».

Исходя из возможного начала боевых действий против Англии, Снесарев предлагал провести перераспределение наших пограничных постов. С предложением разведчика высшее начальство безоговорочно согласилось.

Кроме этого, Снесарев дал аргументированную оценку роли Памира в организации разведки Индии, Афганистана и Китая. Сравнивая разведывательную часть Памирского отряда с другими разведывательными центрами Туркестанского военного округа – штабом 2-го Туркестанского армейского корпуса, Керками, Термезом, Кашгаром и Кульджой, Снесарев делал вывод, что «как разведывательная инстанция, Памиры являются чуть ли не самым важным районом среди других» в отличие от Керками, Термеза, Кашгара и Кульджи. Данный вывод он основывал на географических и этнографических особенностях Памира.

Командующему Туркестанским округом генералу Иванову капитан Снесарев доложил о результатах своей поездки так:

– С географической точки зрения Памир представляет собой горный выступ, окруженный с востока, юга и юго-запада китайскими, индийскими и афганскими владениями. Именно с Памира открываются сравнительно доступные и короткие маршруты в Кашгар, Хунзу и Кабул. С другой стороны, Памир населен киргизами и таджиками, имеющими родственников в Кашгарии и Афганском Бадахшане. Данные связи были весьма удобны для ведения разведки на сопредельных территориях. Поэтому именно на Памире нам легче всего производить разведку. Любой таджик и киргиз всегда без труда проберется к своим заграничным родственникам или единоверцам, а через них и далее в глубины соседних стран. От него не убережется никакая тайна, да, наконец, все новости, слухи, события сами собою будут перебрасываться через те рубежи, которые являются такими лишь для карт и договоров, но не признаются таковыми в глазах прилегающего населения. Вывод один – максимально усилить разведывательную службу на Памире, засылая оттуда наших агентов в Британскую Индию.

В целом в своей записке Снесарев заложил как основы управления Памиром, так и организации тамошней разведки, которые практически без изменений просуществовали до последних дней Российской империи.

К сожалению, вскоре после экспедиции Снесарева англичане резко усилили контрразведывательную работу в памирском приграничье, поэтому засылка туда агентов из таджиков и киргизов значительно усложнилась. Кроме этого, отсутствие по ту сторону границы крупных городов, оживленной караванной торговли также значительно сковывало возможность эффективной агентурной работы. Появление чужаков в небольших кишлаках, где все знали друг друга, сразу становилось известным английским властям. Да и количество маршрутов для потенциальных разведчиков в горах, где далеко не все перевалы были доступны путникам, также ограничивало возможность проникновения. Поэтому разведка Памирского отряда велась преимущественно в тактической зоне и редко организовывалась в глубину английской территории. Этих сведений вполне хватало для разведывательного обеспечения самого Памирского отряда, но их уже не хватало для аналитической работы штаба Туркестанского военного округа, не говоря уже о Генеральном штабе. В свою очередь, англичане на Памире действовали, испытывая те же трудности, что и мы.

Вернувшись в Ташкент, Снесарев выступил за передачу Памира непосредственно под управление российской администрации, так, как только это могло создать нормальные условия для местного населения:

– Припамирские ханства Вахан, Шугнан и Рошан должны быть отобраны от эмира бухарского и взяты под наше непосредственное владение, – не раз доказывал он своему начальству. – При этом нам не следует выдумывать для этого никаких предлогов, так как эти земли ему реально не принадлежат. Вековая практика англичан в Индии уже доказала, что какие бы то ни было предлоги совсем пустое и над ним совсем не стоит задумываться!

В данном случае Снесарев продемонстрировал истинно имперский подход с идеей цивилизирующей роли России в отношении диких окраин. Данная позиция Снесарева вызвала критику со стороны начальников.

– Опять этот всезнайка лезет туда, куда его не просят! – говорили одни.

– Наверное, мало мы его нагружаем службой, что он все время фонтанирует новыми прожектами! – соглашались с ними другие.

Для туркестанского генерала-губернатора Иванова предложения Снесарева были неприемлемыми.

– Я не желаю создавать самим актом передачи земель осложнений с Англией, особенно в условиях тревожного положения на границе Семиречья в связи с «боксерским восстанием» в Китае. Кроме того, эмир Бухары пользуется расположением императора, который не готов к осложнению отношений с эмиром по памирскому вопросу.

– Мы внушим киргизам дух русской семьи и приверженность к оседлости! – настаивал Снесарев.

– Вы замахиваетесь на неподъемное, – усмехнулся Иванов. – Выполнение ваших благих желаний займет жизнь многих поколений!

– Тогда следует разработать такую систему мер, которая препятствовала бы перекочевкам киргизов на территории соседних Афганистана и Китая. А бежавшие должны признаваться государственными преступниками!

– Господи помилуй! – замахал руками генерал-губернатор. – Этак мы всех киргизов в кандалы закуем! Пусть кочуют, тем более что пересекают они границы не от злобы к нам, а только от бескормицы из-за суровых условий Памира.

На этом разговор был окончен[4].

Впрочем, идея Снесарева о полном переходе Западного Памира под юрисдикцию России получила своих сторонников как в военном министерстве, так и в Министерстве иностранных дел.

Занятие Памира создавало для России выгодную геополитическую позицию, с которой возможно не только наблюдать, но и влиять на события в сопредельных странах. Овладение нами Памиром лишало Британскую Индию возможности использовать кратчайшие пути для торгового проникновения в соседний Восточный Туркестан.

В стратегическом отношении Памир, по мнению Снесарева, позволял России приблизиться к английским владениям, занимая изначально выгодное положение в случае военного конфликта как с Афганистаном, так и с Британской Индией.

– Я глубоко убежден, что Афганистан покорить невозможно, да это и не нужно, – доказывал опытный военный разведчик. – Если этой страной и можно овладеть, то удержать ее в руках очень трудно, на заведение администрации и заведение порядка потребуется столько ресурсов, что страна этих трат никогда не вернет, ей вернуть их не из чего. С другой стороны, только та политика, которая принесет Афганистану прочный покой, обеспечит его самостоятельность и доставит ему шансы просторного развития в русле религиозно-национальных идеалов, сыщет прочные симпатии Афганистана вообще и афганцев в частности.

При этом Снесарев считал, что движение русских войск за Амударью является в будущем исторически неизбежным. «В Азии без войны не обойдетесь – она неизбежное доказательство и подкрепление вашей силы», – писал Снесарев. Сам Афганистан, по утверждению Снесарева, никому не нужен, хотя «в этой стране заложены пружины крупных политических достижений». Свою идею он доказывал в личных беседах очень горячо:

– Что же касается Северного Афганистана, то там рано или поздно мы должны ожидать столкновения с Англией и нашего дальнейшего продвижения на юг к Индии. Границей между нами сегодня является Амударья, но это временно.

Рано или поздно русская армия перейдет через реку и двинется к Гиндукушу до его западных отрогов. Именно последний хребет западного Гиндукуша и должен быть нашей естественной границей с Англией и несомненно будет таковой!

Но особой поддержки, увы, так и не получил[5].

В последующем во время службы в штабе Туркестанского военного округа Снесаревым была проделана огромная работа по описанию азиатских территорий, входивших в этот обширнейший округ.

В 1902–1903 годах штабс-капитан Снесарев командовал Памирским отрядом, фактически управляя обширным краем. Разумеется, Снесарев с этим блестяще справился, одновременно написав двухтомную монографию «Северо-Индийский театр». Следующей его работой было военно-географическое описание «Памиры».

В 1904 году Снесарев женится на Евгении Зайцевой. Его соперниками в борьбе за сердце красавицы были известный шведский путешественник Свен Гедин и ботаник и путешественник Борис Федченко (тот самый, в честь которого позднее назовут горный ледник). Но ташкентская красавица отдала предпочтение Снесареву. Брак был заключен по большой взаимной любви и оказался удачным. Всю последующую жизнь Евгения и Андрей будут вместе.

Осенью 1904 года Снесарев был переведен в Петербург в Главный штаб заниматься вопросами разведки и вскоре произведен в подполковники. В 1905 году в семье Снесаревых родился сын Евгений.

В это время Снесарев занимается вопросами стратегической разведки в районах Южной и Средней Азии, читает лекции в военных училищах и в Академии Генерального штаба, в Географическом обществе и в обществе Востоковедения, публикуется в «Новом времени» и других петербургских изданиях.

В 1907 году Снесарев публично доказывал нецелесообразность заключения Россией союзнического соглашения с Англией, поскольку дело идет к подготовке большой европейской войны, в которую последняя вместе с Францией втягивает Россию. Как геополитик и военный стратег, Снесарев считал, что России в ХХ веке нужна военно-политическая стратегия нейтральной великой державы, а не участника одной из формирующихся военно-политических коалиций, готовящих невиданную по своим масштабам войну. Увы, Снесарева тогда никто не услышал. Более того, слишком инициативного полковника просто отстранили от дел стратегической разведки, переведя на другую должность.

К этому времени Снесарев стал признанным востоковедом, овладев английским, французским, немецким, хинди, урду, пушту, фарси, узбекским, греческим и латинским и другими языками.

В 1910 году Снесарева назначили начальником штаба 2-й казачьей Сводной дивизии. Начальником он был взыскательным, но справедливым и отходчивым. Поэтому подчиненные называли его «командиром с ангельским сердцем».

Первую мировую войну Снесарев прошел в должностях начальника штаба казачьей и пехотной дивизий, командира полка, бригады, дивизии и, наконец, командира корпуса. При этом Снесарев лично участвовал более чем в семидесяти сражениях. К концу войны он стал генерал-лейтенантом, был награжден Георгиевским оружием, Георгиевскими крестами 4-й и 3-й степеней.

Авторитет Снесарева у солдат был столь высок, что летом 1917 года делегаты солдатского комитета 9-го армейского корпуса единодушно избирали его своим командиром.

С приходом к власти большевиков Снесарев покинул армию. В апреле 1918 года он получил приглашение вступить в Красную армию и после некоторых сомнений ответил согласием. «Трудно сразу понять все происшедшее, – признавался он в письме сослуживцу, – но если русский народ пошел за большевиками, то я с ним. Ведь народ не ошибается».

Во время Гражданской войны Снесарев был военруком Северо-Кавказского военного округа, продолжая при этом носить форму с погонами генерал-лейтенанта. Участвовал в обороне Царицына. В короткий срок Снесарев грамотно и основательно укрепил линию фронта, создал стабильную оборону на подступах к Царицыну. Тем самым сохранил продовольственную и нефтяную артерии, не позволив соединиться белогвардейским армиям юга и востока.

Там же в Царицыне у Снесарева возник конфликт со Сталиным и Ворошиловым. Из-за этого он был арестован. Однако Московская комиссия сняла все обвинения с генерала в измене, и он был освобожден.

Впоследствии Снесарев являлся начальником Западного района обороны, созданного между Северным и Южным фронтами, командовал Западной армией.

В 1919–1921 годах Снесарев руководил Академией Генштаба РККА, затем там же занимался преподавательской работой. Тогда же он поддержал инициативу об образовании Восточного отделения при Академии Генерального штаба РККА. В последующем Снесарев участвовал в создании Московского института востоковедения, являлся его ректором и профессором. В 1926 году возглавил факультет Индии и Афганистана, читал лекции по истории, политике, экономике и географии этих стран.

С 1923 года Снесарев трудился начальником кафедры военной географии в военной академии РККА. В 1928 году первому из всех советских военачальников ему было присвоено звание Герой Труда.

В 1930 году Снесарева неожиданно арестовали. Бывшему генералу инкриминировали принадлежность к московскому монархическому союзу и приговорили к высшей мере наказания. Однако по указанию Сталина расстрел Снесареву заменили на десять лет лагерей. Срок Снесарев отбывал в Соловецком лагере. Через два года его перевели на материк, где условия были более щадящими. Вскоре Снесарев перенес первый инсульт.

В 1934 году, по заключению медицинской комиссии, Снесарев был досрочно освобожден как тяжелобольной. По дороге из лагеря домой он перенес второй инсульт и по приезде в Москву – третий.

Супруга Снесарева была его настоящим ангелом-хранителем. Она вырастила и воспитала шестерых детей, сберегла многое из творческого наследия мужа во время его ареста и была с мужем до его последнего вздоха…

Умер один из выдающихся участников Большой Игры Андрей Евгеньевич Снесарев 4 декабря 1937 года в Москве и был похоронен на Ваганьковском кладбище. В 1958 году Снесарева реабилитировали.

Теоретические наследие Снесарева насчитывает несколько десятков книг и сотни научных работ, большинство из которых актуальны и сегодня.

Одним из последних известных участников Большой Игры был Лавр Георгиевич Корнилов. Родился будущий разведчик в 1870 году в Усть-Каменогорске Семипалатинской области. Отец его был казаком, дослужившимся до звания хорунжего, а после выхода в отставку служившим волостным писарем. Мать тоже была казачкой. В роду Корнилова были калмыки, поэтому и сам он имел ярко выраженную восточную внешность. Образование Корнилов получил в Сибирском кадетском корпусе.

В аттестации на Корнилова, подписанной директором корпуса, сообщалось, что кадет Корнилов «развит, способности хорошие, в классе внимателен и заботлив, очень прилежен… Скромен, правдив, послушен, очень бережлив, в манерах угловат. К старшим почтителен, товарищами очень любим». Обучение в корпусе Корнилов завершил, сдав экзамены на максимально возможные баллы. Это давало привилегию: выбор военного учебного заведения, где желал обучаться будущий офицер. Лавр выбрал Михайловское артиллерийское училище в Петербурге, которое окончил одним из первых по успеваемости. «Будучи очень самолюбивым, любознательным, серьезно относится к наукам и военному делу, он обещает быть хорошим офицером. Дисциплинарных взысканий не было», – отмечалось в новой аттестации Корнилова.

В 1892 году в чине подпоручика он был направлен в Туркестанскую артиллерийскую бригаду. В 1895–1898 годах Корнилов учился в Академии Генерального штаба. В это время он устроил свою личную жизнь, женившись на 22-летней дочери титулярного советника Таисии Марковиной, которой как репетитор давал уроки французского языка.

Следует отметить, что Корнилов владел рядом восточных языков – казахским, калмыцким, монгольским, урду, фарси – и это помимо английского, французского и немецкого, освоенных в училище и Академии Генерального штаба.

После окончания академии Корнилов снова получил назначение в Туркестан.

Осенью 1898 года капитан Генерального штаба Лавр Корнилов приехал в Туркестан в распоряжение начальника 4-й Туркестанской линейной бригады генерал-майора Ионова, ранее отличившегося в ходе Памирских походов. В это время штаб Ионова располагается в Термезе – пограничном городке на правом берегу Амударьи. На противоположном берегу реки, против Термеза, находилась столица афганского Туркестана город Мазари-Шариф. Несмотря на все договоренности, англичане продолжали укреплять дальние подступы к Индии. Недалеко у выхода из ущелья Гиндукуш афганцы под началом англичан построили крепость Дейдади. Крепость должна была прикрыть перевалы через Бамьян на Кабул.

Первым заданием Корнилова стала рекогносцировка приграничной территории.

– Следует выяснить характер работ, предпринятых афганцами, и узнать все о Дейдади, – поставил Корнилову первую задачу Ионов.

– А что известно о крепости на сегодняшний день? – поинтересовался Корнилов.

– Практически ничего, – пожал плечами Ионов. – Крепость стоит в пятидесяти верстах от берега река, афганцы бдительны и неумолимы к нашим лазутчикам, поэтому информации очень мало.

Надо сказать, что Корнилов быстро установил контакт с местными туркменами. Этому способствовал характер, знание языка, атак и азиатская внешность. Туркмены ему доверяли как «своему». Когда Корнилов начал выведывать у них об афганской крепости, те удивились:

– Э! Зачем спрашиваешь? Поезжай сам и все посмотри своими глазами!

– Я бы поехал, если бы нашлись проводники.

– Э! Зачем искать! Я поведу, если поедешь, – согласился один из туркменов.

В этот же вечер Корнилов обрил голову, подстриг усы, надел афганский полосатый халат. Сопровождать русского офицера вызвались три туркмена. В сорока верстах от Термеза нашли подходящее место для переправы. Соорудили плот из козьих бурдюков, на нем переправились через Амударью. Отдохнув на постоялом дворе близ Дейдади, лазутчики направились к самой крепости. Навстречу Корнилову выехал всадник. Подъехав, спросил:

– Кто такие? Куда едете?

Корнилов поклонился подъехавшему и произнес по-афгански:

– Великий Абдурахман, эмир Афганистана, собирает воинов. Я еду к нему на службу.

– Да будет благословенно имя Абдурахмана, – кивнул афганец и уехал.

Не теряя времени, Корнилов установил треножный фотоаппарат и сделал ряд фотоснимков. Остальное срисовал, сделав все необходимые пометки как по самой крепости, так и относительно ведущих к ней дорог. Закончив опасную работу, Корнилов тем же путем вернулся к Амударье и, переправившись через нее, прибыл в Термез.

Надо ли говорить, что Ионов был весьма доволен не только добытой информацией, но и дерзкой предприимчивостью своего подчиненного.

Любопытно, что Ионов в рапорте на имя командующего округом генерал-лейтенанта Иванова не только описал подвиг Корнилова, но и испросил для него орден Владимира с мечами и бантом. Но командующий посмотрел на это дело иначе. В результате Ионов получил строгий выговор, а Корнилов – выговор и угрозу месяца ареста в случае повторения подобного. Впрочем, имя себе Корнилов все же сделал. Теперь начальство узнало о нем как о смелом и толковом офицере, которому можно поручать самые сложные и рискованные задания.

Летом 1899 года Корнилов был направлен изучать район Кушки, прежде всего, дороги на Мейман и Герат. И в этот раз Лавру Корнилову помогли верные туркмены. В конце 1899 года Корнилова направили в Кашгарию (Восточный Туркестан). Вместе с ним отправились поручик Бабушкин и подпоручик Кириллов.

В конце XIX века Кашгария входила в состав Синьцзянской провинции Китая. На севере она граничила с Урумчийской и Илийской областями Синьцзянской провинции и с российской Семиреченской областью. На западе – с Ферганой, «Русскими Памирами» и афганским Ваханом. На юге – с подчиненными англичанам Канджутом, Кашмиром и Китайским Тибетом. Совершенно очевидно, что Кашгария имела важное стратегическое значение, что и явилось причиной многолетнего англо-русского соперничества за доминирование в этом регионе. Экспедиция Корнилова совпала по времени с работой в этом регионе шведского географа Свена Гедина и английского археолога (на самом деле, разумеется, профессионального разведчика) Марка Стайна.

Прибыв в Кашгарию, Корнилов начал активную разведывательную работу – вербовал и подкупал китайских чиновников и торговцев, создавал агентурную сеть, много перемещаясь по стране.

Появление Корнилова не прошло незамеченным. За русским капитаном, в свою очередь, следили китайские и английские агенты. Особенно нервничал английский консул Маккартни, непрерывно информировавший разведывательный департамент штаба английской армии в Индии о всех передвижениях Корнилова.

В течение восемнадцати месяцев Корнилов с шестью спутниками пересекал пустыни и оазисы Китайского Туркестана, горы Тянь-Шаня, пройдя вдоль границ Ферганы, Семиречья, Индии и Тибета. Шла тщательная разведывательная работа по уточнению карт и сбору военно-политической информации. Особое внимание (таково было задание!) Корнилов обращал на деятельность английских коллег. Все это время Корнилов совершенствовал знание восточных языков.

В середине 1901 года группа Корнилова завершила работу и вернулась в Ташкент. Итогом поездки капитана Генштаба стал отчет, а затем и книга «Кашгария или Восточный Туркестан», которая принесла автору заслуженный успех.

По мнению Корнилова, в случае занятия Кашгарии мы бы вплотную приблизились к Северной Индии. Далее Корнилов отмечал: «Но вышеуказанные свойства южной (индийской) границы Восточного Туркестана и местности, прилегающей к ней, исключают возможность считать его плацдармом для наших операций к стороне Индии. Кашгария лежит вне той зоны, где разыграются главные акты борьбы между двумя могучими державами, Россией и Англией, соперничающими за преобладание в Азии. Однако англичане не отказываются от мысли включить в эту зону и Кашгарию если не в смысле театра непосредственных боевых столкновений, то в смысле политической базы, которая дала бы им возможность оказать ближайшее воздействие, конечно, в направлении враждебном нам, на мусульманское население русского Туркестана и тем обеспечить себе лишние шансы в предстоящей борьбе».

Конечно, английская разведка вскоре имела у себя книгу Корнилова о кашгарской поездке. Книгу самым тщательным образом изучили и по достоинству оценили. После этого имя Корнилова было причислено к элитарному клубу игроков Большой Игры.

Сам же Корнилов за экспедицию в Кашгарию был удостоен ордена Станислава 3-й степени и подполковничьих погон.

Однако отдыхать новоиспеченному подполковнику долго не пришлось. В том же, 1901 году он «под видом естественника, члена ученого общества» с двумя казаками и двумя туркменами был направлен в очередную поездку. На этот раз в провинции Хорасан и Сеистан Восточной Персии. На этот раз Корнилов ехал под легендой члена Русского географического общества, выполняющего научные задачи. В Асхабаде Корнилов тщательно готовился к новой экспедиции, изучая английские исторические и географические работы по Персии, дневники предшественников.

В конце ноября 1901 года небольшой отряд подполковника Корнилова двинулся в путь. Для большей убедительности с собой он взял десять литров спирта, якобы заспиртовывать ящериц и птичек. Но заспиртовать так никого и не удалось – сопровождавшие казаки быстро опустошили бутыль с алкоголем…

Преодолев около трехсот верст по горным тропам Копетдага, подполковник прибыл в персидский Мешхед. Там Корнилов получил от нашего Генерального консула секретные инструкции. Подполковнику надлежало провести рекогносцировку персидско-афганского участка границы у Герата и Гильменда, а затем, двигаясь на юг, выйти в провинцию Сеистан. Там нужно было узнать как можно больше о строящейся англичанами стратегической дороге в Белуджистане.

Покинув Мешхед, Корнилов отправился в Турбат-и-Хейдери, где его ждал начальник русской противочумной службы (а на самом деле офицер Генштаба и кадровый разведчик) Александр Ияс, знакомый Корнилову по учебе в академии. Он помог Корнилову с формированием каравана. Через Ияса также осуществлялась связь со штабом Туркестанского военного округа.

В январе 1902 года Корнилов достиг провинции Сеистан. Персы особого внимания на «русского ученого» не обращали, и Корнилов мог действовать почти открыто. Он постоянно выезжает на афганскую границу, чертит схемы и кроки приграничной местности. Завершив картографическую съемку долины реки Гильменд, Корнилов приступил к наиболее сложной части своей миссии – разведке строящейся англичанами Нушки-Сеистанской железной дороги. В данном случае Корнилову надо было быть предельно осторожным, так как он вторгался в зону интересов англичан.

В это же время вдоль афгано-персидской границы производил разведку капитан Чеширского полка Харви Смит. Разумеется, английский офицер немедленно взял под наблюдение отряд Корнилова. В секретном донесении капитан Смит писал: «2-го февраля русский военный инженер Корнилов прибыл в Сеистан, путешествуя по маршруту Серакс – Сеистан. 7-го числа он отправился в короткую поездку вдоль сеистано-афганской границы, а по возвращении присоединился к г-ну Миллеру, следовавшему в Кох-и-Малик-Сей, и совершил рекогносцировку местности».

Чтобы застать англичан врасплох, Корнилов совершает стремительный полуторанедельный рейд по Южному Сеистану, нигде подолгу от задерживаясь. Сбор сведений он производил, опрашивая местных жителей и проезжих торговцев. Практически в каждом кишлаке Корнилов делал небольшие привалы и, пока люди и лошади отдыхали, направлялся в местную чайхану, где завязывал беседы, получая нужную информацию. Все проблема состояла в том, что на Востоке любят все преувеличивать. Поэтому рассказы персов о строящейся англичанами дороге были не всегда реалистичны. В результате Корнилов сделал вывод о преувеличении военно-стратегического значения Нушки-Сеистанской дороги в упрочении военного положения Англии в данном регионе. Конечный вывод его был таков – дорога важна англичанам, прежде всего, для усиления своего политического и торгового преобладания на Среднем Востоке.

Обратный путь из Сеистана до Мешхеда проходил вдоль афгано-персидской границы, по знойным персидским пустыням, населенным «суровыми жестокими племенами». Экспедиция должна была пройти три с половиной тысячи верст, изучить географию района, собрать этнографические материалы и представить точные, объективные и по возможности исчерпывающие характеристики. Об опасности этого мероприятия говорит и то, что англичане – путешественники и исследователи не робкого десятка – всегда обходили стороной эту гигантскую соляную впадину, прозванную Дашти-Наумед («Степь отчаяния»). Попытки путешественников проникнуть туда, как правило, оканчивались весьма печально. Смельчаки умирали от голода и невыносимой жары.

Об этом жутком регионе тогда писали следующее: «сотни верст бесконечных песков, ветра, обжигающих солнечных лучей, пустыня, где почти невозможно было найти воду, а единственной пищей были мучные лепешки – все путешественники, пытавшиеся прежде изучить этот опасный район, погибали от нестерпимой жары, голода и жажды, поэтому британские исследователи обходили “Степь отчаяния” стороной».

Первым из русских на границах «Степи отчаяния» побывал в 1859 году известный участник Большой Игры Николай Ханыков, но тогда он прошелся только по окраине пустыни, так и не решившись заглянуть в ее глубины…

Поэтому «Степь отчаяния», в сердце которой направился отчаянный Корнилов (первый из европейцев!), до того момента на картах Персии обозначалась белым пятном с отметкой «неисследованные земли».

Поход Корнилова по раскаленной пустыне проходил на пределе человеческих возможностей. На сотни верст вокруг был лишь песок, ветер и палящее солнце, от которого невозможно укрыться. С каждым днем все меньше и меньше оставалось сил как у людей, так и у вьючных животных. Пришлось избавляться от лишнего груза. Его просто бросали. В конце концов, оставили лишь самое необходимое: оружие, еду, инструменты и приборы.

15 марта 1902 года начальник штаба Туркестанского военного округа получил телеграмму: «Доношу вашему превосходительству, что я сего числа из командировки в Персию возвратился. Генерального штаба подполковник Корнилов».

Прибыв в марте 1902 года в Ташкент, Корнилов привез богатейшую разведывательную информацию. Задача была выполнена отлично. По результатам экспедиции Лавр Георгиевич вскоре написал очерки «Историческая справка по вопросу о границах Хорасана с владениями России и Афганистана» и «Нушки-Сеистанская дорога», которые вскоре были опубликованы в «Сборнике географических, топографических и статистических материалов по Азии» в Петербурге.

Помимо Персии наша разведка никогда не забывала об Индии. Едва предоставлялась хоть малейшая возможность прорваться в глубь Индостана за английские барьеры, ее всегда пытались использовать. Информации об Индии всегда не хватало, и она ценилась на вес золото. В 1901 году Индию посетил лучший выпускник Ташкентской офицерской школы восточных языков подполковник Иван Константинович Серебренников. В военной службе он состоял с 1885 года. Окончил Рижское пехотное юнкерское училище. Служил в 99-м пехотном Ивангородском полку. В 1893 году по 1-му разряду окончил Академию Генерального штаба. По выпуску из академии Серебренников состоял при штабе Туркестанского военного округа, занимаясь вопросами разведки, был старшим адъютантом штаба Самаркандской области и штаб-офицером для поручений при штабе 2-го Туркестанского армейского корпуса, а затем старшим адъютантом штаба Туркестанского военного округа.

Любопытно, что Серебренников был отправлен в Индию в качестве «туриста». В «Ходатайстве командующего войсками Туркестанского военного округа о командировании подполковника И.К. Серебренникова в Индию» значилось: «Полагаю наилучшим придать поездке совершенно частный характер без особого предуведомления о том британского правительства. Опыт командировки подполковника Полозова и капитана Снесарева обнаружил, что подозрительность англичан относительно целей командирования наших офицеров доходит до крайних пределов… Между тем, при отсутствии в Индии паспортной системы частные лица не подвергаются там никаким стеснениям, в особенности если держатся в стороне от англичан».

Данная предусмотрительность очень помогла Серебренникову при выполнении задания. По словам подполковника, «он пользовался достаточной свободой в исполнении порученной ему задачи по изучению языка индустани и особенностей англо-индийской армии, но и мог незамеченным проникать даже во внутреннее расположение крепостей и производить крокировку местности и фотографирование». Кроме весьма важной военной разведывательной информации, Серебренников собрал интересные сведения о настроениях, царивших среди местного населения Индии.

В докладе, сделанном Серебренниковым для индо-афганской комиссии общества востоковедения, он особо подчеркнул: «Симпатии к русским несомненны. Один интеллигентный индус, служащий по управлению, сказал мне: “Ваш император помог нам, когда был голод в Индии, а Индия, когда у вас был голод, не могла помочь”. У одного из фотографов я увидел на стене портрет нашего государя. Оказывается, по словам фотографа, что портрет государя императора встречается у многих индусов… Они (индусы. – В.Ш.) ждут помощи извне, и, по крайней мере до последнего времени, взоры их обращались в нашу сторону».

Из этой поездки руководством Главного штаба был сделан следующий важный вывод: «Удача поездки подполковника Серебренникова наводит на мысль, что, ввиду последовавшего категорического отказа англо-индийского правительства на поездку нашего офицера по Нушки-Сеистанской дороге и желательности выяснить действительное значение этой дороги и те военные меры, которые, несомненно, принимаются англичанами на этом пути, не следует ли и на Нушкинскую дорогу командировать нашего офицера, придерживаясь способа, рекомендуемого подполковником Серебренниковым».

Тогда же начались поиски кандидата для новой поездки в Индию. Этим кандидатом в конце концов был определен подполковник Лавр Корнилов.

Что касается дальнейшей судьбы И.К. Серебренникова, то он впоследствии служил штаб-офицер для поручений 2-й Финляндской стрелковой бригады, командовал 7-м Финляндским стрелковым полком. В чине генерал-майора служил генерал-квартирмейстером штаба Московского военного округа. В годы Первой мировой войны И.К. Серебренников занимал должность генерал-квартирмейстера 5-й армии, начальника штаба 36-го армейского корпуса, командующего 191-й пехотной дивизией. В начале 1917 года стал начальником штаба Петроградского военного округа, но уже в мае 1917 года был назначен в распоряжение начальника Генерального штаба. И.К. Серебренников принял советскую власть и в годы Гражданской войны служил в РККА инспектором управления штаба военно-учебных заведений, а также начальником штаба бригады курсантов. В 20–30-е годы он служил в системе ОГПУ, занимаясь организацией учебных заведений пограничных войск. Дальнейшая судьба И.К. Серебреникова автору неизвестна.

В январе 1903 года военный министр Куропаткин в секретном отношении министру иностранных дел Ламсдорфу написал: «Предполагая испросить Высочайшее соизволение на командирование в Индию Генерального штаба подполковника Корнилова для сбора сведений об этой стране, прошу Ваше Сиятельство не отказать в уведомлении, не встретится ли с Вашей стороны препятствий к тому, чтобы названный офицер был командирован без особого предуведомления британского правительства в качестве совершенно частного лица, подобно тому, как в 1901 году был командирован подполковник Серебренников». МИД ответил согласием, и решение о командировке офицера Генштаба было принято на самом высоком уровне.

Осенью 1903 года, после обязательного годичного командования ротой Корнилова неожиданно получает новое задание, куда более сложное, чем предыдущее.

Разумеется, ехал Корнилов легально, фактически по обмену разведчиками – официально под видом офицера, находящегося в отпуске. Этакий любознательный любитель приключений. Однако учитывая ухудшение отношений между державами, Корнилову надо было проявить поистине запредельные усилия, чтобы выполнить то, что ему поручили.

Официально подполковника командировали для изучения языков, нравов, обычаев и традиций народов Белуджистана. «При командировании меня в Индию, – писал позднее Корнилов в своем отчете, – было решено, не входя в предварительные сношения с индо-британскими властями, предоставить мне самому озаботиться выбором средств для достижения поставленной цели; причем было признано неудобным, чтобы я ехал под чужой фамилией. В предвидении, что мне не удастся проехать в Сеистан, мне приказано попытаться осмотреть Пишинский укрепленный район, в случае же неудачи здесь – ограничиться осмотром оборонительной линии Инда».

В ноябре 1903 года Корнилов прибыл из Одессы в Константинополь, где первым делом посетил российского генерального консула Панафидина. Рекомендательные письма и советы Панафидина пригодились Корнилову в дальнейшем. Так, консул советовал Корнилову не скрывать офицерского звания, так как его фамилия уже известна англичанам по более ранним разведывательным поездкам в Кашгарию и в Персию. Поэтому будет лучше сразу поставить все точки над «i».

Из египетского Порт-Саида на почтовом пароходе Корнилов отплыл в Бомбей. Во время плавания подполковник встретил двух английских офицеров-разведчиков, возвращавшихся из отпуска, которым была знакома его фамилия. В лучших традициях Большой Игры ее участники в личном общении проявили максимальную вежливость и внешнюю доброжелательность друг к другу. Однако англичане свое дело знали, и к появлению Корнилова в Бомбее местные спецслужбы были о нем уже оповещены.

12 декабря пароход, на котором находился Корнилов, пришвартовался в порту Бомбея, и «офицер-отпускник» отправляется к генеральному консулу России Василию фон Клемму. Консул одобрил решение Корнилова путешествовать под своим именем. Об этом Клемм уведомил и МИД: «В декабре в Индию прибыл командированный по высочайшему повелению Генерального штаба подполковник Корнилов. Согласно преподанной ему секретной инструкции, он имел объехать северную часть Индии, не открывая своего звания, как совершенно частное лицо. Но так как имя этого офицера, много разъезжающего по Персии, в Кашгаре и на Памирах, хорошо известно в Индии и так как он был узнан одним английским офицером ещё на пароходе, на котором ехал сюда, мы решили с ним, что скрывать его звание будет не только неудобно, но и небезопасно и что лучше будет действовать открыто на любезность англо-индийских властей».

Впрочем, так как поездка российского подполковника была оговорена заранее, никаких сложностей Корнилов в Бомбее не встретил. За ним лишь организовали постоянную слежку. Но как профессиональный разведчик, Корнилов был к этому готов. Чтобы хоть как-то обмануть англичан, Корнилов решил несколько изменить характер сбора разведывательной информации «и занялся изучением индо-британской армии по тем вопросам, на которые было меньше обращено внимания моими предшественниками, не отказываясь в то же время от выполнения главной задачи командировки, насколько это окажется возможным в зависимости от обстоятельств».

По рекомендации консула Клемма Корнилов знакомится с начальником Бомбейского гарнизона, генерал-майором Уиллкоксом. Тот снабжает русского подполковника рекомендациями к военным властям Пенджабского округа.

Из Бомбея разведчик направился в город Пуна, где находился штаб Бомбейского округа. Там он встречается с английскими офицерами (скорее всего, это были также разведчики). Состоялась встреча и с командующим Бомбейским военным округом генералом Арчибальдом Хантером. Генерал воевал в Судане и Египте, сделал себе имя, как один из самых успешных английских военачальников в бурской войне, поэтому уже само общение с ним было весьма интересно. Корнилов произвел на Хантера самое благоприятное впечатление, и он пригласил его на парад своих войск, во время которого Корнилов узнал для себя много полезного.

С особой тщательностью подполковник собирал информацию о состоянии и возможностях английской колониальной армии, с которой мы могли столкнуться в Центральной Азии в случае войны. «Внешний вид войск был хорош, – докладывал Корнилов в своем отчете о параде в Пуне. – Красные парадные мундиры и белые каски ланкаширцев, оригинальное национальное одеяние шотландцев, “хаки” туземных полков, темные мундиры артиллерии, красивые темно-синие мундиры и цветные тюрбаны конницы, – все это, в общем, давало весьма эффектную картину…» В то же время, наблюдая за английскими солдатами, Корнилов лично убедился в целесообразности покраски полевой формы в цвет хаки, который отлично маскировал их.

После Пуны Корнилов посетил Агру, где размещался штаб английской колониальной армии. Там снова были встречи как с офицерами, так и с генералитетом.

Затем путь Корнилова пролегал в Дели и Лагор, Джелум и Равалпинди, Пешавар, Хайдарабад и Кветту… Везде он стремился встречаться с английскими офицерами, усиленно собирал информацию о состоянии английских войск.

В ответ английская контрразведка также не оставляла Корнилова вниманием. Так, в Равалпинди полицейский комиссар донес на Корнилова местному коменданту, что тот по дороге из Лагора сфотографировал какой-то мост. Поскольку этот мост Корнилов проезжал глубокой ночью (что исключало фотографирование), это обвинение он легко опроверг. Куда большая неприятность произошла с Корниловым в Пешаваре. Там у него были украдены из чемодана фотографии, негативы, фотографический аппарат, записная книжка и все бумаги.

Из отчета Л.Г. Корнилова: «Вернувшись в гостиницу, я узнал, что за время моего отсутствия из запертой комнаты выкраден чемодан; явившаяся по моему требованию полиция быстро отыскала его в нескольких шагах от отеля, чемодан оказался вскрытым; деньги были целы, но фотографии, письма, кое-какие книги, фотографический аппарат и бинокль (по виду очень похожий на камеру-бинокль) исчезли. К счастью для меня, все записные книжки с заметками и вообще всё, что могло представлять некий интерес для англичан, всё это было постоянно при мне и только потому не попало в руки Пешаварской полиции, не без участия которой был произведен наглый грабеж. Все это было проделано, по-видимому, без участия военных властей Пешавара, так как генерал Барроу и офицеры были непритворно возмущены эти неприятным инцидентом и откровенно высказывали свое негодование по этому поводу».

Город Кветту, откуда начиналась Сеистанская дорога, Корнилову посетить удалось, но дальше на стратегически важную дорогу (важнейший пункт разведывательного задания) его уже не пустили.

Везде Корнилов внимательно изучал организацию, общее состояние и вооружение английской колониальной армии. Общаясь с английскими офицерами, он всегда помнил о цели своей поездки. Сидя в купе вагона и весело проводя время в обществе английских офицеров за бутылкой шерри-бренди, он автоматически запоминал пейзаж за окном, важные детали: военные посты, их состав и вооружение, туннели и шоссейные дороги.

Общается русский подполковник и с военными-индусами. Так, в Дели во время знакомства с 28-м пехотным Пенджабским полком, который состоял из представителей местных племен – сикхов, белуджей, пуштунов и других, офицеры полка с огромным интересом расспрашивали русского гостя о жизни в мусульманских регионах России. «Туземные офицеры, – докладывал позднее Корнилов в отчете, – расспрашивали меня (разговор велся на персидском), есть ли в нашей армии офицеры из азиатских народностей, и были, видимо поражены, узнав, что у нас даже на высших постах есть офицеры, азиаты по происхождению и магометане».

Вернувшись в Бомбей, Корнилов доложил консулу о результатах своей поездки по северо-западной границе Индии. В свою очередь, фон Клемм сообщил в Петербург: «Подполковник Корнилов объездил все главные стратегические центры на севере Индии и везде военные власти оказывали ему полное внимание и гостеприимство. Он, видел, таким образом, много интересного, наверное, гораздо больше, чем мог бы увидеть, если бы путешествовал инкогнито, и, я думаю, что он в состоянии будет представить весьма ценный материал». На этом разведывательная миссия Корнилова была закончена.

В июне 1904 года Корнилов вернулся в Петербург и представил командованию рукописный отчет о поездке. В этом документе Корнилов подробно изложил ход своей поездки по Индии, описал устройство английской колониальной армии, формы и методы обучения и боевой подготовки разных родов войск, организацию быта, характеристики укреплений в приграничной полосе, описал дороги и важнейшие железнодорожные линии. На основании своих наблюдений и анализа общения с английскими офицерами Корнилов сделал ряд выводов относительно реальных возможностей английской армии в Индии, отметил ее усиление со времени назначения главнокомандующим лорда Китченера. В 1905 году Главный штаб опубликовал отчет Корнилова под грифом «секретно». За успешно выполненное задание разведчик был награжден орденом Станислава 2-й степени.

Надо сказать, что после возвращения Корнилова из индийской командировки в военной среде пошли разговоры, что в его лице русская разведка обрела нового Пржевальского. Но судьба готовила Корнилову совсем другую роль.

В июне 1904 года Корнилова назначили начальником отдела в Главный штаб в Петербург. Он просился, чтобы его отправили на войну с Японией, но начальство решило Корнилова попридержать. Логику понять было не сложно – разведчиками такого уровня не разбрасываются. Однако Корнилов был настойчив и в конце сентября 1904 года все же был отправлен на войну штаб-офицером управления 1-й стрелковой бригады.

В ходе боевых действий в Маньчжурии Корнилов снова отличился. Во время сражения за Мукден он лично повел солдат в штыковую атаку и смог вывести бригаду из японского окружения. За проявленную инициативу и храбрость подполковник получил орден Святого Георгия 4-й степени и был произведен в полковники.

Период между Русско-японской и Первой мировой войнами раскрыл таланты полковника Корнилова и как военного дипломата. В 1907–1911 годах Корнилов служил военным атташе в Китае, успев за это время изучить китайский язык, образ жизни и быт китайцев. Разумеется, главной его задачей являлся сбор военно-политической информации, чем опытный разведчик успешно и занимался. Вернувшись в Россию, Корнилов принял под команду пехотный полк, затем – отряд пограничной стражи в Заамурском округе. Затем последовало назначение командиром стрелковой бригады. В декабре 1911 года Лавр Корнилов получил погоны генерал-майора.

С началом Первой мировой войны Корнилов был назначен командиром 48-й пехотной дивизии, во главе которой успешно сражался в Галиции и в Карпатах. Боевые успехи принесли Корнилову погоны генерал-лейтенанта и известность в армии.

В апреле 1915 года, прикрывая отступление армии Брусилова из Карпат, Корнилов был дважды ранен и взят в плен австрийцами. За этот подвиг был заочно награжден орденом Георгия 3-й степени. В июле 1916 года Корнилов с третьей попытки бежал из плена. В Ставке его принял сам император. Газеты и журналы публиковали портреты героя, статьи и интервью с ним. В сентябре того же года Корнилова назначили командиром 15-го армейского корпуса. Он снова успешно воюет и в марте 1917 следует новое назначение – командующим Петроградским военным округом, должность уже не только военная, но и политическая. На этой должности его застает Февральская революция 1917 года.

Вскоре по приказу Временного правительства именно Корнилов объявил об аресте императрице и ее семье в Царском Селе. Переводя режим охраны в ведение штаба округа, Корнилов спасал царскую семью от самочинных решений взбунтовавшегося гарнизона. после ареста императрицы за Корниловым закрепилась репутация революционного генерала. Хотя в реальности генерал стремился оградить армию от разрушительного влияния Совета рабочих и солдатских депутатов.

В конце апреля Корнилов отказывается от должности главнокомандующего войсками Петроградского округа, после чего получает назначение на Юго-Западный фронт, командующим 8-й армией. Под его начальством армия добилась впечатляющих успехов в ходе июньского наступления. Она прорвала австрийский фронт, взяв в плен более десяти тысяч пленных и захватив более сотни орудий.

За этот подвиг Корнилов был произведен в генералы от инфантерии и в июле назначен Керенским главнокомандующим армиями Юго-Западного фронта. Но на этом посту Корнилов пробыл всего несколько дней, так как уже 19 июля был назначен Верховным главнокомандующим, сменив на этом посту генерала Брусилова.

Так Корнилов стал фактически вторым человеком в государстве, крупной политической фигурой, способной влиять на происходящие в стране события. Это назначение было встречено большой радостью в среде офицеров и консервативной публики. Наконец-то, появился лидер, в котором видели надежду на спасение армии и России. Вскоре генерал Корнилов предъявляет Временному правительству требования по наведению порядка в армии и в стране. Не получив ответа, он направляет в Петроград кавалерийский корпус. В ответ Керенский объявил Корнилова мятежником. Увы, задуманный главнокомандующим поход казаков на столицу провалился, после чего Корнилова арестовывают в Ставке в Быхове и с группой генералов-единомышленников помещают в тюрьму. После Октябрьской революции в Петрограде Корнилов с единомышленниками бежит на Дон для организации контрреволюционной борьбы. В Новочеркасске он приступает к формированию Добровольческой белой армии для борьбы с большевиками и становится ее командующим.

В феврале 1918 года Корнилов во главе армии выступил в Первый Кубанский поход, который проходил в тяжелых погодных условиях и в беспрерывных стычках с красноармейскими отрядами. Известен приказ Корнилова – пленных не брать! Начиналась настоящая братоубийственная война «на истребление». Несмотря на все трудности, Корнилову удалось вывести Добровольческую армию на соединение с отрядами Кубанского правительства. После реорганизации он решает самому атаковать противника. 13 апреля 1918 года при штурме Екатеринодара (ныне Краснодара) Корнилов погиб – снаряд попал в дом, где находился генерал. Смерть командующего вынудила Добровольческую армию прекратить штурм и отступить обратно на Дон. Гражданская война в России еще только разгоралась по-настоящему…

Одним из самых последних героев классической Большой Игры стал барон Карл Густав Эмиль Маннергейм. Отношение к этому человеку у нас в стране далеко неоднозначное и на это есть объективные причины. Мы же расскажем о деятельности Маннергейма как разведчика.

Родился Маннергейм в 1867 году в Финляндии в дворянской семье со шведскими корнями. В 1882 году пятнадцатилетний Густав поступил в Финляндский кадетский корпус в городе Фридрихсгам, но вскоре был исключен за плохое поведение.

В 1887 году Маннергейм поступает в Николаевское кавалерийское училище и в 1889 году оканчивает его «с отличием». Прослужив год в Александрийском драгунском полку, в 1891 году он добивается перевода в элитный гвардейский Кавалергардский полк. В 1892 году Маннергейм женился на Анастасии Араповой, дочери московского обер-полицмейстера. Семья Араповых имела большие связи, к тому же за невестой дали богатое приданое. Поэтому после женитьбы Маннергейм сразу стал жить на широкую ногу – офицерские гулянки, лучшие рестораны и цыгане. Он завел породистых лошадей, на которых неоднократно брал призы на престижных скачках. Такая семейная жизнь по вполне понятным причинам вскоре дала трещину. Но кавалергарду было море по колено! После нескольких скандалов с женой Маннергейм почти открыто завел любовницу – графиню Елизавету Шувалову. В 1896 году Маннергейм в качестве ассистента участвовал в коронации Николая II. Был отмечен императором и награжден памятным серебряным жетоном.

Затем поручик Маннергейм некоторое время служил в придворной конюшенной части, что считалось весьма престижно. Маннергейм ездил по конным заводам и проводил отбор лучших коней. В перерывах между командировками играл в карты, причем по-крупному. Когда же супруга отказала ему в очередной сумме на игру, Маннергейм начал «добывать» деньги сам, занимаясь несвойственными офицеру делами – например, продажей конского навоза для усадьбы фрейлины Васильчиковой. В 1900 году штаб-ротмистру Маннергейму поручили ответственное дело – провести испытания новых бронированных карет для царской семьи. Одновременно у Маннергейма появляется новая любовница – восходящая звезда русского балета Тамара Красавина.

Узнав об этом, баронесса Маннергейм решила, что с нее хватит. Она продала имения, перевела деньги в парижские банки и, забрав дочерей, уехала во Францию. Маннергейм же остался один на один с офицерским жалованьем и большим количеством карточных долгов. Вскоре он перевелся в Кавалерийскую школу, которой тогда командовал лучший из кавалеристов русской армии генерал Брусилов.

Личные дела Маннергейма были к этому времени, как мы понимаем, в полном расстройстве. Скандальный отъезд супруги, увеличивающиеся долги, требования любовниц о женитьбе… Чтобы вырваться из этого замкнутого круга, Маннергейм решает отправиться на Русско-японскую войну.

В октябре 1904 года подполковник Маннергейм курьерским поездом отправился в Маньчжурию командиром дивизиона драгунского Нежинского полка.

В конце 1904 – начале 1905 года Маннергейм принял участие в знаменитом конном рейде генерала Мищенко на Инкоу. Целью операции было прорваться на побережье, захватить японский порт Инкоу с кораблями и, взорвав мост, оборвать железнодорожную связь между Порт-Артуром и Мукденом… Увы, атака на Инкоу из-за неправильной постановки цели и тактических просчетов особого успеха не имела. Но Маннергейм сумел отличиться в ряде боев. В феврале 1905 года в районе восточной Импени он во главе своих драгун под прикрытием тумана зашел в тыл японцам и, проведя стремительную атаку, обратил их в бегство, обеспечив выход из окружения 3-й пехотной дивизии. За умелое руководство и личную храбрость в этом бою Маннергейму был дан чин полковника.

Вскоре Маннергейму было поручено провести глубокую разведку монгольской территории на предмет выявления там японских войск. Во избежание дипломатических скандалов с Монголией разведка проводилась силами трех сотен конных китайцев так называемой «местной милиции».

Из воспоминаний Густава Маннергейма: «Мой отряд – просто хунхузы, то есть местные грабители с большой дороги… Эти бандиты… ничего, кроме русской магазинной винтовки и патронов, не знают… Мой отряд собран на скорую руку из отбросов. В нем нет ни порядка, ни единства… хотя их нельзя упрекнуть в недостаточной храбрости. Им удалось вырваться из окружения, куда нас загнала японская кавалерия… Штаб армии был очень удовлетворён нашей работой – удалось закартографировать около 400 верст и дать сведения об японских позициях на всей территории нашей деятельности».

После окончания войны Маннергейм возвратился в Петербург без назначения на новую должность. Увы, война закончилась, а старые проблемы никуда не делись. И семейные дрязги, и донимающая женитьбой старая любовница, и долги… В тоске и печали Маннергейм уехал в отпуск в Финляндию лечиться от ревматизма. Казалось, что выхода из сложившейся ситуации просто нет. Но затем все неожиданно изменилось.

16 марта 1906 года полковник Маннергейм получил предписание Главного управления Генерального штаба срочно прибыть в Петербург к генералу Палицыну. Встреча была короткой.

– Хорошо, барон, что приехали. Относительно вас принимается важное решение, о котором узнаете через девять дней! – сухо сообщил флегматичный Палицын.

О причинах своего вызова полковник узнает позднее. А причины были серьезными. Подписав в сентябре 1905 года Портсмутский мирный договор, завершивший Русско-японскую войну 1904–1905 годов, Россия уступила Японии южную часть Сахалина, арендные права на Ляодунский полуостров и Южно-Маньчжурскую железную дорогу, а также признала Корею японской зоной влияния. Поэтому перед Россией возникла задача контроля влияния Японии в Дальневосточном регионе и, прежде всего, в Китае.

В Цинской империи в это время начались реформы. Вдовствующая императрица Цыси, фактическая правительница Китая с 1861 года, обжегшись на «боксерском восстании», и поняв, по результатам Русско-японской войны, что Цинская империя отнюдь не великая держава, решила провести кардинальные изменения в стране. Укрепить власть центрального правительства, уменьшить огромные привилегии вельмож-мандаринов, создать мощную армию, построить сеть железных дорог и покончить с главным пороком китайского общества – курением опиума.

Разумеется, что российский Генштаб интересовало, как проходят эти реформы. Необходимо было выяснить, насколько китайскому правительству удалось укрепить свою власть в приграничных районах, а также, каково реальное отношение мандаринов к столь резким переменам. Кроме того, по-прежнему остро стоял вопрос изучения почти неизвестных до сих пор районов Китайского Туркестана и Северного Китая.

Именно поэтому в Генеральном штабе было решено организовывать разведывательную экспедицию в Северный Китай, чтобы ознакомиться с политической и социально-экономической обстановкой в приграничных с нами регионах и изучить малонаселенные районы, а также собрать военную информацию, статистические сведения, проверить существующие карты и составить новые. Конечной целью экспедиции должен был стать Пекин.

Спустя девять дней к Палицыну вместе с Маннергеймом прибыли начальник 2-го Азиатского отдела Генштаба генерал-майор Васильев и начальник 4-го Туркестанского отделения полковник Цейль. Оглядев присутствующих, Палицын остановил взгляд на Маннергейме:

– Генеральный штаб интересует ситуация на наших южных границах. Последние реформы превратили Пекин в серьезного игрока. К тому же в Китае усилилась подрывная работа английских и японских агентов. В связи с этим я не исключаю вооруженных провокаций, а то и боевых действий на границах Туркестана. При этом на сегодня у нас нет исчерпывающей информации о военно-политическом положении в провинциях Западного Китая. Решение проблемы я и решил, барон, поручить вам. Надлежит совершить секретную поездку из Ташкента в западнокитайские провинции Ганьсу и Шэньси. Продумайте маршрут экспедиции и согласуйте его с генералом Васильевым. В организационных вопросах поможет полковник Цейль. Какие будут вопросы?

– Благодарю за оказанное доверие! – щелкнул каблуками Маннергейм. – Прошу два месяца на подготовку и решение вопросов, связанных с экспедицией.

– Что ж, – перекрестился Палицын. – Как говорится, большому делу малый зачин сделан! Дерзайте, барон!

Разумеется, что решающим аргументом в пользу Маннергейма стал его удачный разведывательный рейд в монгольские степи и репутация прекрасного кавалериста.

«Такая задача воодушевила меня, – писал Маннергейм много лет спустя в своих мемуарах, – и чем больше я углублялся в изучение архивов Генштаба, тем сильнее она меня привлекала. Результат моих исследований мог быть только один: я дал положительный ответ на приглашение. Возможность изучить таинственные районы Азии разбудила моё воображение точно так же, как незадолго до этого – начало войны с Японией. Мне дали достаточно времени для подготовки к путешествию – отправиться в путь мы должны были только летом – и я обязан был путешествовать с моим финским паспортом, что давало мне более широкие возможности».

По рекомендации членов Русского географического общества генерала Бильдерлинга и Васильева Маннергейм получил доступ в музей антропологии и этнографии. Библиотека Русского географического общества сделала подборку необходимой литературы. В ускоренном режиме Маннергейм прошел краткие курсы фотографии и топографии. В библиотеке Генштаба познакомился с секретными отчетами среднеазиатских экспедиций Пржевальского и Певцова. Встретился барон и с уже известным к тому времени исследователем Азии Петром Козловым.

Затем совместно с офицерами Генштаба был разработан и утвержден маршрут экспедиции, открыто ее финансирование и получены деньги на закупку всего необходимого, а также определен порядок и каналы передачи информации в Петербург. Особенностью снаряжения экспедиции был фотоаппарат «Кодак» с двумя тысячами стеклянных пластинок и запасом химикатов для их обработки. Фотографом был сам начальник экспедиции.

Необходимый запрос был сделан в Пекин, чтобы появление Маннергейма на территории Китая имело официальное разрешение. Китайцам было написано, что экспедиция имеет сугубо научное значение. Не желая лишний раз ругаться с Петербургом, в Пекине сделали вид, что поверили.

19 июня 1906 года полковник Маннергейм покинул Петербург. Через Астрахань добрался морем в Баку, оттуда опять морем в Красноводск и поездом в Ташкент. В штабе округа состоялось знакомство Маннергейма с полковником Лавром Корниловым, уже признанным к тому времени знатоком Центральной Азии. Решив все вопросы в Ташкенте, Маннергейм выехал в Самарканд, чтобы отобрать для участия в экспедиции казаков 2-го Уральского казачьего полка.

Командир полка полковник Сергей Кудрявцев любезно принял Маннергейма и долго вместе с ним подбирал кандидатуры казаков. Свой выбор барон остановил на Игнатии Юнусове и Шакире Рахимжанове – оба говорили по-киргизски, имели добротных лошадей и были на хорошем счету у начальства.

В качестве подарков для китайцев Маннергейм взял с собой винтовки старого образца, лупы, складные ножи, зеркала, духи, женские украшения, часы и томики Корана. Кроме этого, несколько тысяч художественных открыток с изображением пейзажей и портретов, а также несколько сотен эротических фотографий для особо продвинутых. Ну, что поделаешь, кавалергард есть кавалергард!

Уже вместе с казаками Маннергейм поездом добрался до Андижана, а оттуда верхом в Ош. Проведя последние приготовления, маленькая экспедиция 29 июля 1906 года двинулась по направлению Кашгара. Из дневника Маннергейма: «В Кашгаре я простоял вторую половину августа и первую сентября. Мне пришлось прикупить лошадей и нанять трех человек: одного для разведок, одного – повара, а другого для ухода за вьючными лошадьми, взамен казака Юнусова, который был отправлен в полк. Я старался использовать продолжительное пребывание в Кашгаре и усиленно занимался китайским языком. К тому меня вынуждала невозможность найти хотя сколько-нибудь удовлетворительного переводчика».

Русский консул в Кашгаре Сергей Колоколов и его жена Софья оказали Маннергейму самый теплый прием. Успешностью своих первых шагов на китайской территории барон во многом был обязан именно их любезному содействию.

Как мы уже рассказывали, в Кашгаре тесно сплелись интересы России и Британии, которые вели здесь негласную войну за сферы влияния. Кроме русского здесь находилось и английское консульство, которое в течение многих лет возглавлял Джордж Маккартни. Мать консула была китаянкой, и сам Маккартни в совершенстве владел китайским языком. Несмотря на соперничество двух империй, английский консул довольно тепло встретил русского разведчика. «Сэр Джордж Маккартни оказал мне немало услуг, в частности, одолжил очень редкий, огромных размеров учебник китайского языка; к нему прилагался столик, на котором следовало держать эту книгу», – вспоминал русский разведчик.

Экспедиция оставалась в Кашгаре целый месяц, – дожидались документов для проезда через китайскую территорию для «финна Маннергейма», путешествующего под защитой правительства России». Вынужденную задержку барон использовал в полной мере, собирая информацию и изучая китайский язык. Однако время шло, а запрошенный в МИДе Китая документ все не поступал.

В ожидании барон сделал вылазку из Кашгара в Хотан, чтобы проверить слухи о появлении японцев в южном районе Кашгара. Слухи, к счастью, не подтвердились.

В Хотане Маннергейму разрешили поприсутствовать на военных учениях, где он полюбовался традиционным китайским фехтованием на мечах. «Мечи заменяли бамбуковые палки, – писал впоследствии Маннергейм. – Солдаты сражались так, будто спасали свою душу. Нападая и отступая, они очень оригинально прыгали, то попарно, то собираясь в группу из восьми человек».

Посетил Маннергейм и Яркенд. Там он внезапно заболел и месяц провалялся в постели. За это время Маннергейм познакомился с местным начальством, в том числе и с главой города – амбанем. Интересным было знакомство с местным военным мандарином, который, по словам Маннергейма, был «образцом старой китайской военной касты. Это был семидесятилетний необразованный и глухой старик, по мнению которого организация китайской армии и военное искусство Китая были лучшими в мире». Неприятно удивило Маннергейма и всеобщее употребление опиума. Его повально курили даже солдаты местного гарнизона.

Так как Пекин продолжал молчать, консул Колоколов посоветовал Маннергейму оформить паспорт у местного финансового комиссара-фантаня. По словам консула, две первые буквы фамилии Маннергейма «ма», написанные китайскими иероглифами, означали лошадь. Это считалось почетно, так как именно так начинались имена многих дунганских генералов. Данное случайное совпадение могло послужить веским аргументом для получения разрешения на проезд, и фантань пообещал паспорт выправить. По своему обычаю, китайцы прибавляют к фамилиям еще два слова, чтобы полное имя отражало какую-то идею, и фантань, немного подумав, вписал в паспорт иероглифами – Мата-хан.

– Что же это означает? – поинтересовался Маннергейм.

– Конь, скачущий через звезды, – последовал ответ.

Кстати, конем, проскакавшим вместе со своим всадником от Кашгара до Пекина, стал рыжий киргизский мерин по кличке Филипп.

Забегая вперед, скажем, что в дальнейшем официальные китайские лица, проверяющие документы у русского разведчика и читая его имя, неизменно относились к нему с большим почтением.

В начале 1907 года Маннергейм окончательно покинул Кашгар. Перейдя через горы и исследовав реку Таушкан-Дарью, он остановилась в городе Аксу, где дополнительно нанял полтора десятка лошадей.

Аксу находился на пересечении нескольких дорог и был весьма важен с военной точки зрения. Разумеется, деятельный Маннергейм изыскал возможность посетить местные казармы, которые нашел вместительными, после чего сделал вывод, что «китайцы вполне осознавали стратегическое значение Аксу». При этом его вновь удивило повальное увлечение китайских солдат опиумом. В честь русско-шведского гостя местный воинский начальник даже устроил праздник с музыкой и театральным представлением.

Завершив изучение Аксуйского уезда – богатейшего из оазисов Китайского Туркестана, Маннергейм двинулся к Музартскому хребту, форсировав ледник Тугр-Мус. Этот переход был очень тяжелым. Тропа шла почти по отвесному склону. На самом леднике пришлось преодолевать широкие и глубокие трещины, в которые то и дело проваливались лошади, ломая себе ноги. Там же на леднике заболел лихорадкой казак Рахимжанов.

Потеряв за время этого перехода более трех десятков лошадей, Маннергейм, наконец, достиг Кульджи. Там он провел почти месяц, отдыхая от пережитого и пополняя конский состав и другие припасы, а также занимаясь сбором военно-политической информации. Там же барон сменил переводчика, найдя более толкового и грамотного китайца-католика. Большую помощь во всех вопросах ему оказал наш местный консул Федоров.

В Кульдже Маннергейм получил, наконец, присланное из Пекина разрешение на путешествие по территории Западного Китая. Однако был нюанс. Его фамилия на новых документах произносилась, не как Мата-хан, а как Ману-ор-хейму. Впоследствии Маннергейму неоднократно приходилось объяснять, почему «фен-куо» (финский господин) путешествует с двумя паспортами. Посол России в Пекине Покотилов, предупреждая Маннергейма о возможных проблемах в дороге, прислал ему вырезку из китайской газеты с переводом. Статья гласила, что по Китаю путешествует некий странный иностранец с двумя паспортами. В конце статьи автор задавал читателям вопрос: кем в действительности является иностранный путешественник, который «фотографирует мосты, наносит на карты дороги, замеряет высоты и, как правило, останавливался в местах, важных с военной точки зрения?»

Из Кульджи Маннергейм по телеграфу попросил командующего Туркестанским округом заменить больного казака Рахимжанова, здоровье которого вызывало опасение. Просьба была удовлетворена, и вскоре в Кульджу прибыл казак Луканин.

Теперь Маннергейма ждал Западный Китай.

В конце апреля 1907 года отряд Маннергейма – семь человек и 16 лошадей – выступил из города Кульджи и, перейдя реку Текес, двинулся на восток по ее течению. Перейдя горы, Маннергейм направился в долину Большого Юлдуза и нижнего течения реки Малаго. «Переход через перевал, – писал впоследствии Маннергейм, – был тяжелым. Втянувшись в ущелье в третьем часу дня, мы, после пяти часов безостановочного движения и тяжелой работы, достигли вершины перевала лишь к восьмому часу, а лошади и люди настолько выбились из сил, что в этот день не могли одолеть самое крутое место. Расстояние от начала ущелья до перевала было около семи верст».

В довершение всего ночью началась снежная метель. К этому времени окончательно выбились из сил и лошади, и люди, так что даже поставить палатки ни у кого не было сил. Спустившись в долину, Маннергейм остановился на правом берегу реки Юлдуз. Неподалеку оказалась ставка хана юлдузских калмыков (торгоутов). К членам экспедиции торгоуты отнеслись недоверчиво. Не помогли и рассказы о дружбе Маннергейма с астраханскими калмыками. Как оказалось, китайские власти просто забыли предупредить юлдузского хана о прибытии русских. Когда этот вопрос был решен, отношение сразу переменилось в лучшую сторону.

Отдохнув в долине Большой Юлдуз, экспедиция двинулась дальше по реке Малый Юлдуз. Затем был тяжелый подъем на перевал Котлы. Не выдерживая нагрузки, начали падать лошади. Наконец, измученные участники экспедиции спустились в Карашарскую долину. Одним из заданий Маннергейма было нанесение на карту горной тропы, тянущийся на сто верст к югу от Тянь-Шаня до города Турфана. Поэтому далее Маннергейм с переводчиком налегке поспешили в столицу провинции Синьцзянь – Урумчи, а казак Луканин с основным караваном не торопясь двинулся за ними. Сам же Маннергейм вместе с китайцем-переводчиком двинулся к городу Урумчи, возложив на казака Луканина нелегкую задачу перегнать туда всех изнуренных лошадей экспедиции.

15 июля Густав с переводчиком прибыли в город Урумчи – центр и столицу провинции Синьцзянь, где размещались органы центрального управления, монетный двор, учебные заведения и кадетский корпус. В Урумчи разведчиков гостеприимно встретил наш консул Кротков.

В северной части города доминировала крепость с примыкающим к ней базаром. Там же размещались и русское консульство, и торговая миссия – в Урумчи успешно торговали несколько наших татарских и туркменских купцов. Вдвоем с консулом Коротковым Маннергейм нанес визит губернатору Чену. Во время беседы Чен неожиданно с недовольством спросил:

– Господин Маннергейм, почему вы путешествуете под двумя фамилиями?

Только после долгого объяснения губернатор несколько успокоился. Сам Маннергейм вспоминал, что в поведении губернатора чувствовалась рука японцев, а может, и англичан…

Отдохнув в Урумчи, экспедиция двинулась дальше в Гучэн, один из наиболее оживленных торговых центров провинции. Затем на пути экспедиции были города Турфан и Баркуль.

В Турфане Маннергейм попал на учения местного гарнизона. Накаченные опиумом солдаты двигались как марионетки. При этом полковник российской армии отметил, что «все упражнения выполнялись очень точно и производили на зрителей прямо-таки театральный эффект. Стрельба по мишеням из допотопных ружей, заряжавшихся со ствола, была по любым оценкам ниже всякой критики».

Маннергейму удалось побеседовать с двумя молодыми китайскими офицерами о военных реформах. Офицеры признались, что не понимают их сути, но опасаются, что их следствием может стать усиление политического влияния иностранцев.

Когда в начале октября Маннергейм покидал Баркуль, дороги уже замело снегом. Поэтому переход через перевал Кошеты-даван был очень трудным. Густав писал: «Нам пришлось в течение двух суток лопатами очищать дорогу на расстоянии около 3,5–4 верст, то есть на последнем крутом подъеме и на самом перевале, который на расстоянии около трех верст представлял собой почти горизонтальную площадь. Снег имел от 0,5 до 2 аршин глубины. После неимоверных трудов удалось вывезти тяжело нагруженные арбы».

Только к середине октября экспедиция вошла в плодородный оазис Хами, принадлежащий мусульманскому властителю. Затем был уже более спокойный переход по пустым дорогам с встречавшимися кое-где колодцами к городу Дуньхуан. Маннергейм писал: «В Дунхане я застал только что улегшиеся волнения на экономической почве, направленные на этот раз против местного представителя богдыхана. Местные милиционные войска отказались действовать против толпы, которая вломилась в дом мандарина, убив при этом двух-трех сторожей. К моему приезду все уже успокоилось, и главари бежали в горы».

К этому времени в свои права уже вступила зима с морозами, снегами и сильными ветрами. Экспедиция Маннергейма вышла на границу Внутреннего Китая.

Миновав город Хами, экспедиция вступила в пустыню Гоби. Восемь суток понадобилось отряду Маннергейма, чтобы в двадцатиградусный мороз и пронизывающий до костей ветер пересечь это безлюдную пустыню. Наконец, Гоби осталась позади.

17 ноября экспедиция Маннергейма миновала Великую Китайскую стену. А через три недели Маннергейм был в построенном посреди зыбких болот городе Ганьчжоу. Далее путь лежал на восток город Ляньчжоу с маньчжурской крепостью – третий по населению в провинции Северная Ганьсу. Недалеко находилась и резиденция епископа, главы католических миссионеров Северной Ганьсу. Там с бельгийским миссионером епископом Маннергейм встретил 1908 год.

Затем Маннергейм отправился к столице провинции Северная Ганьсу, городу Ляньчжоу, расположенному на берегу Хуанхэ (Желтой реки). Долина, в которой располагался город, была со всех сторон окружена горами, что являлось хорошей естественной защитой. Здесь по инструкции Генерального штаба полковник Маннергейм должен был провести «разведку подготовки г. Ляньчжоу в смысле военной базы». Эта работа была выполнена.

«Этот город, – писал Маннергейм, – является передовым, крупным центром, в котором обосновались русские купцы… Ныне продажа русских товаров в Ляньчжоу достигает 120 тысяч дан в год. Главным затруднением торговли России с этим городом является то, что отсюда нечего вывозить в Россию, кроме кирпичного чая. Русские купцы, не удовлетворенные торговыми операциями с китайцами, вместо товаров увозят серебряные слитки».

В Ляньчжоу соратников Маннергейма и его самого свалил тяжелый грипп. Поэтому пришлось задержаться на полтора месяца. Несмотря на болезнь, Маннергейм занялся выяснением вопроса, не ведут ли китайцы переоборудование Ляньчжоу в военную базу?

Немного придя в себя, разведчики двинулись к следующему китайскому городу. Целью этого похода – было знакомство с бытом местного населения и выяснение политических настроений местной элиты.

Преодолев во время снежного бурана Тянь-Шаньский перевал, отряд спустился в долину Дасяхэ, где располагался Хэчжоу. «Этот китайский город, – писал Маннергейм, – занимает обширную, но лишь частью застроенную площадь… Стены города в сильно запущенном виде. К южной стене и юго-западному углу города примыкает пригород… В нем 12 мечетей. Здесь жил китайский генерал Магалянь, дунганин по происхождению, но заслуживший расположение китайских властей своей храбростью, а особенно кровожадностью и свирепостью, проявленными им, при подавлении дунганских восстаний».

В городе Хэчжоу встреч с Маннергеймом стали искать турецкие купцы. Вопрос был один: «Не приехал ли господин из Турции?» Скоро причина этого была установлена. Оказывается, здесь ждали приезда какого-то «посланника» от турецкого султана, который будто бы уже находился в Пекине.

К удивлению Маннергейма, в Хэчжоу оказалась большая колония турецких купцов, которые весьма обрадовались появлению русских, которых именовали не иначе, как «земляками и лучшими друзьями».

По этому случаю впоследствии Маннергейм не раз шутил:

– В Китае и турок финну, как родной брат!

Из Хэчжоу путь Маннергейма лежал к монастырю Лабран, а уже от него к дороге Ляньчжоу-Циньчжоу. К этому времени весна была в разгаре и грязно-желтые лессовые горы покрылись сочной зеленью. Переправившись на пароме через реку Вэйхэ, горными дорогами, отряд вышел к цветущей долине Циншуй. Это была уже провинция Шеньси.

14 апреля полковник Маннергейм въехал в главный город провинции Шеньси – Сиань. Обнесенный древней стеной, тройными массивными воротами, громадными угловыми и надвратными башнями город произвел большое впечатление на Маннергейма. Но к его разочарованию, советниками местного маньчжурского губернатора Нгэцшу оказались японцы. Поэтому рассчитывать на какую-либо помощь от властей не приходилось. Не задерживаясь в Сиане, экспедиция продолжила свой путь.

Миновав город Линьтунь, участники экспедиции подошли к городу Тунгуан на реке Хуанхэ. Оттуда Маннергейм отправил все экспедиционное снаряжение, под наблюдением Луканина, по тракту в город Тайюань, а сам, в сопровождении трех китайцев, налегке направился к бывшей столице Китайской империи во время династии Чжоу, городу Хэнаньфу.

Не доходя города, Маннергейм вышел на железную дорогу и уже поездом в мягком вагоне со всем комфортом доехал до города Кайфынь. Там Маннергейм впервые обнаружил, что за ним осуществляется слежка. При этом китайские власти очень строго следили, чтобы российский полковник ни на версту не уклонился от заранее оговоренного маршрута. Продолжив поездку по железной дороге, Маннергейм добрался до Тайюаня, где его ждал караван с вещами во главе с казаком Луканиным. Казак к этому времени серьезно заболел, и Маннергейм отправил его в наше посольство в Пекин лечиться.

Маннергейм писал, что в Тайюане ему было отказано в выдаче паспорта, чтобы не допустить поездки к Далай-ламе и к стратегически важному для Китая северному изгибу Желтой реки.

Однако обе «задуманные поездки» предписывались инструкцией Генерального штаба. Первая предпринималась для «выяснения роли Далай-ламы в движении областей или местных племен к самостоятельности», а вторая – для «ознакомления с китайской колонизацией в полосе среднего течения Желтой реки».

Поэтому Маннергейм проявил завидное упорство и, совершив несколько переходов по горам и каменистому дну небольших рек, дошел до святыни монголов – монастыря Утайшань, где тогда находился Далай-лама.

Из воспоминаний Маннергейма: «Около каменных монастырских ворот, весьма удалённых от храмового дворца, стояли два караульных китайских солдата, а на полдороге от ворот до входа во дворец дежурил тибетец. Я знал, что вход в монастырь охраняла большая группа солдат, но видно ее не было, словно охраны вообще не существовало. Судя по тому, что китайские чиновники выделили мне сопровождающего, говорившего на ломаном английском языке, мой визит вызывал у властей немалые подозрения. На следующий день Далай-лама принял меня. Около огромных ворот в почётном карауле выстроилось подразделение китайских солдат, а возле входа стоял мой “сопровождающий”, облаченный в праздничные одежды… В маленькой комнате у дальней стены имелось возвышение, покрытое коврами, и там, в кресле, похожем на трон, сидел Далай-лама. Ему было лет тридцать. Свободный, спадающий складками красный халат, под ним – желтое шелковое одеяние, видны рукава с голубыми обшлагами. Под ногами у Далай-ламы была низкая широкая скамеечка. На боковых стенах – красивые картины, развернутые из свитков. Рядом с возвышением, по обе стороны трона, стояли, склонив головы, два безоружных человека в светло-коричневых одеяниях – пожилые тибетцы с грубыми чертами лиц».

Во время личной встречи с Далай-ламой Маннергейм проинформировал его о поддержке российского императора и его всегдашней готовности оказать всемерную помощь. Далай-лама благодарил, говоря, что, со своей стороны, испытывает самые добрые чувства к России. Тогда же Маннергейму передали кусок белого шелка, на котором были нанесены тибетские письмена. Далай-лама попросил передать его русскому императору.

Из отчета Густава Маннергейма: «Далай-лама с видимым интересом расспрашивал о государе императоре, России, нынешней силе армии и т. п. По его приказанию, почти сейчас после ответа на мой поклон был доставлен ему кусок белой шелковой материи, так называемый “Хатак”, который он торжественно, собственноручно, передал мне с просьбой от его имени, при приезде моем в Санкт-Петербург, представить государю императору. Один из его первых вопросов был, не имею ли я поручения к нему. На его лице было видно, с каким интересом он ожидал моего ответа, и некоторое разочарование при моем отрицании. Когда я уже стал уходить, он попросил меня остаться еще на один день в Утайшане, дабы дать ему возможность на следующий день обратиться ко мне с просьбой. Я остался, но на следующий день он, видимо, раздумал, ибо сообщил мне, что не имеет ко мне поручения, так как еще не получил какого-то письма, которое ожидал накануне. Разговор еще коснулся его пребывания в Китае, а впоследствии в Тибете, смерти нашего посланника Покатилова, приезда нового, вторжения англичан в Тибет, различного оружия, симпатии в России к буддистской церкви, а также сочувствия, с которым русское общество относилось к нему во время событий, вызвавших его переезд из Тибета в Китай, и многого другого… Во время разговора он (Далай-лама. – В.Ш.) внимательно рассматривал меня, когда я говорил, но, говоря сам, тщательно избегал встречи с моими глазами и делал какие-то нервные движения…»

Кстати, Маннергеймом не осталось незамеченным, что в свите Далай-ламы находился некий японец. В Токио тоже времени даром не теряли, стремясь склонить духовного лидера тибетского буддизма на свою сторону.

Возможно, именно поэтому Маннергейм отметил: «Во время моего пребывания в Утайшане я находился под особым наблюдением чиновника из управления по сношению с иностранцами, специально командированного сюда. Он пытался во время моей аудиенции насильно войти вместо моего переводчика вслед за мной, но был остановлен лицами из свиты Далай-ламы».

Простившись с Далай-ламой, Маннергейм продолжил свой путь. Миновав несколько небольших городов, он прибыл в главный город Северной Шаньси – Датунфу, который славился своими девушками, которых отличали необыкновенно маленькие ножки – главный критерий женской красоты в Китае. Поэтому многие знатные и богатые китайцы специально приезжали туда, чтобы купить себе красивых жен.

К этому времени наступил сезон дождей, и следующие двести верст до следующего города Калгана экспедиции пришлось преодолевать преимущественно по колено в воде. Наконец, 12 июля Маннергейм прибыл в Пекин.

Остановился Маннергейм в нашем посольстве, где был радушно принят первым секретарем Арсеньевым, временно замещавшим посла.

«Внутри ограды миссии я нашел то, чего недоставало почти за всё время продолжительного путешествия – приятных собеседников», – писал позже Маннергейм.

Немного оправившись от радикулита, полковник привел в порядок материалы, собранные за время похода. В этом ему помогли Борис Арсеньев и военный агент полковник Лавр Корнилов. В Пекине Маннергейм провел более двух месяцев.

Когда полковник отредактировал и напечатал свой отчет, его внимательно прочитал и одобрил посол Иван Коростовец, вернувшийся из Петербурга.

Во время обсуждения дня отъезда Маннергейма в Россию прибывший к этому времени посол Коростовец предложил полковнику вместе с Арсеньевым продолжить свою секретную миссию, теперь уже в Японии.

Одной из задач, которые возложили на Арсеньева с Маннергеймом, было выяснение военных возможностей порта Симоносеки, его подъездных путей, пакгаузов, мостов и кранов. Любопытно, что при этом Маннергейм изображал «шведского ученого». Разведывательная работа в японском порту была недолгой. Задерживаться там было нельзя, так как японская контрразведка уже вышла на наших разведчиков.

Поэтому Арсеньев почти сразу уехал в Нагасаки, оставив в Симоносеки лишь «шведского ученого». Однако японцы вскоре занялись и «шведом». Почувствовав за собой слежку, Маннергейм купил в целях конспирации два билета на поезда, идущие от Симоносеки в разных направлениях и в разное время. После этого он на виду у всех сел в поезд, идущий в Ивакуни, и когда тот стал набирать скорость, выпрыгнул из вагона и незаметно перебрался в поезд, идущий через Ямагути в Киото. Злоключения, достойные Джеймса Бонда!

Приехав в Киото, Маннергейм на местном базаре встретился в условленное время с Арсеньевым, передал ему японский журнал со своими разведывательными записями и получил билет на пароход до Владивостока.

На пароходе «Симбирск» Маннергейм уже без всяких приключений добрался до Владивостока, а оттуда по Транссибирской магистрали до Петербурга.

Сложнейшая разведывательная экспедиция, занявшая по времени два с половиной года, в октябре 1908 года была успешно завершена!

По итогам экспедиции полковник Маннергейм был принят в действительные члены Русского географического общества. После доклада начальнику Главного управления Генштаба генералу Палицыну и начальнику 2-го Азиатского отдела генерал-майору Васильеву полковника пригласили в малый зал Генштаба рассказать группе генералов и старших офицеров о своей экспедиции. Председательствовали генерал Палицын и глава Русского географического общества, сенатор Семенов-Тян-Шанский. На встречу с вернувшимся разведчиком собрался весь цвет тогдашней военной разведки России – офицеры Азиатского и Туркестанского отделов Генерального штаба, генералы Бильдерлинг и Васильев, полковник Роборовский, подполковник Козлов и многие другие…

– Я наносил свою дорогу при помощи обыкновенной карманной буссоли, пользуясь для этого разграфленной записной книжкой, которая удобнее планшета для маршрутной съемки верхом и имеет то преимущество, что менее обращает на себя внимание, – поделился своим опытом разведывательной работы во время встречи Маннергейм.

Его доклад имел большой успех. Вскоре Маннергейм получил приглашение на аудиенцию к императору, который также живо интересовался последними восточными новостями.

Время аудиенции двадцать минут, предупредили барона перед встречей с Николаем II. Но император слушал рассказ путешественника очень заинтересованно, время от времени задавая вопросы, и собеседники на время не смотрели. Когда же, закончив свое повествование, Маннергейм взглянул на настольные часы, то был поражен – прошло почти два часа.

– Простите, ваше величество, я, кажется, увлекся!

Улыбнувшись, Николай, ответил:

– Что вы, господин полковник, ваш рассказ был настолько занимателен, что я и сам не заметил, как пролетело время. Благодарю вас.

Вот самые краткие итоги разведывательной экспедиции полковника Густава Маннергейма по Северному Китаю. На карту было нанесено около трех тысяч верст пути, составлено военно-топографическое описание района Кашгар-Турфан, исследована река Таушкан-Дарья от ее схода с гор до впадения в Оркен-Дарью, составлены планы 20 китайских гарнизонных городов, дано описание города Ляньчжоу как возможной нашей будущей военной базы в Китае, оценено состояние войск, промышленности и горного дела Китая, оценено состояние и перспективы строительства железных дорог, оценены действия правительства Китая по борьбе с потреблением опиума в стране, собрано около полутора тысяч различных интересных предметов, касающихся культуры Китая, привезено около двух тысяч древних китайских манускриптов, составлен фонетический словарь языков народностей, проживающих в Северном Китае, а также привезено 1353 фотоснимка, сделанных лично Маннергеймом, с большим художественным вкусом и на высоком профессиональном уровне. В настоящее время коллекции Маннергейма хранятся в Национальном музее Финляндии в Хельсинки.

Экспедиция Маннергейма началась, когда Большая Игра еще продолжалась, хотя уже было понятно, что все сходит на нет. Когда же Маннергейм вернулся из экспедиции, Большая Игра, по существу, была уже закончена. Между Англией и Россией было подписано соглашение, превратившее вчерашних соперников в союзников. Таким образом, Маннергейм стал последним полевым игроком Большой Игры со стороны России.

По итогам своей разведывательной экспедиции полковник Маннергейм был произведен в генерал-майоры, награжден орденом Владимира 3-й степени и принят в действительные члены Русского географического общества.

Надо сказать, что за участие в разведывательной экспедиции Маннергейм получил и солидное денежное вознаграждение, которое помогло ему, наконец-то, рассчитаться с карточными долгами.

10 января 1909 года, по окончании отпуска, Маннергейм был назначен командиром Владимирского уланского полка, расквартированного под Варшавой. Там Маннергейм вошел в польское светское общество, стал вице-президентом местного военного скакового общества и членом элитного охотничьего клуба.

Надо отдать должное Маннергейму, вскоре он стал одним из лучших специалистов в парфорсной охоте, когда всадники в погоне за дичью (которая являлась лишь предлогом) скакали галопом по неизвестной местности с препятствиями. Выдержать такое испытание могли далеко не все даже опытные кавалеристы. Маннергейм мог.

Вскоре по Варшаве поползли слухи, что любвеобильный Маннергейм заманивает на свою квартиру великосветских дам, меняя их, как перчатки. Графиня Любомирская писала в своих мемуарах о «друге сердца» с явной обидой: «Густав был человек увлекающийся, никогда и ничем не умел дорожить»

Жизнь в светской Варшаве требовала больших денег, и Маннергейм посещал ипподром, где инкогнито выставлял своих скакунов на соревнования. Осенью 1913 года Маннергейм был назначен на долгожданную должность командира отдельной гвардейской кавалерийской бригады со штаб-квартирой в Варшаве.

В первых боях мировой войны Маннергейм, проведя ряд удачных боев, показал себя талантливым кавалерийским командиром. Уже в августе 1914 года он был награжден орденом Станислава 1-й степени с мечами, а также мечами к ордену Владимира. За бои под Люблином и форсирование реки Сан получил Георгиевский крест 4-й степени.

Когда офицеры спрашивали Маннергейма, почему он неуязвим для пуль и снарядов, барон улыбаясь отвечал, что у него есть серебряный талисман, и доставал из левого нагрудного кармана серебряный жетон участника коронации Николая II, полученный от самого императора.

В 1915 году Маннергейм принял под команду 12-ю кавалерийскую дивизию. На этой должности он отличился при обороне Черновиц, взял город Заболотов на реке Прут. Затем успешно командовал сводным кавалерийским корпусом. В конце августа 1916 года генерала скрутил «маньчжурский ревматизм», и он был отправлен на лечение в Одессу. В сентябре 1916 года Маннергейм был переведен в резерв «как военачальник, неприемлемый в сложившихся условиях». Весть об отречении императора застала Маннергейма в Москве, будучи убежденным монархистом, революцию он встретил крайне негативно. Еще более негативно встретил известие о захвате власти большевиками.

После признания Лениным в декабре 1917 года независимости Финляндии Маннергейм стал главнокомандующим белофинской армии и разгромил отряды финской Красной гвардии. Мало кто знает, что в 1918 году по приказу Маннергейма была проведена этническая чистка в Выборге, в ходе которой расстреляли до пяти тысяч русских жителей.

После окончания гражданской войны в Финляндии Маннергейм некоторое время пребывал в отставке. В 1919 году он проиграл президентские выборы и уехал в Лондон. В последующие годы представлял Финляндию в европейских странах и возглавлял банк.

В 1931 году Маннергейм возглавил комитет обороны Финляндии и в 1933 году был произведен в фельдмаршалы. В 1938 году он добился создания собственного полноценного штаба. После этого усиленно занимался укреплением финско-советской границы, создав знаменитую впоследствии оборонительную «линию Маннергейма».

В ноябре 1939 года Маннергейм был назначен верховным главнокомандующим армией Финляндии. Под его руководством финские войска с началом Советско-финляндской войны в 1939 году сумели выдержать первый удар Красной армии и некоторое время успешно вести боевые действия против противника, имевшего численное превосходство. Однако уже в феврале 1940 года советские войска прорвали первую полосу «линии оборонительных укреплений», и финская армия была вынуждена отступать, оставляя рубеж за рубежом. Понимая, что война проиграна, Маннергейм умолял правительство Финляндии срочно искать любые пути к миру. 13 марта 1940 года в Москве было подписано мирное соглашение на выдвинутых СССР условиях. В результате заключенного мира Финляндия передала Советскому Союзу часть своей территории, однако сохранила государственность. Надо сказать, что авторитет Маннергейма в обществе и правительстве в это время был очень высок, и все важные государственные решения принимались только с его согласия.

Вскоре Гитлер обратился к Маннергейму как к союзнику с просьбой позволить немецким войскам расположиться на финской территории. Такое разрешение было дано. Однако, когда Гитлер предложил создать объединенное финско-немецкое командование, Маннергейм выступил против. Напрямую подчиняться Гитлеру он не желал!

22 июня 1941 года Финляндия вместе с фашистской Германией вступила в войну с СССР. Увы, недавний урок советско-финской войны усвоен Маннергеймом и его окружением не был. Вскоре финская армия под командованием Маннергейма перешла советскую границу в восточной Карелии и на Карельском перешейке, вышла к реке Свирь, захватила Петрозаводск и перерезала Беломорско-Балтийский канал. Затем, после нескольких безуспешных попыток наступления, Маннергейм приказал войскам остановиться и встать в глухую оборону. Прекращение наступления было вызвано вовсе не добрыми чувствами Маннергейма к советскому народу, а исключительно большими потерями финских войск.

В последующем финны добросовестно помогали немцам блокировать Ленинград с севера. Сегодня доказано, что Маннергейм прекрасно знал о планах Гитлера полностью разрушить Ленинград и никогда против них не возражал, как не возражал и против устройства концентрационных лагерей на территории Финляндии, в которых погибло до 14 тысяч этнических русских. Поэтому не стоит удивляться, что в 1942 году за особые заслуги перед фашистской Германией Гитлер наградил Маннергейма Рыцарским крестом. Но всякому злу когда-то приходит конец.

9 июня 1944 года, в ходе Выборгско-Петрозаводской операции, советские войска взломали оборону финнов на Карельском перешейке и взяли штурмом Выборг. Продолжая наступление, 28 июня наши освободили Петрозаводск. После этого Маннергейм снова начал лихорадочно искать пути выхода из войны.

В 1944 году Маннергейм был избран президентом Финляндии вместо ушедшего в отставку Рюти. Авторитет Маннергейма должен был помочь Финляндии соскочить с летящего в бездну «немецкого поезда». Когда Гитлер пытался воспрепятствовать планам Маннергейма как можно быстрее выйти из войны, тот ответил немецкому послу предельно цинично:

– Гитлер, в свое время, убедил нас, что с немецкой помощью мы победим Россию. Этого не произошло. Теперь Россия сильна, а Финляндия, наоборот, очень слаба. Так пусть теперь он расхлебывает заваренную кашу, а мы поступим так, как считаем нужным!

19 сентября 1944 года Маннергейм подписал соглашение о мире между Финляндией и СССР. После этого Финляндия не только вышла из войны, но и интернировала на своей территории несколько немецких соединений.

К концу 1945 года здоровье Маннергейма значительно ухудшилось. В марте 1946 года он ушел в отставку с должности президента страны. Финляндия вступала в период добрососедских отношений с СССР, и президент-агрессор был уже не нужен.

Следует сказать, что в отличие от других политических деятелей Финляндии, признанных военными преступниками, Маннергейм уголовного преследования избежал. Тому были свои политические причины… В последующие годы отставной фельдмаршал жил большую часть времени в Швейцарии, Италии, Франции и писал мемуары.

В начале января 1951 года, в связи с язвой желудка, Маннергейм был вынужден лечь на операцию. Все прошло удачно, но через несколько дней состояние его здоровья стремительно ухудшилось. В разговоре с лечащим врачом Маннергейм мрачно сказал:

– Я выиграл множество сражений, но это сражение мне уже не выиграть!

27 января 1951 года фельдмаршал Маннергейм умер и был похоронен на военном кладбище Хиетаниеми в Хельсинки.

Ныне в Финляндии Маннергейму поставлены несколько памятников, существует музей его имени и фонд наследия Маннергейма, целью которого является сохранение памяти о нем. Любопытно, что день рождения Маннергейма, 4 июня, празднуется сегодня как день флага финской армии.

В 2015 и 2016 годах в Петербурге были предприняты две попытки установки памятных досок в честь Маннергейма на домах, где он когда-то жил. Однако в обоих случаях после протестов общественности памятные доски вскоре были сняты. Думаю, это было правильное решение, так как фигура Маннергейма для жителей Ленинграда – Петербурга особо зловещая.

Хорошо известно, что Маннергейм мечтал создать «Великую Финляндию», включив в нее советские территории. Под руководством Маннергейма финны совершили немало военных преступлений, в том числе участвуя в блокаде Ленинграда. Кто бы чего ни говорил, но в смерти шестисот тысяч ленинградцев есть огромная доля вины Маннергейма. И этому не может быть прощения…

Да, финский фельдмаршал избежал наказания, но вовсе не из-за «сентиментальности Сталина», а из-за того, что оказался полезным СССР в нужный исторический момент, но не более того. Поэтому для нас он однозначно является военным преступником.

Что же касается подвига Маннергейма как участника Большой Игры, то это был всего лишь небольшой эпизод его долгой, противоречивой и далеко не праведной жизни…

На рубеже ХХ века на сцене Большой Игры появились и весьма неожиданные персонажи, такие как Петр Бадмаев и Агван Доржиев.

И сегодня фигура Бадмаева окружена мифами и легендами, поэтому воссоздать его реальный портрет достаточно сложно. О происхождении Бадмаева известно мало. Известно, что по своему происхождению он был бурят. Его отец Загосола Батма кочевал в Агинских степях Забайкалья. Впоследствии Бадмаев будет утверждать, что является потомком Чингисхана в одиннадцатом колене. В данном случае проверить, кто в каком колене кому приходится, просто невозможно, поэтому будем верить на слово. Год рождения нашего героя также неизвестен. Сам он иногда говорил, что живет уже более ста лет (то есть родился еще в конце XVIII века), но, благодаря тибетским методикам, очень медленно состаривается. Это, разумеется, были выдумки, рассчитанные на доверчивую паству. Биографы считают, что родился наш герой примерно в 1850 году. Как бы то ни было, но в 1871 году Бадмын Жамсаран, так звали Бадмаева до крещения, окончил гимназию в Иркутске. Неплохое образование получил и его старший брат. Это говорит о том, что отец Бадмаева был достаточно богатым человеком, чтобы дать своим детям первоклассное, по бурятским меркам, образование. Тогда же Бадмын Жамсаран поступил в Петербургский университет на Восточный факультет. В 1875 году и окончил его с отличием по монгольско-маньчжурскому разряду. В это же время он являлся вольнослушателем в Военно-медицинской академии, получая базовые медицинские знания. В том же, 1875 году Бадмын Жамсаран поступил на службу в Азиатский департамент МИДа. А вскоре, после внезапной смерти своего старшего брата Сультима, возглавил организованную им аптеку тибетских лекарственных трав в Петербурге.

С этого момента начинается стремительное восхождение Бадмаева как тибетского врача, умеющего лечить травами и некими таинственными порошками собственного изготовления все болезни и в особенности восстанавливать мужскую потенцию. Надо ли говорить, что скоро молодой доктор стал вхож в самые высокие кабинеты.

Когда же он решил принять православие, то крестным отцом Бадмына Жамсарана согласился стать сам император Александр III. При принятии православия Бадмаев выбрал имя в честь своего кумира – Петра I. Отчество же тогда традиционно давалось по имени царствующего лица. Так Жамсаран Бадмаев стал Петром Александровичем. При этом все биографы Бадмаева единодушны – его переход в православие не был конъюнктурным. Он искренне уверовал в православные ценности. Известно, что в 1881 году, собираясь в свою первую двухлетнюю поездку в Монголию, Китай и Тибет, он специально отправился просить благословения Иоанна Кронштадтского и получил его. Более того, Иоанн Кронштадтский лично приезжал освящать петербургский дом Бадмаева. Именно Бадмаев впоследствии лечил знаменитейшего русского священника после очередного покушения.

В 1877 году Бадмаев женился на русской дворянке Надежде Рябининой, дочери титулярного советника. Венчание состоялось в дворцовой императорской церкви. Тогда же в Петербурге на Поклонной горе Бадмаев приобрел земельный участок, на котором выращивал целебные травы и построил дом.

Первая поездка Бадмаева на Тибет продолжалась два года, за это время он установил необходимые контакты с ламами и получил определенные знания в буддийских монастырях. В Петербург Бадмаев привез оригинал рукописи «Жуд-Ши» («Четыре основы») – старинный трактат по традиционной тибетской системе врачевания.

Впоследствии он еще несколько раз ездил и в Монголию и на Тибет, но находился там уже непродолжительное время. Теперь Бадмаев занимался во время этих поездок военно-политической разведкой. А после отъезда оставил многочисленных агентов-учеников.

Ну, а затем Бадмаев придумал проект, который, по его мнению, должен был принести могущество России, а ему мировую славу.

В 1893 году через своего пациента князя Ухтомского Бадмаев переправляет министру финансов записку «О задачах русской политики на азиатском Востоке», где обещает всех буддистов Монголии, Маньчжурии и Тибета добровольно привести под скипетр русского царя, с присоединением к России северной части Китая и Монголии, Восточного Туркестана и Тибета. Бадмаев утверждал, что в Китае нет навыка самоуправления, страна привыкла к диктатуре и оттого встретит русских с покорностью и благодарностью. В записке Бадмаев доказывал, что дни маньчжурской династии в Китае сочтены, и предупреждает, что если туда не придем мы, то придут англичане. В этом, кстати, Бадмаев не ошибся: после смерти Александра III англичане тут же ввели войска в Тибет…

Для облегчения колонизации он предложил построить железную дорогу к городу Ляньчжоу, расположенному в двух тысячах верстах от российской границы. Новая грандиозная железная дорога должна была стать ответвлением строящегося Транссиба. «Ланчжоу-фу – ключ в Тибет, Китай и Монголию. Вся торговля Китая попадет в наши руки, – писал Бадмаев. – Европейцы не в состоянии будут с нами конкурировать… С проведением этой линии начнется финансово-экономическое могущество России».

Поразмыслив, Витте отправил проект Александру III и в сопроводительной записке отмечает, что он представляется ему «весьма серьезным» и «устанавливающим новую точку зрения в практических вопросах политики… По своему географическому положению Тибет, с точки зрения интересов России, имеет важное политическое значение. Значение это особенно увеличилось в последнее время, ввиду настойчивых стремлений англичан проникнуть в эту страну и подчинить ее своему политическому влиянию».

Стремясь сыграть на самолюбии российского императора, Бадмаев писал: «Буддисты считают белого (т. е. русского. – В.Ш.) царя перерожденцем одной из своих богинь Дара-эхэ – покровительницы буддийской веры. Она перерождается в белого царя для того, чтобы смягчить нравы жителей северных стран. Легендарные сказания имеют гораздо более значения в этих странах, чем действительные явления… Русский царь – идеал для народов Востока». Большей лести придумать было просто невозможно!

Но, вопреки всем ожиданиям, проект Александра III не заинтересовал. Прочитав его, он почесал свою раскладистую бороду. И было от чего! Проект Бадмаева разом переворачивал с ног на голову все ранее подписанные договоры с Англией в рамках Большой Игры. Конечно, формально присоединить данные территории было можно, однако Россия получала после этого не одну, а сразу несколько войн, причем с такими серьезными противниками, как Китай и Англия.

– Все это так ново, необычайно и фантастично, что с трудом верится в возможность успеха! – деликатно отказал модному врачу император.

Казалось бы, мало ли подобных проектов канули в Лету вместе со своими авторами. Но в случае с Бадмаевым все получилось иначе. Несмотря на отказ в проекте, его автор был почти сразу произведен в действительного статского советника, что соответствовало чину генерал-майора. Кроме этого, по настоянию Витте из казны Бадмаеву было выделено два миллиона золотых рублей для учреждения компании по торговле чаем.

На выделенные деньги разворотливый и деятельный Бадмаев в 1893 году создал в Чите весьма успешный торговый дом «П.А. Бадмаев и Ко», который осуществлял торговлю с бурятами. В здании своего торгового дома Бадмаев разместил издательство и типографию первой частной газеты Забайкалья «Жизнь на восточной окраине». Газета издавалась на монгольском и русском языках, причем без контроля цензуры.

Разумеется, деньги Бадмаеву Витте дал не просто так. Под вывеской чайного торгового дома Бадмаев должен был начать подготовительную работу по вводу российского капитала в Маньчжурию. Как агент влияния, Бадмаев оказался на своем месте. Причем из Бадмаева вышел не только толковый исполнитель, но и организатор. И вскоре сотни калмыцких и бурятских юношей были направлены им в тибетские монастыри в качестве агитаторов присоединения к России. Помимо своей основной деятельности, Бадмаев занимался улучшением местной породы лошадей, для чего закупал чистокровных английских скакунов, а также содействовал миссионерской деятельности Забайкальской духовной епархии. Впоследствии он даже организовал «Первое Забайкальское горно-промышленное товарищество» для разработки золотых приисков. Так что первое время все шло хорошо.

Однако после подписания в 1896 году, по инициативе Витте, контракта на строительство КВЖД в Маньчжурии предприятие Бадмаева стало мешать планам министра финансов, так как могло создать конкуренцию КВЖД. Нужды в «чайном бизнесе» больше не было, и Витте отстранил Бадмаева от участия в своих дальневосточных проектах. Обиженный Бадмаев в начале 1898 года примкнул к группе статс-секретаря императора Александра Безобразова. Если Витте и его единомышленники стремились расширить сферу влияния российского банковского капитала на Маньчжурию и, как следствие этого, распространить на нее наше влияние, то группа Безобразова такими тонкостями себя не утруждала и желала прямого раздела Китая.

С началом царствования Николая II Бадмаев всеми силами стремился очутиться в самом близком окружении царской семьи, конкурируя с такими известными авантюристами, как Григорий Распутин и Митя Козельский. Доподлинно известно, что Бадмаев лечил Григория Распутина после покушения, когда тот был ранен ножом в живот одной из своих фанаток.

Выходя в высший свет, Бадмаев наряжался во фрак и ездил по Петербургу на собственном автомобиле. Как всякий уважающий себя богатый человек, Бадмаев завел себе любовницу Елизавету Юзбашеву, знойную красавицу армянско-грузинских кровей, ставшую его единомышленницей и последовательницей, а впоследствии и женой.

При этом в столице он быстро стал очень значимым человеком, который решал самые сложные вопросы. Популярность Бадмаева в Петербурге была огромна. Сохранились данные о количестве порошков, проданных в аптеке Бадмаева, – 8 140 276. При этом консультация у Бадмаева стоила до 25 рублей золотом, но рабочих он принимал за рубль ассигнациями, а порой даже и бесплатно.

Роскошная жизнь закончилась вместе с падением монархии.

Надо отдать должное Бадмаеву, он безошибочно, без всяких анализов, определял диагноз по пульсу. Исходя из поставленного диагноза, Бадмаев прописывал порошки – шижет, ледре или другие, изготавливаемые со строгим соблюдением дозировки согласно старинным рецептам эмчи-лам. Были в ходу и тибетские благовония из трав, которыми обеззараживались помещения, вплоть до чумных бараков. При этом Бадмаев работал по шестнадцать часов в день, сохраняя бодрость благодаря привычке каждые три-четыре часа засыпать на семь – десять минут.

Понимая, на чем легче всего разбогатеть, Бадмаев специализировал свою клинику на излечении сифилиса, увеличении мужской потенции и либидо. Ходили слухи, что все пациенты, а это были, прежде всего, министры, сенаторы, их жены и любовницы представали перед ним… совершенно голыми. Не думаю, что это было соблюдением неких древних медицинских канонов. Зато этот нехитрый прием очень воздействовал на людей психологически. Бадмаев, разумеется, хранил врачебные тайны, но всегда (если это было ему надо) умел беспощадно шантажировать пациентов знанием этих тайн.

«Создается впечатление, будто он являлся некоторым центром столичной жизни, серым кардиналом и великим кукловодом» – так характеризовал его историк Андрей Балабухин.

Александр Блок писал о Бадмаеве следующее: «Умный и хитрый азиат, у которого в голове политический хаос, а на языке шуточки и который занимался, кроме тибетской медицины, бурятской школой и бетонными трубами…»

Причина столь большого авторитета Бадмаева имеет свое объяснение. Во-первых, он сам был очень умным, деятельным, хитрым и контактным человеком. Во-вторых, то было время невиданного расцвета оккультизма, засилья всевозможных мистиков, медиумов, и Бадмаев отлично использовал в своих интересах тогдашнюю тягу высшего света ко всему таинственному, подавая себя за некого восточного кудесника-колдуна. Ну, и наконец, самое главное, обладая секретами тибетской медицины, Бадмаев действительно лечил многие болезни, в том числе и самые деликатные. Именно по этой последней причине и приобретал он огромную власть над доверившимися ему людьми, среди которых были и весьма серьезные особы. Кроме этого, Бадмаев занимался и весьма деликатными делами. Так, Керенский в своих мемуарах писал, что постоянным пациентом Бадмаева являлся последний министр внутренних дел Российской империи Протопопов. Причем именно Бадмаев свел у себя на квартире Протопопова с Григорием Распутиным…

Когда однажды между Николаем II и Витте зашел разговор о Бадмаеве, то министр финансов с долей шутки сказал:

– Этого человека нельзя сердить, потому что он может слопать даже русского царя!

Но Николай шутку не оценил. Подойдя вплотную к Витте и глядя ему в глаза, он прошептал:

– Признаюсь вам, Сергей Юльевич, что мне страшно с ним!

Опасался Бадмаева и Григорий Распутин, не раз признававшийся:

– Этот китаец обманет хоть самого черта, и я боюсь его.

Впоследствии Витте не раз говорил:

– Бадмаев вылечит любого человека, но при этом обязательно впутает пациента в какую-либо аферу…

При этом Бадмаев, надо отдать ему должное, никогда не забывал и о Большой Игре.

На встречах с представителями высшей власти он не уставал повторять:

– Залогом победы России станет авторитет русского императора. На Тибете популярна легенда о приходе Белого царя, который принесет вечный мир и высшую справедливость. При этом под Белым царем подразумевают именно русского царя! – дальнейшие перспективы Бадмаев рисовал с восточной наивностью. – Кто будет господствовать над Тибетом, тот будет господствовать над всем Китаем. Господствующий над Китаем, господствует над всей Азией, а господствующий над Азией, господствует над всем миром! А все это потому, что именно в Тибете находится Великая Шамбала, место пребывания великих мудрецов!

Из письма Бадмаева Николаю II: «Корень русской политики на Востоке лежит не в Китае, а именно в Тибете. Неужели истинно русский человек не поймет, сколь опасно допущение англичан в Тибет; японский вопрос – нуль по сравнению с тибетским».

Историки считают, что, если бы не начавшаяся вскоре война с Японией, император Николай, вняв совету Бадмаева, серьезно занялся бы присоединением Тибета.

Дальнейшая жизнь Бадмаева сложилась печально. Если в 1911 и 1916 годах он все еще был «на коне», кстати, первым подняв вопрос о строительстве новой Северо-Сибирской железнодорожной магистрали, впоследствии известной как БАМ, то затем все рухнуло.

Последним делом жизни Бадмаева стал перевод главного руководства по врачебной науке Тибета «Жуд-Ши» («Джуд-Ши», в переводе «Четыре основы»). Руководства о том, как жить полноценной здоровой жизнью долго и счастливо.

В 1917 году, после Февральской революции, Временное правительство выслало «серого кардинала» столичного бомонда в Финляндию. После октября 1917 года Бадмаев вернулся в Петроград, где пытался показать большевикам вою полезность, но времена изменились и в его услугах уже никто не нуждался.

В 1919 году за связь с контрреволюционерами Бадмаев был арестован ЧК, посажен в тюрьму, а затем отправлен в так называемый Чесменский лагерь.

Оттуда Бадмаев писал в записке председателю ЧК: «Я по своей профессии интернационал. Я лечил лиц всех наций, всех классов и лиц крайних партий – террористов и монархистов. Масса пролетарий у меня лечились, а также богатый и знатный классы. До момента последнего моего ареста у меня лечились матросы, красноармейцы, комиссары, а также все рабочие и денег с них я никогда не брал».

Когда «110-летний» Бадмаев тяжело заболел, его выпустили. Жена и дети забрали его домой, где он в кругу семьи и умер в июле 1920 года. Похоронен Бадмаев был 1 августа 1920 года на Шуваловском кладбище в Петрограде. Утверждают, что долгое время на могиле находили свежие цветы от бывших пациентов.

Среди эзотериков и сегодня ходят разговоры, что Бадмаев якобы являлся членом тибетского мистического общества «Зеленый дракон», этакого восточномасонского братства. Однако ввиду отсутствия в тайных организациях какой-либо официальной документации любые аргументы «за» или «против» этого утверждения никакого значения не имеют.

Любопытно, что племянник Бадмаева, Николай, впоследствии возглавлял клинику тибетской медицины в Кисловодске, потом в Ленинграде; лечил Горького, Алексея Толстого, Бухарина, Куйбышева и многих других представителей советской элиты. В дни Большого террора он был арестован и в 1939 году расстрелян. Вдова Бадмаева, Елизавета Федоровна, также провела двадцать лет в лагерях, но выжила и сохранила архив. Внуки Бадмаева добиваются реабилитации его имени и памяти. Любопытно, что практически все потомки Бадмаева продолжают заниматься тибетской медициной. В 1991 году, по постановлению Президиума Академии наук России, был издан однотомник трудов Петра Бадмаева «Основы врачебной науки Тибета «Джуд-Ши».

Еще одним из весьма любопытных и необычных участников Большой Игры был Агван Доржиев. Как и в случае с Бадмаевым, точная дата рождения Доржиева неизвестна. В разных источниках ее указывают по-разному, в большинстве случаев это 1853 или 1854 год. Родился будущий участник Большой Игры в Бурятии в улусе Хара-Шибирь, который принадлежал Хоринской степной думе. До восемнадцати лет Доржиев состоял писарем в канцелярии думы. Завел семью. Однако затем решил посвятить себя духовной деятельности. Вначале он стал послушником в ближайшем Шолотском дацане в Бурятии, а затем отправился в паломничество по Монголии и Тибету. При этом, будучи юношей умным и хватким, Доржиев решил обучаться буддизму серьезно. Первое время он учился в Угре, а затем продолжил совершенствовать знания уже в Лхасе. Науки, видимо, давались Доржиеву легко, так как к двадцати пяти годам он уже получил в Гоман-дацане монастыря Дрепунг высшую монашескую степень – гелонга. Кроме этого, Доржиев защитил еще и высшую степень по буддийской философии, став так называемым ученым мужем – хларампом. А вскоре карьера Доржиева достигает своего пика – его наряду с еще шестью учителями назначают наставником Далай-ламы XIII. Теперь Доржиев обучает молодого Далай-ламу цанниту – философии и литературе.

Кроме этого, Доржиев, как самый молодой из учителей, являлся партнером юного Далай-ламы по диспутам. Благодаря частому общению, молодые люди быстро сблизились и подружились. И вскоре Далай-лама назначил Доржиева на престижную должность цаннит-хамбо, в обязанности которого входила организация диспутов среди представителей дацанов от самых больших лхасских монастырей Брайбун, Галдан и Сэра.

Через некоторое время Доржиев получит от своего друга Далай-ламы и высший после него самого титул в буддистской иерархии, став Хамбо-ламой.

Вообще жизнь юного Далай-ламы XIII не была безоблачной. Наоборот, вокруг все время плелись интриги и зрели заговоры. В результате этого четыре предшественника Далай-ламы XIII не дожили даже до совершеннолетия. Их одного за другим убивали правящие регенты, являвшиеся ставленниками китайских амбаней. Возможно, судьба Далай-ламы XIII была бы такой же, не окажись у него верных друзей – старшего учителя Пурбу Чжог Джампа Римпоче и Доржиева. С их помощью Далай-лама сумел перехватить инициативу и сам арестовал регента, которого впоследствии сослал в дальний монастырь. Получив всю полноту власти в Тибете, Далай-лама назначил верного Доржиева своим политическим советником. Таким образом, Доржиев оказался на самом верху буддийской властной пирамиды.

Вскоре Доржиев вышел и на международный уровень. В 1897 году он посетил Францию, чтобы заинтересовать Тибетом французов и найти в их лице защиту от англичан. Дабы привлечь внимание общественности, Доржиев в Парижском музее восточных искусств, в присутствии местного бомонда, отслужил молебен. Любопытно, что на молебне присутствовали будущий президент Франции Жорж Клемансо и российский поэт Иннокентий Анненский. Последний, будучи под впечатлением от буддистского молебна, даже написал стихотворение «Буддийская месса в Париже».

Но Франция оказалась слишком далека от тибетских интересов. Французская элита с удовольствием общалась с Доржиевым, но не более того. Тогда Доржиев решил обратиться за помощью к России.

В 1898 году Доржиев вернулся в Петербург, где при содействии недавно принявшего буддизм князя Ухтомского получил аудиенцию у Николая II. В ходе встречи были обсуждены вопросы установления дипломатических отношений, возможности склонить Тибет в пользу России, открытия русского консульства в Лхасе и установления постоянного канала обмена письмами с Далай-ламой. Кроме этого, Доржиев передал в русский МИД просьбу Далай-ламы о строительстве буддийского храма в Петербурге, который мог бы выполнять функции тибетского консульства.

В это время у Доржиева появился и свой агент-разведчик – калмык Овше Норзунов, которого Доржиев даже снабдил фотоаппаратом. Именно Норзунов стал автором первых опубликованных фотографий Лхасы.

В декабре 1900 года во дворце в Ливадии близ Ялты состоялась новая встреча Доржиева с императором. В ней приняли участие министр финансов Витте, военный министр Куропаткин и министр внутренних дел Ламсдорф. На встрече Доржиев прямо предложил стать российским агентом влияния на Тибете и стараться всеми силами воздействовать на Далай-ламу в пользу России.

– Я обещаю свою максимальную протекцию, при условии учреждения русского консульства в Лхасе, – согласился Николай II.

– Спасибо, ваше величество! – согнулся в поклоне Доржиев.

– Впрочем, чтобы не раздражать англичан, консульство должно быть секретным и находиться подальше от Лхасы, – немного подумав, добавил император.

– Конечно, конечно! – закивал головой посланец Далай-ламы. – Мы предоставим для нее место в китайском селении Да-цзян-лу, что в провинции Сычуань. Туда уж англичане точно не сунутся!

– Ну, что ж, неплохо! – кивнул Николай.

– Ваше величество! – еще ниже согнулся Доржиев. – Осмелюсь предложить в обмен на русское консульство на Тибете устроить тибетское представительство в Петербурге.

Николай внимательно посмотрел на согнувшегося в низком поклоне бурята. Непрост, ох, непрост был Агван Доржиев…

Первая информация о Ливадийской встрече появилась в газете «Журнал Санкт-Петербурга», издаваемой князем Ухтомским, после чего о русско-тибетских переговорах тут же стало известно англичанам. Радости известие им не прибавило, но в это время Англия была отвлечена на войну в Южной Африке и на подавление «боксерского восстания» в Китае, поэтому противостоять как-либо России на Тибете возможности у нее пока не было. Любое военное предприятие в этом направлении поставило бы Англию в тяжелое военное и политическое положение.

Тем временем после Ливадийских договоренностей военным ведомством были отправлены разведывательные экспедиции в Тибет под руководством Гомбожаба Цыбикова и Овше Норзунова, чтобы определить пригодные для армии дороги на Лхасу, а также проверить информацию о золотых приисках, якобы находящихся в окрестностях столицы Тибета.

В июне 1901 года в Петергофе Николай II принял уже официальную делегацию из Тибета. В благодарность за все усилия по сближению России и Тибета он пожаловал Доржиеву часы, украшенные своим вензелем. После этого Агван Доржиев остался в Петербурге, в качестве официального представителя Далай-ламы.

Одновременно в Сычуань под видом паломника был послан бурят Рабданов, чтобы тайно осуществлять связь с Далай-ламой и добывать сведения о действиях англичан в Тибете. В Сычуане Рабданов проведет несколько лет, передавая и получая информацию от российского посланника в Пекине.

Несмотря на всю секретность, связанную с учреждением тибетского посольства, английская агентура в российской столице сработала на на совесть и вскоре в Лондоне и Калькутте уже знали о тайном сближении Петербурга и Лхасы.

Взбешенный вице-король Индии Керзон, брызгая слюной, высказывал министру по делам Индии Гамильтону:

– Вы понимаете, что ответ на данный поступок России может быть очень прост. Я без промедления пошлю английскую армию в Лхасу и навсегда закрою «тибетский вопрос».

Но русская армия стояла совсем рядом в предгорьях Памира и обещания Керзона, пока обещаниями и остались…

За полтора месяца до начала Русско-японской войны Петр Бадмаев обратился к Николаю II с памятной запиской «О противодействии англичанам в Тибете». В записке говорилось, что Тибет имеет важное политическое значение и необходимо ввести туда русские войска, чтобы воспрепятствовать возможной агрессии англичан. Император с запиской ознакомился и положил под сукно. На тот момент его более волновала обстановка на Дальнем Востоке. Впрочем, на Тибет была организована поездка есаула Уланова. Бравый есаул должен был узнать настроения местных жителей и постараться настроить их против вмешательства в дела этого Тибета англичан. Но через три недели началась Русско-японская война, и России стало уже совсем не до Тибета. Руки же англичан с началом Русско-японской войны, наоборот, оказались развязаны. В Лондоне четко просчитали, что воевать на два фронта русские уже не смогут, да и не решатся.

Как мы уже писали выше, 4 августа 1904 года английский корпус вошел в Лхасу. 7 сентября там был подписан англо-тибетский договор, согласно которому Англия получила все привилегии в торговле с Тибетом. В Лхасе была учреждена английская торговая миссия, а фактически разведывательная резидентура.

Доржиева англичане не без оснований считали русским агентом влияния, склоняющего Далай-ламу на сторону России и интригующего против Англии. Существует версия, что Доржиев даже лично участвовал в организации тибетского сопротивления англичанам. Однако большинство историков считают это маловероятным. Как бы то ни было, но вскоре Далай-лама вместе с Агваном Доржиевым бежал от англичан в монгольскую Ургу.

До конца 1908 года Далай-лама находился в пределах Монголии, рассчитывая на помощь России в утверждении его главой единого монголо-тибетского государства под русским протекторатом.

За четыре года пребывания Далай-ламы в Монголии Агван Доржиев четвертый раз встретился с Николаем II, но толку от этой встречи было немного. Император не хотел более обострять отношения с англичанами.

В Тибет Далай-лама возвратился в 1908 году. В 1907 году Британия и Россия подписали соглашение о разграничении влияния в Азии, признав китайское господство в Тибете. Очередные переговоры Доржиева в Петербурге, на которые так надеялся Далай-лама, опять ни к чему не привели.

В конце 1908 года Далай-лама, окончательно изверившись в поддержке России, уехал в Пекин, где императорским указом был восстановлен в звании правителя Тибета с дополнительным титулом «лояльный верноподданный наместник», и в начале 1909 года отправился в Лхасу.

Увы, не прошло и года, как Далай-лама был вынужден опять покинуть Тибет, который на этот раз был оккупирован уже китайской армией. На сей раз Далай-лама, к огромной радости англичан, бежал в Индию. За три года пребывания в Сиккиме Далай-лама полностью попал под влияние английских властей.

Известие о политической переориентации Далай-ламы в российских кругах было встречено с известным разочарованием. И к нему был немедленно отправлен Доржиев. Преодолев противоборство английских советников (которые вполне обоснованно не желали видеть рядом с Далай-ламой русского агента), Доржиеву все же удалось приехать в Индию и встретиться там с Далай-ламой. Очень быстро Доржиев снова убедил Далай-ламу, что союз с русскими намного лучше, чем союз с англичанами. Покинув Индию, Доржиев вскоре, от имени Далай-ламы, заключил в Урге беспрецедентный договор с правительством монгольского хутухты. Затем в Петербурге он передал Николаю II письмо Далай-ламы, в котором тот снова просил русского царя поддержать независимость Тибета. Но было уже поздно. К этому времени Тибет уже был исключен как область стратегических интересов России в Азии.

Весной 1912 года, воспользовавшись Синьхайской революцией в Китае, Далай-лама уже с помощью англичан вернулся на Тибет. После окончания боевых действий между тибетскими и китайскими войсками китайцы были изгнаны из страны, и Далай-лама прекратил все связи с Китаем.

Надо сказать, что Доржиев вообще был человеком деятельным. Начиная с 1905 года он отправлял многочисленные просьбы о разрешении строительства буддийского храма в Петербурге. Поддерживали его местные диаспоры бурят и калмыков, а также новообращенные в буддизм русские дворяне и ученые-востоковеды. В результате были найдены деньги на строительство и храм открылся в 1913 году. Впоследствии буддийский храм в Петербурге стал важным центром культурных связей с буддийскими государствами.

Кроме этого, Доржиев основал в российской столице бурятское издательство, а в Калмыкии – духовное училище, которому подарил триста томов тибетских канонов. Тогда же Доржиев разработал на основе старомонгольского письма – вагиндру новый алфавит для бурятского языка.

В 1912 году Агван Доржиев участвовал в подписании тибетско-монгольского договора о взаимном признании и декларации независимости Тибета. В годы Первой мировой войны Доржиев организовал при буддистском храме в Петрограде сбор пожертвований на нужды армии. После Февральской революции Доржиев стал членом комитета по национально-культурному строительству в Калмыкии и Бурятии. Тогда он близко общался со знаменитым главой бурятских буддистов Даши-Доржо Итигэловым.

После Октябрьской революции 1917 года большевики Доржиева уже не привечали. Более того, летом 1918 года он был арестован ЧК, когда направлялся в Калмыкию, и посажен в Бутырку. Беднягу обвинили в попытке вывоза драгоценностей за пределы Советской России. Доржиеву грозил смертный приговор, но спасло вмешательство известных ученых и лично наркома иностранных дел Чичерина. Вскоре Доржиев был освобожден.

Надо сказать, что Чичерин имел на Хамбо-ламу свои виды. По задумке наркома иностранных дел, он должен был возглавить продвижение «мировой революции» на Востоке.

Будучи человеком умным и практичным, Доржиев ситуацию понял и быстро сориентировался, заявив:

– Буддизм – это религия угнетенного меньшинства и советская власть обязана его поддерживать!

Возражать тибетскому философу никто не стал. Поэтому в 1919 году Хамбо-лама Доржиев даже получил мандат на ведение агитации среди верующих для «разъяснения им основ Советской власти». В 1920 году Доржиев принял участие в первом съезде народов Востока в Баку.

Став официальным лицом советской дипломатии, Доржиев как мог старался помогать буддистам в Советской России. В середине 20-х годов он из последних сил защищал буддийский храм в Ленинграде. Наркому Чичерину он доказывал:

– Не будете ли вы отрицать, что Ленинградский дацан является важным элементом в сохранении дружественных советско-тибетских отношений?

– Не буду! – согласился Чичерин.

– Тогда возьмите его на баланс Наркомата иностранных дел.

Чичерин подумал и взял. Храм был спасен. Однако в 1919 году наркомом иностранных дел стал Литвинов, которому не было уже никакого дела ни до буддизма, ни до Тибета.

В 1937 году, находясь в Бурятии, Доржиев был арестован. Как водится, его обвинили в антисоветском заговоре и в том, что он японский шпион.

– Если бы меня обвинили английским или китайским шпионом, я бы как-то это понял, все же общался и с англичанами, и с китайцами, – отнесся к этому с юмором Доржиев, – но быть японским шпионом! Господа, это уже перебор! На самом деле я всю жизнь гордился только тем, что был русским разведчиком!

В январе 1938 года Доржиев умер в тюрьме Улан-Удэ. Место его захоронения неизвестно.

В 1899 году Русское географическое общество решило отправить на Тибет агента, способного заниматься как разведкой, так и серьезной научной работой.

Наш современник главный хранитель музея-квартиры П.К. Козлова востоковед О.В. Альбедиль пишет: «Необходимо было послать человека, который имел бы европейское образование и мог адекватно описать и географические условия этого региона, и проблемы, связанные с народонаселением, и дать полную историко-этнографическую картину этой удивительной страны».

С учетом задач круг потенциальных паломников был очень узким. Внимание офицеров Генерального штаба привлек 26-летний бурят, выпускник Петербургского университета Гомбожаб Цыбиков. Тем более, его рекомендовал сам Бадмаев…

Родился Цыбиков в Забайкальской области в семье весьма состоятельного скотовода. Окончив приходское училище, поступил в гимназию в Чите, которую окончил с серебряной медалью. В 1893 году талантливый бурят поступил в Томский университет на медицинский факультет. Ну, а дальше дело случая. В Томске оказался проездом Петр Бадмаев, к тому времени уже известный востоковед и врач. Бадмаев обратил внимание на толкового земляка, уговорил Цыбикова бросить медицину и заняться изучением восточной культуры. По другой версии, Цыбиков вообще являлся двоюродным братом Бадмаева, поэтому тот и решил взять над ним кураторство. Как бы то ни было, но Бадмаев отправил из Томска вчерашнего студента в Ургу, где в созданной Бадмаевым секретной спецшколе тот приступил к изучению китайского, монгольского и маньчжурского языков. Освоив языки, Цыбиков в 1895 году смог поступить в Петербургский университет.

Бадмаев продолжил курировать своего «протеже» и дальше. Так, Цыбиков получал личную стипендию Бадмаева. Но когда Бадмаев потребовал от своих стипендиатов принять православие, Цыбиков, проявил характер, отказавшись и от православия, и от стипендии. Надо сказать, что после периода охлаждения в отношениях Бадмаев простил упрямого воспитанника и их отношения восстановились.

В 1899 году Цыбиков окончил университет с золотой медалью. После этого он принял участие в нескольких этнографических экспедициях, проявив себя как перспективный ученый. Особый восторг у начальников Цыбикова вызывали его прекрасные аналитические отчеты о поездках.

Узнав о поиске агента для экспедиции на Тибет, Бадмаев без долгих раздумий рекомендовал Цыбикова. Надо сказать, что в отличие от Бадмаева Цыбиков был убежденным буддистом и сам мечтал съездить в Тибет, чтобы поклониться его святыням и самому Далай-ламе. Поэтому участвовать в весьма тяжелом и опасном мероприятии он согласился без колебаний. Быстро пройдя подготовку по азам разведывательного дела, Цыбиков вскоре был готов к поездке.

Особенностью данной экспедиции являлось то, что Цыбиков ехал один. Предполагалось, что нужных людей он наймет уже в дороге. В Русском географическом обществе от молодого ученого ждали книг по истории буддизма, в военном министерстве – информации о состоянии дорог, крепостей и военно-политической ситуации в стране. Помимо всего прочего, Цыбиков должен был сфотографировать ряд важных стратегических объектов на Тибете. Для этого он прошел соответствующий курс обучения и получил французскую фотографическую камеру «Пипон». Наличие в багаже фотокамеры было опасно, так как тибетцы почему-то считали, что фотоаппараты похищают души людей, на которых они направлены. Причем кара была предельно суровая – смертная казнь. Поэтому полученную камеру Цыбиков разобрал и спрятал в молитвенный барабан.

Добравшись до Монголии, Цыбиков прибился к каравану монгольского торговца и уже с ним доехал до северных границ Тибета. В своем дневнике он писал: «Мне и моему спутнику первый раз в жизни приходилось иметь дело с верблюдами, отчего и предположили ехать на ненавьюченных: наложили на спину верблюда войлоки и подушки, перекинули через них привязанные к ремням стремена и сели, как на лошадей. Однако проехав пять-шесть верст, мы убедились, что такой способ езды очень неудобен, так как ноги, широко раздвинутые по толстому животу большого верблюда, сильно уставали».

Разведчик тщательно записывал все увиденное от состояния дорог, местах ночевок и других деталях маршрута до встреченных по дороге святынях, легенд местных монастырей и описания быта живущих в Монголии и Тибете людей.

После двух месяцев пути в конце января 1900 года Цыбиков достиг монастыря Гумбум, в котором задержался на две недели, после чего отправился в монастырь Лабранг, где провел еще два месяца. Там он составил подробные описания быта и образа жизни буддистов и измерил расстояния до других населенных пунктов, торговых путей и перевалов и даже провел ежедневные замеры температуры.

Затем, наняв проводников, Цыбиков отправился из Лабранга через цепи высокогорных перевалов в Лхасу. Этот путь наш разведчик и его проводники перенесли нелегко – высоты достигали пяти тысяч метров, к тому же погодные условия были очень сложными. В результате один из проводников умер, а все остальные были больны.

Пройдя от монастыря Гумбум около двух тысяч верст по горам, 3 августа Цыбиков, наконец, поднялся на перевал Гола, откуда была видна Лхаса с золотыми крышами храмов и дворец Потала с резиденцией Далай-ламы. Из дневника Цыбикова: «Я не в состоянии описать того чувства радости и нравственного удовлетворения, которое является у набожных богомольцев, когда они при виде вдали священного города падают ниц на землю и делают три земных поклона в сторону его. Приятно было также и мне увидеть, наконец, конечную цель моего назначения, к которой я стремился уже девятый месяц».

В Лхасе Цыбиков почувствовал за собой слежку. Кто именно следил, узнать не удалось. Может быть, это была служба безопасности Далай-ламы, решившая присмотреть за чужеземцем, а может, и английские агенты, испугавшиеся появления российского бурята. Однако Цыбиков вел себя очень осторожно и все обошлось. Кроме того, судя по всему, он имел рекомендательные письма от Бадмаева к серьезным людям и мог надеяться на их покровительство.

В феврале 1901 года Цыбиков был удостоен аудиенции у Далай-ламы, хотя и в составе большой группы буддистов. «Далай-лама благословил меня приложением своей правой руки к моему темени. В это время ему подали шнурок из ленты шелковой материи, он связал узел и, дунув на него, положил на мою шею. Такой шнурок с узлом называется по-монгольски цзангя, то есть охранительный узел, освященный дуновением. После прочтения известного заклинания он считается талисманом, предохраняющим от несчастий», – написал Цыбиков в своем дневнике.

Вскоре после приема у Далай-ламы он встретился с другим нашим разведчиком – Агваном Доржиевым и его помощником – представителем знатного калмыцкого рода Овше Норзуновым, имевшим, как мы уже говорили, задание тайно фотографировать стратегически важные объекты. При этом Норзунов был в Лхасе уже во второй раз. Любопытно, что камера у него была все той же французской фирмы «Пипон».

Интересно, что до Лхасы Норзунов вначале пытался добраться окружным путем через Францию, оттуда пароходом до Калькутты, где был вычислен и арестован как российский шпион. После многомесячного разбирательства, во время которого Норзунов жил в монастыре Гхум под Даржилингом, его депортировали в Россию на следовавшем в Одессу пароходе. Несмотря на это, в конце 1900 года упорный Норзунов, следуя уже дорогами караванов через Монголию и пустыню Гоби, достиг Западного Китая, где встретил Доржиева с его караваном и уже с ним добрался до Лхасы.

«26 февраля приехал из нашего отечества Агван Доржиев вместе со своими спутниками – бурятами и ставропольским калмыком Овше Норзуновым, который взялся сделать снимки для императорского Русского географического общества. Он снабжен таким же аппаратом, каким я уже с осени делаю снимки. Чтобы не возбуждать разных толков, я скрываю аппарат, как и вообще от всех местных жителей, не исключая и бурят, моих земляков, и монголов различных аймаков», – писал в своем дневнике Цыбиков.

В Лхасе Норзунов пробыл лишь месяц, после чего уехал в Россию с большим количеством отснятого материала.

В сентябре 1901 года покинул Лхасу и Цыбиков, предварительно обследовав все окрестные монастыри и собрав важный материал по военно-политическим и географическим вопросам Тибета и сфотографировав все, что ему было поручено. До Угры Цыбиков добрался лишь в апреле 1902 года, проведя, таким образом, в поездке Тибете почти два с половиной года.

Что касается Норзунова, то в дальнейшем он являлся лицом, приближенным к Доржиеву. Норзунов принимал участие в строительстве буддийского храма в Петербурге. В 1929 году его как «вредный элемент» выселили в Камышин, откуда Норзунов сбежал. О дальнейшей судьбе Овше Норзунова ничего не известно.

Что касается Гомбожаба Цыбикова, то на протяжении последующих пятнадцати лет он вел научную деятельность в Восточном институте во Владивостоке. Еще раз встречался в Монголии со сбежавшим туда от англичан Далай-ламой. После революции Цыбиков занимался народным образованием на родине – в Бурятии, совмещая преподавание с публицистикой. В 1930 году там же в Бурятии он и умер.

В 1907 году в самом финале классической Большой Игры российским Генштабом была организована еще одна разведывательная экспедиция (фактически последняя) с целью сбора военно-статистической информации об английской армии и изучения североиндийского театра военных действий. Как говорится, разрядка разрядкой, а разведка разведкой. От военного министерства в ней принял участие капитан Генерального штаба капитан Петр Половцов (брат тогдашнего нашего консула в Бомбее). Научную часть экспедиции осуществлял чиновник Главного управления Туркестанского края Михаил Андреев. Маршрут экспедиции был определен из Индии в Ферганскую долину.

Михаил Степанович Андреев, внук простого солдата, а впоследствии выдающийся востоковед и академик, родился в Ташкенте в 1873 году. После окончания Ташкентской гимназии поступил в Туркестанскую учительскую семинарию и после завершения обучения работал в Ходженте «заведующим вечерними курсами для местного национального населения», одновременно посещая различные места Туркестанского края, где занимался собиранием археологических и этнографических данных. В 1894 году Андреев получил приглашение работать практикантом по восточным языкам в Ташкентскую учительскую семинарию и в Ташкентское реальное училище. И вскоре составил учебное пособие по узбекскому языку.

В 1896 году в Ташкент из Петербурга прибыл чиновник Министерства внутренних дел Александр Половцов, командированный для изучения состояния переселенческого дела в Средней Азии и Закавказье. Андреев занял должность секретаря Половцова. В этой должности он совершил длительные поездки по Туркестану, Закаспию и Закавказью. Вместе с Половцовым, который высоко оценил работу своего секретаря, Михаил Андреев уехал в Петербург, где вошел в круг виднейших востоковедов, по достоинству оценивших эрудицию и глубокое знание языков, жизни и быта народов Средней Азии молодого ученого.

Вместе с Половцовым Андреев зимой 1898 года посетил Париж, где овладел французским языком и работал в национальной библиотеке с документами по Востоку. В 1902 году Андреев совершил поездку через Ош на Памир, в Вахан и Ишкашим.

В 1906 году Александра Половцова назначили нашим Генеральным консулом в Индию (он сменил там на этом посту В.О. Клемма). Вместе с новым консулом в Бомбей в качестве личного секретаря и переводчика отправился и Андреев.

Таким образом, к моменту начала разведывательной экспедиции из Индии в Среднюю Азию Андреев был уже не только опытным исследователем, владевшим восточными языками, но и разведчиком.

Вторым участником экспедиции стал младший брат Генерального консула, капитан Петр Половцов. Родословная у Половцовых была серьезная. Отец являлся действительным тайным советником и государственным секретарем, а мать Надежда Июнева – воспитанницей богатейшего банкира России барона Штиглица и внебрачной дочерью великого князя Михаила Павловича.

Согласно легенде, дитя было найдено в кустах сирени на даче Штиглицев в Петровском. Девочка лежала в корзине в роскошных пеленках, в которых была приколота записка о том, что она родилась 10 декабря 1843 года и крещена по православному обряду Надеждой, отчество ее Михайловна, а на шее имелся дорогой золотой крестик с крупной жемчужиной. Произошло это событие в конце июня, в связи с чем ребенку была дана фамилия Июнева (Июнина, Юнина, Юньева). Император Николай I принял участие в судьбе своей племянницы, сказав Штиглицу, что его интересует участь подкинутого ребенка, и тем самым побудив бездетного банкира удочерить незаконнорожденную.

Знатность рода, близость к императорской фамилии, отличное образование и способности позволили Петру Половцову сделать блестящую карьеру. После окончания историко-филологической гимназии и Горного института он поступил вольноопределяющимся в драгунский полк. В 1899 году сдал экзамен на первый офицерский чин, а спустя несколько лет поступил в Академию Генерального штаба. После выпуска из академии Половцов участвовал в Русско-японской войне. В 1907 году он, воспользовавшись положенным ему отпуском, с компанией друзей отправляется в Индию якобы «на охоту».

Вообще разведывательная операция была организована весьма оригинально, чтобы обмануть бдительность англичан. Посудите сами. Брат консула просто приехал погостить к брату в Бомбей, а заодно поохотиться на тигров и слонов. Для аристократа вполне обычное дело! Затем, устав от охоты, вместе с секретарем консульства они просто возвращаются в Россию, но не длинным морским путем, а напрямик через горы в Туркестан.

Из воспоминаний дипломата С.В. Чиркина: «Это были капитан Генерального штаба П.А. Половцов, лейб-гусар поручик граф Остен-Сакен, конногвардеец поручик граф Беннигсен. Все трое приехали в Индию поохотиться и только что возвратились с Цейлона, где, кажется, довольно удачно охотились на слонов… Из трех офицеров-охотников Остен-Сакен и Беннигсен покинули Индию торным морским путем вскоре после моего приезда. Оставался в Индии лишь брат А.А. Половцова П.А. Половцов, который в это время находился в Кашмире, поджидая М.С. Андреева, с которым он возвращался в Россию сухим путем через Каракорум и Памиры в наш Туркестан».

Но Петра Половцова интересовали не только слоны с тиграми. Поохотившись под Бомбеем, он в феврале 1907 года отправился в Калькутту, где встретился с главнокомандующим английской армией в Индии лордом Китченером. Затем в апреле выехал в Кашмир, где уже ждал Андреев.

Из отчета Половцова: «В Равалпинди, расставшись с железной дорогой, я проехал на почтовых в Сринагар, главный город Кашмира, где прожил около месяца, поджидая капитана Генерального штаба Половцова, с которым мы решили еще заранее продолжать наше дальнейшее путешествие совместно».

До Сринагара Андреев добирался больше месяца, ненадолго останавливаясь в Дели, Агре, Лагоре и других городах, где стояли английские гарнизоны. Общаясь с агентами русского консульства, а также с местным населением и чиновниками, он собирал нужную военно-политическую (а заодно и этнографическую) информацию.

Встретившись, разведчики продолжили путь из Северной Индии (Сринагара) в российские пределы. Маршрут экспедиции прошел через Гималаи по перевалу Каракорум в Западный Тибет, оттуда в Восточный Туркестан (Яркенд), а затем через Таш-Курган, озеро Зоркуль, Вахан, Шугнан и Восточный Памир они спустились в Ферганскую долину и, наконец, прибыли в Ташкент. О причинах выбора такого маршрута Андреев писал так: «…На Памире я надеялся пополнить филологические записи по наречиям горных племен верховьев Панджа. Правда, маршрут через Восточный Туркестан являлся несоразмерно длинным, но для меня он был единственно возможным, так как англо-индийское правительство очень ревностно относится ко всяким попыткам неанглийских путешественников переехать индийскую сухопутную границу, и для меня, русского, выхлопотать разрешение на проезд в другом, кратчайшем направлении представлялось более чем затруднительным». Следует отметить, что до Яркенда русских разведчиков сопровождал майор Генри Филдинг, личный адъютант вице-короля Индии. Официально он оказывал им всемерное содействие. В реальности присматривал, чтобы не выведали больше, чем позволено. Как выяснилось впоследствии, наши разведчики переиграли адъютанта вице-короля напрочь…

Прибыв в Ташкент, Половцов и Андреев представили своему руководству свои отчеты (первый – в Генеральный штаб, второй – в МИД), содержащие ценнейшую информацию. В частности, Половцов сообщил о действовавших в Бомбее, Мадрасе, Лагоре, Пуште и Рангуне английских разведшколах. В Бомбее будущие английские разведчики изучали русский, персидский, китайский языки, в других школах готовили выходцев из азиатских народностей.

По утверждению Половцова, выпускники разведшкол должны были сопровождать английских офицеров в поездках по Русскому Туркестану, Персии и Афганистану. Иногда и сами английские офицеры, по старой памяти, переодевались туземцами. «Надо заметить, – писал Половцов, – что офицеры, изучавшие восточные наречия, пользуются очень существенными выгодами в отношении жалованья и чинопроизводства, вследствие чего в распоряжении индийского правительства есть много офицеров, прекрасно владеющих афганским языком и которых афганцы легко принимают за своих».

Также разведчик считал, что между Калькуттой и Кабулом существует секретное соглашение, в силу которого английские разведчики «время от времени пропускаются через афганские пределы для проникновения в российские владения». Это информация была представлена Николаю II, который сделал на полях пометку: «Полезно знать».

Михаил Андреев, в свою очередь, представил туркестанскому генерал-губернатору доклад «Об английской разведочной организации в Индии и сопредельных странах». Андреев полагал, что в Индии разведка англичан делится на внешнюю и внутреннюю. Он с уважением отзывался о постановке разведывательного дела у англичан, отмечав, что «англо-индийское правительство не щадит на это ни денег, ни усилий». Правительство Индии умело использует информацию разведывательных учреждений о положении в стране и сопредельных государствах, благодаря чему англичане «еще удерживаются» в Индии. В сфере внешней разведки, по наблюдению Андреева, англичане для выполнения заданий в азиатских государствах используют представителей местных племен или их единоверцев. Так, в Афганистан они засылают только этнических афганцев, в Персию – индийских шиитов, так как персы «не будут дружить с суннитами». В Русский Туркестан, по мнению Андреева, они отправляют всех без разбора «и мусульман, и индусов, так как английские подданные, приезжающие сюда по торговым делам, принадлежат к представителям обеих религий и агентам легче скрыться среди них, не возбуждая никаких подозрений».

Очень важно, что Андреев установил имена некоторых английских разведчиков, которые неоднократно бывали в Туркестане и никем не раскрытые возвращались в Индию. Среди них был некий Ша-Заман из племени устуриани, около года разъезжавший по всему Туркестану и беспрепятственно покинувший пределы империи через Кушку. Еще один английский агент – самаркандец Хеджа Абду-Саттар, находился в Туркестане более двух с половиной лет, живя у своих родственников. Кроме этого, Андреев выявил и действующего агента – бывшего служащего бомбейской полиции Хаджи Риаз-уд-Дин-Ахмада, который… преподавал индустани в школе восточных языков в Ташкенте.

Важной новостью было и то, что английская разведка почти всегда направляла своих агентов из Индии в Туркестан по кратчайшему пути – через территорию Афганистана. Засылку агентуры осуществляли из города Кветта, где местное отделение разведки возглавлял «политический агент вице-короля» полковник Макмагон.

Выяснили Половцов с Андреевым и приоритеты английских агентов в Туркестане. Оказалось, более всего их интересовало расположение арсеналов, магазинов, складов, пункты сосредоточения войск, фамилии офицеров и их характеристики. Но и это не все! Половцов с Андреевым разузнали еще кое-что. Частью расспросами, частью личным наблюдением, им удалось обнаружить строительство англичанами двух секретных колесных дорог из Индии (Читраль и Гильгит) до Амударьи (Пянджа).

Из отчета: «Причем эти дороги двумя путями на перевал Дору и перевал Борогиль с одной стороны доходят до нашей границы на Памирах и следуют вдоль ее, а с другой – перерезывают восточный Афганистан (провинция Бадахшан) и выходят к Амударье против бухарского бекства Куляб. Таким образом, англичанам удалось установить первый колесный путь из Индии до Амударьи в таком месте, где противоположная бухарская сторона доступна для колесного движения. Обстоятельство это придает особое значение восточной Бухаре, находящейся сравнительно вдали как от нашего контроля, так и от контроля центрального бухарского правительства. Не вдаваясь в оценку стратегического и политического значения английских дорог, имею честь почтительнейше доложить, что вопрос о дальнейшей деятельности англичан с весны будущего года в припамирском районе приобретает особый интерес».

Дальнейшая судьба двух выдающихся разведчиков сложилась по-разному. Андреев впоследствии проработал вице-консулом в Индии до 1911 года, выполняя одновременно роль резидента нашей разведки. Вернувшись в Туркестан, он был назначен инспектором народных училищ в Ходжентском и Джизакском уездах Самаркандской области. Русское географическое общество, членом которого он стал в 1911 год, поручило Андрееву работу по составлению этнографической карты Туркестанского края, выполняя которую он посетил Нур-Атинские горы и территорию Кызылкумов.

В годы советской власти Андреев был назначен комиссаром народного образования Ходжентского уезда, а затем вызван в Ташкент, где занимался организацией востоковедческого вуза, которым впоследствии и руководил, преподавая персидский язык и таджикские наречия, а также читая курс по этнографии.

Все последующие годы Андреев посвятил науке, организовывая различные экспедиции по сбору и изучению этнографических и фольклорных материалов. В 1926 году он осуществил поездку в Афганистан в качестве старшего драгомана (переводчика) советско-афганской комиссии отдела Среднего Востока НКИД СССР, использовав пребывание в этой стране для сбора сведений по языку и быту таджиков долины Панджшира.

В 1929 году М.С. Андреев был избран в члены-корреспонденты АН СССР. В 1930 году коллегией ОГПУ он как классово чуждый элемент» был подвергнут административной высылке в Алма-Ату на три года, а в 1938 году арестован по обвинению в работе на английскую разведку. Правда, через год Андреева все же освободили.

Жизнь действительного члена Академии наук Узбекской ССР, заслуженного деятеля науки Узбекистана и Таджикистана М.С. Андреева закончилась трагически. В ноябре 1948 года некая экзальтированная дама, якобы не получив взаимности от ученого, размозжила ему голову топором… Что на самом деле произошло с выдающимся ученым и разведчиком, мы, видимо, уже никогда не узнаем.

Совершенно иначе сложилась жизнь у капитана Половцова. После возвращения из Индии он продолжил службу в разведке. В 1909 году с дипломатической миссией посетил Пекин, где снова занимался разведкой.

В годы Первой мировой войны Половцов командовал Татарским конным полком. В начале 1915 года был произведен в полковники. За захват в конной атаке австрийских позиций был награжден Георгиевским крестом 4-й степени. С февраля 1916 года являлся начальником штаба Кавказской туземной конной дивизии («Дикой дивизии»), которой командовал великий князь Михаил Александрович. Снова отличился в боях в августе 1917 года и был награжден Георгиевским оружием и чином генерал-майора.

Половцов принял Февральскую революцию и в мае 2017 года сменил генерала Лавра Корнилова (как тесен мир военных разведчиков!) на посту главнокомандующего Петроградским военным округом, получив на этой должности чин генерал-лейтенанта. К Октябрьской революции большевиков Половцов отнесся резко отрицательно. Однако участвовать в разгоравшейся Гражданской войне не пожелал, а уехал в Персию, где продолжал воевать против турок на стороне англичан. В Россию Половцов больше уже никогда не вернется.

Впоследствии он много путешествовал, жил на своей кофейной плантации в Восточной Африке, затем перебрался в Монако. При этом Половцов никогда не бедствовал. И даже являлся одним из директоров знаменитого казино в Монте-Карло. В 20-е годы Половцов стал авторитетным масоном. занимая серьезные позиции в ряде французских лож. Умер Петр Половцов в 1964 году в возрасте 90 лет.

…Последние герои классической Большой Игры… Они увидели ее окончание и успели насладиться делами рук предшественников и своих. Но именно на их долю выпало стать свидетелями разрушения самой Российской империи, той самой империи, во славу и величие которой они сражались на ее самых дальних границах. И это была главная трагедия их жизни…

Нарастание соперничества за концессии и морские базы на Дальнем Востоке побудило в январе 1898 года премьер-министра Англии Солсбери повторить свое предложение о сотрудничестве Англии и России. Чтобы заинтересовать в этом Петербург, Солсбери решил использовать для этого ситуацию вокруг Китая. Осторожный премьер-министр пошел на то, что отозвал посла Николаса О’Коннора из Пекина, переназначив его в Петербург. Коннору было поручено открыть дискуссию с министром иностранных дел России Муравьевым о ситуации в Азии. Вскоре О’Коннор доложил: «Муравьев был вполне готов к обсуждению любого предложения, которое бы привело стороны к лучшему пониманию между двумя странами». Несмотря на внешне позитивную реакцию, царское правительство тормозило проведение даже предварительных консультаций.

Для окончательного выяснения отношений Муравьев вызвал посла Англии О’Коннора:

– Российское правительство желало бы иметь в делах Дальнего Востока дружеские отношения с Англией.

– Мы так же полагаем, что это было бы правильно! – сразу оживился посол.

– Однако ваша оккупация порта Вэйхайвэй нарушила хрупкое равновесие интересов в северо-восточных провинциях Китая! – сразу осадил его Муравьев.

– Но вы же тоже мечтаете заполучить концессии в бассейне Янцзы? – ответил англичанин, немного подумав.

– Россия к концессиям в бассейне Янцзы не стремится! – резко отверг обвинение Муравьев. – Поверьте, я очень желаю, чтобы между нашими странами не было духа антагонизма!

В результате О’Коннор ушел ни с чем.

Выступая на ежегодном съезде так называемой Лиги подснежника, объединявшей сторонников консервативных идей, премьер Англии Солсбери заявил:

– Россия допустила серьезную ошибку, навязав Китаю аренду Порт-Артура, так как этот порт совершенно бесполезен для нее. Что касается нашей оккупации Вэйхайвэя, то это лишь ответная мера.

А вскоре наш посол в Англии Стааль уже доносил, что на самом деле англичане замышляют очередной обман. Харкуорт и Керзон выступили за ужесточение английской политики на Дальнем Востоке, и к их мнению прислушивается большинство. В то время как Солсбери начал терять свои позиции.

Керзон торжествовал свою победу над смирившимся с поражением Солсбери:

– Решение о занятии китайского порта есть объявление с нашей стороны, что Англия намерена сражаться за Северный Китай на политическом поле!

Обеспокоенный Стааль докладывал в Петербург, что Уайтхолл собирается «ударить Россию ножом в спину» на Дальнем Востоке, заключая с Китаем договор о долгосрочной аренде морской базы в Вэйхайвэе, расположенной в Чжилийском заливе напротив русского Порт-Артура.

В результате всех интриг и политических скандалов резко ухудшилось здоровье премьер-министра Солсбери, и он решил уйти на покой.

Уже на излете своей политической карьеры Солсбери проявил завидную активность, посылая лорда Китченера покорять Судан и поощряя лорда Чемберлена к войне.

Свою должность министра иностранных дел он отдал лорду Лансдауну, а пост премьер-министра – своему племяннику Артуру Бальфуру.

На прощание он приободрил любимого племянника:

– Держись, мой мальчик! Тебе, конечно, придется не сладко, но ведь я никогда и не обещал спокойной жизни. Главное, что ты всегда должен помнить – мы несем цивилизаторскую миссию отсталым расам! Увы, эти глупцы просто не понимают своего счастья быть под управлением настоящих джентльменов, а потому мы должны сделать их счастливыми даже силой. История нас оправдает!

Видимо, здоровье Солсбери на самом деле было уже неважным, так как два года спустя он уйдет из жизни оплакиваемый многочисленными детьми и внуками.

Почти одновременно с уходом Солсбери произошли перемены и в российском МИДе. В 1900 году министром иностранных дел России был назначен тайный советник Ламсдорф. Выпускник Царскосельского лицея, свое служение в МИДе он начинал еще под началом канцлера Горчакова. Никаких особых талантов у остзейского немца не было, но Ламсдорф всегда четко держал нос по ветру. Так, если в начале службы он был апологетом прогерманской ориентации, но, когда политический вектор поменялся, он легко перескочил в лагерь друзей Франции. Карьера Ламсдорфа круто пошла вверх, когда он вскрыл несколько иностранных дипломатических шифров. В 1882–1896 годах Ламсдорф являлся директором канцелярии МИДа и ближайшим помощником тогдашнего министра Гирса. Впоследствии, зная Ламсдорфа как законченного бюрократа, министр Муравьев сделал его своим товарищем (заместителем), взвалив на него всю черновую работу. И вот, наконец, Ламсдорф дождался своего часа и стал министром. При этом в биографии Ламсдорфа значились и постыдные тайны. Так, известный журналист и издатель Алексей Суворин писал о нем: «Царь (Николай II. – В.Ш.) называет графа Ламсдорфа “мадам”, его любовника Савицкого повышает в придворных чинах. Ламсдорф хвастается тем, что он 30 лет (!) провел в коридорах Министерства иностранных дел. Так как он педераст, и мужчины для него девки, то он тридцать лет провел как бы в борделе. Полезно и приятно!» Не случайно тогда злые языки в МИДе говорили, что свою министерскую должность Ламсдорф в прямом смысле высидел задницей…

Разумеется, каждые мемуары субъективны и все же для министра иностранных дел великой державы граф Ламсдорф был далеко не лучшим выбором…

Новому министру иностранных дел пришлось иметь дело с преемником Солсбери Артуром Бальфуром.

Как и его дядюшка, Бальфур пытался расширить пределы Британской империи, он начал драку за Южную Африку.

Тем временем эпицентр Большой Игры все больше и больше смещался в сторону Китая. К 1900 году Китай стремительно терял остатки независимости, превращаясь в полуколонию. Европейские державы во главе с ненасытной Англией стремились установить контроль над китайскими рынками. При этом Цинская империя ничего не могла противостоять более передовым державам и несла одно дипломатическое поражение за другим. Весь Китай англичанам было сразу не проглотить, поэтому в Лондоне задумались о его разделе. По сути, раздел Китая начался еще с поражения империи в первой «опиумной войне», по итогам которой китайскому правительству был навязан первый неравноправный договор. В результате полутора десятков таких договоров Китай потерял многие морские порты, оказавшись изолированным во внешней политике. Одновременно в страну хлынул поток христианских миссионеров, которые презирали как местную культуру, так и религиозные традиции.

Особенно нетерпимой ситуация стала в северных провинциях Чжили, Шаньдун и в Маньчжурии, где изменения были наиболее серьезными. Из-за строительства железных дорог, введения почтово-телеграфной связи, роста количества фабричных товаров там теряли работу многочисленные ремесленники, лодочники, возчики и носильщики. Серьезным ударом по простым китайцам стало строительство КВЖД и ЮМЖД, грозившее оставить без заработка многие тысячи занятых извозом китайцев. Кроме этого, железные дороги уничтожали поля, разрушали дома и кладбища.

Строительство железнодорожной магистрали началось в 1896 году и велось ударными темпами.

Внутри полосы отчуждения Китайско-Восточной железной дороги, составлявшей несколько десятков километров по обе стороны колеи, ни китайские, ни российские законы силы не имели, а действовал лишь Устав компании. Правление железной дороги было размещено в Харбине – городе, заложенном на берегу Сунгари, примерно посередине дороги. Намечено было строительство еще нескольких городов.

В Китай приглашались на работу лучшие железнодорожники страны – от Варшавы до Одессы. В Маньчжурии возникла и быстро увеличивалась большая община подданных Российской империи. Как и на Транссибе, главным инициатором КВЖД был министр финансов Витте.

Для охраны и обороны дороги министр финансов Витте нанимал за весьма хорошую плату казаков и военнослужащих Корпуса пограничной стражи.

При этом Китай не имел права устанавливать таможенные пошлины и перевозочные тарифы, не имел права препятствовать и перевозке по дороге военных грузов. Согласно договоренности, через 80 лет дорога должна была перейти в собственность Китая, впрочем, не совсем понятно, как именно: за плату или безвозмездно. Разумеется, КВЖД давала России огромные военно-политические и экономические преимущества в Китае перед всеми другими государствами. Однако в то же время она серьезно обострила наши отношения со всеми этими государствами, а также спровоцировала напряженность в самом Китае.

А ситуация все накалялась. Китайцы отчаянно не желали становиться «европейцами» и жить по их законам! Более чем странно вело себя и имперское правительство старухи Цыси, отказавшееся от проведения маломальских либеральных реформ. Последней каплей для китайцев стала затяжная засуха и эпидемия холеры, вину за которые также была адресована к «заморским дьяволам» или «белым чертям». Поэтому, пока в европейских столицах определяли будущее Китая, рядовые китайцы сами озаботились судьбой своей страны.

Первые отряды повстанцев начали появляться на севере Китая еще в 1898 году. Каждый отряд имел свое громкое название: «Ихэцюань» («Кулак справедливости»), «Ихэтуань» («Отряд справедливости»), «Иминьхуэй» («Союз справедливых»), «Дадаохуэй» («Союз больших мечей»)… Себя повстанцы именовали ихэтуанями, то есть воинами справедливости.

Популярность повстанцев быстро возрастала. В священные отряды шли разорившиеся ремесленники, потерявшие работу возчики и бросившие службу солдаты. Немало было женщин и подростков.

Главным знаком отличия повстанцев стали красные повязки на рукавах. Сами ихэтуани считали себя священными воинами, исповедавшими заветы «ушу». Именно поэтому, не слишком разбираясь в тонкостях восточных единоборств, англичане и прозвали ихэтуаней «боксерами», а само восстание «боксерским».

Удивительно, но ихэтуани искренне считали себя неуязвимыми от пуль и снарядов, что было даже закреплено в их уставе. По мнению повстанцев, если пуля убивала какого-то ихэтуаня, это значило лишь то, что он нарушил волю вождя и богов и поэтому потерял свою неуязвимость.

Отряды ихэтуаней были разрозненны. Единственно, что их объединяло, – ненависть к европейцам и в первую очередь к миссионерам. Поэтому тех миссионеров, кто попадался им на пути, а также своих крещеных земляков ихэтуани казнили с запредельной жестокостью. Впрочем, ихэтуани не брезговали грабежами и обычных китайских деревень.

В ноябре 1899 года вожди повстанцев призвали весь китайский народ бороться с иностранцами и с предательской династией Цин. В ответ на это перепуганная императрица Цыси отстранила от власти своего нерешительного и склонного к реформам пасынка Гуансюя, начав править единолично. Пытаясь завоевать расположение ихэтуаней, властолюбивая и хитрая Цыси объявила:

– Пусть каждый мой подданный приложит все усилия, чтобы защитить свой дом и могилы предков от грязных рук чужеземцев! И пусть мои слова услышит каждый!

Однако в то же время Цыси послала войска уничтожить наиболее радикальные отряды ихэтуаней. Но карательный поход провалился – правительственные войска были разбиты и бежали.

Испугавшись, Цыси заключила с повстанцами перемирие. Ихэтуани согласились не воевать с Цыси и сосредоточить весь свой гнев на иностранцах.

Между тем мятеж «боксеров» все ширился. Вскоре их число превысило сто тысяч! Повстанцы захватывали целые провинции, творя там все, что им заблагорассудится. Никаких международных законов и обычаев они не признавали. Так, в Пекине ихэтуани зверски убили германского посла фон Кеттелера.

Видя, что имперские власти Китая бессильны навести порядок в стране, занервничали сотрудники дипломатических и миссионерских миссий в Пекине. Вообще-то, по-хорошему надо было побыстрей собирать вещи и покидать негостеприимный Китай. Но уехать значило перечеркнуть годы борьбы за возможность «доить» эту огромную страну. Поэтому дипломаты, миссионеры и бизнесмены зарядили ружья, затворили засовы в Посольском квартале Пекина и принялись слать письма о помощи в свои столицы.

И столицы откликнулись. Зимой 1900 года в Китай начали прибывать российские войска, которые возглавил вице-адмирал Алексеев. В свою очередь, ихэтуани начали собирать большую армию для похода на Пекин, чтобы одним махом перебить там всех европейцев.

В мае ситуация еще больше обострилась. Ихэтуани сожгли храм и школу русской православной миссии на севере Китая. В северных китайских городах шли массовые манифестации, а в Мукдене показательно убивали всех европейцев и китайцев-христиан, а также сжигали миссии и церкви.

16 мая в порт Дагу прибыла объединенная европейская эскадра, которую возглавил английский вице-адмирал Сеймур.

В конце мая ихэтуани двинулись на Пекин. Тогда же императрица Цыси выразила им свою поддержку, хотя поддержать своей армией отказалась.

9 июня английский посол в Пекине прислал паническую телеграмму: «Ихэтуани начали осаду и штурмы Посольского квартала».

Тогда к берегам Китая была направлена еще более сильная союзная эскадра, куда вошли корабли Англии, США, Франции, России, Японии, Италии и даже Австро-Венгрии. Союзники захватили форты Даго, открывавшие путь на Пекин. В ответ императрица Цыси официально объявила войну европейским державам и мобилизацию в Маньчжурии.

Тем временем повстанцы устроили очередную жуткую резню христиан, получившую название «Варфоломеевской ночи в Пекине»…

30 июня войска союзных государств подошли к Тяньцзиню и начали осаду города. В ответ ихэтуани начали там массовые казни христиан, включая женщин и детей. Одновременно повстанцы пытались захватить Харбин, который обороняли русские войска, но были отбиты.

Вскоре после упорных боев коалиционные силы заняли Тяньцзинь. Почти одновременно китайцы начали обстрелы Благовещенска артиллерией и провели несколько попыток пересечь Амур, чтобы устроить резню в наших пограничных селениях. Однако все нападения были отбиты казаками и ополченцами-добровольцами.

Хуже было на КВЖД, где отряды ихэтуаней и откровенных разбойников-хунхузов атаковали железнодорожные поселки и станции, убивая сотни мирных людей. Немногочисленные казачьи отряды не смогли сдержать этого напора, и вскоре вся КВЖД была фактически захвачена повстанцами, после чего начались массовые казни русского населения и православных китайцев.

В ответ российские войска, под командой генерала Линевича, пересекли границу, подавили огневые точки противника и взяли крепость Хуньчунь. После этого наши развернули наступление на КВЖД, освобождая станцию за станцией.

К концу августа 1900 года почти вся Северная Маньчжурия была занята русскими войсками. Под контролем китайцев оставались лишь восточные провинции. В начале сентября наши войска продолжили громить ихэтуаней и заняли район между Великой Китайской стеной и рекой Ляохэ, заняв, таким образом, уже всю Маньчжурию. В конце сентября 1900 года активные боевые действия российских войск в Северо-Восточном Китае были в основном завершены. Главные силы повстанцев разгромлены, контроль над КВЖД восстановлен.

Тем временем кайзер Вильгельм II отправил в Китай целый карательный корпус во главе с престарелым фельдмаршалом фон Вальдерзее. Перед экспедиционными войсками он произнес торжественную речь:

– Как некогда гунны под водительством Аттилы стяжали себе незабываемую в истории репутацию, так пусть и Китаю станет известна Германия, чтобы ни один китаец впредь не смел косо взглянуть на немца!

Вскоре «миротворческие силы» были доведены почти до 66 тысяч (13 200 русских, 21 000 японцев, 8400 англичан, 8200 немцев, 6800 французов, 5600 американцев, 2500 итальянцев и 500 австрийцев). Увы, вера ихэтуаней в то, что их не берут ни пули, ни снаряды не оправдалась. Неся огромные потери, они теперь терпели поражение за поражением.

13 августа российские войска подошли к Пекину. Линевич открыл огонь по главным воротам города, разрушив их. Узнав о начале штурма, японская армия тоже попыталась прорваться в Пекин. К этому моменту наши уже вели уличные бои, а к городу подошли американцы. Следом к Пекину подтянулись войска остальных стран. Любопытно, что колониальные части британцев из Индии вошли в китайскую столицу последними, когда никакой необходимости в том уже не было.

Императрица Цыси еще накануне штурма покинула императорский дворец и бежала в закрытом паланкине, переодевшись в простую одежду. Уже убегая, мстительная Цыси утопила в дворцовом колодце любимую наложницу своего пасынка. Зачем? Только из злобы и ненависти к молодой и красивой девушке!

За старухой без боя покинула город и часть китайской армии. Оставшиеся объединились с ихэтуанями, еще некоторое время ожесточенно сопротивлялись. В это же время российские войска выбили ихэтуаней с перевала Малый Хинган в Маньчжурии. Любопытно, что русских генералов китайцы звали цзянцзюнями, а старших офицеров и командиров отдельных частей – фудутунами.

16 августа большая часть Пекина была взята коалиционными силами, однако ихэтуани все еще продолжали бросаться в самоубийственные контратаки.

25 августа МИД России заявил, что российские войска покинут Пекин и Маньчжурию, как только там будет наведен порядок. Одновременно воодушевленный легкой оккупацией Маньчжурии министр Ламсдорф попытался наскоком, без всякой предварительной подготовки заставить Лондон отказаться от противодействия России в Восточной Азии. Увы, эту достаточно глупую попытку Ламсдорфа проигнорировали. Англичане отказались этот вопрос даже обсуждать.

28 августа коалиционные войска взяли штурмом императорский дворец. После этого остатки повстанцев и солдат сложили оружие. Теперь Пекин полностью контролировался союзниками.

Тем временем отдельные бои с шайками ихэтуаней на севере Маньчжурии еще продолжались. Наши войска вновь предприняли наступление, заняв правый берег Амура и полностью очистив его от повстанцев. 7 сентября императрица Цыси, убедившись, что ихэтуани не в состоянии победить коалиционные войска, перешла на сторону союзных держав. При этом она издала указ, призывавший начать расправы с ихэтуанями по всей стране. К этому времени в Тяньцзинь, наконец-то, прибыл германский карательный корпус. 30 сентября наши заняли Мукден.

Повсюду еще шли ожесточенные бои, а англичане и немцы уже начали интриговать против России. Так, 16 октября они подписали договор о предотвращении иностранной экспансии в Китай. Фактически это был заговор против России. В ответ российские войска полностью оккупировали Маньчжурию. С цинским наместником в этом регионе был подписан договор о восстановлении гражданского правления и выводе китайских войск из Маньчжурии. Началось восстановление разрушенной КВЖД.

В ноябре 1900 года в Петербурге состоялось совещание трех министров: военного, финансов и иностранных дел, на котором была принята инструкция «Основания русского правительственного надзора в Маньчжурии». В этом документе указывалось, что Маньчжурия остается составной частью Китайской империи и сохраняет то же административное устройство, которое существовало до введения российских войск. Тем не менее русские войска временно оккупируют эту страну, поскольку «китайские войска, расположенные в Маньчжурии, приняли самое деятельное участие во враждебных действиях по отношению к России и поэтому были уничтожены и рассеяны. Ввиду бесполезности в настоящее время китайских войск для водворения и поддержания порядка в Маньчжурии китайскому правительству будет предложено отказаться от содержания там своих войск». На русские войска, располагавшиеся в Маньчжурии и в Квантунской области, возлагалась задача в восстановлении и поддержании порядка.

В конце декабря 1900 года императрица Цыси пошла на уступки странам коалиции и начала переговоры о мирном урегулировании.

В январе 1901 года уцелевшие после подавления восстания ихэтуани снова проникли в Маньчжурию, где объединились в двухсоттысячную «армию честности и справедливости» под началом некого Ван Хэда.

В мае после череды небольших столкновений все ихэтуани в окрестностях Пекина были уничтожены. Сопротивление повстанцев в Маньчжурии продолжалось до декабря 1901 года, когда наши войска уничтожили последние отряды «армии честности и справедливости». В отдельных провинциях последние ихэтуани были ликвидированы только к концу 1902 года.

В результате Ихэтуаньского восстания и последующих событий Цинская империя оказалась в значительно худшем военно-политическом и экономическом положении, чем была до этого. Во время восстания в странах коалиции шли дискуссии о «наказании» китайцев за покушение на жизнь европейцев и дипломатов. Англичане настаивали на «наказании» Китая путем установления прямого протектората над ним, через раздел страны или установления марионеточного правительства, однако остальные союзники, заподозрив очередной обман Лондона, с англичанами не согласились. В итоге правительства стран коалиции навязали Китаю очередной неравноправный договор, названный «Боксерским протоколом», который подписали США, Япония, Германия, Австро-Венгрия, Россия, Англия, Франция, Италия, Испания, Бельгия и Нидерланды.

Китайцы должны были казнить всех вождей повстанцев, восстановить старые и поставить новые памятники на христианских кладбищах, в течение двух лет не ввозить в страну оружие и боеприпасы, срыть форты Дагу, уплатить контрибуцию в размере почти 17 тонн серебра и, наконец, допустить к размещению на территории Китая иностранных войск. Кроме этого, Китай брал на себя обязательства послать в Германию представителя с извинениями за убийство германского посла фон Кеттелера, а также поставить фон Кеттелеру памятник.

Вскоре после поражения Ихэтуаньского восстания министр иностранных дел граф Ламсдорф уведомил иностранные посольства, что русские войска выводятся из Пекина и будут выведены из Маньчжурии, как только там будет восстановлен порядок. В конце октября 1900 года между наместником Квантунской области адмиралом Алексеевым и китайским губернатором Мукденской провинции было заключено соглашение, которое фактически устанавливало русский протекторат над этой провинцией. Однако Китай под нажимом Токио и Лондона потребовал от России немедленной эвакуации ее войск из Маньчжурии. Петербург это требование проигнорировал, ссылаясь на опасность повторного нападения на русские города на Амуре.

В Лондоне к такому объяснению отнеслись негативно, хотя пока и промолчали…

В первый год наступившего ХХ века комбинация европейского политического преферанса становилась все более запутанной.

Главным событием начала 1901 года стала давно ожидаемая смерть престарелой английской королевы Виктории. Фактически с ее смертью закончилась старая эпоха и началась новая. Надо сказать, что последние годы жизни Виктория была более всего озабочена поведением своего внука – кайзера Вильгельма II. Когда же тот, получив известие о скорой кончине бабушки, приехал в Лондон проститься, Виктория долго не хотела допускать непослушного внука к своей руке.

– У Вильгельма крохотное каменное сердце, а разум и совесть вообще отсутствуют! – шептала она уже на смертном одре. – Но самое страшное – он ненавидит мою Англию!

Всемерное противодействие Берлину стало главным политическим завещанием умершей королевы.

Взошедший на английский престол Эдуард VII своего германского племянника тоже не особо любил, но все же врожденная русофобия занимала его мысли куда больше. Выросший в эпоху расцвета Большой Игры Эдуард просто не представлял, как вообще можно жить, не интригуя против России!

После того как первоначальный план Эдуарда сблизиться с Вильгельмом потерпел фиаско (кайзер просто испугался возможного обмана), король решил отказаться от старой политики «блестящей изоляции». Теперь Англия, в лице нового кабинета, стремилась обрести европейского союзника, который мог бы оказать поддержку в случае колониального или иного конфликта. Лучшим кандидатом на эту роль подходила Франция. Поэтому Англия резко взяла курс на примирение со своим «запроливным соседом».

Добившись на время нейтрализации Парижа и частично Берлина, Лондон решил сделать следующий логичный шаг – приступить к вытеснению России с Дальнего Востока. В Лондоне хорошо понимали всю важность китайского, корейского и японского рынков сбыта. А русская дипломатия все более активно действовала в Маньчжурии и Китае, русские инвестиции в китайскую экономику постоянно росли. Ускоренное строительство Транссиба же вообще обещало возможность быстрой переброски на Дальний Восток русских товаров и войск. Ну, а после приобретения Россией Порт-Артура опасность Транссиба и его продолжения КВЖД стала для Англии еще более очевидной.

В свою очередь, российский император Николай II считал Эдуарда «самым опасным и лживым интриганом в мире». Вторым по хитрости и коварству после него он считал германского кайзера. В Петербурге четко осознавали, что политическая схватка с этими двумя противниками не будет легкой, но все же надеялись обоих перехитрить.

Летом 1901 года Николая II поручил министру иностранных дел графу Ламсдорфу подготовить соображения по поводу возможного дипломатического противодействия английской агрессии на юге Африки. Ламсдорф подготовил записку, в которой утверждал, что «лишь совместный с Россией демарш континентальных держав в пользу буров мог бы склонить Англию к прекращению беспощадной расправы с совершенно разоренным противником».

Вскоре после этого Ламсдорф сообщил послу в Париже, князю Урусову, что император пришел к убеждению о необходимости воззвания держав к Англии с целью оказать «возможное содействие к облегчению тяжелой участи Южно-Африканских Республик». Но Россию не поддержало ни одно европейское государство. Война с бурами подходила к концу, победитель был очевиден, и никто уже не желал впустую тратить время и наживать врага в лице Англии.

Вообще в конце XIX – начале XX века взаимоотношения России и Германии совершали порой весьма резкие колебания, от знака «плюс» к знаку «минус» подобно маятнику. На этих «качелях» сказывались малейшие изменения в международной политике ведущих держав и, прежде всего, неизбежное разделение Европы в ближайшем будущем на враждебные блоки. Но как сложатся эти блоки и кто против кого в окончательном варианте станет играть, пока было неизвестно…

Желая прояснить намерения своего родственника, кайзер предложил Николаю встретиться на яхтах в Данцигской бухте и в узком кругу «по-семейному» обсудить насущные политические проблемы. Российский император ответил согласием.

Узнав о предстоящей встрече, в Лондоне и Париже напряглись. В Берлине и Петербурге известие о рандеву двух императоров было, наоборот, встречено с удовлетворением.

Германские газеты, обсуждая предстоящее свидание в Данциге, посвятили ему массу статей. Главной мыслью всех публикаций было то, что идея свидания возникла из родственной склонности между двумя монархами: «Оба императора готовятся еще раз запечатлеть свою личную дружбу». В унисон с германской прессой выступили и «Санкт-Петербургские ведомости»: «Свидание имеет существенное значение в русско-германских отношениях, которое обусловлено историческим опытом, поскольку оно отражается и в государственной области. В общении монархов проявляется в то же время решимость не допускать потрясений традиционной политической дружбы между домами Гогенцоллернов и Романовых, между Германией и Россией».

Так что общий внутриполитический фон как в Германии, так и в России по предстоящей встрече был самый благоприятный.

Поскольку на свидании обоих монархов предполагалось присутствие министров иностранных дел графа Ламсдорфа и графа Бюлова, то «Московские ведомости», например, забегая вперед, попытались определить цель предстоящей встречи двух императоров: «Оба руководителя внешней политики обеих держав будут приветствовать друг друга, как союзники политики, которую они и впредь будут вести к усилению гарантий европейского мира. Эта политика держится уверенности, что как бы ни сложилось историческое развитие мира, будущие пути Германии и России не должны быть враждебными друг другу. Данцигское свидание плодотворно для интересов не только России и Германии, но также и для всего мира».

Но журналисты, как известно, лишь строят умозаключения, а реальную политику делают дипломаты.

Понимая, что тема встречи никому толком неизвестна, «Новое время» поместило статью, суть которой сводилась к традиционной говорильне о всеобщем благе: «Два монарха одинаково стремятся к высоким целям сохранения мира. Сегодня подтвердится и укрепится доброе согласие между Российской империей и Германией».

29 августа 1901 года императорская яхта «Штандарт» и сопровождавшие его корабли прибыли на Данцигский рейд, где уже стояла во всей боевой красе германская эскадра. В этом плавании Николая II сопровождал министр иностранных дел граф Ламсдорф, флигель-адъютанты Мосолов и граф Гейден. Супругу на этот раз Николай оставил дома, так как встреча предполагалась исключительно мужской.

В 10 часов вдалеке показалась яхта «Гогенцоллерн» под штандартом кайзера. «Штандарт» салютовал поднятием германского флага и артиллерийским салютом, «Гогенцоллерн» также ответил салютом. После салютов как русские, так и германские суда подняли русские и германские флаги. В 10.40 яхты сблизились недалеко от Данцига.

В 11 часов Николай II в парадной форме прусского полка с членами своей свиты прибыл на «Гогенцоллерн», где на трапе его встретил Вильгельм II в форме российского адмирала. Уединившись в курительном салоне, родственники провели первую беседу.

В час дня на яхте состоялся завтрак, где обе стороны не скупились на тосты и комплименты друг другу. После чего императоры расстались.

Вечером того же дня уже Вильгельм II прибыл на яхту «Штандарт». Императоры обошли фронт команды, причем Вильгельм II здоровался с матросами по-русски. Затем германскому императору были представлены офицеры яхты «Штандарт». Снова побеседовав, Николай II и Вильгельм II отбыли на катере осматривать германские корабли. При прохождении стоявших на якорях кораблей гремели салюты.

Утром следующего дня общение императоров продолжилось. Вильгельм II прибыл на «Штандарт», после чего Николай II и Вильгельм II на германском катере отбыли на броненосец «Император Вильгельм II». Расположившись на ходовом мостике броненосца, они наблюдали за ходом маневров германской эскадры. Вначале маневрировали германские броненосцы. Затем навстречу катеру вылетела флотилия миноносцев, которые рассекали волны на полной скорости, сохраняя четкую дистанцию между собой. Произведя точные торпедные пуски, миноносцы разом застопорили ход и одновременно отдали якоря. Один из командиров чуть-чуть запоздал и был тут же отстранен Вильгельмом от должности. В 8 часов вечера на яхте «Гогенцоллерн» состоялся парадный обед.

31 августа оба императора в сопровождении германских офицеров на паровом катере перешли на крейсер «Варяг», на котором было решено провести смотр. Во время осмотра «Варяга» Вильгельм II пришел в восторг от российских офицерских морских кортиков и тут же отдал приказ о введении в своем флоте таких же.

Затем Николай и Вильгельм отправились на «Гогенцоллерн», где совместно позавтракали. При этом снова обменивались любезностями. Так, германский император поднял бокал за здоровье российского министра иностранных дел графа Ламсдорфа, а Николай II – за здоровье имперского канцлера графа Бюлова. После завтрака оба перебрались на «Штандарт», где снова пообщались.

В 3 часа 30 минут Вильгельм II простился с Николаем II и отбыл на «Гогенцоллерн». В это время «Штандарт» начал съемку с якоря. По инициативе Николая II был поднят сигнал на яхту «Гогенцоллерн»: «Российский император благодарит германского императора за радушный прием». В ответ кайзер благодарил коллегу за посещение.

В ходе встречи императоры много говорили о «великом будущем» идеи континентальной блокады, о союзе двух держав, а также о взаимной поддержке на Дальнем Востоке. Детали общения Николая и Вильгельма так и остались никому не известны. Никаких конкретных решений тоже принято не было.

Австрийская печать, обсуждая визит российского императора в Данциг, указывала на политическое и международное значение встречи обоих монархов, что «к личной дружбе между монархами присоединяется и политическая дружба между сюзеренами. В то же время австрийцы отмечали, что Германия сейчас состоит в отношениях с Британской империей, поэтому нить, связывающая Берлин и Лондон, не может быть порвана ради того, чтобы покрепче связать Берлин с Петербургом».

Если кайзер Вильгельм играл сразу на двух досках – российской и английской, то Николай II тоже не отставал, играя свои две партии – германскую и французскую.

Поэтому после похода в Данциг из топок «Штандарта» еще не успели выгрести весь шлак, как пришел приказ снова разводить пары. На сей раз плавание предстояло уже во Францию.

Инициатива встречи исходила от французов, которые хотели, таким образом, нейтрализовать эффект от встречи Николая с кайзером в Данциге. Российский император от приглашения не отказался… На этот раз Николай взял с собой супругу Александру Федоровну.

«Штандарт» был еще в море, когда всезнающая английская «Таймс» с негодованием написала, что новый приезд российского императора во Францию посвящен, главным образом, знакомству с французской армией и флотом, поэтому программа пребывания будет почти исключительно военной.

18 сентября 1901 года «Штандарт» прибыл в Дюнкерк.

Организуя визит, французы седлали все от них зависящее, чтобы перещеголять немцев. Поэтому в Дюнкерке императора и императрицу лично встречали все высшие лица республики: президент Эмиль Лубе, премьер-министр Рене Вальдек-Руссо, министр иностранных дел Теофиль Делькассе, председатель сената Арман Фалье и спикер палаты представителей Поль Дешанель.

В Дюнкерке императорская чета присутствовала на открытии местной ратуши, а затем поездом, с французскими официальными лицами, отправились в Шато де Компьень, где для размещения русской делегации был подготовлен старинный замок. В загородном замке можно было избежать назойливой толпы, изматывающих празднеств и возможных покушений.

Причем французы уехали туда на своем поезде, а царской чете со свитой был представлен отдельный состав.

И вот здесь возникло довольно ощутимое неудобство. Расстояние от Дюнкерка до Компьеня составляет около 250 километров. При этом к новейшему локомотиву царского состава прицепили вагоны императора Наполеона III, которым было более 40 лет, и они не были приспособлены к скоростям начала XX века. Вагоны Наполеона III были богато украшены и обставлены позолоченной мебелью. Однако личные купе были очень маленькими и тесными, а поезд всю дорогу безбожно трясся и качался. Бедную императрицу укачало до тошноты, да и остальные чувствовали себя, как после хорошего шторма.

– С таким же успехом французы могли прицепить к локомотиву карету Марии-Антуанетты! – желчно констатировал флигель-адъютант Масолов, выбравшись из вагона и потирая отбитые бока.

Замок Компьень, где императору с женой и свитой предстояло жить несколько дней, был красив словно из средневековой сказки, но… не имел ни водопровода, ни канализации… Особенно страдали от этого императрица и фрейлины.

Затем Николай присутствовал на маневрах 130-тысячной французской армии в Бретани.

В последней день императорского визита во Францию был запланирован смотр флота, для чего Николай II со свитой должен был отбыть обратно в Дюнкерк. Чтобы не допустить повторения прошлой поездки, флигель-адъютант Маслов почти со скандалом добился для императора более современных вагонов…

«Похвалы, высказанные дружественным и союзным государем нашей армии, – писали парижские газеты, – проникли в самые сердца всех французов. Полные патриотизма речи, которые произнес президент республики, были точным выражением единодушных чувств страны и официальных представителей нации».

После завершения морского смотра Николай с супругой отправились поездом в Германию и через Саарбрюккен-Франкфурт вернулись в Россию.

Уже на границе Франции Николай II отправил президенту Эмилю Лубе следующую телеграмму с дежурными словами благодарности: «Под ярким впечатлением нескольких дней, проведенных во Франции, императрица и я хотим еще раз, покидая французскую землю, выразить вам те чувства, которые нас одушевляют. Глубоко тронутые, мы просим вас, господин президент, принять нашу искреннюю благодарность и быть ее истолкователем перед всеми, кто с трогательным радушием принимал участие в тех чувствах, которые нам были выражены».

Никаких совместных заявлений после визита Николая II во Францию принято не было. Впрочем, такой задачи и не стояло. Задача Парижа была совсем иной – перебить впечатление Николая от встречи с кайзером. Удалось ли французам это, включая тряску в поезде и отсутствие элементарных удобств в Компьене, сказать сложно.

В сентябре 1901 года вице-король Индии лорд Керзон, которому всегда до всего было дело, писал министру по делам Индии Джорджу Гамильтону: «Самым заметным фактором международного развития в ближайшую четверть века будет не прогресс России, который в любом случае неизбежен, или враждебность Франции, имеющая наследственный характер, а возвышение Германской империи за счет Великобритании; и я полагаю, что любой английский министр иностранных дел, который пожелает служить хорошо своей стране, не должен упускать из виду это соображение».

Увы, погрязнув в политических интригах против России, Англия просмотрела экономический рывок Германии, следом за которым последовало усиление и политического влияния. Увлекшись бесконечными хитросплетениями Большой Игры, в Лондоне пропустили появление нового соперника. Причем соперника куда более опасного для Англии, чем Россия! А вскоре в Лондоне начался настоящий переполох – император Вильгельм II начал реализацию весьма амбициозной военно-морской программы.

Осенью 1901 года, после неопределенных результатов встречи императоров в Данциге, англичане исподволь начали обработку нашего посла Егора Стааля.

В ноябре 1901 года в Форин офис посла пригласил только что вступивший в должность министра иностранных дел Генри Лансдаун (ранее занимавший должности вице-короля Индии и военного министра).

Прибыв на улицу короля Карла, барон Стааль был удивлен, что Лансдаун не только встретил его лично, но, отказавшись от разговора в кабинете, взял под локоть и повел в Дурбар-корт – небольшой внутренний дворик министерства, отделка которого была посвящена церемонии Дурбара – заочной символической коронации британского монарха в качестве суверена Индии.

И то, что Лансдаун отказался от переговоров в кабинете, и то, что общение должно было происходить среди символов английского могущества в Индии, говорили о том, что разговор предстоял весьма серьезный и, возможно, даже неожиданный. Так и произошло.

– Уверен, что ваш государь, так же, как и наш, желает дружбы и согласия между нами? – начал издалека плести свою паучью сеть многоопытный Лансдаун.

– Конечно! – кивнул головой, увенчанной шелковым цилиндром, Стааль. – Кто же из нас не хочет мира и процветания?

– Могу передать вам наше желание сделать эти общие мечты реальностью, – натянуто улыбнулся британский министр. – Например, мне было бы крайне любопытно узнать мнение вашего императора относительно возможного такого будущего альянса в дальневосточных делах, как Лондон – Петербург и… Токио.

– Каждый союз требует определенных компромиссов, – напрягся Стааль, – каких компромиссов потребует от России ваш альянс?

– О, от России потребуется не так уж и много! – еще более искусственно улыбнулся Лансдаун. – Вы просто покинете Маньчжурию, а зона русского влияния навсегда ограничится Амуром!

– Ну, а в чем вы усматриваете тогда выгоду России от такого союза? – искренне удивился Егор Стааль.

– В том, что мы, объединившись, легко умерим амбиции кайзера Вильгельма на Дальнем Востоке!

– Не слишком ли большая цена? – покачал головой русский посол.

– Вовсе нет! – усмехнулся Лансдаун. – Дальний Восток – это всего лишь задворки мира и России там просто нечего делать. Ваша историческая задача – остановить Германию в Европе.

– А в чем вы тогда видите историческую задачу Англии? – остановился Стааль, деликатно освободив свой локоть от руки министра.

– Увы, наша нация призвана свыше нести миру прогресс и демократию. И напрасно кто-то думает, что это благо – это тяжкое бремя!

При этом Лансдаун сделал столь печальное лицо, что, казалось, вот-вот расплачется от жалости к бедной Англии…

Теперь Стаалю все в разговоре стало предельно понятно. Англичане, как всегда, в самой наглой форме решили попытаться выдавить Петербург с Дальнего Востока, натравив его на Берлин, при этом еще и связав руки унизительным договором.

«Неужели в Лондоне на самом деле полагают, что у нас политикой заправляют полные дилетанты, способные купиться на столь дешевую наживку?» – подумал посол.

Кроме этого, Лансдаун не знал, что Стаалю уже известны нюансы его недавних переговоров с кайзером Вильгельмом, приезжавшим попрощаться с умирающей королевой Викторией. Тогда Лансдаун, прогуливаясь в том же Дурбар-корте, предложил кайзеру аналогичный союз против России…

– Думаю, что поставленный вами вопрос имеет право на изучение, и я обязательно извещу о нем свое начальство! – тактично ответил Стааль, приподняв на прощание свой цилиндр.

Уже на следующий день в Петербург ушла шифровка, в которой Егор Стааль весьма образно доложил Николаю II: «Союз втроем с Великобританией и Японией сможет облегчить решение самых трудных вопросов на Дальнем Востоке, но, мне кажется, что отыскать формулу для подобного союза будет не легче, чем раскрыть квадратуру круга. К тому же этот союз, возможно, будет больше отвечать интересам Англии, чем нашим».

Прочитав письмо посла, Николай согласился с выводами Стааля.

Поэтому, когда вскоре премьер-министр Артур Бальфур выступил с еще одним неоднозначным предложением начать консультации по выработке соглашения о Черноморских проливах и о нерешенных вопросах Центральной Азии и Дальнего Востока, российский император отнесся к этому отрицательно, разглядев в самом факте переговоров замаскированную ловушку.

В июне 1901 года в Токио ушел в отставку умеренный кабинет премьер-министра маркиза Ито Хиробуми, сторонника российской ориентации во внешней политике. Опытнейшего политического деятеля Японии, отсидевшего в кресле премьера четыре срока, просто затравили крайне правые. Не выдержав интриг, Хиробуми подал в отставку.

До власти дорвалась партия войны во главе с героем японо-китайской войны генералом Кацуру Таро, ставшим новым премьером. Первым делом Таро возобновил переговоры с Англией о политическом союзе. Причем Таро действовал не только через официальные правительственные структуры, но и скрытно, через различные «общественные» организации. Наиболее агрессивной из них являлся «Национальный союз», выступавший «за защиту целостности Китая» от русских и за «цивилизаторскую миссию Японии в Китае». Председатель союза амбициозный принц Коноэ во всеуслышание заявлял:

– Настоящее положение Маньчжурии несогласно с принципом сохранения целостности Китайской империи и является угрозой по отношению к Корее. Необходимо поэтому как можно скорее найти средство изменить это положение вещей. И лучшим средством будет изгнание с Дальнего Востока России в союзе с англичанами!

В более узком кругу, за чашкой горячего саке, принц был еще более откровенен.

– Когда мы изгоним русских, то обратим свои самурайские мечи против англичан и американцев. Азия не должна принадлежать белым дикарям. Она должна принадлежать только японцам!

Каким образом Япония стремилась «изменять» положение вещей и как она собиралась бороться за «независимость и целостность» Китая, хорошо видно из разговора премьер-министра Куцуро Таро с министрами, с которыми старый вояка общался, как капрал со своими солдатами.

– Для того чтобы завоевать Китай, мы должны сначала завоевать Маньчжурию и Монголию, – объявил министрам Таро. – Для того чтобы завоевать мир, мы должны сперва завоевать Китай!

Окрыленная успехами в Китае и поддержкой, оказанной ей Англией, «военная партия» строила далеко идущие планы. Именно тогда был придуман миф о «Великой Японии», которая должна была включить в свой состав Курильские острова, Сахалин, Камчатку, Тайвань, Корею, Маньчжурию и большую часть Восточной Сибири…

В ноябре того же 1901 года сторонник пророссийской ориентации Японии отставной премьер-министр Ито Хиробуми, совершая поездку по Европе, провел переговоры с Сергеем Витте с целью заключения соглашения о разделении сфер влияния. Смысл его инициативы сводился к предложению России оставить за собой Маньчжурию, а Японии предоставить взамен свободу действий в Корее. Однако российская сторона ответила отказом. Военный министр России Алексей Куропаткин по этому поводу высказывался следующим образом:

– Полный отказ от Кореи составит слишком дорогую цену для соглашения с Японией.

Мнение императора Николая II было аналогичным: он сделал пометку на докладе о переговорах с маркизом Ито: «России никак нельзя отказаться от прежнего ее права держать в Корее столько войск, сколько там находится японских».

После неудачных переговоров с Россией Ито Хиробуми направился в Англию, где начал переговоры о японо-английском союзе, который должен был создать предпосылки для Русско-японской войны. В данном случае Ито выполнял личное указание императора Муцухито, хотя сам был противником войны с Россией, сомневаясь в возможности Японии победить.

В 1901 году всплыл из небытия уже известный нам отставной кавалергард Безобразов. Неизвестно каким образом, но он не только добился нескольких встреч с императором, но и увлек всегда осторожного Николая II своим проектом акционерных обществ в Корее. Более того, восприняв все серьезно, император предоставил Безобразову свои собственные средства.

На эти средства Безобразов и развернулся. Вначале он через владивостокского купца Юлия Бриннера (отца будущего знаменитого голливудского актера Юла Бриннера) приобрел концессию на имя Генерального консула в Корее и Маньчжурии Матюнина. Император Кореи Коджон дал разрешение на вырубку и продажу леса в бассейне реки Ялу. После этого Безобразов организовал «Русское лесопромышленное товарищество». Товариществу было предоставлено право создать «особую лесную охрану», фактически представлявшую собой частную армию. Распорядителем товарищества на месте был подполковник Генерального штаба Мадритов, который сумел привлечь к участию в деле известного в Маньчжурии вождя хунхузов Линчи (Джан-джин-юани), хорошо знакомого со всеми местными условиями и являвшегося местным криминальным авторитетом. Когда же в результате подавления «восстания боксеров», позиции России в регионе еще больше усилились, Безобразову удалось получить аналогичные концессии вдоль реки Ялу и у Китая. К этому времени главный недоброжелатель Безобразова Витте был уже уволен с поста министра финансов, и бывший кавалергард получил доступ к государственным финансам.

1902 год начался для Петербурга с дипломатической катастрофы. 30 января в Лондоне прибывший туда в ранге министра-резидента Хаяси Тадасу и министр иностранных дел Англии лорд Лансдаун подписали союзный договор.

Вообще-то, Хаяси и лорд Лансдаун начали переговоры еще в июле 1901 года, а споры из-за Кореи и Индии отложили до ноября. Примчавшийся из Петербурга в Лондон бывший премьер-министр Хиробуми Ито просил отложить переговоры, чтобы попытаться примириться с Россией, но потерпел полную неудачу. Более того, сложившуюся ситуацию Лансдаун использовал в своих интересах. Он обвинил Хаяси в двуличности Японии, имея в виду позицию Хиробуми. После чего Хаяси подписал уже все, что ему указали.

Консерваторы поддержали договор единогласно. Их лидер лорд Бальфур, выступая в парламенте, сказал:

– Договором с Японией Англия обеспечит свое статус-кво на Дальнем Востоке, с хорошими торговыми возможностями для нас!

Либералы были настроены более критично. Так, правый либерал граф Норман задал тому же Бальфуру в парламенте вопрос:

– А может ли Англия положиться на благоразумие и даже добрые намерения Японии?

На что лорд Бальфур смутившись буркнул:

– Надеюсь, сможет!

А лидер левых либералов Уильям Харкорт был еще более недоволен:

– Я упрекаю правительство консерваторов за этот договор, от которого теперь будет зависеть мир и будущее Британской Индии. Консерваторы хотят позлить русских на Дальнем Востоке! Пожалуйста! Но не забыли ли они, что русские с таким же успехом могут позлить нас на границе Афганистана! Или Большая Игра уже закончилась?

Что касается английской прессы, то она немедленно подняла шум, объявив договор между Англией и Японией первым равным союзом между Востоком и Западом. Было ли это так на самом деле, вопрос весьма спорный.

Англо-японский союз был настолько неожиданным, что шокировал дипломатов не только в России, но и во всей Европе.

– Мне со всех сторон твердят, что угроза со стороны желтой расы белым державам становится ощутимой день ото дня. Возможно, что все именно так и обстоит, но об этом мы будем думать завтра! – заявил, выступая в парламенте, новый глава правительства лорд Бальфур. – А сегодня, кто бы чего ни говорил, мы берем курс на развитие партнерства с японцами!

Не надо было быть большим умником, чтобы понять – договор заключен против нас. Англия четко и уверенно вывела Японию на тропу войны с Россией.

Текст договора состоял из 6 статей и предусматривал дружественный нейтралитет одного из союзников в случае войны другого с какой-либо державой и военную помощь другому союзнику, если к его противнику присоединится одно или более государств. Договор гарантировал «специальные интересы» Англии в Китае, а Японии – в Корее и Китае и право союзников на вмешательство, если их «специальным интересам» будет угрожать какая-либо опасность из-за «беспорядков» внутри этих стран или опасность извне.

Итак, чехарда последних лет с многовариантными союзами одних против других подошла к логичному концу. Первая пара союзников в вероятном будущем противостоянии определилась. Теперь слово было за теми, кто оказался по другую сторону политической баррикады.

Поэтому Россия немедленно сделала ответный ход, который был не менее мощным, чем английский. Уже в марте Петербург и Париж объявили о своем политическом союзе. Оба правительства объявляли, что в случае враждебных действий других держав либо повторения беспорядков в Китае, которые могут нарушить целостность и свободу Поднебесной империи, они «озаботятся принятием соответствующих мер к охранению своих интересов».

Сравнивая русско-французскую декларацию с англо-японским договором, надо признать, что их значение было не равноценно. В то время как декларация Петербурга и Парижа 1902 года носила следы неясных и неуверенных решений, договор Лондона и Токио устанавливал четкие взаимные отношения союзников и предопределял полную изолированность России на случай будущей войны с Японией. Последующие события, к сожалению, подтвердят важность решений англо-японского союза. И Япония во время войны с Россией была им обеспечена от какого бы то ни было постороннего вмешательства.

На этом фоне в апреле было подписано русско-китайское соглашение, по которому Россия обязалась вывести свои войска из Маньчжурии к октябрю 1903 года. После этого японское правительство достаточно нагло пригрозило России, что в случае невыполнения этого соглашения японская армия займет Корею. В ответ Николай II поручил Куропаткину довести до сведения Токио, что он никогда в Корею японцев не допустит.

В мае, в подкрепление союзной декларации, состоялся визит в Петербург французского президента Эмиля Лубе в Россию по личному приглашению Николая II. Лубе прибыл из Бреста на яхте «Александрия» в сопровождении броненосца «Монкальм».

К приезду высокого гостя Петербург был украшен флагами двух стран, На Михайловской улице по этому случаю установили скульптурную аллегорическую композицию под названием «Дружба России и Франции». Николай II дал в честь Лубе торжественный обед в Екатерининском дворце Царского Села. Именно в связи с этим визитом Гагаринскую набережную в Петербурге, где находилось французское посольство, переименовали во Французскую.

К визиту на Монетном дворе отчеканили русско-французскую золотую монету с двойным номиналом: российским – 37 рублей 50 копеек и французским – 100 франков и с профилем Николая II на аверсе. Всего таких монет было выпущено 225 штук, и предназначались они для раздачи свите французского президента.

По случаю приезда президента Лубе в Россию в саду «Аквариум» состоялся русско-французский праздник. Сад и театр были убраны флагами обеих наций, гербами французских провинций, гирляндами живых цветов. В самом саду был выставлен бюст Эмиля Лубе. Все хоры исполняли русский гимн и первый раз в истории России крамольно-революционную «Марсельезу». Впрочем, в данном случае было приказано считать «Марсельезу» не песней революционеров, а исключительно французским гимном.

Затем в присутствии императора и президента Лубе в Красном Селе состоялся парад войск. После смотра войск в большой обеденной палатке, роскошно убранной экзотической зеленью и цветами, состоялся высочайший завтрак.

Не обошлось без курьезов. Так, в больницу для душевнобольных был доставлен петербургский подрядчик Сомовихин, вообразивший себя матросом французской эскадры, а известный своей широкой натурой бакалейщик К. уплатил по счету в саду «Буфф» 3500 рублей, угощая вином моряков французской эскадры.

На прощальном завтраке на «Монкальме» Николай II подарил французскому флоту громадную серебряную вазу, художественной чеканной работы, в виде древней русской ладьи, на корме которой стоял витязь в древнерусских доспехах. Ваза была украшена драгоценными сибирскими каменьями. Дар этот и сегодня хранится в штабе французского флота в Бресте.

Надо сказать, что во время визита французского президента немедленно активизировалась вся английская резидентура в Петербурге, поэтому нашлась работа и для наших контрразведчиков.

Из сообщения газеты «Новости дня»: «Во время франко-русских торжеств у корреспондента “Таймс” вытащили из кармана бумажник, в котором находилось 103 руб., визитные карточки, различные приглашения и пропускные билеты. Украден бумажник 7-го мая. а 8-го мая утром корреспондент получил открытое письмо, написанное по-французски, за подписью “вор”. Автор письма извиняется перед потерпевшим, что обеспокоили его похищением бумажника, и заявляет, что все находившиеся в нем бумаги он направил на имя корреспондента в городскую управу, деньги же оставляет у себя, для празднования франко-русских торжеств…» Судя по всему, бумаги у английского журналиста-разведчика проверили настоящие специалисты, прикрывшись легендой о воре-эстете.

В целом, как говорится в таких случаях, встреча прошла в обстановке дружбы и согласия. Однако снова никаких четких обязательств друг перед другом стороны на себя не взяли.

Любопытно, что, вернувшись в Дюнкерк, президент Лубе сразу же произвел в Ла-Манше под самым носом у англичан маневры французского флота, продемонстрировав тем самым свою воинственность. Впрочем, на этом его воинственность и закончилась.

Разумеется, на фоне явного противостояния с Англией и Японией не могло быть уже никакого решения об ослаблении российского присутствия в Маньчжурии, не говоря уже об уходе оттуда в обозримом будущем. Ведь уход армии из Маньчжурии означал уничтожение и КВЖД, и Порт-Артура.

Поэтому Петербург начал оказывать давление на Пекин, требуя от него передачи Маньчжурии в аренду, что сняло бы необходимость вывода из нее русских войск и выбило бы козырь из рук японцев. Но едва мы начали такие переговоры, как немедленно получили общий протест со стороны Англии, Японии и США. Под их давлением Петербург был вынужден прервать едва начавшиеся переговоры с Пекином.

Против твердой политики в отношении Японии и усиления наших позиций в Маньчжурии совершенно неожиданно выступил Витте. Ранее он постоянно убеждал Николая II в том, что господство России в Азии, Китае и Маньчжурии обеспечено, и требовал применить к Японии самые жесткие меры. Дело в том, что еще семь лет назад на особом совещании в марте 1895 года Витте объявил Японию «главным противником России», с апломбом заявив:

– Нужно любой ценой не допускать Японию на континент, даже путем бомбардировки японских портов!

Теперь же Витте демонстрировал полное упадочничество, столь же категорически говоря:

– Господа! Я абсолютно уверен, что проникновение в Китай чревато опасностью ослабления России на Западе!

Конечно, министр финансов не нес никакой ответственности за провалы во внешней политике, так как это была не его делянка. Но в таком случае не следовало и совать свой нос туда, куда не надо. Мы же знаем, что Витте помимо своих финансовых дел постоянно с завидным упорством лез во все чужие дела, особенно в политические вопросы Дальнего Востока. И вот в самый критический момент, когда все обострилось до предела, он неожиданно объявил, что никакого отношения ко всему происходящему на Дальнем Востоке не имеет.

Надо признать, что англичане и дальше действовали весьма оперативно. Решившись на союз с Японией, они больше времени не теряли. В развитие стратегии договора в июле 1902 года состоялось совещание английских и японских военных экспертов. Результатом совещания стала договоренность о взаимном обмене секретной информацией по ситуации в Маньчжурии и Корее. Фактически с этого момента в Большой Игре на Дальнем Востоке появился новый игрок. Увы, он играл не на нашей стороне.

Именно тогда президент США Теодор Рузвельт велел своим послам в Париже и Берлине передать тамошним министрам иностранных дел его слова:

– Я официально заявляю, что в случае антияпонской комбинации в союзе с Россией я тотчас встану на сторону Японии и не остановлюсь в дальнейшем ни перед чем, что окажется нужным в ее интересах!

После этого рисунок будущего противостояния на Дальнем Востоке определился окончательно. Против России фактически объединились усилия сразу трех держав: Японии, Великобритании и США. Что касается Франции, Германии и Австро-Венгрии, то они сохраняли к нам дружественный нейтралитет, но не более.

В июле 1902 года на Ревельский рейд, где уже стояла в парадном строю российская эскадра, вошли германские корабли. Над императорской яхтой «Гогенцоллерн» трепетал штандарт кайзера Вильгельма. Со «Штандарта» его приветствовал холостыми орудийными залпами Николай II. Так началась знаменитая встреча двух императоров в Ревеле.

После совместного обеда венценосные особы прибыли на крейсер «Минин». Николай был в форме германского адмирала. Вильгельм, наоборот, в форме российского.

С ними явились принц Генрих и шеф нашего флота великий князь Алексей Александрович, управляющий морским министерством Тыртов, немецкий морской министр Тирпиц, адмиралы и чины обеих императорских свит.

С борта «Минина» императоры и сопровождавшие их лица наблюдали за артиллерийским учением и маневрами Балтийского флота. Командовал учениями командир учебно-артиллерийского отряда контр-адмирал Зиновий Рожественский. И стрельбы кораблей, и последующее маневрирование со сложными перестроениями – все прошло на отлично.

По окончании маневров и стрельб Вильгельм, поздравляя Николая, сказал:

– Я был бы счастлив, если бы у меня во флоте были такие талантливые адмиралы, как ваш Рожественский.

Любопытно, что это он говорил при Тирпице и других находящихся рядом германских адмиралах. Конечно, это была откровенная лесть, но лесть заслуженная. Довольный Николай тут же расцеловал генерал-адмирала великого князя Алексея Александровича, а потом – Рожественского.

В тот же день высочайшим приказом Рожественский был зачислен в императорскую свиту.

Главной темой обсуждения во время Ревельской встречи императоров стала тема Дальнего Востока.

– Скажу тебе честно, Вилли, что я питаю особый интерес к Восточной Азии, рассматривая укрепление и расширение русского влияния в дальневосточных областях как главную задачу моего правления. – начал важный разговор российский император.

– Согласен, Ники! – покивал головой кайзер. – Буду тоже предельно откровенен – сфера моего главного интереса сегодня – это Африка, а также устранение с пути британского льва. Лев стар и уже только мешается под ногами!

– Может, лев и стар, но клыки у него еще очень даже острые! – усмехнулся Николай.

– А еще меня волнует, что бриты спят и видят поссорить нас с тобой. К тому же всякая ссора между Россией и Германией была бы только в интересах революции, – сразу перевел тему разговора Вильгельм.

– И здесь я тоже согласен! – кивнул Николай.

А затем российский император спросил то, что в данный момент его более всего интересовало:

– А какую позицию займет Германия в делах России на Дальнем Востоке? Поддержишь ли ты мои восточные устремления?

В ответ Вильгельм несколько замялся. Потом начал длинно говорить о традиционной дружбе стран и своей любви к России, но при всем том ни о каких конкретных обязательствах опять не проронил ни слова. Впрочем, это тоже был ответ. Он значил, что Германия противодействовать России в ее дальневосточных делах не собирается, но и конкретно помогать на политическом фронте тоже не будет.

А демонстрация мощи Балтийского флота немцам еще не закончилась. Ночью вновь были стрельбы, а затем демонстрационная высадка десанта. И, наконец, состоялось примерное сражение, в котором один отряд кораблей атаковал другой. По ночам же Ревельский рейд представлял собою волшебное зрелище. Все корабли были иллюминированы, а на мачтах императорских яхт горели огнями штандарты. На крейсере «Минин» между мачтами растянули огненные вензели «W» и «N», увенчанные красными коронами.

Оба императора, казалось, соперничали друг перед другом щедростью. Вильгельм подарил царю золотой письменный прибор. Николай не остался в долгу и, в свою очередь, одарил коллегу золотым боярским шлемом, украшенным драгоценными камнями. Не были обойдены вниманием и адмиралы – их наградили разными орденами.

26 июля германская эскадра снялась с якорей и направилась в море, под крики «ура» и прощальный салют. Яхта «Штандарт» некоторое время сопровождала «Гогенцоллерн».

Когда яхта Вильгельма уже подходила к острову Нарген, на ее мачте взвился сигнал, читаемый по международному своду так: «Адмирал Атлантического океана приветствует адмирала Тихого океана». На «Штандарте» в ответ подняли: «Ясно вижу. Благодарю. Желаю счастливого плавания».

Намек кайзера Вильгельма был предельно прозрачен. Своему кузену он достаточно заносчиво дал понять, что считает себя гегемоном Европы, то есть «адмиралом Атлантического океана», одновременно советуя Николаю стать гегемоном Азии и Дальнего Востока, то есть «адмиралом Тихого океана». Ответ Николая тоже любопытен. Во-первых, он сообщил, что понял намек кайзера, а затем вежливо поблагодарил за комплимент. Во всяком случае, Николай не подтвердил заявление Вильгельма на титул «адмирала Атлантического океана».

Еще находясь в пути домой на яхте, Вильгельм отписал письмо министру иностранных дел Бюлову: «Если Англия и Япония будут действовать вместе, они могут сокрушить Россию… Но им следует торопиться, иначе русские станут слишком сильными».

В ответ Бюлов, встречая Вильгельма в Киле, был не менее циничен, чем кайзер:

– Ваше императорское величество! На встрече в Ревеле вы проявили себя как выдающийся дипломат. Не оставив камня на камне от ожиданий русского царя, вы указали ему вектор дальнейшего наступления в Азии, а также предупредили, что в водах Атлантики русским больше делать нечего.

– Да, я такой! – еще больше выпятил подбитую ватой грудь кайзер Вильгельм и лихо подкрутил свои карикатурные усы…

Готовясь к противостоянию с Россией, Япония взяла в долг на иностранных рынках 282 миллиона долларов, однако этой суммы было недостаточно. Глава японского правительства и министр финансов направили своих посланцев в Вашингтон и Лондон с просьбой о предоставлении дополнительных займов. Они были предоставлены Японии банками «Национальный городской банк», «Национальный коммерческий банк», банковский дом «Кун, Леб энд Компани». Все эти банки фактически принадлежали семействам американских банкиров, главным из которых был Якоб Генри Шифф. Благодаря ему Япония получила от американских банковских домов кредит на общую сумму 200 миллионов долларов.

Итак, Англия, Япония и примкнувшие к ним США делали все, чтобы выдавить Россию с Дальнего Востока. Франция обязывалась нам помогать, но как-то не очень, чтобы сильно. Что же касается Германии, то в лице своего кайзера она достаточно бесцеремонно провоцировала нас на еще большее нагнетание ситуации на Тихом океане.

Попавший в настоящую западню, Николай то и дело проводил совещания, стараясь нащупать путеводную нить из столь запутанного лабиринта.

На совещании в Ялте в октябре 1902 года Витте неожиданно выложил перед императором записку, в которой советовал немедленно отказаться от всякой активной политики на Дальнем Востоке, выполнить все требования англичан и японцев и уйти в глухую оборону до лучших времен. На словах же он сказал так:

– Я отвергаю целесообразность любой активности России даже в Маньчжурии, а для укрепления позиций на Дальнем Востоке предлагаю построить Амурскую железную дорогу, причем исключительно по российской территории.

– А куда мы теперь денем КВЖД, на которую потрачены миллионы? В карман засунем? – вопросил его военный министр генерал Куропаткин.

Вместо ответа Витте лишь неопределенно передернул плечами:

– Я сказал только то, что сказал! А решать вам!

Нельзя не согласиться с мнением доктора исторических наук И.В. Лукоянова: «Продолжая рассуждать о господстве в Маньчжурии, С.Ю. Витте признавал, что Россия не может ее захватить, так как это вызовет сильные протесты держав. Записка сановника ярко свидетельствовала о тупике, в который зашла его дальневосточная политика. Начав в 90-х годах ХIХ века с программы широчайшей экономической экспансии в Китае, к концу 1902 года он не мог предложить ничего иного, кроме уступок и отступления по всем направлениям»

Что ж, так порой бывает с деятелями, заигравшимися в большую политику… Плохо, когда результаты этой игры расхлебывают другие…

25 января 1903 года на совещании по делам Дальнего Востока разразился настоящий скандал. Началось с того, что прибывший на совещание наш посланник в Токио барон Розен прямо заявил:

– Риск войны с Японией сейчас велик, как никогда! Мне доподлинно известно, что Япония готовит захват Кореи, иначе к чему все японские вооружения?

В ответ на это военный министр Куропаткин язвительно ответил:

– Господину послу все представляется в гипертрофированном виде. Не думаю, что в японском правительстве сидят дураки, мечтающие повоевать с величайшей из империй!

К военному министру присоединился и министр иностранных дел:

– Что-то вы, Роман Романович, в самом деле переборщили со своими утверждениями. Понимаю, вам в Токио все видится гипертрофированно, но ведь не до такой степени!

Но больше всех на Розена нападал Витте:

– Я до конца буду отстаивать политику непротивления японцам и докажу, что никакой реальной опасности войны нет и с Японией вполне можно сговориться!

Когда же Розен тактично заметил, что его мнение разделяет в своих донесениях наш военный агент на Дальнем Востоке генерал Вогак, то Витте вообще затопал ногами:

– О чем вы говорите! Письма Вогака – это всего лишь его личные предположения, которые вполне могут не сбыться. Вогак ничего не утверждает, а только предполагает! Любой из нас может предполагать все, что ему заблагорассудится! Неужели на таких предположениях мы будем творить нашу внешнюю политику!

После этого обиженный Розен замолчал.

Затем дали слово посланнику в Пекине Лессару, и тот сообщил о новой политике империи Цин, поощряющей колонизацию Маньчжурии китайцами. На китайскую новость участники заседания отреагировали куда более активно, чем на японскую.

На сей раз Куропаткин заявил:

– Да, господа! Именно стихийный характер китайской колонизации Маньчжурии должен побудить нас к решительным мерам, иначе в короткий срок вся местность до Амура окажется заселенной и тогда трудно будет сдержать наплыв желтой расы в Приамурье!

Затем опять рьяно выступал Витте, доказывая, что с японцами надо договариваться.

Почему Витте столь резко изменил свою точку зрения на противоположную, перейдя от призывов к нападению на Японию до политики полного непротивления ее экспансии, так и осталось неизвестным. Кто-то видел в этом некую прозорливость, кто-то, наоборот, примитивное упрямство, а кто-то вообще считал, что Витте просто не понимает реальной ситуации на Дальнем Востоке.

Надо сказать, что из всех членов особого совещания Витте занял самую своеобразную позицию. Он предлагал уступать, не принимать военных мер, в то же время, говоря, что в будущем Маньчжурия или должна присоединиться к России, или стать от нее в полную зависимость, но для этого надо положиться… на естественный ход истории…

– Нельзя насиловать естественный ход событий! – всякий раз нервно топал ногой Витте, когда его просили объяснить свою позицию.

– Позиция Витте не уменьшает шансов войны, зато она уменьшает шансы русской победы! – говорили в то время в политических салонах Петербурга.

И в самом деле, «естественный ход» в случае исполнения желания Витте вел к стремительному закреплению Японии в Корее и быстрой колонизации Маньчжурии китайцами, ну, и, как следствие, к столь же стремительному вытеснению России с Дальнего Востока. Это понимали даже весьма далекие от власти люди. В столице даже ходили разговоры, что Витте перекуплен английской разведкой и теперь честно отрабатывает свои «тридцать сребреников». Уж больно четко ложились высказывания российского министра финансов в русло тогдашней британской политики на Дальнем Востоке! Впрочем, никаких прямых доказательств вербовки Витте никто так и не представил.

В конце концов, Николай II убрал Витте из Министерства финансов. Отставка Витте стала для него совершенно неожиданной, и он воспринял ее как личное оскорбление. Пилюлю слегка подсластили членством в Госсовете. Аристократия торжествовала, сбросив безродного выскочку. В довершение всего председателем Совета министров был назначен один из самых непримиримых врагов Витте – Плеве.

Отставленный от должности Витте не прекратил выступать за более осторожную политику на Дальнем Востоке, но к потерявшему фавор бывшему министру уже никто особо не прислушивался.

При этом сам Витте сдаваться не собирался. Пройдет совсем немного времени, и он еще скажет свое слово на одном из поворотов Большой Игры.

Ну, а что глава товарищества по вырубке корейских и китайских лесов отставной кавалергард Безобразов?

С осени 1902 до весны 1903 года он находился в Порт-Артуре, имея некие полномочия от Николая II, и пытался принудить начальника Квантунской области Алексеева пакостить японцам везде, где только можно. Алексеева наглость Безобразова сильно раздражала, но ничего сделать наглецу он не мог, так как тот имел полномочия от императора.

Историк пишет: «Вернувшись в Петербург, Безобразов сумел представить положение дела в столь блестящем виде, что возбудил к нему особый интерес».

Безобразов настаивал на приостановке эвакуации наших войск из Маньчжурии, уже начатой частично в сентябре 1902 года.

Мыслил отставной штаб-ротмистр широко. Получив аудиенцию у императора, он настоятельно внушал Николаю:

– Следует поднять наш престиж и для этого лучше всего учредить на Дальнем Востоке наместничество с самыми широкими полномочиями! И главное – оставить армию Маньчжурии! Пока она там, нам на Дальнем Востоке ничего не страшно!

Против приостановки вывода войск из Маньчжурии дружно выступили Витте, Куропаткин и Ламсдорф. Но странное дело, три ведущих министра оказались бессильны против Безобразова! В результате Николай приказал войска в Маньчжурии не только оставить, но и увеличить их численность. Правда, в этом вопросе Безобразова поддержал набиравший тогда силу министр внутренних дел Плеве.

Пришлась Николаю II по душе и идея Безобразова о создании наместничества на Дальнем Востоке.

В январе 1903 года Безобразову удалось добиться личного распоряжения царя о выделении его товариществу кредита в два миллиона рублей, причем министр двора Фредерикс, узнавший об этом, подал в отставку (которая, впрочем, принята не была). В том же году в местах вырубки корейских лесов начали обосновываться, под видом охраны, наши солдаты и казаки. Их также курировал Безобразов. Появление в Корее наших вооруженных отрядов немедленно вызвало протесты Кореи, Японии и Англии и еще больше осложнило и без того непростую ситуацию на Дальнем Востоке.

Кстати, два миллиона выделенных государством рублей были полностью потрачены на «нужды концессии» и бесследно исчезли уже в первой половине 1903 года, после чего Безобразов начал требовать новых денег. К этому времени товарищество погрязло в долгах, и все новые и новые поступающие деньги мгновенно разворовывались. При этом современники откровенно говорили, что безобразовцы совершенно не разбирались в вопросах, которыми занимались. Ровно о том же говорили и дипломаты, предупреждавшие Николая II, что его любимец уверенно ведет дело к политической катастрофе.

Итак, в 1903 году Россия стала хозяйкой больших территорий Северного Китая. При этом Пекин постоянно интересовался, когда ему вернут Маньчжурию. В апреле китайскому правительству была направлена ответная нота, в которой говорилось, что возможный вывод наших войск может быть произведен только после закрытия Маньчжурии для иностранной торговли и искоренения там всякого иностранного влияния. Разумеется, под «иностранным влиянием» в первую очередь подразумевалась Япония и стоящая за ее спиной Англия. В ответ Англия, США и Япония заявили России протест против нарушения сроков вывода русских войск, а Китаю посоветовали не принимать российских условий. Цинское правительство так и сделало, заявив, что будет обсуждать «любые вопросы о Маньчжурии» лишь после ухода русских. А подстрекаемые Лондоном и Вашингтоном, японцы заявили, что отказ от эвакуации русских из Маньчжурии является следствием антияпонской политики России.

Казалось бы, после занятия Маньчжурии следовало хоть немного остановиться и выждать, что дальше предпримут Англия с Японией. Но этого, увы, сделано не было.

Кроме этого у нас встал вопрос, как управлять Маньчжурией и другими дальневосточными территориями? Учитывая происки англичан и японцев, укреплять власть на Дальнем Востоке следовало быстро. Поэтому почти одновременно с отставкой Витте был создан специальный Комитет по делам Дальнего Востока, ставший фактически вторым министерством иностранных дел, решавший дела, минуя опального министерства Ламсдорфа. По задумке, комитет должен был решать вопросы, связанные с управлением и финансированием Дальнего Востока, его промышленного и торгового развития края, а также его обороны. Увы, как показало время, он оказался ненужным и даже вредным бюрократическим органом. В состав комитета, под председательством самого Николая II, вошли ведущие министры, а также ряд политических деятелей, выбранных самим императором. Управлять делами комитета был назначен контр-адмирал Абаза. Решающее влияние в нем получили представители «администрации императора»: статс-секретарь Безобразов, начальник канцелярии императора адмирал Абаза. Следует признать, что Николай II ни разу не собирал комитет в его полном составе. Всеми делами комитета занимались Абаза, помощник Матюнин и начальник Квантунской области Алексеев.

Тогда же Николай II вновь заявил:

– Я не желаю войны с Японией и не допущу ее. При этом мы вынуждены готовиться к войне как в дипломатическом, так и в военном отношении. На Западе мы обеспечили союзничество с Францией, дружественный нейтралитет Германии и Австро-Венгрии. Что касается Востока, то нам следует серьезно укрепить свои военные позиции, усилить присутствие флота и армии, продолжить быстрыми темпами прокладывать железные дороги. Думаю, что к середине 1905 года мы будем уже во всеоружии.

– А дадут ли нам японцы «это время»? – деликатно хмыкнул военный министр Куропаткин. – На их месте я бы не стал дожидаться нашего «всеоружия». Кроме этого, сегодня невозможно отправить значительные подкрепления на Дальний Восток, так как это слишком ослабит нас на западной границе.

– А здесь нам придется положиться на искусство Владимира Николаевича, – ответил император, после чего выразительно посмотрел на министра иностранных дел.

Куропаткин снова деликатно хмыкнул в кулак. В дипломатическом искусстве Ламсдорфа он был не слишком уверен.

Далее собравшиеся обсуждали донесения военных агентов об энергичных приготовлениях Японии. Обстановка требовала увеличить наши военные силы в Приамурье и в Порт-Артуре хотя бы на двадцать тысяч человек. Хотя тот же Безобразов требовал на все пятьдесят! Но Куропаткин проигнорировал не только пятьдесят тысяч, предложенные Безобразовым, но даже двадцать.

Заканчивая совещание, Николай II сказал:

– Мое окончательное решение таково – не присоединять Маньчжурию к России, а все наши войска отвести в полосу отчуждения КВЖД. Кроме этого, следует в ближайшее время управление Маньчжурией передать от военных местной администрации, а кроме этого, воздерживаться от всякой активной политики в Корее.

Впрочем, уже на первом заседании комитета было принято важное решение об образовании Дальневосточного наместничества, вскоре прозванного в народе «Желтороссией». Учреждение наместничества должно было объединить все органы русской власти на Дальнем Востоке для противодействия ожидавшемуся нападению Японии. Наместнику подчинялись войска, флот и местная администрация, включая КВЖД. Николай II решение о наместничестве утвердил, приказав не затягивать с формированием власти на местах.

Наместником на Дальнем Востоке был назначен адмирал Алексеев. Назначение Алексеева на эту должность было, как мы понимаем, не случайным. Во-первых, адмирал был твердым сторонником укрепления позиций России в Маньчжурии и Корее и усиления нашего военного присутствия в этом регионе. Во-вторых, Алексеев, являясь начальником Квантунской области, уже приобрел необходимый опыт административного и военного управления на Дальнем Востоке.

Ну, а, кроме всего прочего, про Алексеева говорили, что он является внебрачным сыном императора Александра II и именно поэтому пользуется особым расположением Николая II. Было это правдой или нет, неизвестно, но слухи некую ауру вокруг адмирала создавали…

– Не мне тебе говорить, что наши отношения с Англией и с Японией на Дальнем Востоке требуют сильную военно-административную власть в одних руках. Надо одновременно обустраивать край и готовиться к неизбежной войне. Надеюсь, твое назначение будет способствовать выполнению этой непростой задачи! – так напутствовал Николай II адмирала Алексеева.

Для оперативной и успешной реализации задач Алексееву были даны огромные права. В соответствии с положением о наместничестве адмирал Алексеев имел право вести переговоры с иностранными государствами от лица российского императора и подписывать международные договоры. У «Желтороссии» появлялась возможность выхода на международную арену. Кроме всего прочего, в случае войны Алексеев вступал в командование всеми морскими и сухопутными военными силами. Для этого у наместника имелся уже заранее созданный штаб. Поначалу на своей территории он мог объявлять даже мобилизацию, но чуть погодя Николай решил, что это все же слишком…

Что касается Алексеева, то выбор императора в данном случае был вполне удачным. Адмирал объективно оценивал сложившуюся обстановку в регионе и делал все возможное, чтобы подготовить вооруженные силы наместничества к столкновению с Японией.

В состав нового наместничества вошло Приамурское генерал-губернаторство, арендованная у Китая Квантунская область, а также линия отчуждения КВЖД. Население наместничества к этому времени составляло почти 800 тысяч человек, причем на его территории проживали как российские, так и китайские подданные. Алексеев и его аппарат начали активно перестраивать жизнь Дальневосточного региона. Чего стоило введение статуса порто-франко для приморских портов. Увы, история отвела на эту деятельность слишком мало времени.

А вот дипломатом Алексеев был никудышным. Во внешней политике он занимал всегда предельно жесткие позиции, и переубедить его было невозможно. Надо ли говорить, что все его переговоры с Китаем по поводу предоставления гарантий российской стороне кончились ничем. Впрочем, виноват в этом был не один Алексеев. Пекин не простил Петербургу нарушения договоренности марта 1902 года о выводе войск из Маньчжурии, ну, а также чрезмерных требований Алексеева к империи Цин.

Предельно жестко действовал Алексеев и в отношении Японии, но тут такая позиция была полностью оправданна. Впрочем, вскоре Николай передал часть функций наместника Дальнего Востока Министерству иностранных дел, как говорится, от греха подальше…

А в это время в министерских кабинетах Токио кипели свои страсти.

– Ваша позиция в противостоянии России должна быть наиболее заинтересованной, а значит, наиболее агрессивной. После громогласного заявления России осуществить лесную концессию вдоль реки Ялу вам больше просто нечего ждать! Вот карта, смотрите! – премьер-министр Кацура Таро развернул заранее принесенную карту Дальнего Востока.

Секретарь подал указку.

– Итак, Ялу является пограничной рекой между Китаем и Кореей. Если русский флот окажется в Порт-Артуре и Владивостоке, а русская армия – в Корее, все военное преимущество Японии окажется бесполезным. Морской блокады нам не преодолеть, а русские корабли с десантными дивизиями проскочат через Цусимский пролив за несколько часов. Что ждет нас дальше? – эффектно задал вопрос премьер-министр и сам же на него ответил: – Нас ждет полный разгром и возвращение в беспросветную тьму средневековья!

Японские министры застыли в полном безмолвии…

Премьер-министр Таро, чувствовавший себя в министерском фраке намного хуже, чем в генеральском мундире, в очередной раз поежился. Он отыскал взглядом военного министра Масатакэ Тэратути и морского министра Ямамото Гоннохье. Сделал шаг к ним:

– Выход из всего сказанного только один! Мы должны напасть первыми! Причем это нападение должно быть неожиданным и сокрушительным!

Похожие, как братья близнецы, Тэратути и Гоннохье разом оскалили кривые желтые зубы:

– Армия и флот исполнят свой священный долг! Банзай!

А в феврале 1903 года в Англии едва не произошла настоящая внешнеполитическая революция, грозившая похоронить всю Большую Игру. Сразу несколько министров кабинета Бальфура, озадаченные укреплением франко-русского союза и стремительным экономическим развитием Германии, выступили с неожиданным предложением. Предводителем министров-оппозиционеров выступил Генри Кэмпбелл-Баннерман. На заседании кабинета он заявил:

– Настоящие политические реалии требуют от нас решительных действий. Единственным нашим шансом вырвать Россию из французских объятий и противопоставить ее Берлину может стать большая кость, которую следует кинуть голодному русскому псу.

– И какую кость вы хотите кинуть?

– Босфор и Дарданеллы!

– Да в своем ли вы уме! – сразу вскочили несколько членов кабинета из непробиваемых тори.

– Для Петербурга Черноморские проливы являются «альфой» и «омегой» Большой Игры! Император, поднявший русский флаг над Константинополем, навсегда останется в русской истории как великий государь! Для императора Николая это шанс, которого больше в его царство уже не будет. Поэтому в лице Николая II мы ценой небольших издержек можем получить верного союзника. Заполучив проливы, Россия надолго успокоится и будет послушно выполнять все наши условия.

– А стратегическое равновесие, а наша безопасность? – не унимались седовласые консерваторы.

– Да, Черноморские проливы дадут России некоторые преимущества на море, но решающего влияния они иметь не будут. Россия получит выход в Средиземное море, но не более того. Оба выхода из Средиземного моря – Гибралтар и Суэц, по-прежнему останутся в наших руках. Поэтому Россия по-прежнему будет отрезана от Атлантического океана и от мировой торговли.

Был еще один проблемный вопрос – строительство Багдадской железной дороги. И здесь Россия была готова вставить Англии «палки в колеса», ведь магистраль можно было дотянуть до Персидского залива и тогда российские товары, а за ними и российские войска могли беспрепятственно оказаться в Индийском регионе. Поэтому премьер-министр Бальфур приказал своему МИДу исподволь прозондировать и этот немаловажный вопрос.

– Надеюсь, что, посулив Петербургу проливы, мы, помимо всего прочего, отстоим и Багдадскую железку! – сказал он.

Что касается Японии и связанных с ней вопросов, то ее в Лондоне оставляли как последний аргумент. При этом министр иностранных дел Лансдаун предупредил самонадеянного Бальфура:

– Сэр, Япония слишком своенравна, хоть и во многом зависит от нас. Боюсь, что в случае размена наших интересов с Петербургом она может сорваться с крючка.

– Не сорвется, – рассмеялся Бальфур, – британский крючок слишком крепок!

После долгих прений английские министры большинством голосов проголосовали за резолюцию, одобряющую возможность передачи Петербургу Босфора и Дарданелл в обмен на расторжение союза с Парижем и отказ от сотрудничества с Берлином.

Определенные подвижки в смещении внешнеполитического акцента происходили и в Петербурге. Наполеоновские планы кайзера Вильгельма по захвату все новых и новых колоний не совпадали с нашими имперскими интересами. В отечественных дипломатических кругах зрела идея прекращения классической Большой Игры и серьезной смены внешнеполитического курса.

Инициатором новой идеи был опытнейший директор Азиатского департамента МИДа Зиновьев. Министру Ламсдорфу он свои мысли обозначил так:

– Я полагаю, что сегодня нашу политику все же следует подкорректировать неким соглашением с Лондоном. Время для этого наступило. При этом сегодня мы должны ускорить строительство железнодорожных линий в Средней Азии. Именно они будут главным нашим гарантом в возможной борьбе интересов.

Ламсдорф к планам Зиновьева отнесся скептически. Министр считал себя исполнителем, но не инициатором. К сожалению, как мы знаем, именно в это время быстро нашлись другие люди, которые, не имея на это никаких прав, сразу же объявили себя инициаторами новой политики на Дальнем Востоке. Это были безобразовцы…

15 июля 1903 года, по тайному согласованию с английским правительством, японский посланник в Петербурге Курино Синитиро передал министру иностранных дел Ламсдорфу «вербальную ноту» с сообщением, что «правительство Японии желает удалить из отношений двух империй любую причину недоразумения в будущем по положению дел на Дальнем Востоке, где встречаются их, России и Японии, интересы». Японцы настаивали на следующих соглашениях: о поддержании «равного благоприятствования для торговли и промышленности всех наций в Китайской и Корейской империях», о прокладке японской железной дороги из Кореи через КВЖД на соединение с железнодорожной линией на Пекин и, наконец, о признании лишь «специальных интересов России в железнодорожных предприятиях в Маньчжурии». Таким образом, Япония отказывала России в ее правах на Маньчжурию, соглашаясь лишь на признание КВЖД. По существу, это означало принудить Россию к отказу от своих геополитических устремлений на Дальнем Востоке. Все понимали, что японцам было необходимо начать войну как можно скорее, пока Россия не переправила в Маньчжурию большую армию. Демонстрируя свою решительность, Токио послал под предлогом учений военный флот в корейские воды.

5 октября Россия предоставила Токио свой проект, в котором выражала готовность признать преобладание японских интересов в Корее в обмен на признание Маньчжурии нашей сферой влияния. Это была заявка на готовность к переговорам и готовность к компромиссам. При этом наши предлагали установить севернее 39 параллели демилитаризованную нейтральную полосу, а также обязаться не укреплять Корейский пролив. Увы, петербургские стратеги упустили из виду, что Япония действует не в одиночку. Ну, а англичан, в рамках Большой Игры, никогда не устроит монопольное положение России в Маньчжурии, – тем более что оно формально нарушало международные договоренности.

Николай II наставлял министра иностранных день Ламсдорфа:

– Пусть Розен встретится в Токио с английским послом и намекнет, что мы готовы говорить с Лондоном по некоторым вопросам Центральной Азии.

– Думаю, на англичан лучше выходить не через японский задний двор, а прямо через парадный. Лучше, если этот зондаж проведет прямо в Лондоне посол Бенкендорф!

– Хорошо, пусть посол в Англии возьмет на себя столь деликатный вопрос, – передернул плечами император.

– Что касается барона Розена, то он, на мой взгляд, ведет себя на переговорах с японцами по корейскому вопросу слишком мягко. Я полагаю, что наша позиция должна быть значительно более жесткой, особенно в отношении возможного захвата японцами Кореи, в противном случае переговоры надо прервать. Поэтому я ставлю перед вами вопрос о замене посла в Токио на более подходящую фигуру.

– Не будем так торопиться, – вяло махнул рукой Николай. – Розен уже установил многочисленные связи, и новому человеку на его месте надо будет определенное время, чтобы это наверстать. А времени у нас уже нет.

При этом я убежден, что миролюбие и мягкость Розена сегодня подчеркивают миролюбие России и желание нас прийти к какому-либо соглашению с обезумевшей Японией.

В мае 1903 года директором «Лесопромышленного товарищества» стал камергер Иван Балашов – деятель Красного Креста и один из богатейших людей России. Человеком Балашов был энергичным. Он постоянно бурлил энергией и потоком идей. Камергер Балашов познакомился с будущим статс-секретарем Безобразовым, в ходе визита последнего в Порт-Артур в начале 1903 года. Родственные души тут же поняли друг друга. Балашов оказался «святее папы римского» – его взгляды были куда правее и радикальнее, чем у самого Безобразова. Он категорически выступал против вывода русских войск из Маньчжурии, предлагал немедленно присоединить ее к России, ликвидировать высшую китайскую администрацию и захватить контроль над таможнями. Совершенно этим очарованный, статский советник при первой же возможности – в июне – передал Ивану Петровичу бразды правления «Лесопромышленным товарищества», несмотря на то, что опыт ведения бизнеса у него был примерно никакой. С учетом этого обстоятельства ему в помощники отрядили «коммерческого директора» Абрама Животовского (родного дядю Льва Троцкого); сам же Балашов безоглядно ринулся в стратегию.

Тут ему было где развернуться. Балашов начал бомбардировать Петербург записками, в которых излагались его геополитические планы: присоединить к России Западный Китай, Восточный Туркестан, Тибет и Монголию, а Японию «удовлетворить» Кореей. Для этого на Квантуне требовалось сосредоточить мощную армию и Тихоокеанскую эскадру, которые бы отбили у других держав даже самую мысль закрепиться в Китае. Разумеется, геополитика очень мало беспокоили такие мелочи, как инфраструктура, снабжение и связь.

В мае Безобразов привез в Северную Корею первую роту наших солдат, переодетых в гражданскую одежду. Официально солдаты значились завербованными охранниками лесных складов. Но шила в мешке не утаишь, и вскоре в Лондоне и Токио все узнали. И там, и там это было воспринято как коварная попытка создания военной базы в Корее. Зачем понадобилось Безобразову и его дружкам накалять и так непростую обстановку, совершенно непонятно. Скорее всего, имела место невероятная глупость, помноженная на столь же невероятную наглость и веру в безнаказанность. Толку от сотни солдат не было никакого, но теперь Россия предстала перед всем миром в весьма неприглядном виде.

Когда разразился скандал, Безобразов оправдываясь послал министру иностранных дел графу Ламсдорфу невнятную записку: «Цель на Дальнем Востоке состоит в укреплении и обеспечении государственной границы при условии наименьших затрат в настоящем и наибольшей выгоды в будущем. Следовательно, наша цель не завоевательная, а устроительная. Наша административная задача сводится к тому, чтобы под нашим началом жителям жилось лучше, чем это было до прихода нашей власти. На Дальнем Востоке это вполне достижимо путем ограждения жизни и собственности жителей от царящего там традиционного произвола…»

По мысли Безобразова, оградить жизнь и собственность корейцев и должна была сотня переодетых солдат… За бестолкового статс-секретаря пришлось отдуваться Николаю II, который по этому поводу заметил:

– Сожалею, что закономерное появление наших лесопромышленников с охраной вызвало возбуждение умов в Японии. Впрочем, я надеюсь, что недоразумение прекратится. Для этого я дал указания министру иностранных дел для нашего посла в Японии Розена.

Тогда же, в мае 1903 года Безобразов был пожалован Николаем в его статс-секретари, а в июне был вновь командирован в Порт-Артур. Вскоре там собрались военный министр Куропаткин, посол в Китае Лессар и в Корее – Павлов, а также наш военный агент в Японии полковник Вогак.

Всех их, включая своих ближайших помощников и чиновников, адмирал Алексеев созвал на совещание. Обсуждался уже набивший оскомину вопрос: эвакуировать или нет наши войска из Маньчжурии и что мы будем иметь в итоге?

– Господа, должен сказать, что сама Маньчжурия в данном случае не должна являться для нас самоцелью. Сейчас главное изыскать способы к мирному разрешению, без ущерба достоинству России и предотвратить военный конфликт с Японией, – задал тему разговора Алексеев.

Выступившие затем члены совещания решительно высказались против нашей наступательной политики в Маньчжурии и Корее.

– Мы и так проглотили больше, чем могли. Поэтому теперь, самое лучшее, просто взять паузу и осмотреться по сторонам. Ни Корея, ни Маньчжурия никуда от нас не денутся! Если будем действовать безрассудно, то можем потерять очень много! – однозначно высказался посол в Китае Павел Лессар.

Посол знал, что говорил. Из всех участников совещания он был самым опытным в таких делах. Настоящий ветеран Большой Игры, Лессар прошел то, о чем остальные участники совещания не имели и представления. Выходец из обрусевшей французской семьи, инженер-путеец по образованию, он участвовал в турецкой войне, затем строил железную дорогу в туркменских пустынях, не раз сражаясь вместе со Скобелевым, с разбойными текинцами-йомутами, вместе с генералом Комаровым присоединял Мервский оазис и участвовал в сражении с афганцами и англичанами при Кушке. За разведывательную работу в Средней Азии был удостоен серебряной и золотой медалей Русского географического общества, затем пять лет служил политическим агентом в Бухаре. И, наконец, несколько лет являлся политическим агентом по азиатским делам в Лондоне, находясь на самом острие русско-английского противостояния на Памире и Тибете.

Теперь же Лессар защищал интересы России в Пекине. Понимая уровень Лессара, и Алексеев, и Куропаткин держались с ним весьма почтительно и к мнению прислушивались.

Плевал на авторитет ветерана Большой Игры лишь Безобразов.

– В вашей позиции, Павел Михайлович, я усматриваю преднамеренное унижение России! – заявил он в лоб.

У интеллигентного Лессара от удивления опустились вниз концы холеных усов. И без того мрачный, от наглости статс-секретаря посол просто одеревенел.

– Вы, Александр Михайлович, выбирайте слова! – осадил зарвавшегося Безобразова наместник.

Но Безобразову было на всех наплевать.

– Мне непонятно, почему вы боитесь японцев! – снова накинулся на Лессара статс-секретарь. – Пусть они боятся нас! Ваша уступчивость не соответствует интересам и достоинству России. Я, со своей стороны, полагаю потребовать от Китая предоставления России права эксплуатации всех горных и лесных богатств Маньчжурии, хотя бы это требование пришлось поддержать силой оружия!

– Вы хоть отдаете себе отчет, что вы сейчас говорите! Вы предлагаете начать грабеж Китая, так как англичане грабят Индию!

– Именно так! – передернул плечами Безобразов. – Чем больше выгребем, тем больше обогатимся!

– У меня такое впечатление, что я нахожусь не на совещании у наместника России, а в разбойничьем логове! – в сердцах воскликнул Лессар. – Впрочем, я не привык прощать оскорблений и поэтому вызываю вас, милостивый государь, на дуэль!

Тут уж вытянулось лицо у Безобразова, который прекрасно знал, что Лессар из револьвера легко дырявит подброшенные пятаки.

Не без труда, но Алексеев замял ситуацию.

Результатом совещания стало постановление о том, что договор 26 марта 1902 года с Китаем о восстановлении его власти в Маньчжурии и эвакуации ее исполнен быть не может, и оккупация должна быть продолжена на срок, необходимый России для довершения нужных военных мероприятий.

Вернувшись в Петербург, Безобразов снова представил свои проекты осуществления планов по экспансии в Маньчжурии.

И снова отставной кавалергард переиграл противостоящих ему министров военного, финансов и иностранных дел.

Чем он смог так обаять Николая II, так никто и не понял. Разговоры о том, что царская семья наживалась за счет концессии на Ялу, весьма сомнительны, так как Николай всегда отличался бескорыстием. Возможно, Безобразов просто нашел психологический ключ к сердцу императора. Возможно, что он просчитал Николая и поэтому всегда говорил именно то, что тот хотел услышать.

Как бы то ни было, но Безобразов добился решения вопроса в желательном для себя смысле.

В июле 1903 года Безобразов представил Николаю доклад. Он снова писал, что возможности полюбовно договориться с Токио уже нет, в силу англо-японского союза и участия англичан во всех переговорах с японцами. Теперь, с подачи Лондона, Япония считает себя уже хозяйкой Южной Кореи, рассчитываая со временем прихватить и север полуострова. В этой ситуации потакать японцам больше нельзя, так как любая уступка будет расценена как слабость. Поэтому Безобразов считал необходимым наше скорейшее военно-политическое усиление на берегах Тихого океана и изоляцию Японии от влияния Англии. При этом автор требовал действовать решительно и бескомпромиссно по принципу: если на Востоке уважают силу, то эту силу мы японцам и покажем! Таким образом, в самый критический момент нашего противостояния на Дальнем Востоке с Японией и стоящей за ней Англией в Большую Игру вмешался человек, который был никак к этому не подготовлен. Оказал ли этот доклад Безобразова влияние на последующие решения императора, мы не знаем.

В конце 1903 года директором «Лесопромышленного общества» Балашовым внезапно овладела идея купить за миллион рублей у мукденского губернатора-цзяньцзюня монополию на продажу соли и заработать на этом три миллиона. Безобразов отмахнулся от очередного прожекта, так как мыслил себя уже в большой политике, и партнеры вдрызг разругались. Плюнув на Безобразова, Балашов обратился напрямую к императору, чем вызвал сильное неудовольствие Николая.

– Я уже дал денег Безобразову! – возмутился он. – Теперь же ко мне набивается его помощник, чтобы я снова выложил им несколько миллионов. У меня что здесь, частная лавочка?

Чтобы прояснить дело, Николай поручил изучить «соляной» вопрос Министерству иностранных дел. Вскоре выяснилось, что цзяньцзюнь ничего не никому не продавал, речь шла лишь о доле в соляном предприятии. Налицо была самая настоящая афера.

Тогда же стало известно, что Балашов весьма вольно обращается с капиталами товарищества, не видя разницы между общими и личными деньгами, причем, всякий раз ошибаясь почему-то в свою пользу.

К осени охрану концессии осуществляли уже шестьсот переодетых солдат. Еще одна рота была расквартирована в деревне Юнампо в устье реки Ялу под предлогом строительства складов. В декабре в деревне были построены бараки-казармы, конюшни и началось строительство дороги. Об этом почти мгновенно стало известно в Токио и в Лондоне, где расценили обустройство русских солдат как попытку закрепить военное присутствие на севере Кореи, которая официально уже была признана самой Россией сферой интересов Японии.

Удивительно, но в реальности нанятые товариществом лесорубы никакого леса на реке Ялу не рубили. Поступали проще. Дело в том, что выше по течению Ялу находились японские и корейские лесозаготовки. Они отправляли к устью реки плоты из срубленных деревьев. Эти плоты часто развязывались (или их развязывали). Затем работники Безобразова просто срезали старые клейма и, поставив новые, отправляли их дальше к устью, уже как свои. Когда обворованные соседи поняли, в чем дело, и начали плоты лучше связывать, то безобразовцы просто начали их отбирать.

Лесопилка в товариществе была маломощная, поэтому вскоре на берегах Ялу скопились горы гниющих срубленных деревьев. Такой вот суровый дальневосточный бизнес…

На каждого хитреца, как известно, всегда найдется свой хитрец. Поэтому вскоре китайцы, расположившись ниже по течению от безобразовского товарищества, начали воровать ворованные бревна у товарищества. Они срезали уже безобразовские клейма и ставили новые – китайские. Безобразов пытался протестовать, угрожал послать «охрану», но дальше угроз дело не пошло. Между тем быстро росли долги, достигнув вскоре сотен и сотен тысяч рублей. Неизвестно, чем бы все закончилось, но бурную деятельность на реке Ялу прервала, как мы уже знаем, Русско-японская война.

На этом собственно политическая карьера Безобразова и закончилась. Дальше он лишь терял свои позиции. Буквально через год он лишится какого бы то ни было влияния и будет низвергнут с политического олимпа, оказавшись за дверьми Большой Игры. После революции 1917 года Безобразов эмигрирует во Францию и умрет в 1931 году в Париже.

Впоследствии, уже в советское время, был выдвинут тезис о «безобразовской клике» во главе с Безобразовым, которая во имя личной наживы и спровоцировала войну с Японией. В эту «клику», по мнению советских историков, в разное время входили: генеральный консул в Корее и Маньчжурии Матюнин, промышленник Вонлярлярский, граф Воронцов-Дашков, великий князь Александр Михайлович, адмирал Абаза, князь Юсупов… Эти авантюристы якобы воздействовали на еще не слишком опытного Николая II и влезли в Большую Игру, пытаясь проводить политику на Дальнем Востоке, минуя правительство. Таким образом, они ухудшили и без того непростую ситуацию, что вскоре и привело к самым трагическим последствиям для России. Впрочем, думается, что такое объяснение наших политических неудач на Дальнем Востоке в начале ХХ века все же слишком упрощенно.

Был ли Александр Безобразов напрасно оклеветан недоброжелателями? Ряд историков сегодня считают, что, возможно, он был патриотом и государственно мыслящим человеком, под руководством которого Россия осуществляла единственно верную в то время политику на Дальнем Востоке. Главный аргумент состоял в том, что Безобразов реально сумел организовать блестящее предприятие (имеется в виду лесная концессия на Ялу), приносившее большую прибыль и озолотившее его участников. Возможно, что Безобразов действительно действовал искренне, но вот только один нюанс – денежный дождь лился в его карман не из доходов «товарищества», а из государевой казны… Ну, а о деятельности его «блестящего предприятия» мы уже говорили чуть выше.

Удивительно, что впоследствии, уже после краха корейской авантюры, Балашов еще долго будет изводить своими новыми стратегическими прожектами канцелярии министерств и самого императора. Но еще более поразительно, что бывший камергер продолжит свою бурную деятельность и после революции, направляя громадье своих планов уже в адрес председателя Совнаркома В.И. Ленина…

Осенью 1903 года лорд Лансдаун передал нашему послу Бенкендорфу проект своих новых предложений к Россией Неизвестно, как сложилось бы все дальше, но все испортили сами англичане.

Вся создаваемая ими политическая конструкция разом рухнула, когда в Петербурге узнали о военном походе в Тибет отряда полковника Янгхасбенда и захвате им Лхасы. Своим вооруженным вторжением в Тибет англичане самым наглым образом нарушили все ранее достигнутые договоренности по Центральной Азии. Этого в Петербурге простить не могли, и вся хитроумная английская «многоходовка» разом канула в небытие.

В тот год, как никогда ранее, английские журналы и газеты пестрили карикатурами на Россию. Чего там только не было! Вот толстый и мерзкий русский доедает пирог с надписью: «Маньчжурия», а бедные европейцы толпятся у дверей, не решаясь войти в его обеденный зал. Надпись под карикатурой гласила: «Кто первый встал – того и тапки». При этом все персонажи на рисунке были почему-то обуты в сапоги и туфли… На другой карикатуре традиционный русский медведь дурил голову японской обезьяне и английскому льву пустыми обещаниями. А те, наивные, его слушали! Или вот еще. Бедный маленький симпатичный японец залез на дерево и хочет скушать маленькое яблочко. А у дерева уже стоит здоровенный отвратный русский и кричит: «Слезай! Это мои яблоки!» Разумеется, карикатура всегда присутствовала в Англии как инструмент для создания нужного общественного мнения, но в 1903 году она просто зашкаливала…

Надо сказать, что и в этой ситуации император Николай не оставлял надежды, что на Дальнем Востоке еще обойдется только политическими демаршами и нотами. Несколько раз уже обходилось, может, пронесет и на этот раз…

На очередном совещании с министрами он обратился к ним буквально с мольбой:

– Господа! Несмотря на весь драматизм событий, прошу вас всеми силами избегать повода к ссоре с Японией, так как война нам совершенно нежелательна.

Увы, последний шанс нейтрализовать англичан и заставить их придержать японцев был упущен. И сегодня трудно сказать, было бы лучше или хуже, закрой тогда в Петербурге глаза на демонстративную оккупацию Тибета англичанами? Может быть, в Лондоне оценили бы жертву и умерили пыл своих дальневосточных союзников. А может быть, и наоборот, проявление очевидной слабости породило бы еще большую уверенность в правильности жесткого противостояния с Петербургом. Как знать, как знать…

Когда Николай II узнал, что Алексеев всерьез готовится атаковать японскую армию в случае ее высадки на корейском берегу, и даже отдал распоряжение готовить Тихоокеанскую эскадру к покраске в боевой цвет, наместнику была отправлена срочная телеграмма. Николай писал, что проникновение Японии в южную и центральную части Кореи ее только ослабит. И самое главное – это не явится поводом к началу войны: «В этом случае нам следует… избегать всего, что могло бы вызвать столкновение».

Дальше – больше, справедливо полагая, что война неизбежна, Алексеев советовал нанести удар первыми. Однако на это получил телеграмму от Николая с категорическим предупреждением: войны он не желает и не допустит.

Когда же Алексеев на это возразил, то буквально нарвался на истерику. На этот раз Николай (всегда крайне выдержанный и тактичный) телеграфировал наместнику в самых жестких выражениях, самыми легкими из которых были «не желаю», «не потерплю», «не допущу».

Поэтому, чтобы деятельный Алексеев не натворил беды, Николай II лишил его права объявлять мобилизацию на Дальнем Востоке, а, кроме этого, передал часть его функций Министерству иностранных дел. Поняв, что перегнул палку, Алексеев стал вести себя потише.

31 октября 1903 года японцы предоставили ответ на очередные наши предложения. Ответ был самым издевательским. Из всех наших предложений японцы согласились лишь пока не укреплять Корейский пролив.

И все равно в Петербурге надеялись, что некий компромисс все же возможен. Лишь в одном наши были тверды – Маньчжурию не отдадим!

И вскоре посланник России Розен уже доносил из Токио, что в японских верхах растет разочарование ходом переговоров.

В декабре министр Ламсдорф решил еще раз попытаться договориться уже с англичанами. Посол Бенкендорф встретился с новым министром иностранных дел Англии лордом Хардингом.

Увы, его ждало полное разочарование. Хардинг однозначно заявил:

– Наша позиция предельно ясная – мы настаиваем на открытии Маньчжурии для иностранного капитала и в первую очередь для английского!

После встречи Бенкендорф отписал в Петербург, что твердая позиция японцев в переговорах с нами базируется именно на требованиях англичан, которые в Токио просто исполняют.

– Это было и так ясно, как божий день! – вздохнул Ламсдорф, вкладывая донесение посла в папку докладов императору. – Марионетки прыгают в Токио, а за нитки кукловоды дергают их из Лондона!

Надо сказать, что сам Ламсдорф, доложив об очередном нашем дипломатическом провале, посоветовал Николаю пообещать англичанам допустить их на маньчжурский рынок:

– Да, это, ваше императорское величество, определенная жертва, но согласитесь, жертва не самая большая! Тем более что в открытой конкурентной борьбе и используя Транссиб, у нас будет возможность быстро вытеснить английских купцов с Северного Китая.

Но император пропустил совет министра иностранных дел мимо ушей.

Впрочем, одну уступку Николай все же пообещал – признать интересы Японии в Корее, но не более того.

В этот напряженнейший момент вдруг проснулся военный министр Куропаткин. Прибыв в Царское Село, он бодро доложил императору:

– Предлагаю безотлагательно присоединить Северную Маньчжурию к России! Сей неожиданный ход застанет наших противников врасплох и сразу умерит их решимость. Кстати, мой план всецело поддерживает Витте! Чтобы не нервировать японцев, он готов даже продать Южно-Маньчжурскую железную дорогу за 250 миллионов рублей.

Последней фразы он лучше бы не говорил. Лицо Николая пошло пятнами, и он, едва сдерживаясь, произнес:

– Я благодарю вас за совет, но в данном случае он совершенно неуместен!

В конце октября Николай II встретился в Висбадене с кайзером Вильгельмом и говорил императору Вильгельму:

– Мне не нравится внутреннее положение Франции! Мне не нравится их абсолютное безверие в Бога, и это отталкивает меня как глубоко верующего человека.

– Французы всегда были отъявленными якобинцами! – поддакнул кайзер.

Всему виной проклятые масоны, которые сегодня, как никогда, сильны и во Франции, и в Италии. При этом они поддерживают наших и твоих левых, включая отъявленных террористов!

– Так может, в конце концов, ты все же пнешь ногой фригийский колпак и водрузишь на голову германский пикельхедьм! – расправил Вильгельм свои нафабренные усы.

– Увы, несмотря на все мое отвращение к французам как к атеистам, я должен поддерживать связь с Францией, чтобы та не перешла в лагерь Англии, – печально вздохнул Николай II.

– Не могу понять, Ники, почему ты не увеличишь свою армию на Дальнем Востоке, ведь это так логично? – спросил Вильгельм Николая уже перед самым расставанием.

– О, Вилли, ты наступил на мой больной мозоль! – хлопнул себя руками по ляжкам российский император. – Я уже два года пытаюсь это доказать своему военному министру, но он упорно противился моим советам. Теперь же, боюсь, что усилить армию на Востоке мы уже не успеем.

– Я бы выгнал такого министра пинком после его первого возражения! – недоуменно посмотрел на собеседника кайзер. – Ты слишком добр, Ники, и это может стать твоей большой проблемой!

Кратковременная встреча двух императоров по существу закончилась ничем. Оба подтвердили свою дружбу, поругали Францию, еще более поругали Англию, а также высказали озабоченность обстоятельствами на Дальнем Востоке. На прощание Николай и Вильгельм крепко пожали друг другу руки и разъехались.

А из Харбина наместник Алексеев чуть ли не ежедневно слал телеграммы о нежелании японцев идти на какие-либо компромиссы и просил дать «добро» на более жесткую позицию. Своим штабным офицерам он говорил в сердцах:

– Все летит в тартарары, и я не в силах что-то изменить!

В ответ Николай отвечал одно и то же: «Желаю, чтобы переговоры с Японией продолжались в дружественной форме».

– Какая, к черту, «дружеская форма», когда они уже и пушки в нашу сторону зарядили! – злился Алексеев, но ничего поделать не мог.

Напряжение просто висело в воздухе…

А из Лондона поступали тревожные сведения: офицеры Ирландского корпуса получили приказ срочно ехать в Индию, резервисты флота должны были сообщить в Лондонское адмиралтейство свои адреса, а английская фирма Гиббса экстренно закупала чилийские и аргентинские броненосцы для японского флота.

К сожалению, в наших верхах не было единства. И дело даже не в ушедшем в оппозицию отставном Витте, а в разногласиях между МИДом и Дальневосточным наместничеством.

Министр иностранных дел Ламсдорф открыто обвинил Алексеева в затягивании переговоров и даже потребовал отстранить наместника от переговоров.

Неожиданным стало заявление Николая:

– Я думаю, что необходимо все-таки включить Маньчжурию в договор для обеспечения прав третьих сторон!

Фактически это означало капитуляцию перед давлением Англии.

Ну, а чтобы ближайшее окружение не упрекнуло самодержца в мягкости, он добавил:

– Я считаю, что даже десант японцев в Корее не будет вызовом России. О нападении на Порт-Артур или Владивосток и речи быть не может. Войны с Японией не будет уже потому, что я ее не желаю!

Увы, это была самоуверенность, не подкрепленная ничем…

24 декабря 1903 года Алексеев уже в отчаянии телеграфировал Николаю II, что, по его сведениям, Япония вот-вот займет Корею и установит над ней протекторат. О скорой высадке японского десанта сообщал царю из Токио и барон Розен. На это Николай отвечал: «Высадка отряда японских войск в Корее не будет вызовом России. О нападении же на Порт-Артур или Владивосток, по-моему, и речи быть не может».

– Алексеев с Розеном зря паникуют! – говорил он министру Ламсдорфу. – Я уверен, что, заняв часть Кореи, японцы удовлетворят свои амбиции, нарыв лопнет и никакой войны с Японией не будет. Оккупация самураями Кореи вовсе не casus belli! Пока нас это вполне устроит. Ну, а через год-другой мы уже укрепимся на Дальнем Востоке так, что никакая война ей будет не страшна.

Тем временем Япония готовилась к скорой схватке с Россией с отчаянной энергией. Престиж неодолимой силы европейских держав стоял в то время еще очень высоко. К 1903 году японская армия мирного времени была увеличена почти в три раза, утроилось и число орудий. Еще значительнее было увеличение флота. Он фактически был создан заново, преимущественно на английских верфях. На это были истрачены поступления по китайской контрибуции за проигранную войну Пекином. Таким образом, одна победная война должна была финансировать другую. Надо признать, что Япония выбрала для начала войны наиболее удобный момент. Было бы лицемерием укорять ее за то, что она преследовала свои цели. Японцы быстро учились и, быстро вникнув в азы геополитики, уже играли в собственную дальневосточную Большую Игру. Однако следует признать, что в приближающемся русско-японском столкновении именно Япония являлась нападающей стороной. В этой и ситуации Россия могла бы избежать борьбы только путем капитуляции и фактического ухода с Дальнего Востока. Никакие частичные уступки (а, как мы уже говорили, их было сделано немало!), в том числе задержка отправки подкреплений в Маньчжурию, увы, не могли не только предотвратить, но уже даже и отсрочить войну.

Новый 1904 год начался так, что было понятно – спокойным он не будет. Надеясь на сохранение мира, Николай в первые дни 1904 года заявил японскому послу Курино:

– Россия есть не только великая страна, но и часть света, и у такой державы, несмотря на все ее миролюбие, может наступить предел терпения.

Вечером в английском посольстве английский посол Чарльз Скотт, принимая Курино, советовал:

– С русскими надо быть как можно жестче. Они понимают только силу!

– По-моему, в этом мире все понимают и уважают только силу! – сощурил свои и без того узкие глаза Курино.

Скотт затянулся сигарой:

– Да, и эта сила сегодня – Англия!

– Сегодня да! Но время так неумолимо! – японец отхлебнул джина и откинулся в кресле. – Честно говоря, мне немного страшно, что мы столь дерзко задираем русского медведя, но жребий уже брошен!

– Тогда поднимем за нашу общую удачу! – ухмыльнулся Скотт. – Она вскоре будет нужна и вам, и нам. Большая Игра продолжается!

Допив бутылку, дипломаты расстались довольные друг другом.

Тем временем Россия прислала в Токио новые предложения. Там они вызвал замешательство.

В наших предложениях было сказано: «Если Япония согласится… на неиспользование Кореи «в стратегических целях» и нейтральную зону, то Россия в Маньчжурии «не будет чинить препятствий Японии. Эта неожиданная уступка вынудила японскую дипломатию прояснить ситуацию перед тем, как сделать официальный ответ.

Посол в Петербурге Курино, конечно, знал, с кем ему надо переговорить, чтобы прояснить картину с неожиданным ходом российского МИДа. Поэтому, прежде всего, он попросил о встрече статс-секретаря Безобразова. Тот доходчиво разъяснил:

– Мы вложили столько средств в Маньчжурию, что никак не можем допустить туда другие державы. Так что не принимайте это предложение всерьез. Маньчжурию мы не отдадим вам никогда!

Почему Безобразов фактически сдал врагу нашу дипломатическую позицию, сегодня можно только догадываться. Возможно, он просто хотел обострения отношений. Увы, когда несведущий человек с непомерными амбициями лезет в большую политику, да еще вразрез с официальной линией своей державы, это можно считать почти предательством. Именно так и поступил зарвавшийся Безобразов.

– Спасибо! Вы все мне разъяснили! – поспешил откланяться посол после консультации у Безобразова, торопясь на новую встречу.

В посольстве Курино сказал своему секретарю:

– У русских царит полная неразбериха в дипломатии. Правая рука не знает, что делает левая и в этом. Но в конечном итоге они все равно проговариваются. И в этом наше преимущество над ними!

Уже на следующий день он встретился в частном порядке с опальным Витте.

Во время этого приватного разговора Витте также повел себя, прямо скажем, излишне откровенно, если не сказать больше. При этом Витте еще перед разговором настоятельно просил Курино не передавать его слова по телеграфу, так как это может быть перехвачено и поставлено ему в вину…

Свои откровения с японским послом Витте начал так:

– Вы, наверное, не знаете, но я вместе с министром иностранных дел Ламсдорфом находимся в оппозиции официальной имперской политике на Дальнем Востоке.

Курино, как настоящий дипломат и самурай, прекрасно умел владеть лицом, но в данном случае он все же не мог сдержать изумления, округлив свои раскосые глаза до полной округлости…

А Витте продолжал:

– Запомните, что какие бы соглашения нашими державами ни принимались, ключевая проблема в том, чтобы иметь достаточно сил настоять на своих планах… Япония не может соревноваться с Россией по ресурсам, как материальным, так и людским, поэтому игра в затягивание переговоров выгодна только России. Как только Петербург почувствует себя на Дальнем Востоке сильнее Токио, он станет действовать в соответствии со своими желаниями, а не договорами.

В переводе с дипломатического языка это значило: Россия не будет соблюдать никакие соглашения…

Уже вечером Курино строчил шифрованное донесение в Токио. Суть его была в том, что наши предложения – это лишь уловка с целью выиграть время. На самом же деле никто Японии Маньчжурии не отдаст…

В те же дни наш посол в Токио Розен выслушивал министра иностранных дел Японии Комура Масахико.

– Мы требуем, чтобы Россия допустила нас к совместному контролю над Маньчжурией! – выговаривал ему министр. – Вы же сами предложили этот вариант!

На это Розен невозмутимо отвечал:

– Наши предложения состоят лишь в том, что мы можем вынести вопрос с Маньчжурией лишь на обсуждение, но не более. Пока же все вопросы по Маньчжурии Россия будет решать только с Китаем. Такова линия моего правительства на сегодняшний день. Ну, а что будет дальше, поживем – увидим!

Надо ли говорить, что после докладной Курино ответ Токио на наши последние предложения был предельно жесток. Японцы категорически отвергли все ограничения на использование ими корейской территории и нейтральную зону. При этом японцы потребовали для себя признания неприкосновенности Китая и Маньчжурии. Документ заканчивался фразой: «Дальнейшее промедление будет крайне неблагоприятно для обеих стран»…

Даже беглого прочтения документа было достаточно, чтобы понять – за Японией стояла Англия.

Розен, будучи сторонником жесткой позиции по отношению к Японии, все еще полагал, что Токио не осмелится начать войну и в самый последний момент обязательно сдаст назад.

Макая ручку в чернильницу в виде восточного божка, Розен строчил очередное донесение в Петербург: «…Соглашение с Японией может состояться лишь совершенно в стороне от маньчжурского вопроса, на почве взаимных уступок в виде разграничения обоюдных сфер интересов в Корее, а отнюдь не на почве раздела Кореи с отдачей южной ее части Японии в виде компенсации за Маньчжурию».

Уже 24 января 1904 года японский посланник передал в наш МИД ноту о решении Японии прекратить дальнейшие переговоры и о его отъезде. Отзыв посла, т. е. официальное уведомление о прекращении дипломатических отношений, – это очень серьезно. Да, это еще не война, но уже и не мир.

Через два дня наш посол в Лондоне граф Бенкендорф попросил о встрече английского министра иностранных дел лорда Лансдауна.

– Я хотел бы предложить вам выступить посредником в предотвращении нашего конфликта с японцами.

На это Лансдаун ответил с нескрываемой усмешкой:

– Увы, уже поздно что-либо предпринимать. А кроме того, Япония не желает никакого посредничества в своих делах!

Что сказать, это была настоящая минута торжества. За время Большой Игры бывало всякое. Но весьма нечасто одной дипломатии удавалось загнать другую в самый дальний угол, из которого уж не было выхода. В этот раз момент истины во всей его полноте испытали англичане…

Вслед за российским послом на прием к английскому министру с той же просьбой прибыл посол Франции, но получил столь же категорично-издевательский ответ.

Момент разрыва был выбран очень расчетливо – купленные в Италии для усиления японского флота броненосные крейсера «Ниссин» и «Кассуга» уже миновали Сингапур, на полном ходу спеша в Йокосуку, тогда как последнее российское подкрепление (броненосец, два крейсера и несколько миноносцев) еще только вошли в Красное море.

Тогда никто еще не знал, что часы отсчитывали последние часы мира на Дальнем Востоке…

Вечером 26 января Япония, без официального объявления войны, начала боевые действия под Порт-Артуром.

С наступлением темноты японские миноносцы атаковали беспечно стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура русскую эскадру. Выпущенные торпеды серьезно повредили броненосцы «Цесаревич», «Ретвизан» и крейсер «Паллада». Но большего японцам достичь не удалось. Все корабли остались на плаву и после некоторого замешательства открыли весьма эффективный огонь, отогнав нападавших.

Когда же утром 27 января под Порт-Артуром появилась японский флот, наша эскадра вышла ей навстречу и, поддержанная огнем береговых батарей, заставила ее быстро удалиться.

Известие о коварном нападении японцев поразило Россию. Этого никто не ожидал, тем более что большинство русских людей имели самое смутное представление о Маньчжурии. Но возмущены были все. В Петербурге, а затем и в других городах начались стихийные патриотические манифестации.

Надо сказать, что на момент начала боевых действий Япония обладала подавляющим превосходством над русскими войсками, имея 380 тысяч против 98 тысяч наших и 820 орудий против 148. Неблагоприятным было для нас и соотношение сил на море.

Министру внутренних дел Плеве по поводу начала войны приписываются слова о том, что «маленькая победоносная война» была бы только полезна… Говорил ли он это в действительности или же это приписал ему кто-то из ниспровергателей власти, осталось неизвестно.

Начавшаяся война полностью устраивала Лондон. Ситуация была даже лучше, чем во время Крымской войны, когда, по мнению англичан, России был нанесен наибольший урон. Тогда Англии все же пришлось повоевать самой, при этом понеся серьезные потери и финансовые издержки. Сейчас же, столкнув лбами Россию с Японией, можно было смотреть на происходящее со стороны и извлекать максимальную выгоду. Надо признать, что в данном акте Большой Игры англичане разыграли блестящую партию!

В Лондоне только-только получили первые телеграммы о нападении на Порт-Артур, как на улицах уже начали продавать иллюстрированную летопись новой войны, с многозначительным заголовком «Борьба Японии за свободу». На какую-такую японскую свободу покушались коварные русские, в газете почему-то умалчивалось.

Не остался в стороне и новый соперник России по Большой Игре – США. Казалось бы, что никаких реальных геополитических споров между нашими державами тогда не было. Мало того, совсем недавно именно Россия спасла США в годы гражданской войны от английской блокады, а затем в виде жеста доброй воли по бросовой цене продала Аляску. Но все хорошее быстро забывается. И вот сейчас США на пару с братьями-англосаксами с Британских островов желали нам только зла.

Президент Рузвельт «на всякий случай» даже предупредил Германию и Францию, что если они только попытаются выступить против Японии, то США «немедленно станут на ее сторону и пойдут так далеко, как это потребуется». Особенно же неистовствовала в Америке еврейская пресса…

Ирония судьбы! Сейчас президент Франклин Рузвельт грозился России заступиться за Японию, а через тридцать шесть лет его однофамилец будет умолять СССР помочь ему в войне с той же Японией…

Что касается Франции, она была очень раздражена начавшейся войной. Россия ее интересовала, но только как союзница против Германии. Теперь же Париж снова оставался один на один с Берлином. Поэтому французы выразили нам свое искреннее сочувствие и тут же начали в спешном порядке переговоры с англичанами по заключению уже нового двустороннего союза против Германии. Как говорится, ничего личного! Один союзник отдалился. Ищем другого! Исключительно большая политика!

Германия в лице кайзера была за нас, но с особой оговоркой.

– Сейчас русские защищают интересы и сражаются за преобладание белой расы против возрастающего засилья желтой. Поэтому наши симпатии должны быть на стороне России», – заметил Вильгельм II, прочитав первое донесение о начале войны от своего посла в Токио графа Арко.

При всей внешней дружбе Вильгельм в душе ненавидел и Россию, и Николая II. Он всегда искренне считал, что Германия мировая владычица, а он – идеальный монарх. Свою цель – заставить Россию стать буфером между Западом и варварской Японией – он, на тот момент, в принципе, выполнил, так что теперь можно было и посочувствовать на словах…

Что касается Китая, то оказавшись между двух огней, он поспешил объявить нейтралитет, надеялся остаться в стороне от воюющих сторон и обеспечить себя от возможных репрессий будущего победителя.

С началом войны главнокомандующим российской Маньчжурской армией был назначен военный министр Куропаткин. Его помнили как начальника штаба у великого Скобелева и верили, что он продолжит его победы. При этом Куропаткин всегда был осторожным и не слишком решительным в отличие от своего бывшего начальника. Желчный генерал Драгомиров, узнав о состоявшемся назначении, не без сарказма сказал:

– Куропаткина назначили – это хорошо, но где Скобелев?

Рассчитав необходимое количество войск и пропускную способность Транссиба, Куропаткин, еще не покинув Петербург, уже склонялся к тому, что вначале придется отступать в глубь Маньчжурии.

– Господа, прошу быть вас терпеливыми, – говорил он провожавшим его министрам и представителям прессы. – Ожидайте неизбежного перелома в войне спокойно. Первые наши шаги будут связаны с передвижением войск через громадные пространства… Поэтому, господа, терпение, терпение и еще раз терпение!

Командующим Тихоокеанским флотом был назначен популярный вице-адмирал Степан Макаров, сторонник наступательной морской тактики. Общее руководство военными действиями оставалось за наместником Дальнего Востока, адмиралом Алексеевым. Если с Макаровым у Алексеева никаких разногласий не было, то в отличие от Куропаткина наместник стоял за более активный характер боевых действий.

Вскоре японцы беспрепятственно высадили войска в Западной Корее, захватив власть в Сеуле и посадив под стражу корейского императора. Передовые отряды постепенно отходили на север. Поэтому эпицентром противостояния стал Порт-Артур.

Начало войны было неудачно для нашего флота, который по разным причинам потерял два крейсера, минный транспорт и канонерскую лодку. Однако две попытки японцев затопить на входном фарватере брандеры закончились ничем.

После приезда Макарова в Порт-Артур началась активная подготовка к генеральному сражению с японским флотом.

30 марта было подписано англо-французское соглашение, установившее «сердечное согласие» между этими странами, на основе отказа Франции от притязаний на Египет и в обмен за признание ее прав на Марокко. Но главной причиной столь стремительного «сердечного согласия» была, разумеется, обоюдная боязнь Германии. Как показало время, значение этого соглашения было огромно. Именно оно положило начало будущей «Антанте».

Столь вероломное сближение Франции, союзницы России, с враждебной нам Англией, вызвало в России известное недоумение. По сути, это было настоящее предательство, причем предательство в самое трудное для нас время.

При этом формального противоречия с союзным договором не было – соглашение касалось как будто только нескольких конкретных вопросов. Французская печать утверждала, что Россия только от этого выиграет – явится возможность оказывать на Англию «умеряющее влияние». Надо сказать, что Россия официально никак не отреагировала на неожиданный шаг Парижа. Лишь в «Новом времени» промелькнула фраза: «Почти все почувствовали веяние холода в атмосфере франко-русских отношений…»

Соглашение между Парижем и Лондоном вызвало толки о готовящемся посредничестве между Россией и Японией, которые были пресечены решительным циркуляром русского правительства: Россия сочтет недружественным актом всякое вмешательство в навязанную ей войну.

День спустя, после подписания англо-французского соглашения, в Порт-Артуре вместе с броненосцем «Петропавловск», затонувшим в каких-нибудь две минуты от взрыва мины, погиб вице-адмирал Макаров. Его гибель стала роковым ударом для русского флота.

Во второй половине апреля последовал следующий удар. Японская армия, сосредоточиваясь в Северной Корее, имела перед собою, за долиной реки Ялу, немногочисленные русские части. В сражении у реки Ялу с отходящими русскими войсками японцы имели пятикратный численный перевес. Наши сражались отчаянно. Но в результате сражение было нами проиграно. Отходящим частям пришлось прорываться сквозь кольцо японцев с большими потерями.

В 1904 году в Англии, в связи с обострением на Дальнем Востоке, был создан комитет имперской обороны. Уже через месяц после создания комитета в нем обсуждали три варианта войны против России. Сценарий «А» предназначался для удара из Европы, сценарий «В» – для начала боевых действий в Центральной Азии, и, наконец, план «С» – для инициирования восстания на Кавказе и последующей высадки десанта в Северном Причерноморье.

Более всех хорохорился, как всегда, генерал Китченер, к тому времени уже главнокомандующий британскими войсками в Британской Индии.

Беспокойный генерал требовал нанести превентивный удар по Русскому Туркестану, начав с захвата Герата, оккупации Сеистана и последующего вторжения в Закаспийскую область.

– Китченер – это наш полководец победы! – восклицали парламентарии-консерваторы. – Только такие и способны обрушить русского колосса!

В своем плане войны против России (который вполне соответствовал плану «В» самого комитета) Китченер опирался на данные английской разведки в Центральной Азии. По данным агентов Большой Игры, русская армия насчитывала в Туркестане всего чуть более сорока тысяч штыков. Еще тридцать тысяч иррегулярной конницы мог добавить эмир Бухары. Несколько тысяч всадников могли дать туркменские племена. Против них Британская Индия могла выставить 75 тысяч английских и более 155 тысяч туземных солдат. Еще сто тысяч воинов могли поставить подвластные англичанам окрестные князья и раджи. Таким образом, армия вторжения в Туркестан насчитывала более трехсот тридцати тысяч человек и имела полный перевес в силах над вероятным противником.

При всей видимости превосходства в силах план Китченера был ущербным. Он не учитывал главного – русские могли очень быстро нарастить свои силы в Среднеазиатском регионе.

Таким образом, Англия была готова на многое. Другое дело – решилась бы она начать войну с Россией реально, принимая во внимание военный союз Петербурга и Парижа и дружественный нейтралитет к Петербургу Берлина. С такими противниками британский лев мог быстро обломать себе зубы. В итоге все варианты хитромудрого плана остались навсегда в секретных папках.

На особом совещании 4 апреля 1904 года обсуждалась новая десятилетняя программа строительства военно-морского флота.

В ходе него помощник начальника Главного морского штаба граф Гейден неожиданно для всех ушел от обсуждения основного вопроса и вернулся к Большой Игре в Центральной Азии. Контр-адмирал заявил:

– Англия опасается влияния России в Персии и Афганистане, но настанет время, когда она поймет, что в Персии ее соперник не Россия, нуждающаяся лишь в персидском хлопке и в сбыте ей минеральных богатств и сахара, продуктов, которые Англия не может дать Персии, а Германия, вытесняющая изделиями сталелитейной и химической промышленности. Поэтому, чем скорее сойдутся непосредственные границы Англии и России в Афганистане, тем легче и прочнее будет достигнуто соглашение с Англией по вопросам азиатской политики к обоюдной выгоде обоих государств.

Спич Гейдена был выслушан присутствующими с предельным вниманием, так как новую программу для флота следовало верстать уже не только с учетом английского флота, но и германского. Все прекрасно понимали, что Большая Игра по-прежнему диктует свои правила, и нарушение их чревато серьезными проблемами уже в недалеком будущем.

21 апреля японские войска высадились в северной части Ляодунского полуострова, и наместник Алексеев едва успел проскочить из Порт-Артура в Мукден. После этого железнодорожное сообщение с Квантуном было прервано. Отныне Порт-Артур был отрезан от Маньчжурской армии.

В начале мая военное счастье повернулось на мгновение против Японии. Сразу два японских броненосца «Хатсусе» и «Яшима» подорвались на минах под Порт-Артуром и затонули. В тот же день японцы потопили крейсер и посыльное судно.

После этого японский флот уже не решался близко подходить к Порт-Артуру.

Японские войска, оставив заслон на севере против нашей Маньчжурской армии, направились на Квантунский полуостров. Овладев Цинь-Чжоускими высотами, они захватили порт Дальний, который впоследствии использовали как базу. Начиналась осада Порт-Артура.

На этом фоне продолжил свою оппозиционную деятельность опальный, но не сложивший оружия Витте. Бывший министр финансов упорно твердил, что России Маньчжурия не нужна, что война – результат интриг «безобразовых».

В беседе с германским канцлером Бюловым Витте откровенно заявил:

– Как политик, я боюсь быстрых и блестящих русских успехов; они бы сделали руководящие петербургские круги слишком заносчивыми… России следует еще испытать несколько военных неудач!

Получив серьезную финансовую поддержку из Англии и Японии, резко активизировались революционные партии. 15 июля 1904 года эсеры бомбой убили министра внутренних дел Плеве. Вскоре по всей стране грабились банки, гремели выстрелы и взрывались бомбы – начался тотальный террор против государственных чиновников. Революционные партии буквально соревновались между собой в левом радикализме.

В Маньчжурии наша армия продолжала отход на север. Японцы ее преследовали. В условиях осады Порт-Артура Николай II принял решение о прорыве Тихоокеанской эскадры из Порт-Артура во Владивосток.

Утром 28 июля эскадра, в составе 6 броненосцев, 4 крейсеров и 8 миноносцев, под флагом контр-адмирала Витгефта вышла в море. Вскоре состоялась встреча с японским флотом (4 броненосца, 4 броненосных крейсера, несколько крейсеров). В результате генерального сражения Тихоокеанская эскадра была рассеяна. Часть кораблей интернировалась в нейтральных портах, часть вернулась в Порт-Артур. В ходе боя погиб контр-адмирал Витгефт.

Почти одновременно в Корейском проливе состоялся бой отряда крейсеров с эскадрой контр-адмирала Камимуры. В результате, после геройского сопротивления затонул броненосный крейсер «Рюрик».

В это время в Либаве уже готовилась к походу 2-я Тихоокеанская эскадра вице-адмирала Зиновия Рожественского. По замыслу российского адмиралитета, она должна была усилить понесшую потери 1-ю эскадру и общими силами переломить ход войны на море.

16 августа под Ляояном началось первое генеральное сражение той войны. В русской армии господствовала уверенность в победе. Численность противников была примерно одинакова. Как раз перед боем были получены добрые вести из Порт-Артура: гарнизон успешно отразил первый приступ, длившийся две недели, в котором японцы потеряли 15 тысяч человек. Три японских армии атаковали русские позиции. С юга – армии Оку и Нодзи, на восточном фланге – Куроки.

Отразив в течение трех дней атаки японцев, Куропаткин сам перешел в наступление, но оно не дало ожидаемых результатов; наоборот, японцы потеснили русских в районе Янтайских копей. Тогда Куропаткин, преувеличив силы японцев, решил, что противник может отрезать железную дорогу к северу от Ляояна, и приказал снова отступать. 22 августа японцы заняли Ляоян.

Наши отошли в полном порядке. Тем не менее этот бой был тяжелым ударом для нас. Наши потери составили 19 тысяч убитыми и ранеными, японские – 23 тысячи. Именно после Ляояна в русском обществе возникла мысль, что победы России может и не быть…

В те дни император Николай II писал императору Вильгельму: «Буду продолжать войну до конца, до дня, когда последний японец будет изгнан из Маньчжурии».

Куропаткин после отступления от Ляояна ожидал, что японцы займут и расположенный севернее Мукден, но японцы не пошли. Русская армия, получив пополнение в 50 тысяч, с лихвой возместившее потери в последнем бою, двинулась обратно от Мукдена на юг, но японцы предприняли встречное наступление. 26 сентября завязался упорный бой при реке Шахэ на фронте в несколько десятков верст. Он длился целых девять дней. Позиции переходили из рук в руки; орудия терялись и отбивались. Увы, ни прорвать японский фронт, ни обойти его с фланга нам не удалось. Кровавая схватка затихла 5 октября. Начались осенние ливни и на фронте настало долгое затишье.

10 октября Куропаткину были переданы все полномочия дальневосточного наместника, а адмирал Алексеев отозван в Петербург. Командующими 1-й и 3-й Маньчжурскими армиями Куропаткин рекомендовал генералов Линевича и Каульбарса.

Тем временем из Либавы под командованием вице-адмирала Зиновия Рожественского вышла в поход к Порт-Артуру 2-я Тихоокеанская эскадра (7 броненосцев, 2 бронированных и 6 легких крейсеров, 9 миноносцев). Снабжение эскадры углем, в течение всего плавания, обязался выполнить кайзер Вильгельм, с помощью пароходной компании «Гамбург – Америка».

Однако, едва начавшись, поход 2-й эскадры чуть было не стал поводом к войне с Англией…

В ночь на 22 октября 1904 года 2-я Тихоокеанская эскадра вице-адмирала Рожественского встретила на Доггерской мели близ города Гулля (в Северном море) английскую рыбачью флотилию и подвергла ее бомбардировке. Одно английское судно было потоплено, несколько человек убито. Пять снарядов с флагманского броненосца «Князь Суворов» попали в русский же крейсер «Аврору». Причина бомбардировки, по объяснению вице-адмирала Рожественского и русских моряков, состояла в том, что среди английских рыбачьих судов они явственно видели два японских миноносца, по которым они и стреляли и один из которых потопили. Английские моряки, напротив, утверждали, что среди них не было и не могло быть миноносцев.

В общих чертах события развивались так. Личный состав отряда броненосцев эскадры, постоянно ориентированный потоком внешней и внутренней информации на происки японцев, в ночь на 9 октября 1904 года в условиях крайне плохой видимости и дождя в районе Доггер-банки в Северном море, где всегда полно рыбачьих судов, промышляющих треску, подверглась минной атаке плавмастерская «Камчатка». Затем атакующих миноносцев заметили еще с нескольких российских кораблей и открыли огонь. При стрельбе потопили несколько рыбачьих судов, среди которых прятались таинственные миноносцы, и поразили свою «Аврору». Англичане подняли вокруг случившегося страшный шум, грозя международным скандалом.

Эта господствующая до сих пор версия Гульского инцидента нашла широкое распространение и толкование в трудах большинства известных западноевропейских, американских и отечественных историков. Однако ряд специалистов придерживается другой версии, считая, что инцидент в Северном море мог быть специально спровоцирован Англией, которая у Доггер-банки под прикрытием рыбачьей флотилии попыталась произвести несколькими своими миноносцами, проданными Японии, провокационный налет на проходившую русскую эскадру. Цель этой провокации могла быть одна: задержать русскую эскадру в испанском порту Виго, а затем вернуть ее обратно в Кронштадт.

Раздражение инцидентом в Англии было так сильно, что возникла реальная опасность войны. Правительство Бальфура, разумеется, ее не желало; но общественное мнение требовало принятия мер. Поэтому английские крейсера пустились вдогонку за 2-й эскадрой, остановившейся в испанском порту Виго.

Лондон немедленно объявил о мобилизации своего флота, а эскадра метрополии в спешном порядке перешла в Гибралтар, чтобы оттуда в случае чего сподручней было атаковать корабли Рожественского. Неистовствовали газеты, называя идущие на Восток корабли не иначе как «эскадрой бешеной собаки». В своих требованиях, подкрепленных угрозой войны, Англия в ультимативной форме предписывала России удалить как виновников инцидента весь высший офицерский состав эскадры вместе с командующим вице-адмиралом Рожественским. Одновременно по британскому Адмиралтейству был отдан приказ послать все броненосные крейсеры и эскадренные миноносцы английской Средиземноморской эскадры навстречу русскому флоту и в случае необходимости вооруженной силой преградить ему путь. В телеграмме английского Адмиралтейства от 27 октября 1904 года было отдано четкое распоряжение командующему английской эскадрой: «…Чтобы вы задержали Балтийскую эскадру убеждением, если это окажется возможным, силой, если это станет неизбежным». В ответ на этот приказ командующий эскадрой лорд Бересфорд запросил Адмиралтейство: «Потопить их или привести в Портсмут?»

В такой критический момент император Вильгельм II сказал русскому послу Остен-Сакену:

– В этом конфликте Россия и Германия должны стоять вместе!

Министр иностранных дел Ламсдорф усмотрел в этом только «попытку ослабить наши дружеские отношения с Францией», на что Николай II ему ответил:

– Я сейчас за соглашение с Германией и с Францией. Надо избавить Европу от наглости Англии!

16 октября он телеграфировал императору Вильгельму: «Германия, Россия и Франция должны объединиться. Не набросаешь ли ты проект такого договора? Как только мы его примем, Франция должна присоединиться к своей союзнице. Эта комбинация часто приходила мне в голову».

В те тревожные дни Николай II рассуждал так:

– Если английское правительство, следуя за раздраженным общественным мнением, предъявит к нам неприемлемые требования или попытается силой остановить эскадру, я буду считать это нападением на Россию! В силу этого Франция, согласно союзному договору, должна будет вместе с нами выступить против Англии. Уверен, что нас поддержит и Германия.

Война могла разразиться каждую минуту. Подобная реакция Англии и позволила ряду историков считать, что инцидент в Северном море мог быть спровоцирован «владычицей морей» с целью оказать услугу Японии. Тем более что еще в январе 1904 года японский посол в Лондоне барон Таями просил у лорда Лансдауна не допускать прохода русских кораблей на соединение с Тихоокеанским флотом. Лансдаун дал требуемое обещание, подтвержденное затем и английским правительством. Провокационный инцидент у Доггер-банки мог быть хорошим предлогом для последующего выдвижения России перечня требований, полностью удовлетворяющих просьбу Японии.

Однако в Лондоне быстро поняли, что «перегнули палку» и вместо провокации могут реально вляпаться в большую войну против всей европейской коалиции с весьма сомнительным победным исходом. Поэтому уже 17 октября Англия поспешила согласиться на русское предложение о передаче конфликта на разрешение международной комиссии.

С согласия нашего и английского правительств комиссия должна была произвести расследование и представить доклад об обстоятельствах происшествия, в особенности по вопросу о степени ответственности и порицании, которому должны подвергнуться подданные обеих сторон, подписавших соглашение, или какой-нибудь другой страны, на тот случай, если ответственность будет установлена следствием. Членами следственной комиссии от России стал адмирал Дубасов, от Англии – адмирал Бьюмонт. Россия пригласила в комиссию Францию, которая назначила адмирал Фурнье, Англия – США, представителем которых был адмирал Дэвис. Председателем был избран Фурнье. 22 декабря 1904 года комиссия собралась в Париже и выбрала пятым членом австрийского адмирала Шпауна. Заседания комиссии продолжались с 9 января по 25 февраля 1905 года.

В ходе расследования выяснилось, что японских миноносцев никто не видел, кроме русских моряков, которые с самого выхода из Балтийского моря предполагали, что в пути должны подвергнуться нападению. Доклад комиссии сводился к следующему: суда рыболовной флотилии не совершили никаких враждебных действий по отношению к русским кораблям и открытие огня не имело никаких оснований. Ответственность за инцидент падала на командующего 2-й Тихоокеанской эскадрой вице-адмирала Рожественского.

По мнению В.А. Теплова, автора вышедшей в 1905 году в свет книги «Происшествие в Северном море», русская делегация располагала неопровержимыми доказательствами о закупке японцами английских миноносцев, сведениями об их командах и планах нападения на эскадру, но не могла предъявить на суде ни одного убедительного довода о присутствии у Доггер-банки японских кораблей.

На самом деле, у России были конкретные доказательства английской провокации. Проблема была в том, что эти доказательства представил резидент нашей нелегальной разведки в Англии под позывным «Гартинг». Опубликование его информации неминуемо бы привело к провалу как самого «Гартинга», так и всей его с таким трудом созданной сети шпионов и осведомителей. Поэтому, после определенных колебаний наш Генеральный штаб на эту жертву не пошел. Кстати, и сегодня о деятельности разведывательной сети «Гартинга» в Англии нам почти ничего не известно, как ничего не известно о самом «Гартинге». Что тут можно сказать, российская военная разведка умела работать!

Между тем представитель России вице-адмирал Дубасов с досадой доносил в Петербург: «…В присутствии миноносцев я сам, в конце концов, потерял всякую веру, и отстаивать эту версию при таких условиях было бы, разумеется, невозможным». К числу «таких условий» следует отнести и полную невозможность каким-либо образом использовать агентурные данные «Гартинга» в качестве доказательств и аргументов русской стороны при судебном разбирательстве инцидента. Русская делегация предполагала вызвать в качестве свидетелей команду шхуны «Эллен», завербованную «Гартингом» и, по его донесению, якобы видевшую в море японские миноносцы. Однако в ответ на телеграмму Дубасова о вызове в суд указанных свидетелей директор Департамента полиции Лопухин прислал 26 октября 1904 года начальнику Главного морского штаба письмо следующего содержания: «Ввиду сохранения тайны организованной в датских водах охраны, мною было предложено “Гартингу” исключить из нее шхуну “Эллен” вовсе, обеспечив всеми средствами об умолчании при допросе о существовании охранной организации. Ныне “Гартинг” телеграфирует, что в случае необходимости подвергнуть допросу экипаж названной шхуны не представляется возможным обеспечить умолчание о существовании организации русского правительства».

В итоге Дубасов проголосовал против доклада комиссии: он считал вину Рожественского недоказанной, отмечая, «что поблизости от русской эскадры находились подозрительные суда, которые и вызвали огонь». Рожественский получил загодя предупреждение о подозрительных миноносцах, находящихся в Северном море. Поэтому для него не была неожиданной радиограмма транспорта «Камчатка», отставшего от эскадры, о том, что он атакован неизвестными кораблями и выпустил в ответ триста снарядов. Офицеры флагманского броненосца «Князь Суворов» также заметили подозрительное судно, после чего Рожественский приказал открыть огонь…

Дубасову пришлось нелегко, но он был калач тертый, да и дипломатическую школу на Дальнем Востоке тоже прошел неплохую.

– То, что совершили русские моряки, иначе как пиратством не назовешь! – начали обсуждение адмиралы европейских держав.

– Почему же? – невозмутимо парировал Дубасов. – История знает примеры недоразумений и почище.

– Например? – откинулся в кресле адмирал Бьюмонт.

– Пожалуйста, – Дубасов разгладил свою окладистую бороду. – Во время «боксерского восстания» в Китае английские моряки убили нескольких русских матросов, хотя мы были союзниками.

Англичанин потускнел:

– Это произошло по ошибке, и мы тут же принесли свои извинения.

– За инцидент у Доггер-банки мы тоже принесли свои извинения, а семьям погибших моряков наше правительство выплатило шестьдесят пять тысяч фунтов стерлингов. И это притом, что британское правительство семьям наших матросов не выделило ни копейки.

В конце концов, все уперлось в неизвестный миноносец, который оставался на месте инцидента в течение всей ночи, но так и не оказал помощи погибающим английским рыбакам.

– Где же ваше человеколюбие? – снова стали напирать на Дубасова адмиралы-эксперты. При этом почему-то больше других горячился австриец, желая, наверное, показать, что и он тоже в морских делах кое-что понимает.

– По моим данным, «неизвестный миноносец» как раз и был одним из тех, кто атаковал ночью наши корабли! – парировал российский адмирал.

– У нас сведения иные! – покачал головой англичанин, закуривая сигарету.

– Кто-то из нас ошибается! – ухмыльнулся Дубасов. – Но дело в том, что в ночь нападения все русские миноносцы уже находились во французском порту Брест, так как шли впереди эскадры. Об этом хорошо известно французским властям.

Представитель Франции тут же полистал бумаги и утвердительно закивал головой:

– Да, мы подтверждаем этот факт!

– Но рыбаки могли принять за миноносец вашу плавмастерскую? – пытался спасти положение англичанин.

– Я думаю, что даже австрийские рыбаки никогда бы не спутали огромную плавмастерскую с 250-тонным миноносцем. Что же тогда говорить об английских моряках? – ответил Дубасов.

Следственная комиссия зашла в тупик: адмиралы не знали, что делать дальше. Было совершенно очевидно, что российская сторона в происшедшем не виновата, а за инцидентом кроются какие-то темные политические игры, в которые экспертов не посвящали. Англичанин пытался, правда, еще сохранить лицо и поднял вопрос о том, что для доказательства невиновности Рожественского необходимо найти хотя бы один из неизвестных миноносцев или хотя бы выловить торпеду. Но на этот раз против упрямого британца выступили французский и австрийский адмиралы.

– Найти миноноску в Европе то же самое, что иголку в стоге сена! – одернул своего коллегу француз.

– А мина Уайтхеда имеет клапан самозатопления, который срабатывает по прохождении определенной дистанции! – заявил австриец и ядовито добавил: – Странно, что британские моряки об этом не знают!

А затем Дубасов напрямую обратился к адмиралам – членам международной следственной комиссии, заслуженным и опытным морякам.

– Господа, я предлагаю вам ответить лишь на один вопрос, – сказал он. – Прав ли был адмирал Рожественский, ведший эскадру из 48 разнообразных судов, когда, неся колоссальную ответственность, под давлением всех агентурных сведений и сообщений с судов самой эскадры, он принял меры для охраны эскадры и в известный момент открыл стрельбу? Как бы вы поступили на его месте, господа?

И адмиралы – настоящие моряки, забыв о полученных политинструкциях единодушно взревели:

– Расстреляли бы всех, к чертовой матери!

В итоговом докладе комиссии международные комиссары признали «приятным долгом единодушно заявить, что адмирал Рожественский лично сделал все, что было возможно, с начала до конца, чтобы воспрепятствовать стрельбе в рыболовов, узнанных как таковых». В заключительном же абзаце документа было сказано, что все проведенные экспертной комиссией разбирательства «не бросают никакой тени на военные способности или на чувства человечности адмирала Рожественского и личного состава его эскадры». Поскольку британская пресса после Гульского инцидента выступала с резкими антироссийскими заявлениями (звучали требования немедленно вернуть 2-ю Тихоокеанскую эскадру в Кронштадт, а вице-адмирала Рожественского предать суду военного трибунала), то этот вывод защищал честь России и ее военно-морского флота на международном уровне.

Выяснив фактическую обстановку Гульского инцидента, комиссия сочла свою обязанность исполненной. Остальное, т. е. соглашение Англии с Россией относительно размера вознаграждения жертвам катастрофы, было совершено дипломатическим путем.

Работа международной следственной комиссии и поведение на ней представителей Англии и России произвела на непосвященных весьма странное впечатление. «Вина» России была вроде бы установлена, а это, прежде всего, и было нужно следственной комиссии, в которой первую скрипку играла Англия. Однако при этом все члены трибунала – четыре адмирала, – категорически отрицая факт присутствия миноносцев близ Доггер-банки, также категорически единодушно не подтвердили виновность адмирала Рожественского и офицеров эскадры. С каждым днем заседания трибунала англичане становились всё более сговорчивыми, и дело практически «закончилось ничем», если не считать денежного штрафа в 65 000 фунтов стерлингов, который и был выплачен Россией за убытки, причиненные инцидентом. Поиск истины принесли в жертву соображениям политики.

Что же касается «разбора полетов» по поводу обстрела «Авроры», то в России было уже не до того. Страна терпела поражение в Русско-японской войне: 20 декабря 1904 года генерал Стессель подписал акт о капитуляции Порт-Артура…

На этом в Гульском инциденте была, собственно говоря, и поставлена точка. Почти безнадежное дело было блестяще выиграно. Сам Дубасов исходом дела был доволен:

– Какую-никакую, но помощь нашему флоту я все же оказал!

– Дубасов предотвратил возможное военное столкновение с Англией и спас честь России! – так охарактеризовал результаты адмиральского труда император.

От Николая II Дубасов получил высочайшую благодарность и вензеля генерал-адъютанта.

Что же касается Гульского инцидента, то историки к единому мнению так до сих пор и не пришли. Звучат самые различные версии. Так, в частности, по мнению современного немецкого историка Г. Гейндорна, Германия пыталась стравить Россию и Британию. Вслед за ним современный российский исследователь А. Гребнев считает версию о «немецком следе» в этом деле хоть и неожиданной, но вполне логичной. Косвенно ее правдоподобность подтверждает реакция на произошедшее немецкой прессы: газетчики взахлеб смаковали возможные подробности гипотетической русско-английской войны, которая, по их мнению, вот-вот могла начаться в результате инцидента.

Следует отметить, что в конце 1904 года Берлином был сделан шаг к заключению возможного русско-германского союза. Встречный дипломатический маневр был задуман в ответ на создание англо-французской Антанты. По мере того как Россия терпела поражение в войне с Японией, Германия решилась на попытку склонить императора Николая II к заключению союза. Борьба за разрушение Антанты и франко-русского союза сопровождалась возобновлением борьбы за доминирование на русском рынке. Следствием этого стало подписание летом 1904 года торгового договора между Россией и Германией, который широко открывал путь в Россию для германских товаров и для германского капитала. Кроме того, германские судовладельцы снабжали углем эскадру вице-адмирала Рожественского.

Германская дипломатия уже давно поджидала удобного момента, чтобы выступить с «союзническим» предложением. Более того, по словам германского имперского канцлера Бюлова, Вильгельм II ожидал Русско-японскую войну «с едва сдерживаемым нетерпением».

Когда же у России начались проблемы на фронте, кайзер предложил Николаю II положить совместно конец враждебным России поползновениям, образовать «комбинацию» против Англии и сообща принудить Францию присоединиться к России и Германии. Иными словами, Вильгельм II вел борьбу против пока еще «двучленной Антанты».

Вильгельм неоднократно выдвигал Николаю II предложение «слить» Тройственный союз и франко-русскую группу в одну большую «Континентальную Лигу». Такая комбинация из пяти великих европейских держав, по мнению Вильгельма II, не только обеспечила бы европейский мир, но и смогла бы положить предел подавляющему господству Англии во всех колониальных вопросах.

Первоначально Николай II, напуганный возникшими осложнениями с Англией, ответил согласием и попросил Вильгельма II прислать проект соответствующего договора. Этот проект состоял из трех статей. Первая статья проекта гласила: «…если одна из двух империй подвергнется нападению со стороны одной из европейских держав, союзница ее придет к ней на помощь. В случае надобности обе союзницы будут также действовать совместно, чтобы напомнить Франции об обязательствах, принятых ею на себя согласно условиям договора франко-русского союза».

Однако уже в проекте договора было заложено прямое давление на Францию со стороны Германии. Более того, осуществление проекта означало либо создание антианглийского континентального блока под руководством Германии, либо разрыв франко-русского союза.

Следует также отметить, что, когда проект договора был доставлен в Петербург, Николай II предложил кайзеру показать его французам. Конечно, для германского правительства это означало срыв всего его замысла: думается, что Германии нужно было поставить Францию перед совершившимся фактом русско-германского соглашения.

В итоге по требованию Германии 12 декабря 1904 года ей была гарантирована вооруженная помощь России в том случае, если у Германии возникнет конфликт с Англией из-за угольных поставок русскому флоту.

Итак, Николай II отказался заключить союз с Вильгельмом без ведома Франции по нескольким причинам. Во-первых, заключение такого союза было бы равносильно разрыву франко-русского союза; это означало бы ссору с Францией и неизбежную конфронтацию с Англией. Во-вторых, такой результат поставил бы Россию в полную зависимость от Германии как в политическом, так и в экономическом отношениях. В-третьих, в случае ориентации на Германию Николаю пришлось подчиняться ей в вопросах международной политики.

Кроме этого, Франция, в свою очередь, только что, после Гульского инцидента, буквально заставила Англию проявить сдержанность по отношению к России. Французская республика желала англо-русского сближения, а также восстановления мощи России. Поэтому в Париже не желали, чтобы «старый» союзник подвергся нападению «нового».

Нет сомнения, что во Франции опасались, прежде всего, за свое будущее, а именно: не задумает ли Вильгельм II напасть на Францию, чтобы, пользуясь удобным случаем, ослабить ее на несколько десятков лет.

Таким образом, несмотря на желание кайзера Вильгельма добиться максимально тесного союза с Николаем, российскому императору, невзирая на неудачи в войне с Японией, удалось удержать европейское равновесие.

А между тем 2-я Тихоокеанская эскадра продолжила свой путь на Дальний Восток. Вскоре ее главные силы обогнули Африку, часть кораблей прошла через Суэцкий канал. 16 декабря Рожественский достиг Мадагаскара. Там его застала новость, поставившая под вопрос дальнейшее плавание эскадры, – известие о падении Порт-Артура и гибели там 1-й Тихоокеанской эскадры.

Встал вопрос, что делать дальше? Идти ли дальше, чтобы попытаться прорваться во Владивосток, или сразу повернуть обратно. После тягостных раздумий Николай II принял решение продолжить движение эскадры на Дальний Восток, предварительно усилив ее несколькими старыми кораблями, имеющими крайне ограниченную боевую ценность. Но это было последнее, что можно было еще выгрести с Балтики… Правда, оставался еще достаточно мощный Черноморский флот, но здесь уже подсуетилась Англия, фактически запретив туркам выпускать наши корабли из Черного моря.

И все же надежда на победу в войне еще оставалась. Несмотря на понесенные поражения, наша Маньчжурская армия постоянно увеличивала свой боевой состав и количество вооружения.

В то же время Россия почти не ощущала экономических и финансовых затруднений в связи с войной. Урожай 1904 года был обильным, промышленность снова увеличила свое производство. Налоги поступали как в мирное время; а золотой запас Государственного банка возрос за год на 150 миллионов рублей и превышал количество банкнот в обращении. Что касается военных расходов (составивших за первый год войны около 600 миллионов), то они были покрыты отчасти свободной наличностью казначейства (бюджетными остатками прошлых лет), отчасти займами. Время работало в пользу России.

Понимая ситуацию, Англия и Япония взяли курс на финансирование беспорядков внутри России. Если до этого Лондон лишь финансово поддерживал революционеров-эмигрантов и их антироссийскую прессу, то теперь он решился, во имя победы в Большой Игре, вызвать социальную революцию в России, нисколько не думая о ее возможных последствиях.

В начале 1905 года на Маньчжурском фронте воцарилось трехмесячное затишье, противники зализывали раны и готовились к новым боям. Русское командование предполагало использовать месяц, остававшийся до прибытия японской армии генерала Ноги из-под Порт-Артура, для нанесения противнику решительного удара. Армии стояли друг против друга на фронте в несколько десятков верст, причем восточное крыло обеих армий растягивалось по гористой местности, центр – на Шахэ – был сильно укреплен, а западное крыло стояло на плоской равнине реки Ляохэ (и ее притока Хунхэ).

12 января началось сражение при Сандепу – самое спорное сражение за всю войну. Русская армия имела несомненное численное превосходство. Первые удары были нанесены врагу неожиданно. И все-таки сражение продолжалось четыре дня при 20-градусном морозе. Наши потери составили около двух тысяч убитыми и 11 тысяч ранеными, японские – 10 тысяч. Увы, русской армии так и не удалось разгромить японцев.

А вскоре прибытие армии генерала Ноги улучшило положение в пользу японцев.

А затем было еще более неудачное Мукденское сражение. В нем русская армия потеряла до 90 тысяч человек, японцы около 70 тысяч. При этом нам пришлось отступить почти на полтораста верст. Тем не менее русская армия осталась все еще грозной боевой силой, а японцы, несмотря на победу, были сильно истощены. 25 февраля японцы заняли Мукден. 5 марта был опубликован приказ государя об увольнении Куропаткина с поста главнокомандующего и о назначении на его место генерала Линевича.

А вскоре окруженный со всех сторон пал после долгой героической обороны Порт-Артур. Перед капитуляцией нашими моряками были затоплены остатки 1-й Тихоокеанской эскадры.

Тем временем 2-я Тихоокеанская эскадра вице-адмирала Рожественского прибыла на Мадагаскар. Ситуация для нее резко осложнилась. Если раньше 2-я эскадра должна была соединиться с 1-й и уже сообща громить японцев на море, то теперь Рожественский мог рассчитывать только на свои силы. А этих сил было явно недостаточно. Надо было или возвращать 2-ю эскадру на Балтику, или все же попытаться прорываться уже в неблизкий Владивосток. В Петербурге долго не могли решить, как поступить. Наконец, Николай II принял роковое решение – продолжить плавание на Дальний Восток, а там попытать счастья в прорыве к Владивостоку.

Простояв свыше двух месяцев у Мадагаскара, эскадра Рожественского двинулась по указанному маршруту. Чтобы подсластить пилюлю, ее, правда, усилили 3-й Тихоокеанской эскадрой контр-адмирала Небогатова (броненосец, 3 броненосца береговой обороны и броненосный крейсер). Увы, данное решение было сомнительным, так как все эти корабли были старыми.

Разумеется, движение русской эскадры на Дальний Восток было огромным риском. Но ее возвращение в Балтийское море было бы всеми воспринято как отказ от борьбы. Ни Николай II, ни его ближайшее окружение не пожелали посмотреть правде в глаза. Всем хотелось верить в чудо.

28 марта эскадра Рожественского в полном составе прошла Малаккский пролив. 26 апреля в бухте Ван-Фонг 3-я эскадра присоединилась к главным силам 2-й Тихоокеанской эскадры. В этот день Рождественский издал приказ: «Японцы беспредельно преданы престолу и родине, не сносят бесчестья и умирают героями. Но и мы клялись перед престолом Всевышнего. Господь укрепил дух наш, помог одолеть тяготы похода, доселе беспримерного. Господь укрепит и десницу нашу, благословит исполнить завет Государев и кровью смыть горький стыд Родины».

14 мая русская эскадра вошла в Цусимский пролив. В ходе состоявшегося затем печально известного Цусимского сражения наша эскадра, несмотря на массовый героизм моряков, потерпела сокрушительное поражение. Буквально в первый же час боя вопрос о победителе был снят. Первым затонул от артиллерийского огня японцев броненосец «Ослябя» (его командир В.И. Бэр до последней минуты жизни руководил спасением команды, предпочтя погибнуть вместе с кораблем). Чуть позднее превратился в пылающий факел флагман Рожественского броненосец «Князь Суворов». Сам вице-адмирал получил несколько ранений. Одно из них было тяжелым и вывело русского командующего из строя. При этом команда тонущего броненосца «Князь Суворов» до последнего вела огонь по миноносцам врага из единственной оставшейся малокалиберной пушки и даже из винтовок! После выхода из строя «Князя Суворова» героически вели за собой эскадру и погибли вместе со своими командами командиры эскадренных броненосцев «Александр III» и «Бородино» Н.М. Бухвостов и П.И. Серебренников.

Несколько раз в ходе дневной части сражения японцам откровенно повезло. Сначала не разорвался крупнокалиберный снаряд, попавший в район мостика броненосца «Микаса», где находился командующий японским флотом адмирал Того со своим штабом. Еще одним примером нашего невезения стало попадание крупнокалиберного снаряда в кормовую башню броненосца «Фудзи». Мало того что от взрыва, пробившего броню снаряда, почему-то сразу не сдетонировал боекомплект, так возникший в башне пожар затушило сильным напором воды из перебитой крупным осколком трубы гидропривода поворота башни. Боекомплект опять не взорвался! А ведь этот взрыв наверняка отправил бы японский броненосец на дно и мог изменить весь ход сражения…

Уже под вечер, когда исход боя стал окончательно ясен, фортуна не дала русским морякам даже утешительного приза. Пробивший броню другого броненосного крейсера японцев наш крупнокалиберный снаряд залетел в его машинное отделение и… опять не взорвался. Понятно, что случилось бы с вражеским кораблем, взорвись снаряд рядом с паровыми котлами, находящимися под давлением.

Ночью разрозненные остатки 2-й Тихоокеанской эскадры подверглись массированным атакам японских миноносцев. Оставшиеся под командой Небогатова пять кораблей утром следующего дня оказались окружены всей эскадрой Того. Небогатов спустил флаг, оправдываясь тем, что спасает «две тысячи молодых жизней». С этим позорным решением многие были не согласны. В их числе оказался и командир легкого крейсера «Изумруд» барон В.Н. Ферзен. Приказав дать полный ход, он прорвался между сходящимися вражескими колоннами и ушел от погони, пользуясь тем, что в японском флоте не было крейсера, способного угнаться за «Изумрудом».

Остальные наши корабли, поодиночке двигавшиеся к Владивостоку, такого преимущества над врагом не имели. Но и их команды предпочли сдаче в плен смертельную схватку с противником без шансов на успех. Героически погибли в неравном бою с врагом эскадренный броненосец «Наварин», броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков», крейсера «Дмитрий Донской», «Владимир Мономах», «Адмирал Нахимов», «Светлана» и несколько эскадренных миноносцев.

В результате Цусимского сражения наши потери составили два десятка кораблей, причем были потоплены шесть из семи броненосцев, а седьмой – сдался в плен. Общие потери в людях составили почти пять тысяч человек. Это была настоящая национальная катастрофа.

Известие о Цусимской катастрофе поразило Николая II, до последней минуты верившего в успех. «На душе тяжело, больно, грустно», – записал он 18 мая. Поражение флота снова ставило на очередь вопрос – возможно ли продолжать войну? В этом начинали сомневаться в ближайшем окружении императора.

Цусимский бой произвел на всех в мире сильное впечатление, создав представление о полном торжестве Японии в этой войне. Однако за границей итоги Цусимы вызвали неожиданное изменение настроения правящих элит. Так, США почувствовали, что торжество Японии на море может начинать угрожать и их интересам. Германский кайзер Вильгельм писал Николаю: «Поражение флота отнимает всякую надежду на то, чтобы счастье повернулось в твою сторону…» Вильгельм советовал пойти на мир.

В тот же день Вильгельм вызвал американского посла Тоуэра и заявил ему:

– Положение в России настолько серьезно, что, когда истина о последнем поражении станет известна в Петербурге, жизнь царя подвергнется опасности и произойдут серьезные беспорядки. Я прошу президента Рузвельта предложить России свое посредничество.

Только не надо думать, что Вильгельм искренне сострадал своему троюродному племяннику! Просто он увидел в создавшейся ситуации возможность разрушить франко-русский союз…

23 мая Рузвельт телеграфировал послу Мейеру, чтобы тот добился встречи с Николаем II. Встреча состоялась в Царскосельском дворце.

Мейер прочел инструкции Рузвельта и произнес речь о необходимости скорейшего заключения мира. Николай слушал молча, только когда американский посол сказал, что мир легче заключить, пока нога неприятеля еще нигде не ступила на русскую землю, он откликнулся, ответив:

– Да-да, конечно! Я согласен на переговоры, но при условии предварительного согласия Японии. Ни у кого не должно было создаться представление, будто Россия просит мира!

25 мая состоялось военное совещание под председательством Николая. В нем участвовали великие князья Владимир и Алексей Александровичи, военный министр Сахаров, морской министр Авелан, министр двора барон Фредерикс, командующий войсками Приамурского округа генерал Гродеков, генералы Гриппенберг, Рооп и Лобко, адмиралы Дубасов и Алексеев.

За мир высказались великий князь Владимир Александрович и адмирал Алексеев. При этом все сошлись на том, что Сахалин и Камчатку без флота защитить не удастся. Первым против мира, основанного на поражении, выступил адмирал Дубасов. Его поддержали генерал Сахаров, барон Фредерикс, а также генерал Рооп, добавивший:

– Считаю, что для продолжения войны желательно созвать Земский собор.

В результате никакого решения принято не было. Вопрос о продолжении войны остался открытым. Впрочем, Николай согласился на переговоры.

Тогда же президент США Рузвельт предложил «в интересах человечества» сойтись для переговоров, чтобы положить предел «ужасающей и прискорбной борьбе». Япония 28 мая изъявила согласие на переговоры; 29 мая предложение Рузвельта было опубликовано. После недолгого спора о месте созыва мирной конференции было решено созвать ее в Вашингтоне.

На самом деле все на фронте было для нас не так уж плохо. Японская армия так и не сдвинулась с позиций, занятых ею после Мукдена. Была закончена постройкой Кругобайкальская дорога и Транссибирская дорога пропускала уже до 18–20 составов в день. В результате подкрепления сплошным потоком двинулись из России в Маньчжурию. Всем военным специалистам было понятно, что, несмотря на понесенные поражения, русская армия нарастила свои силы в Маньчжурии и достигла решающего превосходства в силах и вооружении, тогда как японцы находятся на пределе своих сил.

Куропаткин в те дни писал Витте: «Даже теперь, после уничтожения эскадры Рожественского, России надо продолжать борьбу, и победа (японцев) на море не должна нас особенно тревожить, ибо японцы и до сих пор хозяйничали на море… Но на суше мы стоим тверже, чем стояли когда-либо, и имеем много шансов выйти победителями при новом кровопролитном столкновении… Японцы напрягли крайние усилия… Они дошли до кульминационного пункта. Мы же еще только входим в силу… Неужели хоть на полгода времени нельзя вдохнуть в интеллигенцию России чувство патриотизма?.. Пусть, по крайней мере, не мешают нам продолжать и с почетом окончить… трудное дело борьбы с Японией».

Витте на это ответил совершенно в ином тоне: «Нужно пожертвовать всеми нашими успехами, достигнутыми за последние десятилетия… Мы не будем играть мировой роли – ну, с этим нужно помириться».

Возможно, все бы еще можно было исправить и закончить войну победой, но началась первая русская революция (во многом инспирированная англичанами) и в Петербурге стало уже не до далекой Маньчжурии и Кореи…

С весны 1905 года между Вильгельмом II и президентом Теодором Рузвельтом шли переговоры о скорейшем прекращении войны на Дальнем Востоке. Рузвельт объяснял германскому послу:

– Формула проста. Надо будет радоваться, если результат войны сведется к тому, что русские и японцы останутся лицом к лицу, уравновешивая друг друга, те и другие – ослабленные!

Это вполне устраивало и кайзера.

– Я предлагаю вашему американскому президенту сразу же после заключения мира начать активно действовать в Китае! – передавал он уже через американского посла. – С другой стороны, я, как и он, обеспокоен возможностью оккупации Японией русского Дальнего Востока, так как это чрезмерно ее усилило бы.

Как отмечал Рузвельт в те дни: «Если японцы добьются победы, не только славяне, но и все мы должны будем считаться с огромной новой силой в Восточной Азии. Победа сделает Японию саму по себе гигантской силой на Востоке, потому что другие заинтересованные нации имеют разнообразные интересы, множество забот, двойные ноши, в то время как у Японии будет одна забота, один интерес, одно бремя».

В июне Рузвельт высказался по поводу Японии еще более откровенно:

– Если японцы выиграют войну, это, возможно, будет означать борьбу между ними и нами в будущем. Я уже предостерег английское правительство, что оно сделает ошибку, если поддержит изгнание России из Восточной Сибири, где она должна стремиться сохранить пограничное трение с Японией.

Американцам было желательно сохранять в Китае и в Маньчжурии зону нестабильности, что позволяло бы США более активно вмешиваться в дела региона.

Николай II знал, что Рузвельту, как и кайзеру, выгоден скорейший мир на Дальнем Востоке и что ради этого они готовы поддержать Россию на мирных переговорах с Японией.

23 июля 1905 года в заливе Бьерке, близ Выборга сошлись две яхты «Гогенцоллерн» Вильгельма и «Полярная звезда» Николая II. Императоры встретились для обсуждения ситуации в Европе, «как простые туристы» (по словам Вильгельма).

После обмена салютами Вильгельм перебрался на яхту Николая. Там и прошли переговоры, которые длились два дня. Почти все это время, за исключением послеобеденных прогулок по палубе, родственники провели в беседах наедине. Только метались лакеи, меняя вины и закуски.

Вечерами из салона, где обосновались императоры, доносилась музыка – Вильгельм играл двоюродному племяннику ноктюрны Шопена.

В какой-то момент Вильгельм полез в карман и как бы случайно извлек оттуда проект договора о союзе между Россией и Германией. Одно из условий заключалось в том, чтобы сообщить Франции о таком соглашении после его подписания и предложить ей, если она того пожелает, присоединиться к России и Германии. По позднейшим воспоминаниям кайзера, Николай II, прочитав проект, заявил:

– Превосходно. Я согласен.

– Тогда, может, ты подпишешь документ? – небрежно произнес Вильгельм. – Это будет напоминать мне о нашей встрече.

Николай II без раздумий поставил свое имя на документе, Вильгельм торжествовал. Со слезами радости на глазах он сказал:

– Наши общие предки смотрят на нас с небес и с восторгом одобряют наши действия.

Затем Николай II вызвал, сопровождавшего его морского министра Бирилева. Войдя в салон, среди недопитых бутылок адмирал увидел исписанный лист бумаги. Прикрыв ее ладонью, Николай предложил Бирилеву:

– Алексей Алексеевич – это договор о русско-германском союзе. Подпишите его, не читая!

Что и говорить, приказ был более чем странный!

Николай протянул министру бумагу. Макнув ручку в чернильницу, Бирилев послушно ее подписал.

Подписи императоров уже были. Причем кайзер, без лишней скромности, подписался: «Вильгельм Великий».

А договор действительно был потрясающий! Ничего подобного в истории России еще не было. Во-первых, по нему Россия обязывалась защищать Германию в случае войны с Францией! И это притом, что по уже действовавшему союзному договору Россия уже была обязана защищать Францию в случае войны с той же Германией. В свою очередь, кайзер обязывался защищать Россию от нападения «любой из европейских держав». Но от какой именно, в договоре не указывалось. Если подразумевалась Франция, то с ней Россия была в союзе и в защите от нее не нуждалась. От Австрии и Италии? Но обе в союзе с самой Германией. Испания? Но она никаких споров с Россией не имела! Остается Англия, которая, возможно, и подразумевалась.

На этом встреча двух императоров в финских шхерах и закончилась.

Весть о Бьеркском соглашении вызвала шок в европейских столицах, включая Петербург. Сергей Витте, встретив адмирала Бирилева, спросил:

– Вы знали, что подписывали?

Бирилев, будучи человеком честным, ответил прямо:

– Не знал!

– Как же вы подписали?

Бирилев развел руками:

– Призвав меня, государь спросил: «Вы мне верите, Алексей Алексеевич? В таком случае подпишите эту бумагу. Вы видите, она подписана мною и германским императором… Я желаю, чтобы ее скрепил мой министр». Тогда я взял и подписал!

– Вот это да! – только и сказал пораженный Витте.

Ситуация была, прямо скажем, весьма скандальная. Российский истеблишмент пришел к выводу, что Николая II напоили и обманули.

Когда Николай уведомил о договоре Ламсдорфа, который пришел в ужас по поводу «поспешности» принятого решения, Николай II совсем сник и сам уже понимая, что совершил совершенно недопустимое и антигосударственное.

– Может быть, нам сообщить о договоре с кайзером в Париж и попросить французов присоединиться к нему? – вопросил он Ламсдорфа.

– Не думаю, ваше величество, что это хорошая идея! – тактично ответил тот.

– Да, я совершил огромную ошибку. Цари тоже могут ошибаться! – со слезами на глазах оправдывался Николай перед своим министром. – И теперь я вас просто умоляю ее исправить! Сделайте все возможное и невозможное, чтобы подписанный мной договор признать недействительным!

– Я сделаю все, что только смогу! – деликатно ответил Ламсдорф. – Впрочем, все не так уж плохо. По крайней мере, мы хорошо всколыхнули европейское политическое болото и сейчас оно пускает пузыри…

Действительно, известие о свидании в Бьерке и подписанном договоре между Николаем и Вильгельмом резко изменило международную обстановку в пользу России.

Для французов запрос Николая II о союзе с немцами стал сигналом к прекращению политики уступок Германии и возобновлению активного союза с Россией. В своем ответе Ламсдорфу министр иностранных дел Рувье заявил, что Франции вполне достаточно союза с Россией. «Союз с Германией невозможен, – писал Рувье Ламсдорфу, – нация не вынесет сближения с Германией, правительство обязано считаться с чувствами нации». Перспектива русско-германского союза сильно встревожила и Англию, где набирали силу антигерманские настроения. Поэтому следствием Бьерке стало как возобновление активного франко-русского сотрудничества, так и начало сближения с Англией. Произвела встреча двух императоров и на президента США. Именно после Бьеркского свидания начинается активная посредническая деятельность президента США Рузвельта по организации мирных переговоров России и Японии.

Вскоре посол в России Чарльз Гардинг кое-что разнюхал о секретном соглашении в Бьерке. Видимо, кое-какие телодвижения Гардинг все же сделал, так как Николай на встрече с послом Германии был предельно откровенен:

– Сейчас Англия старается добиться от нас соглашения по вопросу об азиатских границах, при этом все еще находясь в рамках англо-японского союза. Поэтому я не имею ни малейшего желания начинать с ней переговоры.

Увы, не все уже зависело лично от настроения российского императора. Решающую роль в данном случае все же играли факторы объективного характера, а они были за сближение с Туманным Альбионом. Локомотивом этого сближения выступила популярная газета «Новое время», авторы которой пропагандировали идею необходимости поддержания статус-кво между Англией и Россией на Среднем Востоке, в Центральной Азии и на Дальнем Востоке.

Каждый день Гардинг лично вырезал ножницами статьи «Нового времени», отдавая их для перевода и последующей отправки в Лондон.

Разумеется, участвовать в русско-германском союзе Франция категорически отказалась. Известие об этом пришло из Парижа, когда Россия и Япония начали консультации о мирных переговорах. Кайзер Вильгельм потирал руки, ведь именно после прекращения Русско-японской войны Бьеркский договор должен был автоматически вступить в силу. Вильгельм II говорил:

– Наше дело в шляпе! Война ослабила Россию и развязала нам руки с Востока. Бьерки послужат возвеличиванию Германии при помощи России. И все это без пролития капли крови и без единого пфеннига.

А затем было письмо Николая II Вильгельму II, которое стало для него ледяным душем: «Дорогой Вилли! При моей попытке выяснить, возможно ли склонить французское правительство присоединиться к нашему соглашению, на первых же шагах обнаружилось, что это является трудной задачей и что потребуется много времени для того, чтобы привести его к этому по его доброй воле. Иначе можно толкнуть Францию в объятия противника. Поэтому я полагаю, что Бьеркский договор не должен быть проводим в жизнь до тех пор, пока мы не узнаем, как к нему отнесется Франция».

Да, в принципе Николай был готов подписать договор с Германией, но с оговоркой: так как Франция пока не собирается примыкать к союзу России и Германии, то статья договора о военной взаимопомощи между двумя странами не будет выполняться Россией в отношении Франции в случае ее войны с Германией.

Надо ли говорить, что кайзер пришел в бешенство. Такой подлости от Ники он никак не ожидал. Первым делом Вильгельм попытался взять российского императора на испуг.

– Я категорически против трактовки договора вашим царем! – брызгал он слюной в лицо нашему послу Николаю Остен-Сакену. – Моя позиция непримирима! Я настаиваю, что договор должен соблюдаться в том варианте, каким он был подписан, безо всяких изменений.

Что ж, теперь Вильгельм даже не скрывал, что истинными его целями являлось насилие над Францией, к которому он хотел привлечь и Россию. Теперь же вся построенная им пирамида с грохотом рухнула…

Вторая по счету неудача Вильгельма II в создании «союза Центральных держав» стала его крупным дипломатическим поражением. Пытаясь спасти положение, кайзер обрушил на Николая поток телеграмм, в которых заклинал: «Мы подали друг другу руки и дали свои подписи перед Богом. Что подписано, то подписано». Однако эти телеграммы нисколько не трогали российского императора. Николай читал их с полным спокойствием и складывал в отдельную стопку на рабочем столе.

До сих пор историки спорят, кто кого на самом деле обвел вокруг пальца, подписывая договор в Бьерке. Долгое время в историографии считалось, что политическая игра немцев летом 1905 года вокруг союзного договора с Россией была крупным дипломатическим успехом Германии. Что Вильгельм ловко обманул своего наивного кузена вокруг пальца. Однако при более глубоком взгляде на эту проблему совершенно ясно, что именно Николай переиграл нахрапистого, но недальновидного Вильгельма.

Готовясь к мирным переговорам с Японией, Николай II четко заявил:

– Русские люди могут положиться на меня. Я никогда не заключу позорного или недостойного великой России мира.

Несколько иначе думали главы других держав. Симпатии Эдуарда VII, например, были, конечно же, на стороне Японии, поэтому он постоянно заявлял:

– Контрибуция Японии причитается как победителю, и она должна быть для России ошеломительной!

Того же мнения придерживался и президент США Теодор Рузвельт, сказавший германскому послу в США:

– Русский царь должен понять, что эта война им проиграна, и мир должен быть подписан с ясным осознанием того, что победители – японцы.

Местом мирных переговоров был выбран небольшой американский город Портсмут. Главой нашей делегации Николай назначил Сергея Юльевича Витте. Разумеется, обиды императора на Витте не прошли, но из всех кандидатур Витте был наилучшей, так как обладал трезвостью ума и умением выходить победителем в самых сложных обстоятельствах.

Сам Витте отнесся к своему новому назначению сдержанно, понимая, какой груз ответственности взваливают на его плечи. Одно дело руководить делегацией при подписании мир, будучи победителем, и совсем другое – после череды тяжелых поражений. Но отказаться от предложения Витте посчитал неуместным.

При назначении Николай II сказал Витте так:

– Сергей Юльевич, я хочу сразу очертить нашу «красную линию» – ни копейки контрибуции, ни одной пяди русской земли!

Перед отъездом в США Витте встретился с великим князем Николаем Николаевичем-младшим, возглавлявшим Совет Государственной обороны.

– Как вы оцениваете перспективы нашей армии? – спросил он великого князя.

– Больших поражений, подобных Ляояну и Мукдену, уже не будет. Сейчас армия в состоянии перейти в контрнаступление и оттеснить японцев за Ялу и Квантун. Господство на море, конечно, останется в японских руках, поэтому можно будет ожидать занятия противником Сахалина, но не более того.

– Все это так, но страна охвачена революцией, да и в казне нет средств на военные действия, так как возможность внешнего займа практически исключена. Нам нужен скорейший и прочный мир на Дальнем Востоке.

– Тогда надо все и заканчивать! – коротко ответил великий князь.

– Сейчас нам нужно пожертвовать всеми нашими успехами, достигнутыми на Дальнем Востоке в последние десятилетия. Нужно покончить со смутою в России и начать новую, деятельную жизнь разумного строительства, – продолжил излагать великому князю свои мысли Витте. – Нам нужно лет двадцать заняться самими собой и успокоиться во внешних отношениях. Да, мы не будем играть мировой роли – ну с этим нужно смириться. Главное, внутреннее положение.

– Я вас понял, Сергей Юльевич! – неопределенно кивнул ему Николай Николаевич-младший.

До Франции Витте доехал поездом, а там – пароходом через Атлантику до США.

Помощником Витте на переговорах определили посла в Вашингтоне барона Романа Розена, а секретарем делегации – Ивана Коростовца. Оба грамотные и толковые дипломаты. Японскую делегацию возглавлял министр иностранных дел барон Комура, ему помогал японский посол в США Такахира. Оба в сюртуках и нелепых цилиндрах, молчаливые и чопорные, японцы производили отталкивающее впечатление.

На этом Витте и сыграл. Зная, кто реально управляет Америкой, по прибытии в Нью-Йорк Витте первым делом встретился с банкиром Шиффом и его коллегами – Штраусом, Зелигманом и Давидсоном. В данном случае российскому министру пошла в зачет его жена-еврейка. В ходе беседы Витте заявил, что Япония полностью истощена, тогда как российский золотой запас России неисчерпаем. Банкиры встречей остались довольны, и уже на следующий день ведущие американские газеты сменили свой недоброжелательный тон в отношении к России на самый позитивный. Кроме этого, Витте пошел и к журналистам. Там он устроил настоящее шоу. Демонстрируя свою демократичность, Витте запросто отвечал на самые дурацкие вопросы о том, сколько водки он может выпить и катался ли верхом на медведе, рассказывал смешные анекдоты и фотографировался с детьми. После этого пришли в восторг уже журналисты.

«Вишенкой на торте» стало то, что, сойдя с поезда, Витте «демократично» пожал руку машинисту и поболтал с ним о проблемах с пароперегревателями и тормозными колодками. Репортеры писали, что Витте бросился целовать машиниста, так как свою карьеру министр начинал с паровозного кочегара. Коростовец отметил в дневнике, что «легенда о поцелуях с машинистом сделала для популярности Витте гораздо больше, нежели все наши дипломатические любезности…».

Униженные японцы щелкали зубами, но что-либо изменить не могли.

Тем временем Такахира буквально изводил американский МИД стенаниями, что каждый день войны с Россией обходился Японии в два миллиона иен:

– Всего же мы истратили на войну уже больше миллиарда иен и теперь вправе требовать с русских миллиардные контрибуции! – шипел он себе под нос и алчно скалил кривые зубы.

Государственный секретарь Элиу Рут лишь хмыкал на это в прокуренные усы:

– Не понимаю, кто кого победил? Русские радуются жизни и рассказывают анекдоты, а японцы только плачутся и жалуются!

Наконец, и японцы решили показать свою демократичность. Вооружившись черными зонтиками, они строем пришли в ближайшую христианскую церковь, мрачно отстояли службу и также строем вернулись обратно. Все это выглядело настолько нарочито и нелепо, что газеты ответили на «поход японцев» серией фельетонов и карикатур. После этого барон Комура и вовсе затаился в своем посольстве.

«Приезд Витте, – докладывал финансовый агент 23 июля 1905 г., – безусловно произвел во враждебном, даже злорадном к нам отношении американского общества как будто перемену; в части публики замечаются признаки симпатии к России; независимо от прекрасной – пока в общем – прессы мы окружены, благодаря уменью и такту Сергея Юльевича, всеобщим вниманием».

Президент Рузвельт, принимая Витте и Розена на своей даче в Остербее, сразу заявил, что России Сахалина не отстоять:

– Тем более, японцы уже на Сахалине, а у вас нет флота. Поэтому японцы никогда не уберутся с острова.

– Ну, это мы еще посмотрим! – многозначительно ответил российский министр.

Рузвельт меж тем продолжал наседать:

– Я настаиваю, чтобы вы оплатили все военные расходы Японии по японским чекам…

Не дав президенту закончить фразу, Витте его довольно грубо перебил:

– Русский народ не собирается «кормить» будущие войны Японии! Я буду вести переговоры, учитывая лишь те военные результаты Японии, каких она достигла, но свои «хотелки» японцы пусть оставят при себе!

Уже уходя, Витте заявил ошарашенному Рузвельту:

– И запомните, я категорически против заключения мира на условиях, задевающих честь России.

На следующий день российская и японская миссии отплыли в Портсмут по реке Ист-Ривер. Наша делегация – на борту президентской яхты «Мейфлауера», а японская – на борту крейсера «Дельфин». Прислуга японского министра волокла на крейсер тяжеленный бронированный сейф, в котором барон Комура хранил свои секреты. Витте поднялся на яхту с портфелем в руке.

С берега американцы флагами приветствовали идущие по реке корабли. Оркестры играли «Да здравствует Колумбия!». Витте с удовлетворением отметил, что российских флагов было намного больше, чем японских.

– Первый раунд схватки мы, кажется, выиграли! – сказал он стоявшему рядом на палубе Розену.

Портсмут оказался небольшим курортным городком, окруженным со всех сторон лесами. Для переговоров место было действительно подходящим. Российская делегация разместилась во второсортном отеле «Вентворт».

Вечером за чаем, помешивая ложкой сахар, Витте рассуждал с Розеном:

– Нам следует быть не только упрямыми, а агрессивно упрямыми. Я не исключаю, что в какой-то момент нам придется даже хлопнуть дверью. Россия способна еще довести войну до победного конца.

– Что ж, посмотрим, насколько у японцев крепки загривки! – кивал головой ироничный Розен.

Первый день конференции был посвящен процедурным вопросам.

И снова Витте сделал очередной сильный ход. Едва дипломаты расселись за переговорным столом, глава российской делегации громогласно заявил:

– А почему я не вижу журналистов? Мы собрались не как разбойники, которые делят добычу. Поэтому делегация России желает, чтобы переговоры проходили в обстановке максимальной гласности…

После этого американская пресса окончательно взяла нашу сторону.

На следующий день состоялось первое деловое совещание. На нем японцы решили сразу нанести нам нокаутирующий удар. Едва делегации расселись, Комура протянул Витте список японских требований, насчитывающий двенадцать пунктов.

– Это то, что мы заслужили по праву! – расплылся он в жутковатой улыбке.

Витте небрежно взял бумагу, бегло пробежался по ней глазами. Остановился на пункте номер пять, гласившем: «Сахалин и все прилегающие (к нему) острова, все общественные сооружения и все имущества (на Сахалине) уступаются Японии…»

Зевать отчаянно не хотелось, но Витте все равно демонстративно зевнул в кулак и вернул Комуре бумагу обратно.

– Извините, господа, но я думаю, на сегодня взаимного общения нам хватит. Продолжим завтра. Кстати, не потеряйте эту бумагу, может, она вам еще пригодится!

После это российская делегация покинула зал заседаний, оставив японцев в молчаливом недоумении.

На самом деле Витте, обладая прекрасной зрительной памятью, успел запомнить все пункты японских требований. А требовали японцы много. Они желали протектората над Кореей, отчуждения Квантуна с Порт-Артуром и железных дорог, построенных в Маньчжурии на русские деньги. Они хотели огромной контрибуции, которая бы разом погасила все их долги перед Англией и США. Они желали разоружения Владивостока и передачи наших кораблей, интернированных в иностранных портах. Ну, и, конечно же, мечтали владеть всем Сахалином. Особенно болезненно для престижа России было требование о выплате контрибуций и запросы по Сахалину.

Было очевидно, что отбиться от самурайских претензий по всем пунктам было трудно. Поэтому до поздней ночи в отеле «Вентворт» не гас свет. Там шло обсуждение ситуации и вырабатывалась стратегия поведения на следующее заседание.

На следующий день заседание началось с обмена мнениями о контрибуциях. Здесь японцев сразу поставили на место. В данном случае выступил барон Розен:

– Контрибуцию платят побежденные народы, чтобы неприятель поскорее убрался с их земли. Даже на Парижском конгрессе, после падения Севастополя, никто не осмелился требовать с России возмещения военных убытков. О чем же говорить сейчас нам с японцами!

Витте добавил:

– Господа! Россия согласна возместить японские расходы, но только те, что сопряжены с содержанием в Японии наших военнопленных. Мы оплатим все издержки, связанные с их содержанием и лечением, но не более того!

Японцы пытались протестовать, и Витте припечатал их фразой, которая мгновенно стала заголовком всех американских газет:

– Вот если бы японцы заняли Москву, только тогда можно было бы понять японские претензии. Но до Москвы им еще далеко, поэтому никакой выдачи кораблей из нейтральных портов, никакой уплаты контрибуции, никакой уступки русской территории и ограничения прав на использование КВЖД и вооружений на Дальнем Востоке не будет!

Уже уходя, барон Комура не выдержал:

– Не ведите себя здесь как победитель!

На это Витте только рассмеялся, причем нарочито громко, чтобы услышали журналисты:

– В этой войне нет победителей, а значит, нет и побежденных. Мы согласны, чтобы Япония, как и раньше, ловила рыбу у берегов Сахалина, но сам Сахалин уступать не намерены.

После этого Витте демонстративно громко распорядился узнать расписание пароходов, отплывающих в Европу. «Дело идет к разрыву! – писали американские газеты. – Японская лиса не в силах бороться с русским медведем».

При этом русская делегация продолжала радушно общаться с представителями прессы, тогда как японцы, по словам американского журналиста, «захлопывали им перед носом двери». Японцы ограничивали себя ежедневными «бессодержательными» бюллетенями, которые зачитывались в холле гостиницы, в которой жила японская делегация. Зато Витте был постоянно открыт для общения со всеми журналистами, вне зависимости от того, как они освещали ход переговоров.

Разумеется, Витте никуда не уехал, но нервы и японцам, и американцам пощекотал. Рузвельт был в ужасе. Он прекрасно понимал, что к этому времени симпатии американской общественности уже окончательно склонялись на сторону России, а американские газеты наперебой писали о грядущей «желтой опасности», которая от берегов Японии накатывается не только на Азию, но и на весь Тихий океан. Поэтому теперь, поддерживая Японию, президент мог загубить свою политическую карьеру.

А переговоры на следующий день в очередной раз оказались на грани срыва. Теперь камнем преткновения стал Сахалин. Поняв, что Витте ему не уговорить, президент Рузвельт телеграммой обратился к Николаю II, призывая его согласиться на уступку Южного Сахалина.

Уговаривать российского императора прибыл американский посол Джон Мейер, два часа убеждавший Николая согласиться на выплату Японии контрибуции и передачу ей Сахалина. Николай II стоял на своем:

– Россия не побежденная нация, она не находится в положении Франции 1870 года. Если понадобится, я сам отправлюсь на фронт.

На это Мейер указывал, что южная часть Сахалина была в русских руках всего тридцать лет, что Россия без флота все равно не имеет шансов вернуть остров. На это Николай ответил:

– В виде крайней уступки я готов согласиться на отдачу южной части Сахалина, но при условии, если японцы обязуются не укреплять ее, а северную половину вернуть без всякого вознаграждения.

29 августа было достигнуто принципиальное соглашение об условиях мира. Япония отказалась от требований выкупа Северного Сахалина. Россия уступала ей южную часть острова на условиях сохранения для русских судов свободного плавания по проливу Лаперуза и отказа японцев от использования этой территории в военных целях. В свою очередь, Япония отказалась от денежного вознаграждения и всех других своих требований.

По окончании переговоров был назначен торжественный молебен в честь прекращения войны в англиканской церкви Христа Спасителя, на который японская делегация демонстративно не явилась…

Окончательный договор был подписан 5 сентября.

К этому времени Россию уже сотрясали политические демонстрации, вооруженные мятежи, разгул терроризма, убийства государственных служащих и массовые забастовки. Все это имело конкретные цели. Да, Россия нуждалась в политических и социальных переменах, которые надо было провести уже давно. Однако то, что социальный взрыв произошел именно во время Русско-японской войны, конечно не было случайностью. Известный революционный провокатор поп Гапон оставил, например, следующее мемуарное «откровение»: «Мы решили распространить стачку на Судостроительный и Семяниковский заводы, где 14 тысяч рабочих. Я избрал именно эти заводы, потому что знал, что именно в это время они выполняют серьезные военные заказы для нужд фронта».

Потери России в войне погибшими и умершими от ран к этому времени составили около двухсот тысяч человек. При этом экономика России практически не испытала на себе влияния войны. Курс рубля был по-прежнему высок. Русская армия преодолела все тяготы и к моменту заключения мира была серьезно пополнена и сосредоточена для решающего удара.

Что здесь еще можно добавить? Только то, что в сложившейся внешней и внутренней ситуации условия Портсмутского мира для России можно признать вполне удовлетворительными. Да, международные позиции России оказались подорванными, а ее влияние на Дальнем Востоке значительно ослабло. Но в целом Россия, которой пророчествовали страшное политическое поражение, потерю территорий, полную утрату влияния в мире вышла из войны фактически непобежденной!

Несмотря на это, большинство русских людей восприняли исход войны и Портсмутский мир как оскорбление России. Их настроения хорошо выразил поэт Сергей Соловьев:

Когда в Токио пришло сообщение о подписанном мире и его условиях, в японской столице начались массовые погромы и беспорядки, стоившие сотен жизней. А самурайские сообщества объявили, что, если Комура осмелится вернуться на родину, он будет убит как предатель нации.

По возвращении в Петербург Витте был возведен Николаем II в графское достоинство. В своем дневнике Николай написал, что новоиспеченный граф от радости упал на колени и плача стал целовать ему руки, что императора неприятно удивило. А через несколько дней в питерских салонах Витте услышал ехидный смешок:

– Прибыл граф Полусахалинский.

Буквально через несколько дней Николай II издал манифест об окончании войны с Японией.

Что касается Витте, то заключение Портсмутского мира стало его последним личным аккордом в Большой Игре. В последующем он сосредоточился уже на внутренней политики России. Вернувшись в Россию, в октябре 1905 года Витте представил императору записку о необходимости политических реформ. Помимо этого, он участвовал в подавлении революционных выступлений. Именно по инициативе Витте был составлен знаменитый манифест 17 октября 1905 года, даровавший основные гражданские свободы и вводивший институт народного представительства – Государственную думу. Понимая, что Витте именно тот, кто может предотвратить разрушение государства, в том же октябре 1905 года Николай II назначает Витте председателем реформированного Совета министров. Таким образом, Витте достигает высшей точки своей карьеры. И Витте императора не подвел. Он делает все возможное, чтобы стабилизировать ситуацию в стране. При всем Витте был далеко не прост, по праву считаясь в российском истеблишменте признанным мастером закулисных интриг и махинаций.

В начале 1906 года Витте провел успешные переговоры с Францией по получению займа. Находясь в зарубежных странах, Витте, учитывая американский опыт, всегда уделял особое внимание общественному мнению и освещению в газетах действий российского правительства. Сегодня ряд историков считает, что реальный поворот в отношении Англии в русской политике начался в октябре 1905 года. Стало быть, начало процессу, который завершит классическую Большую Игру, дал именно Витте. Возможно, именно в этом и была его главная заслуга перед Россией.

Однако, несмотря на все это, своему премьеру Николай II до конца уже никогда не доверял. Более того, Николай просто боялся Витте. Поэтому едва положение в стране немного стабилизировалось, уже в конце апреля 1906 года он отправляет его в отставку. На этом с карьерой Витте было покончено навсегда. Наступало время новой политики, в которой места старым государственникам уже не было.

Находясь в отставке, Витте посвятил себя созданию монументальных воспоминаний, которые и сегодня являются настольной книгой историков. В 1907 году Сергей Юльевич Витте пережил покушение и умер в феврале 1915 года от менингита в Петрограде.

Узнав о смерти Витте, Николай перекрестился:

– Со смертью графа Витте погас большой очаг интриг. Сегодня я вздохнул с облегчением, так как вижу в этом знак Божий!

Что ж, правильно говорят, что нет пророка в своем отечестве…

Дальневосточный кризис, финалом которого стала Русско-японская война, разорвал, казалось бы, устоявшиеся шаблоны Большой Игры. Война России и Японии изменила развитие самих локальных конфликтов. Если раньше расстановку политических сил в регионах фактически регулировала Европа, то теперь стало понятно, что вне Европы появляются державы, способные вести независимую политику. Первой ласточкой этого процесса стала Япония, которая почти сразу после окончания конфликта с Россией стала предпринимать шаги, чтобы избавиться от английской опеки. К ужасу Лондона буквально за пару лет Япония дала понять, что продолжит наступательную политику в Тихоокеанском регионе. Это уже не устраивало Англию, но это устраивало Японию.

Увы, итоги Русско-японской войны нанесли еще один неожиданный удар Англии. Вообще-то он был вполне закономерен, но… его не просчитали.

Портсмутский мир вызвал бурю восторга у азиатских народов, в связи с победой «желтой» Японии над «белой» Россией. Хуже всего было то, что больше всего этому радовались в Индии, делая вывод, что если японцы одолели русских, то почему бы восставшим индусам не изгнать англичан? Таким образом, запущенный англичанами политический бумеранг вернулся обратно…

Первым понял всю опасность ситуации и сразу же забил в набат секретарь комитета имперской обороны Англии Джон Кларк.

– Поражение России, как ни странно, сразу же поставило вопрос о праве и возможности Англии управлять остальным миром и таким парадоксальным образом сделало больше для ослабления Британской империи, чем все шумные угрозы русского вторжения в Афганистан, – заявил он на заседании комитета. – Поэтому возникает законный вопрос: а правильно ли мы вообще делали, когда столь трепетно поддерживали Токио против Петербурга?

Кларка сразу же поддержали вице-король Индии Керзон и опытный игрок Большой Игры профессиональный разведчик Вэлентин Чайрол, формально числившийся в «Таймсе». Эти двое были уверены, что вступление Японии в «клуб» великих держав укрепит надежды индийских националистов опереться на Токио в борьбе за независимость.

Поразительно, но даже временное падение престижа России в Азии нанесло удар не столько по амбициям ее самой, а по всей концепции лидерства Европы и, как следствие этого, по престижу Англии в Индии.

В начале XX века Британская империя достигла зенита своего могущества. Высокий уровень индустриализации, первенство в мировой торговле, обеспеченное огромным торговым флотом, сделали Англию мировым гегемоном. Однако внутри, казалось бы, идеально выстроенной системы уже появились первые признаки стратегического перенапряжения. Тем более что количество и масштаб внешнеполитических проблем только нарастали. Победа Японии, во многом обеспеченная именно Англией, практически сразу обернулась против нее. Поверивший в свою непобедимость Токио объявил о своих претензиях на весь Тихоокеанский регион, что уже шло вразрез с интересами Лондона. Кроме этого, стремительно набирало силу стратегическое противостояние с Германией, которая с каждым годом становилась мощней и воинственней. А тут еще затянувшаяся на века Большая Игра с Россией! Поэтому даже Англии надо было уменьшить свои амбиции. В данном случае надо было где-то договариваться. Из всех трех вариантов предпочтительней выглядела Россия, так как основные спорные вопросы Большой Игры к этому времени были если еще не решены, то, по крайней мере, урегулированы. Поэтому поворот к России был вызван вовсе не внезапной любовью к русским березкам и загадочной русской душе. Все было, как всегда, намного прозаичней и циничней…

Так, по расчетам британского Комитета по имперской обороне, в случае атаки русских войск на Индию, помимо задействования стотысячной Индийской армии, требовалось направление из метрополии дополнительно еще полмиллиона солдат, которых у сент-джеймского кабинета просто не было. Даже финансово состоятельная Британская империя не могла позволить себе, в условиях морской гонки вооружений с Германией, значительные расходы на сухопутную оборону Индии.

С другой стороны, и российское правительство, столкнувшееся с огромным дефицитом бюджета в связи с затратами на войну против Японии и борьбу с революционными выступлениями, также было неспособно выделять все новые и новые средства на индийский или какой-либо иной поход во владения Англии. Первый шаг навстречу Англии сделал премьер-министр Витте. Когда ему отказали в займах в Берлине и Париже, он обратился к банкирам лондонского Сити с просьбой о крупном займе для покрытия бюджетного дефицита. И этот займ был получен.

Конечно, в геополитическом масштабе Петербург по-прежнему оставался главным противником Лондона. Но на данном историческом этапе англичанам надо было решать более насущные проблемы. Поэтому с Россией же можно было на какое-то время замириться и освободить силы для борьбы на других политических фронтах.

В декабре 1905 года в Англии произошло историческое событие. На первый взгляд все началось весьма заурядно – либералы отстранили от власти консерваторов. Сколько раз это случалось ранее, сколько раз это случится потом. Но именно изменение английской политики в конце 1905 года стало поворотным событием в российско-английских отношениях за последние двести лет.

После ухода в отставку консервативного кабинета лорда Бальфура новое правительство сформировал известный либерал Генри Кэмпбелл-Баннерман. При этом с собой во власть он привел целую плеяду достаточно молодых амбициозных политиков, таких как будущие премьер-министры Англии Герберт Асквит и Ллойд Джордж. Кресло министра иностранных дел было отдано стороннику колониальной экспансии и германофобу Эдуарду Грею. При этом к России Грей был настроен, наоборот, весьма позитивно. Следует сказать, что Грей вообще сделал карьеру, критикуя традиционную английскую политику «блестящей изоляции» и требуя скорейшего разрешения противоречий с Россией на азиатских границах.

На первом же заседании правительства Кемпбелл-Баннерман обрисовал главную задачу перед своим министром иностранных дел:

– Я хочу, чтобы мы постарались достигнуть долговременного стратегического соглашения с русскими. Ни больше, но и ни меньше! Нам предстоит еще преодолеть десятилетия взаимной подозрительности. У нас еще немало «ястребов», крайне подозрительно воспринимающих любые российские предложения. Да и Петербург, насколько мне известно, находился под влиянием своих англофобов, особенно военных.

– В любом случае начинать выстраивать отношения с русскими придется, лишь навсегда уладив азиатский вопрос – раздел сфер влияния в Тибете, Персии и Афганистане, – ответил ему со своего места Грей. – С надоевшей всем Большой Игрой давно пора заканчивать. Этот реликт середины прошлого века не должен тянуть нас назад. Уже давно понятно, что Россия нисколько не покушается на Индию и все фобии по этому поводу смешны. Сейчас перед нами стоят совсем другая, куда более серьезная задача – обуздание Германии. И без России нам на нее намордник не накинуть!

– Что ж, с развязывания азиатских узлов и начинайте! – кивнул ему премьер-министр. – А о наморднике для Германии подумаем немного погодя.

Возможно, совсем не случайно, в России почти одновременно также произошла смена главы внешнеполитического ведомства. Вместо исчерпавшего себя старика Ламсдорфа пост занял посол в Копенгагене Александр Извольский. Молодой и энергичный Извольский в отличие от своего предшественника Ламсдорфа входил в ближайшее окружение Николая II. Обладая легким характером, он умел налаживать отношения и входить в доверие.

И Грей, и Извольский принадлежали к новому поколению дипломатов, не связанных, как их предшественники, догматами Большой Игры.

Именно Грей и Извольский возглавят весь последующий последующий переговорный процесс.

Первыми инициативу начали проявлять англичане. Эдвард Грей начал запускать в сторону Петербурга пробные шары насчет улаживания давних разногласий двух стран в Азии. В декабре 1905 года в письме послу Спринг-Райсу Грей особо подчеркнул: «Мне бы хотелось видеть Россию вновь представленной в структурах Европы и, надеюсь, более расположенной к нам, чем прежде».

Надо сказать, что Извольский быстро подчинил своему влиянию императора. При этом даже императрица Александра Федоровна, всегда относившаяся к Англии с известным предубеждением, в данном случае против линии министра не возражала.

Печальный опыт войны с Японией продемонстрировал российской элите необходимость наличия прочного тыла. Ведь именно революционные события в решающий момент связали руки правительству в реализации амбициозной внешнеполитической программы. При этом российская элита впервые задумалась о том, что случись обострение Большой Игры в более крупномасштабном вооруженном конфликте с Англией, то оно могло вообще вызвать полный крах власти.

Именно это понимание вынудило царских сановников взять курс на урегулирование нерешенных политических вопросов с Англией. Это был курс на сворачивание Большой Игры. Со своей стороны, объективные причины приостановить Большую Игру и сосредоточить внимание на новом, более опасном противнике, толкали к сближению с Россией и Англию.

Поэтому за союз с Англией ратовали главные аристократические кланы – Бенкендорфы и Гейдены, Долгорукие и Нарышкины, а также промышленники, видевшие в этом союзе свой личный интерес.

Однако все еще сильными оставались и традиционные прогерманские настроения старой части аристократии. Прежде всего, скептически к сближению с Англией был настроен генералитет во главе с великим князем Николаем Николаевичем-младшим и начальником Генерального штаба генералом Палицыным.

В мае 1906 года в Петербург прибыл новый английский посол Артур Никольсон с задачей наладить англо-русское сближение. В этом он встретил полное понимание у нового министра иностранных дел России Извольского. Английское правительство сначала сильно рассчитывало на русские либерально-«кадетские» круги. Но Никольсон скоро пришел к заключению, что ставку следует делать не на Думу, а на нового премьер-министра Столыпина. А вскоре едва не разразился международный скандал, когда, опечаленный роспуском Первой Думы, английский премьер Кэмпбелл-Баннерманн на парламентском банкете вдруг неожиданно воскликнул:

– Дума умерла! Да здравствует Дума!

Скандал сумели потушить сами англичане. Причем король Эдуард VII вынужден был провести со своим несдержанным премьер-министром воспитательную беседу.

Переговоры Лондона и Петербурга начались в глубокой тайне. Разумеется, начались они с вечных противоречий – Тибета, Афганистана и Персии. Но теперь Англия предлагала значительные уступки. В отношении Афганистана, правда, она оставалась на прежней позиции, но соглашалась отказаться от всяких преимуществ в Тибете, а в Персии предоставляла России как сферу влияния всю северную часть страны, наиболее населенную и плодородную.

Надо сказать, что Николай отчаянно не желал, чтобы сближение с Англией привело его к ссоре с Германией. Но объективные причины влекли его от Берлина. Любопытно, что в российском обществе англо-французский союз считался «демократичным», а дружба с Германией – «реакционной». В июле 1907 года император Николай в очередной раз встретился с кайзером Вильгельмом. На этот раз на рейде Свинемюнде. Это была их первая встреча через два года после Бьеркэ. При всей торжественности и пышности никакого результата эта встреча не имела. Узнав от Николая, что его соглашение с Англией предрешено, Вильгельм старался показать, что ничего против этого не имеет. Тосты в Свинемюнде были на редкость бесцветны. Николай говорил о «продолжении родственных отношений и традиционной дружбе», расстроенный Вильгельм – о «неизменной дружбе наших династий и наших народов». Этим все и закончилось.

Что касается Дальнего Востока, то там Россия вовсе не собиралась сидеть сложа руки. Мы по-прежнему господствовали в Северной Маньчжурии, Монголии и Китайском Туркестане, и никто ничего не мог с этим поделать. Еще не вычистили орудийные стволы от гари последних выстрелов, как премьер-министр Петр Столыпин с трибуны Думы объявил о необходимости постройки новой железной дороги, на этот раз Амурской! Громким, хорошо поставленным голосом он говорил с высокой трибуны:

– Русский народ всегда сознавал, что он осел и окреп на грани двух частей света, что он отразил монгольское нашествие, что ему дорог и люб Восток… Наш орел, наследие Византии, орел двуглавый. Конечно, сильны и могущественны и одноглавые орлы, но отсекая нашему русскому орлу одну голову, обращенную на Восток, вы не превратите его в одноглавого, вы заставите его только истечь кровью.

Начало переговорам дал лично Николай II, подняв вопросы будущего соглашения в разговоре с только что прибывшим в Россию послом Никольсоном.

7 июня 1906 года состоялся первый обмен мнениями между Никольсоном и Извольским. Начали с самого легкого вопроса – с Тибета, ставшего «пробным камнем» в обсуждении.

Соглашаясь на предложения Никольсона по Тибету, Извольский фактически отказался продолжать контакты с Далай-ламой XIII, лишив его надежды на материальную помощь России, хотя наши представители продолжали заверять Далай-ламу в симпатиях императора. Но, как говорится, симпатии – это одно, а деньги – совсем другое.

Самым сложным, как и ожидалось, оказался вопрос Афганистана. Дело в том, что помимо возникших разногласий между самими переговорщиками надо было принимать во внимание политические, военные и экономические интересы афганского эмира.

К тому же совсем недавно в марте 1905 года англичане заключили с Хабибуллой Ханом союзный договор. Что и говорить, нам было очень выгодно заполучить под свое влияние северные провинции Персии, но это мы могли сделать только с согласия Англии. Точно в такой же зависимости от нас была сама Англия в отношении южных персидских провинций.

Были и проблемы, которые волновали обе стороны. Прежде всего, возможное укрепления германских позиций на фланге Суэцкого канала. Англичане боялись за него как за главную водную артерию с Индией, наши же опасались германской схемы строительства железных дорог в глубь Персии с востока.

На всех этапах переговоров Извольский просил императора о периодическом созыве особых совещаний для выработки общей позиции по спорным статьям будущего соглашения. На этих совещаниях Извольского неизменно поддерживал министр финансов Коковцов, мотивируя свою позицию необходимостью охраны финансовых интересов России в Персии. Поддерживали министра иностранных дел из-за угрозы новой японской агрессии на Дальнем Востоке и генералы.

На самом деле многие российские политики и государственные деятели выражали удовлетворение компромиссным финалом Большой Игры в Азии. Н.И. Нотович, активный участник Большой Игры, совершивший в свое время несколько разведывательных поездок по Среднему Востоку и Индии, опубликовал, по распоряжению МИДа и Главного штаба, брошюру, в которой подчеркивал значение исторического компромисса с Англией.

Такого же мнения придерживался и генерал Куропаткин: «Россия и Англия как азиатские державы должны работать сообща, так, чтобы поддерживать порядок в Средней Азии и дать в будущем отпор общей угрозе на Дальнем Востоке».

Куропаткина всецело поддержал туркестанский генерал-губернатор Гродеков в своем всеподданнейшем отчете за 1907 год. Он подчеркнул, что Антанта с Англией должна положить конец осложнениям и конфликтам в двухсторонних отношениях, открыв эпоху «взаимной поддержки европейцев в Азии». Посол в Японии, а затем в США барон Розен также испытывал энтузиазм в связи с перспективами нового политического диалога.

Чтобы ускорить процесс подписания соглашения, англичане пошли на беспрецедентный шаг. В ноябре 1906 года заместитель государственного секретаря по иностранным делам Чарльз Гардинг признал справедливость притязаний России на Босфор и Дарданеллы. Никогда ранее в истории дипломатических отношений между двумя державами ничего подобного не было! Значимость изменения позиции лондонского кабинета была столь неожиданна и серьезна, что наш посол в Стамбуле Зиновьев писал об этом министру Извольскому: «Представляется крайне желательным, чтобы наш Черноморский флот излечился от своей беспомощности и чтобы был обеспечен доступ к Средиземному морю. Кажется, возможным поднять этот вопрос только при условии, что мы сможем установить искреннее взаимодействие с Англией. Все планы атаки на Индию неосуществимы и должны быть отнесены к области фантастики. Уступки с нашей стороны возможны по среднеазиатскому вопросу, если Англия готова помочь нам с проблемой Проливов».

Посол Никольсон, получив известие о таком «даре», просто просиял от счастья, понимая, что теперь его переговоры пойдут гораздо быстрее. В беседе с Извольским он был откровенен:

– Я считаю это заявление настоящим прорывом и событием эпохального значения в истории наших отношений! Теперь вы воочию убедились, насколько Англия искренна в своем желании обрести в лице России настоящего союзника!

Одновременно в Англии отклонили прошение воинственного главнокомандующего Индийской армией генерала Китченера об увеличении числа полков и артиллерии.

– Теперь, когда русские уже не опасны для Индии, мы можем армию Китченера даже значительно сократить! Ведь от этого ровным счетом ничего не изменится, кроме экономии денег! – заявил на ужине министров либерального кабинета Эдвард Грей. – К тому же это лишний раз продемонстрирует Петербургу наши добрые намерения.

Цель англо-русских переговоров Грей обосновывал перед жующими сэндвичи коллегами так:

– Мы желаем сохранить и укрепить Антанту (фр. entente – согласие) с Францией, иначе она подпишет свой собственный договор с Германией из-за страха, что мы можем изменить ей… Чтобы завершить этот базис, нам обязательно надо заключить соглашение с Россией… Если мы не будем друзьями, то во всяком случае не будем и врагами!

В послании послу Артуру Никольсону Грей признавался: «Люди здесь не думают, что конвенция, как отдельная сделка, достаточна хороша: но они будут удовлетворены, если она приведет к общему дружественному отношению России к нам. Надеясь и ожидая это, они сердечно одобрили конвенцию, и России следует не разочаровать их».

Надо сказать, что большую работу в ходе переговоров провели и штатные игроки Большой Игры журналисты Эдвард Диллон, Джеймс Уоллис и специалист по России Бернард Пэре. Например, Уоллис, по воспоминаниям Извольского, «свободно говорил по-русски, так как жил в одной из центральных губерний России в семье сельского священника и имел знакомства во всех классах русского общества». Именно Уоллис обеспечивал конфиденциальный канал связи между Эдуардом VII и Николаем II. Все три разведчика являлись экспертами Форин офис по оценке ситуации в России и секретными информаторами посла Никольсона.

Английский разведчик Пэре выразил эмоции части общественности следующей метафорой:

– Создание настоящего конституционного режима в России будет равносильно появлению общего языка, на котором Англия и Россия смогут свободно разговаривать.

Но не все в Лондоне были настроены на союз с Россией. И вице-король Индии лорд Минто, и главнокомандующий генерал Китченер, и большинство членов правительства Индии назвали русско-британские переговоры действием, подрывавшим оборону.

Среди наиболее последовательных критиков англо-русского сближения выделялись лица, знавшие Восток не понаслышке: лорд Керзон, английский посол в Персии Спринг-Райс, ветераны Большой Игры Вамбери, Чайрол, Моррисон. Они уверяли общественность:

– Джентльмены! Подумайте сами! Разве способна хищная царская бюрократия, всегда враждебная к свободе других народов и своего, превратиться в партнера нашей демократической Англии всего за несколько месяцев переговоров! Нам следует игнорировать Россию до тех пор, пока в ней не будет установлен парламентский строй.

Участник Большой Игры на Памире русофоб Янгхасбенд не отказал себе в удовольствии унизить Россию хотя бы на словах. Так, на приеме в честь 50-летия завершения Крымской войны он с бокалом виски вылез на трибуну и заявил:

– Русские подчинили народы, завоевать которые было легко, а главной целью всего этого, а также слухов о легионах солдат, размещенных в России, является внушение людям Востока мысли о том, что русские обладают большей силой, чем британцы, даже большей, чем у них действительно есть!

Ему вторил ветеран Большой Игры 76-летний старец Арминий Вамбери:

– Конвенция 1907 года унизительна в глазах народов Персии, Афганистана и Китая, потому что ее статьи открыли дорогу русской и германской агрессии. Вместо того чтобы служить на пользу британским интересам в Азии, конвенция несет вред.

Особенно неистовствовал Джордж Керзон, который использовал весь свой полемический дар, чтобы не допустить одобрения соглашения в парламенте. Выступая в палате лордов, он в течение полутора часов взывал к совести и разуму парламентариев.

– Каким бы ни оказался итоговый результат, мы отбросили достижения нашей дипломатии и торговли за более чем столетие. Я в уверен, что этот договор, в его части, относящейся к Персии, не укрепит безопасность Индии, не обеспечит независимость Персии и не сохранит мир в Азии. Сделка сомнительна и в отношении Афганистана, плоха в отношении Тибета и ужасна в отношении Персии. Мой общий вердикт таков – эта бумажка не даст нам ничего кроме унижения Англии.

Парламентские дебаты продемонстрировали, однако, поддержку соглашению между Россией и Англией у большинства представителей правящих кругов. Кроме этого, англо-русские отношения поддержали также дельцы лондонского Сити.

Переговорный процесс был непрост и занял четырнадцать месяцев. Наименьшее количество времени было потрачено на согласование вопроса по Тибету, а наибольшее – на обсуждение афганского.

Только через год, весной 1907 года о переговорах Лондона и Петербурга впервые заговорили в печати. Во Франции это вызвало удовлетворение, а в Германии – беспокойство.

Той же весной 1907 года было подписано соглашение между Францией и Японией. Русская официальная печать подчеркнула, что Россия горячо одобряет этот шаг. Затем летом того же года последовало русско-японское соглашение, разрешавшее последние спорные вопросы, связанные с недавней войны.

В августе 1907 года, после многократных разногласий и задержек, сэр Эдвард Грей и российский министр иностранных дел граф Александр Извольский пришли наконец к согласию по всем пунктам. И 31 августа историческое англо-русское соглашение было подписано графом Извольским и британским послом сэром Артуром Никольсоном. Согласно соглашению, Англия отказывалась от Тибета. Обе державы признавали суверенитет Китая над этой страной. Россия, в свою очередь, отказывалась от притязаний на Афганистан. Обе державы обязывались уважать его независимость и неприкосновенность. Что касается Персии, то она условно делилась на три зоны: северная, с Тавризом, Тегераном, южным побережьем Каспийского моря и центральной областью, вплоть до Испагани и Ханикина, входила в русскую сферу влияния, а юго-восточная часть, примыкающая к Афганистану и Индии, считалась отныне английской зоной. Между двумя зонами была оставлена «нейтральная» общая полоса, включавшая почти все побережье Персидского залива. При этом Россия и Англия взаимно обязались совместно охранять неприкосновенность и независимость Персии. Кроме этого, Англия признавала притязания России на Черноморские проливы.

Русская общественность встретила заключение соглашения с Англией сочувственно. «Новое время» назвало его «ликвидацией», завершением старых расчетов: «Соглашение… знаменует собою новую фазу в азиатской группировке: оно обозначает собой отказ от того индийского похода, который не раз горячил воображения в России…»

Министр иностранных дел Извольский, выступая в защиту проекта соглашения в Совете министров, заявил:

– Мы должны поставить наши интересы в Азии на надлежащее место, иначе мы сами станем государством азиатским, что было бы величайшим несчастьем для России.

Разумеется, были в России и дальновидные политики, которые разглядели в Антанте грядущую опасность для державы и пытались предупредить общественность об этом страшном «троянском коне». Но кто их тогда слышал?

Если в России соглашение особого недовольства не вызвало, то в Англии страсти кипели нешуточные. Консерваторы дружно выступили с резкой критикой соглашения. Особенно, как всегда, возмущался недавний вице-король Индии лорд Керзон. Но британский парламент тем не менее соглашение большинством голосов одобрил.

Однако европейским политикам было понятно, что раздел азиатских границ между Англией и Россией – это лишь начало процесса их сближения.

Одним из первых это понял германский поверенный в Петербурге Иоханн фон Микель.

– Мне кажется, что новшества, вводимые в Азии этим соглашением, не так велики, как ожидалось, – сообщил он при первой же личной встрече германскому канцлеру Бюлову. – Значение русско-английского соглашения не столько в Азии, сколько в Европе, где его последствия долго будут давать себя знать.

– Кто, на ваш взгляд, в данном случае играет «первую скрипку» – Лондон или Петербург? – поинтересовался канцлер.

– Я думаю, что данное соглашение скорее дело рук английской, нежели русской политики. Кроме этого, должен обратить ваше внимание, что подписанию соглашения сопутствовали антигерманские выпады в русской и английской печати.

– Безусловно, это соглашение, прежде всего, против нас! – мрачно кивнул фон Бюлов.

Напуганный столь активным общением за своей спиной, Вильгельм запросил Николая о встрече. Эта встреча состоялась в финских шхерах. Императоры, как и ранее, внешне мило пообщались, пообедали и поужинали, но не более. Уже на следующий же день петербургское «Новое время» писало: «Не может быть и речи о каком-либо изменении в уже определившейся внешней политике нашего государства». И совсем уж как пощечина Вильгельму стало европейское турне Николая II в 1909 году во Францию и в Англию.

К лету 1908 года, без каких-либо формальных изменений курса русской внешней политики, обозначилась новая международная комбинация: Россия – Франция – Англия. Закрепляя достигнутое в июне 1908 года, в Ревель прибыл английский король Эдуард VII. Этому визиту предшествовали бурные дебаты в британском парламенте. Левые депутаты протестовали против сближения с царизмом, традиционно твердя о «русских зверствах». С леваками отчаянно полемизировал министр иностранных дел Грей. В результате голосование показало, что большинство как либералов, так и консерваторов за сближение с Россией. А меньше чем через месяц после английского короля в Россию прибыл уже французский президент Фальер. И французский парламент также проголосовал за Россию. В начале июня 1909 года, в качестве ответного визита, в Англию выехал уже не российский император, как можно было ожидать, а группа членов обеих палат Государственной думы, во главе с ее председателем Хомяковым. Россия демонстрировала союзникам свою демократичность. В Лондоне русских депутатов встретили самым радушным образом; всюду устраивались банкеты и приемы в их честь. Это было новым этапом англо-русского сближения.

Поэтому окончание классической Большой Игры в Центральной Азии обычно относят к хронологическому отрезку между декабрем 1905 и августом 1907 года, когда англо-русский диалог принес плоды в виде двухстороннего соглашения (конвенции) по Афганистану, Персии и Тибету.

Ну, а потом начался новый исторический этап, о котором надо уже говорить отдельно.