Каталия и Дангар: два государства – два разных мира. Сила слова против мощи пушек, меритократия против рабовладения, наука и техника против веры в чудо.
Альваро да Силва – каталиец: успешный писатель, любовник и отчасти авантюрист. В неудачном дуэльном споре он теряет все свои деньги. Нищета вынуждает его принять заказ на биографическую книгу о пяти весьма нетривиальных людях. Чтобы написать книгу, Альваро должен раскрыть их секреты и распутать нити тайн, уходящие в прошлое.
Дитрих фон Дорт служит в дангарской артиллерии. Ему повезло: родился не камнем, а орлом – дворянином. Вот только он невысок и мягкотел, чины и награды обходят его стороной. Дитрих сомневается в себе и думает об отставке. Как тут перст бога прикасается его судьбе.
Хорошая книга должна начинаться с экспозиции. Это особый, волнующий миг тишины, когда ничего еще не случилось, но все готово начаться. Герой стоит на пороге приключений и сам еще не знает о том. Он видит себя хозяином собственной жизни, уверенным наездником, оседлавшим судьбу. Но в следующий миг налетит вихрь событий, вырвет его из седла и понесет навстречу неизведанному. Что ждет героя? Великая любовь? Кровавая война? Раскрытие мировых тайн?.. Никто не ведает, ибо последняя минута предсказуемого бытия уже осталась в прошлом.
Я люблю вспоминать эту минуту из своей жизни. С ясностью вижу тогдашнего себя: полного сил, дерзкого, наивного – и уже занесшего ногу для шага в водоворот приключений. Позвольте показать и вам сию картину.
Меня зовут Альваро Флорес да Силва.
Флорес – имя моего рода, богатого поэтами, литераторами и драматургами. Мой дед Рикардо – единственный из рода Флорес, кому удалось создать шедевр литературы и вписать свое имя на Свиток. Я твердо намерен стать вторым.
Мне тридцать три года. Я хорош собой: карие глаза, чувственные губы, смоляные волосы до плеч. Если б я писал стихи, то был бы обречен пройти путь ловеласа. Презирая всякого рода обреченность, я сделался прозаиком.
На моем счету четыре романа. Первый принес внимание читателей, второй и третий – славу, четвертый (изданный в прошлом месяце) – весьма приятный гонорар. Вот уже две недели я не только талантлив и знаменит, а еще и богат. Слишком много достоинств, чтобы сложить их к ногам одной-единственной сеньориты. К счастью своему, я холост.
Левую руку украшает серебряный браслет маэстро искусства. Недурно для тридцати трех лет, но к тридцати пяти надеюсь на большее. Следующая книга выйдет подлинным шедевром, и я сменю серебряный браслет на золотой. Дон Альваро да Силва – чертовски хорошо звучит!
На моем поясе в кобуре блестит рукоятью чудо оружейной техники – шестизарядный револьвер. Люблю стрелять, но лишь для удовольствия. Никогда не проливал кровь – ни свою, ни чужую. Моя единственная дуэль окончилась взаимными извинениями.
В эту минуту я прогуливаюсь по бульвару Дель Торо в самом сердце Лаэрты. Со мною верный друг Фернан Герейра, и Люсиль – его жена с недавних пор. Я питаю к ним самые теплые дружеские чувства, хотя и с маленьким оттенком превосходства, ведь брачные кандалы уже сковали их, а я свободен, как альбатрос над волнами. Фернан и Люсиль желают изменить мир к лучшему и, как им кажется, знают действенный способ. В два голоса они излагают план политических реформ, а я любуюсь тем, как плавно они передают слово друг другу.
Весеннее солнце клонится к закату, розовеют кроны каштанов и мраморные статуи мирн на крыше галереи Элисте. На бульвар высыпают парочки, влекомые романтическим зовом. Бойко звенят копытами конные экипажи. Изредка, чадя гарью, проезжают паровые тарахтелки, и гуляющие дамы в белых шляпках забавно морщат носы. Мальчишки-газетчики пристают к прохожим:
- Купите «Вестник»! Паровые станки вытесняют обреро. В Лаэрте массовые увольнения рабочих. Новое чудо техники – моторы “эсперанца”. Свежие новости! Купите «Вестник»!
А на ступенях Гранд Опера вьется очередь за билетами, и пестрые афиши кричат: «Премьера «Сеньориты Фиалки». Впервые за год на сцене прославленный дон Филиппе!»
Вот с этой минуты и берет начало наш сюжет.
Немало уважаемых мною людей найдут себя на страницах этой книги. Я не хочу давать себе, как персонажу, какие-либо преимущества над ними. Потому дальнейшее повествование пойдет не в первом, а в третьем лице.
- Мой друг Альваро, эсфера Искусства защищает тебя от приземленных мирских бед, словно башня из белого камня. Но если, движимый альтруизмом, ты подойдешь к бойнице и окинешь взглядом житие простых людей, то не укроешься от истины: мир несправедлив.
Фернан Герейра работал уличным переписчиком. Он не только переносил на бумагу устные слова малограмотных обреро, но и сам сочинял подписи к открыткам, поздравления и любовные послания. В силу привычки речь его была цветиста и излишне приправлена пафосом.
- Со времен Первого Судьи, нашей страною правит Высокий Стол. В нем представлена каждая эсфера: крестьяне и ремесленники, солдаты и прислуга, люди искусства и тени…
- Альваро знает, - ввернула Люсиль.
- О, разумеется! Но его знание не должно мешать моей речи. Ради гладкости логической цепи я могу иной раз упомянуть общеизвестные факты, да простит меня друг. Итак, каждая эсфера имеет представительство за Высоким Столом, и это неоспоримо разумно. Но вот что вызывает мои сомнения: почему каждую эсферу представляют ровно три аллена? Эсфера Искусства насчитывает от силы сто тысяч человек, крестьянская эсфера – никак не меньше шести миллионов. Три аллена Искусства отстаивают интересы всех своих подданных; три аллена земледелия заботятся обо всех своих. Поделим три на сто тысяч, а затем три на шесть миллионов – и придем к математически доказанному выводу: каждый крестьянин получает гораздо меньше представительства за Высоким Столом...
Его речь была прервана громким пыхтением самоходной повозки. А когда она, в клубах пара и дыма, скрылась за углом Гранд Опера, Альваро да Силва ответил Фернану:
- Все это весьма разумно, но я не понимаю одного: почему мы обсуждаем мелочи, вроде политики, а не мой свежий литературный триумф?
- Мой друг, я не способен назвать мелочью счастье миллионов людей! Даже жемчуга твоей словесности не смогут утешить тех, кто не имеет денег на обучение грамоте и покупку книг.
- Да, но мы-то, к счастью, не входим в их число. И я совершенно не против обсуждения реформ, но был бы рад, если б вы уделили минутку и сказали очень коротко, насколько вам понравилась книга.
- Мы уже говорили, - сказала Люсиль.
- Всего лишь мельком, как форму вежливости. Я даже запамятовал, когда это было…
- В первый же день после издания. Фернан хвалил тебя все время обеда, а я – за чаем и кофе. Также мы послали тебе открытку, исписанную мелким почерком, и цветы с лентой: «Лучшему писателю столицы». Желаешь прибавить к этому салют из двадцати мортир?
Люсиль была нянькой и обладала талантом, необходимым в работе с детьми: умением говорить доходчиво.
- Ладно, сдаюсь, - поднял руки Альваро. – Я не могу припомнить автора, коего испортила лишняя похвала, но коль не хотите – не буду настаивать. Имею иное предложение: давайте сходим в оперу! В субботу премьера «Сеньориты Фиалки». Видимо, нынче разберут все места. Мы скрасим беседой время в очереди, купим билеты за мой счет – и вскоре насладимся бархатным голосом дона Филиппе.
- Альваро, услышь кого-нибудь, кроме себя. Например, нас.
- Я слушаю столь внимательно, что даже в очереди за билетами не упущу ни слова!
Люсиль назвала его несносным. Фернан раскритиковал друга за политическую глухоту и заново пустился в объяснения. Необходима реформа Высокого Стола. Количество представителей сословия за Столом должно быть пропорционально численности сословия. Только так можно избежать ущемления многочисленных эсфер: крестьянства, ремесленников и обслуги. Лишь тогда славная страна Каталия станет одинаково славной для всех.
Альваро да Силва не был глух. Он уже слыхал мысли друга и вполне уловил суть – просто не был согласен. Он считал: Каталия устроена мудро, и никакие реформы не сделают лучше. Но стоит сказать об этом, как начнется спор, а нынешний вечер слишком хорош для политических дебатов. Альваро недавно разбогател, и прекрасное чувство открытых возможностей согревало его душу. Он хотел сделать для друзей что-нибудь приятное – скажем, купить дорогие билеты в Гранд Опера. Не хотят слушать пение? Пускай. Тогда, быть может, на прогулку под парусом? Снова нет. А если просто пойти в ресторан?
- Друзья, простите, что снова перебиваю, но у меня разыгрался аппетит. Я знаю неподалеку прекрасное заведение, позвольте пригласить вас.
Идею встретили с радостью. Фернан взял с Альваро клятву, что пищеварение не помешает ему думать о реформах, и трое друзей отправились на ужин. Заведения вокруг Гранд Опера соперничают в ценах, а этот ресторан был одним из фаворитов гонки. Впрочем, изысканная кухня и роскошный зал, украшенный фресками, вполне стоили того. Альваро сделал заказ на всех, чтобы друзья не беспокоились о ценах. Велел подать бутылку красного аланского вина – одного из самых крепких в меню. Фернан поднял первый тост: за любовь. Так было принято у них с женою - первым делом пить за любовь. Оба с сочувствием глянули на холостого Альваро.
Веселое настроение просило хмеля, и да Силва поспешил со вторым тостом.
- Я поднимаю этот бокал… - он сделал паузу, Фернан и Люсиль успели подумать, что Альваро снова начнет хвалиться книгой. С улыбкой на устах он обманул их ожидания: - За ваше блестящее будущее на политической стезе!
Друзья выпили, и тут неподалеку раздался кашель - сухой и наигранный, того сорта, каким надменные люди привлекают внимание. Альваро обернулся. За соседним столиком ужинал одинокий сеньор. Клиновидная бородка и острые усики выделялись на его лице, а невыразительные глаза странным образом терялись из виду.
- Чем могу служить? – спросил да Силва.
- Простите за беспокойство, маэстро. Это заведение - для высших рангов искусства и права.
Альваро поднял руку с серебряным браслетом:
- Именно так я и думал, сеньор.
- Тысяча извинений, - сказал сосед тоном, исключающим желание извиниться, - к вам, маэстро, я не имею претензий. Однако с вами ужинают двое обреро…
Внезапно да Силва вспомнил то, что совсем забылось за годы дружбы. Он – маэстро искусств, и лишь на ступеньку отстоит от высшего общества. Но Фернан и Люсиль – всего лишь обреро, работяги, и не в эсфере искусства, а в обслуге. Наемная нянька и уличный переписчик. Формально говоря, они ему не ровня.
Видимо, эта мысль отразилась на лице Альваро, и Фернан с женой заметили. Фернан опустил глаза, Люсиль покраснела и потянулась за сумочкой, чтобы покинуть ресторан. Альваро испытал обжигающий стыд – и накинулся на сеньора с мутными глазами:
- Какое вам дело до тех, кто ужинает со мной? К великому счастью, они – мои друзья, а не ваши. Если не имеете друзей, держите зависть при себе.
Тот провел пальцами по бородке, как бы заостряя ее. Где-нибудь в мире метафор то была не бородка, а шпага.
- Маэстро, всем известна мудрость: один равен семи. Вы привели с собою на ужин две седьмых человека. Вы должны понять мое возмущение: если б за столиком со мною сидел разрубленный на части мертвец, вы бы тоже лишились аппетита.
Кровь ударила в лицо да Силве. Да, он жил в башне из белого камня и не умел отвечать на открытое хамство. Зато всегда, в любых сюжетах, обожал сцены дуэлей.
Альваро поднялся, попробовал стянуть с руки перчатку, но ее не было, так что он просто положил ладонь на рукоять револьвера.
- Сеньор, вы оскорбили моих друзей. Я вас вызываю.
Глаза Фернана и Люсиль расширились от испуга, Люсиль воскликнула: «Не нужно!» Разумеется, Альваро даже не думал стрелять прямо здесь – в белом районе. Никому не пришла бы в голову такая мысль! Сперва сеньор с бородкой найдет себе секунданта (что будет сложно – при его-то понятиях о дружбе). Потом они поедут в ближайший черный район, например, в старый порт. Выберут место где-нибудь среди волнорезов и гнилых остовов кораблей. Проверят пистолеты, обсудят правила. Все это время малодушный сеньор будет бояться за свою жизнь. А под конец, при роковых словах: «К барьеру!» - он не выдержит и попросит прощения. Так представлял себе развитие событий Альваро Флорес да Силва.
Однако ошибся: сеньор струсил прямо сейчас.
- Дуэль? Никак невозможно! Простите, маэстро, я ошибочно принял вас за каталийца. Мы, исконные жители Каталии, не зря зовемся людьми слова. Наши конфликты решаются словами, а не пулями. Вызовите меня на дуэльный спор, и я с радостью дам сатисфакцию.
Да Силва расплылся в ухмылке. Дуэль на пистолетах этот тип уже проиграл – поскольку побоялся принять вызов. Осталось добить его словами, чтобы полностью уничтожить.
- Сеньор, я просто оказал вам снисхождение, - с насмешкою молвил Альваро. – Да будет вам известно: я – опытный писатель, и владею словом гораздо лучше, чем огнестрельным оружием. В дуэльном споре вы будете разгромлены страшнее, чем полчища Фаид-мусы великим Лидом Антеодором. Даю вам шанс одуматься и принести извинения.
- Пожалуй, я рискну, - ухмыльнулся господин с туманными глазами.
Лишь теперь Альваро заметил на его руке браслет с черной змеей. Сеньор был мастером права, одним из подручных Фатимы-аллен. Надо полагать, его язык столь же изворотлив, как змея на браслете. Но все же, ему далеко до блестящего литератора!
- Какую ставку желает храбрый сеньор? – осведомился да Силва. – Как на счет тысячи эскудо золотом? В случае победы, которая неминуемо будет моею, я отдам деньги друзьям, коих вы оскорбили.
- Нет, маэстро, такая ставка меня не устроит. Не знаю, насколько вы цените тысячу эскудо. Быть может, это для вас ничтожная сумма, а я хочу, чтобы вы ощутили горечь поражения. Я ставлю месячный доход.
Не скрывая торжества, Альваро глянул на друзей. Мерзавец с мутными глазами струсил настолько, что поставил лишь месячное жалование! Он сам уже знает, что обречен проиграть!
- Сеньор, мне жаль тратить время на такую безделицу, как доход за один месяц. Я пойду на это лишь затем, чтобы проучить вас. Завтра в шесть вечера жду в Палате Слова.
- Мне предпочтительно в три по полудни.
- Согласен.
- До скорой встречи, маэстро, - поклонился мерзавец и вернулся к еде.
Альваро с друзьями засиделись до поздней ночи, и он больше их не беспокоил. В короткое время окончил ужин, надел серую шляпу с черной лентой на тулье – и ушел прочь.
* * *
Те, кто не бывал в Лаэрте, смогут представить себе Палату Слова, если вообразят гигантскую перевернутую гроздь винограда. Черенок – это центральная башня, а ягоды – сферические залы для дебатов. Чем выше по «черенку», тем меньше становятся «ягоды». Залы нижнего яруса рассчитаны на сотни человек; зал на вершине с трудом вместит дюжину. Всего залов-ягод не то тридцать один, не то тридцать семь. Простое число – конечно, как же иначе. Усиливая сходство с виноградной гроздью, центральная башня слегка изгибается по высоте, и верхняя «ягодка» нависает прямо над площадью. Исполинское сооружение целиком состоит из сфер, арок и дуг, не имея ни единого прямого угла. Трудно поверить, что это чудо построено руками людей – а не выросло из семени, как цветок или древо.
Помимо архитектурных красот, Палата Слова хороша и тем, что в ней всегда можно найти нужных людей. Согласно кодексу Первого Судьи, для дуэльного спора необходимы следующие лица: арбитр, сами дуэлянты либо их заместители, а также присяжные числом не менее пяти. Присяжные должны быть незнакомы с обоими дуэлянтами, либо, напротив, знать обоих в равной степени. Арбитр, конечно, должен носить браслет эсферы права.
Каждый день десятки, если не сотни лаэртян желают разрешить свои противоречия. Большинство обращается в Палату Слова. Здесь всегда дежурят арбитры, готовые наблюдать спор. Также вокруг Палаты ошиваются толпы бездельников и зевак, желающих побыть присяжными. Присяжные не получают денег, но охотно идут сюда просто ради зрелища. Палата Слова – тот же театр, только бесплатный. На здешних сценах бушуют самые разнообразные страсти. Случаются трагедии: когда ставкою в споре служит браслет эсферы или даже человеческая жизнь. Бывают и комедии, когда предмет спора смешон. А уж какие драмы разыгрываются при расторжении брака или дележе наследства!..
Противники встретились в большом холле Палаты Слова. Сеньор с туманными глазами прохаживался вдоль стены, увешанной портретами величайших судей, и рассматривал не живопись, а собственные ногти. Альваро да Силва подошел к нему, слегка приподнял шляпу и кивнул с издевательской небрежностью. Сеньор ответил:
- Маэстро снова с друзьями? Вы неразлучны…
Фернан и Люсиль, конечно, пришли поддержать друга. Их противник, как и вчера, был в одиночестве.
Все вместе прошли в зал регистраций и обратились к свободному секретарю. Он записал имена дуэлянтов, и лишь теперь Альваро узнал: противника зовут Винсенте Рамирес да Римини. Также кратко вписали предмет спора и размер ставки – месячный доход побежденного.
- Ожидайте, сеньоры, - велел секретарь и дал поручение приставу.
Тот вышел на улицу и объявил:
- Назначен спор между писателем и мастером права! Судейский оскорбил друзей литератора! Писатель жаждет сатисфакции! Кто желает в присяжные?
Пять человек нашлось без труда. Писатель – редкая изюминка, любопытно посмотреть.
Секретарь записал имена присяжных и выделил зал для поединка, где уже ожидал арбитр. Тот нахмурился при виде Винсенте Рамиреса – своего коллеги по цеху.
- Сеньоры, боюсь, мне придется взять отвод. Я знаком с сеньором Винсенте…
Затем арбитр присмотрелся к Альваро и просиял:
- К счастью, я знаю и вторую сторону. Маэстро Флорес, я прочел три первые книги и вчера приобрел четвертую.
- Польщен, - поклонился Альваро.
Арбитр положил руку на кодекс Первого Судьи:
- Клянусь, что знаю обоих участников спора как достойных людей слова и не питаю предвзятости ни к одному из них. Прошу присяжных сообщить о своем отношении к дуэлянтам.
Никто из присяжных не был испорчен любовью к литературе и романов да Силвы не читал. Правда, один как-то видел в суде Винсенте Рамиреса, но только издали и без знакомства. Так что к обоим дуэлянтам присяжные были одинаково равнодушны.
Арбитр велел им скинуть шляпы и дать клятву беспристрастности, а потом разместил их на предписанной скамье. Альваро с друзьями сел в левой половине зала, Винсенте Рамирес – в правой. Когда все были готовы, арбитр сказал:
- Предлагаю сторонам изложить свое виденье дела. Кто выступит первым – пускай определит беспристрастный случай.
Он крутанул флюгерок, стоящий на судейском столе. Стрелка сделала несколько оборотов и указала в левую половину зала.
- Вам слово, маэстро да Силва.
Тут стоит заметить, что Альваро не особо готовился к спору. Исход поединка представлялся очевидным, потому маэстро посвятил утро более приятным делам. Прочел несколько писем от читателей и свежую рецензию в газете. Кульминационную главу из книги рецензент назвал «жемчужиной драматизма в оправе изящных описаний». Альваро перечитал главу и нашел, что рецензент полностью прав, хотя мог бы выразиться более красноречиво. Затем он расположился на балконе с чашечкой кофе. Внизу, на улочке, стучали каблуки прохожих, задорно позвякивали конские подковы. С моря дул легкий бриз, принося аромат соленой волны. В этой приятной обстановке Альваро написал ответы читателям, и с двойным удовольствием – ответы читательницам. Потом сходил пообедать в небольшую таверну. Она располагалась в столь укромном дворике, что оставалась незамеченной большинством прохожих. Дабы завлечь посетителей, хозяин нанял музыканта. Альваро поглотил паэлью под звуки селезских романсов – одновременно и страстных, и тоскливых. Унылая страсть – экий феномен природы!
Потом он спохватился: приближалось время спора. Чтобы поднять боевой настрой, да Силва зашел на задний двор своего дома и двенадцать раз выстрелил в мишень на стене. Две пули попали точно в яблочко, остальные тоже не вызвали стыда. Альваро счел себя готовым к поединку и направился в Палаты Слова…
- Сеньоры и сеньориты, - начал он свою речь, - я не готовил хитроумных доводов и сложных аргументов. Мой случай настолько очевиден, что стоит просто изложить ход событий, как все вы убедитесь в моей правоте.
Так он и поступил: метко и красноречиво описал вчерашний вечер. Трапеза с друзьями втройне вкусней, чем в одиночестве, и потому он, как всякий честный человек, желал поужинать в компании. Никто из трех друзей не досаждал сеньору Винсенте, а вот он сразу держался возмутительно: не назвал себя и не поздоровался, а начал беседу издевательским «простите». Со всею очевидностью, он был просто в дурном настроении и искал повода сорваться на ком-либо. Браслеты обреро на руках Фернана и Люсии послужили не больше, чем предлогом для ссоры, которая началась бы в любом случае.
- Я убежден, сеньоры, что вы согласитесь: такое поведение недостойно мастера права. Потому я нахожу себя оскорбленным, как нашел бы любой из вас на моем месте.
Довольный собою, Альваро да Силва вернулся на место. На лицах присяжных читалось сочувствие. Они были людьми невысокого звания и легко могли представить, как их самих выставляют на улицу из заведения для знати. Либо – как вельможный тип срывает на них злобу. Ни то, ни другое не пришлось по нраву присяжным.
- Слово сеньору Рамиресу, - сказал арбитр.
Мастер права поднялся, отвесил поклон присяжным и произнес:
- Сеньор да Силва с полной точностью изложил ход событий. Готов подписаться под каждым его словом: все было именно так.
Не только присяжные, но даже арбитр озадачился:
- Вы признаете и то, что были в дурном настроении, отчего сорвались на друзей сеньора да Силвы?
- Признаю, ваша честь. Вчера я был вызван к вышестоящей и получил разнос по служебным делам. После чего мой ужин протекал в прескверном состоянии духа.
- Вы согласны с тем, что ваше поведение было недостойным?
- Большей частью – да, ваша честь.
- Стало быть, вы готовы уступить сеньору да Силве победу в данном споре?
Винсенте помедлил, огладив бородку.
- Еще нет, ваша честь. Сеньор да Силва прав почти во всем, но одна деталь подлежит уточнению… - Он повернулся к Альваро. – Маэстро, как вы и сказали, я вел себя невежливо от начала беседы. Но вы возмутились и бросили вызов лишь после определенных слов. Не напомните ли их?
- Один равен семи, сеньор. Вы сказали, что я привел в ресторан не целого человека, а две седьмых части.
- Верно ли, что именно эти слова оскорбили вас, став причиною нынешнего спора?
- Так и есть.
- Вы подвергаете их сомнению?
- Разумеется!
Рамирес кивнул, подчеркнув важность последней реплики.
- Таким образом, весь корень конфликта - в одной моей фразе, суть которой проста: человек не равен другому человеку. Ценность одного может превышать ценность другого в семь раз, и даже больше. Но вот в чем загвоздка, сеньор: как раз это высказывание полностью отвечает истине! Вы лукавите, отрицая его. Не станете же вы всерьез заявлять, будто люди равны друг другу.
Теперь Альваро почуял угрозу. Но победа была уже близка, следовало лишь дожать.
- Конечно, равны, сеньор Рамирес! Всякий человек обладает разумом, чувствами и членораздельной речью, что роднит всех людей между собой, и одновременно – отделяет их от прочих живых существ. Любой человек в равной степени является гордым творением Древних!
Винсенте будто этого и ждал, держа отповедь наготове.
- Вот встречный пример, маэстро. Все корабли, влекомые ветром, зовутся общим словом «парусник» и являются гордыми творениями судостроителей. Все они обладают мачтами и парусами, что роднит их между собой, а также отличает от пароходов и гребных лодок. Но никто в здравом уме не станет утверждать, будто яхта, шхуна и фрегат равны друг другу.
- Они различаются количеством мачт, палуб, пушек. Но у каждого человека – две руки, две ноги, одна голова, и так далее.
- Стало быть, маэстро, дело лишь в числе конечностей? Будь у вас одна рука, вы считали бы себя менее ценной личностью? А если где-нибудь в семье кровосмесителей родится урод о трех руках – он станет сверхчеловеком?
Альваро огрызнулся:
- Сеньор, вы передергиваете! Я никого не зову сверхчеловеком, это делаете вы. Я же отстаиваю равную ценность людей.
- А на каком основании? По какому критерию ценность людей – одинакова? Назовите же его! Вес, рост, цвет волос или глаз?.. Ремесло, титул, сан, принадлежность к эсфере?.. Возьмите любой из этих критериев – и убедитесь, что люди не равны друг другу!
- Каждый человек имеет разум и чувства.
- Вам достаточно лишь факта наличия? Количество разума вас не занимает? Бродяга, пропивший мозги, и первый магистр академии Наук – равны между собою? Вы, знаменитый писатель, и дурачок, с трудом освоивший букву «а» - стоите на одной ступени?! Полно, маэстро, вы же сами не верите в это.
Здесь чертов Винсенте попал прямо в точку. Альваро всегда считал себя крайне талантливым парнем и ни в какой иной день, кроме нынешнего, даже не подумал бы ставить себя на одну ступень с бездарностями и глупцами. Но теперь, вступив в бой, жаждал сражаться до победы.
- Вот вам встречный пример, сеньор: взгляните на младенцев. Они не умны, не сильны, неспособны к труду, но любой достойный человек ценит и бережет их. Это доказывает, что никакие объективные критерии не важны. Достаточно самой принадлежности к человеческому роду, чтобы быть наделенным ценностью!
Винсенте потер ладони, словно радуясь возможности отбить еще одну атаку.
- Маэстро, давайте-ка уточним значение слова «ценность». Разумный человек защищает ребенка от болезни и смерти – то бишь, желает, чтобы тот жил. Но ценит ли он самого ребенка, как субъекта и личность? Спросит ли, например, совета у младенца? Поручит ли ему важную работу? Станет ли кланяться ему при встрече? Наконец, отпустит ли в ресторан, снабдив большой суммой денег? Нет, маэстро! Ценно лишь выживание ребенка, но не его личность или права.
- Каждый человек в равной степени может защитить свои права путем дуэльного спора. Это сказано Первым Судьей, а не мною!
- Ваша правда, маэстро: каждый может поспорить. Но успехи у всех будут весьма различны. Например, вы с треском проиграете, а я одержу блестящую победу.
Мысли Альваро заметались в отчаянье. Действительно, он проигрывал. Красноречие и логика противника завоевали симпатию присяжных. Зал любовался каждым словом Винсенте. Но нет, рано сдаваться! Должен, должен найтись решающий довод. Хотя бы в чем-то – хоть в одном! – люди должны быть равны друг другу!
- Любовь! – победно выкрикнул Альваро. – Каждый человек способен любить, и каждый достоин быть любимым! Смерть самого последнего негодяя оплачет хотя бы одна женщина!
Это прозвучало сильно. Все притихли, ожидая ответа.
Винсенте не торопясь открыл саквояжик и извлек несколько газет. Одну из них Альваро читал не далее, как нынешним утром: там была напечатана рецензия на его книгу.
- Весьма иронично, маэстро, что вы привели любовь как довод. Прошу каждого в этом зале подумать: как много людей любят вас? Сеньоры присяжные, я полагаю, любимы супругами и детьми. Сеньору Люсиль Герейра любят ее воспитанники. Меня… боюсь, никто, кроме кота.
По залу пробежали смешки. Винсенте продолжал:
-Но наш маэстро Альваро да Силва – известный писатель. Вот несколько строк из отзывов на его книги. «Молодой отпрыск семьи Флорес покоряет сердца читателей». «Романы, полные чувственного блеска, никого не оставляют равнодушным». «Половина образованной публики Лаэрты уже влюблена в творчество маэстро, а второй половине еще предстоит сей роман».
Он хлопнул ладонью по газете:
- Половина образованной публики! Тысячи человек любят маэстро Флореса и его творчество! Его любят больше, чем всех остальных в этом зале, вместе взятых! Так позвольте же спросить: кто кому равен по критерию любви?!
Альваро понял, что проиграл. Присяжные окончательно склонились к мнению противника. Он побарахтался еще немного, привел пару слабеньких доводов – которые лишь закрепили триумф Винсенте.
- Признаю себя побежденным, - процедил Альваро, не дожидаясь унизительных результатов голосования.
Присяжные зааплодировали. Винсенте отвесил поклон, почти избавленный от сарказма. Фернан похлопал друга по плечу: мол, не унывай, ты сражался, как лев.
Арбитр записал и огласил результат спора:
- Маэстро Альваро Флорес да Силва проиграл поединок, не найдя весомых аргументов в защиту своей точки зрения. По условиям дуэли, он должен выплатить сеньору Винсенте Рамиресу да Римини сумму в размере своего месячного дохода, каковой составляет…
Арбитр задержал перо, с вопросом глядя на Альваро.
- В этом месяце я получил гонорар за книгу в размере семи тысяч эскудо.
Кое-кто в зале присвистнул. Альваро поспешно добавил:
- Конечно, роман написан не за один месяц! Я затратил целый год, то бишь, пятнадцать месяцев. Если разделить семь тысяч на пятнадцать…
- Одну минуту, маэстро, - вмешался Рамирес. – Вы совершаете математическую операцию, которая зовется вычислением среднего. Но разве мы условились о средне-месячном доходе? Мне помнится, о месячном.
- Так и записано, - подтвердил арбитр.
- Под таковым лично я понимаю доход за текущий месяц. А вы, сеньоры присяжные?
И вот теперь Альваро да Силве стало совсем не до шуток.
- Нет, погодите! Я трудился над романом весь год! Это годовой доход, а не месячный!
- Маэстро, позвольте спросить: если бы в этом, последнем месяце книга не была издана, - вам заплатили бы хоть эскудо за предыдущие четырнадцать? Хоть кто-нибудь купил бы книгу, не дописанную до конца и не отпечатанную на бумаге?
- Но послушайте, сеньор…
- А если когда-либо – надеюсь, в скором времени, - тот же самый роман будет переиздан, вы снова скажете, что год трудились ради гонорара? Нет, просто получите новую сумму в один день! Так не лукавьте же, маэстро: семь тысяч эскудо – доход того дня, когда они получены.
Рамирес обвел взглядом присутствующих – и не нашел возражений на лицах.
- …каковой составляет семь тысяч эскудо, - арбитр дописал вердикт. – На выплату суммы сеньору Флоресу дается трехдневный срок.
Все начали расходиться. Присяжные посмеивались, видя несчастную мину Альваро. Фернан и Люсиль пытались утешить друга. Винсенте Рамирес откланялся:
- Премного благодарю за поединок.
Последним к Альваро подошел арбитр.
- Маэстро, вы совершили ошибку: дали поймать себя в капкан. Никогда не позволяйте дуэли скатиться к прописным истинам. Как только оспорили «один равен семи» - вы были обречены.
Альваро выдавил слова благодарности. Арбитр сказал:
- Не буду оригинален, маэстро: я восхищаюсь вашим творчеством. Надеюсь, у вас достаточно сбережений?..
Моросил мерзенький олландский дождик. Поганец не лил, как из ведра, да и вовсе не лил, а будто бы стоял в воздухе, однако проникал и под шлем, и под плащ, и за воротник мундира. Обойдя позиции четырех орудий, Дитрих вымок до нитки. Вернулся к своему шатру, откинул полог, уселся, выставив наружу ноги в облепленных грязью сапогах. Сейчас бы горячего чаю со шнапсом и переодеться в сухое, а перво-наперво – разуться.
- Милош, подойди-ка. Помоги снять сапоги.
Денщик подошел, обозрел обувь Дитриха и возразил:
- Может, не надо, герр поручик?
- Глупость ты сказал, и сам не заметил. “Не надо, герр поручик” - это разве не абсурд? Коли я – поручик, то мне и решать, что надо, а что нет.
Милош исполнил приказ и принялся стаскивать сапог с ноги господина. Однако продолжил спор:
- Еще увидите, герр поручик: не нужно разуваться. Погода какая стоит? Знамо, какая: дождяра. Земля раскисла? Так точно, дерьмище по щиколотку. Босиком идти можно? Никак нет, боже упаси. Выходит, случись чего – изволь обуться обратно.
- Что ж может случиться, а?
- То ли одно, то ли другое, а не дай господь, и третье. Война - штука серьезная. Не мешок с сухарями.
- Война, говоришь? - Дитрих усмехнулся. Приставил руку козырьком над глазами, будто высматривал кого: - Война-ааа! Где прячешься? А ну, выходи!
Ответом ему были мирные звуки вечернего лагеря. Стучал топор, плескала вода, солдаты болтали за чисткой картошки, фельдфебель Шахт распекал кого-то – но душевно, без злобы. Да еще из близкого леса долетал неспешный отсчет кукушки.
Война ушла на восток. Откатилась разметанная при Плютве олландская пехота; ускакали, теряя перья, петушливые гусары. Преследуя их по пятам, промаршировали полки Хофмайера и Курцлебена, прокатились несметные обозы, пропыхтели составы. Война убралась по своим делам… Лишь кое-что обронила по дороге.
Одна батарея была выставлена на холме у полустанка. Перевалочная станция оборудована складами угля и цистернами воды, весьма важными для паровозного движения. А рядом, извольте видеть, густой лес, в коем возможно скрытное накопление сил противника. В виду оных обстоятельств необходимо обеспечить прикрытие железнодорожного узла… То есть – было необходимо две недели назад. Теперь бои гремели далеко на востоке, а батарея осталась торчать в глубоком тылу, у развалин какой-то деревни, на холме между железкой и сонным лесом. А также – рота фузилеров, заодно с батареей.
- Вот скажи, Милош, раз уж в умники вырядился: может ли быть, что нас просто забыли?
Денщик выставил за порог грязный левый сапог и сказал с достоинством:
- В умники я не рядился, просто жизнь повидал. Говорю, что знаю, а чего не знаю – о том промолчу. На ваш вопрос отвечу с полным знанием дела: ни в коем случае не может.
- Ты сам подумай: тут не дивизия, не полк, а всего-то одна батарея, да еще рота стрелков. Кому охота помнить о таких мелочах?
- Кому положено, те и помнят.
- Или вот что возможно: чтобы нас забрать, нужно послать состав. Целый поезд – ради нас одних, тут же ничего больше нету. А поезд – ценный ресурс, ему всегда найдется лучшее применение. Да?..
Крякнув на последнем рывке, ординарец стащил второй сапог.
- Вы не унывайте, герр поручик! Вспомнят, заберут, привезут куда надо. Еще навоюетесь!
Дитрих снял чулки и стал разминать руками мокрые пальцы ног.
- Тут ты ошибся, знаток жизни: ничуть я не унываю.
- Еще как унываете, герр поручик. Я же вижу. Думаете: на фронте хорошо – чины, ордена, сражения. А здесь – только жопу студить.
- Мои мысли далеки от подобного хода.
- Да такие и есть ваши мысли, какие ж еще! Вы – молодой орел, вам бы парить над полем брани, а не в тылу прозябать. Но вы не печальтесь, а поверьте: скоро все изменится к лучшему! Еще понюхаете пороху, послушаете канонаду, блеснете отвагой. Совершите подвиг, получите ранение. Даст бог, лишитесь руки или даже глаза. Говорю вам: все наладится!
- Милош, открою тебе тайну. Только смотри, никому не проболтайся: я рад, что мы не участвуем в боях.
Это была чистая правда. Дитрих радовался тому, что за целый месяц батарея не произвела ни одного выстрела и не убила ни одного олландца. Каждый вечер он просил Сеятеля, чтобы так было и впредь. Причиной странных молитв поручика был не страх перед врагом (хотя присутствовал и он), а нечто более постыдное: совесть. Болезненность и беспокойство души, возникшее с первого дня олландской кампании, Дитрих тщательно скрывал от сослуживцев. Даже Милошу – доверенному и любимому слуге – поручик мог сказать правду лишь одним способом: замаскировав иронией. Ожидаемо, денщик принимал все за шутку.
- Утешаете себя, герр поручик? Вряд ли поможет... Лучше я вам чаю сварю. От чая на душе тепелеет.
Но выпить горячего чаю Дитриху не довелось. Раздались твердые быстрые шаги, полог шатра отлетел в сторону. Адъютант командира батареи возник в проеме, свысока уставясь на Дитриха:
- Поручик фон Дорт!
- Как будто я…
- Герр штабс-капитан передает приказ! Вы должны проинспектировать позиции пехоты.
Дитрих моргнул.
- Амм… я должен?
- Так точно!
- Почему же я?.. Как я с пехотой-то связан?
Адьютант выпятил челюсть:
- Приказ штабс-капитана! Смеете возражать?!
Адъютант был орленком из прославленного рода, но по должности и званию уступал Дитриху. На его дерзость стоило бы ответить: “Не вам меня поучать, юноша. Говорите вежливо или ступайте ко всем чертям”. Однако Дитрих не умел давать сдачи.
- Никак нет, просто хочу понять…
- Понимать не обязаны. Приступайте к выполнению! А также – принесите воды.
- Амм… виноват?
- Приказано доставить воды! Герр штабс-капитан желает помыться, а вода кончается. Источник внизу. Честь имею!
Адъютант развернулся кругом - капли с подола плаща брызнули Дитриху в лицо, - и зашагал прочь.
- Я вам говорил, - поучительно молвил Милош, - не надо снимать сапоги.
Лысый холм торчал между лесом и железной дорогой. У подножия холма прежде был хутор, в котором жили углежоги и лесорубы. Одни валили деревья, другие пережигали в уголь и продавали с ближайшего полустанка. Теперь хутора нет – лишь остовы изб, черные ямы, да стайка могильных горбиков в стороне. К немалой радости Дитриха, это случилось без его участия. Когда батарея пришла сюда, хутор уже был уничтожен.
Стрелковая рота состояла из трех взводов. Два взвода охраняли саму железнодорожную станцию, а третий стоял у подножья холма, прикрывая артиллерийскую батарею. Именно его следовало проинспектировать, спустившись вниз по склону.
- Держитесь, герр поручик, - денщик подал Дитриху руку.
Он принял помощь. Дорога раскисла от дождя, того гляди поскользнешься и съедешь вниз на заднице. Сгущались сумерки, на севере покрывался тьмою лес, с юга донесся свисток паровоза.
- Не слыхал ли ты, Милош, молвы о том, как нужно инспектировать пехоту?
- Разве вы не знаете?
- Ты же помнишь, сколько я лет сслужил в пехотном полку! Лет десять – рядовым, еще столько же - инспектором...
- Хе-хе. На счет осмотра строевых частей я имею общие знания. Инспектирующее лицо должно, по моим сведениям, построить солдат, пройтись вдоль шеренги, сделать страшное лицо и громко заорать. Смысл слов тут не сильно важен, главное – устрашение. Можно сказать: фузеи нечищены, сапоги не блестят, пуговка оторвана. Устав забыли, сволочи! Устав писан не мелом, а кровью. Всем бы вам всыпать соленых плетей!
- Примерно так и я представлял. Еще бы какую-то тонкость, а?
- Понюхайте, не пахнет ли кто шнапсом.
- Если да – спросить, где взял?
- Хорошо бы было.
Взвод фузилеров располагался у подножия холма, среди руин деревни. Согласно уставу, который не мелом писан, батарее полагается пехотное прикрытие. В случае внезапной атаки противника, стрелки задержат супостата и не дадут прорваться на холм, а пушки сверху накроют картечным огнем. Правда, внезапным противником тут давно не пахло – ну, и слава Сеятелю…
Дитрих выругался, вступив в глубокую лужу. Донесся окрик часового:
- Стой, кто идет?
Поручик назвался и потребовал командира взвода. Его провели.
Внутри остова одного из домов уцелела печка. В ней пылал огонь, пара солдат колдовала над варевом, а дюжина сидела за столом, жадно наблюдая за готовкой. Тут же был и командир взвода – унтер-офицер Гельб. При появлении старшего по чину он вскочил и рявкнул:
- Взвод – смирррно!
Солдаты подхватились, выронив ложки.
- Вольно, - сказал Дитрих. – Мне приказано… амм... командир батареи приказал мне провести смотр вашего подразделения, да?
Пытался говорить твердо, но не вышло. Среди фузилеров был лишь один вольный – Гельб. Остальные являлись рабами, о чем явственно говорили камушки на шеях. Тем не менее, Дитриху было неловко: люди только собрались ужинать, как тут он – явился, не запылился...
- Прикажете построиться, герр поручик?
- Неплохо бы.
Унтер-офицер проорал приказ, камни похватали фузеи и кинулись строиться прямо тут, в избе. Гельб обозвал их тупыми свиньями и выгнал на улицу, отвесив нерасторопным пинка под зад.
На улице выбрали место, еще не накрытое тенью холма. Под яростные крики унтера взвод образовал шеренгу. Гельб вытянулся в струну перед поручиком и доложил, что все бойцы на месте, потерь нет, герр поручик может проверить по списку. Больных тоже нет, только Гетлаф глух на одно ухо, но он всегда таким был. И на Берга напала срачка, но он в строю, ибо срачка службе не помеха.
Пришло время выступить Дитриху. Глядя на камней, он не испытывал никакого желания орать. Были это люди битые и топтанные жизнью, всякого повидавшие, горечи хлебнувшие. Крик офицера – тем более, столь мягкого, как Дитрих – ничем бы их не удивил. Все равно, что пугать половицу, наступив на нее пяткой.
- Здравствуйте, бойцы, - сказал фон Дорт.
- Здравия желаем, герр поручик!
- Сейчас я осмотрю ваше оружие и обмундирование.
Он подошел к крайнему стрелку:
- Дай свою фузею.
- Так точно, герр поручик! – прокричал солдат так, что заложило уши.
- Молодец, - похвалил Дитрих.
- Рад служить кайзеру! – выкрикнул солдат, но от радости забыл исполнить приказ.
Дитрих протянул руку, камень спохватился и вложил в нее свое оружие. Поручик осмотрел: фузея как фузея, начищена, ствол блестит. Взвел и спустил курок – ходит гладко, щелкает бойко. Проверил подсумок с пулями и развесами пороха – тоже, вроде бы, все в порядке… насколько мог судить офицер из артиллерии.
Перешел к следующему, осмотрел фузею, а также мундир. Оружие в исправности, одежда слегка испачкана: пятна на вороте и на манжетах. Ну, при такой-то погоде и сам Дитрих не образец чистоты.
- Грррязная свинья! – заорал на солдата унтер Гельб. – Отчего форма в пятнах?! Десять плетей!
- Отставить, - запретил Дитрих и шагнул к следующему камню.
И вот теперь заметил любопытное: солдат улыбался. Широко и благодушно, будто счастлив был видеть поручика.
- Чему ты радуешься?
- Так точно, герр поручик! - крикнул солдат, еще шире расплывшись в улыбке.
- Позвольте пояснить, - вмешался Гельб. – Это Спасение, он блаженный.
- Спасение?..
- Так его все зовут. Так и в список внесен.
- Откуда прозвище?
Унтер-офицер повернулся к солдату:
- Ответь: чем окончится война?
Устав предписывает лишь один ответ: «Победой великого кайзера! Наша служба – наша гордость!» Но солдат вышел за рамки устава:
- Спасение придет. Будем воевать, воевать, а потом господь всех спасет и избавит от мук.
Унтер-офицер подытожил:
- Извольте видеть, герр поручик: он дурачок. Учили его говорить как положено, да без толку. Прикажете наказать?
- Ни в коем случае, что вы... Боец, скажи: кого именно спасет бог?
- Всех до единого! И вас, герр поручик, и меня, и унтер-офицера, и генерал-фельдмаршала.
- А неприятеля – тоже спасет, да?
Солдат задумался в поисках ответа.
- Бог – вседобрый и всемилостивый. Не может он спасти врагов. Хороших людей спасет, а врагов – никак нет.
Дитрих ухмыльнулся, слегка завидуя солдату. Вот, оказывается, как просто договориться с совестью...
- Благодарю за службу, боец.
Он двинулся дальше вдоль шеренги, без вопросов миновал пару солдат, проверил амуницию третьего, обронил похвалу… А перед четвертым остановился и стал разглядывать. Чем-то этот камень привлекал внимание. Быть может, чертами лица? Резко очерченные скулы, темные цепкие глаза, черные волосы – не похож на дангарца. Но это и не диво: каждый третий камень – иноземец. Много их пригоняют из походов… Как вдруг Дитрих заметил, и поморгал от удивления. На шее этого стрелка не было цепи!
Всем рабам положено носить цепочку, а на ней – святую ношу. Они носят, и ворот держат расстегнутым, чтобы было видно. Больше того, гордятся своим камушком: это же символ божьей любви и заботы. «Кто камень носит, того пуля не скосит». «Молодым кремень таскал – старым на печи лежал…» Но этот солдат не имел цепи.
- Ты что… амм... вольный?
- Никак нет, - сказал стрелок и расстегнул мундир.
Затем расстегнул рубаху, развел в стороны. Дитрих увидел свою ошибку: цепь все же имелась, только иного рода. Шею стрелка опоясывал тонкий бурый рубцеватый шрам – такие остаются от сильных ожогов. Шрам состоял из колечек, соединенных одно с другим. Он мог появиться лишь одним способом: на шею рабу надели раскаленную докрасна цепь. Концы шрама спускались от шеи к груди. Там, где обычно висит защитный камушек, у этого человека багровела надпись «НЕ УБИЙ», выжженная на коже каленым железом.
- Святые души… - выронил Дитрих.
Стрелок пожал плечами:
- Не болит.
Он заметил сочувствие Дитриха. Чтобы скрыть свою мягкость, поручик велел:
- Фузею к осмотру!
Солдат сказал, протягивая оружие:
- Все исправно, герр офицер, но это неважно. Я никогда не стреляю.
Он говорил с иноземным акцентом и, видимо, путал слова. Дитрих уточнил:
- То есть, не стрелял прежде, да?
Вмешался унтер:
- Позвольте пояснить, герр поручик. Он неспособен убивать, так его воспитали. Будучи поставлен в боевой строй, производит выстрелы не в сторону врага, а в небо.
- Интересненькое дело! Зачем же он здесь?
- Герр поручик, это самый ценный солдат моего взвода. Силен, как бык, и вынослив, как паровоз. Перенести провиант, наколоть дров, вырыть землянку – всю грубую работу делает за троих! Стрелять надо редко, копать – часто, а копает он как сто чертей с лопатами!
- То есть, амм... лучший боец взвода – это человек, неспособный убивать?
- Так точно, герр поручик!
Теперь зависть Дитриха стала болезненной.
Он велел стрелку застегнуться и осмотрел прочих бойцов. Они не вызвали интереса, да и, по правде, стемнело так, что впору спутать фузею с мушкетом.
- Смотр окончен. Все в порядке, возвращайтесь к ужину.
- Благодарим, герр поручик! – ответил Гельб.
- Наша служба – наша гордость! – хором прокричал взвод.
- Да, чуть не забыл. У нас кончается вода, а у вас тут источник. Выделите пару солдат с ведрами. Ну, чтобы донести, да?..
- Так точно. Неубий!
Стрелок со шрамом вышел из строя.
Блаженный подпрыгнул на месте:
- Я, я, можно я!
- Ты тоже, - согласился унтер.
Колодец располагался самым странным образом из возможных: внутри холма. Сбоку в склон было врыто строение: то ли амбар, то ли холодный погреб. Фасад торчал наружу, нутро уходило вглубь холма. Теперь фасад развалился, но подземные помещения уцелели. Пройди в щель между обрушенных балок – и попадешь туда.
Дитриху не было нужды забираться в эту нору, однако из интереса он пошел вслед за стрелками. Задевая макушками просевший потолок, добрались до колодца. Тот не имел ограды – просто дырка в полу, над которой подвешена лебедка. Милош светил фонарем, пехотинцы принялись за дело. Спасение ревностно завладел лебедкой. Когда повесил ведро на крюк и принялся крутить рукоять, на лице его отразилось счастье.
- Водичка – божья сестричка! В водице наше спасение!
Неубий подавал и принимал ведра, Дитрих с Милошем – ждали. Настал лучший момент, чтобы поговорить.
- Скажи-ка, - спросил Дитрих, - ты правда неспособен убить человека?
- Правда.
- А если случайно? Скажем, стрелял в руку, но попал в грудь?
- Я совсем не стреляю в людей.
- А если… амм… я прикажу?
- Виноват, герр поручик.
Многим офицерам на месте Дитриха захотелось бы испытать его на прочность. Приставить пистолет к затылку, сказать: “А ну, убей того камня, или я тебя!..” Дитрих в этом смысле отличался от других офицеров.
- Ты понимаешь, боец, что твоя особенность – это редкая привилегия? Вот я не могу не убивать: прикажут – открою огонь. И Милош выстрелит по приказу, и Спасение, и Гельб, и каждый дангарец на сотни верст вокруг. Даже генералы отличаются лишь тем, что бьют чужими руками, а не своими. Но ты, солдат, имеешь право не убивать! Возможно, ты один такой во всем нашем войске!
- Не я так решил, - процедил стрелок, коснувшись шрама на груди.
- Да, твой прежний хозяин был очень жесток. Тебя подвергли безжалостной пытке. Я сочувствую тебе, но также и завидую. Ценой прежних мучений ты получил право выбора! Я не выбираю, убивать или нет. Ты – можешь!
- Ошибаетесь, герр офицер. Я тоже не выбираю.
Дитрих склонил голову, в полумраке присматриваясь к этому человеку.
- У тебя забрали одно, но возместили другим. Отняли волю, зато дали право быть хорошим человеком. Думаю, тебе повезло: обычно нас просто лишают чего-нибудь, без возмещения.
Стрелок ухмыльнулся, обнажив зубы:
- Поменяемся, герр офицер?
Дитрих спросил с удивлением:
- Неужели ты бы согласился? Тебя же сделали безгрешным! Разве отдал бы это за мое положение?
- За свободу.
- Ошибаешься, солдат. Какая у меня свобода...
Тем временем блаженный извлек последнее из шести ведер и сообщил:
- Есть водица, герр поручик! Славная водица!
Дитрих повернулся к нему:
- Теперь ты мне ответь. Бог спасет всех, кроме наших врагов, да?
- Конечно! Бог всемилостив!
- А муаров и каталийцев - тоже спасет?
- Божьей милости на всех хватит.
- Ты же знаешь, что они не верят в нашего Сеятеля?
Спасение выпучил глаза:
- Виноват, герр поручик... Как это так?
- Вот так и есть. Муары верят в Черную Деву, а каталийцы – в каких-то… амм... морских чудищ. Вот и вопросец: при этом условии бог их все равно спасет?
Спасение мучительно задумался, от натуги скривив лицо в гримасу. Дитрих отметил:
- Говорят, что ты блаженный дурачок. Однако ты способен искать ответ путем размышлений. Редкий камень обладает таким умением.
- Он вас не понимает, - сказал Милош.
- Я и не надеюсь… Так что, Спасение, нашел ответ? Бог спасет муаров и каталийцев?
Блаженный встрепенулся:
- Понял, герр поручик! Муаров он спасет, а каталийцев – нет.
- Почему же?
- Вы сказали, каталийцы любят чудищ. Вот и не нужно им спасения! А у муаров – хотя бы дева. Они еще не совсем пропащие.
Дитрих кивнул с уважением.
- Твоя логика сомнительна, однако это логика. Но вот тебе третий вопрос – посмотрим, как справишься. Сеятель спасет всех дангарцев – то бишь, и камней в том числе?
- Конечно, герр поручик.
- А как быть с тем, что камни уже спасены?!
Солдат молча уставился на поручика.
- Неужели ты и этого не знаешь? Как же ты веришь, скажи на милость? Или вовсе в церковь не ходишь? - Дитрих процитировал на память из писания: - “Больше всех живущих душ любовью Моей обласканы камни. В щедрости Своей я избавил их от бремени ответа за поступки, мук принятия решений, сомнений поиска пути и места в жизни. Ни зайцы, ни орлы не имеют подобного счастья. От всего, что утруждает душу, лишь камни спасены по воле Моей”.
Блаженный еще помолчал несколько вдохов и, наконец, дал ответ:
- Верую в Сеятеля и все слова Его. Как Он сказал, так вы и повторили...
- Значит, камней больше не нужно спасать! Верно?
Дитрих ощутил злорадство от того, что смог озадачить солдата. Больно просто тебе жить, братец: на всякий вопрос есть ответ, совесть не болит, враги плохие, а всех хороших спасет бог… Нет уж, попробуй на вкус сомнения. Ощути себя в моей шкуре!
- Водичка-сестричка… - промямлил блаженный, глядя в ведро, будто желая оттуда почерпнуть ответ.
- Вода не поможет, сам думай. Спасет тебя Сеятель, или уже спас?
Спасение скорчился, как от боли, прижал кулаки к вискам. Все смотрели с любопытством: выжмется ли мысль?
Вдруг блаженный просиял и от радости плеснул водой себе в лицо.
- Водица спасет! Сеятель нас уже спас, а водичка еще спасет!
- Что?.. Да это же чушь! Сеятель – всемогущий, он сам спас камней от всего, чего можно!
- Вот и нет, герр поручик! Сеятель не от всего спас, а только от того, что в писании сказано. От мук решения и бремени того-сего, и сомнений разных. А случится еще какая беда – тут уже водица поможет!
Дитрих фыркнул:
- Ловкач ты, солдат. Это не ответ, а чистая хитрость. Ну да ладно, задержались мы тут...
Он отдал приказ, трое камней подняли шесть ведер и понесли в расположение батареи.
Когда добрались до шатра штабс-капитана, стояла уж кромешная тьма. Однако фон Зейдвист еще не спал и, к несчастью, был совершенно трезв.
- Где вас носило, поручик?
- Разрешите доложить: по вашему приказу организовал доставку воды, а также провел… амм... инспекцию пехоты. Взвод находится в...
- Вода нужна была час назад. Вы опоздали. Приказы должны исполняться бегом, а не прогулочным шагом.
- Виноват, герр штабс-капитан.
- Швершайзе! Вы на службе, а не в парке с дамочками!
- Виноват, герр…
- Это кто такие?
За плечами Дитриха стояли Неубий и Спасение. Их присутствие делало разнос весьма унизительным для поручика.
- Лучшие бойцы взвода прикрытия, герр штабс-капитан.
- Выглядят как пара кретинов.
- Никак нет, герр штабс-капитан! Лучшие солдаты стрелкового взвода. Удостоились высокой чести принести вам воды!
фон Зейдвист выпятил челюсть:
- Это насмешка, поручик?
- Никак нет! Я бы не посмел!
- Доставить мне воды – высокая честь? Вы сказали это всерьез?
- Так точно, герр штабс-капитан!
- Значит, завтра вы ее удостоитесь. На рассвете принесете десять ведер. Лично, без помощи камней.
* * *
Для человека, рожденного в сословии Орлов, открыты три прекрасных возможности. Первая требует земельных владений. Коль ты не унаследовал земли, имеются два пути. Для одного из них необходимы камни. Если в твоей собственности их мало, а то и вовсе нет – остается одна дорога: стать офицером на службе кайзеру.
Это рассуждение Дитрих часто добавлял к своим молитвам в прежние дни, при осаде Плютвы. Имперская артиллерия без устали работала по городским укреплениям. Главный урон наносили мортиры, но и три пушки Дитриха фон Дорта делали кое-что. Их выдвинули в захваченный бастион, который располагался на возвышенности. Дистанция огня возросла, бомбовые ядра рвались прямо на улицах города. “Сеятель сделал меня орлом, - говорил себе Дитрих, - но не дал ни земли, ни камней. Сеятель хотел, чтобы я стал офицером. Это его решение, а не мое”.
Молитвы поручика принесли плоды. Господь послал послабление: после взятия Плютвы батарея застряла в тылу на полустанке. В полку поговаривали, это из-за штабс-капитана Зейдвиста, а точнее – его нежной привязанности к шнапсу. Когда решалось, кого из батарейных командиров оставить в безнадежной дыре, герр полковник выбрал наименее ценного. Но Дитрих благодарил Сеятеля: теперь он, Дитрих, не обязан говорить то слово, после которого погибнут люди. А скверный характер командира и унизительные поручения – это ладно, к этому не привыкать...
На рассвете поручик быстро оделся и выпил чашку чаю. Когда выбрался из палатки, денщик вручил ему пару ведер.
- Амм… я дотащу два сразу?
- А с одним бегать десять раз вместо пяти. Вы уж постарайтесь, герр поручик. Поверьте в себя, вы же – орел!
- Чем умничать, помог бы, да?
- Запрещено начальством. Зато могу пособить духовно. Вы будете нести, а я – подбадривать: уже треть склона прошли, осталось всего две трети!
Поручик любезно отказался от помощи, денщик все равно увязался следом. Стояло промозглое утро, на небо наползали тучи, обещая скорую слякоть, у подножья холма клочьями лежал туман. Ничего, скоро согреюсь, - подумал Дитрих. Во всем есть светлая сторона: вниз – легко, вверх – тепло. Придумать бы только, что соврать пехоте, чтобы не потешались всем взводом.
Они спустились с холма и вошли в полосу тумана. Вчерашняя лужа еще не высохла, Дитрих снова вступил в нее. Милош подбодрил:
- Не волнуйтесь, герр поручик, это только один сапог. Скоро весь целиком взмокнете…
Дитрих остановился. Что-то было странно. Чего-то как будто не хватало.
- По дороге-то наверх и пропотеете как следует, и ведро на себя опрокинете. Что ж из-за одного сапога…
- Будь добр, помолчи, - попросил Дитрих.
Стало совсем тихо. Неправильно тихо…
Постойте: а где часовой?
- Вахта, отзовись! - крикнул поручик.
Тишина.
- Я поручик Дитрих фон Дорт. Кто стоит на часах?
И снова – ни звука.
Спину пробрал морозец. Умом-то он понимал, что бояться нечего: врага нет и за тридцать верст, а рядом, в двух шагах – свои пехотинцы. Спят где-то здесь, в развалинах хутора. Дрыхнут, как сурки, проспали подъем – вот и вся беда. Но от странной тишины становилось тревожно.
- Шайзе... Проснитесь уже!
И вдруг он услышал звук. Из той самой избы, где вчера варили ужин, донеслось не то бульканье, не то мычание. Таким был этот звук, что рука Дитриха сама потянулась к поясу. Только не было при нем ни шпаги, ни пистолета: оставил всю тяжесть ради проклятых ведер…
- Я посмотрю, - сказал Милош.
- Амм… нет, я сам.
Не имея оружия, Дитрих поднял перед собой ведро. Смысла в том было мало – любая пуля прошибет ведро навылет. Но все же, спокойнее… Прикрываясь ведром, он подошел к избе и сунул голову внутрь.
У дальней стены, возле печки сидел на полу человек. Слава богу, он не представлял опасности: спал, повесив голову на грудь. Но странное дело: обе руки торчали над головой.
Дитрих шагнул к нему, чтоб рассмотреть получше. И похолодел, когда понял, кого видит. То был унтер-офицер Гельб. “Стр-рройтесь, сволочи! Как смеешь, свинья!..” Ладони Гельба были гвоздями прибиты к стене. Ступни – приколочены к полу. Нижняя челюсть – раздроблена в месиво. Он был без сознания, но дышал. В такт дыханию из дыр между зубов выступала пена.
- Ыыыы! - раздалось сбоку.
Дитрих вздрогнул и обернулся. В другом углу также сидел человек – не прибитый, а лишь привязанный к лавке. Кляп во рту не давал ему говорить. То был Спасение.
- Мать честная!.. - выкрикнул Милош, зайдя в избу.
- Амм?..
Дитрих посмотрел на него с вопросом, надеясь, что денщик, как обычно, даст совет. “Надо сделать то и это, герр поручик...” Но Милош молчал, выпучив глаза. На такой случай у него советов не имелось.
- Развяжи камня… - решил, наконец, Дитрих. - Нет, отставить. Лучше стой на часах, смотри вокруг.
Милош выскочил на улицу, а поручик подошел к солдату. Развязал руки, выдрал кляп изо рта.
- Шайзе, трижды шайзе! Что тут произошло?
Спасение облизал губы, закашлялся хрипло. Дитрих понял, что нужно. Схватил ковш воды, влил солдату в рот. Промочив пересохшее горло, блаженный смог говорить:
- Беда, ох беда, герр поручик! Проклянет их бог, не будет им спасения…
Дитрих встряхнул его за плечи:
- Скажи ясно: что случилось?
- Сбежали они… Бог накажет, ох беда… Герр поручик, все сбежали!
- Кто сбежал?
Дитрих умом понял ответ: где был взвод – теперь тихо, ни звука. Но не улеглось, не принялось на веру.
- Кто сбежал, а?
- Ну, люди наши… Камушки… Все, кроме меня и герра унтер-офицера.
- Как это возможно? Камни не бегают!
- Не могу знать, герр поручик. Просто убежали… Я говорил: нельзя, не будет вам спасения! Сказал: останьтесь лучше, испейте водицы. Водичка – богу сестричка… Нет, не послушали.
- И Гельба тоже они, да?
- Они, бедолаги, не видать им спасения… Я кричал: что ж вы делаете, изверги? Или на вас камушка нет?! - Спасение сжал рукой камень на шее. - Но нет, они сделали свое… А меня связали, чтобы не мешал.
Дитрих плеснул водой себе в лицо. Что ж за абсурд творится? Камни – не убегают. Камни стоят, где велено, и идут, куда сказано. Камни строятся в полный рост и идут под барабанный бой навстречу вражеским пулям. По ним лупят картечью – они идут. Их рубит конница – они идут. У камней нет своей воли, лишь воля командира!
Как же они сбежали? Притом - целым взводом!
Был среди них ровно один чудак, способный размышлять, - и он-то как раз остался!
- А ты… амм... почему не сбежал?
Спасение хлопнул глазами:
- Как можно, герр поручик! Сеятель проклянет!
- Хорошо, что остался. Поможешь. Сделаем так...
Дитрих замешкался, не зная, что приказать. Никто не учил его на подобный случай.
- Амм… значит, ты займешься Гельбом. Сможешь выдернуть гвозди и перевязать раны?
- Ой… Герр поручик, у него же ох беда…
Спасение в ужасе глядел на изломанную челюсть.
- А ты ох-беду не трогай, этим займется хирург. Только освободи его и завяжи дырки от гвоздей, да?
- Слушаюсь… Я, этого, попробую.
Дитрих вышел на улицу и встал возле Милоша. В голове гремело: как это возможно? Камни же! Положишь – лежат, поставишь – стоят…
И главное: что теперь делать? Вчера осмотрел этот самый взвод и не заметил проблем. Никаких, клюв мне в печенку! А теперь целый взвод убежал! Тут не отшутишься, тут не какое-нибудь “виноват, искуплю”...
- Милош, - спросил поручик, - что мне делать, а?
Денщик молчал – держал ухо востро, как и было приказано.
- Да хватит слушать, они уже далеко, никого не услышишь. Лучше дай совет… амм… как доложить обо всем этом? фон Зейдвист меня с потрохами сожрет!
Денщик молчал, глядя вдаль.
- Не знаешь, что сказать? И я не знаю. Вот ты, например, камень. Я тебя сто раз посылал и в город, и на станцию, и с деньгами, и с пистолетом. Если б ты мог убежать – давным давно убежал бы, да?
- Герр поручик… - сказал Милош странным голосом.
- Что?
- Конь заржал.
- Ну, уж это не странность. При станции стоят наши кони.
- То при станции. А этот – в лесу.
- Почудилось, наверное…
Из дома вышел Спасение:
- Герр поручик, ему бы раны промыть… Коли позволите, наберу водицы.
- Давай, иди, - махнул Дитрих.
В этот миг он тоже услышал ржание. Подумал: неужто камни и лошадей забрали?.. Ответил себе: нет, камни не ездят верхом, это уж совсем невозможно. К тому же, за целую ночь верхом проехали бы верст двадцать. А этот конь ржет версты за полторы, или даже ближе. Примерно как войти в лес и чуток пройти на север. В том месте есть поляна, вырубленная углежогами. Большая поляна, много людей поместится…
Тревожная, страшная догадка поселилась в душе Дитриха. Он отрубил ее словами: “Быть не может!” Добавил еще: “Мы ж в глубоком тылу!”
Из леса вновь донесся лошадиный всхрап.
- Никак, олландцы?.. - спросил поручик шутливо, так и надеясь, что Милош засмеется: “Уж вы придумаете, герр поручик! До фронта полста верст!”
Но Милош молчал и хлопал глазами, и краска стекала с его лица.
- Враг в лесу… - прошептал Дитрих. - Тревога...
Они уставились друг на друга, совершенно растерянные. При виде бледного лица денщика Дитриху становилось не по себе. Подумалось одно: услать бы Милоша, чтоб не пугал меня своим страхом.
- Слушай приказ: бегом наверх. Поднимай тревогу, да? Скажи им готовиться к бою.
- Что, герр поручик?..
Дитрих развернул его лицом к холму и толкнул в спину.
- Беги! Кричи – тревога!
Денщик побежал вверх по склону. Едва он зашевелился, отмер и Дитрих. Сорвался с места, бросился вслед за Спасением.
- Блаженный, постой! Давай ко мне!
Спасение был уже у входа в развалины с колодцем. Остановился, обернулся, но к Дитриху не подошел.
- Водица, герр поручик…
Фон Дорт подбежал к нему:
- Послушай, ты не понял. В лесу появился враг. Нужно унести унтер-офицера Гельба.
- Нет, набрать водички нужно.
- Да забудь про водичку! Там, в чаще, - олландская конница. Я не знаю, сколько их. Может, много. Унесем раненого на холм.
Спасение набычился, вжал голову в плечи и твердо повторил:
- Наберем воды.
- Дурак! Я один Гельба не дотащу. Помогай уже, коготь тебе в печень!
Камень глядел поручику в глаза.
- Водица!
Что-то происходило, что-то очень странное. Камень – безвольный раб! - отверг прямой приказ, глядя поручику в лицо. Другой офицер выхватил бы шпагу и заколол мерзавца.
Дитрих не имел при себе шпаги, да и не в этом дело. Дитрих никого еще не убил своей рукой – но дело и не в этом. Поручик не знал, как быть, а Спасение – знал! Уверенности камня хватило на двоих.
- Ладно, бог с тобой, идем. Зачерпнем воды, а потом ты мне поможешь.
Спасение просиял от счастья, чуть слезы не брызнули из глаз.
- Идем, герр поручик! Идем, родимый! Водичка – она боженьке сестричка!
Запах плесени и мха, лабиринт обрушенных стропил и висящих досок. Они вбежали в темень норы, Дитрих почти ослеп, но Спасение знал дорогу наизусть. За руку довел, дотащил его до самого колодца, поймал на краю дыры.
- Герр поручик, смотрите, славный мой! Бог нас спасает! Водица – сестрица!
Дитрих взглянул в колодец… И, кажется, перестал дышать.
* * *
Когда он снова вышел на свет, тут и там трубили горны. Тут – наверху, на холме: до боли знакомое: “Батарея, к бою!” Там – на опушке леса: далекое, но отлично слышное в сыром осеннем воздухе: “Туру-туру-туру-туту!” Олландские гусары выплескивались из чащи в поле и развертывались для атаки. Блестящие шлемы, алые перья, золоченые шнуровки, штуцера за плечами. Даже штуцера! Обычно гусары плюют на огнестрел, берут только сабли… Те, кто уже построился, горячили нагайками коней. А новые выезжали и выезжали из леса: три дюжины, четыре, пять…
Теперь уже не успеть унести Гельба: атака вот-вот начнется. Прости, унтер-офицер, так уж вышло. Сказать по чести, не очень-то жаль.
- Спрячься у колодца, - приказал Дитрих.
Спасение юркнул в нору среди руин, а поручик со всех ног помчал вверх по склону. “Туру-туру-туру-туту!” - без конца неслось вослед. Гусары все еще не начали атаку – зато их набралось уже под сотню. Видимо, тут целый эскадрон.
Против батареи из четырех орудий. Без прикрытия. И только два из них готовы к бою.
Грянул залп. Матильда с Бертой выстрелили ядрами, нанеся врагу ничтожный урон. Фрида и Майра стояли на другой стороне холма, глядя на станцию. Шпеер, командир первого взвода, сейчас развернет их и ударит через макушку холма, поверх голов расчетов Матильды и Берты. Дитрих знал: это очень скверно. Из того положения первый взвод сможет стрелять лишь ядрами, не картечью. Когда дойдет до картечи, бить будут только пушки Дитриха - Матильда и Берта. Этого не хватит.
За три минуты гусары доскачут до холма, еще за две – взберутся наверх. Батарея даст пять залпов, но лишь два из них картечью, и только в два ствола. Погибнут тридцать-сорок гусаров, а потом пушкарей изрубят в мясной фарш, хоть бери и лепи котлеты. Взвод стрелков был нужен как раз на такой случай: задержать врагов у подножья холма, подставить под картечь. Но взвод сбежал. Батарее – конец.
Он влетел в расположение, промчался между стволов Матильды и Берты, выкрикнул:
- Тревога!
По правде, без толку: батарея уже вела огонь. Банники промывали стволы уксусным раствором, чтобы погасить искры. Заряжающие готовили картузы с порохом, гантлангеры подносили ядра, пальники зажигали факела и вставляли фитили. Командиры расчетов ждали приказов от него – Дитриха фон Дорта.
Он потребовал:
- Дайте подзорную трубу!
А в следующий миг наткнулся на Клауса Зейдвиста.
- Поручик, что за дерьмо происходит?! Где наше прикрытие?!
- Прикрытия нет. Камни пехоты совершили дерзкий побег.
- Ма-алчать! - заорал старый пьянчуга. - Я знаю, что побег! Ка-ак ма-агли?! Вы за них паручились!
- Не могу знать! - рявкнул Дитрих. - Сбежали – и черт с ними. Потом разберемся, сейчас бы выиграть бой!
Глаза Зейдвиста полезли из орбит.
- Как разговаривать со ста-аршим?! Мерр-развец! Па-ад трибунал!
В этот миг музыка сменилась. Вражеский горн зазвучал отрывисто и грозно: “Тур-рааа! Тур-раа! Тур-рааа!” Гусары развернулись широким строем и двинулись вперед, стремительно набирая скорость. Полный эскадрон, этак сто двадцать лошадей. Против четырех пушек.
- Вы негодяй, фон Дорт! Я всегда знал, чего вы стоите. Но сегодня вы показались во всей кр-ррасе. Сгною на каторге! Закатаю в камни!
В этот миг Дитрих фон Дорт увидел нечто. Видение было столь ясным, словно уже случилось у него на глазах. Не питая даже тени сомнений, Дитрих придвинулся ближе к Зейдвисту и шепнул в ухо:
- Не сгноите, герр штабс-капитан. Боюсь, через семь секунд вы умрете.
Командир батареи оттолкнул его и выхватил шпагу из ножен. Глаза красные от ярости, отблеск рассвета на кромке клинка… Дитрих шепотом считал:
- Четыре… три… два…
Звук ружейного залпа достиг холма. В центре лица Зейдвиста возникло багровое пятно. Переносица вмялась в череп, рот перекосило, зрачки закатились. Выронив шпагу, командир батареи упал замертво.
- …один.
Гусары ненавидят огнестрельное оружие. Им навязывают пистолеты и карабины – а они отказываются при всякой возможности. “Сабля – на веру, пуля – наугад”, - так говорят кавалеристы. По неопытности они дали залп с безнадежной дистанции. Пули просто не могли попасть в цели – и не попали... Кроме одной.
- фон Зейдвист убит! - завопил адъютант. - Штабс-капитан погиб!
- Беру управление на себя, - отчеканил Дитрих фон Дорт. - Батарея, слушай мою команду!
Батарея – два взвода по два шестифунтовых орудия. Пушки Шпеера смотрят на станцию, пушки фон Дорта – на лес. Шпеер – командир первого взвода. По уставу он должен принять командование… “Турруууу! Туррруууу!” - несется от леса, гусары набирают ход. Шпеер бледен как скатерть.
- Слушаюсь, поручик…
Теперь все четыре пушки в руках Дитриха. Он глядит в подзорную трубу – и видит не только врага, но весь его будущий путь. Эскадрон идет рысью, скоро перейдет в карьер, чтобы быстро покрыть путь до деревни. Но потом они сбавят ход: руины заставят их осадить коней и сбиться в кучу. Это решающий момент. Его нельзя прозевать.
- Матильда, Берта: один выстрел ядрами, рикошетом. Потом – переход на картечь. Фрида и Майра: отставить огонь, переместиться сюда и сюда.
Он тычет пальцем: одно место и второе. Обслуга орудий пялится в недоумении: можно же стрелять с текущих позиций! Зачем тащить пушки на маковку холма?..
- Оглохли, черти?! Переместить ор-ррудия!
Шпеер повторяет за ним:
- Исполнять приказ! Фриду и Майру – на указанные позиции!
Камни налегают на лафеты, силятся вытолкнуть пушки, увязшие в грязи...
Буммм! Буммм!
Матильда с Бертой производят выстрел. Два ядра по касательной врезаются в землю, отлетают рикошетом, скачут сквозь гусарский строй. Человека разносит на куски, коню отрывает голову, другому ломает ноги. Всадники летят кубарем под чужие копыта.
Но ущерб ничтожно мал: четверо или пятеро из сотни! Эскадрон переходит в карьер. Кони летят, едва касаясь земли.
Фрида и Майра ползут по липкой грязи. Камни обливаются потом, упираясь в лафеты. Оскальзываются, падают. “Шевелись, черти! Налегай!” - орет на них Шпеер.
Матильда с Бертой готовятся к новому залпу. Банники плещут уксусом в стволы. Шипение, пар, едкий запах кислоты смешивается с пороховым дымом.
- Зарряжай! - кричат командиры расчетов. - Ядра, рикошет!
Дитрих врывается:
- Оглохли? Я приказывал: картечь!
До врага еще тысяча шагов. Далеко для картечи, можно успеть еще один залп ядрами.
- Виноват, герр поручик?.. - переспрашивает командир Берты.
Фон Дорт чеканит стальным голосом:
- Картечь! Заряжай! Огонь – по моей команде!
Эскадрон накатывает штормовой волной. Алые мундиры, блестящие шлемы, вороные кони. Гривы трепещут на ветру, сверкают оскаленные зубы. Дробь копыт сливается в тяжелый низкий гул.
- Успели бы всадить пару ядер, - говорит кто-то из офицеров.
Дитрих и сам сомневается: пожалуй, да, успели бы. Зачем я сказал – картечью? Потеряли двадцать секунд… Но вдруг он видит то, что будто чувствовал наперед. Заряжающий Матильды впопыхах задевает рукой горячий ствол, дергается, роняет картуз с порохом прямо в лужу. Под крики офицера бежит за новым зарядом — вот они, двадцать секунд задержки!
Эскадрон подлетает к деревне. Гусары ждут запла и скачут неплотной цепью, чтоб даже картечь не выбила многих. Но впереди – то самое место: дорога сжата руинами домов. Вот-вот они сгрудятся на несколько секунд...
- Наводчики: цель – узкое место дороги! Между часовней и кучей бревеню. Огонь по приказу!
Головные гусары за миг проскакивают щель, несутся по деревне. Их не поймать, но Дитрих и не их ловил. Фланги эскадрона сближаются, чтобы пройти щель между руинами. Сейчас будет толпа. Еще вдох или два…
- Берта готова!
- Матильда готова!
Дитрих командует:
- Пли!
Три десятка людей и коней будто врезаются в невидимую стену. То скачут вперед – как вдруг опрокидываются назад. Ломаются, корчатся, истекают кровью.
Следующие гусары сбавляют ход, не смея скакать прямо по трупам. Возникает затор. Сейчас бы еще один залп!.. Но две пушки Шпеера ползут слизняками, никак не выйдут на позицию. А Матильде с Бертой нужна минута на перезарядку.
- Зар-рряжай! Картечь! Живее, черти!
Собравшись с духом, гусары проскакивают страшное место и обнажают сабли. Гибель друзей напитала их гневом. Они рвутся вперед, вверх по склону, к батарее. “Смерть врагам!” - кричат те, кому хватает дыхания на крики. Другие молча, люто несутся в атаку.
Склон холма замедляет врага, но создает трудность и для пушек. Нужно наклонить стволы вниз под неестественным углом. Придется приподнять лафеты.
- Кинжальный огонь по моей команде! Дула вниз! Дышла поднять!
Едва отшипел уксусный пар, картузы летят в стволы, досылаются шомполами. Падают за ними вслед картечные банки. Скрипя от натуги, камни поднимают дышла лафетов, подкладывают бревна. Стволы Матильды и Берты наклоняются вниз. Уже совсем рядом оскаленные морды коней, глаза, налитые кровью. Грязь так и летит из-под копыт, играют мускулы под шкурой.
- Шпеер, где Фрида и Майра?!
- На позиции! Разворачиваем!
Бах-бах-бах! Нестройный пистолетный залп. Гусары выстрелили с двадцати шагов, пару камней отшвырнуло от лафетов. Но пальники стоят, и факела в руках.
- Матильда готова! Берта готова!
- Пли!
Грохот залпа, свист картечи. Ближайшие всадники исчезают со света. Были – не стало. Следующих изрубило и посекло, разметало клочьями. Кто-то выжил, но вылетел из седла. Кто-то не выдержал ужаса, ринулся наутек...
Но это была первая волна, грядет вторая. Те, что отстали за узким местом. Двадцать секунд – они будут здесь. Матильде с Бертой никак не успеть сделать выстрел.
- Фрида: цель – Берта. Майра: цель – Матильда. Расчеты Матильды и Берты: оставить орудия.
Командиры орудий повторяют приказ, камни разбегаются от передних двух пушек. Времени слишком мало, не все успевают отступить. Кто замешкался, кто споткнулся, кто не понял приказа… Но даже это Дитрих знал наперед. Это было им учтено: задержатся камни – задержатся и гусары!
Всадники второй волны влетают на маковку холма. Вдох – они у лафетов Матильды и Берты, сабли вспыхивают над головами. Камни уже не бегут, а замирают в ужасе, безвольно глядя на свою смерть. Гусары сносят их, как коса – колосья. Одних рубят сабли, других молотят копыта. Истошные крики сливаются с хрустом костей. В считанные секунды покончено со всеми, кто замешкался у лафетов. Но за эти секунды гусары сбились в группы вокруг пары пушек…
Из тыла звенит доклад:
- Фрида готова! Майра готова!
И тогда впервые за свою жизнь Дитрих фон Дорт вблизи, в упор, глаза в глаза видит то, что следует за словом:
- ПЛИ!
После этого залпа бой продлился еще несколько минут. Лишь горстка гусар осталась не просто в живых, а и в седлах, и с готовностью сражаться. Они успели зарубить еще несколько камней, но затем с ними покончили пистолетным огнем. Адъютант покойного Зейдвиста заколол есаула шпагой.
Батарея потеряла семнадцать человек, среди которых не было ни одного вольного. Матильду и Берту оцарапало картечью, но они остались в полной исправности.
* * *
Предоставив Шпееру с командирами расчетов заняться ранеными и пленными, поручик фон Дорт спустился вниз с холма. Им владело странное чувство – будто в груди полыхал огонь. Доселе неизведанное, это чувство не подлежало пониманию. Но Дитрих хотел сохранить его подольше.
Он пошел кружным путем, далеко обогнул месиво из трупов. Пускай совесть помолчит, пускай пламя победы еще поживет в груди!
Спасение он нашел там, где и ожидал: в норе возле колодца. Блаженный сидел в обнимку с ведром, погрузив в воду обе руки.
- Герр поручик! Все кончилось, да?
- Кончилось, - сказал Дитрих.
- Мы победили?
- Я победил. Штабс-капитан погиб, я принял командование и все сделал как надо. Мы успевали сделать три залпа картечью, и были ровно три идеальных мгновения для них. Три мига, когда противник максимально уязвим. Я не упустил ни одного!
Спасение схватил его за плечи:
- Герр поручик, родненький! Я ж говорил: водичка – богу сестричка! Водица всех нас спасла!
- Почти всех, - уточнил Дитрих и стал накручивать плащ на правую руку.
- Нужно рассказать людям! Пускай отведают водицы! Всем спасение придет!
Камень двинулся к выходу из норы. Его спина четко прорисовалась на фоне светового пятна. Поручик фон Дорт поднял пистолет, обернутый плащом, и выстрелил рабу в затылок.
Вокруг башни академии Искусств по кольцевому балкону движутся фигурки мирн. Под белое эмалевое солнце, изображенное над балконом, входит Винсенья, мирна плодородия. Это означает – время близится к двум часам пополудни.
В большинстве залов академии идут занятия, не является исключением и аудитория номер шесть. Она предназначена для уроков литературы, на что указывают цитаты великих писателей, покрывающие стены. Альваро Флореса да Силву, стоящего за кафедрой, немало бесят эти цитаты. Половина из них звучала блестяще лет триста назад, а теперь сделалась коллекцией клише. Другая половина – образчик такого забористого пафоса, к какому позволительно прибегнуть в единственном случае: если пишешь последние строки в своей жизни.
За спиной Альваро да Силвы – черная доска, на которой значится:
Занятие движется к концу. Обсуждение каждой записанной черты заняло известное время. Альваро измотан и разочарован в людях, как, впрочем, и всегда в дни преподавания. Мучительное дело – подолгу объяснять самоочевидные вещи.
В отличие от наставника, студенты (около двух дюжин юношей и девиц) полны энтузиазма. Они знают привычку маэстро: приберегать до конца лекции наиболее занятный и спорный тезис. До звонка остается минут десять. Самое время!
Маэстро взял мел и вписал последнюю черту.
- Бедность! Да, именно бедность. Нужда главного героя – лучшая подруга и помощница автора! По вашим удивленным лицам вижу: требуются аргументы. Я приведу три. Прежде всего: богач, как правило, вызывает зависть. Если в книге не описан его труд, положенный на достижение успеха, если герой сразу, задаром, является богачом – читатель вряд ли ощутит к нему симпатию. Иное дело – человек нуждающийся. Большинству из нас знакомы и понятны его чувства: эта мучительная легкость в кармане, этот жалобный тусклый блеск последних песет, завернутых в тряпицу, это возмущенное урчание желудка, отказавшегося верить, что кусок хлеба с чесноком может зваться гордым словом «обед»…
Многие студенты засмеялись. «Так и есть!» - выпалил кто-то. Одна девушка в первом ряду нахмурилась, вертя на языке возражение. Альваро не дал время на вопросы и повел дальше:
- Второе. Хитрый и лукавый пройдоха легче заработает богатство, нежели человек чести. Присутствует взаимосвязь: чем чище твоя совесть – тем чище и банковский счет. Потому бедняк ассоциируется с порядочностью, а именно это и нужно для главного героя. Важно лишь показать, что обеднел он не по глупости, а от благородной причины. Например, истратил все деньги на лечение для матери. Или, скажем, потерял в дуэльном споре, пытаясь защитить своих добрых друзей…
Едва Альваро сделал паузу, девица из первого ряда воскликнула:
- Маэстро, это же нечестно! Как вы можете утверждать, что все богачи – мерзавцы?!
Альваро пригляделся к ней. Нельзя было судить по одежде: студенты носили одинаковую форму; но белыми холеными пальчиками девица держала золотое самопишущее перо.
- Сеньорита, я не обвинял в хитрости абсолютно всех богачей. Имеются исключения, и возможно, вы - одно из них. Точно так же, бывают и студенты, что-нибудь знающие о литературе. Вопрос лишь в том, как часто встречаются сии сказочные создания.
Девица прикусила губу, задние ряды прыснули смехом. Альваро продолжил:
- А вот третий фактор, наиболее важный, на мой взгляд. Сытый и довольный жизнью человек редко куда-либо стремится, ведь у него и так все хорошо. Но быть главным героем – это нелегкое, трудоемкое дело. Попробуй-ка пробраться сквозь дебри, что вырастил на твоем пути автор! И заодно перебить всех зверей, которых напустил антагонист! Велик соблазн воскликнуть: «Да ну его к морским чертям, этот ваш сюжет! Не желаю больше в нем участвовать!» Чтобы герой так не поступил, а все-таки прошел до конца сквозь все невзгоды, он должен испытывать сильную нужду. Не обязательно именно в деньгах, здесь подойдет нужда любого толка: неразделенная любовь, отчаянная жажда славы, жестокая обида, взывающая к мести… Важно одно: нам не нужен сытый урчащий котяра. Нам требуется голодный волк, готовый к охоте.
Едва он сделал паузу, девица с золотым пером вскочила:
- Разве хорошая жизнь – это приговор?! Ребенок из обеспеченной семьи будет прекрасно воспитан, образован, начитан. Его таланты разовьются лучше, чем у бедняка!
- Вот только зачем ему их применять? Все, чего хочет, он легко получает за деньги.
- Но у богачей тоже имеются проблемы!..
- Какие, позвольте узнать? Мучительный выбор бального платья?
Раздался новый раскат смеха. Девица покраснела, но не подумала замолкнуть:
- Вы слишком упрощаете…
- Довольно, - отрезал Альваро. – Дайте и другим возможность задать вопросы. Юноша в третьем ряду, прошу!
- Маэстро, вот эта нужда, про которую вы говорите… Это может быть желание жить? Ну, героя хотят убить, а он пытается выжить…
- Разумеется! Отличный конфликт, полный силы и чувства. Но не забывайте: антагонист – тоже живой человек. Вряд ли он всю книгу только и мечтает об одном: как бы прикончить героя. Будто нет у него иной заботы, кроме смертоубийства…Между парой противников должен быть более важный конфликт: например, из-за власти или женщины. Убийство – только способ его решения. Следующий вопрос!..
Вскоре прозвучал звонок. Альваро распрощался со студентами и поскорее вышел прочь. Он жаждал попасть в банк, из коего утром получил весьма тревожную записку. А затем – отправиться на поиски места, где можно пообедать если не совсем бесплатно, то хотя бы приближенно к идеалу. Внезапная бедность расстроила Альваро, но не более того.
Если бы в данное время он писал книгу – вот тогда потеря денег обернулась бы катастрофой. Столь грубое вторжение реальности в мир фантазий сбило бы весь творческий настрой и повергло Альваро в глубокую тоску. Но к счастью, сейчас он не работал над романом, а потому воспринимал безденежье вполне практично: как проблему, которую нужно одолеть.
Возможный источник финансов как раз попался ему на глаза. Через холл академии навстречу да Силве шагал дон Фармига, декан факультета словесности. Альваро приветственно взмахнул шляпой:
- Доброго здравия, о светоч литературных знаний! Да озарит Алессина ваш путь!
- Многоуважаемый маэстро! Как же я счастлив, что вы, пусть и на краткое время, спустились с вершин славы в долину лекционного зала!
Альваро сообщил, что был бы рад настричь в долине немного златой овечьей шерсти – то бишь, получить авансом хотя бы за пяток лекций вперед. Однако дон Фармига напомнил, что, получив аванс в прошлый раз, маэстро бесследно исчез среди облаков и пару недель вовсе не являлся в Академию. Потому маэстро пастух уже задолжал факультету пять занятий и не получит ни шерстинки, пока не доведет баранов хотя бы до портретов второстепенных персонажей. Альваро заявил, что при столь унизительном недоверии он тоже ощущает себя второстепенным персонажем, а вот дон Фармига уверенно метит на роль антагониста.
- Берегитесь кульминации, маэстро! – пригрозил декан. – Сама Сесилия Армани желает читать лекции вместо вас.
- Кто она такая, чтобы носить громкий титул «сама»?
- О, невежество! Лучшая поэтесса Олезии, перебравшаяся в Лаэрту.
- Ах, поэтесса… Значит, мне нечего бояться. Благодарю, что успокоили!
Альваро раскланялся с доном Фармигой и продолжил было путь, но вдруг услышал:
- Постойте, маэстро. Позвольте мне сказать...
Да Силву догнал один из его студентов: паренек с приметными волосами, цвет коих не назовешь иначе, чем желтым. С петлицы форменного пиджачка свисала лента – тоже желтая, в тон волос.
- Маэстро, я хочу… мне поручено… от лица всех нас, позвольте…
- Примите совет наставника: сперва постройте фразу в голове, а потом уж произносите.
- Конечно, маэстро. Простите. Сейчас… - Паренек нахмурил брови, собрался с мыслями и изрек: - Маэстро, мы благодарны вам за то, как вы вступились за бедных людей!
- Я особо не вступался, лишь оценил их достоинства как главных героев.
- О, ваши занятия – это полный восторг! Но я не про них говорю, а про суд. Вы вышли на спор в Палате Слова, чтобы отстоять равенство бедняков и богачей. Пусть вы проиграли – но это была славная битва. Мы не забудем!
Альваро повел бровью:
- Вы – в смысле, студенты? И откуда же вы узнали про это?
С загадочным видом паренек коснулся своей желтой ленты:
- Студенты не знают. Мы – знаем.
- Тайное общество всезнаек?..
- Тише, маэстро! - паренек понизил голос и подошел вплотную к Альваро. - Здесь, в эсфере Искусств, почти нет наших людей. Вы и я – больше никого. Нужно соблюдать осторожность.
- Прежде чем зваться “вашим”, я б не отказался узнать, кто такие “вы”.
- Мы – реформисты, борцы за справедливое общество. Ваши друзья Герейра рассказали нам про ваш подвиг.
- Ах, вот о чем речь!.. Вы – те самые парни, кому не нравится Высокий Стол?
- Маэстро, знайте: мы очень благодарны. Ваш поступок укрепил наш боевой дух.
- Ну, хоть что-то полезное от идиотского спора… Как вас зовут-то, юноша?
Желтоволосый промедлил с ответом, Альваро махнул рукой:
- Ладно, посмотрю в журнале.
- Не смотрите! Там есть фамилия, ее лучше не знать. Мы зовем друг друга псевдонимами. Я – Оса.
Альваро оценил чередование желтых волос, черного галстучка и желтой ленты в петлице.
- Логично… Что ж, всего доброго, Оса.
- Удачи в общем деле, маэстро!
Отделавшись от юного революционера, да Силва направился к выходу, но был пойман в засадуиным неприятелем. Тысяча чертей, с каких пор честному человеку запрещается просто взять и выйти из академии Искусств?!
- Маэстро да Силва, позвольте вас спросить…
- Снова вы, сеньорита?!
Альваро понятия не имел, как зовут студентку из первого ряда. Она назвала себя, но он даже не попытался запомнить имя.
- Сеньорита Золотое Перо, неужто вы еще не утолили жажду вопросов?
- Я жажду скорее ответов, - поправила она. – Но сейчас прошу о другом. Маэстро, вы могли бы прочесть одну страницу? У меня есть идея романа, и очень хочется узнать ваше мнение.
- Идея романа?.. – переспросил Альваро.
- Да, я описала ее здесь.
Студентка протянула листок бумаги. Вверху значилось: «Презренный наследник. Идея книги». Вокруг заглавия размещались несколько мелких рисунков: тощий паренек, разинутый кричащий рот, флакон с черепом и костями, кораблик… Ниже шел текст – видимо, изложение идеи.
- Милая сеньорита, боюсь, вас кто-то обманул. Не существует такого понятия, как «идея романа».
- О чем вы, маэстро?
- Романы не посвящаются идеям, это слишком мелко. Газетной статьи хватит, чтобы просто высказать идею. А роман – суть панорама целой жизни и поиск ответов на вопросы, которые гложут автора.
Студентка молвила с оттенком назидания:
- Литературные критики всегда пишут что-нибудь про идею.
- Лучше бы они писали о сортах пива, ибо это единственное, в чем они разбираются.
- Но послушайте, маэстро: вот моя идея, и, кажется, она блестяща! У одного юноши был знаменитый отец, который когда-то совершил подвиг. Юноша его боялся и боготворил, а потом отец умер. Сын стал разбирать его бумаги и узнал горькую правду. На самом деле, отец не так уж хорош…
Альваро усмехнулся:
- Вот видите, об этом я и говорю. Вы не ищете ответов, вас не интригует собственный сюжет. Вы заранее уверены, что отец – мерзавец, и эта вера передается читателю.
Золотое Перо умолкла в замешательстве, и Альваро, наконец, сумел покинуть факультет.
* * *
В отделении банка худшие тревоги маэстро получили подтверждение. Ему сообщили, что вчера явился поверенный от некоего Винсенте Рамиреса с требованием семи тысяч эскудо, якобы проигранных Альваро да Силвой. Конечно, банк и не подумал выплатить что-либо, а напротив, уведомил маэстро о том, что против него, похоже, действуют мошенники.
- К сожалению, он не мошенник, - вздохнул Альваро. – Точнее, самый настоящий мошенник, достойный сын змеиного кодла, именуемого эсферой права… но я действительно ему задолжал.
- Прикажете выплатить? – удивился служащий банка.
- Я проиграл дуэльный спор.
- Примите мои соболезнования. Однако, маэстро, имеется проблема. На вашем счету нет семи тысяч эскудо.
- Сколько есть? – спросил Альваро, затаив дух.
- Четыре тысячи шестьсот.
Голова пошла кругом. Всего за один месяц он спустил третью часть гонорара! И самое обидное – даже не понимал, на что! Рестораны, театры, прогулки на яхтах, дамочки… Единственная осязаемая вещь, которую хотя бы можно взять в руку, - это новый револьвер.
- Выплатите сколько есть, - распорядился Альваро. – На недостающую сумму я выпишу долговой вексель.
- Поверенный сеньора Рамиреса предупредил: его устроит вексель со сроком выплаты не больше трех месяцев.
Альваро мысленно призвал Древнего и всех морских чертей. Откуда, бездны ради, мне взять две с лишним тысячи за три месяца, если новый гонорар будет через год?! И, что гораздо любопытнее: как вообще прожить это время?..
На улице газетчики кричали:
- Сенсация в Палате Слова! Рабочие вызывают фабрикантов на спор! Покупайте «Вестник»!..
Но да Силва не замечал их воплей, до того погрузился в свою проблему. Можно сколько угодно хвалить благородство бедняков – от этого не возникнет желания вступить в их ряды. Меж тем, иного пути не виделось. Альваро еще не брался даже за сюжет новой книги. До готового текста – целый долгий год, а до издания – и того больше!
- Синиор Флориес да Сильва?..
В который уже раз за сей злосчастный день ему преградили дорогу. Перед Альваро стоял иноземец – смуглый муар в белом фраке с алыми пуговицами и отворотами. По контрасту с белизной одежды лицо муара казалось совсем уже черным.
- Я всюду иськал вас, синиор.
- Зачем?! – Вскричал Альваро. – Ради какой гадости?! Желаете засыпать меня глупейшими вопросами о литературе? Или напугать коварной поэтессой? Или просто отнять все мои деньги?! В любом случае, вы опоздали: все это сделано до вас!
- Синиор дон Филиппе ди Берро приглашает вас в тиатру.
Муар подал писателю карточку. Альваро застыл в полном недоумении. В карточке значилось: нынешний вечер, Гранд Опера, премьера «Сеньориты Фиалки».
- Меня?..
- Дон Филиппе уступает вам свою ложу. Он будет петь на сциене. Ложа – пустая.
- И дон Филиппе не нашел, кому еще ее отдать?! Богатый родич? Любовница неземной красы? Олландский князь, муарийский адмирал?..
- Вы – Альваро Флориес да Сильва?
- Я.
- Дон Филиппе зовет вас.
* * *
Едва ли стоит описывать внешнее и внутреннее убранство театра Гранд Опера. Тот, кто бывал в нем, никогда не забудет сего великолепия, а кто не бывал – не получит верного представления, скажи мы даже тысячу восторженных слов. Зато не лишним будет напомнить либретто «Сеньориты Фиалки», тем более, что в этом сезоне оно претерпело важное изменение.
Итак, история случилась в давние века, еще до прихода Первого Судьи. Тогда не было ни регулярных стрелков, ни гренадеров, ни бомбовых пушек, а главною силой войска служили доблестные рыцари - идальго. Один из них стал героем сюжета. Он звался доном Лораном и обладал многими достоинствами: умом, благородством, отвагой, обаянием. В него без памяти влюбилась прекрасная девушка, прозванная Фиалкой за синеву глаз и нежность души. Фиалка души не чаяла в доне Лоране, он тоже любил ее… Однако – не ее одну. Идальго имел огромное сердце, в нем легко помещались несколько женщин. Он погружался в пучины страсти с синеглазой красавицей – а потом выныривал ради романа с другой сеньорой. Когда заканчивал с нею, снова приходил к Фиалке…
Так повторялось несколько раз, и синеглазая принимала Лорана, поскольку безумно любила. А идальго соблазнял все более знатных дам: сперва баронессу, затем – маркизу, а потом и саму королеву. На придворном балу Фиалка позволила себе проявить ревность – и королева, недолго думая, услала ее на далекий остров.
Прошел год. Время исцеляло синеглазую от губительной страсти. Фиалка решила забыть ловеласа Лорана. В ссылке познакомилась с добрым и славным моряком, который мечтал быть только с нею. Вскоре они повенчались.
Тем временем королева захотела сменить фаворита и отдалила дона Лорана. Как всегда в подобных случаях, он приехал к Фиалке со словами страсти и мольбою о прощении. Она сказала, что уже повенчана с другим. Лоран ответил: «Это такой же пустяк, как высохшие капли растаявшего снега. Цепи страсти, выкованные судьбой, связали нас с тобою. Не будем же противиться любви – уедем вместе в дальние страны!» Фиалка затрепетала. Попробовала возражать, сопротивляться… Но дон Лоран так блистательно спел о любви, что защита девушки рухнула. Тогда Фиалка исполнила отчаянно трогательную арию, известную всем в Лаэрте: «Я не могу противиться любви, но куклой твоею больше не стану».
И с этими словами вонзила нож себе в сердце.
Таков классический сюжет «Сеньориты Фиалки». Но дон Филиппе ди Берро, прим-аллен искусства и знаменитейший тенор, не был бы собою, если б что-нибудь не изменил. Театры Лаэрты не помнят случая, чтобы дон Филиппе согласился сыграть именно то, что замышлял драматург. В данном случае, по его требованию переписали финальную сцену.
Вместо ножа синеглазая взяла старинный двуствольный пистоль, приставила к груди и нажала один курок. Была осечка. Тогда она нацелила пистоль на Лорана и нажала второй курок – и снова вышла осечка! Тогда Фиалка уронила оружие и упала в объятия Лорана со словами: «Древние оставили нам жизнь, чтобы мы были вместе…» А идальго (роль которого исполнял дон Филиппе) спел о том, что уж теперь он до последнего вдоха будет с Фиалкой, и если нарушит клятву верности, то пускай Древние в ту же секунду заберут его жизнь.
Он остался верен клятве. Двое провели вместе много счастливых лет и дожили аж до прихода Первого Судьи.
Что и говорить, опера произвела сильное впечатление. Музыка и голоса актеров проникли в самые души зрителей, а старинные костюмы и богатые декорации погрузили весь зал в иную эпоху. Овации длились минут десять, никак не меньше, а Фиалку и дона Лорана буквально засыпали цветами.
Когда занавес опустился, зрители, по традиции Гранд Опера, разбрелись по буфетам, разлили игристое по бокалам и принялись делиться мнениями. Одни говорили, что финал, лишенный трагизма, не берет за душу. Другие придирались: в те времена еще не было двуствольных пистолей, и Древние тогда звались не Древними, а Крылатыми или Владыками бездны. Третьи жалели доброго моряка, брошенного невестой… Но все же, большинство одобрило новую концовку. Она доносит верную мораль: самоубийство от любви – последнее дело. Если каждая сеньорита, брошенная каталийским доном, наложит на себя руки, то скоро в Каталии станет некому рожать детей.
Альваро Флорес да Силва оживленно участвовал в обсуждениях. Помимо желания блеснуть красноречием, он имел и более прагматичную цель: было бы весьма недурно получить от кого-нибудь приглашение на ужин. И верно, приглашение последовало, однако иного рода. Служитель театра осторожно привлек внимание маэстро:
- Сеньор Флорес, дон Филиппе зовет вас за кулисы.
Прим-аллен искусства сидел в кресле перед огромным зеркалом, окруженный охапками цветов. Помощница снимала с него грим. Молодой идальго исчезал на глазах, а возникал одутловатый стареющий сеньор, заметно испорченный излишествами. Кривые губы выдавали раздражительность и самодовольство, желтые пятна на коже – болезни печени…
- Доброго вечера, Филиппе-аллен. Позвольте выразить вам восхищение.
- Ах нет, маэстро, этого не нужно.
Слова говорили одно, а тон – обратное. Альваро продолжил:
- Ваша игра очаровала всех. Ваш великолепный голос проник в каждое сердце.
- Сколь грубая лесть!..
- Роль дона Лорана буквально создана для вас. Не могу представить женщину, способную противиться вашему обаянию.
- Ну, это явное вранье… - дон Филиппе довольно улыбался.
- Фиалка тоже прекрасно справилась с ролью, но вы затмили ее во всем. Им следовало бы взять более сильную актрису… Хотя какая дама не померкла бы рядом с подобным партнером?
Дон Филиппе повернулся к нему:
- Ахх… теперь уж правда хватит.
Альваро кивнул:
- Я к вашим услугам, Филиппе-аллен.
Помощница убрала остатки грима. Тенор велел ей:
- Спаси меня от проклятой удавки и ступай прочь.
Она сняла с него кружевную рубаху, под которой оказался корсет. Сработанный с хитрым расчетом, он не стеснял движений груди и не мешал петь, но подбирал лишний жирок на животе и боках. Едва помощница расстегнула корсет, тело тенора расплылось, утратив всякое сходство с молодым рыцарем. Теперь лишь одно роднило дона Филиппе и дона Лорана: наглые самоуверенные мальчишеские глаза.
Помощница ушла и притворила дверь, дон Филиппе накинул на себя халат.
- Маэстро да Силва, я пригласил вас как звезду! Как подлинного человека искусства, наделенного блеском таланта и изяществом слова. Как мастера, сочетающего ум и красноречие, тонкость понятий и решительность сцен… Одним словом, мне нужна ваша помощь.
- Буду рад помочь, Филиппе-аллен.
- С чего бы начать… Пожалуй, сразу с сути. Я хочу, чтобы вы написали книгу.
Альваро усмехнулся:
- Вы не одиноки. Половина Лаэрты хочет этого.
- Х-ха! Прекрасный ответ, маэстро! – Дон Филиппе погладил бутон одной из роз в букете – приятно тугой, совсем не раскрывшийся. – Я жду от вас не просто роман. Это должна быть особая книга, весьма особая…
- Надеюсь, не сборник стихов? Такого позора мне не пережить.
- О, нет… Хотя и стихи могли бы пригодиться… Как вы знаете, маэстро, у меня много друзей. Нередко меня посещает желание порадовать их тем или иным шедевром искусства. На сей раз хочу посвятить друзьям книгу. Четверым определенным друзьям.
Альваро постарался не измениться в лице, но брови все же двинулись к переносице.
Филиппе ди Берро был знаменитостью и прим-алленом. Он заседал за Высоким Столом, представляя эсферу искусств. Встреча с ним наедине была честью для молодого писателя. Любой ход беседы порадовал бы Альваро… почти любой, кроме этого.
Дон Филиппе пользовался скандальною славой. Альваро сторонился сплетен, но даже он слыхал о мстительности и порочности дона. Среди алленов Высокого Стола только Филиппе обладал столь скверной репутацией. Не раз и не два его пытались сбросить с вершины. Это не представлялось сложным: ведь каждый год Высокий Стол путем голосования удаляет худшего из своих рядов… Но дону Филиппе шесть лет подряд удавалось усидеть. Он мастерски применял мощь эсферы искусств против своих политических врагов. Высмеивал их со сцен театров и страниц книг, пускал в обиход эпиграммы и шаржи, задействовал лицедеев и менестрелей. Если за Высоким Столом собиралась коалиция против дона ди Берро – вскоре ее лидер делался посмешищем для всей Каталии и сам вылетал из-за Стола, а Филиппе праздновал победу.
- Многоуважаемый сеньор, - произнес Альваро, - ни в коем случае не хочу оскорбить ваше доверие ко мне, однако обязан сказать: я творю искусство, а не уколы и насмешки.
Тенор выхватил цветок из букета и подал писателю:
- Примите эту розу как знак моего восхищения вашим благородством! И я ничуть не ошибся в вас. На сей раз мне нужен не насмешник, а творец высокого стиля. Я хочу прославить достойных людей, и вы мне поможете.
- Прославить, сеньор?..
- Возвеличить, воспеть, показать с лучшей стороны! Маэстро, я устал, безумно устал от репутации мстительного негодяя. Я способен на великодушные поступки! Глубоко уважаю четверых отважных героев и хочу выразить это чувство – с помощью вашего пера.
- Героев, сеньор?..
Дон Филиппе скривился:
- Вам необходимо все переспрашивать?
- Нет, простите.
- Вы были бы скверным актером. Совершенно неспособны подыграть, только пожираете эмоцию партнера. Возле вас любой пламень затухнет.
- Моя вина, Филиппе-аллен, исправлюсь. Кхм-кхм… Кто эти храбрые герои, чьи имена достойны озариться лучами нетленной славы?!
Альваро воздел розу к потолку. Филиппе одобрительно кивнул и дал ему листок.
Писатель знал каждое имя в списке. Во всей Каталии не нашлось бы и горстки невежд, кто не знал этих имен.
- Филиппе-аллен, поступок наших героев уже воспет в веках и внесен на Свиток. О нем сложены баллады и написаны книги. Разве я смогу прибавить что-либо?
- Конечно, маэстро! Ведь я не прошу заново описать известный всем подвиг. Он состоялся давно, много воды утекло. Судьбы наших героев сложились по-разному. Я убежден: читатели захотят узнать, как живут герои теперь, спустя шестнадцать лет после великого события. Чего они достигли? Обрели ли счастье? Чем занимаются?
- Вы желаете, чтобы я узнал о нынешней жизни героев и описал ее в лестном ключе?
- Прежде всего – в правдивом! Встретьтесь с этими людьми, расспросите их, составьте свое бесстрастное суждение. Но если обнаружите в наших героях некие достоинства – очень надеюсь, вы их не утаите.
- Иными словами, сеньор, вы просите меня взять имена прославленных людей – и покрыть их еще большею славой?
Дон Филиппе провел размашистым движением по всем бутонам цветов.
- Неужели вы считаете, маэстро, что лишняя слава может навредить?
Альваро рассмеялся.
- Филиппе-аллен, перед вами - убежденный и искренний искатель славы. Я далек от подобной ереси!
- Великолепно! Теперь о награде. Я слыхал, вы угодили в финансовые трудности и должны выплатить крупную сумму. Ко дню уплаты долга покажите мне пускай не всю книгу, а хотя бы ее план – тогда я покрою весь долг, и дополнительно выдам вам три тысячи эскудо. Еще столько же получите, когда книга будет завершена.
Такой договор не давал ответа на вопрос: что великий писатель будет кушать непосредственно завтра? Однако условия были весьма щедры, и Альваро не стал унижаться просьбой об авансе.
Другое смутило его… В списке значились четыре человека. К счастью, двух из них – флибустьера и генерала - Альваро знал лично. Побеседовать с ними не составит труда. Третий нередко появлялся на газетных страницах. Фабрикант-оружейник, безжалостный делец – но и к нему, вероятно, найдется подход. А вот четвертое имя – женское, экзотичное, сопровождаемое высоким титулом… С большею охотой Альваро да Силва пробежал бы вприпрыжку перед стволом пушки с подожженным фитилем, чем имел бы дело с этой дамой.
- Филиппе-аллен, в списке стоят четыре имени. Четные числа неприятны людям слова и могут оттолкнуть читателей. Я убежден: книга выйдет краше, если сократить список до трех.
- О, нет, маэстро, нельзя воспеть одних героев, забыв о других! Я не позволю никого вычеркнуть. Зато могу добавить еще одно имя – и их станет пять.
Альваро удивился:
- Коли нельзя забывать о героях, почему же вы сразу не указали пятого?
- Поскольку он равнодушен и к книгам, и к славе. Он умер позавчера.
Дон Филиппе ди Берро взял черный карандаш для бровей и внес в список имя покойника.
Представьте, что вы покинули столицу Каталии скорым поездом дальнего следования и двинулись на северо-запад. Пара мощных паровозов компании Итурбе-Клементо разогнала состав, и вы не успели оглянуться, как за окном показались горы. Любуясь невероятными видами, вы не отрывались от стекла все время, пока состав пересекал Даринейский хребет. Даже когда перевал Белой Кости остался далеко позади, вы все еще прижимались к окну, надеясь поймать и увезти с собою прощальный блик восторга. Затем поезд прошел провинцию Селезия; обширные рисовые моря с островками деревень и маячками церквушек навевали вам дремоту. Станция Фарамо целиком была построена из серого с копотью камня, который остался от графского замка, разваленного при Третьей войне Королей. Одна башня замка стоит до сих пор, похожая на обломок зуба. Вы выкурили трубку на платформе, рассматривая руины, - и вернулись в вагон, чтобы забыться крепким сном.
На следующий день вид решительно сменился. Вдоль пути, то приближаясь, то отдаляясь от него, змеилась река Монхо. На ее берегах в бесстыдной близости друг к другу теснились города, и над каждым торчали гребенки заводских труб. Гудки цехов перекликались со свистками локомотивов; мимо вас то и дело пролетали встречные поезда; по реке сновали пароходы, баржи и баркасы. После вчерашнего покоя это буйство движения ошеломило вас. Селезия осталась позади, состав въехал в Брегу. Еще сутки вокруг вас шумело и грохотало, а окна покрывались паволокой сажи. Но вот и Брега пропала из виду. Взгляд отдыхал на просторе степи с тучными стадами коров, лишь изредка цепляясь за холмы с наростами угольных шахт. Это Кабарда – земля, известная упрямством мужчин, драчливостью быков и склочностью женщин. Состав потратил еще сутки, чтобы пересечь ее.
Потом поезд подошел к границе. В Индре, обжатой кольцом фортификаций, словно девичья грудь корсетом, вы сделали последнюю остановку. Офицер проверил ваши документы и пожелал: «Скорейшего возвращения в Каталию, сеньор!» Индра проводила вас взмахами вымпелов на бастионах.
Ночью вы миновали полосу болот, не смея открыть окно, чтобы не быть сожранным комарами. А с восходом солнца попали в Великое Олландское княжество, о котором говорят: если б олландцы имели заводы, они производили бы гонор. Вы увидели княжеские дворцы в окружении ландшафтных садов, громадные соборы с витражными окнами, пестрых гусаров в касках с длинными перьями, надменных дамочек, румяных и щекастых, как добротные свинки. Тут и там звенела музыка – медная, бодрая, незамысловато удалая: «Хей! Хей! Пуру-пуру-пумц!» На всех лицах встречных – от усатого начальника станции до торговки кренделями – вы видели гордость за родину. А вот чего вы не увидели: паровозов местного производства. Каждый встреченный локомотив был вашим земляком, каталийцем.
В Гирнаве рельсы окончились. Единственным способом продолжить путь было пересесть на пароход, что вы и сделали. Три дня низкобортный пыхтун тащился вниз по Хурсле, и на каждой пристани его встречал духовой оркестр. Пограничный бастион на изгибе реки дал прощальный выстрел из пушки, а пароходик ответил долгим гудком. Из Олландии вы прибыли в Мергану – родину белого шоколада и великого астронома, объяснившего движение солнца по небу. Тут вас встретила канонерская лодка и сопроводила до столицы. Вы сошли на берег у знаменитого моста Профессоров, ведущего от Рыбацкого района к сказочным башенкам Университета. Если вы коренной лаэртянин, то именно здесь пролегает западный край того мира, о коем вы имеете сколько-нибудь ясное представление.
Однако давайте вообразим, что и теперь путешествие не завершилось. Вы пересели в другой пароход и прошли Хурслу до конца, и вышли в Кобольдово море. Несколько дней свинцовые волны испытывали прочность корабельных бортов. Налетал шквальный ветер, разрывая в клочья дым над трубами. Одним серым утром вы увидели берег. Вход в бухту был узок, как бутылочное горло: с обеих сторон его сдавили береговые форты. Из дюжины судов на рейде половина щетинилась жерлами пушек. По шаткому трапу вы сошли на берег и успели выкурить три трубки, пока хмурый офицер пересмотрел весь ваш багаж и переписал в книгу сведения из ваших документов. Вы попали в Дангар – империю, о которой прежде знали лишь по слухам.
Из порта до вокзала вас довез экипаж, запряженный четверкой мужиков. Такие же постоянно встречались на улицах. Паровые машины тут не ходили, лошади попадались редко, главною тягловой силой служили рабы. В вокзальной гостинице вы ожидали несколько дней: никто не мог сказать точно, когда отправится нужный поезд. Наконец, объявили посадку. Три мужика прибежали к вам с радостным известием и подрались между собой за право получить на чай.
Состав в двадцать вагонов тащил единственный паровоз образца прошлого века. Каждые пару часов старичок делал остановку, дабы заправиться водой. В каждом городке, на каждом полустанке имелась церковь. За всю прошлую дорогу вы не встретили столько храмов, как тут за день. Одни церкви были сложены из белого камня, другие из бревен, но и в деревянных имелась хотя бы одна – фасадная – каменная стена. Над входом в каждый храм, даже самый маленький, расправляла крылья серебряная птица. Когда поезд покидал городок, вокруг раскидывались поля, на которых копошились крестьяне. Нечасто попадался вол или худая лошаденка; кое-где паслись редкие коровы. Все, что вы видели – от паровоза до собаки – двигалось медленно, будто спросонья.
Вы ехали на запад три дня, пять, семь… Давно сбились со счета церквей и полустанков, устали удивляться нищете деревень, отсутствию торговцев на станциях. Вы бросили попытки выяснить, когда поезд придет в конечную точку: никто, включая машиниста, этого не знал. Однажды паровоз сломался и трое суток простоял среди полей. Изо всех окрестных хуторов собрались люди. Никто не принес молока, хлеба, колбасы или пива, чтобы продать пассажирам. Никто не предложил вам снять койку в избе. Люди только слонялись вокруг состава и глазели, лопоча на странном своем языке. Четвертым днем пришел другой паровоз и заменил старичка. С горем пополам, состав двинулся.
Вот уже несколько недель вы жили в вагоне. С каждым днем все реже вы видели людей, городки и деревни. На смену полям пришли леса: сначала редкие, иссеченные вырубками, но чем дальше – тем более густые. Вокруг станций со складами угля и воды теплились очажки жизни, но их полоска, приросшая к железной дороге, становилась все тоньше и пунктирнее. В промежутках между станциями лежали безлюдные дикие чащи. Дважды поезд пересекал реки – столь широкие и полноводные, что вам захватывало дух. В Каталии река такого масштаба сплошь обросла бы городками, большими и малыми предприятиями, доками и пристанями; кишела бы лодками, баржами, пароходами… Здесь вы заметили лишь горстку баркасов да пару деревень по берегам.
Становилось холоднее. Один из старожилов поезда… Вам начало казаться, что никто и никогда не покидал состав, и вся прежняя жизнь пассажиров прошла здесь, на деревянной лавке под вшивым одеяльцем… Один из старожилов рассказал, что в глубине империи, вдали от моря погода становится резче: зимы – студенее, лета – знойней. С поздней осени до ранней весны из-за стужи туда не ходят поезда: вода может замерзнуть и разорвать баки. За окном стоял глухой, темный, непроглядный лес. Поезд погружался в бездну континента.
Шла пятая неделя, по очень грубым подсчетам, когда вагон встал, и пассажиры начали собирать пожитки. Оказалось – прибыли! Конечная станция! Вы не могли поверить этому, пока не прошли вдоль платформы и не увидели отбойник в конце. Рельсы здесь обрывались, дальше пути не было.
Вокруг станции лежал городок: неизменный белый храм с серебряной птицей, десяток каменных домов, пара лавок (посудная да одежная), сотня деревянных избушек. Улицами служили колеи, наезженные в земле. По переулкам квохтали куры, в мусорных ямах копались свиньи. Если где-нибудь существует край света, то вовсе не в землях Низкого Неба, как вы думали раньше, а – здесь, в этом городке.
И все же представим, применив всю силу фантазии, что даже теперь вы не остановились. Среди лесов, обступивших городок, имелась просека, годная послужить дорогой. Вы наняли извозчика. Пришлось раскошелиться: упряжные мужики отказались ехать в ту сторону, ямщик с лошадкой слупил с вас изрядную цену. Он выдал вам тулуп, топор, бутылку мутного пойла и большой кус хлеба с салом. Сказал, что без этих вещей не доехать живым. Сало хранилось в жестяной коробке, дабы не издавать запах.
Не проехав и версты, вы увидели следы кабана. Ямщик сказал: «А, это скука…» Веселее сделалось, когда раздался волчий вой. Ямщик положил под руку ружье, но волнения не выказал. Вам же стало не по себе: вой раздавался тем ближе, чем ниже опускалось солнце. Ночь провели без сна. Дежурили у костра: ямщик с ружьем, вы с топором. Холод пробирал, несмотря на тулуп. Мутная дрянь из бутылки сделалась слаще альмагарского бонка.
Спали днем: завалились в телеге, а лошаденка шла сама по знакомому маршруту. Раз заржала, когда волчара завыл слишком близко; ямщик проснулся и пальнул наугад. В другой раз кобыла встала и всхрапнула, увидев на обочине могильный камень. Ямщик похвалил ее: «Молодца, что разбудила», - и помолился, скинув шапку. Вторую ночь опять дежурили с ружьем, и третью тоже. Бутылка опустела задолго до рассвета…
А на четвертый день сосны расступились, и взгляду открылась просторная вырубка, запорошенная первым снегом. Вы увидели неизменную церковь, а рядом – крупный терем на три трубы, а вокруг терема… Нет, не избушки – так это не назовешь. Россыпь землянок, врытых по самую крышу, слепых, замшелых. Они вспухали из грунта едва заметными бугорками - ни дать, ни взять, шляпки боровиков. Весь этот поселок напоминал ни что иное, как грибницу.
На ваших глазах к одной из землянок подъехала телега. Из нее вышвырнули на снег босого человека со связанными руками. Едва он поднялся, как ударом приклада между лопаток его втолкнули в землянку, а следом забросили его сапоги.
Этот человек – третий среди главных героев нашего романа. Ради знакомства с ним вы и совершили мысленное путешествие означенной длины.
* * *
Человека звали Рэд. По дороге от станции к грибнице он пытался сбежать. Потому конвоиры связали ему руки и стянули с ног сапоги – справедливо полагая, что босиком по зимнему лесу недалеко убежишь. Оказавшись в землянке один, он нашел торчащий из стенки гвоздь, сел к нему спиной и принялся раздирать веревку. Этим и был занят, когда в землянку вернулись ее обитатели.
То были пять мужчин разного роста (но каждый ниже, чем Рэд). Четверо имели бороды и впалые щеки, и мутные глаза людей, привычных к голоду. Пятый был здоровее и шире в плечах, круглая выбритая рожа краснела румянцем. Все они несли лопаты, а первые четверо – еще и кирки.
При виде Рэда один присвистнул, другой хрюкнул, а румяный здоровяк спросил:
- Дас нойе?
Рэд угадал смысл вопроса и назвал свое полное имя. Эти ишаки не смогли его запомнить. Румяный сказал, ткнув в Рэда пальцем:
- Шайс ной.
- Я не Ной, а Рэд, - ответил он. И повторил, чтоб дошло: – Рэд. Р-рэ-эд.
Тогда и пятеро назвали себя. Рэд понял, что был к ним несправедлив: он тоже не смог разобрать имена - слишком уж странно звучала чужая речь. Запомнил только, что рыжий парень с рассеченной бровью звался Шульцем, а румяный здоровяк был тут за бригадира. Вместо имени он так и сказал: «Бригадир», это слово Рэд понял.
- Развяжите, - сказал он.
Вся их внешность говорила о том, что они с Рэдом – гребцы на одной лодке. Во всех краях, где побывал Рэд, люди в беде помогают друг другу.
К нему подошел бригадир, но взялся не за веревку, а за рэдовы сапоги. Помял кожу голенища, осмотрел подошву, сказал нечто, вызвавшее смех у остальных. Потом приложил сапог к своей ноге. Осознав его намерения, Рэд сказал:
- Не трожь.
Здоровяк уселся и начал снимать свою обувь. Рэд откинулся на спину, поднял ногу и врезал бригадиру пяткой в лицо.
Четверо с лопатами разинули рты от удивления. Бригадир с оханьем повалился на пол. Дотянулся до порога, нагреб горстку снега, прижал к ушибу, застонал. Он не спешил вскочить и принять стойку – будто не допускал и мысли, что Рэд может ударить снова. Рэд, действительно, не стал повторять. Если поймет с первого раза, то и хватит с него.
Бригадир встал, ощупал лицо, убедился, что нос не сломан. Свирепо зыркнул на Рэда, а затем что-то сказал четверке подчиненных. Мужики переглянулись, рыжий Шульц попробовал возразить. Бригадир крикнул громче, показал кулак. Тогда они взяли лопаты и пошли на Рэда.
Пригнув голову, он принял первый удар. По плечу, плашмя – больно, но терпимо. Он не пробовал защищаться, вложил все силы в веревку. Волокно за волокном рвалось об острие гвоздя. Ударил второй – по темени. В голове загудело, перед глазами поплыло. Хорошо, в тесноте землянки он не размахнулся в полную силу. Третий влупил по голени. Ногу пронизало болью, Рэд скорчился, с трудом удержался на нарах. Руки упорно делали свое: раздирали веревку.
Рабы били его все вместе. Если б трое отошли, то четвертый имел бы пространство для замаха и свалил бы Рэда одним ударом. Но они рвались выслужиться перед бригадиром, лезли толпой и мешали друг другу. Удары сыпались градом – болезненные, но не особо опасные.
Веревка лопнула. Он освободил руки и поймал лопату, занесенную над головой. Раб опешил, Рэд с легкостью вырвал у него лопату. Не тратя сил на замах, ударил коротко и прямо – рукоятью в лицо. Раб завыл и отбежал, зажав глаз руками. Другой замахнулся – Рэд парировал удар и пнул его в живот. Враги откатились, вокруг нар появилось пространство. Рэд встал на ноги и принялся за дело.
Удар человека многое говорит о нем. Рабы били как копатели, не как бойцы: держали лопату за рукоять, размахивались, теряли время. Рэд держал оружие у середины древка. Инерция не сковывала движений, лопата летала в его руках. Пока враги били раз, он успевал – три. Отвел удар, тычком вывел из равновесия, развернулся, ударил второго. Парировать рабы не успевали, либо вовсе не умели. За минуту он расшвырял всех четверых.
А вот ошибка: забыл о бригадире. Тот просто сидел и смотрел, предоставив драку рабам. Но едва Рэд повернулся спиной, бригадир ударил кулаком в почку. От боли Рэд упал на колени, в тот же миг все четверо рабов накинулись на него. Навалились толпой, точно псы на медведя. Кто бил лопатой, кто пинал, кто душил, обхватив за шею. Под этою грудой Рэд встал на четвереньки и пополз, не выпуская лопату из руки. В просвет между вражеских тел увидел ноги бригадира. Оперся на левый локоть, поднял лопату, саданул гада по колену. Бригадир упал, хватаясь за ногу. Рэд перекатился, налег ему на грудь и прижал к горлу штык лопаты.
Рабы застыли, кто как был: с занесенной ногой для пинка, с оскаленным от злости зубом. Рэд крикнул:
- Зарежу!
Вдавил кромку стали в кожу бригадира. Перехватил лопату ближе к штыку, чтоб сподручнее полоснуть. Рабы попятились, один сказал что-то на своем языке. Бригадир не смел пошевелиться.
- Бросай! - приказал Рэд.
Чтоб точно поняли, зыркнул на лопаты, потом указал глазами в пол. Бригадир выдавил пару слов, цепляясь кадыком за лезвие. Рабы один за другим опустили инструмент.
Рэд отвел лопату от шеи врага, глядя при этом на его руки. Бригадир дергаться не стал, руки даже не сжались в кулаки.
Рэд поднялся, взял свои сапоги, спрятал под нары. Потом подал руку бригадиру и помог встать.
* * *
После драки долго шептались меж собой, почесывая ушибы и косясь на Рэда. Сварили кашу на маленькой печурке. Отмерили шесть мисок: бригадиру больше, прочим поровну. Рыжий Шульц опасливо отнес миску Рэду. Когда поели, сходили к яме по делам и стали укладываться спать.
Рэд остался на тех нарах, что у гвоздя в стене. Не лучший, но и не худший выбор. Лучшие нары, у печурки, принадлежали бригадиру. На худших, у входа, лег рыжий Шульц.
Ночь Рэд провел, давясь сухим кашлем. Пожалуй, оно и к лучшему. От кашля Рэд почти не спал, если б кто-то решил подкрасться с ножом, он бы заметил. Впрочем, рабы беспробудно храпели. Только изредка кто-то постанывал, ложась на свежий ушиб.
Утром все похлебали баланды. Бригадиру - тройная порция, остальным – поровну, включая Рэда. Снова, как и вечером, дангарцы ели за столом у печурки, разговаривая вполголоса, а новичку передали миску через гонца.
Потом раздался сигнал: двойной выстрел из ружья. Бригадир с рабами оделись, взяли инструменты и пошли куда-то – сами, без охраны. А вот за Рэдом явился конвоир.
Этот человек, очевидно, не был коренным дангарцем. Он имел круглое плоское лицо, приплющенный нос, и глаза настолько узкие, что нельзя понять их цвет: радужек не видно, одни зрачки глядят из щелей. Носил он шапку на лисьем меху и пальто, сшитое из оленьих шкур; вооружен был двуствольным ружьем. Конвоир уточнил:
- Рэд?
Говорил он мягко, подтягивая последний звук. Выходило вроде как: «Рэда».
- Да, Рэд, - ответил новичок.
Конвоир хлопнул себя по груди:
- Якка.
И махнул Рэду, чтобы шел следом.
Между землянок грибницы они зашагали к большому центральному терему. Рэд подумал о том, что будет дальше. Видимо, его определят на работы. Судя по лопатам и киркам у «штайнов», предстоит каторга в каком-то руднике. Странный, конечно, рудник: три дня пути до ближайшей станции. Как же вывозят добытую руду? Наверное, для грузовых поездов есть другая ветка. Или море где-нибудь рядом… Хотя море Рэд учуял бы и за сто миль.
Говорят: рабам на рудниках приходится тяжелее всего. Даже на плантациях легче, а в армии – подавно. Но Рэда это не волновало: он не рассчитывал задерживаться тут.
Они подошли к терему, перед которым уже собралось человек пятьдесят. Видимо, все новички: Рэд узнал нескольких своих спутников из вагона. Подходили еще люди, чтобы присоединиться к толпе. На крыльце у входа в терем дежурил офицер. Первым делом рабы приближались к нему, и он каждому задавал одинаковый вопрос:
- Цуштанд?
Раб отвечал:
- Фертих.
Офицер делал знак, раб становился в толпу.
Туда же подвели Рэда. Офицер бросил:
- Цуштанд?
- Краб знает, что это.
Вместо Рэда ответил Якка:
- Дас нойе.
Рэда поставили к остальным. Якка встал на крыльце, возле офицера.
Из терема вышел паренек с толстой книгой в руках – видимо, писарь. Выкрикнул чье-то имя, один из рабов отозвался. Писарь что-то сказал. Раб изменился в лице и выдохнул:
- Шайсе…
Переспросил, писарь повторил сказанное. Понурившись, раб повернулся и куда-то побрел, а писарь вернулся в терем.
Так повторялось много раз. Несколько писарей по очереди выходили на крыльцо и называли одно либо несколько имен. Названные откликались: одни с надеждой в голосе, другие с тоскою. Писари говорили что-то. Всякая фраза начиналась словом «цуштанд», а дальше шло невнятное шипение да карканье. «Цуштанд – пшик хряк швайс храйс!.. Цуштанд – барабарабзейн!»
Услышав это, рабы реагировали по-разному. Одни вздрагивали, бледнели, жалобно лепетали. Кто-то повалился в обморок, услыхав свой «цуштанд». Другие скребли в затылке, кряхтели, качали головам. Третьи радовались и махали шапками. Выглядело так, будто людям оглашали приговоры: кому-то досталась виселица, а кому-то – пара плетей. Однако после оглашения все, даже «висельники», самостоятельно шли куда-то, и никто их не охранял.
Рэд прикинул, крепко ли ему достанется. Наверняка бригадиров бить нельзя, за это предусмотрено наказание. Но вряд ли особенно сильное: бригадир-то напрашивался сам. Нерационально будет – портить раба из-за такой мелочи.
Вот и вызвали:
- Рэд!
Он подошел и сказал писарю:
- Ишак, проставь полное имя. Меня зовут…
Но тот не слушал, а пялился в книгу. Это был самый мелкий из писарей - лет семнадцать, не старше. Щуплый, светловолосый, рожица в веснушках, на носу прыщ. Из-за растерянности он выглядел еще жалобней. Подчеркнул строку ногтем, перечитал дважды, разинул детские глазенки – не мог, значит, поверить. Переспросил Якку, но тот пожал плечами: почем мне знать, что у тебя написано.
Писаренок выронил: «Варте…» - и убежал в терем. Вскоре вернулся весь красный, аж пунцовый. Проблеял, глядя в живот Рэду:
- К-кайн цуштанд.
По толпе рабов прошел ропот, раздались крики возмущения. Рэд не понял, что значит этот «кайн». Чему удивлялся писаренок и возмущалась толпа – жестокости приговора? В смертную казнь Рэд не очень-то верил: не затем его так долго везли, чтобы сразу прикончить.
- Комме, - сказал Якка и позвал за собой.
Обогнули терем, зашли в большой сарай, пристроенный с тыльной стороны. Там оказался склад, Рэду выдали телогрейку, шапку, лопату и кайло. Значит, приговор сводился к работам в руднике – как и у соседей по землянке. Обычное, стало быть, дело. Отчего же так взвился писаренок?
- Комме, - позвал Якка.
Они пошли через селение. Плосколицый не гнал Рэда перед собою, как сделал бы умный конвоир, а шел впереди сам, оставив раба за спиной. На спине у Якки висело двуствольное кремневое ружье: старое, но очень красивое, с резным прикладом и серебряными узорами на цевье. Дело пары вдохов - опрокинуть узкоглазого и отнять ружье. Но что потом? Селение, наверняка, окружено заставами. В лесу стоит кордон охраны, невидимый отсюда. Пожалуй, есть и волкодавы – куда ж без них… Ринуться напролом, в одиночку, не зная дороги, с кремневой старушкой в качестве вооружения? Нет уж, лучше не спешить.
Рэд шел следом за Яккой. Покинув селение, они углубились в лес. По всему лесу змеились тропинки, образуя целую паутину. Тут и там в чаще зияли просветы – вырубленные поляны. Заросли кустов мешали видеть, что на них происходит, но с каждой доносились голоса. Тропинка вывела Рэда с Яккой на одну из полян. Небольшая - шагов десять в поперечнике. Несколько пней, поваленное дерево, куча смерзшегося грунта. Между пнями – вбитый в землю колышек с флажком. Якка указал на флажок, указал на лопату и сказал:
- Грабе.
Лопата – однозначный инструмент. Ею можно лишь копать, а также драться, но вряд ли Якка имел в виду это. Очевидно, «грабе» - значит: «копай». Крабья чушь! Как бы мало Рэд ни знал о рудниках, одно он понимал: их не роют просто так на полянке среди леса. Должна быть шахта или штольня, или как оно зовется…
- Зачем копать?
- Рэда, грабе.
- Какого краба это нужно? Просто роешь где попало – и будет руда? Такие у вас богатые земли?
Якка пожал плечами:
- Кайна цуштанда. Грабе, Рэда.
Рэд подумал: мне же лучше. Сплюнул, размял ладони и вогнал лопату в землю. Лезвие вошло от силы на дюйм - грунт затвердел от ночного заморозка. Якка взял кайло и показал, как делается: сначала раздолбить корку, распушить землю, а уж потом работать лопатой. Рэд принялся за дело.
Вскоре он ощутил удовольствие. Добрый месяц в вагоне почти не шевелился, если не считать прогулок до уборной и пары попыток сбежать. Мышцы аж выли от безделья – а тут долгожданная разминка! Да и теплее стало от нагрузки, впервые за неделю Рэд по-настоящему согрелся, даже кашель надолго утих. Он увлекся работой, забыв посторонние мысли. Узкоглазый сидел на пеньке и курил, а Рэд копал.
Яма имела уже ярд в поперечнике и около фута в глубину, когда он осознал мрачный смысл своего дела. Могилу он роет. Себе самому.
Вот чему удивлялся писарь: казнить раба в первый же день, без никакого толку? Сбегал, переспросил у начальства. Вернулся и пролепетал испуганно: «Кайн цуштанд», а все возмутились: это слишком!.. И вот Рэд копает, а Якка в ожидании курит, поглаживая ружье.
За догадкой пришел не столько страх, а удивление: какая нелепость! Его же купили за немалые деньги в другой стране. Работорговец обманом накрутил цену: перед торгами подпоил Рэда бонком, чтобы унять кашель. Потом его долго везли кораблем и вагоном, изрядная стоимость дороги прибавилась к цене. А теперь все эти деньги – просто за борт?..
Однако тревога поднялась в груди: слишком ладно склеилась догадка. И слишком ласково Якка поглаживал ружье… Рэд отложил лопату, расстегнул рубаху и вынул конверт, спрятанный на груди. Подошел к Якке. Палач курил трубку с несуразно длинным мундштуком, курево пахло не то смолой, не то жженым мхом. Рэд показал ему конверт.
- Якка, послушай. Я прошу: окажи последнюю услугу. Вот письмо. Мне позарез нужно на него ответить. Позволь написать несколько строк и отправь, куда скажу. Потом – стреляй, сколько влезет.
Не выпуская трубки изо рта, палач развел руками. Рэд поморщился:
- Ну да, ты не понял. Гляди: вот письмо. Я читаю. Я пишу ответ. Ты – отправляешь. Потом ты меня – бабах!
Каждое действие он сопроводил жестами. Якка мотнул головой: не согласен.
Рэд сложил руки в жесте мольбы.
- Якка, мне это очень нужно, понимаешь? Лишь бы отправить письмо – а там хоть стреляй, хоть вешай. Всеми Древними и всеми мирнами заклинаю! И вашим этим Сеятелем тоже!
Он даже сотворил дангарский божий знак – как сумел. Якка улыбнулся:
- Рэда, грабе.
Копай, мол. Твое место – в яме.
Рэд поднялся и взял кайло. Выбрал самый крупный и замерзший ком земли – считай, камень. Одною левой рукой замахнулся и с первого удара разнес в куски. Потом указал пальцем в лоб палачу:
- Слушай, Якка: я ж тебя убить могу. Ружьишко не поможет, не успеешь. Прямо сейчас твоя жизнь - в моих руках. Жизнь – хорошая штука. Заработаешь деньжат, найдешь себе узкоглазую бабу, нарожаешь детишек… Или – нет. Если не договоримся. Я тебе, Якка, всю твою жизнь предлагаю в обмен на письмо!
Якка погладил серебряный узор на цевье: без угрозы, с нежностью. Сказал примирительно, будто хотел успокоить:
- Рэда, грабе. Кайн цуштанда. Гут!
Одной рукою Рэд протянул конверт, а второю крепче стиснул кайло.
- В последний раз прошу. Жизнь отдам за письмо! Две жизни – твою и мою. А нет – прикончу на месте. Не ты меня кайн цуштанд. Я тебя – кайн цуштанд!
Как тут сзади послышалось движение. Рэд обернулся, занося оружие, но там оказался не стражник, а прыщавый писаренок. Он взвизгнул, отскочил из-под кайла, а Якка хохотнул. Именно этот смех успокоил Рэда. Ничего смешного нет в том, когда приговоренный угрожает писарю. Каким бы спокойным ни был палач – не смеялся бы он, а стрелял. Похоже, Рэд ошибся, оценивая ситуацию. Он опустил кайло, и Якка похвалил:
- Гут Рэда.
Держась от узника подальше, писаренок задал пару вопросов, а узкоглазый ответил, сместив трубку в уголок рта. Потом писаренок заглянул в яму. Вынул из кармана портняжную ленту, замерил ширину и глубину ямы, записал в книгу. Измерять рост и ширину плеч Рэда он не стал, что укрепило надежду: может, и не могила. Потом писаренок почесал прыщ на носу и что-то сказал, обращаясь, похоже, к куче земли.
Узкоглазый докурил трубку, выбил пепел, закинул на плечо ружье и сказал:
- Рэда, коме.
Все втроем пошли обратно – по лабиринту тропинок через лес в селение-грибницу. Поднялись на крыльцо центрального терема, Якка велел оставить лопату и кайло, скинуть грязную обувь. Вошли. Внутри было жарко натоплено, аж клонило в сон. В караулке дремал часовой, облокотившись на ружье. Якка разбудил его и доложился, часовой убежал вверх по лестнице, потом вернулся и махнул: идите, ждут.
Поднялись, миновали коридор, вошли в комнату. Обстановкой она напоминала приемную чиновника: письменный стол, шкафы с папками, кресла для начальства, табуретки для посетителей. На фоне угрюмой мебели и темного дерева стен выделялись два ярких пятна. Одним были часы с маятником, отделанные позолотой и начищенные до яростного блеска. Грузик маятника имел форму рыбы, при каждом качании она разевала и закрывала рот: клик-клак.
Вторым источником сияния являлся хозяин кабинета. Он сидел за столом, одетый в пурпурный плащ. Фактура ткани была так богата, а цвет настолько ярок, что глаз буквально прилипал к плащу. Особенно выделялась фибула в виде серебряного сома, чьи роскошные усы служили застежкой. Впрочем, и лицо мужчины было памятным: резко очерченные скулы, ястребиный нос, надменные зеленые глаза. Волосы прятались под черным квадратным колпаком вроде тех, какие носят умники в университетах.
Когда они вошли, пурпурный плащ глянул на писаренка и бросил несколько слов. Прыщавый что-то пролепетал в ответ, скукожился и прилип задом к табуретке. Вытащил из кармана блокнот с карандашом, как бы изготовившись писать, а на деле – прячась за бумагой.
Пурпурный плащ перевел взгляд на Рэда, обмерил с ног до головы. Затем поднял со стола и показал книгу. Половину слов на обложке Рэд смог прочесть: это был дангаро-каталийский словарь. Кроме того, на столе лежал листок, исписанный фразами и отдельными словами. Выходит, важный сом в плаще заранее готовился к разговору!
- Ишь бин Фритьоф Йориксен, дер фишмайстер. - Голос сочился гордостью и затаенной энергией. Пурпурный плащ сперва сказал по-дангарски, а потом зачитал с листка перевод: - Я есть Фритьоф Йориксен, мастер-рыбак.
- Я Рэд, - отозвался Рэд, уже не надеясь, что кто-нибудь запомнит его полное имя.
- Ты есть каталиетц? - прочел Йориксен заготовленный вопрос.
- Да.
- Ду бист майн штайн, - произнес Йориксен и перевел по словам: - Ты есть мой камень.
- Раб и камень у вас – одно слово?
Рэд не мог перевести свой вопрос: словарь давал перевод с дангарского на каталийский, не обратно. Йориксен повторил:
- Ты мой камень.
Рэд спросил:
- За что меня хотят убить?
Он показал жестами: Якка берет ружье - пафф! - Рэд хватается за сердце. Нарисовал в воздухе знак вопроса: почему?
Приподняв бровь, Йориксен глянул на Якку. Тот заговорил спокойно и с улыбкой. В конце монолога показал, как Рэд замахнулся на него киркой. При этом издал смешок – дескать, забавно вышло.
Повернувшись к Рэду, Йориксен прокаркал несколько слов на дангарском. Эти слова не были заранее выписаны на листок. Он пролистал словарь в поисках перевода.
- Убить нельзя… без приказа. Нет приказ – нет убивать!
- Ты не приказывал меня убить?
Йориксен замешкался с ответом и поглядел в сторону. Тут Рэд обратил внимание на еще одного человека в кабинете. Справа от фишмайстера сидел мужчина в черном - тихий, словно тень. На рукаве его мундира тускло блестел железный значок в виде сокола. Этот черный слушал разговор безучастно, не пытаясь вмешаться. Да он и не смог бы: единственный словарь присвоил мастер-рыбак.
- Нет приказ убить, - сказал Йориксен после паузы. - Тебя не убить. Ты копать.
- Я же копаю свою могилу… или нет?
Рэд показал: лопата – рыть – выстрел – труп в яме. Йориксен рассмеялся, когда понял. Якка тоже гоготнул, писаренок забулькал сквозь зубы. Черный сокол не издал ни звука - ему не было дела.
Мастер-рыбак поднялся из-за стола и подошел к Рэду.
- Не убивать! Ты копать шёнбрун! Ферштее?
Йориксен схватил воображаемую лопату, сделал несколько взмахов, потом бросил в “яму” невидимое ведро, вытащил, хлебнул воды.
- Колодец?! - изумился Рэд.
- Йа! Колодез! Ты копать!
- Не дури мне мозги, - фыркнул Рэд. - Тут полно рабов. Любой мог вырыть колодец. Меня везли не для этого.
Йориксен схватил со стола листок-подсказку, нашел нужные слова и заговорил, положив руку Рэду на плечо:
- Ты есть каталиетц. Ты хорошо копать. Сделать колодез, шёнбрун! Потом ты – свобода!
Рэд сперва только фыркнул: это каталийцы-то хорошо копают? Нашел копачей!.. Затем до него дошло.
- Свобода?.. Ты меня отпустишь, когда вырою колодец?!
- Йа! Каталиетц копать шёнбрун. И сразу - свобода!
Сущий бред! Везти раба через пол-материка, чтобы выкопать колодец?! При том, что здесь уже полно рабов с лопатами?!
Но вот в чем штука: Йориксен совсем не выглядел лжецом. Он готовился, выписывал фразы из словаря, теперь говорил – и глаза блестели от задора. Сам аж горел этой идеей: каталиец выроет колодец!..
Может быть, закралась ошибка перевода? Рэд переспросил на муарийском и солантийском, но Йориксен не знал этих языков. Тогда Рэд стал уточнять пункт за пунктом, поясняя жестами:
- Тебе нравится, что я каталиец? – он стукнул по словарю, чтоб передать последнее слово.
- Да! Дас ист гут, это хорошо!
- Хочешь, чтобы я вырыл колодец?
- Очень хочешь! Я приказать… - Йориксен осекся. Поискал в словаре, сказал с нажимом: - Я надеяться на ты!
“Надежда” в его лексиконе была более сильным словом, чем “приказ”.
- И когда вырою, я свободен?
- Йа! Шёнбрун готов – ты свобода!
- Свобода – значит, в лес к волкам? Зима, снег, кусь-кусь?
Йориксен терзал словарь, страницы хрустели под быстрыми пальцами.
- Свобода, воля! Ехать куда хотеть! Шёнбрун готов - я тебе деньги, одежда, поезд!
Да врет же он, гад... Но сам верит каждому слову! Как же так-то?
- А если не выйдет? – уточнил Рэд. – Вдруг здесь нет воды под землей? Что тогда?
Он объяснил жестами: копаю, копаю, копаю – а там ничего, пусто.
Вот теперь Йориксен нахмурился. Долго листал, разыскивая нужные слова.
- Ты смочь. Рано или поздно. Айнц год, цвай год, драй год. Ты смочь!
Вот он, подвох! Если не будет воды – копай снова, пока не найдешь. Год, два, три – плевать.
Рэд подумал, заранее подобрал жесты. Медленно, показывая все, что возможно, заговорил:
- Нет у меня трех лет. Нет и года. Я смертельно болен. Врач отмерил мне год, и с тех пор прошло девять месяцев. Я помираю, ферштее? Кха-кха-кха-кха.
Он разразился сухим мучительным кашлем. Рыбак смотрел и слушал.
Поборов приступ, Рэд вытащил из-за пазухи конверт.
- Одно я должен сделать в жизни: ответить на это письмо. Написать страницу и послать в Лаэрту. Помоги мне – я буду копать, пока жив. Не представляю, на кой краб это нужно, но я вырою, сколько успею. Только отправь мое письмо!
Йориксен взял конверт и попытался прочесть. Это было невозможно: словарь переводил с дангарского, а письмо – на каталийском. Фишмайстер отбросил бумагу на стол.
- Копай, каталиетц! Сначала – шёнбрун, потом – свобода!
Рэд повторил просьбу - еще медленней, еще яснее:
- Дай мне написать ответ. Отправь в Лаэрту. Тогда я буду копать. Много копать. Иначе сбегу или сдохну, но ничего не вырою. Хочешь колодец – отправь письмо! Иначе – помру, а копать не стану!
Последний жест был кристально ясен: Рэд чиркнул себя по горлу.
Повисла тишина, лишь маятник-рыбка отбивал свое: клик-клак, клик-клак. Писаренок трусливо лыбился, как и прежде; черный сокол сонно глядел в потолок.
Мастер Йориксен заговорил внушительно, с нажимом:
- Ты не умирать. Ты не убегать. Ты копать! Ты удача, каталиетц. Ты сможешь!
Он взял Рэда за руку и закатал рукав. На предплечье красовалась татуировка: верхом на пушке сидела красотка Элига. Одно лицо ее — женское — сияло соблазнительной улыбкой. Другое – змеиное – пряталось под копной волос, лишь глаз с вертикальным зрачком выглядывал между локонов.
- Кто это? – спросил мастер-рыбак.
- Мирна удачи, - буркнул Рэд.
- Кто?
Эти кретины не заслуживали ответа. Они заслуживали каждый по пуле из ружья. Но письмо, ради всех владык бездны – письмо!
Рэд прокашлялся и пояснил, как смог:
- Удача. Чет или нечет. Бросаешь монету – орел или решка. Элига – мирна удачи. Мирна – неумершая женщина, помощница богов.
Кое-что они поняли: про удачу. Мастер Йориксен достал монету, показал на орла и отдал Рэду. Ему предлагалось сделать ставку.
Каталиец наугад ткнул в решку и метнул монету в воздух. Поймал, шлепнул себе на ладонь: решка и есть.
Рыбак снова показал монету, на сей раз выбрав решку. Рэд, вопреки ему, поставил на орла. Щелкнул ногтем, монета завертелась на столе, замедлила оборот, упала набок.
Йориксен просиял:
- Ты удача, каталиетц! Ты сможешь копать шёнбрун!
Лаэрта делится на одиннадцать районов: по одному для каждой из эсфер. Имеется место, где три района – Промышленности, Обслуги и Земледелия – сходятся клиньями к треугольному перекрестку. Именно там находится таверна «Три быка». На каждой ее стене нарисовано по символу эсферы: башмачок обслуги, шестерня промышленности, бычья голова земледелия.
За таверной укрепилась слава заведения, где можно разными способами выпустить пар: напиться в хлам и проиграться в пух и прах, затеять спор с пеной у рта или пометать в стену ножи. Хозяин таверны не возразит и против драки между посетителями, хотя заставит оплатить разбитую посуду. «Три быка» стоят на серой земле: тут запрещено убивать, насиловать и калечить, но можно – воровать, мошенничать, работать кулаками, а также, конечно, болтать о чем вздумается. Сюда ходят люди с мозолистыми руками, готовые плюнуть в лицо любому, кто заявит, будто мир справедлив. Слово «обреро» - трудяга – тут произносят с гордостью, а всяческих донов и маэстро зовут пренебрежительно: «те». Здесь, в «Трех быках» всегда найдутся охотники поговорить о том, как нужно переделать Лаэрту, Высокий Стол и всю Каталию. Недаром Фернан и Люсиль Герейра часто заглядывают сюда.
Нынче с ними пришел и Альваро да Силва – писатель, низвергнутый в бездну нищеты. Разместившись у задымленного оконца, друзья вкушали жареный рис с говядиной. В центре зала, как часто бывает в «Трех быках», один из завсегдатаев выступал с обличительной речью.
- Нет, амигос, наша страна сделана не так, как нужно! Вот вам вопрос: почему так сложно перейти из эсферы в эсферу? Это что, кандалы или цепи?! – Он потряс рукой с тремя браслетами: свадебным, дружеским и черно-желтым браслетом обреро ремесел. – Если я родился от медника, то почему не могу рисовать портреты или играть на мандолине? Почему, амигос? Я вам отвечу: самые легкие работы забрали те! Им – что попроще да почище, а нам – плуг или верстак!
Супруги Герейра разделяли взгляды оратора, однако слушали в треть уха. Все их внимание было отдано другу.
- Альваро, что же у тебя стряслось?
С ухмылкой заговорщика он ответил:
- Я посетил Гранд Опера!
- Где ты взял денег?!
- Нигде. Слабые люди покупают билеты, к сильным билеты приходят сами. Слушайте же…
Альваро изложил события вчерашнего дня, начав с унизительного визита в банк и окончив списком с пятью именами. Когда он умолк, друзья призадумались. Весьма созвучно их мыслям, оратор вещал:
- Мы, обреро, тащим всю Каталию на своих плечах! В мастерских и на фабриках, и на рисовых полях нас очень много. Но там нас очень мало! – Он махнул в сторону городского центра, где находилось здание Высокого Стола. – Нас держат под седлом, а не в седле! Вот откуда все беды, амигос.
Многие захлопали в ладоши или подняли с одобрением кружки пива.
Фернан Герейра сказал да Силве:
- Позволь мне подытожить, друг Альваро. Не считая мертвеца, в списке значатся четыре человека: генерал, пиратский барон, фабрикант, выжимающий пот из работяг, а также главная змея судейского кодла. Все это – отъявленные кровопийцы. И ты нанялся писать о них хвалебную книгу!
- Ну, первых двоих я знаю и нахожу вполне достойными людьми…
- Негодное оправдание! Неважно, кем ты их считаешь – хоть даже святыми сподвижниками Первого Судьи. Нужно отвлечься от своих личных чувств и увидеть суть этих людей. А суть такова: они – богатые паразиты.
- Но сам дон Филиппе просил…
- Ха-ха-ха! Да он же такой, как они! Это – единое племя пожирателей пота и слез! Ты не имеешь морального права нахваливать их.
Люсиль придержала мужа за локоть:
- Позволь мне сказать. Дорогой Альваро, если ты согласился ради денег, то прошу: не продавай свою совесть. Ты – наш друг, мы перед тобою в долгу. Мы поможем тебе дотянуть до нового гонорара. Наших заработков хватит, чтобы прокормить троих, а не двоих. У нас ты всегда найдешь еду, вино и кров.
Со стороны весьма небогатой семьи это было очень трогательно, впору даже прослезиться. Однако Фернан вмешался и испортил впечатление:
- Любимая, Альваро провинился и знает об этом. Нет никакого оправдания лизоблюду и прихвостню кровопийц!
- Никакого?.. – вздохнул да Силва.
- Никакого, кроме одного.
- Какого же?
- Возьми меня в помощники!
Альваро и Люсиль разом уставились на Фернана.
- Что?.. Что-оо?!
- Ты будешь ходить в гости к паразитам и вести беседы. Они опишут свои гнусные проделки, выдаваемые за милые шалости. Тебе понадобится секретарь, чтобы все законспектировать. Им могу быть я. Не станешь же ты конспектировать сам.
Альваро озадачился:
- Да, ты прав: я писатель, и потому ненавижу писать что-либо, кроме драматичных сцен и любовных признаний… Но зачем тебе марать душу, помогая прихвостню кровопийц?
Жестом торжества Фернан вскинул палец:
- Конечно же, ради разведки! Твоя четверка – яркие представители паразитических эсфер. Именно этих людей мы должны потеснить за Высоким Столом. А перед боем нужно получше узнать врага.
Альваро осмыслил предложение и сказал серьезно:
- Позволю себе повториться: генерала и пирата я уважаю. Да и фабрикант имеет в моих глазах по меньшей мере одно достоинство: он производит отменные револьверы. При встречах с ними я не позволю тебе говорить о кровопийцах, пожирателях слез и тому подобной реформаторской чуши.
- Это не чушь, - возразила Люсиль.
- Это не чушь, - повторил Фернан. – Но я клянусь быть крайне сдержанным. Твои собеседники не услышат от меня ничего, кроме вежливых слов и скрипа пера.
Писатель добавил:
- Еще одно. Если по случаю мы узнаем что-либо скверное и грязное, порочащее этих людей, ты никому это не перескажешь и не применишь для политических целей.
- По рукам, - согласился Фернан.
Они подняли кружки за успех нового дела. Альваро спросил:
- А как ты успеешь? Разве не завален работой?
- Увы, гораздо меньше, чем хотелось бы. В Лаэрте растет число грамотных людей и снижается спрос на услуги переписчика. Какой прискорбный упадок культуры…
- Не волнуйся, любимый: зато все больше тех, кто устал от своего ребенка, - сказала Люсиль, работавшая нянькой. – Тружусь за двоих, иногда и ночами. К слову, мне пора уходить.
Фернан расплатился за обед и спросил друга:
- Когда наше первое дело?
- Завтра в три у меня лекция. Встретимся в девять утра и постараемся успеть до нее.
- А к кому направимся?
Альваро расплылся в улыбке:
- Еще спросишь! Конечно же, к мертвецу!
* * *
Три часа пополудни. Винсенья уступила место под солнцем лентяю Дарреджо – мирну механики. В аудитории номер шесть, испещренной пафосными цитатами, начинается лекция. Студенты ерзают на местах, толкаются локтями, шуршат бумагой. Золотое Перо тоже здесь, в центре первого ряда – точит метательные ножи вопросов.
Альваро да Силва подходит к доске и пишет:
«ЗАВЯЗКА».
- Сеньоры и сеньориты, такова наша нынешняя тема. Завязка! Первый выпад в поединке под названием «сюжетный конфликт». Первая загадка в великой интриге романа. Начало всего самого интересного, что будет в нашем сюжете. Готовы?!
- Да, маэстро!
- Приступим. Я изменю обычной схеме и оставлю теорию на потом. Начну – с практического примера, который многое покажет. Сперва ответьте сами: хорошая завязка – это что?
Звучат выкрики:
- Знакомство!..
- Тайна!
- Парень влюбился в девушку!
- Герой поехал в путешествие!..
Золотое Перо умничает:
- Я бы начала с экспозиции, а не завязки.
- Все названные варианты хороши, - соглашается Альваро. – И даже ваш, сеньорита. Но я приведу пример, который сочетает достоинства всех прочих.
Покойный доктор Гарсиа Хуанес имел дом не в районе Науки, как подобает практикующему медику, а на окраине Валентийских садов, в пяти минутах ходьбы от бывшего королевского дворца. Славно устроился, иначе не скажешь.
Двухэтажный особняк был ухожен и опрятен, хотя ничем не выдавал наличия у хозяев эстетического вкуса. На крыльце у двери стояло в горшке сухое деревце синхо – символ недавней смерти, посетившей дом. На ветвях деревца колыхалось множество лент. По традиции каждый может повязать синюю, красную или черную ленту – в знак своего отношения к покойному.
- Друг мой, ты видал такое?.. – поразился Фернан.
Альваро покачал головой: нет, никогда прежде. Все ленты на деревце были синими. Никто не пожелал сказать о покойном ни одного дурного слова.
Друзья постучали в дверь. Раздались шаркающие шаги, и дверь отворилась. На пороге стоял пожилой мужчина. Всеми своими чертами – чопорной осанкой, сединою в висках, безукоризненным черным костюмом – он воплощал образ идеального дворецкого. Даже свои браслеты он прятал под рукав: сама внешность говорила о нем лучше любого браслета.
- Доброго дня, сеньоры. Понимаю, пришли почтить? Проходите, будьте любезны.
По приглашению дворецкого друзья вступили в холл. Одно сразу бросилось в глаза: на видном месте стоял стол с портретом доктора Хуанеса и медицинским саквояжем, а вокруг громоздились букеты. Их было даже больше, чем давеча в гримерке дона Филиппе. И среди сотен цветов не нашлось ни одного темного – лишь белые, желтые и светло-голубые.
- Сеньоры, в этой вазе осталось место, - указал дворецкий. – Позвольте ваш букет…
Лишь теперь он заметил, что друзья пришли без цветов.
- Виноват?
- Мы желаем почтить память доктора иным способом. Я – Альваро Флорес да Силва, а это – мой друг, Фернан Герейра. Я пишу книгу о выдающихся людях Лаэрты. Хочу включить в нее рассказ о докторе Хуанесе.
Дворецкий уточнил:
- Жизнеописание или нечто иное?
- Прежде всего хочу описать последние годы жизни доктора. А также, с позволения, его смерть.
- Важна ли для вас правда, сеньор?
- Несомненно. Правдивое описание достоинств покойного доктора – такова моя цель.
Дворецкий ответил с поклоном:
- Мое имя Эмиль Диале. Буду рад помочь. Служил доктору Хуанесу двенадцать лет. Пройдемте в кабинет, и я отвечу на все вопросы.
- Не пригласите ли также вдову покойного, сеньору Хуанес?
- Зачем? – удивился дворецкий.
- С тою же целью – для беседы. Или она велела не беспокоить?
- Нет, не велела, просто не вижу смысла. Но коли настаиваете – позову.
Подволакивая ногу, Эмиль подошел к лестнице, но подниматься не стал. Просто задрал голову и крикнул в сторону второго этажа:
- Сеньора, молодые люди пришли писать книгу! О сеньоре!
Решив, что этого хватит для уведомления хозяйки, Эмиль вернулся к гостям и указал путь в кабинет.
- Прошу сюда, сеньоры. Вот здесь все и происходило.
У Альваро захватило дух от полноты и точности картины. Это был совершенный кабинет врача, словно списанный с книжных страниц. Здесь имелось все, что приходит на ум при слове «медицина»: стеклянный стеллаж с пузырьками лекарств, кушетка под зеленой простыней, секретер на дюжину ящичков, скелет с непостижимо белыми зубами, огромный рисунок человека в разрезе, вешалка с халатами и колпаками… Была также пара уютных кресел, как нарочно созданная для беседы с выздоравливающими: «Что скажете, сеньор? Идем на поправку?» - «Вашими стараниями, доктор, лишь вашими стараниями!» А в дальней стене виднелся проход в операционную, где стоял, раздвигая собою пространство, хирургический стол.
- Прекрасно! – выронил Альваро. – Об одном этом месте можно написать главу!
- Доктор Хуанес принимал здесь каждый день. Садитесь, сеньоры. Что желаете узнать?
Друзья разместились в креслах, а Эмиль сел на кушетку.
- Начните с того, что сами считаете важным.
Без колебаний Эмиль заявил:
- Доктор Хуанес был очень хорошим человеком.
И в подтверждение тому повел рассказ.
Солантийская экспедиция прославила всех офицеров «Санта Элизы», в том числе и судового врача. Гарсиа Хуанес уходил в плаванье обычным доктором, вернулся – героем. Недолго думая, он открыл практику в Лаэрте, и пациенты сразу выстроились в очередь. Сперва шли не столько за лечением, как за сенсацией. Но с первого же приема пациенты выходили абсолютно очарованными и больше не вспоминали других докторов. Гарсиа Хуанес имел одну уникальную черту: он любил слушать.
Как правило, врачи ненавидят болтовню. «Сильно болит? Здесь? Режуще? Кровь в стуле? Давно началось?.. Все ясно». От пациента не ожидается ничего, кроме отрывистых ответов: «Да, тут, ой-ой, как ножом, третьего дня». Даже вопрос: «Я скоро поправлюсь?» - иные доктора принимают за оскорбление. Но Гарсиа Хуанес был не таков. Он мог добрых полчаса сидеть с чашкой чаю и слушать рассказы пациента. А ведь известно: ничего нет слаще для больного, чем расписать во всех красочных деталях свою хворь!
Что касается медицинских знаний, то здесь Хуанес был не лучше иных докторов, но, пожалуй, и не хуже. В одной сфере он совершил ряд открытий – а именно, по части сердечно-сосудистой системы. Хуанес изобрел пару снадобий, изменяющих кровяное давление, чем весьма порадовал гипо- и гипертоников.
С годами у доктора сложилась обширная клиентура. Простым обреро его услуги были не по карману, зато к нему захаживали высшие офицеры, доны и даже аллены. И все выходили с наилучшим впечатлением, ибо…
- Здравствуйте, здравствуйте, дорогие сеньоры!
В дверях кабинета появилась вдова. Сложно сказать, было ли это вызвано ее новым статусом или давно вошло в привычку: сия пожилая дама отчаянно молодилась. Одежда и украшения силились отнять лет десять-пятнадцать, но морщины на шее неумолимо возвращали отнятое. Бросались в глаза ее волосы: они вились так безудержно, что напоминали не то облако, не то копну овечьей шерсти.
- Доброго дня, сеньора Хуанес. Наши соболезнования.
Вдова отрезала:
- Нельзя, я запрещаю! Гарсиа жил светло, и теперь ушел в синеву. Я радуюсь за него, и вы должны.
- О, да. На древе синхо – только синие ленты. Никогда прежде мы не видели такого. Ваш муж был прекрасным человеком.
- Это правда, достойная Свитка! …Но позвольте, отчего вы не пьете чай? Эмиль, ты не подал чаю?!
Дворецкий без лишней поспешности поднялся с кушетки:
- Сеньоры желали ответов, а не питья.
- Бесстыдная невежливость! Ступайте и принесите чай!
Она гневно встряхнула головой, приведя кудри в колебательное движение. Эмиль процедил:
- Сию минуту, госпожа, - и пошаркал на кухню.
Друзья отрекомендовали себя. Альваро уступил сеньоре свое кресло. Вдова наградила его комплиментом, села и спросила:
- Скажите же, молодые люди, от каких болезней исцелил вас мой муж?
- Мы не…
- Постойте, я сама догадаюсь. Вы, сеньор Герейра, явно склонны к малокровию. Супруга откармливала вас говядиной с красным вином, но это не помогало, пока Гарсиа не прописал укрепляющий бальзам. А вы, сеньор да Силва… дайте-ка подумать… ну, конечно! Ваши губы и глаза выдают поэтический нрав. А коль так, ваше сердце уязвимо к житейским коллизиям. Гарсиа часто имел дело с такими случаями!
- Сеньора, я писатель, а не пациент. Мы пришли, чтобы написать книгу о докторе Хуанесе.
- Как это прекрасно! Вы окрепли настолько, что нашли силы для творчества!
Альваро оставил попытки разубедить вдову.
- Я очень благодарен вашему супругу, но, к сожалению, знал его мало. Вас не затруднит…
Сеньора перебила:
- Что он успел наговорить?
- Доктор Хуанес?..
- Эмиль! Явно уже проболтал вам все уши. Выкиньте из головы и послушайте меня!..
Прежде всего – и это главное – доктор Гарсиа Хуанес был правдивым человеком. Когда завел любовницу, сразу сказал об этом супруге, даже назвал точный срок: роман продлится три месяца. Спустя девяносто один день он вернулся домой. Когда сын Гарсии, молодой Хуан Хуанес, начал ассистировать отцу, Гарсиа сказал: «Ты выйдешь никудышным врачом». Так и случилось! Хуан даже не нашел себе места в Лаэрте, пришлось ему уехать в какой-то городишко близ Ольгамбры… Но важнее всего – Гарсиа всегда был честен с пациентами. Иные врачи напускают туману, Гарсиа же шел напрямик. Если дело худо – так и говорил; если пора сажать сухое дерево - говорил и это. Не стеснялся ни чинов, ни титулов, любому выкладывал как есть. Не далее, как в прошлом месяце, приезжала прим-аллен права собственной персоной. Побывала в кабинете – вылетела черной тучей, хлопнула дверью…
Альваро вмешался:
- Простите, сеньора, не понимаю. Выходит, доктор Хуанес был груб с пациентами? Но Эмиль сказал обратное…
- Кто сказал, что Гарсиа груб? Эмиль?! Говорю же, не слушайте его! Вычеркните все, что записали за Эмилем. Да, муж говорил правду при самом худшем диагнозе. Но тем больше счастья было, когда он исцелял болезнь! Вы бы видели, сеньоры: пациенты плакали от радости в этом самом кабинете! «Симптомов больше не наблюдается», - вот любимые слова Гарсии.
- Но прим-аллен права получила плохой диагноз и не вернулась за лечением. Отчего так?..
- Ч-чай, сеньоры, - с оттяжкой сказал дворецкий, ставя поднос.
- Благодарю, ступай, - сказала вдова. – Я сама поухаживаю.
- Сеньоры желают услышать о дне смерти?
- Я сама расскажу!
Альваро изъял чайник у вдовы и заботливо наполнил ее чашку.
- Сеньора, вам будет тяжело описывать горестный день. Мы не смеем терзать вас. Лучше пускай расскажет Эмиль.
Вдова не нашла, что возразить. Дворецкий заговорил с оттенком торжества:
- Целый тот день я провел с сеньором. Ассистент приболел и не явился, я вел записи вместо него. Вот как все происходило…
Доктор Хуанес был немолод, однако мог похвастать здоровьем. Только повышенное давление досаждало ему, но доктор купировал болезнь с помощью капель. В последний день он в отличном самочувствии принимал пациентов (коих Эмиль заносил в журнал). Большинство из них были постоянными клиентами, пришедшими на регулярный осмотр. Доктор Хуанес изучил их состояние и прописал очередное лекарство – словом, не случилось ничего необычного.
А вот после обеда зашел один любопытный пациент: важный офицер от артиллерии. Доктор осмотрел его вроде бы впервые, но говорил с ним, как со старым знакомцем. Эмиль занес в журнал результаты осмотра: офицеру было выписано и сразу же выдано снадобье от гипотонии. Затем Хуанес велел принести чаю. Эмиль вышел, а когда вернулся, офицер рассказывал доктору о Дангаре. Войска кайзера сокрушили олландских князей, из-за чего будут некие скверные военные последствия. Этого не следовало заносить в журнал, потому Эмиль слушал невнимательно. А вот доктор Хуанес излишне увлекся беседой. Эмиль предупредил его: «Осторожно, сеньор: чай горячий». Но доктор не обратил внимания и хлебнул слишком быстро. Обжег рот, вскрикнул, разбил чашку. Стал остужать язык водой из стакана…
- Эмиль, зачем это рассказывать?! – возмутилась вдова. – Хочешь показать Гарсию растяпой?
- Нет, сеньора. Он был разносторонним человеком: интересовался и медициной, и политикой, и войною. Так переживал о судьбе Олландии, что не заметил кипятка.
- Это любопытный эпизод, - подтвердил Альваро. – Продолжайте, Эмиль.
Дворецкий продолжил, но, к сожалению, других интересных пациентов в тот день не случилось. Доктор довел до конца прием, и ощутил недомогание. Пошел в спальню, лег, принял свой бальзам для понижения давления. Поужинал в постели, поговорил с женой, почитал газету. Попробовал уснуть, но не смог, стал жаловаться на духоту и боли в сердце. Принял дополнительную дозу бальзама и решил подняться на крышу, в садик, чтобы глотнуть свежего воздуха. На верхнем лестничном пролете он упал замертво. Другие доктора, осмотрев тело, пришли к выводу: разрыв сердечной мышцы.
Фернан резво скрипел пером, фиксируя каждое слово. А Альваро вскочил на ноги от возбуждения. Вот она, восхитительная завязка сюжета!
Доктор не имеет врагов, один синие ленты на древе. Выслушивает болтовню пациентов, они ему доверяют. Говорят обо всем, в том числе о политике и войне… И вдруг он внезапно умирает! Без видимых причин, просто так!
- Все это очень интересно. Позвольте задать ряд вопросов. Прочие пациенты тоже говорили с Хуанесом о политике?
- Тем днем – нет. А в другие – пожалуй, бывало. Он пользовался большим доверием.
- Успел ли он выпить чай?
- Нет, сразу обжегся и выронил чашку.
- А когда вы подали новую?
- Он уже не хотел чаю, выпил холодной воды из стакана.
Альваро увидел на столике графин и стакан.
- Но воду-то он пил? А рядом сидел тот самый офицер? Быть может, офицер и налил ему?
Эмиль нахмурился:
- Сеньор, вы задаете странные вопросы. Есть ли разница, кто наливал воду?
Альваро продолжил:
- Сам военный пил из этого стакана?
- Он налил для себя, но сеньор выхватил у него стакан, когда обжегся. Какое значение…
- А скажите, Эмиль, офицер говорил с доктором дружелюбно? Или, может быть, враждебно, угрожающе?
Лишь теперь дворецкий осознал скрытый смысл вопросов. Воззрился на гостей с сильнейшим удивлением, потом повернулся к хозяйке:
- Они думают… сеньора убили!
Вдова похлопала глазами, неспособная принять такую глупость.
- Нет же! Это полная чушь! Сеньор да Силва, скажите, что вы не имели этого в виду!
Однако Альваро думал именно об этом, его лицо выражало охотничий азарт. Дворецкий и вдова скривили губы, не зная, как быть с подобным идиотом.
Фернан ткнул Альваро локтем под ребра:
- Мы в белом районе, осел. Извинись.
Дворецкий произнес сухо и высокопарно:
- Маэстро да Силва, вы находитесь на белой земле. Мысль об убийстве абсурдна и глупа.
Нет, Альваро да Силва не был слепцом. Он видел белые столбы на каждом перекрестке по дороге сюда. Как любой истинный каталиец, он впитывал исходящее от них чувство безопасности. Белые столбы – значит, белая земля. Можно не следить за кошельком и разрядить револьвер; можно играть в карты, не боясь шулеров; можно оставить на лавке золотые часы, а через час вернуться и найти их на том же месте. В белой земле не случается преступлений. Любых преступлений, не то что убийств! Худшее, что может тебе грозить, – пощечина от девушки.
- Простите, господа, - после паузы сказал Альваро. – Конечно же, мы в белой земле. Я просто не заметил…
- Нельзя не заметить белую землю, - наставительно сказал дворецкий.
Правда была на его стороне. Столбы – самая мелкая из отличительных черт. В белой земле нет решеток на окнах и замков на дверях. Здесь не встретишь альгвасилов и стражей – им попросту нечего тут делать. Зато сплошь и рядом встретишь детей, играющих без присмотра, и девушек в вызывающе коротких платьях, и торговцев с товаром в открытых витринах. Нельзя не ощутить абсолютное отсутствие страха!
Альваро оправдался:
- Поймите, господа, я сам живу в белом районе и так привык к нему, что даже не замечаю. А мыслями часто переношусь в сюжеты, где дело происходит в самых опасных местах. Вот я и ощутил себя героем книги, спутал вымысел с реальностью.
Дворецкий сказал мягче:
- Будьте осторожны, маэстро. Излишние фантазии иногда сводят с ума творческих людей. У моего сеньора бывали в практике такие случаи.
Вдова наставительно подняла палец:
- Не думайте, маэстро, что дело только в белой земле. Гарсиа ездил и в серые, и в черные земли, и никогда не пользовался охраной. Никто не желал ему зла. Когда он ушел, никто не сказал злого слова. Вы же видели ленты на его дереве!
Фернан сказал:
- Будьте снисходительны, сеньора. В моем друге говорит ни что иное, как зависть. Любимое дело Альваро – бесить окружающих. Вот он и не может поверить, что есть на свете люди, добрые ко всем.
- О, придется поверить, - дворецкий открыл стеклянный шкаф.
На верхней полке стояли в ряд пузырьки с лекарствами от давления. А за ними, в качестве фона, располагались бутылки дорогого спиртного. Завидная коллекция, одна марка краше другой.
- Их все подарили пациенты! Вот как любили доктора Хуанеса. Вот, кстати, подарок того офицера, коим вы интересовались: альмагарский бонк десятилетний выдержки, редчайший напиток.
Крайним в ряду стоял роскошный сосуд, оплетенный виноградной лозой.
- А письма! – вскричала вдова. – Хотите узнать, как пациенты благодарили Гарсию?
Она выбежала из кабинета. Альваро продолжал смотреть на бутылку бонка.
- Как я вижу, она откупорена… Подарил тот самый офицер… Уж не перед смертью ли доктор Хуанес выпил из бутылки?
- Опять вы за свое, - сказал Эмиль с укоризной.
- Простите: я писатель. Не могу не обдумать все варианты сюжета. Что, если доктор должен был поехать к пациенту в черный район и умереть от яда уже там? Может, он сказал военному нечто в духе: «Этим вечером я отправлюсь в Старый порт», - и офицер тогда: «А не выпить ли вам бонка на дорожку?»
Эмиль покачал головой:
- Маэстро, это невозможно по множеству причин. Во-первых, любой суд легко установит, что офицер подарил бутылку здесь, в белой земле. Убийцу будет ждать… страшно даже сказать, что. Во-вторых, доктор никак не мог выпить бонка: болезнь сердца не допускала крепких напитков. Он принимал подарки, чтобы не обижать пациентов, но никогда не пил. И последнее – главное: в бутылке нет яда. Видите ли, это я опробовал бонк.
- Вы?..
Эмиль покрутил пуговку на лацкане, впервые за беседу выдав свое чувство.
- В день похорон меня одолела грусть. Стало стыдно: ведь люди не горюют о том, кто ушел в синеву. Он теперь гораздо счастливее нас… Словом, от стыда и грусти я приложился к бутылке. Доложу вам, сеньоры: отличное пойло. Желаете попробовать?
Альваро пригубил. Ого! Даже Фламберто, мирн удовольствия, не отказался бы от такого нектара!
- Премного благодарю! А позвольте еще просьбу: хочу заглянуть в журнал посетителей.
Эмиль раскрыл его на последней странице. Альваро пробежал глазами по именам пациентов и поднял брови, заметив одно…
Как тут вернулась сеньора Хуанес. С видом торжества она бросила да Силве пачку вскрытых писем.
- Сеньор циник, взгляните-ка! Не стесняйтесь, прочтите внимательно, попробуйте найти хоть одно злое слово!
Альваро поколебался, но вдова, похоже, не шутила. Дав писателю время на чтение, она стала непринужденно беседовать с Фернаном:
- Молодой человек, вы женаты? На ком же, если не секрет?
- Люсиль Герейра – девушка с добрейшею душой и лучезарными глазами. А также – непревзойденная воспитательница детей.
- О, я не сомневаюсь, что вы сделали прекрасный выбор! Как и где вы познакомились?..
Альваро взялся за письма. Наискось прочел одно, второе, третье. «Не могу передать своей благодарности…» «Милейший доктор, шлю в подарок…» «Позвольте справиться о вашем благополучии…» «Надеюсь, вы так же, как и я, будете рады узнать…»
Лесть, вежливость, благодарность, расшаркивание. Обычные светские нежности, бесполезные для книги. Как вдруг, в одном из конвертов…
- Мертвец, - говорит Альваро Флорес да Силва с высоты кафедры. – Все черты хорошей завязки содержатся в нем одном. Есть знакомство: мы просто обязаны узнать, кем он был, от этого нельзя удержаться. Есть любовь: он ведь любил кого-то, а кто-то, может быть, и теперь любит его. Есть экспозиция, сеньорита: вся предыдущая жизнь покойника является ею. А главное – есть большая, чертовски подкупающая загадка: как и почему он умер?
- Его убили?! – жадно спрашивает кто-то.
- Это можно сказать наверняка, если в груди трупа дырка от шпаги. Но можно сделать интереснее: он просто умер, без видимых причин. Ночью встал из постели жены, схватился за сердце – и рухнул, как подкошенный. А несколькими часами раньше к нему приезжал офицер – поговорить о политике и войне. Вместе они пили чай, поданный дворецким, и наш покойный выронил чашку. И вот загадки уже сыплются, как спелые апельсины, – успевай подхватывать и подавать читателю. Почему он уронил чашку – от того, что обжегся горячим чаем, или ощутил резкий вкус яда? Кто отравил – офицер, разделивший чаепитие? Или дворецкий, подавший на стол? Или чай вовсе не причем, а яд уже перед сном подсыпали нежные пальцы жены? «Любимый, выпей молока, чтоб крепче спалось…»
- Жена! Точно жена! – кричат из заднего ряда.
- И почему его убили? Жена мечтала о наследстве? Офицер выболтал военную тайну, а потом спохватился и убрал свидетеля? А может быть, дворецкий имел причины для мести? На деревце синхо покойного не было ни одной черной ленты. Но хотя бы одна обязана быть – не существует человека совсем без врагов! Значит, враг нарочно не вешал черную ленту – дабы не выдать себя. Никто не должен знать, что он – враг покойного. Его должны считать старым другом… или любящей женою… или верным слугой.
- Шпион! – подсказывает кто-то. – Иноземный шпион прикинулся дворецким! Он хотел отравить офицера, но тот был осторожен и поменял местами чашки.
- Браво, - хлопает да Силва. – Ваши мысли двинулись в верном направлении: к развитию интриги. Загадка не может раскрыться сразу, как лопнувший каштан. Она должна вырасти, созреть, наполниться соком тайны. Следуя зову любопытства, герой должен прийти к диковинным открытиям, какие прежде и не подозревались. Дангарские рабы-шпионы. Проницательные офицеры, которые всегда настороже. Многоходовый поединок между кайзером и Высоким Столом… Или, что по-прежнему возможно, коварная жена, желающая сцапать наследство и выскочить замуж за молодого красавчика…
- Точно жена! – повторяют с задних мест.
- Ко всему этому мы вернемся на следующем занятии, когда займемся развитием сюжета. А сейчас добавлю вот что. Мертвец, увы, не может говорить. А нам в завязке очень желательно услышать его голос: без этого знакомство не будет полным. Мы должны увидеть в нем человека, а не только имя да деревце с лентами. И поможет в этом – письмо.
- Письмо мертвеца?
- Либо – письмо мертвецу. Что последнее прочел покойный перед смертью? Что вызвало его трепет, от каких слов одышка сдавила грудь? Что не давало уснуть роковой ночью?
Альваро опускает руку в карман и нащупывает листок бумаги, украденный из дома доктора Хуанеса. Словами, вырезанными из газеты, склеено анонимное послание:
* * *
Золотое Перо настигла его в коридоре.
- Маэстро, прошу, уделите немного внимания.
- Слушаю, сеньорита.
- Я поняла свою ошибку: в моем сюжете было слишком мало загадки. Теперь добавила, взгляните же!
Она показала несколько листов.
- Зачем? – осведомился Альваро.
- Хочу узнать ваше мнение.
- Едва ли. Вы слишком мало сомневаетесь в себе. Желаете не получить совет, а доказать мне свой талант. Увольте, сеньорита, я проживу и без доказательства.
Студентка покраснела, но не отступила:
- Отчасти вы правы: я думаю, что написала хорошо, и хочу показать. Но почему вы не даете мне шанса? Разве наставнику не радостно найти талант в ученице?
Альваро покачал головой:
- Ваш талант меркнет в слепящих лучах самомнения. Вы слишком дерзки и наглы. Это губит вас и как писателя, и как человека.
Она выпалила:
- Да ведь вы сам такой же!
Альваро молвил с улыбкой:
- Почувствуйте разницу, сеньорита. Я уверен лишь в одном: что я хорош. Но в творчестве, в сюжете книги - каждую черточку ставлю под сомнение. Например, я вовсе не уверен, что доктор убит. Если яд был, то, очевидно, медленный. Он действовал в теле несколько часов, пока не привел к гибели. И как же врач с многолетним опытом не заметил, что отравлен?..
- Речь о докторе Хуанесе? – спросила Золотое Перо.
Альваро опешил:
- Откуда вы знаете?
- Читала в газете про его смерть и сопоставила с вашими словами. Вы упустили очевидный факт: Гарсиа Хуанес умер в белом квартале. Это не могло быть убийством.
Да Силва поморщился.
- Здесь ваша правда, сеньорита. Ни один каталиец не поступил бы так… Но если хоть на минуту допустить, что это возможно… Согласитесь, смерть доктора полна странности! Умри он на черной земле, я твердо решил бы, что дело в яде.
Студентка пожала плечами:
- По моим сведениям, Гарсиа Хуанес был не таким уж хорошим врачом. Он мог просто перепутать лекарства и погибнуть от несчастного случая.
- Вот видите, сеньорита: у вас есть мнение даже о медицине. Скажите же на милость, чему я могу вас научить?
На центральной площади города Лацень играл духовой оркестр. Стояла середина дня, танцевальная площадка пустовала. Медным звукам оркестра внимала горстка посетителей летнего ресторана, пара часовых у ратуши да несколько кобыл у коновязи. На зло судьбе, не пославшей слушателей, музыканты с двойным усердием надували щеки. Пуще прочих старался тромбонист: закатив глаза, покачивался из стороны в сторону, будто в трансе. Его «фа-фа-фа» насквозь пропитывала грусть.
Поручик Дитрих фон Дорт пил чай в летнем ресторане и ожидал своего часа. Он был вызван для беседы в армейское отделение когтей кайзера к двум часам, оставалось минут пятьдесят. На душе было исключительно скверно.
Нет, предстоящая беседа его не волновала, поскольку являлась формальностью. За блестящую победу в бою у станции фон Дорта представили к повышению. А все производства в чинах заверяются когтями кайзера, потому-то его и вызвали на разговор. Майор когтей в приглашении напрямик называл Дитриха героем и обещал, что встреча займет не больше получаса.
Груз, лежавший на душе, имел иную причину. Эйфория победы, хмельная, как огненный шнапс, ушла на следующий день. А осталась — мучительная память о том, что он сделал. Эту память было не погасить привычными рассуждениями о воле господа. По меньшей мере трижды в тот день Дитрих поступил по своей личной воле, отнюдь не божьей. Он не спас Зейдвиста, не оттолкнул с пути пули, хотя имел на это время. Он принял командование на себя, хотя по уставу командовать должен был поручик Шпеер. И наконец, то, последнее, что Дитрих совершил уже после боя… Этот поступок больно было даже обозначить ясным словом. Ощущался он так, будто в душу Дитриха забили ржавый гвоздь.
Поверх чашки чаю поручик смотрел на площадь и думал: что здесь переменилось к лучшему? Лацень захватили три месяца назад. Что хорошего принесла городу власть кайзера? Что-то же принесла, верно?
Ну, по меньшей мере, стало чисто. Тогда, после отступления олландцев, площадь стояла истоптанная сапогами и заваленная конским дерьмом. А теперь — каждый булыжник блестит. Затем, играет оркестр. Правда, как-то грустно: фа-фа, фа-фа-фа-фа… Но играет же, никто не запрещает. Прохожие дангарские офицеры бросают монеты в коробку… Что еще есть на площади? Фонтан, он же — источник воды для горожан. К фонтану стоит очередь женщин с ведрами. Только женщины, ни одного мужика. Совесть Дитриха болезненно заныла, но он возразил ей: это просто совпадение! Не все олландские мужчины ушли на войну, даже четверть не ушла! Воюют здесь, в основном, дворяне, а простой люд пашет, как и в мирное время. Почему одни женщины у фонтана? Может, здесь так принято — чтобы по воду бабы ходили...
Несколько девушек в очереди были недурны собою: округлые бедра под красными юбками, белые сорочки, заметные груди, длинные косы. Поручик заставил себя отвести глаза. Он был женат, и за год похода ни разу не изменил супруге.
- Ай!.. - воскликнули рядом. Раздался звон фарфора.
Дитрих обернулся. Барышня за соседним столиком опрокинула чайную чашку и теперь пыталась спешно убрать лужу салфеткой. Чай, очевидно, был горяч. Задев лужу пальцем, барышня обожглась и снова воскликнула:
- Ай!
Подошел официант и принялся убирать беспорядок. Она что-то сказала по-олландски: видимо, просила прощения. Официант что-то ответил, видимо: «Не стоит беспокойства! Пересядьте за чистый столик». Она осмотрелась. Свободных столиков было предостаточно, но она почему-то задержала взгляд на Дитрихе. И он почему-то сказал:
- Прошу, сударыня.
Он не знал, почему ее пригласил. Может, потому, что у нее был красный обожженный пальчик, и она так по-детски дула на него.
Барышня помедлила с решением, окинула взглядом его нашивки и погоны, потом взяла сумочку и села за столик Дитриха. Она была изящна и тонка костью, не в пример тем девахам с ведрами. Носик вздернут, на белой щеке премилая родинка, а русые волосы отчаянно вьются — будто целое облако разместилось на голове. Поверх этого облака пыталась удержаться соломенная шляпка.
Едва барышня села, Дитрих понял свою ошибку: она же не знает дангарского! Придется молча глядеть друг на друга, помирая от смущения. Дитрих и на родном-то языке едва умел беседовать с женщинами, а уж на иностранном…
- Вы говорите по-дангарски?.. - спросил он со слабой надеждой.
- Кто вий сказать? Я не понимайт, - пролепетала барышня.
- Ох-ох… Простите, а я не владею олландским. Очень неловко вышло.
Барышня подула на красный пальчик, внимательно глядя на Дитриха. Ее глаза были голубыми и очень ясными, как родниковая вода. Поручик невольно вспомнил свою внешность: нос картошкой, блеклые глаза, мягкий подбородок… Даже странно, что такая, как она, села к такому, как он.
- Очень неловко, - повторил он, чувствуя, что краснеет.
И вдруг она сказала на очень сносным дангарском:
- У вас тревожное лицо, господин оккупант.
Не уловив до конца смысла сказанного, он оживился:
- Так вы все-таки говорите?..
- Я пошутила над вами. Это в моем стиле.
Ни тени шутки в ее голосе поручик не заметил. Как отвечать на такое, он не представлял.
- Амм… Меня зовут Дитрих фон Дорт.
- Орел… - сказала барышня, на миг подняв глаза к небу. - А я Ольха.
Дитрих в жизни не слышал такого имени.
- Снова шутите, да?
- Хельга по-вашему.
- Ой, простите… Приятно познакомиться.
- Так что же вас встревожило, господин захватчик?
Ее взгляд был одновременно и пытливым, и лишенным интереса. Противоречие сбивало с толку. Дитрих не нашел для ответа ничего иного, кроме правды:
- Я сделал нечто очень плохое.
- О, еще бы! Пришли с войной в чужую страну!
Ему страстно захотелось чем-нибудь оправдаться. “Я не виноват, что родился безземельным орлом. Не я начал войну, я только выполняю приказы. На все воля Сеятеля...” Ничто из этого не показалось убедительным, и он промямлил:
- У вас тут хорошо. Чисто, музыка играет…
- Вам по душе Олландия?
- Да.
- Еще бы, она вам по душе! Было б совсем глупо – пролить столько крови и завладеть тем, что вам даже не нравится!
- Но я ничем не завладел. Получаю жалование, и только.
- Это не оправдывает вас, а выставляет глупым. Зачем же вы убиваете людей? Только ради жалования? Дешево же продаетесь!
Ее атака конфузила Дитриха, но в то же время доставляла болезненное удовольствие. Его душа нуждалась в том, чтобы кто-нибудь изобличил его грехи. Ему хотелось ответить перед лицом судьи более сурового, чем он сам.
- Жалование, действительно, невелико. Я всего лишь поручик… Но дело не в деньгах. У меня есть долг перед кайзером и отчизной.
- Вы – подневольный человек? Об этом речь?
- Я заложник долга чести.
Прозвучало слишком пафосно, Дитрих покраснел, а Ольха насмешливо искривила губы:
- Ах, бедный невольник! С каких пор титул “фон” дается рабам?
- Орлы не более свободны, чем камни. Камнями управляют их хозяева, орлами – честь. Да, я могу отставиться от службы, порою даже хочу этого. Но на что дальше жить? Клянчить деньги у богатых родичей? Найти жалкую работенку? Стать гувернером или кельнером, или приказчиком в магазине… Это же позор для орла! Стыдно будет смотреть в глаза людям!
- А убивать – не стыдно?
Это был самый острый вопрос. Единственно возможный ответ на него выставлял Дитриха злодеем. Именно потому хотелось ответить, испытать свои доводы на прочность. “Да, убийство – грех. Но я этого не выбирал! Сеятель сделал меня орлом, а орлы живут для войны и службы. Какой грех хуже – убить человека или нарушить божью волю?”
Он раскрыл рот для ответа, как тут заметил неприятность. Когда Ольха воздела руку в гневном жесте, кружевная манжета оказалась над чашкой и окунулась в чай.
- Сударыня, простите…
- За ваши грехи?
- Простите, у вас рукав намок.
Наморщив нос, она схватила салфетку и стала вытирать кружева. Желтизна, конечно, вьелась, салфетка не помогала. Личико Ольхи скривилось в детской досаде.
- Ай! Ну, я как всегда…
Дитрих испытал двоякое чувство. Он не получил желанного обличения и унижения. Ольха оказалась слишком слаба для праведного гнева, малая неловкость сбила ее в сторону.
Зато она была искренней и мягкой, очень трогательной в своей ранимости. У Дитриха потеплело на душе, говорить сразу стало легче.
- Не расстраивайтесь, со всеми бывает. Видели бы вы мой мундир после дежурства в дождливый день!
- О, со мной в этом сложно соперничать. Вам хотя бы нужен дождь, а мне хватает чашки чаю…
- Все равно не берите в голову. Пятно едва заметно, никто не обратит внимания.
- Тогда зачем все время говорить о нем?
Он поискал другую тему:
- Вы живете здесь, в Лацени?
- А почему вы спрашиваете?
- Здесь красиво… И девушки ходят по воду…
Она издала нервный смех:
- О, только не я! Вообразите меня с ведром воды!.. И живу я за городом, у Митной Дубравы.
Знакомое место. Митной Дубравой звался тот самый лес, из которого эскадрон ринулся в атаку на батарею. Возможно, брат или отец Ольхи был среди тех гусар, которых разнесли в клочья пушки фон Дорта. Но жажда искупления временно утихла, теперь говорило любопытство.
- Ольха, вы не слыхали: есть ли около Митной Дубравы колодец?
- Сколько угодно. Как же им не быть?
- Я имею в виду – Прекрасный Колодец.
Он произнес особое дангарское слово. Ольха поняла.
- Вот вы о чем… Нет, такого добра у нас не водится.
- А если бы был, вы бы знали?
- Уж надеюсь, кто-то бы сказал. Хоть что-нибудь занятное. У нас такая скука…
Она даже зевнула от одного воспоминания. В голове Дитриха возник сразу ворох мыслей. Пригласить бы ее в театр! Ей скучно — чем не повод?.. Нет, отставить, я женат! Но и зову не в постель, а просто в театр, это же не измена. Да только она не пойдет со мной — постыдится. Под ручку с вражеским офицером… Но ведь можно надеть не мундир, а статское! Да и тогда не пойдет. Она такая обаятельная, а я — ни лицом, ни ростом. Женат к тому же…
Он так и не смог решиться, а Ольха спросила:
- Скажите, почему вы, дангарцы, так любите Прекрасные Колодцы?
Он улыбнулся:
- Прекрасные же.
- Это только название. А люди говорят: посмотришь в Колодец — увидишь чудовищ. Вы не знаете, это правда?
- Прежде всего увидишь туман. Но да, за туманом живут уродливые чудища.
- Тогда почему они вам так по душе?
На этот вопрос имелось много ответов. Редкие богачи, которым посчастливилось владеть Прекрасными Колодцами, любили их по одной причине; несчастные камни — по иной; таинственная гильдия Рыбаков — по третьей. А сам поручик питал к Прекрасным Колодцам особое чувство, больше похожее на страх, чем на любовь… Но чужеземка Ольха вряд ли осилила бы такие глубины. Дитрих дал самый простой ответ — тот, что содержится в Писании.
- Чтобы создать человечество, Сеятель выбрал одно дикое поле. Стал он пахать, но земля была слишком каменистой. Сеятель попросил: «Помогите мне, добрые души!» - тогда камни ожили и отошли с дороги, открыв чистую землю. Потом он стал полоть, но бурьян рос очень густо. Сеятель снова позвал: «Помогите мне, добрые души!». Прибежали зайцы и лапками вырыли весь бурьян. Потом он стал засевать, но мелкие грызуны сразу поедали зерна. И снова Сеятель воззвал: «Помогите мне, добрые души!» Слетели с неба орлы и истребили грызунов, а зерна упали в плодородную землю. Так и возникло человечество. Все добрые души, что пришли на помощь Сеятелю, стали разными сословиями людей. Зернами же были святые слова, из которых выросли колосья добра и порядка.
- Весьма познавательно, но я спрашивала о Прекрасных Колодцах.
- А я еще и не окончил. Пшеница из зерен росла очень вяло, и понял Сеятель: не хватает воды. Тогда он вырыл колодец, в котором плескалась вера в чудо. Зачерпнул Сеятель веры и оросил поле — вот тогда заколосилась пшеница, и все помощники наелись досыта. С тех поризвестно: даже лучшие слова не дадут полноценных плодов, пока нет веры в чудо. И вера эта живет в Прекрасных Колодцах.
Ольха спросила:
- Значит, вы любите чудеса?
- По правде, мы их очень редко видим. Как правило, жизнь — несладкая штука. Но если откуда-нибудь ждать чуда, то только из Колодца.
Она улыбнулась:
- А у меня свой способ. Когда хочу чуда – просто загадываю, и оно случается.
- Вы - волшебница?
- Это не магия, а закон природы. Нужно очень захотеть, и чудо произойдет.
- Снова шутите?
Ольха повела бровью:
- Возможно…
В эту минуту к их столику подбежал Милош:
- Герр поручик, вас вызывают! Герр майор спрашивает: “Где наш герой? Напился на радостях?” Я отвечаю: “Так точно, вдрабадан!” А майор: “Хвалю! Тащи орла сюда”.
Дитрих положил деньги на стол и поднялся.
- Всего доброго, фрау Ольха. Рад был с вами познакомиться.
- Прощайте, господин оккупант.
На миг его задержала мысль: встретиться бы снова… Но тут же подумалось: к чему это, если я женат? И еще: она ведь все равно откажет. Напоследок назвала оккупантом – разве это не ответ?..
Он зашагал к ратуше, так и не предприняв ничего, чтобы когда-нибудь увидеть Ольху снова.
* * *
Коготь кайзера имел внешность душевного человека. Большие честные глаза слегка навыкате, густые лохматые брови, пышные усы, подкрученные на концах. Богатый жизненный опыт успешно сочетался в нем с добродушным самодовольством. Даже черный вицмундир с серебряными соколами на рукавах придавал его виду не угрозу, а обаяние.
- Вы – герой, поручик! Во славу родины и кайзера совершили подвиг!
- Амм… - выдавил Дитрих.
- Нет-нет, не прибедняйтесь, сударь! Как старший по чину, я вам это запрещаю. Факты говорят решительно и однозначно: вы – герой.
- Я… амм… поручик Дитрих фон Дорт, к вашим услугам…
Коготь кайзера расплылся в улыбке:
- Виноват, виноват! С опозданием представлю себя: майор Вольфганг фон Кляйн. Да-да, Кляйн, потешная фамилия…
- Рад знакомству, ваше благородие!
Как многие мягкие люди, Дитрих был склонен к робости перед вышестоящими. Готовясь к этой беседе, он принял решение: не заискивать. Говорить твердо и ясно, чеканя слова. Каким бы грозным ни был коготь кайзера – держаться с достоинством.
Но душевность майора нарушила все планы. Дитрих не имел представления, как держаться со столь странной птицей, и от растерянности стал робеть.
Кляйн отмахнулся:
- Не нужно формальностей, просто побеседуем. Знаю, вы любите хорошую беседу. Любите, верно?
- Боюсь, что да…
- Ха-ха, славно! Не стесняйтесь, поручик, расскажите о себе.
- Амм… в каком смысле?
- Да в любом, какой вам угоден. Вы – герой. В критической ситуации, после гибели командира не растерялись, взяли на себя управление батареей и нанесли врагу сокрушительное поражение. Со всей очевидностью, вас нужно представить к награде! Но к сожалению, это все, что я знаю о вас. А хотел бы узнать больше.
Дитрих потеребил пуговку на манжете.
- По правде, герр майор, я совсем не умею рассказывать о себе. Обычно люди находят эту тему... амм… столь мало любопытной, что опыт велит мне избегать ее.
- А мне думается, вы жадничаете и лишаете людей удовольствия. Если б вы завели привычку говорить открыто, без стыда – многие слушали бы с интересом.
- Проверил на опыте, ваше благородие: лучший способ отпугнуть людей – честно рассказать о себе.
- Ну, что ж, насиловать не стану. Не желаете говорить о себе – побеседуем о чем-нибудь другом. Какую тему предпочитаете?
Дитрих совсем потерялся. Майор держал себя не только без угрозы, а и вне рамок формальности. Не просто пожелал пообщаться с поручиком, но даже позволил выбрать тему. Господи боже, как быть-то?
Наверное, лучше – не злоупотреблять правом выбора, а поднять такой вопрос, который все равно будет затронут.
- Герр майор, если можно, я бы поговорил о камнях. Скажите… амм... их поймали?
- Имеете в виду тот взвод фузилеров? Никак нет, исчезли без следа. А отчего вам любопытно?
- Ну, это очень странный случай. Камни же не бегают!
- Я тоже удивлен, - признал майор. - В высшей степени сконфужен этим событием! Вы, поручик, не заметили никаких странностей, когда инспектировали взвод?
Дитрих непроизвольно потер нос. Он не ждал, что майор осведомлен о той злосчастной инспекции. Фон Зейдвист убит, Гельб убит, камни разбежались. Кто ж ему сказал?
- Знаю, все знаю, - улыбнулся Кляйн, видя конфуз поручика. - Стыдитесь, что проморгали побег? Не казните себя, всякий бы проморгал. Побег камней, еще и целым взводом – редчайшее дело. Мало кто имеет опыт в предсказании столь редких событий.
- Считаете, я не виноват?
- В том, что прозевали?.. Конечно, нет. Но вы мне сейчас подробненько расскажете про тех камней, и это послужит накоплению опыта. Другой поручик, оказавшись на вашем месте, не будет столь же оконфужен.
Дитрих сказал:
- Герр майор, среди них было двое странных…
Кляйн подбодрил:
- Да-да, говорите.
- Ну, там был стрелок из камней... У него на груди выжжены слова: “Не убий”. А я люблю подмечать все странное. Это, знаете, мое увлечение. Амм… Скучно видеть простое и понятное, ум цепляется за диковинки и ищет им объяснения. Понимаете, да?
Дитрих глянул с надеждой, и Кляйн охотно кивнул:
- Более чем понимаю. Мне тоже присуще такое свойство.
Окрыленный этим, поручик заговорил смелее:
- Я спросил унтер-офицера: “Что за странный солдат?” И тот объяснил: этот стрелок, дескать, не стреляет в людей. Якобы, просто неспособен! Можете ли вы себе представить? Фузилером служит камень, неспособный выстрелить в человека!
- Удивительный случай, - согласился майор. - И что же вы, проверили?
- Виноват?..
- Велели ему стрельнуть в другого камня?
- Никак нет. Зато я спросил его…
- О чем?
Слово по слову, поощряемый майором, Дитрих пересказал беседу с парой камней. Кляйн слушал с большим интересом, поминутно кивая.
- Весьма любопытно, благодарю! Как я и думал: стоит вам отбросить ложную скромность, сразу становитесь завидным рассказчиком. А теперь, не поделитесь ли своими догадками?
- Простите, ваше благородие?..
- Ну, как же! Произошло стечение двух редких событий: летучий эскадрон противника появился глубоко на нашей территории, и ровно той же ночью сбежал целый взвод камней! Если б не ваша смекалка и отвага, это кончилось бы гибелью батареи. Даже хуже того! Захватив пушки и нескольких живых канониров, враги смогли бы открыть огонь по железной дороге. Разрушить станцию, уничтожить состав на ходу, заблокировать пути. Сорвать все снабжение армии Хофмайера!
- Да, пожалуй, так и было бы…
- И причина этого – невероятное стечение событий? Можно ли поверить в такую неудачу?
Дитрих задумался.
- Амм… Если исключить случайное стечение, то получается… камни были в сговоре с гусарами?
- Об этом я и спрашиваю, милейший! Как считаете: был сговор или нет?
- Вряд ли, герр майор. Те камни были совсем безобидны: один не может стрелять, второй - блаженный дурачок, а остальные и вовсе без особенностей…
- И это ваш довод – одна лишь вера в их безобидность?
- Не только. Амм… Если б эти камни сговорились с олландцами, они бы не убегали, а помогли гусарам при атаке. Или даже лучше: ночью прокрались на батарею и порезали офицеров спящими.
Майор поднял палец:
- О, вот это уже работа мысли! С таким доводом я согласен. Но если не было сговора олландцев с камнями, чем же объяснить совпадение? Да и сам удивительный факт бегства?
Дитриху подумалось: это уж явная лесть! Нельзя поверить, что майору когтей интересны догадки младшего офицера! Но поручик не смог отказать себе в удовольствии поразмышлять вслух:
- Амм… Наверное, среди камней был подстрекатель. Он уже давно уговаривал товарищей сбежать, но те отказывались. А вечером накануне боя подстрекатель пошел в лес за дровами и заметил олландских разведчиков. Вернулся во взвод, дождался, пока я окончу инспекцию и уйду, а унтер-офицер Гельб уснет, и тогда сказал товарищам: так мол и так, завтра утром на нас нападут олландцы и всех покрошат. Хотите жить – надо бежать сейчас же.
- Так-так, - подбодрил майор.
- Камни даже тогда сомневались, но подстрекатель сказал еще: когда гусары уничтожат батарею, никто уже нас не хватится. Подумают: мы погибли вместе со всеми, - и не станут искать! Вот так-то он их склонил к бегству.
- Блестящая версия! - похвалил Кляйн. - Право, жаль, что вы служите в артиллерии, а не у нас! Дайте же мне еще одну жемчужину: назовите подстрекателя.
Дитрих вздохнул:
- Виноват, ваше благородие… Проморгал я его.
- Ничего страшного, и так уже сделано много! Есть важный вывод: подстрекатель нарочно подбил всех на побег перед атакой.
- Похоже, что так.
- Прекрасно, двинемся дальше. Желаете чаю?
- Благодарю, я уже выпил на площади.
- В том трактире с видом на женские ножки? Как же, знаю-знаю, не раз там бывал. Есть на что поглядеть! Видишь такую прелесть – и думаешь: не зря мы за Олландию воюем.
- Я женат, ваше благородие.
- Я тоже, но в чем беда? Смотреть – не изменять. Что глазу услада, то браку не помеха! - С видом довольного кота майор подкрутил ус. - Ладно, вернемся к нашим делам… Расскажите, что вы знаете о судьбе унтер-офицера Гельба? Камни его убили при побеге?
На сей раз Дитрих не стал недооценивать осведомленность майора. Ответил предельно близко к истине:
- Никак нет, лишь избили и связали. Точнее – приколотили гвоздями к стене.
- Ужас какой!
- Да уж… Также они оставили связанным камня по прозвищу Спасение. Он слишком крепко верил в бога и отказался грешить путем побега. Утром мы с Милошем – это мой денщик – пошли по воду и нашли Гельба и Спасение.
- А потом услышали в лесу олландских коней?
- Так точно.
- И что же вы сделали?
- Я отправил Милоша на батарею поднимать тревогу, а сам вместе со Спасением попробовал помочь Гельбу.
Майор просиял:
- Конечно! Вы, как благородный человек, взяли на себя заботу о раненом! Но почему же он все-таки умер?
К этому вопросу Дитрих подготовился заранее:
- Мы попробовали нести унтер-офицера Гельба, но он был очень плох: кричал от боли и истекал кровью. Тем временем из леса показались первые гусары. Тогда я понял, что срочно нужен на батарее, ведь мой долг – командовать взводом. Мы занесли Гельба в дом, и я оставил при нем Спасение, а сам помчал наверх. Камень должен был позаботиться об унтер-офицере, но увы. Когда после боя я вернулся туда, Гельб был мертв, а Спасение исчез.
Майор нахмурился:
- Исчез, говорите? В каком смысле? Убит гусарами?
- Сбежал.
- Разве это не странно? Он же отказался бежать накануне вечером.
- Странно, - согласился Дитрих. - Однако был жестокий бой, тела рвало картечью на куски, людям разносило черепа, выворачивало кишки. Спасение видел подобное прежде, но тогда был в строю, вместе с товарищами, а теперь – один. Полагаю, он не вынес ужаса и кинулся наутек.
- Звучит логично, не могу не согласиться. Скажите далее: как вы приняли решение взять на себя командование?
- Штабс-капитан фон Зейдвист погиб от случайной пули, и я понял, что мой долг – заместить его.
- Где вы находились в момент его гибели?
- Прямо перед ним. На моих глазах пуля попала ему в лицо. Ужасная случайность!
- Ужасная случайность, - повторил майор, придав словам веса. - Говорят, прямо перед смертью фон Зейдвист обнажил шпагу. Не знаете ли, зачем? Противник-то был очень далеко.
- Штабс-капитан фон Зейдвист – отважный офицер. Он хотел личным примером вдохновить солдат. Выхватил шпагу, чтобы показать: “Я не сойду с этого места! Если потребуется, сам буду сражаться в ближнем бою!” Но, к несчастью, в этот миг его настигла смерть.
- Большое несчастье, - вздохнул Кляйн. - Отважные люди всегда гибнут первыми.
- Так точно, герр майор. Увы.
- Сразу после смерти Зейдвиста вы вскричали: “Беру командование на себя”?
- Так точно.
- Вы служите командиром второго взвода, верно? А первым взводом командует поручик Шпеер. Разве не он должен был заместить командира батареи?
И к этому вопросу Дитрих тоже был готов:
- Так точно, Шпееру следовало заменить Зейдвиста. Но вот в чем дело: Шпеер происходит из сословия зайцев, а я – из орлов. Я понял: в трудную минуту бойцы ощутят больше уверенности под командой орла, нежели зайца. И оказался прав. Сам Шпеер впоследствии говорил, что я поступил верно.
- Браво, поручик! Вы мгновенно сориентировались. Многие офицеры на вашем месте замешкались бы, упустив драгоценную минуту. Вероятно, это кончилось бы гибелью всего личного состава.
- Не могу судить…
- Однако так и есть! Вы – холодный лед, а не человек. Смерть командира ни на миг не выбила вас из колеи!
С этими словами майор выдвинул ящик стола, извлек на свет и раскрыл папку, огладил верхнюю бумагу, будто кончиками пальцев мог воспринять текст.
- Здесь несколько докладов от ваших сослуживцев. Есть среди них рапорты командиров орудий. В них говорится... Позвольте зачитать, вам будет приятно. “Раздался ружейный залп, и сразу крик поручика фон Дорта: “Батарея к бою, беру командование!” Штабс-капитан фон Зейдвист был убит, а поручик сразу начал решительно отдавать приказы весьма разумного свойства. Он вел огонь с такою точностью, будто знал наперед весь ход сражения, и ни на миг не поддался чувствам. Хладнокровие фон Дорта в значительной мере определило нашу победу”.
- Герр майор, я бы так не сказал…
Кляйн разгладил усы и заговорил с самодовольством:
- Порою люди сами не знают о себе всего, ведь душа – хранилище загадок. Но опытный человек, вроде меня, да снабженный нужными документами, может заглянуть в любую душу. - Он выложил на вид другую бумагу из папки. - Это рапорт адъютанта командира батареи. Не скрою: документ полон нелестных отзывов о вас. Я пропустил их мимо внимания, но вот что нашел любопытным - цитирую: “Фон Зейдвист в ярости выхватил шпагу и замахнулся на фон Дорта. Поручик стал странно шевелить губами, как будто молился. В этот миг вражеская пуля поразила штабс-капитана”. Загадочно, не правда ли?
Дитрих настолько осмелел, что возразил напрямую:
- Очевидно, адъютант чернит меня. Описанные им события просто нелепы. Зачем бы Зейдвисту колоть своего офицера прямо перед опаснейшим боем? И зачем бы мне молиться под занесенным клинком? Лучше было бы отскочить в сторону.
- И я подумал: адъютант полон зависти к вашим талантам. Но даже он отмечает: “Фон Дорт производил выстрелы в идеальные моменты времени. Он будто наперед предвидел те секунды, когда вражеская конница собьется плотнее, и выстрел картечи нанесет максимальный урон. Видимо, сам Сеятель направлял руку поручика. Порою даже негодный человек может послужить инструментом для всеблагого господа.”
Дитрих только развел руками, а майор извлек из папки третью бумагу.
- Простите, поручик, что измучил вас писаниной. Ручаюсь, терпеть осталось немного: этот рапорт – последний. Здесь характеристика на вас, написанная штабс-капитаном Зейдвистом. Была направлена командиру полка, но в конечном итоге документы такого рода всегда попадают к нам. Прошу ознакомиться.
Майор встал из-за стола и прошел по кабинету, разминая ноги. А Дитрих прочел документ. Ничего нового он не обнаружил: фон Зейдвист всегда презирал его – ровно с того дня, когда выяснилось, что Дитрих лучше разбирается в баллистике. Еще недавно, до боя, поручик ничего не ощутил бы при чтении этой бумаги. Однако теперь почувствовал острую обиду. “
Коготь кайзера остановился за плечом Дитриха.
- Видите, поручик: фон Зейдвист характеризует вас как слабого человека, неспособного к командованию.
- Не мог не заметить.
- Как думаете, я с ним согласен?
- Никак нет! - Отчеканил Дитрих. - Я выиграл отчаянный бой и спас батарею от гибели.
- Куда девалась былая скромность… - Голос Кляйна вдруг стал вкрадчив и тих. - Вы ошибаетесь, поручик: я целиком и полностью согласен с портретом.
- Виноват?..
- Вы робки и мягкотелы. Жуете слова, боитесь говорить, не можете сложить предложение. Именно таким вы были в начале нашей беседы. Но когда я стал спрашивать о бое – вы вдруг отвердели, принялись давать точные и ясные ответы. Этому есть объяснение: весь ваш рассказ – выдумка, заученная наизусть.
Дитрих проглотил язык.
Коготь кайзера засунул руку в карман и вытащил пять шариков – пистолетных пуль. Одну за другой выложил пули в аккуратный ряд на столе.
- Пять странностей случились в те сутки. Первая: камни не имеют воли и никогда не убегают; но тут целый взвод разом пустился в бегство. Вторая: один из камней сначала не убежал с остальными, но все-таки исчез на следующий день. Третья: именно в тот самый час, когда батарея лишилась прикрытия, олландские гусары начали дерзкую атаку. Четвертая: командир батареи погиб в первую же минуту от шальной пули, выпущенной с невозможного расстояния. И пятая странность: слабый офицер, рохля и размазня, одержал невероятную победу, будто знал действия врага наперед.
Дитрих попытался сказать, но Кляйн не дал ему слова.
- Поручик, я могу объяснить все пять странностей. Представьте себе такую версию. Негодный офицер лишен надежд на продвижение по службе. При этом он не имеет ни земли, ни камней, что обещает ему самое невзрачное будущее. Но однажды выпадает шанс: один из камней пехотного взвода докладывает, что заметил в лесу олландский передовой разъезд. Офицер понимает: завтра на рассвете будет атака. Как распорядиться информацией? Доложить командиру батареи, как и положено? Наш офицер хоть и слаб, но хитер. Он придумывает кое-что получше.
- Я не…
- Молчать! – Рубанул Кляйн. - Для начала вы избавились от взвода прикрытия. Все знают: камни не имеют воли. Как же они смогли убежать? До крайности просто: по вашему приказу! Вы велели им убить унтер-офицера и покинуть позицию. Вот разгадка первой тайны.
Кляйн смел со стола крайнюю пулю.
- Наутро вас постигло разочарование: оказалось, камни не в точности выполнили приказ. Гельб не убит, а только связан, и один из камней отказался бежать. Вам пришлось избавиться от них, что вы и сделали: под дулом пистолета заставили камня уйти, а унтер-офицера просто бросили на смерть. И тут, как вы и ожидали, появились олландские гусары.
Майор убрал со стола вторую и третью пули. Кончик пальца лег на четвертую.
- Невозможно убить человека из ружья с расстояния в версту. Попадание совершенно исключено. Зато звук ружейного залпа может замаскировать другой, близкий выстрел. По вашему приказу денщик спрятался в ближайшей палатке и застрелил Зейдвиста ровно в тот миг, когда грянул залп. А фон Зейдвист почувствовал опасность, потому и выхватил шпагу.
Щелчком откатив четвертую пулю, Кляйн взял со стола пятую.
- И наконец, последнее. Каким же образом вы с такой точностью просчитали наперед весь бой? Это вовсе не загадка, если знать заранее число гусар и путь их подхода. У вас имелась целая ночь, чтобы размерить шагами склон холма, расставить ориентиры, вычислить посекундно моменты залпов. Именно это и видел адъютант: вы шевелели губами, но не молились, а считали секунды!
Дитрих обхватил себя руками, прячась за собственные плечи. С натужною улыбкой выдавил:
- Герр майор, вы меня представили… амм… каким-то сверхзлодеем…
- Отнюдь. Всего лишь изменником родины.
Из уст когтя кайзера эти слова звучали ничуть не тише расстрельного залпа. Дитрих похолодел от ужаса. Попробовал встать, но Кляйн хлестнул словами:
- Сидеть на месте!
Дитрих прирос к стулу, покрылся ознобом, задрожал. И вдруг выкрикнул, озаренный мыслью:
- Я нес ведра!
- И что?
- Фон Зейдвист приказал мне натаскать воды. Я оставил все оружие, взял только ведра. Вы сказали: под дулом пистолета я прогнал Спасение. Вы сказали… амм... я дал пистолет Милошу, чтобы он застрелил Зейдвиста. Я не мог ни того, ни другого: не было со мной пистолета!
Майор молчал, пристально глядя ему в лицо.
- Да и пошел бы я вниз безоружным, если б знал, что будет атака?! Бросил бы чертовы ведра, а оружие взял!
- Это все? - уточнил майор.
- Я… амм… не мог я убить Зейдвиста! Я – мягкий слабак, вы же сами сказали!
- Это все?
- Послушайте: я б никого не убивал ради карьеры! Не хочу я служить, война меня терзает, служба – в тягость!
- Как любопытно, - обронил майор.
Дитрих спохватился, закричал в отчаянье:
- Нет, я не о том!.. Хочу служить кайзеру и богу, просто не в армии! Я для нее не создан, мне там не место!
- Это – все?..
Нет, не все. Был у Дитриха еще довод в свою защиту. Самый надежный, самый решающий. “Герр майор, среди развалин деревни в склоне холма есть дыра. Зайдите туда и найдите колодец. Посмотрите вниз!” Это снимет все вопросы. Никаких претензий не останется.
Но колодец…
Ольха, живущая в тех краях, никогда о нем не слыхала. Камни разбежались, Гельб мертв, Спасение мертв. В данный момент один поручик фон Дорт знает про тот колодец.
Больше – никто!
Дитрих уронил голову на грудь:
- Все, ваше благородие…
Коготь кайзера молча взял из папки какой-то документ и скрипучим пером вывел несколько строк. Он писал медленно. Пока слова ложились на бумагу, Дитриха успело бросить в холод, в жар и снова в лед.
Потом майор произнес:
- Наша беседа состоялась лишь по одной причине: имеются свидетели того, что при вас действительно не было оружия. Если бы у вас либо у денщика был замечен пистолет, с вами общались бы другие люди и в совсем иных условиях. Однако вам следует знать: следствие продолжается. Коли пожелаете добровольно рассказать все, чего я еще не знаю, то даю слово: к вам будет проявлено снисхождение. Если же я сам найду ответы - да смилуется над вами всеблагой господь.
Дитрих попытался ответить, но не выжал ничего, кроме: “Амм...”
- Поручик фон Дорт, до завершения следствия вы отставлены от службы. Вам надлежит вернуться в Хофштадт, на свое место жительства, и находиться там впредь до иных распоряжений. Учитывая ваши последние признания, полагаю, вы только обрадуетесь. Считайте отставку наградой за подвиг.
Великую Каталию везут на себе Три Быка.
Одиннадцать эсфер составляют каталийское общество, но три из них гораздо многочисленнее прочих восьми. Эти три эсферы – Ремесло, Земледелие и Обслуга. Их важность трудно переоценить. Три Быка кормят, поят и одевают каталийцев, наполняют утварью их дома, стирают белье и убирают улицы, присматривают за детьми. Никто не может прожить и дня, не воспользовавшись плодами труда Трех Быков. Более того: именно Три Быка наполняют могучую реку товаров, текущую из Каталии во многие страны мира. Терпкое вино и белоснежный рис, кожаные сапоги и пестрые льняные платья, нарезные стволы и линзы для очков, паровые котлы и самопишущие перья, и многое другое, о чем заморские торговцы с гордостью говорят своим покупателям: «Настоящая Каталия! Прямиком из Лаэрты!» - все это создано Тремя Быками.
Восемь остальных эсфер в сумме насчитывают меньше людей, чем Три Быка, и производят едва ли десятую долю товаров. Одни из них – такие, как Транспорт или Медицина, - хотя бы делают что-то полезное. Другие – Право, Знания, Тень – даже толком неясно, для чего нужны. Простой обреро с фабрики за всю свою жизнь может ни разу не прибегнуть к их услугам. Поэтому простые обреро в беседах за кружкою пива после долгой смены называют эти эсферы одним словом: «паразиты». Тем не менее, каждая эсфера имеет равное представительство за Высоким Столом: по три аллена от каждой, не больше и не меньше. Три Быка, таким образом, занимают только девять кресел, а восемь паразитов – целых двадцать четыре. Именно в этом видят причину своих бедствий многие обреро (особенно те, кто не смог подняться хотя бы до уровня мастера). Был бы Высокий Стол устроен справедливо – позаботился бы сперва о кормильцах, а уж потом о паразитах!
Все в Каталии может быть оспорено – от положения изгороди между полями до фундаментальных принципов государства. Лишь то считается правильным, что было доказано на честных дебатах в Палате Слова. Потому представители Трех Быков не раз и не два выходили на споры, чтобы добиться изменения законов. И проигрывали. Оппоненты сокрушали их с помощью двух доводов, выраженных знаменитыми каталийскими пословицами.
Вот первая: «Древо растет на своих корнях». Смысл ее в том, что каждая эсфера управляет сама собою. Высокий Стол – не царский двор, а верховный аллен – не император. Высокий Стол ведает внешней политикой всей Каталии, а также взаимодействием между эсферами, но никогда не влезает во внутренние дела эсфер. Никто не может наказать земледельца, или обложить налогом, или помочь ему так или иначе, или отказать в помощи – никто, кроме других земледельцев. Внутренними делами любой эсферы заправляют доны – выходцы из этой же эсферы.
Вторая пословица гласит: «Умение – ключ». Каждый может достичь успеха своим трудом. Никто не рождается доном. Сын дона получает от отца лишь деньги и знания, но не золотой браслет. Титул нельзя купить, его нужно заслужить своим талантом и усердным трудом, а затем доказать на диспуте в Палате Слова. Иначе говоря: любой дворник или пастух, или грузчик, или чистильщик обуви имеет шанс сделаться доном в своей эсфере. А если не воспользовался шансом – кого винить, кроме него самого?
Да простят нас те из читателей, кто хорошо знаком с устройством Каталии, за эту пытку прописными истинами. Зато теперь читатель разделяет чувства главного героя: ведь Фернан Герейра нередко подвергал такой же экзекуции своего друга Альваро.
- Мир несправедлив, - настаивал Фернан. – Бедняки всегда беднеют, богачи богатеют, паразиты высасывают кровь из обреро. Это суровая истина, а ты не видишь ее только в силу привычки. Так человек не замечает ресниц на собственных веках!
Альваро мог бы пресечь эти проповеди двумя простыми словами: «Умение – ключ». В качестве примера он мог привести кого угодно, хотя бы жену самого Фернана. Люсиль родилась второю из пяти дочек в бедной семье уборщика. Росла буквально на горстке риса, спала на циновке у входной двери. Покинув отчий дом, не имела ничего, кроме ношеного платьица и одной пары башмаков. А также – умения нянчиться с детьми. Умение – ключ! Теперь у Люсиль нет отбоя от заказчиков: мастера разных эсфер так и норовят всунуть ей свое чадо. Пускай чета Герейра живет небогато, но все же имеет собственную комнату, не экономит на еде, может позволить себе ресторан или стоячее место в театре. Их жизнь, вероятно, была бы еще лучше, если б Фернан уделял больше времени работе, а не болтовне о реформах…
Словом, Альваро имел надежные аргументы против друга, но не применял их, считая слишком простыми. Как человек искусства, он старался придумать что-нибудь поинтереснее:
- Любезный Фернан, я готов признать: мир несправедлив ко многим людям, а к тебе - в особенности. Но в этом и есть мудрость! Подумай, какой кошмар воцарился бы, стань мир справедливым. Ты утратил бы надежный повод для жалоб. Однако жаловаться – твое любимое дело! Ты не смог бы жить, никого не обвиняя, и принялся бы регулярно грызть жену. Бедная Люсиль вытерпела бы семнадцать месяцев домашнего ада, а потом в кромешном отчаянье бросилась под паровоз, оставив несчастными всех своих воспитанников… Теперь, Фернан, посмотри на меня: о чем бы я писал в справедливом мире? Беды и конфликты – главное топливо сюжета. Без них крупная проза невозможна. Мне пришлось бы отказаться от романов и повестей, а затем и от рассказов. Со временем я скатился бы до уровня поэта! Стал бы писать слащавые стишки о любви, сделался кумиром ветреных дам и потонул в пучине блуда. Спустя годы я сгнил бы от постыдной болезни, одинокий и всеми забытый… Скажи, такой кончины ты мне желаешь?!
Тут-то и крылись зерна непонимания между друзьями. Альваро просто упражнял красноречие, Фернан же считал, что друг посмеивается над ним. Этот баловень судьбы не осознает проблем простых людей! Все было бы иначе, испытай он бедность на своей шкуре!
В глубине души Фернан обрадовался, когда писатель проиграл спор и лишился денег. Но даже это не исправило положения. Да, Альваро туго затянул пояс, уволил слуг и стал питаться сухарями. Но он по-прежнему живет в белом районе, носит дорогие костюмы, видит свои книги на полках магазинов. Он перетерпит каких-нибудь полгода, получит новый гонорар и вернется к прежней жизни, выкинув бедность из головы. Ничего он не поймет. Необходимо объяснить!
Однажды Фернан принес другу розовую коробку из-под торта.
- Альваро, представь себе: изобрели машину, способную писать книги. Она находится в этой коробке.
Да Силва возразил:
- Печатный станок придуман давно, и он не влезет в тортовую картонку.
- Ты не понял. Эта машина не печатает книги, а сочиняет! Можно сказать ей: «Хочу роман о путешествии под парусом в страну Низкого Неба», запустить мотор, дернуть за рычаг, и…
Герейра сорвал крышку с коробки. Внутри лежала книга с фрегатом на обложке. Верхушка фок-мачты царапала подбрюшье облаков.
- Зачем это нужно? – удивился Альваро. – Писатели прекрасно справляются безо всяких машин.
- О том и речь, дружище! Как бы ты почувствовал себя, если б машина могла исполнить твою работу быстрее и лучше? Если бы все деньги и слава достались производителю машины, а ты бы стал бесполезен, как скорлупа от разбитого яйца?
- Вряд ли такое возможно, - усмехнулся Альваро. – Но отдаю должное твоей фантазии! Можем попробовать сочинить сюжет на эту тему.
- Это не фантазия, - покачал головой Фернан. – Прямо сейчас тысячи людей находятся в таком положении, а ты их не замечаешь. В эсфере Ремесел происходит трагедия: фабриканты массово внедряют станки на паровой тяге. Где раньше работали десять человек, теперь справляется один. Остальных выбрасывают на улицу! Никого не заботит, болен ты или здоров, стар или молод. Может, ты – единственный кормилец в большущей семье… Фабриканту плевать! Появилась машина – ты не нужен.
Альваро признал:
- Я читал об этом в газетах. Но репортеры любят преувеличивать. Сомневаюсь, что все так ужасно. Опытному человеку всегда найдется применение. Выгнали из одного места – наймись в другое; открой свое дело, в конце концов.
Фернан сказал:
- Друг мой, предлагаю тебе взглянуть своими глазами. Вчера состоялся диспут в Палате Слова. Обреро оспорили право фабрикантов увольнять людей просто так, без причины. Фабриканты даже не явились на спор! Выставили вместо себя наемников эсферы Права – и те разгромили наших. Сегодня наши собираются на демонстрацию. Пойдем туда – сам оценишь, насколько все серьезно.
Несколько противоречивых мыслей возникло в голове писателя. С одной стороны, какое нам дело до проблем эсферы Производства? У каждого древа свои корни. С другой, полезно все-таки взглянуть. Обычно Фернан сгущает краски – любопытно, сильно ли преувеличил на сей раз. А с третьей стороны, настоящая демонстрация – зрелище! Альваро читал о шествиях рабочих, и даже порой о забастовках, но это случалось где-то далеко, в какой-нибудь дыре, вроде черной от копоти Бреги… А теперь – прямо в столице! Хорошо бы увидеть!
Однако Альваро имел более важные планы.
- Спасибо за предложение, но у нас с тобой есть дело.
- Какое же?..
- Искусство!
Писатель бросил на стол черный конверт со скрещенными ножами эсферы Тени.
- Как ты помнишь, - сказал Альваро, - я разослал письма всем будущим героям нашей книги. И вот пришел первый ответ: судя по всему, от флибустьера! Я убежден, что у него найдется много потрясающих историй! Как видишь, я не вскрыл конверт – хотел разделить эту радость с тобой. Хотя, видят мирны, мне очень не терпелось.
Фернан поморщил нос, но все же взял конверт.
- Какой-то он тонкий… Вряд ли внутри письмо с большим рассказом.
- Конечно, нет! Я уверен, что там – приглашение взойти на борт и услышать все рассказы прямо из уст капитана! Вскрывай же!
Герейра взрезал конверт и вынул листок. Он был неровен и помят, будто со злобою выдранный из блокнота. Размашистым рубящим почерком стояли слова:
Кроме письма, из конверта выпал черный клочок бумаги с белым черепом и костями.
С минуту друзья молчали, рассматривая черную метку.
- Пойду один, - мужественно молвил Альваро да Силва.
- Я – твой друг и соратник, - ответил Фернан. – Мой долг – рискнуть вместе с тобою.
- Ты собирался на демонстрацию рабочих. В свете новых обстоятельств, это видится уже не столь плохой идеей.
- Вряд ли я спасу обреро от безработицы. Но, быть может, уговорю пирата пощадить твою жизнь.
- Фернан, ты женат! Случись худшее, Люсиль останется безутешной.
- Она возненавидит меня, если брошу друга в беде.
- Что ж, так тому и быть.
Выпив для храбрости по стакану кадриса, друзья спустились к гавани и зашагали по набережной.
Сперва они миновали бухту Алессины. Здесь швартовались яхты донов, пассажирские суда, быстроходные клиперы с кофе, чаем и пряностями. На берегу, отмеченном белыми столбами, зеленели скверы, стояли пышные гостиницы и виллы, кофейни и рестораны, а также несколько складов для наиболее ценных грузов. К сожалению, Карлос эль Нинья проживал не здесь.
За бухтой Алессины началась гавань Христофора, она же - грузовая. К пирсам причаливали пузатые торговые суда, а поодаль на рейде покачивались корветы и фрегаты. Набережная здесь полнилась жизнью. Сновали телеги и паровые машины, сбивались с ног грузчики, бегали по трапам матросы. Шумели таверны и кабаки, бренчали мандолинами уличные музыканты, зазывали клиентов бордели. С высоты пьедестала взирали на буйство жизни бронзовый старичок Христофор и его верный ослик Топпо. Серые столбы вдоль набережной указывали, что в порту Христофора действует ограниченное право: позволены легкие преступления, но строго караются тяжелые. Увы, и здесь не окончился путь друзей.
Пройдя между рядами пакгаузов, Альваро с Фернаном миновали последний серый столб и увидели перед собою черный. Этот столб был не покрашен, а обожжен до угольного цвета. За ним начинался Старый порт – вотчина пиратов и контрабандистов. Здесь тоже имелись гостиницы и таверны, склады и бордели, была даже своя скульптура – но все это носило совсем иной вид. Пивные гремели похабной музыкой и исторгали облака вонючего табачного дыма. Гостиницы ничем не отличались от борделей, распутные дамы предлагали себя прямо на улице, у входа. Склады охранялись головорезами и зубастыми волкодавами. А статуя – символ этого района – изображала Ай-Хинара, самого грозного из Древних. Гигантский змей восставал из волн и взмахивал крыльями, готовый взмыть в воздух. Пасть Ай-Хинара была разинута, с огромных клыков сочился яд. В челюсти Древнего некий шутник вложил настоящий человеческий череп.
Стоит ли говорить: Старый порт был черным районом. Человек с браслетом пирата или ассасина мог здесь убить кого угодно и не понести наказания. Альваро да Силва или Фернан могли застрелить прохожего и отделаться крупным штрафом: не за убийство как таковое, а лишь за посягательство на чужую работу. Впрочем, друзья даже не обдумали сию заманчивую возможность: их мысли были заняты вопросом, как бы выйти отсюда живыми. Альваро держал руку на рукояти револьвера, Фернан молился мирне витальности Клариссе. Правда, никто из местных обитателей не пытался посягать на жизнь и имущество друзей. Собственно, здешним вовсе не было до них дела. Однако тревога не ослабла, а усилилась, когда друзья подошли к жилищу дона эль Ниньи. То было старое укрепление, покинутое военными. Приземистый квадратный бастион с гранитными стенами, щелями бойниц и парой пушек. У железных ворот дежурил стражник с саблей.
- Кто такие? По какому делу?
Альваро с Фернаном назвали имена. Стражник издал смешок и крикнул в небо:
- Явились писаки!
- Дон узнает, - донеслось сверху, из-за бойниц.
- Тебе еще не поздно сбежать, - шепотом предложил Альваро. – Ради Люсиль!
Фернан побледнел, но остался на месте.
Со скрежетом раскрылись железные двери, из сумрака блеснул фонарь.
- На борт, канальи, - прокашлял загробный голос.
Они ступили внутрь, и двери тут же захлопнулись. За спинами друзей возникли из тени двое здоровенных пиратов с кривыми ножами. А навстречу вышел в луче фонаря сам Карлос эль Нинья. На нем был капитанский костюм цвета южной ночи. Средь черноты блестела пряжка ремня и эфес кортика, и золотые эполеты. На огромной черной шляпе покачивались три алых пера. Корсар поднял руку. Двуствольный пистоль уставился точно в грудь да Силвы.
- Иному болтуну я просто отрезал бы язык. Но писатель говорит не языком, а сердцем. Пока оно бьется, ты будешь болтать.
Альваро мужественно поднял подбородок.
- Дон Карлос, вы можете убить только нас. Но никто не заставит молчать само искусство!
- Ха-ха, славно сказано! За отвагу ты получишь шанс. В моем пистолете заряжен лишь один ствол. Выбери для себя, а второй достанется твоему другу.
Альваро повернулся к Фернану. Тот был бел, как простыня; губы дрожали, не в силах выдавить слово. Да Силва положил руку на его плечо:
- Дружище, передай Люсиль мой последний привет. Скажи: мне сказочно повезло с друзьями! Но, увы, никогда не везло в играх со смертью… Дон Карлос, я выбираю правый ствол.
- Да будет так.
Пират спустил курок. Щелкнул кремень, брызнули искры – но выстрела не случилось. Правый ствол не был заряжен.
- Элига улыбнулась тебе, да Силва. Однако отвернулась от твоего друга.
Пистоль нацелился в живот Фернану. Герейра хлопнул ртом. Затрясся, дернулся, попробовал отскочить – но за его спиной высились двое пиратов. Тогда он пролепетал:
- Дон Карлос, мы еще ничего не писали! Клянемся Алессиной: ни одной строчки… пожалуйста, не надо!..
Эль Нинья скривил губу и сплюнул вбок.
- Не позорься, писака. Умри мужчиной.
Курок ударил кремнем по огнивной пластине. Сверкнула искра. Фернан обмяк и начал оседать на пол.
Альваро подхватил его, встряхнул:
- Эй, ты что?! Выстрела ж не было!
- Прощай… любимая… - пролепетал Фернан, закатывая глаза.
- Воды! – крикнул Альваро.
Один из громил-пиратов снял с пояса флягу и опрокинул прямо на голову Герейре. Тот вернулся к сознанию, но все еще не уловил положения дел. Могильным шепотом спросил:
- Почему нет боли?.. Я… уже умер?..
Корсар не выдержал и разразился хохотом:
- Тысяча чертей, было смешно!
Альваро прислонил неумирающего друга к стене.
- Дон Карлос, вы это взяли из «Сеньориты Фиалки»?
- Конечно! Гениальная опера, верно, маэстро? Я видел вас на премьере. Знал, что оцените.
- Проклятые гады… - простонал Фернан, мучительно возвращаясь к жизни.
- Дайте ему кадриса, приведите в чувства, - распорядился эль Нинья. – А вы, маэстро, пожалуйте со мной.
Сунув пистоль за пояс, корсар приобнял писателя и вывел во внутренний двор. Тут кипела жизнь, толклось по меньшей мере две дюжины людей. Разгружались фургоны, на землю скатывали бочонки с крепкой выпивкой. Дюжий эринезец выдергивал из них пробки, седой старикан наливал по наперстку из каждого бочонка и брал на язык пробу. Показывал один, два или три пальца; на бочонок ставили метку и закупоривали снова. В другой телеге лежали ящики с пестрыми шелками. Три девушки в дерзко коротких платьицах выхватывали вещи из ящиков, вскидывали на свет, потом бросали в разные кучи. Шелка летели радужным водопадом. Парни, голые по пояс, рубились два на два затупленными учебными саблями. Один подпрыгивал при атаке, выкрикивая: «Х-ха!» Противник уклонялся и норовил дать ему пинка под зад.
- Маэстро, я хочу быть злодеем! – жизнерадостно сказал эль Нинья. – В ваших книгах есть два вида злодеев: невидимые крысы и дерзкие жестокие тигры. Сделайте меня тигром – и я ваш должник!
- Но как же, дон Карлос?.. Вряд ли такое возможно…
- Герои должны победить – вы об этом? Я не против, маэстро. В конце главный герой может одолеть меня и сослать на каторгу. Ладно, может даже убить, пускай. Но перед тем я хочу злодействовать на полную!
- Простите, но вы…
Седой дегустатор пригубил очередной наперсток и выкрикнул:
- Четыре пальца, Карлос! Четыре!
- Налей мне и другу!..
Два кубка легли в руки эль Нинье и Альваро.
- За злодеев!
Корсар осушил до дна. Писатель хлебнул – и будто взлетел над землею.
- Ничего себе…
- Хуан, налей еще для лучшего из авторов!
- Дон Карлос, только посмотрите! – прощебетала девушка, размахивая платьем из алого шелка.
- Покажи на себе.
Она нырнула в платье – и вспыхнула, как рассвет над морем. Весь двор обернулся, драчуны забыли про сабли, разинули рты…
- Маэстро, примите подарок. Пускай это платье достанется вашей любимой!
- Простите, не имею таковой.
- Ах, незадача… Тогда забирайте и девицу вместе с шелком!
- Дон Карлос, это ни к чему. Мирна искусства – моя единственная любовница.
- Ха-ха-ха, славно! Так выпьем же за нее, маэстро! А потом спросите ее, и клянусь бездной, мирна подтвердит мои слова: из дона Карлоса эль Ниньи выйдет прекрасный злодей! Или как это зовется у вас - антигонец?..
- Антагонист, - подсказал Альваро.
- Антагонист! Звучит, будто вся моя суть – в этом слове!
Да Силва осушил кубок.
- Простите, дон Карлос, но так не выйдет. В моей книге нет антагониста.
- Что?.. Вы шутите!
- Отнюдь. Это же не художественная книга, а биографическая. Там не будет ни вымышленного сюжета, ни героев, ни злодеев. Будет лишь честный рассказ о пяти достойных людях. Вы – один из них.
Эль Нинья нахмурился:
- Только честный рассказ?
Альваро молча развел руками.
- И злодеем мне не бывать?
- Не в большей степени, чем вы им являетесь.
- Каналья…
Его досада была столь горька, что Альваро поспешил утешить:
- Дон Карлос, мне позволено немного приукрасить. Если хотите, могу заострить внимание на самых злодейских ваших поступках. Могу также слегка гиперболизировать. Например, если вы захватили три галеона, а я напишу – семь, то беды не будет.
- Да?.. – В тоне пирата проснулась робкая надежда. – А если я вовсе не захватывал галеонов?
- Как так? Разве вы – не корсар?
Эль Нинья вздохнул:
- Контрабандист.
Альваро сказал:
- Полагаю, мы что-нибудь придумаем.
- Дон Карлос, посмотрите на это!
Белокурая девушка накинула на плечи нечто, сплетенное из золота, воздуха и серебра. Эль Нинья только отмахнулся. Альваро порадовал девушку изысканным комплиментом, затем спросил дона Карлоса:
- Эти шелка захвачены с боем?
- Ах, если бы… Купил оптом у одного муара.
Альваро проникновенно посмотрел ему в глаза:
- Вы преследовали муарийский галеон четверо суток, словно морская гончая. Ваши пушки снесли ему две мачты, но упрямые муары отказались сдаться. Пришлось пойти на абордаж. Лютая схватка длилась целых три часа, вся палуба стала скользкой от крови. Вы собственной рукою закололи капитана галеона, и труп рухнул на сундук с товаром, обагрив кровью шелка.
- Маэстро!.. – только и выронил эль Нинья.
- А девушки – кто они?
- Племянницы жены. Живут у нас, помогают с товаром.
- Однажды в проливе Сан-Себастьяна вы наткнулись на олландский корвет: он вынырнул из тумана, точно привидение. Чтя морской кодекс, вы не стали атаковать друзей Каталии. Но при виде черного флага экипаж корвета сам открыл огонь. Что ж, им же хуже. Несколькими залпами вы разнесли их орудийную палубу, а потом взошли на борт. Капитан корвета сломал свою шпагу и сказал: «Забирайте все, что угодно, только не входите в кормовую каюту!» Но вы не послушались, вышибли дверь, вошли – и увидели трех девушек неписанной красы, закованных в цепи. То были внучки одного олландского князя, посланные в подарок кайзеру Дангара. Желая подольститься к тирану, князь отдал в рабство собственную кровь. Вы спросили: «Что с ними сделает кайзер?» - и когда получили ответ, велели потопить олландский корабль. А бедных девушек забрали в Лаэрту, чтобы дать им новую счастливую жизнь.
- Маэстро!! – вскричал эль Нинья, блестя глазами.
В этот момент во двор вывели Фернана, очухавшегося после смерти. Альваро тихо сказал:
- Дон Карлос, мой друг славится честностью. Он запишет все, что вы скажете, а я применю этот материал для книги.
Когда Фернан приблизился, дон Карлос ткнул пальцем ему в грудь:
- Вы опоздали, сеньор покойник! Я успел рассказать, как потопил фрегат князя-изменника и захватил семь девушек, самых красивых во всей Олландии. Трех из них вы видите в этом дворе.
- Дон Карлос, у вас жестокие шутки, - упрекнул Фернан.
- Пф! То, что было с вами, – самая невинная из моих острот. Идемте в кабинет, и я расскажу, как пошутил над муарийским адмиралом и всей его эскадрой.
* * *
Общее слово «пират» включает в себя ряд отдельных специфичных ремесел. Флибустьеры охотятся в прибрежных водах, приватиры выслеживают торговые суда на маршрутах, каперы уничтожают вражеские перевозки в военное время, корсары совершают набеги на города и порты. Последнее из названных пиратских ремесел тесно смыкается с еще одним, почти бескровным делом: контрабандой.
В Каталии не существует ни таможни, ни пошлин, ни запретов на ввоз. Каталийцы считают благом любую торговлю, без ограничений. Но большинство остальных государств зачем-то ограничивают перевозку товаров, а что самое скверное – облагают ее пошлиной. Не желая кормить бездельников из иностранной таможни, контрабандисты находят способы провезти товар тайком от властей.
Дон Карлос эль Нинья – точнее, в те времена не дон и даже не капитан, а просто Карлос – начал свою карьеру на корсарской шхуне. Был стрелком, потом десятником стрелков, потом квартирмейстером. Они грабили прибрежные городки на бесчисленных островах Долгого моря. Грабили не без успеха, но и не без потерь. Даже в самом невинном на взгляд городке могла найтись пушка или десяток мушкетов, или группа отчаянных парней с топорами. То здесь, то там гибли пираты. В одном особо неудачном предприятии пулю схлопотал сам капитан. Команда провела выборы, и новым капитаном стал Карлос. Первым делом моряки спросили его:
- Сеньор капитан, а нет ли способа, как нам пореже умирать?
Карлос подумал – и нашел способ. Устроил налет на один городок, промышлявший кофейными зернами. Вжарил несколько залпов для острастки, но грабить не велел, а вышел на площадь и сказал горожанам:
- Продаете кофе? Продайте мне. Недурно бы со скидкой.
Местные торгаши не поверили сразу. Карлос убедил: нет, грабить не стану, куплю по-честному. Но с условием: через месяц приеду, и снова поторгуем. Встретимся во-он на том островке, вдали от таможни.
В Лаэрте он сбыл товар и вернулся за новым. Потом заглянул еще в несколько мест и тоже договорился о закупках. Рейс за рейсом, месяц за месяцем стал наращивать торговлю. И вдруг оказалось, что контрабанда не только безопасней, но и выгодней грабежа. При налете приходится спешно обшаривать город, хватать что попало, вразнобой, не лучшего качества. Добыча достается задаром, но и с продажи много не выручишь. А вот при контрабанде – иное дело. Сами местные дельцы заинтересованы продать без пошлин. Сами все соберут, проследят за качеством, упакуют, привезут куда нужно. Только заплати – и забирай, а в Лаэрте продавай с двойной наценкой.
Нет, совсем без драк не обходилось. Бывало, напарывались на пограничные отряды. Случалось, бились с другими контрабандистами – делили рынок. Но с прежнею резней это никак не сравнить. За целый год погибало от силы несколько парней, а остальные – богатели. Одна шхуна уже не справлялась с потоком товаров. Капитан Карлос расширил дело, приобрел еще несколько судов. Наладил крепкие связи, прочертил безопасные маршруты, нанял капитанов себе в помощь. Один из них попытался плутовать – ну, это дело житейское, бывает и так. Карлос пристрелил его и взял другого…
А потом настало время, когда самому эль Нинье уже не было смысла выходить в море. Наемные команды трудились на славу, а у Карлоса хватало дел в Лаэрте: заключать контракты и сбывать прорву товара. К тому же, Карлос встретил женщину. Она влюбилась в него, словно кошка, и готова была на все, но кое-чего требовала взамен: чтобы Карлос больше не рисковал собою. Не без грусти он простился с морем. Вышел на спор в Палате Слова и убедил оппонентов, что заслужил титул дона. Надел высший браслет эсферы тени, приобрел старый форт на берегу – и зажил тою жизнью, в которой увидели его Альваро с Фернаном.
Нынешний дон Карлос эль Нинья не имел бед, кроме одной: скуки. Давно забылся и грохот пушек, и бойкая песня сабель, и ласковый плеск воды за килем. Даже зрелищный разбор товара, какой представился нынче, - и тот уже стал редкостью. Львиную долю грузов эль Нинья принимал и отпускал не глядя, по описи. Рукою, отвыкшей от оружия, ставил закорючки в журнале. Было ему тоскливо, хотелось пугать людей и слыть злодеем – хотя бы на страницах книги…
Вот какую биографию рассмотрел Альваро да Силва в тени за словами дона Карлоса. Правда, слова говорили несколько иное. Фернан Герейра писал страницу за страницей, а дон Карлос расхаживал по комнате, как по палубе фрегата, и выстреливал истории.
- …тогда я вскричал: «Поднять все паруса, право руля! Уходим в открытое море!» Муары на оставшихся галерах засвистели нам вслед, ибо подумали, что мы бежим от страха. Они не знали, а я-то знал: наша последняя бомба подожгла пороховой трюм на флагманской галере. Едва мы отошли на триста ярдов, грянул взрыв. Нет, не взрыв, а король среди взрывов! Та галера испарилась, не оставив даже щепок. Соседние суда перевернуло и смело, как кружки со стола. А в месте взрыва открылось морское дно, и там стоял древний храм с идолом Царя бездны!
- Браво! – аплодировал Альваро, поднимая кубок за пиратскую славу.
Фернан писал, а дон Карлос наполнялся жизнью. Глаза у него так и горели, рука наотмашь рубила воздух. Голос звучал то песнею ветра, то грозным барабанным боем.
Домочадцы эль Ниньи один за другим собирались послушать. Пришли трое «невольниц». Пришел седой дегустатор (дядька дона Карлоса) вместе с женой и сыном. Пришли помощники по торговым делам и несколько пиратов из стражи, и их командир. Пришли слуги – спросить, не нужно ли дону чего-нибудь, - а потом заслушались и остались. Бочонок того заморского пойла перекочевал в кабинет, и дон Карлос велел всем слушателям угощаться. Бочонок опустел в два счета, и без проволочек была послана экспедиция за новым, а дон Карлос говорил:
- Это напомнило мне одну историю. Как-то у Фалдейских островов попали мы в шторм. Потеряли фок-мачту и семь человек из команды, а одну пушку сорвало с крепления, прокатило через палубу и так ударило о борт, что она пробила дыру и выпала в море. Но, хвала Древним, все улеглось. Ветер утих, вода разгладилась, и тут видим: плывет бочка. Сначала подумали: это мы ее и потеряли. Но пригляделись – тысяча чертей! Нет, не с нашей шхуны бочка, и ни с какой другой. Ни на одном судне мира не бывает таких бочек, поскольку…
Альваро слушал и ликовал. Рассказы пирата – это свежий ветер свободы после затхлой духоты доктора Хуанеса. Жизнь врача была кромешной тоской. Ну, что в ней может заинтересовать читателя? Инцидент с любовницей да обстоятельства смерти, а остальное – скукота. Как здорово будет разбавить эту серость пиратскими главами!
Конечно, большинство рассказов дона Карлоса – либо выдуманы, либо украдены у кого-то. Ну, и что? Они все равно ценны для книги – поскольку ярки, колоритны, сполна передают дух морских приключений. С другой стороны, если описать жизнь дона Карлоса без прикрас, то и тогда она произведет впечатление. Обычный матрос с пиратской шхуны сумел стать капитаном, а затем и доном!.. Так что автору предстояла любопытная задача: смешать правду и вымысел в идеальной пропорции, пленив читателя и не слишком обидев мирну истины.
А вот Фернан оставался угрюм. Альваро пытался его растормошить:
- Да полно тебе! Ну, подумаешь, умер разок… Это же приключение, детям расскажешь!
- Еще чего. Найду что-нибудь получше для рассказа.
- Ты слишком напряжен, мой друг. Выпей, расслабься, поухаживай за девушками. Хочешь, я буду конспектировать?
- Угу…
Фернан отдал писанину да Силве, но не подумал ни о девушках, ни о веселье. Этак хмуро спросил дона Карлоса:
- А не расскажете ли про солантийскую экспедицию?
Эль Нинья скривился:
- Зачем? Это ж кромешная скука! Никого не потопили, никого не подстрелили, все решили на словах. Одна болтовня, да и только. Хотите знать про болтовню – спросите Фатиму.
- Ай нет, увольте! Мы бы спросили доктора Хуанеса, но он, к несчастью, ушел в синеву.
- Экая незадача.
- Что вы думаете о нем?
- О Хуанесе? С чего мне о нем думать?
- Ну, он был героем и умер очень странно.
- Он-то герой?.. Не смеши!
Все, кто был за столом, сочли эту тему скучной. Подумаешь, доктор помер от сердца – эка невидаль! Доктора обычно и умирают от сердца или печенки – поскольку много пьют. Вот послушайте лучше: знал я одного морячка, служил марсовым на «Санта Марианне». Так он на спор сожрал кружку пороха. Все говорят: «Взорвешься», а он: «Не взорвусь», - ну, и съел. Все стали ждать, когда рванет. Шарахаются от него, как от чумы. Он зашел в кубрик – прогнали прочь, он на орудийную – ему пинка. Пошел спать на баке, под открытым небом, прямо на досках. А утром все вышли – его нет, исчез без следа. Вот так-то!
- Что, взорвался ночью?
- Нет, взрыва не слышали. Это сама «Санта Марианна» смахнула его в море. Почуяла шхуна от него опасность и защитила себя.
Вот тут-то общение пошло на славу. Родичи и соратники дона Карлоса стали наперебой вспоминать случаи, как кто-нибудь занятно помер. Этот утонул в пиве, та проглотила пчелу, тот хорошенько побрился топором… Чемпионом по части таких историй оказался дядя дона Карлоса: вокруг него вымирали все подряд, и каждый – как-нибудь с изюминкой. Юные «невольницы» тоже не отставали: была у них прабабка, весьма успешная в деле несчастных случаев. Мыла окна – выпала, пошла в уборную – провалилась, брала крупу из шкафа – шкаф на нее рухнул, день под ним пролежала. Но бездна все ее не брала. Прабабка сдалась, опустила руки и померла обычным способом: легла спать и не проснулась.
Альваро тоже приготовил парочку своих историй – вымышленных, конечно, но какая разница? Однако рассказать не успел: в комнату вошла жена дона Карлоса.
Альваро сразу понял, какие трудности встретит при описании этой дамы. Расхожие фразы: «приковала внимание», «от нее не отвести глаз», «разговоры затихли при ее появлении» - заставляют подумать о редкой красоте. Но донья Изабель не была красива: ее портила нервическая худоба и тощая шея с большой родинкой, и асимметричные глаза – левый чуть крупнее правого. Меж тем, при ее появлении разговоры затихли и головы повернулись, и внимание собралось на ней, как лучи прожекторов.
- Доброго дня, сеньоры… - тихо молвила донья Изабель.
Альваро поднялся, чтобы ответить на приветствие. Дон Карлос опередил его:
- Пташка, зачем ты здесь?
- Мне стало лучше.
- Я просил тебя полежать.
- Но мне лучше, правда! Хочу немного побыть с вами…
Дон Карлос кивнул:
- Хорошо, пташка, садись.
Помощник, сидевший возле Карлоса, вскочил и уступил место донье. Муж усадил ее, бережно держа под локоть.
- Чего ты хочешь, родная?
- Я не голодна… Просто послушать, поговорить…
- Чаю с медом, - приказал дон Карлос.
Служанка помчалась за чаем. Донья Изабель сидела, как ученица в дамском пансионе: прямая спина, локти прижаты к бокам.
- Тебе не холодно, пташка?
- Нет…
- Принесите шаль!
Вторая служанка убежала с поручением.
Альваро решил все-таки соблюсти вежливость и назвал себя.
- Донья Изабель, простите: я собираюсь превратить вашего мужа в героя книги. Когда люди начнут на вас оглядываться со словами: «Да это же супруга того самого эль Ниньи!» - вы будете знать, кого винить.
- Я читала ваши романы… - тихо сказала донья.
Прозвучало так грустно, что Альваро не рискнул спросить ее мнения.
- Могу ли я справиться о вашем здоровье?
- Уже намного лучше, спасибо...
Альваро прикусил язык, чтоб не спросить бестактно: чем вы болели? Вместо этого вкратце изложил план книги, и донья сказала:
- Должно быть очень интересно…
Она всегда говорила вот так, с троеточием в конце. И всегда тихо – то ли от слабости, то ли от полного равнодушия к своим словам. Этою тишью она задавала тон: уже никто за столом не смел повысить голос. От уныния многие налегли на выпивку.
Принесли чай и шаль. Донья потянулась к чайнику, но ей не позволили налить себе самой. Дон Карлос укутал жену и наполнил ее чашку.
- Спасибо, дорогой… Сеньоры, что же вы притихли? Не стесняйтесь, продолжайте беседу.
Один из пиратов завел было прежнюю тему: как кое-кто забавно угробился. Дон Карлос тут же пресек:
- Следи за языком! Никакой чернухи при моей пташке!
Альваро пытался понять, что происходит. Неужели донья настолько больна? Но ведь сказала, что стало лучше. Да и не выглядит она смертельно больной – только слабой и грустной. Чтобы развлечь ее, Альваро повел расспросы, приятные всякой женщине:
- Где вы познакомились с любимым? От какой искры вспыхнуло пламя? Как дон Карлос пригласил вас в семью?
Она отвечала кратко и невпопад:
- На корриде… Он – лучший мужчина на свете… Люблю его больше, чем жизнь…
Эль Нинья вмешался:
- Маэстро, вопросы ее утомляют. Лучше я все расскажу.
Они познакомились в день бега быков на бульваре Дель Торо. Сеньорита Изабель со многими другими дамами стояла на террасе галереи Элисте. Слушала музыку, смотрела, как юноши разминаются перед забегом, шутила и веселилась. Ее смех – вот что пленило дона Карлоса. Он звучал так, будто в душе девушки бил кристально чистый родник. Эль Нинья подошел к ней, скинул франтовскую шляпу, обмахнул перьями пол. «Сеньорита, ваш смех – самый прекрасный звук на свете. Мечтаю слышать его каждый день». Другие барышни хихикнули, прикрыв веерами рты. Изабель сказала: «Увольте, сеньор. Птицы не поют по заказу». Он ответил, добавив романтики в голос: «Птицы поют, когда счастливы». Она качнула головой: «Не утруждайтесь, сеньор: я счастлива вполне».
Тогда черти потянули его на приключения. Эль Нинья решил, что пленит эту женщину прямо сегодня, любой ценою! И возможность была перед носом: намечался бег быков! Он вышел на бульвар, протолкался в середину толпы, как индюк на голубятню. Вокруг юнцы в шортах и майках, а тут он – пиратский капитан, черный, как ворон, при пистолях и сабле… Протрубил сигнал, распахнулись ворота, и на бульвар выбежали быки. Юнцы помчали наутек, быки – за ними. Кто орет, кто хохочет, кто рысцой, кто вприпрыжку. Кто уже напугался – в сторону, за ограду. А быки топочут – здоровенные зверюги, аж мостовая дрожит. Опускают морды, сверкают рогами, дышат свирепо, пар из ноздрей. И тут эль Нинья понял: не убежать! Моряки всегда плохи по части бега. А галерея Элисте была совсем близко, и он решил: пробегу хоть перед сеньоритой, покажу себя – а потом за ограду. Доскакал он до галереи, увидел девушку, махнул ей с этаким апломбом – и ровно тогда бычок поддел его под зад. Эль Нинья услыхал топот за спиной, успел вильнуть, и рог не вонзился ему в ягодицу, а прошел по касательной. Потом бык задел его плечом, Карлос отлетел, грохнулся на мостовую. Встал и ощутил холодок ниже спины. Штаны висели лоскутом, а в дырке - голая задница. И бык уже нацелился на нее, так что деваться было некуда. Помчал эль Нинья со всех ног, сверкая ягодицами на весь бульвар. Насилу добрался до ограды, выскочил. Глянул на барышень: другие смеются, а Изабель вся белая и руки жмет к груди. Испугалась за него, пташка!
- Вот так и познакомились, - окончил дон Карлос и поднял кубок за любовь.
Тоска за столом испарилась, люди загоготали, дружно выпили до дна. Только донья Изабель почему-то не улыбнулась. Когда смешки улеглись, сказала тихо, как всегда:
- Дорогой, давай покажем гостям Колодец.
И Альваро вмиг забыл про все остальное.
- Дон Карлос, здесь есть Колодец?! Отчего же вы молчали?!
- Зачем это нужно? – пробурчал эль Нинья. – Что там смотреть? Какой прок?..
Но Альваро стал упрашивать, и остальные за столом, и даже Фернан… Дон Карлос сдался:
- Идем.
В любом форте должен быть источник воды – таковы правила у военных. Сотню лет назад некий комендант принял укрепление под свое начало и велел вырыть в подвале колодец. Солдаты исполнили приказ. А затем командир отряда примчал к коменданту:
- Разрешите доложить! Там… там…
Комендант спустился в подвал и заглянул в колодец. И побледнел, и вскричал:
- Зарыть! Забросать камнями!
Когда было сделано, он отдал новый приказ:
- Заменить копателей. Вырыть второй. Вон там, в углу.
В том же самом зале подземелья, в шести шагах от заваленного колодца, появился еще один – и был он совершенно обычен, и много лет поил водой гарнизон.
Потом военные оставили крепость, найдя более удобное место для своих пушек. А потом явился Карлос эль Нинья с молодой женою и выкупил форт, чтоб поселиться в нем. В подвале они нашли два колодца: один рабочий, второй – заваленный. И донья Изабель догадалась:
- Он… особый! Давай откопаем!
Долго трудились люди, нанятые доном. Открылась шахта колодца – она не высохла за годы. На дне все еще была вода… и не только.
- Наше собственное чудо! – сказала донья Изабель.
Они не умели… и не понимали… и, собственно, даже не очень верили. В Дангаре встречаются мастера, которые будто бы умеют рыбачить. Ни Карлос, ни Изабель сроду не бывали в Дангаре. Они не пытались извлечь пользу из Колодца, а просто приходили сюда, смотрели вниз и делили друг с другом восторженное чувство: мы – особенные! Мы – чудесная пара, и у нас есть свое чудо!
Но проходили годы. Время перемалывало чувства жерновами привычек. Все притирается, и чудеса – тоже. Теперь Колодец стоял под крышкой, а Изабель и Карлос почти не ходили в подвал…
- Ничего там особого нет, - снова сказал эль Нинья гостям, даже не глядя в сторону Колодца.
Альваро был уже хорошо навеселе и ничуть не стеснялся пиратского барона.
- Тысяча чертей, дон Карлос, вы хоть понимаете, как это прозвучит в книге?! «Там нет ничего особого, - равнодушно бросил эль Нинья и показал гостям… чудо». Да это же блестяще! Прошу, откройте чертову крышку, чтобы я знал, как продолжить главу!
- Пожалуйста, милый, - присоединилась к просьбе Изабель.
Дон Карлос оглядел свою свиту и ткнул пальцем в самого неказистого слугу:
- Ты открой.
Паренек на цыпочках подошел к Колодцу и потянул крышку. Она была тяжела, он уронил. Со второй попытки поднял и оттащил вбок. Разинув рот, глянул вниз.
- Что там?
- Туман, дон Карлос…
- Посвети фонарем.
Слуга направил туда свет. Нагнулся, чуть не нырнул в шахту. Отпрянул:
- Ничего себе!.. Там что-то есть!
Альваро подскочил к Колодцу. За ним – донья Изабель и Фернан, и юные «невольницы». Несколько голов склонились над шахтой.
Верно, клубился туман. Но не такой, какой случается в подземельях от сырости. Он был неестественно бел, аж до рези в глазах. Казалось, кто-то засыпал Колодец кристаллами льда. Альваро выхватил фонарь у слуги и посветил вниз. Лучи не отразились от тумана, как должны были, а пронизали его насквозь и осветили дно Колодца.
Там росло дерево.
Альваро аж свесился головою вниз, пытаясь разглядеть: где это – «там»? На дне Колодца нипочем не вырастет дерево. Нет же ни света, ни грунта, ни простора – ничего! Но Альваро видел не дно. Дна не существовало, на его месте находилась дыра, ведущая неведомо куда.
И вот там, неведомо где, зеленела поляна, а посреди нее росло…
- Осторожнее! – крикнул Фернан и поймал Альваро за пояс.
Без этого, возможно, да Силва грохнулся бы вниз. Однако он сумел разглядеть: то было не дерево, а гигантский цветок, хризантема ростом с кипарис!
Она увядала. Лепестки желтели и опадали, порождая сходство с пожухлой осенней листвою. А по стеблю хризантемы вилась виноградная лоза. Тонкая, но очень цепкая, лоза стискивала стебель, вдавливалась, вспарывая зеленую кожицу…
Больше ничего Альваро не смог разглядеть: мешал белый туман в Колодце, фонарь не полностью пробивал его. Но увиденного хватило, чтобы грудь сдавила горькая тоска. Да Силва отпрянул от шахты – и на миг встретился глазами с доньей. Она часто моргала, пытаясь не заплакать.
- Ну, насмотрелись? – бросил дон Карлос, так и не подойдя к Колодцу.
- Что там такое?.. – шепотом спросил Фернан.
- Бездна… - сказал корсар и погодя добавил: - …его знает.
Донья Изабель попросилась:
- Мне нездоровится. Прилягу…
- Ступай, пташка, - в голосе Карлоса мелькнуло раздражение.
Она ушла, а он вскричал:
- Все на верхнюю палубу! Откроем еще бочонок, будем пить и веселиться!
- Да, каналья! – подхватил Альваро. – Пить и плясать, всем чертям на зло!
Толпою они ринулись на свет, и с каждой ступенькой в памяти Альваро таяла картина, увиденная на дне Колодца.
- Я здесь не надолго, - говорил себе Рэд.
Просыпался продрогший, мышцы аж деревянные от холода. Выкарабкивался из забытья, садился на нарах, разминал руки и ноги, хрустел суставами. Надевал сапоги и телогрейку, выходил на улицу умыться и опорожниться. От морозной свежести просыпался кашель и не унимался, пока Рэд не выпивал горячей воды. Кашляя, приходил назад в землянку.
Один из камней готовил на печурке завтрак. Они чередовались посменно, лишь бригадир и Рэд не участвовали в дежурстве. Бригадир – от важности, а Рэду не доверяли. Завтраком была рыбная похлебка либо каша с хрящами и смальцем – смотря, что выдали накануне. Терпимая жратва… была бы, если б ее делили поровну. Но здоровяк-бригадир брал себе гораздо больше, а другие камни еще подбрасывали в его миску лакомых кусочков и с умилением глядели, как он работал челюстями. Завтрак запивали хвойным отваром. За «чаепитием» камни болтали меж собою, Рэд не понимал ни слова. Впрочем, никто к нему и не обращался.
Затем бригадир, отвалившись от стола, хлопал в ладоши, и камни принимались его одевать. Он спал у печки и единственный мог позволить себе раздеться на ночь. Теперь подчиненные помогали ему надеть штаны, валенки, телогрейку, шапку. Бригадир поглаживал по затылку того, кто услужил лучше других.
Звучал сигнал, и бригада выходила на работу.
- Я тут не задержусь, - говорил себе Рэд, спрыгивая в земляную яму.
Мерзлый грунт по твердости не сильно уступал кирпичу. Рэд долго долбил его киркой, прежде чем взяться за лопату. Еще хуже было с корнями. Поляну просто вырубили среди леса, но никто не потрудился выкорчевать пни. Твердющие корни попадались через каждый фут. Каждый – раскопай, расчисти, разруби в нескольких местах. А яма узка, размахнуться негде. И копать, и рубить изволь с малого замаха, частыми резкими движениями, от которых устаешь, как ломовой конь.
Рэд часто прерывался, чтобы откашляться, отхрипеться, выплюнуть мокроту. Морозный воздух терзал больные легкие. Работа согревала мышцы, но горло все равно стыло от каждого вдоха.
Беспрерывно мучил голод. Казалось, в кишках поселился змей, который жрет их изнутри. Утренней и вечерней порции пищи хватало, чтобы змей задремал ровно на час. Потом он просыпался и начинал грызть внутренности Рэда. Бригадир, паскудная сволочь, присваивал чуть не половину всей жратвы. В первый день каталиец не отдал сапоги и намял бока рабам. Бригадир отыгрывался тем, что кормил его хуже остальных.
Три качества Рэд не любил в людях… Нет, плохо сказано. По правде, очень многое в людях злило Рэда. Он не терпел, когда лезут в бутылку, когда ленятся думать, когда хвастают на пустом месте, когда орут громко, а смысла вкладывают мало. Его раздражали именно те проявления человеческой натуры, которые встречаются на каждом шагу. Потому гневаться Рэду доводилось часто. Товарищи говорили: “Сложней поджечь порох, чем разозлить тебя”.
Но три черты Рэд ненавидел пуще остальных: подлость, тупость и ничтожность. Все три воплощали его нынешние соседи по землянке. Если представить себе крепкую команду, сплоченную трудными условиями, - то бригадир с четверкой камней являли прямую противоположность.
Четверо камней с утра до ночи пахали, как волы. Рэд не знал, что именно они делали, но их труд был тяжелее, чем его. Вечерами он возвращался уставшим, они – едва доползали до землянки. На их телах возникали странные и пугающие травмы. У одного были изломаны ногти и до мяса ободраны пальцы, будто целыми днями он царапал стену. Другой – кажется, его звали Шульцем – вечерами со стоном стаскивал обувь и грел у печурки синие отмороженные ступни. Видимо, он работал в штольне, затопленной холодной водой. Третий раб к вечеру терял голос, едва мог просипеть пару слов. Горло у него опухало, губы трескались и кровоточили. Выпив пинту теплой воды, он возвращал способность говорить, и первым, что слетало с языка, становилась молитва. У четвертого камня была густая окладистая бородища. В ней зияли плеши и прорехи, будто каждый день из нее выдирали клок волос. Все четверо смотрели на каталийца с черной завистью. Какими бы ни были прочие виды работ на этой каторге, копать колодец – самая легкая участь.
Но, несмотря на все мучения, никто из камней даже не думал сбежать. Рэд видел это по их взглядам на лес – совершенно равнодушным, без попытки высмотреть дорогу. Рэд слышал это по их разговорам – пустым, монотонным, лишенным малейшей искры. День за днем они трудились в нелюдских условиях – но не питали ни гнева, ни надежды. Им будто в голову не приходила мысль: что-либо изменить в своей судьбе.
Да, Рэд пока тоже не сбежал. Но он был одиноким новичком, не знал ни языка, ни местности, а еще питал надежду на обещание фишмайстера. Камням никто ничего не обещал, они знали места, как свои пять пальцев, и в любую ночь могли сговориться. Но – ни единой попытки!
Еще и другое поражало в них: полное равнодушие друг к другу. Когда один из камней жаловался на свои страдания, остальные не выражали сочувствия и не пробовали помочь. Рассматривали пальцы без ногтей или отмороженные ступни, кивали и говорили что-то рассудительно спокойное, вроде: “Ну да, такая жизнь...” Бригадир мог даже усмехнуться и потрепать по загривку – будто хвалил за диковинную травму. Никто не соболезновал другому. Никто не злился на мучителей. Ярость или гнев не посещали здесь никого, кроме Рэда.
Зато каждый день камни проявляли иное чувство: преклонение. При любой возможности они ублажали бригадира: разували и обували его, укрывали одеялом, когда ложился спать, наполняли тарелку, когда садился к столу. Если бригадир говорил, все смотрели ему в рот. Если усмехался, хохотали наперебой.
В Каталии моряки могут обожать своего капитана, но никогда не станут пресмыкаться. А бригадир, к тому же, капитаном не был. Даже не зная дангарского языка, Рэд понял суть: бригадир не управлял рабами. Напротив: он сам был рабом, просто старшим по статусу. “Цуштанды” - то бишь, каторжные работы – назначали важные шишки в тереме; за выполнением следили писари. Бригадир не мог на это повлиять. Даже больше: все камни из землянки трудились в разных местах. Рэд видел, как утром они расходились по разным тропкам. Бригадир никоим образом не управлял их работой. Он лишь назначал дежурных в землянке: кому готовить жратву, кому идти по воду, а кому мести пол. Вот и все. Такое командование по силам не капитану, а юнге.
Но чем меньше делал бригадир, чем ничтожней был его подлинный вклад – тем сильнее гнулись перед ним камни. Казалось, именно безделие возвышало его в их глазах. Важный он человек, раз может ничего не делать.
От всего этого Рэда воротило с души. Да у трюмных крыс больше ума и достоинства, чем у этих “человеков”! Головой он понимал: нужно свести знакомство с кем-нибудь. Найти товарища, выучить сотню слов, разузнать о порядках, о путях-дорогах. Необходим если не друг, то хотя бы помощник. Это Рэд знал на холодную голову, наедине с собой. Но стоило увидеть камней, как накатывало презрение, и вовсю чесались кулаки. Не дружить с ними хотелось, а врезать от души. Четверым – за ничтожность, бригадиру – за то, что он мерзкая гнида.
Впрочем, и этого Рэд не делал. Сдерживал себя изо всех сил, дабы не подливать масла в огонь. Камни и так завидовали ему: за легкий цуштанд, за силу и рост, за то, что сберег сапоги, несмотря на приказ бригадира. Жалуясь на свои болячки, то и дело косились на него, невредимого: везет же чёрту! Когда он кашлял, прислушивались и шептались: помрет, не помрет?.. Рэд понимал: нельзя их трогать. Прибавь еще немного к их неприязни – проснешься среди ночи с ножом под ребром. И они его не трогали – боялись. Поперек землянки, отгородив Рэда от камней, встала невидимая стена.
Бригадир пока тоже не трогал его. Возможно, просто не знал, как подступиться. Привычный к червякам, ползающим добровольно, бригадир не умел ломать тех, кто ползать не желал. Однако он искал способ. Трудно, скрипуче вертелись его мысли, но не оставляли цели: унизить чужака, положить под ноги, рядом с остальными камнями. Для начала бригадир стал уменьшать порцию Рэда. Миска, которую каталийцу передавали от общего стола, с каждым днем делалась немного легче. До поры бригадир ограничивался этим. Рэд терпел – до поры.
Лишь два существа в этом селении достаточно напоминали людей, чтобы Рэд запомнил их имена: фишмайстер Фритьоф Йориксен и Якка. Первый обитал в недосягаемых высотах и почти никогда не говорил с рабами. А вот Якку Рэд видел каждый день.
Узкоглазый вовсе не был палачом, как казалось поначалу. Не походил он и на солдата охраны. Одеждой и обувью напоминал охотника, а по должности был кем-то вроде левой руки рыбака. Колодец, вырытый Рэдом, был важен для Йориксена: “Каталиец, я надеюсь на тебя!” Потому Якка ходил с Рэдом на поляну – присмотреть, чтобы копал.
В любой ситуации - даже под киркой, занесенной над макушкой – Якка хранил полное спокойствие. Это озадачивало, но и восхищало. С Яккой Рэд был бы не прочь поговорить. Во время передышек Рэд пробовал завести беседу. Спрашивал всякое:
- Кто ты?
- У тебя есть семья?
- Где мы находимся?
- Далеко ли до города?
- В какую сторону железная дорога?
Рэд иллюстрировал вопросы жестами. Узкоглазый кивал: “Ага, понял”, - и давал ответ. Слов он не жалел, мог выложить целую историю – только по-дангарски. Никогда Якка не давал себе труда пояснить рассказ с помощью жестов. Чувствовался принцип: внутреннее достоинство требует ответить на вопрос; а если слушатель не понимает – это уж его беда. Досказав до конца, Якка пыхтел трубкой и поглаживал ружье, весьма довольный своим красноречием. В такие минуты Рэд думал: врезать бы тебе в челюсть и отнять ружьишко – что тогда скажешь? Но, кроме злости, возникало и уважение: вот у этого мужика есть характер.
Потом Якка говорил:
- Рэда, грабт.
Копай, мол, шёнбрун сам себя не выроет. Рэд мысленно соглашался: твоя правда, времени мало, нужно успеть. Спрыгивал в яму и брался за лопату.
Лишь однажды Якка дал понятный ответ. Как-то Рэд спросил:
- Ты метко стреляешь? - и сделал жест, будто целился из ружья.
Охотник подобрал шишку, бросил в руки Рэду: поставь мишень, значит. Каталиец пересек поляну, прошел еще шагов двадцать по прямой тропе. Выбрал пенек, положил на него шишку. Якка не стал ждать, пока Рэд отойдет. Едва убрал руку – грянул выстрел. Шишку смело с пенька.
Рэд посмотрел в лицо Якке и не увидел угрозы. Охотник не пытался напугать, просто был абсолютно уверен в своей меткости. Рэд тоже был кое-в-чем уверен: если понадобится, он сможет разоружить и прикончить узкоглазого. Подумал: нужно это показать, так будет честно. Якка-то показал, на что способен.
Рэд вернулся на поляну, приблизился к Якке и коснулся рукой ружья. Провел пальцем вдоль ствола от мушки к целику, огладил серебряный узор на цевье. Якка не пробовал помешать, но крепче сжал ружье, и пристально следил за каждым движением каталийца. Стало быть, понял намек. Хорошо.
- Красивая у тебя подружка, - сказал Рэд и убрал руку.
Якка ответил по-дангарски. Судя по тону, он не возражал.
А потом – где-то на пятый день – Якка оставил Рэда одного. Привел на поляну, сказал что-то вроде: “Ты копай, а я схожу по делам”. Повернулся и пошел себе, а узник остался без какого-либо надзора.
Пришло время задуматься, что Рэд и сделал. Лес вокруг кишит людьми, пойдешь куда-нибудь – заметят. Но вот в чем штука: рабы здесь постоянно ходят без охраны! Заметив Рэда, никто не встревожится: идет – значит, надо. Стало быть, можно взять кирку и двинуть прочь, в переделах селения никто не остановит. За селением наверняка будет кордон охраны, но вряд ли плотный: не станут в такой дыре держать много солдат. Можно прокрасться тайком или пробиться с налету. Что будет потом? Пошлют погоню? Точно пошлют, но лес-то густой, и весь истоптан следами - рабы ходят за дровами да на рыбалку. Не так-то просто будет выследить Рэда. Словом, можно уйти и от погони.
А что дальше? Волки? Они самые. Им в пару – мороз. Вот с этими врагами будет тяжело: костер-то жечь нельзя, чтобы себя не выдать. Ночевать на холоде, среди зверей, с одной киркой из оружия… Тут шансы худы. И, что особенно скверно, нет опыта в таком деле. В разных условиях Рэд учился выживать, но не в зимнем ночном лесу. Как поспать и не замерзнуть насмерть? Как не достаться волкам? Есть умельцы, но не Рэд.
А каков другой путь? Верить слову фишмайстера? Говорил-то он искренне, даже с азартом: “Я не приказываю, каталиец. Я на тебя надеюсь!” И поступил по-человечески: не послал в рудник или еще куда, всего-то велел вырыть яму. Но на кой краб ему этот колодец?! Каждое утро один из бригады бежит по воду и приносит пару ведер. Каждый второй день для пропитания выдают рыбу. Да ради древних, сам же Йориксен зовется мастером-рыбаком! Рядом точно есть озеро или река! Выходит, колодец – бесполезен!
Или нет? Зачем-то же он понадобился фишмайстеру! Знать бы: зачем? Знать бы: чего хочет этот Йориксен?..
Рэд ненавидел верить, Рэд предпочитал знать. Но со знанием не сложилось.
Рэд презирал рабов, не пытавшихся сбежать. Но теперь ему самому представился случай – и, как назло, выходило, что умнее остаться в рабстве.
Крепко выругавшись, он спрыгнул в яму и стал копать.
Когда Якка вернулся, Рэд рыкнул на него:
- Где пропадал, крабья морда? Меня что, можно не стеречь?!
Якка вынул ножик с белой костяной рукоятью – красивый, но короткий. Рэд фыркнул:
- Нашел чем напугать! Отвечай, зараза: почему оставил одного?
Из другого кармана Якка вынул дубовый брусок. С одного конца брусок покрывала искусная резьба: древесина превращалась в голову длинноволосой девушки. Охотник заговорил по-дангарски, и Рэд уловил смысл: “Скучно с тобой сидеть, дай хоть полезным делом займусь. Фигурку вот закончу. Правда, здорово выходит?”
Потом он сел на пенек, снял перчатки и принялся вырезать девичье плечико. Рэд сжал кулаки:
- Думаешь, я такой же червяк, как эти?!
Якка поглядел на него и, видимо, угадал причину злости. Ответ охотника был спокоен и ясен:
- Каталиетц махт шёнбрун. Каталиетц свобода. Рэда, грабт.
- Вот же черт хладнокровный!.. - Рэд сплюнул и взялся за лопату.
* * *
Рэд измерял время глубиной ямы. Дни были одинаковы до неразличимости, а вот яма росла. На глубине полутора ярдов наступил то ли праздник, то ли выходной. Работы отменили, и все селение отправилось в церковь.
Прежде Рэд не подозревал, что тут имеется храм. Он располагался на укромной поляне всего в пяти минутах ходу, и был настолько незаметен издали, что впору задуматься: что еще скрывает этот лес?
Храм был деревянным, но фасадная стена по дангарской традиции состояла из белого камня. Серебрянная птица, потемневшая от времени, расправила крылья над входом. В церкви и вокруг нее собралось все население поселка, исключая, разве что, дежурных часовых. Вольные люди числом около трех дюжин сразу вошли в храм. Камней было несколько сотен, все вместе они не поместились и были разделены на группы. Хорошо, землянка Рэда оказалась в первой очереди. Недолго померзнув снаружи, он вошел в церковь.
Тут было светло и тепло: людское дыхание и множество свечей согревали воздух. Центральный зал имел круглую форму, по стенам узкие окна чередовались с пожелтевшими старинными иконами. В дальней от входа стене имелась просторная ниша – там располагался алтарь. Он состоял из белого массивного камня, размером и формой напоминая саркофаг. С боков алтарный камень покрывал узор гравировок, а верх был гладок и отшлифован до блеска. В нескольких местах на резные стенки спускались языки темных потеков.
Над алтарем висела главная икона храма. Босой мужик в крестьянской одежде шагал по полю и сеял пшеницу. Позади него сразу всходили золотые колосья. Над сеятелем парили орлы, о его ноги терлись пушистые зайчишки, по сторонам от поля рядами лежали камни. Все как один – орлы, зайцы, камни – разевали рты. Да, камни имели и рты, и глаза! Они улыбались, глядя на сеятеля, и, похоже, просили жрать.
Рэда толкнули в спину, чтобы встал, куда полагается. Он последовал за бригадиром – и, к своему удивлению, оказался в центре зала. Не только Рэд с бригадиром, а и вся сотня рабов разместилась по центру, в перекрестье солнечных лучей, под благостным взглядом сеятеля с иконы. Вольные же люди стояли в тени под стенами. Там был Фритьоф Йориксен, черный тип со значком сокола и пара дюжин писарей; были три офицера и семь сержантов охраны; был Якка – словно голый без любимого ружья. Словом, все свободные люди скромно подпирали стены, уступив почетное место рабам.
Открылась дверь у алтаря, в зал вышел полный священник в белой ризе с золотым узором, следом за ним – три помощника в серых сутанах. Они двинулись по периметру зала, обходя кругом толпу рабов. Священник нараспев читал молитву. После каждой строфы он делал паузу – тогда вступался хор, с чувством выводя припев, а многие рабы из зала вторили хору. Дангарский язык, похожий на карканье простуженной вороны, мало подходил для пения. Да и Рэд был не слишком набожным человеком: верил он лишь в ум, кулаки и в мирну Элигу – причем именно в таком порядке. Но столько светлого чувства звучало в этом пении, что даже его проняло. Камни больше не казались равнодушными скотами: в словах молитвы обнажилась их боль, и надежда, и даже любовь. Только предмет любви находился где-то за гранью осязаемого мира.
Рэд не понимал слов, оставалось только смотреть. Он разглядывал иконы по стенам: на каждой из них кто-нибудь страдал. Олень кормил своей плотью человечьих детей. Аист падал с небес к ногам царя и расшибал голову. Овца снимала с себя шкуру, чтобы согреть голую девицу… Не только зверям, а и людям доставалось. Женщину зарыли в землю, оставив только голову: лицо выражало боль и блаженство. Мужчине повесили на шею жернов. Он полз на четвереньках и волочил груз, за ним тянулся кровавый след по земле… У каждой иконы священник останавливался и поднимал руки жестом мольбы. В такие моменты камни пели с особенным чувством.
На руке священника Рэд заметил широченный золотой браслет – даже не браслет, а наруч. Подумал: “Что это значит?” Перевел взгляд на помощников в серых сутанах. У тех наручей не было, а на предплечьях сверкало иное украшение: выжженное клеймо раба. Рэд не поверил взгляду, даже протер глаза. Все священнослужители этой церкви были камнями!
Песнопение окончилось, рабы сотворили божьи знаки и поцеловали камушки, висевшие на шеях. Серые сутаны обошли зал с подносами в руках. На подносах стояли плошки с чем-то вроде каши, каждый вольный человек взял себе одну. Затем серые сутаны окружили старшего священника. Он тоже взял плошку и зачерпнул кашу голой рукой. Сказал громко, Рэд смог разобрать каждое слово:
- Зорге ум дихь, - и вложил кашу в рот одному из помощников.
Потом - другому, потом – третьему.
А затем все вольные люди – фишмайстер, офицеры, сержанты, писари – шагнули к толпе рабов. Камни дружно, как птенцы перед уткой, вытянули шеи и поразевали рты.
- Зорге ум дихь! - хором сказали вольные и принялись кормить рабов.
Словно детей, слишком мелких, чтобы держать ложку. Своею родительской рукой – в разинутый рот дитяти. Камни дрожали от нетерпения. Один жевал со счастливой рожей, трое новых уже лезли на его место, тянули гусиные шеи. Рабов было много, вольных - мало. На каждого кормильца – по нескольку камней. Иногда каша не попадала в рот, а размазывалась по подбородку. Иногда прилипала к пальцам, и раб начинал облизывать их…
Конечно, Рэд не раскрывал рта. Он даже не шевелился - он остолбенел от омерзения.
К нему подошел Якка:
- Зорге ум дихь, Рэда.
- Исчезни, пока я тебе в рыло не плюнул.
Якка пожал плечами и двинулся дальше. К его руке тут же присосался раб с ободранной бородой.
Следом за Яккой шел Фритьоф Йориксен. На счастье, его обступила плотная группа камней. Фишмайстеру было кем заняться, кроме Рэда.
А за Йориксеном шел черный сокол. Он протянул руку в сторону, не глядя, и бригадир схватил комок каши из его пальцев. Сокол бросил ему: “Зорге...” - с такой же небрежностью, как пищу. Сделал шаг – и очутился лицом к лицу с Рэдом. Каталиец плотно сжал зубы.
Сокол набрал каши из плошки и поднес ко рту Рэда. Каталиец не пошевелился. Не отшатнулся, не мотнул головой, только накрепко стиснул челюсти. Сокол поднес кашу совсем близко – казалось, вот-вот ткнет в лицо. На руке была черная перчатка: он брезговал трогать рабские рты.
- Зорге ум дихь, - сказал сокол.
Рэд молча смотрел ему в лицо. И вот сейчас, впервые, глаза сокола не были туманны. В них горел мрачный хищный интерес.
- Зорге ум дихь, - повторил он с тенью вопроса.
Что сделаешь, каталиец, если размажу по роже? Или прикажу разжать зубы штыком?
Рэд смотрел. Набычась, не мигая, с каждым вдохом наливаясь злобой. Только попробуй, сволочь!
Все камни вокруг застыли. Гусиные шеи не тянулись к кормильцу, никто не сунулся перед Рэдом. Холодная лють столкновения заморозила воздух.
Потом сокол сделал невероятное: улыбнулся. Протянул кашу в сторону, наугад – и кто-то схватил ее губами. Чистой рукой хлопнул Рэда по плечу, сказал пару слов бригадиру и двинулся дальше.
Каталиец перевел дух и огляделся. Больше никто не лез его кормить. Все пятеро соседей по землянке смотрели на него в упор. Не искоса, как прежде.
- Чего уставились? - буркнул он и отошел в сторону.
Обратно они шли через лес: впереди бригадир, следом Рэд и остальные четверо. Дорога показалась слишком длинной – вроде бы, до церкви добрались быстрее.
- Мы что, сбились с пути? - спросил Рэд.
Бригадир обернулся и ударил его камнем, зажатым в кулаке. Каталиец успел отклониться. Удар, нацеленный в нос, лишь задел скулу. Но в тот же миг что-то рухнуло сзади на затылок. В голове будто взорвалась граната, все закружилось, Рэд упал на колени. Пятеро окружили его и принялись пинать. Он защищался, как мог. Одного поймал за ногу и опрокинул, другого угостил кулаком в промежность. Но он лежал, а они стояли, и сила гнева в этот раз была на их стороне.
Он оклемался, лежа на снегу. Перекатился, уткнулся лицом в сугроб. Ужасно болели десна, один зуб шатался, двух не было вовсе, изо рта текла кровь. Ребра ощущались так, будто на них сплясали танго. Он обтерся снегом, остудил ушибы, сплюнул обломки зубов. Пожевал снег, чтобы унять кровотечение. Ощупал кости – слава Элиге, все целы. Попробовал подняться – упал. Кто-то пнул его в колено, ногу прошибало болью при попытке опереться.
Он провалялся на снегу целый час. Не в надежде на помощь – о сострадании здешнего народа он уже понял все. Просто дал время улечься боли. Потом поднял себя, держась за сосну, и на сей раз смог встать на ноги. При всяком случае хватаясь за ветви, Рэд побрел к землянке.
Когда вошел, все пятеро ужинали. Камни, как водится, подкладывали хрящики в тарелку бригадира. Словно по команде, все обернулись к Рэду.
Он подошел к своим нарам, но не стал садиться, несмотря на боль. Оперся на стену и заговорил:
- Парни, простите меня. Я знаю, что оскорбил вашу веру. Вы – малодушные слабаки, но имеете право верить, во что хотите. Я не хотел вас обидеть. Просто я верю в другое: в Первого Судью и мирну Элигу, в свой ум и кулаки. Для меня лизать чужие пальцы – чистейшее унижение. Я никогда не стану этого делать. Но здесь-то иная вера, потому вам было обидно. Простите меня.
Рэд знал, что они не поймут ни слова, но его тон и вид, и долгая речь без единой ноты злости должны передать главный смысл. Его поймали внезапно, свалили подлым ударом в спину – однако он раскаивается, а не жаждет мести. Если в них больше ума, чем в держаке лопаты, то обязаны понять!
Камни выслушали Рэда и глянули на бригадира. Тот сказал несколько слов. Камни засмеялись. Потом бригадир взял миску и отмерил порцию Рэду. Рыжий парень с отмороженными ногами – кажется, его звали Шульц – передал каталийцу ужин.
В миске была вода.
* * *
На всякий случай, ночью Рэд не спал. Это было легко, учитывая, как болели ушибы и как выло в пустом желудке. Слегка подремал под утро, а проснулся ровно тогда, когда варился завтрак. Вышел на улицу, справил нужду, умылся снегом, размял руки. Вернулся в землянку, подошел к столу и указал на миску.
Бригадир снова отпустил шутейку, и все покорно засмеялись. Потом наполнил миску водой, отхаркался и плюнул в нее.
Рэд верил в ум, кулаки и мирну Элигу – именно в таком порядке. Пока бригадир упражнялся в остротах, Рэд осмотрел остальных четверых.
Отмороженный Шульц, как обычно, жался к печурке. Тот Без Ногтей посасывал раненый палец. Борода Лопатой разглаживал бороду, пытаясь прикрыть проплешины. Сиплый облизывал губы, лопнувшие от мороза.
“Кушай, не подавись”, - сказал бригадир на дангарском и толкнул миску воды в сторону Рэда. Каталиец поклонился и сказал:
- Спасибо, друг.
Потом схватил бригадира за палец. Не за кисть, а именно за палец – это гораздо эффективнее! Вывернул гаду руку за спину и ткнул его мордой в котелок с кипятком.
Миг спустя – еще до того, как кто-либо опомнился – Рэд отпустил бригадира. Тот заорал, хватаясь за обожженную рожу, а Рэд начал действовать. Сначала ум, но потом – кулаки!
Шульца приложил затылком о печурку. Шульц вырубился, закатив глаза.
Бороду Лопатой ухватил за бороду, рванул вверх и ткнул кулаком в кадык. Он захрипел, силясь глотнуть воздуха.
Того Без Ногтей схватил за палец и крутанул. Тот сразу завыл от боли, еще до продолжения. Но продолжение последовало: выкрутив камню руку, приведя в беспомощное положение, Рэд смачно, с хрустом, впечатал кулак в нос.
Остался Сиплый с отмороженными губами. Рэд планировал плеснуть ему в лицо кипятка из миски, но Сиплый и так упал на колени, закрывшись ладонями:
- Найн! Битте, найн!..
Рэд рыкнул:
- Лежать, сука.
И сиплый упал лицом в пол, хотя не знал ни слова по-каталийски.
Тогда Рэд шагнул к бригадиру. Здоровяк только-только пришел в себя от боли. Не успел ни встать, ни изготовиться к бою, ни вообще… Каталиец оглушил его ударом по ушам, схватил за волосы и снова окунул мордой в котелок.
Вытащил и сказал на ухо:
- Тварь. Я вам соболезную, тупые скоты. Это не слабость. Это нормальное людское сочувствие.
Прежде, чем бригадир ответил, Рэд снова окунул его в кашу. Каша только что сварилась, по всей роже бригадира вспухали волдыри.
Рэд поднял его и произнес:
- Отныне есть будем поровну. Если ты против – я тебя прикончу.
Отшвырнул бригадира от стола, выплеснул на него воду из своей миски. Взял все шесть мисок и наполнил кашей – строго поровну.
Сказал Тому Без Ногтей:
- Ешь.
Тот глянул на бригадира, задрожал и не притронулся к миске.
Рэд сказал Бороде Лопатой:
- Ешь.
Борода попятился и сел возле бригадира.
Рэд сказал Сиплому:
- Ешь.
Сиплый встал, облизал больные губы, поразмыслил… и сел к столу.
Рэд сказал Обмороженному:
- Ешь. Кстати, я помню твою имя: Шульц, ага?
Обмороженный выпустил слюну. Он все еще валялся в обмороке.
- Ну, краб с тобой, - бросил Рэд и взялся за еду.
После бурного вечера у Карлоса эль Ниньи друзья кое-как добрели до дома да Силвы, где и завалились спать. В доме имелось две спальни, но друзья поленились идти туда и устроились прямо в гостиной: Альваро свернулся в кресле, Фернан захрапел на диване.
Утром хмельную тьму их снов разорвал решительный стук в дверь.
- Густаво, открой!.. – закричал да Силва. – Густаво, где тебя черти носят?
- Умоляю, не ори, - простонал Фернан. – Ты же его уволил…
Верно: Альваро дал слугам расчет, когда лишился денег. Открыть дверь – решительно некому. Неужели придется встать самому?.. Альваро поглядел на часы и пришел в неистовое возмущение. Было восемь утра – то бишь, середина ночи по меркам эсферы Искусства!
- Убирайтесь! Приходите днем!
Стук повторился.
Альваро пошарил под креслом, нащупал револьвер. Считается ли выстрел в дверные доски вежливым ответом на стук? Эх, жалость: отсюда все равно не попасть. Придется идти…
Он выполз из кресла, со стоном разогнулся и поковылял в прихожую.
- Вы – негодяй! Атакуете спящих, только злодей способен на такую подлость! Берегитесь же, если не найдете оправдания!
Альваро распахнул дверь. Там стояла Люсиль Герейра.
- Ой, прости… Я не думал…
Девушка протянула ему бутылочку с темной жидкостью:
- Кофенадо – мое оправдание.
Проскользнув мимо да Силвы, она прошла в гостиную, где обнаружила мужа. Со словами: «ой, любимая!» - Фернан грохнулся с дивана.
- Подобного я и ждала, - констатировала Люсиль. – Пришла, чтобы вернуть вас к жизни.
- Мы ничего такого… Мы работали над книгой!
- Ага, любимый. Держи.
Она вынула из котомки вторую бутылочку кофенадо и вручила мужу. Спросила да Силву:
- Напомни, где у тебя кухня?
Он взмахнул широким жестом:
- Где-то там. Северо… юго-запад.
- Выпейте, умойтесь, станьте похожими на людей. А я приготовлю поесть.
- Восемь утра… Милая Люсиль, ценю твою заботу, но я обретаю людской облик не раньше полудня…
- С одиннадцати у меня внук профессора… Ну же, живо, подъем!
Альваро и Фернан дружно хлебнули из бутылочек. Оживляющий напиток по фамильному рецепту семьи Герейра (кофе, перец, апельсиновый сок) быстро оказал действие. Альваро стал приводить в порядок одежду (путем разглаживания прямо на себе), а Фернан оживился настолько, что высказал мнение о вчерашнем вечере:
- Дружище, этот Карлос эль Нинья – сущий морской черт!
- Зато девушки были что надо, все семеро! – Альваро повысил голос, чтобы слышала и Люсиль. С кухни тут же донеслась реакция:
- А ну, ступайте сюда! Хочу все слышать!
Друзья пошли на зов. Люсиль уже добыла продукты из котомки, надела передник и теперь шарила по кухне в поисках посуды, разделочной доски и способа разжечь плиту.
- Извини, ничем не помогу, - посетовал Альваро. – С тех пор, как ушла кухарка, я не снаряжал сюда экспедиций.
- И не надеялась… Так что же там были за девицы?
- О, целый отряд! Три муарийки, две креолки, одна незаконнорожденная княжна. Они взяли нас в окружение, но твой супруг отбивался, как лев, и всех обратил в бегство! Этим и объясняется наша утренняя усталость.
- Что ж, все понятно. А кто был сущим морским чертом?
Фернан вмешался:
- Любимая, наш Альваро водится с отпетым злодеем! Карлос эль Нинья – хозяин каперского флота, корсар и контрабандист. Всю свою жизнь он только и делал, что грабил честных моряков. Нельзя понять, отчего морская бездна до сих пор его не поглотила!
Да Силва ответил, аристократично потягивая кофенадо:
- О, наивный Фернан, придется напомнить тебе, как устроен мир.
И он напомнил. В каждой стране имеются люди, слишком свободные для строгого соблюдения морали и слишком творческие для ежедневного труда. Таких людей иногда зовут грубым словом «преступники». В иных государствах, менее разумных, чем Каталия, их пытаются ловить, наказывать и искоренять. Это не кончается добром: преступники просто прячутся и творят свои дела незаметно. Стражи закона, естественно, оказываются слишком глупы, чтобы вывести их на чистую воду.
Но Каталия устроена иначе! Здесь существует эсфера Тени, которая объединяет в своих рядах всех мастеров преступных ремесел. Тень обладает правами, присущими любой другой эсфере: имеет свои районы, традиции, геральдику, даже представительство за Высоким Столом. Каталийцы позволяют преступникам свободно существовать. А мастера тени, в обмен на это, не допускают произвола и следуют определенным правилам. В белых землях – никаких преступлений, в серых - только легкие, в черных - какие угодно. Сами же стражи тени следят за тем, чтобы никто не нарушал правила. Кроме того, мастера тени творят не какие попало злодейства, а лишь согласно ремеслу: воры – крадут, мошенники – обманывают, ассасины – убивают, и так далее. Многие из этих ремесел полезны для страны.
Взять, например, пиратов. По правилам тени, они грабят иноземные суда и порты. Благодаря их труду, Каталия наводнена хорошими заморскими товарами, такими как кофейные зерна, или, например, прекрасный шелковый платок на лебединой шейке Люсиль…
- О, спасибо, Альваро… - мурлыкнула девушка.
Фернан насупился:
- Это не меняет паразитической сути! Эль Нинья пьет лишь иностранную кровь – но он по-прежнему кровопийца. Иноземцы – разве не люди? Вот ты говоришь: шелковый платок… А что, если этот платок муарийский юноша вез в подарок любимой девушке? Что, если она живет очень бедно, и платок стал бы единственной радостью за целый год? Без этого клочка красоты, может, ей и жить-то расхочется! Неужели тебе ее не жаль?
- Неа.
- У тебя черное нутро! И почему ты стал писателем, а не корсаром?
- Каналья, тысяча чертей! Постоянно кляну себя за это!
Фернан хлопнул по столу:
- Довольно шуток, поговорим всерьез. Ты желал выстроить план книги – я предлагаю такой: противопоставим злого пирата доброму доктору. Покажем светлую жизнь Гарсии Хуанеса как антитезу тьме, которую несет Карлос эль Нинья.
Альваро язвительно рассмеялся. Люсиль подала тосты в яйце, и Фернан принялся за завтрак, а писатель взял слово:
- Любезный друг, я согласен на антитезу, но только в обратном смысле. Эль Нинья – честный благородный корсар, чуждый подлости и притворства. Его ремесло может не нравиться кому-то за морем, но нашей стране он приносит явную пользу. А вот доктор Хуанес – скользок, словно уж. Его благонравный образ полон противоречий. Суди сам. Под маской душевности он подолгу болтал с пациентами – но что это, если не лень? Под видом святой правдивости хамил и детям, и жене, и даже знатным пациентам. Сын сбежал, чтоб быть подальше от него; жена стала крутить кудри, едва он помер... Далее, Хуанес говорил пациентам, что их болезнь очень тяжела, а потом брал и вылечивал. Тогда выходит, не очень тяжела – зачем же было врать?.. А главное: ты видел письмо! Коли запамятовал, изволь, полюбуйся снова.
Альваро шлепнул на стол перед другом послание из газетных вырезок:
- Достойному Карлосу эль Нинье никто не прислал бы такого письма. Конечно, могли угрожать: «Я отомщу! Морская бездна тебя проглотит!» Но никто бы не написал: «Я все знаю» - ибо о нашем корсаре и так все известно. А вот доктор Хуанес носил за душой грязную тайну.
- Кушай, - попросила Люсиль.
Альваро приступил к еде, а Фернан перехватил нить беседы:
- Какая же это тайна, если добрая сеньора Хуанес знала обо всем? Я уверен, в анонимном письме речь шла о таком обыденном деле, как любовница доктора.
- Он сказал: обыденное дело, - Альваро толкнул локтем Люсиль.
- Я слышала.
- Ай, не придирайтесь к словам! Я имел в виду: это не было тайной, доктор рассказал жене! А вот в поведении твоего обожаемого эль Ниньи имеются-таки явные загадки. Во-первых, заметил ли ты, он боялся показать нам Колодец. И сам даже в него не заглянул.
- Мн-мн, очень вкусно… - выдавил Альваро с набитым ртом. – Что во-вторых?
- Э… Я так устал от твоего упрямства, что не могу вспомнить. Но странностей было много, придет час, и я выложу их все!
Они препирались до конца завтрака, но не пришли к согласию: кого из пирата и доктора считать добром, а кого – злом? Зато сошлись на мнении, что Люсиль – святая женщина.
- К слову о святости… - вспомнила она. – Пока я пыталась пробиться в дом, приходил почтовый посыльный. Он принял меня за одну из твоих дамочек, Альваро, и передал для тебя письмо. Я возражала как могла, но почтальон так и не поверил. Потому – вот конверт.
Альваро взломал печать и вслух прочел следующее:
Генерал Дезерей был третьим в списке героев книги.
Крепость Ортияр находилась в тридцати милях от Лаэрты, то бишь – всего в нескольких часах езды. Повидать генерала прямо в воинской стихии – отличная возможность полнее раскрыть его образ. Потому предложение показалось очень даже заманчивым.
- Собираемся в дорогу! – вдохновился Альваро.
- У меня все еще внук профессора, - напомнила Люсиль.
- А я бы поехал, - вздохнул Фернан, - но, прости, каким образом?
И ведь правда, это был вопрос. Рейсовые дилижансы не ходят в Ортияр. Ходят поезда, но не пассажирские, а военные. Вряд ли они возьмут на борт штатских лиц. Остается нанять извозчика… но сколько запросит извозчик за тридцать миль в два конца? Явно больше, чем друзья смогут наскрести.
- Нет же, такая нелепица, как деньги, не встанет на пути высокой литературы! Давайте просто покинем дом и найдем какой-нибудь способ. В крайнем случае, возьму кредит под залог своего честного имени.
- Сперва переоденься, - потребовала Люсиль.
- А что такого? Мы едем в стан военных, позволительно быть немного помятым.
- Ах, если бы немного…
Люсиль заставила бездельников привести себя в порядок и убежала на работу.
Немногим погодя друзья тоже вышли из дому. Альваро пропел из «Сеньориты Фиалки»:
- Вперед же, вперед, навстречу прекрасным… - и осекся.
В бесстыдной близости от его крыльца стояла паровая повозка. На месте водителя, свесив ножки в открытую дверцу, сидела Золотое Перо.
- Доброго утра, маэстро!
- Девушка кротко ждала меня в тени деревьев, робея и ища предлога для встречи... Такими словами я описал бы ситуацию, если б не знал вас, сеньорита. Вы и робость родились в разных городах, а затем, презирая друг друга, разъехались в разные страны. Что делаете у моего дома?
Она помахала тетрадью:
- Пришла доказать, что вы ошибались! Вот первая глава моей книги – две ночи просидела над нею. Прочтите и убедитесь: я ничего не знаю наперед и во всем сомневаюсь. Глава полна интриги, загадки и неизвестности, точно как вы учили.
- Загадка лишь одна: что вы забыли здесь? Академия Искусств – вот ваши охотничьи угодья!
- Оттуда вы уноситесь, словно корвет при попутном ветре. Это никак не может быть вызвано неприязнью ко мне, следовательно, вам противна сама академия. Я подумала, что из собственного дома вы не станете бежать.
- Вы ошиблись! Езжайте в академию и не смейте больше…
Как тут в беседу вмешался Фернан:
- Друг мой, друг мой, отчего же ты так невежлив с прекрасной девушкой? Она достойна уважения уже за одну смелость. И это не считая многих иных достоинств, среди которых – умение водить паровой экипаж.
Золотое Перо спрыгнула из кабины и учтиво поклонилась Фернану:
- Простите, сеньор, что не отрекомендовала себя. Я – Беатрис, ученица маэстро. С кем имею честь?
- Фернан Герейра, его друг и соратник.
- Весьма рада знакомству.
Фернан приблизился к паровой повозке и погладил красную лаковую дверцу.
- Изящный экипаж, сеньорита. Очень вам к лицу.
- Благодарю, сеньор. Это “эсперанца” с новым компактным мотором из Бреги. Можете не сомневаться: в ходу она столь же хороша, как и на вид.
- Иного и быть не может, если вы за рулем.
Альваро закатил глаза от презрения к подобным любезностям. Жест пропал втуне: Беатрис и Фернан не глянули в его сторону.
- Сеньорита, коль вы найдете мое предложение дерзким, пусть правила приличия не помешают вам ответить оплеухой.
- Что вы, сеньор, я никогда бы не посмела!
- Мы с Альваро должны попасть в крепость Ортияр, что за тридцать миль отсюда. И возможно, вы найдете малую приятность в том, чтобы разделить наше приключение.
- Вы имеете в виду тот Ортияр, который зовется щитом Лаэрты?
- Он самый, сеньорита.
- А разве вас пустят туда? Это же стан военных.
- Альваро получил приглашение от генерала Дезерея.
- Того самого Габриэля Дезерея?!
- Да. Генерал имел неосторожность прочесть пачкотню Альваро и счел ее любопытной.
У Беатрис так и вспыхнули глаза.
- Вы едете в гости к генералу Дезерею, в крепость Ортияр, и зовете меня с собой?!
- Я понимаю, сеньорита, как это утомительно. В награду за лишения Альваро прочтет вашу главу и даст полный отзыв, как вы хотели.
- Зачееем?! – простонал да Силва.
- Ни слова больше! – вскричала Беатрис. – Садитесь, и помчимся, как ветер!
Она вскочила за руль, Фернан уселся рядом с нею. Да Силве не осталось ничего, как забраться на заднее сиденье – прямо под дымящей трубой. К счастью, сиденье хотя бы защищал навес. Беатрис дернула рычаг, с громким «пффф!» машина исторгла облако пара – и тронулась с места. Девушка надела ездовые очки, вторые предложила Фернану, а на долю писателя не хватило. Набирая ход, экипаж помчал по улицам. Рыжие волосы Беатрис развевались на ветру.
- Сеньор Фернан, знаете, отчего я в таком восторге? Конечно, первая причина – ваше милое общество, но есть и вторая. Я мечтаю написать книгу о войне!
- О, сеньорита, если кому-либо из прекрасных девушек это удастся – то именно вам!
- Вы так считаете? Очень приятно. Визит в настоящую военную часть и беседа с боевым генералом – еще вчера я могла лишь мечтать об этом! А ведь там есть еще и артиллерия. Мортиры и бомбарды, и картечные пушки…
Альваро не выдержал:
- Сеньорита, хватит умничать. Фернан и так валяется у ваших ног.
Беатрис обратилась к Фернану:
- Вы обещали, что в дороге маэстро будет молча читать.
- Так и будет! – Герейра перебросил да Силве тетрадь студентки. – Читай, дружище. Отрабатывай свой билет.
* * *
Горная гряда делит Каталию на два крупных региона: северо-западный и юго-восточный. Во времена, когда миром правили древние боги и благородные идальго, это были два королевства: Катилез и Лаэртар. Затем они объединились, признав мудрость Первого Судьи, и стали зваться Верхнею и Нижней Каталией. А затем жители южного побережья возроптали против прозвища «нижние», и части страны получили новые имена: Каталия Прекрасная и Каталия Могучая. Прекрасная земля – это Лаэрта и все южное побережье с его удивительно теплым климатом, с театрами и университетами, с бесчисленными жемчужинами архитектуры и искусства. А Могучая Каталия – это северо-восток, изобилующий угольными шахтами, фабриками и заводами. Говорят, что южнее гор живет слава Каталии, а севернее – ее сила.
Оба региона исчерчены сетками железных дорог. Но только в двух местах – в разрывах горной гряды – эти сетки сообщаются между собой. Крупнейший железнодорожный узел лежит в долине Ортияр, за тридцать миль от Лаэрты. Сюда стекаются потоки грузов из Могучей и Прекрасной Каталий, чтобы затем растечься к пунктам назначения. Здесь не вырос торговый город: в тесной долине не нашлось для него места. Здесь есть только крупная перевалочная станция, а также крепость для ее защиты.
При слове «крепость» фантазия рисует то, что глаз привык видеть на гравюрах рыцарской эпохи: высокие стены, угрюмые башни, разводные мосты надо рвом… Но Ортияр – нечто совсем иное. Это сложнейшая сеть фортификаций, состоящая из бастионов и редутов, эскарпов и контрэскарпов, замаскированных огневых позиций, подземных путей подвоза боеприпасов и много чего еще. К Ортияру нельзя приблизиться, не попав под перекрестный огонь артиллерии как минимум из трех точек.
Стратеги говорят, что Каталию невозможно завоевать. Юго-восточное побережье защищает лучший в мире военный флот; северо-западную границу – бесстрашные гарнизоны в надежных фортах, а также болотные топи. А если враг все же ворвется в один из регионов страны, то не сможет продвинуться в другой – ибо на пути встанет Ортияр.
Когда паровой экипаж приблизился к крепости, Беатрис и Фернан забыли пустую болтовню. Оба во все глаза рассматривали чудеса фортификации. Беатрис поначалу пыталась вспоминать военные термины, а потом бросила показуху и отдалась восхищению:
- Вот это да!.. Ничего себе!..
Блестящим потоком в долину втекала густая связка железнодорожных путей. А по обе стороны от нее, сколько хватало глаз, громоздились укрепления. Над ними, как исполинские часовые, поднимались горы…
На подъезде к первому бастиону путников встретили стрелки и велели предъявить документы. Альваро показал старшему письмо с подписью генерала Дезерея и полковой печатью. После этого ему пришлось подвинуться: один из солдат забрался в экипаж, чтобы показать дорогу на артиллерийское стрельбище – именно там должен был находиться генерал. Альваро воспользовался шансом получить материал и спросил мнение солдата о генерале Дезерее. Но он ответил формально: мол, славный полководец, герой Лаэрты. Затем прибавил:
- Да я-то и не знаю толком. Он приехал с инспекцией, а командует здесь другой…
Беатрис попробовала расширить познания:
- А вот эта насыпь - эскарп или контрэскарп?
Солдат пожал плечами:
- Не знаю, сеньора. Пушкарей спросите. Мы в пехоте просто говорим: вал…
Артиллерийское стрельбище представляло собой продолговатое поле, с двух сторон отделенное валами. В дальнем конце поля находились мишени: кучи грунта, бочки, соломенные фигуры. В ближнем стояла учебная батарея и наблюдательная площадка на возвышенности. Похоже, наступило время обеда: расчеты покидали пушки и шли к полевой кухне, а с площадки спускались офицеры.
- Вон генерал, - указал стрелок.
Беатрис дерзко подкатила прямо к группе офицеров – впрочем, что она делала не дерзко?.. Стрелок соскочил на землю:
- Сеньор генерал, разрешите доложить.
Но Габриэль Дезерей уже узнал Альваро.
- Вольно, ступайте... Маэстро да Силва, добро пожаловать в Ортияр!
Альваро пожал руку генералу. Дезерей отрекомендовал его остальным офицерам, назвав лучшим из молодых писателей и надеждою литературы. Альваро, со своей стороны, представил друзей. Вернее было бы сказать – друга и занозу в заднице, но да Силва воздержался от излишней честности.
- Желаете пообедать здесь или в полевой кухне?
В шатрах вокруг кухни собралось много людей. Альваро сказал:
- Я очень желаю побеседовать с вами, а там будет шумно.
Генерал приказал ординарцу подать обед прямо на позицию. Отпустил офицеров, а сам, вместе с Альваро, Фернаном и Беатрис, поднялся на наблюдательный пост. Тут были стулья и стол, и оптические приборы.
- Позволите посмотреть в бинокль?
Это сказала Беатрис, кто же еще.
- Прошу, сеньорита… Обратите внимание: там на стекло нанесены риски, они позволяют определять дистанцию. Наведите на соломенную фигуру человека. По высоте она занимает ровно две риски, это значит, до цели точно двести ярдов.
- Премного благодарю! Весьма интересная деталь. Такие детали ценны для писателя.
Генерал удивился:
- Вы тоже пишете? В таком юном возрасте?
Альваро пресек болтовню:
- Нет, сеньор, она лишь учится, и, с позволения сказать, не слишком успешно. А я хотел бы поговорить с вами о книге.
- Да-да, ваша книга произвела впечатление!
- Не о той книге, - возразил Альваро. – Я готовлюсь написать роман о пяти героях солантийской экспедиции…
Показалось или нет: по мужественному лицу генерала пробежала тень? Альваро поспешно добавил:
- Нет-нет, сама экспедиция описана уже много раз и, верно, вы замучились рассказывать о ней. Я хочу описать жизни героев Соланты в наше время. Как сложились судьбы, куда привели пути? Уж точно, к одной Соланте не сводится все интересное в вашей жизни!
Дезерей расслабился:
- Буду рад помочь. Да и сам хочу кое-что обсудить с вами.
Ординарцы принесли обед и накрыли стол. Генерал призвал гостей разделить с ним трапезу. Фернан приступил к еде, но на всякий случай приготовил блокнот и карандаш. Беатрис пристально рассматривала все вокруг и явно старалась запомнить: формы ординарцев, состав меню, полковые гербы на тарелках… Что ж, хотя бы одно достоинство за нею нужно признать: желание учиться.
Покончив с супом, Дезерей сказал:
- Ну, поговорим о важном. Я обещал отзыв на новый роман. Начну коротко: я в полном восторге! Как вам это удается? Вынули душу, сыграли на ней, будто на гитаре, и вложили обратно в грудь.
Альваро победно глянул на Фернана и Беатрис. Получите же, наглецы! Вспомните, кто здесь гениальный писатель, а кто – свита.
- Теперь выскажусь подробнее, - продолжил генерал.
- Этого не нужно записывать? – спросил Фернан.
- Нет уж, запиши, - улыбнулся Альваро.
- Начну с главных героев. Ваш маркиз – полный дилетант в военном деле. Мнит себя великим стратегом, но совершает ошибки одну за другой. Без конца дробит силы, позволяя врагу бить себя по частям. Не думает о разведке, часто влетает в засады. Понимаю, это нужно для внезапности сюжета, но есть же какой-то предел! А также, он постоянно лезет в тактическое командование, что для стратега – полная глупость. В роли ротного командира маркиз предсказуемо ужасен.
Альваро отчего-то закашлялся.
- В горле пересохло… позвольте воды…
- Да, прошу... Перейдем к его кузине - Илане, или как ее зовут. Конец прискорбный, но неизбежный – вот как я опишу судьбу ее вассалов. Илана бросила горстку воинов в безнадежную атаку и еще удивлялась, что всех перебили. Неясно, для кого из читателей это стало внезапным поворотом. Лично я ничего другого и не ждал.
- Сеньор Герейра, вы записываете? – уточнила Беатрис.
- Весьма старательно.
- Позвольте, генерал, - промямлил Альваро, - смею заметить, книга не только и не столько о войне. Это человеческая драма, столкновение характеров…
- Да-да. Теперь перейдем к их врагам. Маркиз и Илана одерживают победы по единственной причине: противники – еще большие профаны.
Ничуть не стесняясь в выражениях, генерал разгромил всех антагонистов. Перешел к отдельным батальным сценам, разобрал их фрагмент за фрагментом и не нашел решительно ничего, похожего на настоящую войну. Если бы люди, никогда не служившие в армии, разыгрывали битву на сцене провинциального театра, то поступали бы так, как эти «великие воины» со страниц романа.
- Вы конспектируете, сеньор Герейра? – вновь спросила Беатрис.
Фернан расплылся в улыбке:
- Каждое слово!
- О работе артиллерии я вынужден промолчать, ибо комментарии тут излишни.
Генерал плеснул себе вина. Красный, как вареный рак, Альваро спрятал взгляд в кружку.
- Подытожу, - завершил Дезерей. – Отличная книга, блестящий образчик литературы! Склоняюсь пред вашим талантом.
Последовала сцена, которую принято звать немой. Генерал умолк, поскольку все сказал. Остальные трое не имели понятия, как реагировать на такое.
Первою опомнилась Беатрис:
- Генерал, с вашего позволения, я тоже хочу написать книгу о войне.
- Вот как? Любопытно.
- Какая война? – перебил Альваро. – Ваш роман – о конфликте детей с родителями!
- Это лишь первая книга, в качестве разминки. Но та, что сделает меня знаменитой, будет о войне. Главный герой – простой солдат, которого война разлучила с любимой. Он никем не командует и ни на что не влияет. На фронте заводит дружбу с несколькими сослуживцами, но все поочередно гибнут. Главный эмоциональный мотив – отчаянье и безнадега. Герой убеждается, что война – не блестящая игра, а кровавое болото. Затем он погибает.
Дезерей уважительно кивнул, даже несколько раз.
- Сеньорита, это звучит весьма зрело.
Альваро вскричал:
- О, бездна! Выжимание слезы, да и только! Бедный несчастный солдатик так любит свою девушку, но никогда к ней не вернется… Фу! Литература должна поднимать человека ввысь, к вершинам чести и отваги! Плакать и страдать, а равно падать мордой в грязь, каждый и сам умеет. Примеры красоты, геройства, величия – вот что читатель ищет в романах!
Генерал и студентка переглянулись между собой, а затем вместе повернулись к Альваро.
- Вы полагаете, сеньор, войны выигрываются героизмом?
- Не только. Также – умом полководца, красотой и хитростью маневра, выучкой солдат.
- На счет выучки согласен, - сказал генерал, - но остальное… Сеньорита, каково ваше мнение?
Беатрис помедлила, уверенная, что все любуются ею.
- Я читала книгу о стратегии, где говорилось, что успех в битве напрямую зависит от количества выстрелов. Каким бы ни был гений командира, батальон стрелков, выпускающих три пули в минуту, победит батальон тех, что выпускают две. Автор книги утверждал, что для ружей и мушкетов эта зависимость линейна, а для пушек – квадратична. То есть, нужно возвести в квадрат число выстрелов из пушек каждого войска, чтобы получить эффективность артиллерии. Десять ядер в минуту дадут сто баллов успеха, а двадцать ядер в минуту – четыреста. И простите, маэстро, я не вижу тут места для героизма.
Генерал Дезерей произнес:
- Сеньорита, мне в пору пожалеть, что вы родились в эсфере искусства, а не военного дела.
Альваро воздел руки к небу:
- О, Древние, услышьте меня и генерала! Перенесите сеньориту Беатрис в эсферу войны, ибо в искусстве ей делать нечего! Какой читатель захочет считать число выстрелов? Да любой уснет над книгой от одних слов «квадратичная зависимость». Яркость чувств, красота поступка, драматизм выбора – вот чего мы хотим от искусства! Книги формируют наши взгляды на мир. Пока мы знаем, что благородство решает исход битвы, - мы хотим поступать благородно. Если поверим в чушь, будто важно лишь число стволов и ядер, - никто вовсе не захочет служить! Быть заряжающим придатком к мортире – это ли не жалкая участь! Не удивляйтесь потом, генерал, что все солдаты разбегутся, и война не состоится вовсе.
- Ах, - только и выронила Беатрис.
Дезерей сказал:
- Не примите в обиду, маэстро, но мои взгляды гораздо ближе к мнению сеньориты, нежели к вашему.
Приняв самый хладнокровный вид, Альваро стал размышлять о том, как отомстит этим двум негодяям. Генерала Дезерея стоило было бы хорошенько высмеять в книге – но увы, честь писателя этого не допускает. Что ж, можно хотя бы отдать максимум лестных эпитетов пирату, а генералу спустить остатки. Зато на Золотом Пере – отыграться с полной силой! Экзамен, дорогая сеньорита, вас точно ждет экзамен!
Сигнал горна возвестил окончание обеда. Расчеты рысцой побежали к орудиям, инспектирующие офицеры неспешно потянулись к наблюдательной высоте.
И вдруг Дезерей сказал каким-то иным голосом – натянутым, тревожным:
- Маэстро, что вы думаете об империи Дангар?
- Нахожу удовольствие в том, чтобы не думать о ней, - усмехнулся Альваро. Но тут же ощутил стыд: Дезерей ожидал никак не шутки. – Виноват. Дангар – пережиток прошлых веков, если не сказать тысячелетий. Громадное уродливое чудовище, вскормленное горем рабов, или камней – так у них зовутся невольники. Сам ход истории обрекает это государство на гибель. И весь мир вздохнет с облегчением, когда Дангар распадется.
- Пока что он распадаться не спешит. Как вы знаете, недавно армии кайзера разгромили олландских князей. Олландия стала фактическим вассалом Дангара. Империя приблизила свои границы вплотную к нам.
Дезерей сказал это как-то особенно, со смыслом. Альваро не понял намека и даже глянул на друга с просьбою подсказки.
- Генерал, вы думаете, Дангар готовит нападение на нас?
- Так точно, - отчеканил Дезерей. – Мы ненавистны дангарцам по всем причинам, какие только могут быть. У нас иная вера и иной уклад жизни. Мы не одобряем рабства и не молимся на Колодцы. Нас мало, их – много. И, что хуже всего: мы преуспеваем, они – бедны.
Альваро вскричал, пораженный тревогой в словах генерала:
- Но они же не могут уповать на победу! Наша армия – во много раз сильнее их!
Дезерей прищурился:
- Почему вы так считаете?
- Мы обгоняем их, по меньшей мере, на столетье!
- Уверены, маэстро?
- Да, я не сведущ в военном деле, но вот что знаю точно, - да Силва достал пистолет. – Многозарядный револьвер с нарезным стволом и унитарным патроном. Я могу сделать шесть выстрелов за несколько секунд, хотя бы два из них попадут в цель размером с апельсин. Заметьте: я – не снайпер и не офицер, обычный мирный человек. А камни в пехоте Дангара носят гладкоствольные фузеи. Они стреляют полтора раза в минуту, и настолько неточно, что на стволы даже не ставятся мушки! Если бы против меня одного вышла дангарская рота, я уложил бы человек десять прежде, чем погиб.
Генерал склонил голову:
- Вы правы. Полностью правы, маэстро. Наше оружие намного превосходит дангарское, а наши солдаты – опытнее и отважнее камней. Как раз в этом и состоит угроза.
- Простите?..
- Я покажу наглядно.
Расчеты уже вернулись к орудиям, все ждали только приказа генерала, чтобы возобновить стрельбы. Командиры расчетов в ожидании смотрели на Дезерея. Он встал и скомандовал:
- Четыре бочки на южном краю стрельбища. Картечь. Огонь по готовности.
Командир батареи криком повторил приказ, эхом отозвались командиры расчетов:
- Кар-рртечь! Зар-рряжай!
Заряжающие швырнули в стволы бумажные брикеты с порохом, забили шомполами, зарядили картечные гранаты, дослали шомполами, вставили фитили.
- Цель – четыре бочки на южном краю!
Корректировщик нацелил на бочки оптический прибор и сообщил данные для прицела.Наводчики покрутили рукояти на лафетах, пушки повернулись к цели жерлами стволов. Наводчики подняли руки, сигнализируя готовность. Командир батареи кивнул:
- Огонь.
Командиры расчетов выкрикнули:
- Огонь!
Вспыхнули факела в руках стрелков.
- Пли!
Факела коснулись фитилей. Батарея изрыгнула картечь. Хвосты дыма выплюнулись из стволов, пушки дернулись назад под силою отдачи.
Секунду спустя бочки разлетелись на куски. Первые же выстрелы разнесли их в щепу, облако древесных осколков взметнулось над землей. Новые попадания пришлись туда же, дробя щепки еще мельче: в труху, в серый туман.
Последнее орудие откатилось после выстрела. Упала тишина. Уничтоженное вещество бочек пылью оседало наземь.
- Тысяча чертей… - выронил Фернан.
- Потрясающе!.. – молвила Беатрис, блестя глазами от восторга.
Альваро сказал:
- Простите, генерал, но ваш пример доносит обратную мысль. Выучка и меткость батареи – невероятна!
- Пример не окончен, - произнес Дезерей. И громко, чтобы слышали расчеты, прокричал: - Воины Лаэрты! Ответьте на вопрос! Что будет, если на нас нападет империя Дангар?!
На миг солдаты замешкались, а потом грянуло:
- Разобьем их! Смерть камням! Слава Каталии! Слава!
- Вот видите, - сказал Дезерей и мрачно опустился на место.
Альваро, Фернан и студентка обменялись взглядами. Даже Беатрис, при всем своем уме, не поняла, что имел в виду генерал. Она и спросила:
- Сеньор, простите… разве это плохо, что наша армия верит в победу?
- Хорошо, - выдавил Дезерей. – Очень хорошо.
- Но тогда…
- Вооруженные силы Каталии – двести семьдесят тысяч человек. Из них половина – снабжение и тыловые части. Сражаться будут сто сорок тысяч: сорок – на море, сто – на суше. Кайзер пошлет по суше миллион. Наши воины отважно отразят атаку, Дангар потеряет полмиллиона, а мы – каких-нибудь пятьдесят тысяч. Потери один к десяти – это достойно мифов и легенд. Славься, Каталия!.. Но потом кайзер пришлет еще один миллион. Что вы тогда будете делать, сеньорита?
Беатрис смутилась и опустила глаза. Генерал тоже смутился:
- Простите, что омрачил вас. Сочиняйте книги о любви и молодости, не трогайте войну. Это слишком страшный предмет, чтобы о нем писало столь светлое создание.
Альваро спросил:
- Генерал, вы боитесь дангарцев?
Габриэль Дезерей пожевал губу.
- Маэстро, коль желаете написать обо мне… К счастью, я много лет вел дневники. Пришлю их вам, возьмите любой материал, который сочтете ценным. Но пообещайте, что поместите главное в центр внимания: генерал Габриэль Дезерей боится армии Дангара. Не потому, что генерал – трус, но потому, что Дангар – страшен. Маэстро, заставьте читателей бояться! Я знаю, вы сумеете. И это – лучшее, что вы можете сделать.
После пугающего пророчества беседа откатилась к более приятным темам. Продолжались стрельбы. Беатрис допрашивала генеральского адъютанта обо всем, что связано с работой батареи. Альваро беседовал с Дезереем о житейских делах: семье и здоровье, успехах по службе, планах на будущее. Каталиец, поднявшийся выше браслета обреро, обычно полон амбиций и планов. Какой мастер не хочет стать доном; какой дон не мечтает стать алленом! Но генерал не сказал о будущем ничего, кроме намека, что военная эсфера поднимет за Высоким Столом один непростой вопрос. Зато о людях – жене, детях, подчиненных по службе – он говорил тепло и даже с легким оттенком грусти, будто находился далеко от них.
Альваро спросил Дезерея: поддерживает ли он связь с товарищами по солантийской экспедиции? Генерал отозвался о них наилучшим образом, однако - увы, он видит кого-либо из них не чаще раза в год. Слишком уж разошлись их судьбы. С грустью прочел в газете о смерти доктора – и даже не смог вырваться на похороны… Альваро посетовал: к двум следующим героям книги сложно будет подступиться. Рекомендация от генерала очень помогла бы войти в контакт. Дезерей отказал: сейчас это – чужие ему люди; уже полгода он не видел никого из них. И, как бы извиняясь за резкость, пообещал скоро прислать дневники.
Когда окончились стрельбы, друзья совершили прогулку по укреплениям. Генерал с адъютантом составили им компанию, и Беатрис выяснила отличие между эскарпом и контрэскарпом, а также - между казематом и редутом. Но мысли Альваро были заняты совсем иным предметом…
Приблизился вечер. Генерал предложил друзьям заночевать в Ортияре, но Фернана ждала Люсиль, а Беатрис не предупредила отца. Так что они поблагодарили Дезерея, сели в машину и двинулись в обратный путь. Когда укрепления остались за спиной, Альваро взял у друга блокнот с записями. Не читая, он пролистал на чистую страницу и написал:
Имя Габриэля Дезерея стояло в журнале учета пациентов. Это он, Дезерей, пил с доктором чай. Это у него Хуанес выхватил стакан с водой, когда обжег язык.
Альваро передал блокнот Фернану и приложил палец к губам: пиши, а не болтай; студентке знать не нужно. Фернан прочел, лицо вытянулось. Подумал, написал ответ:
Об этом и размышлял Альваро весь последний час. При известной хитрости генерал мог налить яд в собственный стакан с водой, а потом каким-то способом подсунуть доктору. Благодаря этой находке он мог надеяться выйти сухим из воды: скрыть сам факт убийства, выдав его за несчастный случай…
Но нет, ерунда! Все упирается в белую землю. Мог ли генерал Дезерей убить человека? Разумеется, он же военный. Но убить вот так?! Поправ не просто законы, а самые священные табу, плюнув в лицо Первому Судье. Наказание за это будет чудовищным! И даже не в страхе дело, а в том, что генералу просто не пришла бы такая мысль. Ни одному честному каталийцу – не пришла бы.
Добавил:
Когда он снова отдал блокнот другу, студентка сказала:
- Вместо того, чтобы бестактно переписываться за моей спиною, не скажете ли мнение о главе?
- Лучше бы спросили генерала, раз ваши взгляды на литературу так похожи.
Беатрис не нашлась с ответом и сделала вид, будто любуется природой. А полюбоваться было чем. Пологие склоны гор покрывали сочные зеленые луга. Паслись отары овец, издавая мелодичный звон колокольчиков. Тут и там белели крестьянские домики, обмазанные глиной. Возле каждого рос небольшой оливковый сад. Под сенью деревьев стояли лавки и столы. Как раз сейчас семьи собирались к ужину. Веселая детвора, опрятные женщины в платьях и платках, мужчины с таким степенным видом, будто это не обычный ужин в деревне – а торжественное действо.
Крестьяне выглядели настолько довольными своей жизнью, что Альваро невольно вспомнил бунтарские монологи Фернана. “Мир несправедлив, бедные люди страдают, паразиты наживаются на чужом поте...” Да-да, конечно.
- Дружище, взгляни-ка на жителей этой деревни и скажи: они кажутся очень несчастными?
Прежде Фернана с ответом встряла Беатрис:
- Я думаю, что у каждого человека своя мера амбиций. Одни хотят малого, и малого добиваются, зато живут очень спокойно. Другие – такие, как вы и я, - жаждут достичь высот. Их жизнь полна волнений, зато их ждет слава и успех. Как говорится, умение – ключ!
Альваро дал ей выговориться, затем повторил вопрос:
- Так что же, Фернан, как поживает твоя теория об угнетенных Трех Быках?
В ответ Герейра сказал:
- Похоже, за нами следят.
Он не отрывался от зеркальца заднего вида. Беатрис тоже поглядела в зеркало, а Альваро просто обернулся. За ними, отставая ярдов на триста, ехал зеленый паровой экипаж. В кабине был только один человек: шофер в фуражке, кожаной куртке и огромных очках.
- Что тебя насторожило?
- Он едет так уже давно. Не отстает и не обгоняет, а держит дистанцию.
- И что же? Просто едет в ту же сторону, что мы.
- И с точно такой же скоростью…
- Проверим, - решила Беатрис и дала больше пара на колеса.
Стоит сказать: она и прежде не скромничала по части быстрой езды, ветер свистел в ушах. А уж теперь выжала все до предела… Но вместо того, чтобы полететь птицей, машина издала кашель и бульканье. Потом звук сменился жалобным шипением, и скорость начала падать.
- Что?.. – Беатрис глянула на приборы и в сердцах хлопнула по рулю. – Ах, нет же, нет! Каналья!
- Что случилось?
- Кончилась вода…
Теперь уж ничего не оставалось, как перекрыть воздух и погасить огонь в топке. Несколько минут прокатившись по инерции, машина встала на обочине дороги. Так называемый преследователь в зеленой повозке промчался мимо, даже не взглянув на них.
- Будь я менее благороден, - сказал да Силва, - я бы отметил сейчас, как важна роль воды в паровой машине, и как заблуждается девушка, считающая себя всезнайкой, но забывающая залить воду. Но я человек великодушный, потому только спрошу: чем мы можем помочь?
Беатрис вышла из кабины, сняла и бросила на сиденье очки. Вместе с очками слетела вся дерзость. Перед Альваро стояла хрупкая и несчастная девушка.
- Простите, маэстро, это так глупо… Почему я не вспомнила про воду?
- Никто из нас не вспомнил! – кинулся утешать Фернан. – Все трое глупы в равной степени.
Альваро не разделял этой мысли, но тоже сжалился над Беатрис:
- Будет вам, сеньорита. К счастью, вода – не золотой песок. Мы с Фернаном пойдем и наберем ее где-нибудь.
- Если бы… - вздохнула Беатрис.
Открыв багажник, она достала ведро.
- Есть только одно. А нужно залить десять…
- Значит, сходим десять раз! Ну же, где тут живительный родник с кристальной, журчащей… хм… освежающей…
Энтузиазм писателя сошел на нет, когда он огляделся по сторонам. Машина успела укатить от деревни. Ближайший домик остался почти в миле позади и выше по склону. Рядом с дорогой не было ничего, кроме пожухлой травы да камней. Ясное дело: деревню построили около родника. Значит, до него топать почти милю, и еще милю – обратно. И так десять раз.
- За дело, друг! – Фернан, бодрясь, хлопнул в ладоши. – Раньше начнем – раньше окончим. Попросим у крестьян второе ведро – справимся вдвое быстрее.
- Всего-то за пять ходок. Это внушает радость… Может, лучше подождать другой экипаж?
Они помолчали, слушая: не донесется ли отзвук паровой машины? Стояла кромешная пасторальная тишь. Ритмично, с издевкой, цвиринькал сверчок.
А солнце уже опустилось за горы, дорогу накрыла ночная тень. Беатрис сказала:
- Сеньоры, я не знаю, что еще делать… Давайте переночуем в машине. Утром здесь точно проедут другие люди.
- Сеньорита, ваша матушка будет резко возражать против вашей ночевки в машине с двумя мужчинами, один из коих даже не женат.
Беатрис поджала губы:
- Моя мать – воплощение эгоизма. Она вспоминает о дочери лишь тогда, когда хочет кого-нибудь высмеять или над кем-либо возвыситься. У вас с нею, маэстро, есть нечто общее… Я живу не с матерью, а с отцом. Он – добрый и чуткий человек, - простит мне ночевку в машине.
- А кто он, если не секрет?
- Дон Энхаль, судья первой ступени.
Альваро с Фернаном переглянулись.
- Нет, сеньорита, мы никак не можем себе позволить компрометировать дочку добрейшего судьи!
- Но в чем беда? Вы – на заднем сиденье, я на переднем…
- Нет, даже не думайте. Чуть раньше я видел указатель: в полутора милях впереди есть постоялый двор. Идемте ночевать туда.
Девушка сказала:
- Ступайте, коли желаете, но я останусь в машине. Дорога идет через серые земли, тут позволено воровство. Брошу машину – ее угонят.
- Кто? – полюбопытствовал Альваро.
В ответ прозвучал голос сверчка. Да еще мышь-полевка юркнула через дорогу – иных возможных угонщиков не наблюдалось.
- Не хочу рисковать, - отрезала Беатрис.
- А также хотите наказать себя за воду.
Она признала:
- И это тоже.
Тогда Фернан нашел решение проблемы. Снял машину с тормоза, обошел сзади, уперся в кожух парового мотора, подналег – и экипаж стронулся с места.
- Беатрис, садитесь за рулем, а мы будем толкать! Так и доедем до гостиницы.
Машина покатилась неожиданно легко, почти без усилий. Толкая ее, Альваро стал думать о том, как хорошо быть разносторонним человеком. Он – не только талантливый писатель, а и сильный великодушный мужчина, готовый помочь девушке в беде. И его мускулы достаточно развиты, чтобы запросто двигать экипаж. Вот наглядный ответ всем, кто считает людей искусства хилыми созданиями! Когда да Силва сядет писать мемуары, нужно будет обязательно отразить в них эту сцену.
Как вдруг случилась некая перемена, почти незаметная в темноте. Дорога, что прежде имела легкий уклон вниз, перегнулась и столь же плавно пошла вверх. Внезапно машина утратила всякую охоту к движению. Альваро даже заглянул в кабину: не включила ли тормоз коварная студентка?.. Вскоре он взмок до исподнего, потом захрипел от одышки. Казалось, он толкал не экипаж, а самую большую бомбарду крепостной батареи… причем на лафете без колес.
- Как ты, друг? – спрашивал Фернан.
Альваро отвечал:
- Эх… уф… - и утирал ручьи пота с лица.
В какой-то момент он пришел к решению: сцену «великий писатель толкает экипаж» нужно исключить из мемуаров.
А потом Беатрис закричала:
- Маэстро, глядите, уже совсем близко!
В ночной тьме показались огни постоялого двора. И оставшееся до них расстояние измерялось не десятками или сотнями ярдов, а мученьями, потом и слезами…
Глубокой ночью они вошли в гостиницу, разбудив управляющего. Тот осветил гостей фонарем и как-то странно поглядел на Альваро. Беатрис покосилась на маэстро – и тоже приняла непонятное выражение лица. С трудом переводя дыхание, да Силва заказал две хороших комнаты. Управляющий сказал: есть очень хорошая свободная комната, даже слишком хорошая для этой местности, правда, всего одна. Поселим в нее сеньориту, а сеньорам предлагается мансарда на чердачке, тоже весьма удобная…
Мансарда была настолько удобна, что Альваро не встал бы в полный рост, не пробив потолок головою. Впрочем, после пытки паровой машиной он и не собирался стоять. Ползком добравшись до лежанки, Альваро обмяк без сил.
Фернан потряс его и зачем-то подал зеркало:
- Дружище, взгляни на себя.
- Чего я там не видел…
- Взгляни.
- О, бездна!
Видимо, толкая экипаж, Альваро испачкал руки сажей, а затем этими же руками многократно утер пот с лица. Чистокровный каталиец превратился в муара, причем муара не с побережья, а из самых темных глубин материка.
Утираясь рукавом, Альваро проворчал:
- Зачем ты взял с собой Беатрис? Я сразу чуял: добром не кончится!
- Вернее сказать, это она взяла нас с собою. Нам было не на чем ехать, как ты помнишь.
- Ты прельстился соблазном быстрой езды, а теперь расплачиваемся мы оба…
- Беатрис – хорошая девушка. Красива, умна, талантлива. И, что не менее важно, способна дать тебе отпор. Не стоит ли тебе подумать, друг Альваро…
Да Силва выпучил глаза:
- О чем - о романе с приставучей студенткой? Нельзя и выдумать большую банальность! Если б мы были героями книги, читатель только этого бы и ждал! Как раз потому я никогда не совершу подобной глупости.
Фернан усмехнулся:
- Сравнить себя с героем книги – весьма разумный способ принимать решения!
- О, вполне! Герои книг обычно поступают умнее, чем живые люди. Но коль тебе неугоден этот довод, приведу другой. Помнишь ли ты, почему я ушел от Малены?
- Она была слишком ревнивой.
- Верно. А как я расстался с Элмой?
- Хе-хе. Она тебя бросила.
- После того, как я на месяц сбежал от нее в другой город! А сбежал я потому, что Элма болтала без умолку, могла за целый день ни разу не закрыть рта. И теперь главный вопрос: чем плохи ревность и болтливость?
- Теряюсь в догадках…
Альваро отчеканил:
- Они! Мешают! Творить!
- Ах, вот оно что!..
- Попробуй написать хоть страницу, если твоя дама постоянно глядит через плечо – не строчишь ли ты письмо другой женщине! Попробуй поработать над книгой, если барышня каждые пять минут спрашивает какую-нибудь глупость! “Хочешь кофе, дорогой?” “А мы пойдем гулять?” “А ты меня любишь?” “Ах, ты уже пишешь… О чем?” И самое прекрасное - решающий выстрел в затылок: “Любимый, как идет работа?” Это после десятка-то вопросов за полчаса!
- Мда уж…
- Фернан, запомни раз и навсегда: я ни за что не смогу жить с девицей, которая мешает творить. А Беатрис – воплощение дерзости, бесцеремонности и желания всюду всунуть нос. Потому, друг Фернан, если я когда-либо подумаю об интрижке с нею - возьми револьвер и застрели меня. Просто застрели без разговоров, как собаку!
Какой-то свет мелькнул за оконцем. Фернан выглянул – и тут же отпрянул от стекла. Тогда выглянул и да Силва. Во двор въезжал зеленый экипаж – тот самый, что ехал следом, а потом обогнал.
- Альваро, пистолет пригодится для иных целей. За нами действительно следят.
Могучий Хофштадт, столица Дангарской империи, стоит на реке Вунде. Весною она, напоенная обильными талыми водами, разливается вширь на целых полверсты и вся кишит баржами, рыбацкими баркасами, колесными пароходами. Но к концу лета обычная в тех краях засуха заставляет Вунду съежиться до небольшого ручья, который можно перепрыгнуть с разбегу. Два миллиона жителей Хофштадта ежедневно черпают из ручья, пока, наконец, не исчезает и он. Каждый год примерно на месяц река пропадает, оставив по себе каменистое русло, усеянное сухими водорослями и рыбьими скелетами. Этот месяц зовется гехай, что означает – священный. Говорят, слезы Сеятеля наполняют Вунду. Когда она высыхает – бог счастлив.
Русло реки пронизывает Хофштадт с севера на юг и в пределах города изгибается коленом. На западном берегу, внутри колена, находится район Шлиссель – ключ ко власти над империей. Тут располагаются десять министерств, генеральный штаб, патриарший собор, казначейство, сокровищница, казармы лейб-гвардии, юнкерское училище, а также - твердыня среди твердынь: звездообразный десятибашенный императорский дворец. От Шлисселя через Вунду расходятся веером шесть мостов, соединяя центр столицы с левобережными районами. Остановим взгляд на одном из них.
Семьдесят лет назад, во времена Чинхарских войн, благостная императрица Августа решила позаботиться о вдовах офицеров. Ее величество любила видеть плоды своей доброты, потому не стала выплачивать вдовам деньги. Она поступила иначе: велела для каждой безутешной фрау построить дом, причем не где-нибудь, а в поле зрения дворца. На южной окраине города выбрали пустырь, хорошо наблюдаемый с дворцовых башен, и развернули строительство. Выстелили площадь по форме подковы, обращенной в сторону Шлисселя, и по периметру поставили стеной к стене дома: узкие, зато трехэтажные. Два этажа отводились для жительства хозяйки с детьми и камнями, а третий – для сдачи в наем. То было очень удачное решение. Вдовы, лишенные кормильцев, получили иной способ прокормить себя. Они без устали славили Августу, а императрица наслаждалась видом дела рук своих.
Однако Чинхарская война затянулась на годы, произведя гораздо больше вдов, чем можно было ждать. Вокруг площади возникло несколько улиц с такими же узкими домами. Каждый был заметен с дворцовой башни. Количество вдовьих домов – а росли они, как грибы после дождя – стало удручать императрицу. Августа велела соорудить большой собор Всеблагого Сеятеля, чтобы скрыть от глаз хотя бы часть Вдовьего района. Это не помогло: собор возводился медленно, узкие трехэтажки – быстро. Тогда Августа перестала выделять деньги на строительство домов. Но офицерские вдовы по старой памяти все равно съезжались в столицу и толпами приходили в Шлиссель молить императрицу о помощи. Женщины стирали колени о мостовую, дети хором рыдали – ужасное зрелище. Доведенная до отчаянья Августа пошла на крайнюю меру: заключила мир. И больше никогда в своей жизни не начинала войн. Покорение Чинхара завершилось только тридцать лет спустя, при ее внуке. А в южной части Хофштадта остался район, прозванный Витвен – то бишь, Вдовий. В каждом доме этого района сдается этаж, комната или угол. Это скромные, но приличные жилища, любимые учителями, счетоводами и обедневшими дворянами. В одном из таких домов, смотрящем окнами на глухую тыльную стену Всеблагого Сеятеля, квартировалась семья фон Дорт.
Когда после месяца пути Дитрих вошел к себе домой, Мари фон Дорт купала маленького Хайнца. Все делала служанка из камней, а Мари – командовала ею:
- Головку наклони назад! Левой держи под затылок, правой поливай. Тонкой струйкой, еще тоньше! Шайзе, ну кому я говорю!..
Хайнц плакал и сучил ножками, вода расплескивалась, Мари бранилась. Был разгар месяца гехая, чистая вода шла по цене вина.
- Да осторожнее, куда ж ты льешь, безрукая корова!..
В этот момент Мари заметила мужа.
- Здравствуй, любимая, - сказал Дитрих.
Мари окинула его долгим взглядом и заявила:
- Ты грязный. Поди, и вши есть. Не смей тут раздеваться!
- А где же?.. Я домой пришел…
- Сначала ступай в баню, потом сюда.
Так и не обняв жену, Дитрих убрался из дому. Общественная баня в гехай была роскошью, пришлось изрядно раскошелиться. Он попробовал утешиться мыслью: после долгой разлуки ложиться в супружеское ложе, конечно, лучше чистым. Но понял, что постель его скорей пугает, чем прельщает. Отвык он от этого дела, и Мари от него отвыкла. Неизвестно, как все получится… Гораздо больше хотелось другого – услышать хоть пару нежных слов.
Он вернулся домой, чистый и пахучий. Милоша с вещами пока оставил во дворе, а сам, робея, вошел к жене.
- Ну, вот я…
Сын спал в колыбельке, Мари ждала мужа за накрытым столом.
- Здравствуй, Дитрих. Садись, поешь.
- Дай хоть обниму сначала! Сколько не виделись...
Она не стала возражать, он прижал ее к себе. Мари была мягкой и очень непривычной на ощупь. Вместо нежности он чувствовал стеснение и пустоту. Вскользь поцеловав жену и отстранился.
Мари ощущала ту же неловкость, и сходство чувств немного сроднило их. Она оттаяла, улыбнулась:
- Прости, что я так… Внезапно появился, сбил с толку. Но я рада тебе, очень рада!
- Внезапно?.. - переспросил он.
- Прекрасная неожиданность. Я соскучилась по тебе! Скажи: ты надолго?
Он повторил:
- Надолго ли я?..
- Хотя бы месяц отпуска будет?
Дитрих напрягся.
- Ты что, не получила письмо?
- Давно уже, в конце весны. Ты не писал про отпуск.
Это было скверно, и весьма. Зная характер жены, Дитрих послал ей подробное письмо из Лацени, в котором изложил худшую новость – об отставке. Он полагал, что почта обгонит его, и к приезду Дитриха Мари успеет успокоиться. Однако письмо не пришло.
- Любимая, я должен тебе сказать… амм… только умоляю, не расстраивайся…
Она тут же подобралась, ожесточилась лицом.
- Ты мне изменил?
- Что?.. Нет, конечно нет!
- Трусишь признаться?
- Амм… да не в этом дело!
- Ах, что-то еще?
- Да не “еще”, причем тут “еще”! Есть одна новость, не самая хорошая, но и не совсем плохая. Тут даже есть чему порадоваться. Словом… амм… я в отставке.
Мари не поняла:
- Тебя переводят на новое место?
- Я ушел со службы. Вернее, меня отставили.
Дитрих собрался с духом и рассказал обо всем, что случилось. То есть - почти обо всем. Как и на допросе, он скрыл маленькую долю правды.
Жена сухо спросила:
- Верно ли я поняла: тебя выгнали с позором?
- Ну, что ты говоришь, какой позор! Я совершил подвиг, спас батарею!
- Я не о том спросила! Тебя отставили без выходного пособия, верно?
- Да, но это на время следствия. Когда оно завершится, меня либо восстановят на службе, либо выделят пособие.
Либо расстреляют – имелся и такой вариант. Но об этом Дитрих промолчал.
- А когда окончится следствие – можешь сказать?
- Должно быть, скоро. Поймают тех камней, допросят, получат подтверждение всех моих слов.
- А их скоро поймают?
- Уже давно должны были! Слыханное ли дело – чтоб камни убежали насовсем!
- Должны были давно, но еще нет? Тогда, может, и вовсе не поймают?
- Да как это возможно!
- Проще простого! Они из Олландии двинули в Мергану! За месяц-то можно дойти пешком. А из Мерганы их уже не вернешь!
- Ну, вряд ли… Хотя, может и так…
- И что тогда? Так и останешься под подозрением? Следствие затянется на год?
Дитрих огрызнулся:
- Да откуда мне знать?! Я ж не коготь кайзера!
- Не знает он, видишь ли! А жить нам на что – знаешь?
- Придумаем что-нибудь…
- Что придумаем, скажи на милость?!
- Ну, сбережения…
- От силы до зимы. А дальше как?
- До зимы еще долго. Может, решится со службой.
- А может, и нет!
Он взял жену за руки.
- Послушай… Ну, послушай же. В этом есть и светлая сторона.
- О, неужели! Как любопытно!
- Все время, пока шли бои, меня терзала совесть. Мы перебили, искалечили множество людей, и не только военных. Плютву закидали бомбами, разнесли полгорода. Десять тысяч олландцев заклеймили в камни. Мне было стыдно участвовать в этом! Грязно, жестоко, грешно… Хорошо, что теперь я не обязан!
Мари даже не попыталась понять.
- Стыдно ему! Что твои жена и сын будут голодать – это не стыдно? Что померзнем зимой, что Хайнц помрет от простуды – не стыдно, да?!
- Уймись же! Никто не помрет, найдем средства!
- Что ты найдешь! Мне самой придется… И так уже привыкла, год без тебя, но хоть деньги шли… Теперь и их не будет…
Накрутив себя до предела, Мари разрыдалась. Дитрих попробовал обнять, жена вывернулась из рук и убежала в спальню. Скоро он услышал, как Мари плачет с Хайнцем в унисон.
Он проглотил комок в горле, хлебнул шнапса натощак. Затолкал в себя невкусный холодный ужин. Долго смотрел на дверь спальни, все надеясь, что жена выйдет с миром. Она так и не появилась. Поручик горько вздохнул и побрел во двор за Милошем.
В одном ему повезло в тот злосчастный день: на лестнице он встретил хозяйку дома. Без этой встречи он, пожалуй, взял бы денщика в ближайший кабак. Вместе напились бы до полной непристойности, и вернулись среди ночи, отвратные, как свиньи. Милош – еще и грязный: ему-то денег на баню не досталось. Увидев их, Мари закатила бы такой скандал, что прежний показался бы милой забавой.
Но на лестнице поручику попалась фрау Гизеке – белая ворона в стае квартирных хозяек. Фрау Гизеке была вдовой в третьем поколении: дочерью вдовы и внучкой вдовы. Свой славный род она вела от первых вдов, получивших дома из рук владычицы Августы. Родовая честь наполняла фрау Гизеке достоинством и не давала опускаться до любимого дела квартирных хозяек: ругани с постояльцами. Фрау Гизеке никогда не шпионила за жильцами, не грызла их по пустякам, вроде незапертой двери или следов на лестнице, и даже – подумать! - по праздникам прощала долги за чай.
Имелась у нее и другая светлая черта: фрау Гизеке была убеждена, что Мари фон Дорт скоро овдовеет. Хайнца она звала не иначе, как сироткой; частенько выручала Мари – то водой, то тканью на пеленки. А уж в Дитрихе фрау Гизеке вовсе не чаяла души – по-матерински, разумеется, ведь и возрастом годилась ему в матери.
Внезапно встретив его на площадке, фрау всхлипнула от счастья и стиснула Дитриха в объятиях.
- Славный мой, еще жив!.. Я уж и не чаяла! С весны не было писем…
Он попробовал вырваться – сказал, что во дворе ждет денщик. Двух минут не прошло, как Дитрих и Милош оказались в хозяйской гостиной, за столом, с чайником чаю и бутылкой шнапса. Фрау послала камней готовить ужин для гостей (мало ли, что ужинал! второй раз – не грех!), а сама села напротив и принялась расспрашивать. Дитрих, подавленный ссорой с Мари, больше помалкивал, зато Милош налегал и на шнапс, и на беседу.
- Пока живы, фрау Гизеке. Я аж диву даюсь! Знали б вы, какой был последний бой. Первая же пуля - хлоп командиру в лоб. Он упал, а герр поручик кричит: “Все слушай мою команду!” Я аж за голову схватился. Думаю: все, следующим герра Дитриха положат. Но нет, жив, командует, и как!.. Ядрами – бах! Картечью – шарах! Да так метко, что слов не подберешь описать!
- Ох-ох, - вздыхала фрау. - Сколько ж будет вдовушек-бедняжек… Хорошо, нашу Мари пока милует бог.
- Я вам скажу так: бог ей выделил знатный запас милости. Герра поручика-то отставили от службы. Теперь для фрау Мари нескоро выпадет шанс овдоветь.
- Как же – отставили?
- А за героизм! Слишком он блестяще проявился в том бою. Другие офицеры рядом с ним меркнут и от своей незначительности теряют охоту к службе. Чтобы весь полк не вводить в деморализацию, герра поручика попросили временно побыть в отставке.
- Временно… - вздохнула фрау. - Сколько ж того времени отпущено… Хоть насмотрюсь на вас, славные мои!
Она с упоением глядела, как гости жуют в четыре челюсти.
Потом Дитрих пожаловался, что Милоша некуда пристроить на ночлег: Мари не пустит его на порог из-за грязного состояния. Фрау Гизеке решила проблему сразу двумя способами: выделила Милошу ведро горячей воды, а также лавку в своей комнате для прислуги.
- Поживешь пока у меня, развлечешь моих камней военными рассказами. Пускай знают, как им повезло с мирной жизнью.
Милош ушел мыться. А Дитрих, совсем размякший от женской доброты, позволил себе пожаловаться:
- Видно, жена меня разлюбила. Встретила, как приблудную собаку…
Он рассказал все, как было. Фрау Гизеке посочувствовала:
- Не ценит Мари, что имеет. Молодая, глупая… Придет время – выплачет все глаза, да только будет поздно.
Дитрих сказал:
- Погибнуть, чтобы вернуть любовь жены… Оставлю это как крайнее средство. А нет ли для начала иного способа?
Хозяйка ответила с высоты житейской мудрости:
- Тут нужно суметь отличить. Если она просто злится, то со временем остынет. Отвыкла от тебя – ничего, привыкнет наново. А если именно разлюбила… Тут уж ничто не поможет, кроме чуда.
- Чуда?
- Сейчас, сейчас…
Она порылась в ворохе газет, отодвинутых на край стола, выудила “Светский вестник” и показала Дитриху статью.
Поручик только вздохнул:
- Где баронесса Вальбрехт, а где я. С ее обществом я никаким боком не соприкасаюсь.
- Это только так пишется, что приглашено избранное общество. А на самом деле, большинство приглашений продается. Каждый зарабатывает, как может, в том числе и баронесса. Платишь двести марок – получаешь билет.
- От этого не легче. Двести марок – почти все мои сбережения.
- Ну, тут уж сам думай, славный: стоит того любовь или не стоит… Я бы все отдала, чтоб вернуть любимого. Не двести монет, а все, что есть на свете. Но из тех мест уже никого не вернешь…
Дитриха покоробило от этих слов. При всей доброте, фрау Гизеке слишком любила поминать смерть, даже кичилась близким знакомством с нею. А Дитрих ненавидел вспоминать свои встречи с костлявой, особенно – последнюю. Пистолет, обмотанный плащом, глухой звук выстрела. Спасение придет, но не всем…
Под благовидным предлогом он откланялся, поблагодарил вдову и ушел к себе на верхний этаж.
Мари уже спала. Дитрих поколебался: не лечь ли в прихожей? Но это углубило бы разрыв, который он надеялся залатать. Так что он разделся и осторожно лег на край супружеской кровати, избегая прикасаться к жене.
Ночью она передвинулась ближе и положила руку ему на спину.
* * *
Следующий день Дитрих провел с Мари, чтобы наладить отношения. Выехали на прогулку, покатались в коляске по бульварам, посидели в кофейне. Дитрих дал жене выговориться, а сам помалкивал и только задавал вопросы. Она излила душу. Начала с гневом: “Тебя не было рядом! Знаешь, каково мне пришлось: одной, с младенцем на руках!" Но постепенно истратила злость и заговорила веселее, стала описывать всякие интересные события. “Хайнц встал на ножки со сто первого раза. Знаешь ли, я считала! Два дня он пыхтел, держался за кроватку и пробовал. Сто раз не вышло, а на сто первый поднялся!.. А зимой на Вунде был крепкий лед. Один миллионщик, представь, решил для забавы переехать реку поездом. Прямо на лед положили шпалы, постелили рельсы и пустили паровоз с одним вагоном! Туда проехал хорошо, а обратно – раз, и треснуло. Паровоз нырнул в воду – такой столбище пара поднялся! Вагон тоже утоп. Камни стали нырять, штук десять утонуло, но миллионщика вытащили живым… А в первый день гехая прямо над нами пролетел патриарший самолет. Точно над нашим домом, бывает же такой случай! Очень красивый – весь в золоте, в хоругвях, с колоколами и с хором. Прямо с неба лилось пение и перезвон. Все падали на колени, молились, а Хайнц перестал плакать, показал пальчиком и сказал: “Абурва”. Смешно! “Абурва” - это самолет на его языке”.
Словом, Мари оттаяла, и Дитрих рискнул со своей стороны рассказать пару историй. Выбрал не кровавые, а потешные, из числа армейских курьезов. Жена посмеялась. Полюбопытствовала об Олландии, он описал, как мог. Потом Мари спросила:
- Ну, а какие там женщины?
Дитрих вспомнил неловкую Ольху и аппетитных девушек в очереди у фонтана.
- Да обычные, ничем не особенные…
- Прямо-таки ничем?
- Вот что странно: у них мужчины не ходят по воду, только женщины.
- Девки из камней?
- В Олландии нет камней. Все вольные.
- Очень глупо для вольной дамы – таскать ведра. От коромысла плечи огрубеют.
- И я так думаю.
- Так что же, ты познакомился с какой-нибудь?
- Зачем мне это надо!
Мари пыталась уличить его, но довольно игриво. Может, даже ждала, что Дитрих поддразнит ее описанием какой-нибудь красотки. На такую вольность он не осмелился, зато поцеловал ее руку и признался в любви. Мари ответила, что скучала и ждала.
Дома он подержал сына на руках и поиграл с ним – жена показала, как это правильно делать. Дитрих ушел воевать, когда Хайнцу было два месяца от роду. Никаких чувств к странному кричащему свертку поручик не успел в себе выработать. Он уделил Хайнцу время в основном затем, чтобы порадовать жену. Это окупилось: Мари назвала его хорошим отцом и поцеловала.
А перед сном она спросила – мягко, но с затаенной угрозой:
- Ты же помнишь, что обещал?
- Амм… конечно.
- Завтра пойдешь искать место?
- Ты об этом… Да, разумеется. С самого утра.
Мари обняла его и уснула, не предложив большей близости, чем объятия. Да и Дитрих еще слишком робел перед нею, чтобы страстно желать.
Следующим днем он пустился на поиски.
Переполненный людом Хофштадт требовал для своего существования огромного количества труда. Одно снабжение водой при высохшей-то реке – уже изрядная задача. Затем, Шлиссель – голова всего государства. Десятки тысяч душ заняты его защитой, обслуживанием, обеспечением, увеселением. Далее, столицу наполняют люди различного достатка, от графов до голотьбы. А значит, есть магазины и кабаки, бани и номера, театры и ателье самого разного пошиба, на любой возможный вкус. Не забудем и многочисленные государственные ведомства: полицию, почту, податную службу, архивный учет, пожарную стражу, газетные издания и многое, многое другое.
Кажется, для умного и образованного человека нет никакой сложности – устроиться на работу. Тем более, что место нужно лишь временное, на несколько месяцев, пока Дитриха не восстановят на службе. Если б не настойчивость жены, можно было и вовсе не искать, а пересидеть на сбережениях. “Ну, ладно, отчего бы и нет? Коли ей приятно, то с меня не убудет”, - решил Дитрих и взялся за дело.
Трудности обнаружились немедленно.
Львиную долю дел выполняли камни. Дешевые, неприхотливые и послушные они были идеальной рабочей силой. Всюду, где только можно применить камня, применялся именно он. На долю вольных людей оставались те немногие задачи, для коих требовалось образование или хотя бы грамотность. Меж тем, вольных в столице – пруд пруди! Именно сюда-то и стекаются все вольные, кто ищет лучшей жизни.
Однако беда не только в этом. Дитрих фон Дорт – какой ни есть, а орел. Служить под началом зайца он не мог себе позволить. Это отсекало множество путей. Прекрасно зная математику, Дитрих надеялся получить место счетовода. Но счетоводы требуются в магазинах и ресторанах, в ломбардах и игорных домах, на фабриках и мануфактурах – а большинством таких предприятий владеют зайцы!
Дитрих разыскал несколько банков и пароходных компаний, принадлежащих именитым дворянам. Служба таким людям не запятнала бы его честь… Но и тут возникло препятствие. Барон, владеющий банком, редко сам появляется в учреждении. Всеми делами на месте заправляют наемные приказчики – зайцы. Они, ушастые, будут командовать Дитрихом, отчитывать за ошибки, устраивать разносы! Его коробило при одной мысли. Упорно всплывал в памяти штабс-капитан фон Зейдвист. Даже из его уст сложно было терпеть унижения, а ведь то был дворянин и боевой офицер! Каково же тогда – получать взбучки от ушастых зайцев? Да попросту невыносимо!
Этот путь тоже закрылся перед Дитрихом, и остался лишь один: статская служба. Служить в государевом ведомстве – значит, служить самому кайзеру. Дело, достойное орла! Поручик фон Дорт принялся обходить ведомства.
В каждом учреждении, где имелось свободное место, стояла очередь просителей. По неопытности Дитрих пробовал ее миновать:
- Я пришел не просить, а предложить свои услуги.
- Да, да, здесь таких много. Становитесь в конец, сударь.
Очередь еле шевелилась. В каждом ведомстве – будь то районная управа, почта или ссудная касса - имелся лишь один чиновник, способный принять соискателя на службу. Этот человек всегда звался “его благородие”. Он принимал соискателей редко и нехотя, зачастую вовсе отсутствовал. Никто, кроме его благородия, ничего не решал. Очередь могла стоять часами и днями. Потом, в неожиданный момент, появлялся секретарь его благородия и сообщал:
- Всем расходиться. Место занято.
- Как же так – занято? Кем? Мы ж все тут стоим!
- Не могу знать. Его благородие велел разойтись.
Люди сетовали на жизнь и разбредались по домам, чтобы потом встретиться в новой очереди.
Иногда Дитрих оставлял вместо себя Милоша, но это было рискованно. Его благородие мог выглянуть из кабинета и проредить очередь:
- Уфф, много вас натолпилось, дышать нечем. Так-с, ты и ты – ступай, больно вид неряшлив. А ты кто, камень? Камни не нужны, пошел вон!
Дитрих надевал мундир и пробовал козырять званием:
- Поручик от артиллерии фон Дорт, участвовал во взятии Плютвы. Нет ли привилегий для моего случая?
Привилегий не находилось, а очередь глядела со злобой. Среди соискателей было много мелких дворян, они откровенно завидовали Дитриху.
- У вас уже есть служба, сударь. Зачем сунетесь еще и сюда?
- Я временно отставлен.
- Так и ждите своего времени!
Он стал приходить в статском платье и смиренно стоять, как все остальные. Пробовал коротать время чтением, но не выходило: мешали шум, темень, духота. Для очередей всегда отводился самый тесный коридор ведомства.
Однажды Дитрих достоялся и был впущен в кабинет. Его благородие глянул мельком, исподлобья:
- Ну?..
- Меня зовут Дитрих фон Дорт. Узнал, что вам требуется счетовод.
- От кого?
- Простите?
- А, не рекомендован. Так и говори.
- Амм… Я окончил артиллерийское училище имени Фердинанда с отменными показателями по математике.
- Служивый?
- Командир взвода. Воевал, брал Плютву. Временно отставлен…
- Сразу бы сказал. Временные не требуются. Ступай.
В коридоре к нему подошел белобрысый парень, не раз уже встреченный в других очередях.
- Что, поручик, снова от ворот поворот? Идемте, побеседуем.
Белобрысый отвел Дитриха в ближайшую пивную и поделился опытом:
- Без рекомендаций даже не суйтесь, только время потратите. Очередь – для виду. Место достанется тому, за кого замолвлено.
- Где же взять рекомендацию?
- Знамо, где: у благородий. Есть у вас знакомый губернатор, советник, судья, управляющий? К нему и идите, просите замолвить словечко.
- А если я никого важного не знаю? Как тогда получить место?
- Хе-хе-хе. Уж вы наивны, поручик!
Дитрих обиделся:
- А сами-то что? Тоже вечно по очередям!
- Я с иной целью. Меня, кстати, зовут Франц Фрайбер, а можно просто – Фрафра.
- Дитрих фон Дорт…
- Знаю, знаю! Так вот, поручик, у меня для вас место. Временное, как желаете.
- Правда?.. Амм… вы ищете человека на работу?
- В самую точку! Только это не работа, а одно удовольствие.
- И за него платят деньги? Что же следают делать?
Фрафра ответил. Дитрих переспросил, Фрафра пояснил доходчивей. Дитрих взвился:
- Я орел! Боевой офицер! Как вы смеете!
- А что? У нас и прежде орлы бывали. Самая орлиная работа, если так подумать.
- Вы мне отвратительны, - процедил Дитрих и ушел прочь.
Позднее он видел Фрайбера в других очередях. Всякий раз Дитрих задирал подбородок и отводил взгляд.
День проходил за днем, не давая никаких результатов. Но странное дело: это не огорчало Дитриха, а успокаивало. Чем больше неудач он терпел, тем более правильным казалось происходящее. Один провал или два вызвали бы досаду: «Вот же не повезло!» Но ежедневное методичное унижение не могло быть ничем иным, кроме божьего промысла.
Оставив денщика держать очередь за местом, Дитрих наведался в церковь Сеятеля Неплачущего. Сюда, как и в любой храм, толпами шли камни всех мастей: ездовые, водяные, мешочники, кулачники, стряпухи, поломойки, постельные девки. Старухи-доживалки шепотом бранили всех, кто моложе - за грязные ноги, непокрытые головы, за стояние у алтаря, а то и просто за лень: «Середина дня, нашли время церковничать! Не молитесь - штаны протираете!»
Служитель храма – камень в серой рясе, с изрядным булыжником на шее – приметил Дитриха. Подсунул коробку для подаяний:
- Слезы бога высохли, высохнут и наши.
Поручик бросил в коробку целую марку. Служка согнулся в поклоне:
- Чем могу помочь благодетелю?
- Мне бы помолиться… так, чтобы не мешали.
Служка провел его в боковой придел, к фреске радостного Сеятеля над золотой пшеницей, и нашипел на камней, чтобы разошлись. Сам отступил на пару шагов, стал стеречь покой орла. Дитрих остался наедине с богом.
Трижды он прочел молитву, настроив себя на должный лад. Сеятель улыбался на фреске, воздев руки к небу. Над пшеницей кружили орлы, по полю скакали пушистые зайцы, на скошенных снопах возлежали камни. Все радовались обильному урожаю.
- Господи, я поступил очень плохо, - тишайшим шепотом заговорил Дитрих. – Я… амм… я убил человека… Нет, глупость говорю! Я убил много людей. По меньшей мере пятьдесят погибли от моего приказа. Не знаю, оправдывает ли… можно ли так судить… то были враги, олландские гусары. Они шли в атаку, нас бы изрубили, если б я не дал приказ…
Дитрих помолчал в ожидании ответа. Сеятель молча радовался своей пшенице, так же молча парили орлы меж облаков. Но на душе поручика стало светлее – видимо, бог принял его правду.
- Это не самое худшее, - продолжил Дитрих. – После боя я зас… застрелил еще одного. Уже не врага, а нашего, верующего, божьего камня. Он был предан тебе, боже. И я его… Господи, прости!
Фреска все так же золотилась в безмолвии. Но свет как будто померк, воздух стал душен, горло сдавило.
- Знаю, боже, что ты не простил… Я ищу службу – нахожу только унижения. Отовсюду гонят взашей, предлагают лишь такую работу, о которой стыдно сказать… И я понимаю, господи: все это – правильно! Такова есть расплата за грех. Пока совесть не очистится, не найду я себе места. Так и нужно, господи. В этом твоя забота о моей душе. Я ее чувствую и ценю! Я так благодарен тебе, о всеблагой!
От полноты чувства слезы навернулись на глаза. Дитрих упал на колени и прочел молитву еще пять раз, очищая душу каждым словом. Он ни о чем не стал просить Сеятеля, хотя нуждался во многом: и в деньгах, и в удачном исходе следствия, и – главное – в мире с женой. Но просьба испортила бы покаяние. В конце молитв Дитрих сказал лишь:
- Я готов принять искупление с благодарностью, сколько бы его ни было. Славься, Сеятель!
Когда он обернулся, служка по-прежнему стоял на страже, а камни-прихожане толпились в стороне – ждали допуска к иконе. Очищенной душою Дитрих остро ощутил несправедливость. Он напустился на служку:
- Зачем вы заставили их ждать?!
- Но ваше благородие просили: чтоб никто не мешал…
- Просил от гордыни, поскольку грешен! А вы, служитель церкви, должны были отказать!
* * *
Как только Дитрих пустился на поиски места, отношения с женой стали налаживаться. Вечерами Мари встречала его за накрытым столом, одетая в нарядное платье. Давала подержать Хайнца, потом поручала сынишку заботам служанки, а сама ублажала мужа. Кормила, гладила, расспрашивала обо всем. Дитрих отвечал без жалоб, просто описывал: был там-то - отказали; потом пошел туда-то – не достоялся, закрылось. Мари возмущалась: как так можно с защитником отечества?! Своим гневом старалась его поддержать, будто говорила: «Любимый, я найду силы злиться за нас обоих!»
Потом шли в постель. Разгоряченная злостью, Мари жарко отдавалась ему. Потом, не одеваясь, кормила Хайнца, и укладывалась спать, прильнув головой к плечу мужа. Перед сном чуточку жаловалась:
- Сегодня купила молока, хлеба и свечей. Ушла половина марки. И нашей фрау скоро платить за месяц… Но ничего, любимый, мы со всем справимся. Ты лучший на свете!
И засыпала, обняв его горячей рукой.
Дитрих совершенно ясно помнил, что чувствовал в такие моменты прежде, до войны. Ссоры с женой доводили его до кромешного отчаяния. Зато потом, когда удавалось помириться, когда Мари становилась страстной и ласковой, когда засыпала на его груди – он растворялся в блаженстве. Даже заснуть не мог – лежал с закрытыми глазами и жадно впитывал каждую каплю драгоценного счастья.
Прошел год, наполненный событиями, весьма далекими от нежности. Он снова лежал в постели с Мари и знал по памяти, твердо знал, что должен ощущать любовь. Однако на сердце было иное. Волны настроения Мари, прежде вызывавшие страх и восторг, теперь рождали подозрение.
Мы отвыкли друг от друга – и не диво, целый год миновал. Я за неделю еще не привык заново. А Мари растаяла сразу, как я пошел искать службу. Чувство ли это с ее стороны – или просто поощрение, морковка для осла?
Мари перед сном говорит о тратах. Это же не случайность, а напоминание: не дает мне забыть, что от меня требуется.
Мари злится на чиновников за мои унижения… Вот только за них ли – или за свое безденежье? Она, якобы, мне сопереживает… Нет, неправда: я-то чувствую не гнев, а раскаянье. Мари бы знала это, если б потрудилась услышать. Не мне она сочувствует, а себе самой.
Они собрали и пересчитали все свои сбережения. Вышло двести девяносто три марки. Месяц жизни обходился в шестьдесят-семьдесят – смотря по ценам на воду и потреблению дров. Следовательно, затянув пояса потуже, можно прожить на сбережения почти полгода.
Супруги сделали из этого расчета противоположные выводы. Дитрих воспрянул духом: за половину-то года следствие уж точно завершится! Его восстановят на службе, либо уволят как полагается, с выходным пособием. А унизительные и бесполезные поиски места послужат очищением души.
Но Мари сделалась мрачной: целых полгода строгой экономии! Зиму пережить почти без дров! Как маленький справится с холодом?.. А через полгода – что? Следствие никогда не кончится, это уж ясно!
Дитрих попробовал утешить:
- Все будет хорошо, найду другую службу.
- Уж ты найдешь, конечно! Толку от твоих поисков…
- Это не так-то просто. Могла бы посочувствовать, а не грызть.
- От сочувствия к тебе – никакого проку! Как не было работы, так и нет! А я сижу одна с мелким, света божьего не вижу. Мне бы кто посочувствовал!
Она покраснела и налилась злобой. По опыту Дитрих знал: разговор уже бессмыслен, жена ничего не услышит. Но все же попробовал объяснить:
- Пойми меня, пожалуйста. Все это не так уж плохо. Бог послал мне это во искупление. С каждым днем неудач мне становится легче на душе.
- Ах-ха-ха! Бог послал, уж конечно! Сеятель только и думает: как там Дитрих фон Дорт? Не послать ли ему то, не послать ли ему се?.. Раз так, пусть лучше денег пошлет!
Через силу Дитрих выдавил слова:
- У меня на душе пятно. Я сделал нечто очень плохое.
Мари застыла.
- Кто она?
- Что?..
- Кто твоя девка?!
- Да нет никакой девки! Я говорю о другом!
- Ах, неужели?! Пятно у него на душе. Пропадает целыми днями неизвестно где. В постели – что бревно, лежит и не шевелится. Отвечай: кто она?!
- Послушай. В том бою, когда погиб фон Зейдвист, я…
- Да не морочь мне голову! Как зовут девку? Давно случилось?!
- Я уб… - начал Дитрих и осекся. Понял, что будет: жена высмеет и это, унизит издевкой, не поверит. Но рана его совести была слишком серьезной, чтобы позволить Мари плюнуть туда.
Он сказал:
- Ничего ты не поймешь. Не хочешь слушать – разговор окончен.
- Да я тебя слушаю во все уши! Ты ж сказать не можешь, трус несчастный!
Поручик развернулся и ушел из дому.
Этим вечером Дитрих сделал худшее, что можно после ссоры с женой: взял денщика, пошел и напился. Милош живо одобрил хозяйское решение:
- Наконец-то вы разума набрались! Выпивка на то и дана мужчине, чтобы терпеть женские фортели. Спорить с бабой или задабривать, или увещевать – это все бесполезное дело. А вот примешь хорошенько – сразу жизнь наладится!
Зашли в ближайший кабак и приступили к делу. Поручик только пил, денщик пил и делился мудростью:
- Бабы ненавидят, когда мужья пьют. Знаете, почему? Потому, что шнапс имеет особую силу. Жена может покорить мужа: где накричит, где поплачет, где завиноватит – словом, как-нибудь возьмет под каблук. Но над шнапсом она власти не имеет! Сила шнапса – сильнее, чем бабья. Пока муж под шнапсом, жене с ним не совладать.
- Откуда знаешь? - удивился Дитрих. – Ты ж не женат.
- Раньше был. Потом ваш отец меня купил и к вам приставил, а женка осталась у прежнего хозяина. Так и разошлись.
Дитрих ужаснулся:
- Отчего ж ты раньше не рассказывал? Я б наскреб денег и выкупил твою супругу!
- Да потому и не рассказывал, что у вас доброе сердце. Не ровен час, и правда подкинули бы мне подарочек в женском виде. А на кой мне это счастье? Нет уж, герр поручик, я столько не выпью. Вот стало у вас худо с деньгами – теперь можно рассказать без опаски…
Они выпили за добрые сердца и за мудрость Милоша, и за силу выпивки. Потом Дитрих заявил:
- Скверно на душе… Пойдем погуляем. Хочу увидеть что-то омерзительное.
Забрав с собой початую бутылку, они пошли бродить по улицам Хофштадта. Ноги несли Дитриха в самые мрачные закоулки, глаз выхватывал изнанку мира, обычно обходимую вниманием.
Камни-лопатники ездили телегами по ночным улицам и сгребали обильно рассыпанный за день навоз. Мостовая отчаянно смердела. Сотни тысяч коней наваливали на нее кучи, навоз забивался в щели между булыжников и гнил в летнюю жару.
Посреди сухого русла Вунды кто-то копошился, кто-то ворчал, кто-то стонал. Русло считалось священным местом, многие забирались туда ради благости и успеха в деле. Больные обтирались грязью, чтобы исцелиться; бродяги варили похлебку из водорослей; лишенные ума рыли ямы, чтобы спать в священном грунте. Извилистая ямина русла лежала в полной темноте, потому ее любили также воры и бандиты. Там они пересиживали ночь вдали от городовых – ни одна облава не сунется в русло.
Дитрих пил на ходу и наслаждался мерзостью родного города. На ее фоне он поднимался в собственных глазах, но ощущал в то же время и странную симпатию к уродству.
У Молочного моста под фонарем дежурили девки. Одна бледная, тщедушная подошла к нему:
- Не желает ли добрый господин?..
Ей было на вид лет тринадцать. Конечно же, камень на шее, клеймо на голой руке.
- Мала ты для этого дела.
- Я все умею. Идем со мной, добрый господин.
- Это гадко, - Дитрих стряхнул с себя ее руку. – Думаешь, я лягу с ребенком?
- Ложиться не обязательно…
Он оттолкнул ее и бросил марку.
- Возьми, исчезни с моих глаз!
Она взяла, но не отстала.
- Мой хозяин очень разозлится, если никого не приведу. Пожалуйста, пойдем…
Хмель бушевал в нем. Дитрих сказал жестоко, не смягчая правды:
- Судя по виду, у тебя чахотка. Скоро встретишь Сеятеля. Тебе бы об этом волноваться, а не о хозяйском гневе.
Девка не обиделась, лишь пожала плечами:
- Так поэтому никто и не хочет…
Отвадив ее, Дитрих с Милошем двинулись дальше. Через квартал увидели еще кое-что. На перекрестке валялась дохлая кобыла. Группа камней пилила труп на части и закидывала куски в телегу. Денщик заинтересовался, вступил в разговор:
- Братцы, а что вы делаете с частями?
- Знамо, что: сортируем. Требуху – на псарни, кости – на муку, мясо – ну, коли свежее…
Лошадь смердела так, что выворачивало желудок, однако червей еще не было.
- Свеженькая, только день лежит. В колбасный цех отправится.
Милош сообщил:
- Чтобы вы знали, братцы: у нас в полку вашу работу производила артиллерия. Вот месяц назад: скачет против нас сотня коней. Герр поручик командует: «Картечью - пли!» И двадцать лошадок враз на фарш переработались.
- Так то живые, - возразил камень. – С ними легче…
Дитрих смотрел со стороны и пытался понять себя. Что он чувствует по отношению к этим труповозам, к девкам, к лопатникам? Превосходство? Но оправдано ли оно? Поди, никто из них никогда не убивал человека… А может, напротив, близость? Может, в нравственном плане он столь же грязен, как камни – в телесном?.. Ну, нет. По меньшей мере, два отличия между ними имеется. Первое – дворянская честь. А второе – само наличие этих сомнений. Камни не пытаются стать чище, Дитрих же только об этом и думает. Желание подняться над собой уже ставит человека выше грязи.
- Глядите! – закричал камень.
Гигантское черное нечто заслонило луну. Густая тень накрыла улицу, на вдох испуг сковал всех.
А потом затмение кончилось. Черное тело продвинулось дальше по небу, открыв луну и само подставившись ее лучам. То был трехмачтовый самолет – огромный, как линейный корабль. По ночной поре он шел без огней и колокольного звона, даже без парусов; безмолвным темным силуэтом проплывал над столицей. Лишь белый штандарт лейб-гвардии с ликом Сеятеля колыхался за кормой, а длинный ряд орудийных портов был открыт, подставив лунному свету стволы пушек. От своего безмолвия, от благородной сдержанности блеска самолет выглядел во сто крат более величавым. Благоговение охватило и Дитриха, и камней. Они не сводили с великана глаз, пока тот не достиг Шлисселя и не скрылся за его стенами.
- Чудо чудное! – воскликнул кто-то.
Дитрих согласился: то было чудо.
Они вернулись домой глубокой ночью. Сила шнапса бурлила в жилах поручика. Ни страха, ни робости перед женой он не питал.
- Идем со мной, - велел денщику. – Сегодня поспишь у нас в гостиной.
Вдвоем ввалились в квартиру, разбудили и напугали служанку. Милош остался в гостиной, Дитрих скинул обувь и распахнул дверь спальни.
- Жена! Я вернулся!
Мари пошевелилась, еще не поняв спросонья. Он как был, в одежде, завалился рядом, охапкой подгреб ее к себе.
- Твой муж пришел!
Вот тут она начала соображать.
- Что?.. Ты почему одет?.. И смердишь… Да ты же пьян!
- Ага, жена, я пьян в доску. Помоги раздеться!
Мари вскочила и толкнула его в бок:
- А ну, вставай! Что ты удумал? Не смей лежать в таком виде!
- Амм… это мой дом! Как хочу, так и буду лежать. Давай, раздень меня.
Жена опешила от такой наглости. Замешкалась, растерялась… Вдруг увидела открытую дверь гостиной и денщика, переминавшегося с ноги на ногу.
- Это еще что?!
- Милош, мой денщик.
- Вижу, что Милош! Что он тут делает?! Только его не хватало!.. Черти лысые, да он тоже набрался!
Мари мигом поняла, что бить противника лучше по частям. Надела халат, выбежала в гостиную, обрушилась на денщика:
- Пошел вон, свинья! Пьяная дрянь! И сам набрался, и Дитриха споил. Вон отсюда!
Поручик подскочил к жене:
- Не смей! Милош будет спать у нас.
- Мы решили, что он спит с рабами фрау! Здесь ему нечего делать!
- Кто – мы? Это не мы решили, это решила ты. А я хочу иначе.
- Мало ли, что ты хочешь! В одном доме со мной пьяных свиней не будет!
- Жена, прекрати это. Милош не свинья, а мой денщик. Боевой товарищ, войну со мной прошел. Он будет спать здесь!
Мари уставилась в лицо мужу, наливаясь гневным румянцем, накручивая себя для боя. Потом бросилась в спальню и выхватила из кроватки Хайнца.
- Если так, уйду я!
Прошла мимо мужа, задела стол, разбила чашку. Мелкий открыл глаза и сразу зарыдал. Мари сунула ноги в башмаки, схватилась за щеколду.
- Постой!.. Постой же! – закричал Дитрих.
- Я ухожу, а вы как хотите.
Распахнула дверь, шагнула на площадку.
- Твоя взяла, стой! Мы уйдем!
- Моя взяла? Ты мне одолжения делаешь?!
- Нет…
- Явился пьяный вдрызг и строишь оскорбленного!
- Да я не строю… вернись, пожалуйста…
- Ма-ма-мамааааа! – захлебывался Хайнц.
От всего кошмара поручик почти уже протрезвел. Вытолкал Милоша прочь, за локоть взял жену, осторожно, как шелковую, ввел назад в квартиру. Ощутив победу, она стала добивать противника.
- Гляди: твой сын рыдает! Ты довел! Принеси воду, молоко, пеленки… Нет, не смей прикасаться к ребенку! Дай все мне и уходи. Вернешься, когда приведешь себя в порядок.
Мари села в гостиной. Дитрих, как песик, заметался по квартире, принес одно, второе, третье. Служанка все это время была рядом, но Мари давала приказы только мужу.
- Лягу здесь, на диване. В спальню не пойду, ты испачкал простыни. Иди, принеси подушку.
Поручик помчал за подушкой. На стене спальни мельком увидел зеркало, а в нем – себя: растрепанного, перепуганного. Остановился и зачем-то посмотрел себе в глаза. Вернее, попробовал, но не смог. Столько ничтожности было в них, что взгляд сразу отскочил в сторону.
- Подушку и одеяльце! – крикнула Мари.
Дитрих отклонил зеркало. За ним имелась щель в стене, а в щели – семейный тайник. Поручик выдернул все, что там было, и сунул в карман. Взял подушку с одеялом, принес жене.
- Теперь ступай.
- Хорошо, как скажешь…
- Стой. Поклянись, что такого больше не будет.
- Да, любимая…
- Клянешься?
- Клянусь.
- Если нарушишь, не прощу.
- Я знаю…
Он вышел прочь, унося с собой все сбережения.
Фрау Гизеке долго не отпирала на стук, и не диво – в третьем-то часу ночи. Наконец, открыла, увидела Дитриха, охнула:
- О, господи, что приключилось?!
Поручик протянул ей двадцать банкнот по десять марок.
- Фрау, я хочу купить чудо.
- О чем ты, славный?..
- Вы говорили: рыбалка у баронессы стоит двести. Снимает сердечную боль.
- Ох, горе горькое… Это ж все ваши деньги!
- Не все, чуток осталось. Любовь дороже.
- Славный, ты же понимаешь: рыбалка – ненадежное дело. Может статься, деньги уйдут, а любовь не вернется.
- Знаю. Но вы говорили: будет великий мастер-рыбак. На него одна надежда. Прошу вас, фрау: возьмите оплату и пошлите слугу купить билет.
Хозяйка охнула:
- Да куда же!.. На дворе ночь!
- Сейчас пошлите, очень прошу. Я себя знаю: завтра струшу, захочу откатить. Сделайте прямо сейчас, чтобы возврата уже не было.
Она колебалась.
- А что ж Мари скажет?..
- Неважно, что. Меня послушайте. Мне помирать, а не ей. Станет Мари вдовой – тогда ее наслушаетесь.
Он ударил по больному, фрау Гизеке аж побледнела. Потом нахмурилась:
- Сгущаешь краски… Не надо так со мной, я боюсь этих слов.
Он сунул деньги ей в руку.
- Ответьте: поможете или нет?
- Помогу.
Фрау Гизеке взяла оплату.
Ни усталость, ни ночная тьма не сдержали порыва двух друзей. Ведомые праведным гневом, Альваро с Фернаном сбежали в холл гостиницы — и сразу узрели негодяя. Усатый тип в фуражке и кожаной куртке, с шоферскими очками в нагрудном кармане — вне сомнений, тот самый водитель зеленого экипажа. Он что-то втолковывал управляющему гостиницы.
Только что, в тиши комнаты, Фернан Герейра решительно настаивал на покарании шпиона. Но теперь, перед лицом врага, Фернан вспомнил о своей врожденной интеллигентности и деликатно отошел в сторонку, предоставив действовать да Силве.
Альваро тоже не имел опыта в общении со шпионами. Потому сделал то, что уместно смотрелось бы на страницах книги - схватил прохвоста за ворот и грозно спросил:
- Кто вы такой и по какому праву следите за нами?!
Выпучив глаза, шпион выдавил только:
- А?..
- Кто вас послал?!
- Э?..
- Не прикидывайтесь, будто не понимаете! Вы приехали в зеленой машине?
- Ну, это…
- Вы преследовали нас от самого Ортияра! Мы видели вас ясно, как сейчас! Когда мы заглохли, вы проскочили мимо, чтоб не вызвать подозрений. Но продолжали следить, и вот очутились здесь!
От шпиона явственно несло спиртным. Успел пропустить стакан винца, пока друзья толкали тяжеленную машину. Это взбесило Альваро гораздо больше, чем сам факт слежки. Как несправедливо! Одни страдают, а другие прохлаждаются в таверне!
- Отвечайте сейчас же: кто вы такой?!
- Я этот, ну…
- Ну?
- Мартинес я. Уго Мартинес. А что?
Альваро опешил от такой наглости.
- Вы смеете спрашивать: «А что»?! Да вы шпионили за нами! По какому праву? Кто послал?!
- Э-ээ… - выдавил Мартинес, натужно сочиняя ответ.
Тут распахнулась входная дверь. В холл гостиницы ворвались звонкие крики:
- Счастье и свобода! Счастье и свобода!
Следом за криками влетели двое сорванцов — девчушка и мальчуган. Подбежали к Альваро, выхватили из карманов пару горстей риса и швырнули высоко вверх, обсыпав друзей.
- Счастье и свобода! Поздравьте нас, сеньоры!
Альваро затряс головой, чтобы избавиться от зерен риса. Фернан улыбнулся детишкам:
- Поздравляю, милые. Очень жаль, что у меня нет конфет. А кто…
Дверь снова скрипнула.
- Счастье и свобода! - воскликнула с порога женщина, по виду усталая, но очень довольная, как и дети.
- Ур-рааа! - отозвались мальцы и снова окатили да Силву градом риса.
Альваро бросил:
- Хватит! Дети, ступайте к маме…
- Ха-ха-ха! Сеньор, это же не мама, а тетя Нелли! Все вы перепутали, сеньор!
- Какая разница? Ступайте к тете Нелли, не мешайте нам вести беседу!
Женщина приблизилась и сняла шляпку. С волос упало несколько рисовых зерен, она улыбнулась:
- Счастье и свобода…
- Поздравляю! - отозвался служащий гостиницы.
- Счастливого будущего, сеньорита! - добавил Фернан.
Женщина улыбнулась шире:
- Не по адресу, сеньор. Поздравьте лучше Уго.
Друзья уставились сперва на нее, затем на шпиона.
- В каком смысле?..
Женщина тоже поглядела на шпиона с удивлением:
- Уго, ты им не сказал? У нас же праздник! Надо всем говорить!
- Счастье и свобода! Счастье и свобода! - подали пример дети.
- Я это… - проворчал Уго Мартинес, - я б сказал, но они сразу напали…
Обиженным жестом он оттолкнул руку Альваро, затем сдернул с головы фуражку, из которой на пол посыпался рис.
- Сеньор, я ничего не понимаю, кто за вами следил, я этого ну совсем не знаю. Зато я сегодня развелся с женой! У меня счастье и свобода, между прочим! Истратил разводное право, но оно того стоило. Могли бы поздравить, а не кидаться!
Альваро поскреб затылок.
- Значит, это — ваши дети?
- Мои же, ну а чьи…
- У папы счастье! У папы свобода! - пропели мальцы.
- А кто сеньорита?
- Сестра моя…
В первой зеленой машине сидел только водитель - ни детей, ни сестер. Альваро ощутил себя кромешным идиотом, но по инерции еще спросил:
- Значит, это не вы ехали за нами из Ортияра?
- Ну, сеньор, что мы там забыли?.. Гуляли в Лаэрте, а теперь назад едем...
- К бабушке и дедушке! - подхватили дети.
Краснея от стыда, Альваро прочистил пересохшее горло.
- Кхм-кхм, простите нас, сеньор. Похоже, мы обознались…
- Позвольте один вопрос, - обрел голос Фернан. - А отчего вы одеты как шофер?
- Так я шофер и есть! - Мартинес потряс рукой с зеленым браслетом наемного водителя. - А в чем дело-то? Шоферу и развестись нельзя? Шоферы — не люди, так по-вашему?..
Рассыпаясь в извинениях, друзья ретировались в свою комнату. Дети дали им вслед прощальный залп рисовой картечью.
- Счастье и свобода!..
* * *
Вернувшись в номер, Альваро злился на себя. Надо же было так сесть в лужу! А ведь он изначально не верил ни в каких шпионов! сдуру заразился подозрением Фернана и сделался посмешищем. Одно хорошо: Золотое Перо не видела его стыда… Альваро поймал за хвост эту мысль: Беатрис ничего не видела. Хорошая идея, может выйти сюжетный поворот...
Обрадованный своею находкой, да Силва крепко уснул. А утром, с новыми силами, постучал в дверь номера студентки.
- Беатрис, откройте, важное дело!
Она возникла на пороге, верная своему стилю отличницы: опрятная, причесанная, с карандашом и блокнотом в руке. Сообщила не без хвастовства:
- Я веду дневник. По утрам обдумываю и записываю все важное, что случилось вчера. Это дает много мыслей для творчества!
- А я по утрам сползаю с кровати и пытаюсь добраться до кофейника… Но сегодня я проснулся мигом, едва выглянул в окно. Посмотрите и вы.
Беатрис взглянула – и сразу поняла, что он имел в виду.
- Зеленая машина во дворе! «Черрато 3-5», тот самый!
- Похоже, Фернан был прав: кто-то шпионил за нами. Когда мы заглохли, хитрец проехал мимо, дабы не вызвать подозрений, но потом выследил нас в этой гостинице.
Студентка нахмурилась:
- Что же теперь делать?..
Это был тонкий момент плана да Силвы. Имелась вероятность, что Беатрис поступит так же, как сам Альваро: учинит «шпиону» допрос. Но писатель знал, как застраховаться от этого:
- Беатрис, берите свой блокнот. Пойдем и допросим негодяя. Я все из него вытрясу, а вы запишете ответы.
Только что Золотое Перо сама о таком думала. Но теперь дух противоречия заставил ее возразить:
- Маэстро, не нужно! Это очень опасно!
- Вы не верите в мои силы?! – возмутился Альваро, сжимая кулаки.
- О, что вы, всецело верю! Но мы с вами – люди искусства, а шпион – наверняка, преступник из эсферы Тени. У него может быть нож или кастет, или что-нибудь похуже. Прошу, маэстро, не рискуйте собой!
- Рискует тот, кто нагло следит за мною и моей ученицей!
Беатрис взяла его за руку.
- Если в драке вы повредите кисть, то долго не сможете писать, что станет горем для Лаэрты. А с синяками вы постыдитесь ходить в академию, и я лишусь любимых лекций. Это недопустимо, сеньор. Я решительно запрещаю!
Альваро вздохнул:
- Ладно, будь по-вашему… Предлагаю иной план: соберемся и уедем как можно быстрее. Сбросим шпиона с нашего хвоста.
Магические слова «быстрая езда» подействовали на Беатрис.
- Прекрасный план, маэстро! Через две минуты я в машине!
Потребовалось не две минуты, а все двадцать, дабы разбудить Фернана, одеть Фернана и убедить Фернана, что Альваро внезапно поверил в шпионов.
- Ночью я понял, как ты был прав. За нами точно следят, я это чувствую! Садимся в машину и едем скорее.
- Но зачем?.. Ничего не понимаю… Мартинес всего лишь…
- Мартинес не при чем, но кто-то другой наверняка следит. Его взгляд жжет мне затылок!
Альваро дотащил полусонного друга до машины, забросил на заднее сиденье, сам прыгнул на переднее – и Беатрис полала пар. Заполнив весь двор клубами черного дыма, машина вырвалась на дорогу и понеслась в сторону Лаэрты.
Опьянев от скорости и запаха приключений, Золотое Перо болтала без умолку:
- Сеньоры, подумать только: за нами следят! И я догадываюсь, кто именно! Генерал Дезерей сказал: нужно бояться Дангарской империи. Сразу после этого мы заметили хвост. Это шпион кайзера, никто иной!
- Я не вполне уверен… - робко начал Фернан.
- В целях шпиона? Я тоже пока не уверена, но имею две версии. Либо он хочет выяснить, как мы связаны с генералом и зачем приезжали в Ортияр, либо…
- Осторожно!
Едва не задев крылом лошадь, Беатрис обогнала крестьянскую повозку. Кобыла шарахнулась, с телеги посыпалось сено.
- …либо шпион слышал всю нашу беседу с генералом! Помните, маэстро: Дезерей обещал вам свои дневники? Вот за ними и охотится дангарский агент. А раз он слышал разговор, то входит в ближайшее окружение Дезерея. Это один из его офицеров!
Машина накренилась, войдя в крутой поворот. Фернан стукнулся о дверцу.
- Осторожнее же!
- О, да, нам нужно соблюдать осторожность! Прежде всего, предупредить генерала. Затем, беречь его дневники и не дать шпиону завладеть ими. Я заметила, маэстро, что на двери вашего дома нет замка. Лучше будет, если я возьму дневники на хранение…
Альваро изображал внимание, а сам дожидался ровного участка дороги. Когда впереди показалась миля пути без поворотов, он взял блокнот и карандаш.
- Сеньорита, как честный человек я обязан в первую очередь защитить не генеральскую писанину, а вас. Боюсь, я стал для вас слишком опасным обществом.
- Что вы имеете в виду?
- Я составлю письмо. Прошу, передайте его вашему отцу.
Да Силва принялся писать. Беатрис скосила глаза, чтобы читать через его плечо. Машину она теперь вела наощупь.
- Пожалуйста, сосредоточьтесь на дороге. Я не оставлю вас в неведенье.
И Альваро прочел вслух то, что написал.
Беатрис сникла. Тяжело вздохнула, шмыгнула носом.
- Что ж, маэстро, вы правы… Достойный сеньор обязан поступить именно так…
Она умолкла надолго. Дорога пошла вгору. Машина тоскливо пыхтела и выплевывала клочья дыма, мрачного, как чувства Беатрис.
Да Силва торжествовал. Позорное фиаско со шпионом обращено в триумф. Неистребимая студентка изгнана из его жизни, да так красиво, что не смогла найти ни слова протеста!
Но потом искренняя грусть Золотого Пера тронула его сердце. Доселе она казалась ему полной эгоисткой, неспособной чувствовать что-либо, кроме самолюбования. Похоже, Альваро ошибся. Захотелось как-нибудь ее утешить. Сказать, что первая глава книги не так уж плоха? Это лишь расстроит ее – ведь остальные-то главы Альваро уже не прочтет. Дать надежду, что шпиона изловят, и опасность исчезнет? Но кто поймает несуществующего шпиона! Предложить занятия литературой?.. Да, вот так далеко зашел Альваро в своем сострадании: мысленно согласился уделить Беатрис какое-то время. Не круглые сутки, как она хочет, а, скажем, один час в неделю…
Но это было уже невозможно. Достойный человек должен разорвать контакт, они оба так считали. Пойти на попятную – значило признать себя недостойным. Или намекнуть на романтические чувства, что еще хуже.
Наконец, Альваро сказал:
- Сеньорита, вы не многое потеряли. Я не лучший писатель в Лаэрте, и весьма посредственный наставник.
- Согласна, - буркнула Золотое Перо.
Альваро нахмурился, но продолжил утешать:
- Скоро вы встретите учителя, который любит свое ремесло. А для меня лекции – обуза, с которой я смирился только от нищеты.
- Это заметно, - обронила Беатрис несколько живее.
- Да и генерал Дезерей был прав на счет вас. Вы любите писать серьезно и правдиво, а я иногда жертвую реализмом ради яркости сюжета.
- Мягко сказано, - девушка усмехнулась.
Тут Альваро счел, что проявил достаточно сострадания, и с утешениями пора закончить.
Впереди показалась окраина Лаэрты, и он предложил Фернану:
- Давай заедем к тебе. Люсиль расскажет, чем кончилась демонстрация.
- А также накормит, - проворчал Фернан. – Вы так убегали от этого вашего шпиона, что я не успел поесть.
- Теперь это ваш шпион… - уныло молвила Беатрис.
Альваро объяснил ей, как добраться до дома Фернана. Проехав вдоль Северного сада, обогнув церковь Винсеньи и миновав арочный мост, машина повернула налево и оказалась в районе Обслуги. Тут друзья заметили нечто странное.
На улицах было полно людей, что само по себе не диво для Лаэрты. Но посреди рабочего дня в районе Обслуги люди обычно бегают по делам, утирая пот со лба. Теперь же никто не спешил, все двигались неторопливо и угрюмо, с серьезными лицами. Большинство были одеты как фабричные рабочие: серые холщовые штаны, куртки-безрукавки со множеством карманов. Казалось, люди просто идут на смену, но какая смена начинается в полдень? И откуда взяться фабрикам в кварталах эсферы Обслуги?
Многие шагали прямо по проезжей части, неохотно уступая дорогу машине. На Беатрис и ее паровой экипаж смотрели с плохо скрытой злобой. Тут и там слышалась брань.
Альваро сказал:
- Беатрис, мне кажется, это те самые парни, кого уволили из-за паровых машин. Не знаю, питают они ненависть лишь к самим машинам, или также к их хозяйкам. Чтобы не проверять этого на практике, лучше высадите нас и уезжайте.
Фернан возразил:
- Бедные обреро – такие же достойные люди, как мы с вами, и никогда не обидят девушку. Но вот машина, боюсь, может пострадать. Лучше последуйте совету Альваро...
При первой возможности Беатрис развернула экипаж, и друзья покинули кабину. Альваро тревожно смотрел студентке вслед, пока она не выехала из толпы. Да, людей на улице набралось уже столько, что уместно было звать их толпою. И все они шагали куда-то, увлекая за собой случайных прохожих.
- Куда идете, амигос? – спросил Фернан.
В ответ прозвучало странное:
- Шестой путь. Сегодня они нас заметят!
- А что было вчера? Как прошла демонстрация? – полюбопытствовал да Силва.
Парни в рабочих куртках с неприязнью оглядели его:
- Тебе какое дело, маэстро?
- Идем к Люсиль, она должна знать, - предложил Фернан.
Друзья поспешили к дому семьи Герейра. На ходу Альваро украдкой, избегая смотреть в глаза, разглядывал прохожих. Тут были разные люди: старые и молодые, крепкие и хилые, попадались даже женщины. Помимо фабричных курток, их объединяла еще одна черта: очень скверная обувь. Сношенная, дырявая, подошвы стерты до гвоздей; некоторые люди вовсе шли босиком.
Они бедны, как церковные мыши! – осознал Альваро.
- Любимый! Альваро! – раздался женский крик. - Обернитесь, я тут!
Люсиль Герейра догнала их и схватила за руки. У нее горели глаза.
- Как славно, что вы вернулись! Назревают такие дела! Идемте скорее!
Фернан сказал, что голоден, и впервые на памяти да Силвы добрая Люсиль отказалась накормить мужа.
- Прости, милый, нельзя сейчас. Если пойдем обедать, опоздаем на вокзал.
- На вокзал?.. – удивился Альваро. – Что мы там забыли? И что вообще происходит?
Горячею скороговоркой Люсиль принялась рассказывать на ходу.
Позавчера “наши” – то есть, уволенные обреро - попытались решить свою проблему так, как принято в Каталии: с помощью спора. Они смогли заручиться поддержкой сильного союзника - эсферы Финансов. Банкиры отправили своих представителей в помощь рабочим. Общими усилиями те и другие выступили в Палате Слова.
Противники наших – доны-фабриканты – вовсе не явились на спор. Они прислали вместо себя законников эсферы Права. По слухам, Фатима-аллен лично инструктировала своих подчиненных. Стоит ли сомневаться: наши проиграли.
Но поражение в споре задело их меньше, чем равнодушие фабрикантов. Наши много лет гнули спины на заводах своих донов – а теперь доны даже не снизошли до встречи лицом к лицу! Люди слова говорят друг с другом, а не прячутся за спинами наемников!
Сотни обреро, ожидавших у Палаты исхода спора, пришли в возмущение. Недолго думая, они всею толпой направились в фабричный район, чтобы все-таки вызвать донов на разговор.Но, как выяснилось, фабриканты предвидели такой поворот. Возле оружейного завода дона Бальбоа путь нашим преградили охранники, а также наемные бандиты из эсферы Тени. Они велели нашим разойтись, а получив отказ – пустили в ход дубинки и кастеты. Бандиты тени были столь же опытны в своем деле, как змеи Фатимы – в своем. Наших поколотили и обратили в бегство, за полчаса все было кончено. Когда подоспели газетные репортеры, на месте остались лишь охранники да заводское начальство. Они изложили свою версию событий: якобы, обреро хотели поджечь цех и саботировать важное для всей Каталии оружейное производство. Охранникам ничего не оставалось, как вступить в бой для защиты завода. Репортеры скушали и ушли. Вчерашним утром в газетах появились кричащие статьи о «безумцах с факелами».
И вот тут просчитался уже дон Бальбоа. Лучше б он честно рассказал, как велел поколотить уволенных обреро. Его назвали бы жестоким, но сенсации бы не вышло: хозяева оружейных заводов всегда слыли акулами. Люди поныли бы о том, какие гады «те», и как досталось «нашим» - поныли, да и забыли. Мир несправедлив, что поделаешь…
Но ложь – иная штука. Недаром каталийцы зовут себя людьми слова: сказанное слово, а тем паче написанное, имеет большой вес. Мало этим гадам жестокости, теперь еще и вранье!
В районе Ремесел поднялось возмущение и сразу же выплеснулось в кварталы Обслуги. Эти две эсферы всегда заодно, что родные братья. На сей раз не сотни, а тысячи человек вышли на улицы. Ядро составили вчерашние обреро, разукрашенные синяками. К ним примкнули другие рабочие, а также масса бедняков из эсферы Обслуги. «Три Быка вместе! Три Быка в одной упряжке!» - кричала толпа. Пока что впряглись только два Быка из трех, но и это была силища.
- Я одного не понял, - спросил Альваро, - почему мы идем на вокзал?
- Придем – увидишь! Теперь-то они нас услышат!
Люсиль так торопила друзей, что они вырвались в головную часть шествия. Здесь были уже не только бедняки - многие носили браслеты мастеров. За каждым мастером, как солдаты за офицером, следовали обреро с оружием в руках. Оружием служили по большей части молотки и гаечные ключи, встречались ломики и дубины. Большинство бойцов носили в петлицах желтые ленты. Кого-то мне это напоминает, - подумал Альваро… И тут услышал голос:
- Маэстро, как здорово, что вы с нами!
Оса – студент и юный реформист – вынырнув из толпы, пристроился к наставнику.
- Жаль, вы не видели диспута в Палате Слова! Схватка, достойная легенд. Наши бились, как львы, но силы зла оказались сильнее.
- Что вы здесь делаете? - спросил Альваро. - Вы же из эсферы Искусства.
- Вы тоже, - парировал Оса. - Тут собрались все, кому дорога справедливость!
Да Силва не мог поручиться, что он здесь ради справедливости. Он даже толком не понял, о чем был диспут, с которого все началось. Если кто-то зовет себя “нашими”, это еще не доказывает, что правда – на их стороне...
Но магия толпы очаровала Альваро. Большую часть жизни писатель живет затворником: трудится в уединении, важнейшее дело обсуждает только с самим собой. Пара друзей, тройка приятелей, редактор да бывшая любовница – вот и весь круг общения. А тут огромная масса людей - вдохновленных, горящих общей целью и общим чувством. Диковинное явление! Можно даже назвать это творчеством: они собрались вместе, чтобы творить историю! Альваро захотел быть причастным к чуду.
- Смотрите, вот и пути! Все уже началось!
Рост позволял да Силве взглянуть поверх голов толпы. Дорога, по которой двигалось шествие, пересекала железнодорожные рельсы. Передовой отряд рабочих строил баррикаду – прямо поперек колеи! На пути паровоза выростала куча бревен и камней. В нее воткнули желтый флаг на длинном древке – чтобы машинист издали увидел преграду. Еще один флаг поставили дальше по рельсам, как предупреждение. Рабочие всерьез решили перекрыть движение поездов!
С другой стороны колеи к баррикаде подходили отряды теней и заводских охранников. Очевидно, те самые, что на днях разогнали демонстрацию, с теми же самыми дубинками в руках. Они носили шлемы и черные маски, у многих висели ружья за плечами. Они явились, чтобы снова разогнать шествие, да только на сей раз это было непросто. Теней с охранниками набралось от силы несколько сотен, а обреро – уже пара тысяч, и прибывали все новые. Люди растекались вдоль железной дороги: по одну сторону путей наши, по другую – наемники донов. Лицом к лицу: одни с молотками в руках и лентами в петлицах, другие – с ружьями, да с масками на мордах.
- Будут стрелять? - спрашивали в толпе. Им отвечали:
- Черта с два! Тут серая земля, стрелять запрещено! А в драке мы им покажем!
Противников разделяли рельсы, загороженные баррикадой. Почетные места на баррикаде и вокруг нее достались тем, кто пришел первыми. Затем толпа стала растекаться вдоль рельсов. Чем позже пришли люди – тем дальше от баррикады очутились. Альваро, Фернан и Люсиль оказались в сотне ярдов и не могли слышать голосов. Зато, встав на шпалы и вытянув шеи, они видели происходящее.
Командиры бандитов выдвинулись к баррикаде. Уверенности в них не ощущалось, было их мало, и стояли они внизу. Рабочие смеялись на ними с вершины баррикады, потрясая молотками: убирайтесь, пока целы! Бандиты попытались сказать. Их оборвали свистом и очень ясными жестами указали дорогу. Кто-то из наших швырнул камень на сторону врага. Оттуда не рискнули ответить.
Фернан сказал да Силве:
- Как большинство животных, доны-фабриканты подлежат дрессировке. За плохое поведение нужно наказывать, за хорошее – поощрять. Результат не замедлит появиться.
- Вот только вы наказываете железнодорожников, а не фабрикантов...
- Друг мой, ты не знаешь главного! По этому пути прийдет состав из Бреги с партией паровых станков для дона Бальбоа. Пока дон не выслушает нас, станки до Лаэрты не доедут!
Раздался пронзительный свисток: с севера приближался поезд. Один из обреро побежал ему навстречу с флагом в руке. Машинист дал новый свисток, еще громче первого: “Уйди с дороги, идиот!” Обреро твердо встал на путях и взмахнул флагом крест-накрест: “Стой, пути нет”. Тогда машинист заметил баррикаду и рванул стоп-кран. Колеса издали душераздирающий визг. Металл заскрежетал по металлу, состав пошел юзом, не в силах остановиться. Сигнальщик-обреро отскочил с пути. Локомотив прополз еще изрядное расстояние и замер - в какой-то паре шагов от Альваро. Железное чудовище изрыгало струи пара, над раскаленным его брюхом дрожало знойное марево, огромный железный скребок на морде покрывала не то ржавчина, не то кровь. Между паровозом и баррикадой оставалась сотня ярдов пути. Рельсы, как линия фронта, отделяли строй наших от строя врагов.
Машинист высунулся из кабины, забористо выругался в усы, но больше ничего не предпринял. Все застыло в напряженном ожидании: поезд, обреро, бандиты. Наши выдвинули свой ультиматум. Теперь ответ за донами.
По ту сторону рельс началась возня: кто-то куда-то убежал рысцой, кто-то с кем-то перешептывался. Строго напротив да Силвы стоял громила внушительного роста, чуток перекошенный – правое плечо выше левого. На нем была маска, как и на всех бандитах. Сквозь дырки для глаз он пялился на писателя.
- Почему бы не открыть лицо, сеньор? Неужели вы чего-то стыдитесь? - насмешливо спросил Альваро.
Тот процедил брань сквозь зубы.
Бандитский лидер поднялся на рельсы и прошел вдоль пути, выкрикивая:
- Разойдитесь, или будет хуже! Остановку поездов никто не потерпит! Исчезните, пока не поздно!
В ответ – свист, хохот и ругань.
- Сам иди в бездну! Будем говорить только с доном!
На сторону врага подошел новый отряд. Раздалось фырканье коней и скрип колес, на ту сторону рельс подъехали какие-то телеги. А на стороне наших все собирались и собирались люди. Им никак не хватало места в просвете от паровоза до баррикады. Люди становились в пять, семь, десять рядов, напирали друг на друга, выглядывали между голов. Альваро стоял в первой шеренге и чувствовал людскую мощь за спиной.
- Почему вы в масках?! - крикнул он противникам. - Откройте лица!
Другие повторили:
- Верно! Покажите морды! Маски долой!
Строй противника пошевелился, переминаясь с ноги на ногу. Никто из бандитов масок не снял.
- Мы знаем, что вы прячете: страх! Боитесь нас, куры!
Обреро засвистели, потрясая молотками. Враги невольно подались назад от рельс. Наши сделали шаг вперед, Альваро и Фернан очутились почти на колее, Оса и Люсиль – за их спинами.
Альваро видел: бандиты напуганы, но готовы к драке. Страх ожесточил их. Они набычились, покрепче сжали дубины, пошире расставили ноги. Если свалка начнется – будет очень жарко. Хорошо бы дон Бальбоа явился и решил дело миром! Для обеих сторон – хорошо.
И тут за спиной Альваро люди зашевелились. Кто-то протискивался сквозь толпу в сторону баррикады, басовито крича:
- Расступись! Мор идет!
Да Силва обернулся и заметил этого самого Мора. Сложно не заметить: то был высоченный парень, на голову выше Альваро, и к тому же - с металлической рукой! Не почудилось ли?.. Нет, правда! Всю рука здоровяка, от плеча до кисти, состояла из трубок и шестерней. При движениях она посвистывала, испуская струйки пара из плечевого сустава. Железной клешней здоровяк раздвигал людей со своего пути:
- Раздвинься! Мор идет!..
Впрочем, насилия не требовалось: обреро сами охотно уступали ему дорогу.
- Мор здесь! - радостным хором воскликнули Фернан, Люсиль и Оса.
- Кто это такой? - спросил Альваро, но не успел получить ответа.
Люди потеснились с пути Мора. Один толкнул другого, другой – третьего, а третий врезался в спину Фернана. Друг шатнулся вперед, споткнулся о рельсу и полетел через пути – прямо в гущу масочных. Согнувшись в падении, он ударился головой в живот бандита. Тот, недолго думая, опустил дубинку на хребет Фернана. Герейра крякнул и упал на землю. Бандит принялся пинать его ногами.
- Наших бьют! - заорали обреро и кинулись в атаку.
Лавина людей с молотками в руках хлынула через пути и обрушилась на черных масок.
- Наших бьют! - выкрикнул Альваро, выхватывая револьвер.
Конечно, он и не думал стрелять. Перехватив оружие за ствол, прыгнул на бандита, который избивал Фернана, и огрел по голове рукоятью. Шлем смягчил удар. Бандит отступил, затряс головой. А его сосед – тот громила с перекошенными плечами – ударил Альваро прикладом ружья. Писатель успел вскинуть руку для защиты. Локоть прострелило болью, левая рука повисла, словно плеть. Но револьвер-то он держал в правой! Да Силва со всего размаху впечатал рукоять в лицо бандита. Хрустнуло, кровь брызнула из носа. Громила взвыл, но устоял на ногах и снова нанес удар. Приклад попал в живот да Силве, выбив дух и заставив согнуться. Но в этот миг другие обреро налетели на бандита. Удары посыпались с разных сторон, громила стал отступать, отчаянно отмахиваясь прикладом.
Другие маски тоже пятились. Обреро лупили их молотками, ключами, ногами, кулаками. Бандиты корчились и вскрикивали от боли, но пока еще держали строй. Ударами прикладов отшвыривали от себя обреро, но волна тут же накатывала снова. Рабочие атаковали, кто как мог. Один, низкорослый, пригнулся и бил врага снизу, по коленям. Другой не имел оружия, но изловчился, поймал за приклад вражеское ружье и вырвал из рук. Третий, боясь подлезть под удар, швырнул в голову бандита молотком...
Маски отступали от путей, желтые ленты напирали с азартными криками. Лежащий Фернан оказался прямо под ногами у рабочих – того и гляди, затопчут! Альваро кинулся на помощь, встал над другом лицом к потоку:
- Остор-ррожно, человек лежит!
Обреро налетали на него, чуть не сшибая с ног. Альваро увидел женщину – кряжистую и крепкую, словно мясник. Она тоже стояла посреди лавины и кричала:
- Прекратите, олухи! Отбой! Конец смены!..
Рядом с нею возник железнорукий здоровяк, выкрикнул басом во всю силу легких:
- Кончайте драку! Мор говорит!..
Альваро попытался поднять Фернана, но сразу получил толчок в спину и сам чуть не упал. Дотянулся до Мора, дернул за живую руку:
- Мор, помоги поднять!..
Тот глянул вниз, увидал лежащего. Протянул железную клешню и вскинул Фернана в воздух - легко, словно кошку. Герейра встрепенулся:
- Ой! Что?..
Мор опустил его на ноги, рука с шипением выплюнула пар.
- Стоишь, дружок?
- Нет… - взвизгнул Фернан и попробовал упасть.
Альваро подхватил его и поволок к укрытию – то бишь, к паровозу. Громадный двойной локомотив стоял скалой посреди бури схватки. За ним можно было спрятаться.
Тем временем люди фабрикантов терпели поражение. Многие уже валялись на земле, другиееле стояли на ногах. Вот-вот остатки строя рухнут, и тогда им не позавидуешь.
- Хватит драться! Надо говорит! - кричал Мор, но никто его не слышал в пылу боя.
И тут в тылу бандитов прозвучала хлесткая команда. Маски расступились, открыв две бреши в своем строе. Обреро хлынули туда – и замерли, будто врезались в стену.
Там стояли две пушки! Пушка и еще одна.
А над фитилями уже повисли факела стрелков.
- Нет, быть не может! Это же серая...
- Плиии!
Грянуло громом. Брызнул дымный огонь из стволов.
Альваро в ужасе закрыл глаза. Когда затих отзвук залпа, он услышал вопли, визги, топот ног. Услышал крик канонира:
- Зарр-ряжжай!
Он не смел разжать веки и взглянуть. Залп картечью по людям, в упор! Мясной фарш. Костная мука.
- Очнись! - крикнул ему в ухо Фернан. - Надо зайти за поезд!
Альваро открыл глаза. Смотря только под ноги, на рельсы и шпалы, дотащился до паровоза. В безопасности за огромным чугунным колесом уже пряталась Люсиль. Друзья присели рядом с нею, и она сказала:
- Холостые…
Лишь тогда Альваро рискнул посмотреть в сторону пушек.
На земле перед ними не было ни одного пятна крови. Лежало много людей, но все живые – стонали и потирали ушибы. Жертвы драки, а не залпа. В стволах не было картечи. Какими бы гадами ни были фабриканты, они не посмели пальнуть из пушек по своим, еще и в серой земле. Но даже холостой залп принес им победу.
Многие обреро бежали. Те, кто минуту назад рвались в атаку, теперь сверкали пятками.Некоторые сохранили хладнокровие и поняли, что произошло. Они пытались остановить товарищей:
- Стойте! Это холостой заряд! Там нет картечи!..
- Огонь… пли! - донеслось из-за рельс.
Пушки дали новый залп.
И снова никто не упал замертво. Но сам грохот орудий вышиб из людей остатки силы воли. Бегство сделалось неудержимым.
- Надо уходить, - сказал Фернан.
Он уже очухался от побоев и вполне мог передвигаться. Друзья отошли подальше от пушек под прикрытием состава, а затем свернули в тихую улочку, которая вела к дому Герейра.
* * *
Альваро да Силва не смог признаться друзьям в своих чувствах.
Люсиль хлопотала над мужем, ахала и охала, ставя припарки на его ушибы. Фернан в самых витиеватых выражениях проклинал дона Бальбоа и прочих фабрикантов, и бандитов из Тени, и змей эсферы Права.
- Эти сволочи, - причитал Фернан, - никогда не посмели бы прикатить пушки, если б гадюка по имени Фатима не стояла за ними! Она прикроет их в любом суде! Докажет, что лупить из пушек по людям – это славное дело. С наших еще и взыщут штраф за позов в суд без причины!
- Думают, если холостыми, то можно, - вздыхала Люсиль. - О, Древние, я чуть не померла от испуга! Сердце прямо в пятки ушло!
- Мерзавцы они! Паразиты проклятые! Все между собой сговорились: от военных – пушки, от теней – бандиты, от змеюк – прикрытие в суде, а от фабрикантов – самый дух сволочизма!
Альваро молча жевал вкуснейшую стряпню Люсиль и в нужные моменты поддакивал. Своего мнения он не высказывал, да друзья и не спрашивали, полагая его мысли самоочевидными. Ради всех чертей, что еще можно подумать, когда по людям палят из пушек?!
Но Фернан и Люсиль немало удивились бы, узнав истинные чувства Альваро. А чувствовал он - эйфорию.
Да Силва пережил пушечный залп, направленный против него! Да, залп холостой, но его тело не знало об этом. Ужас был совершенно подлинный – а следом пришла столь же истинная радость жизни! Вдобавок Альваро поучаствовал в драке, и не без успеха. Защитил друга, сломал нос негодяю, крепко получил прикладом, но устоял на ногах. Писатель не подозревал в себе такой доблести. Не только талантлив, а и отважен! Да, Альваро да Силва из рода Флорес – именно таков!
Чтобы не выдать себя, Альваро многократно посочувствовал другу и столько же раз обругал фабрикантов, а затем направился домой. Едва выйдя на улицу, он расплылся в улыбке и подумал: кому бы про все рассказать?
Альваро любил много говорить о книгах, и мало – о себе самом. Но теперь чувство лилось через край, и страстно хотелось поделиться с кем-нибудь. Зайти в кабак, крикнуть: “Всем вина за мой счет!”, и люди ахнут: “Спасибо, маэстро, но каков повод?”, и тогда он выплеснет: “Во имя Древних, только послушайте, что со мной приключилось!”
Или купить букет роз и пойти к Малене. Она, конечно, не забыла да Силву, ведь его невозможно забыть. После часа примирительной страсти она начнет сыпать вопросами, и Альваро будет только рад: “Да, дорогая, расспроси меня, я столько расскажу!”
Или у себя, на улице Фуко, созвать на вечеринку всех соседей. Люди искусства в его квартале отлично знают друг друга и часто заявляются в гости. Художник приходит похмелиться и одолжиться деньгами – художник обязан быть нищ и пьян, иначе не сотворить шедевра. Скрипачка приходит жаловаться на альтистку и дирижера – нет более обидчивых людей, чем музыканты. Пара поэтов, презирающих друг друга и потому делящих одну квартиру, взывают к Альваро как к третейскому судье в спорах об искусстве… Итак, сейчас он пешком дотопает домой и позовет всех соседей на славную вечеринку! Изысканное общество, отменная выпивка почти без закуски, блестящий рассказ о его приключениях, а потом – жаркие споры о творчестве, об источниках вдохновения, об отношениях между автором и героем… Прекрасный способ провести ночь!
Но тут его фантазии разбились в пыль о грустный факт: в кармане не было ни песо. Ни на букет, ни на выпивку, ни даже на извозчика. Не выйдет угостить не то что всех в кабаке, а даже себя самого. О вечеринке с соседями тоже нужно забыть. И к Малене идти не стоит. Она-то примет и без денег, но явиться к ней в нищете – все равно, что унизиться и признать себя жалким.
А что значит: “признать”? Ведь он жалок и есть! Избит, карманы пусты. Только что бился в уличной драке, причем на стороне босоногой голотьбы. Брюхо и локоть болят до сих пор, особенно локоть. От бедности предстоит побираться: пить в долг, питаться от доброты Люсиль, носить старую одежду. И так – пока не напишется книга. А что, если не выйдет? Если не хватит умения изобразить живых, а не вымышленных людей?..
С каждым шагом настроение Альваро менялось так же, как меняется цветущий сад, накрытый внезапным снегом. То, что прежде радовало взгляд, теперь внушало печаль и тоску. Эйфория опала, как пожухлые лепестки роз. Подходя к дому, Альваро уже думал лишь об одном: со времен богатства – столь памятных, но уже невозвратных – в погребе осталось несколько бутылок кадриса. Нужно распить одну из них наедине с собой, перечитать черновики книги и попытаться рассмотреть в них что-нибудь интересное...
Он жил в белом районе, бояться здесь было решительно нечего. Механического замка на входе в его дом сроду не водилось. Альваро нашел дверь закрытой неплотно и не ощутил удивления. Любой мог зайти, пока его не было: может, поэты искали его, чтобы прочесть вслух очередное уродство; может, скрипачка наведалась порепетировать – в холле у да Силвы прекрасная акустика… Альваро вошел, затворил за собою, спустился в винный погреб за бутылкой. Затем поднялся в кабинет и выдвинул ящик стола. Там лежали заметки о странной смерти доктора Хуанеса. Хорошо бы найти в них нечто интригующее, способное увлечь читателя...
Альваро хмыкнул: интрига тут, действительно, имелась. Обложка странно топорщилась, в тетради лежало нечто твердое, продолговатое и, похоже, влажное: по обложке расплывалось пятно. Он ничего подобного здесь не оставлял.
Альваро раскрыл тетрадь и в первый миг, прежде всякого чувства, успел подумать: жанр изменился!
Потом попятился от стола, зажав рот руками.
Прошло столько времени, что колодец Рэда достиг глубины в двенадцать ярдов.
На третьем ярде состоялась памятная драка в землянке, и бригадир подал жалобу. Не мог не подать: каждый встречный офицер видел его обваренную рожу. Рэду назначили двадцать кнутов. Лично фишмайстер Йориксен с помощью словаря огласил приговор и добавил, что смягчил наказание как мог. За порчу имущества рыбацкой гильдии, каковым имуществом является бригадир, камню положено от двадцати до пятидесяти ударов, при этом допускается отмачивание плетей в соляном растворе.
Рэду дали только двадцать, не соленых. Привели в храм, раздели, положили пузом на алтарь. Служитель церкви прочел молитву. Сержант охраны отдал приказ солдату, и тот привел приговор в исполнение. Немного крови пролилось на алтарь, служитель растер ее по камню со словами молитвы. Потом обработал раны Рэда и сказал:
- Зорге ум дихь.
Следующий день каталиец провел в постели. С трусливым видом бригадир запретил его кормить. Сиплый камень жестами пояснил, что это не произвол, а исполнение закона: кормят лишь тех, кто работает. И кнуты – тоже по закону, каталиец не должен злиться.
Позже сам бригадир подошел к Рэду и задал вопрос. Впервые - лично, без посредника. Изобразил кашель, опухоль в груди, мертвеца, могилу. Рэд подтвердил:
- Да, умираю. Осталось месяца два.
После этого отношение бригадира изменилось. Он стал откровенно бояться Рэда: ведь каталийцу нечего терять! Но и помрет каталиец скоро, так что можно дотерпеть, а не лезть на рожон. Как только Рэд вернулся к работе, ему позволили есть за общим столом, и порции были равными для всех.
На четвертом ярде колодец Рэда стал так глубок, что спускаться приходилось по веревочной лестнице, а поднимать ведра земли – на тросе через блок. Встал вопрос: кто будет опустошать ведра наверху? Самому вылазить каждый раз – замучаешься! Рэд попросил Якку о помощи. Между ними уже сложилось некое взаимопонимание, и Рэд смог изложить мысль: “Ты, Якка, часто куда-нибудь уходишь: то за фигуркой, то за табаком, то с кем-то поболтать. Я остаюсь один – значит, сам себя стерегу, выполняю твою работу. Давай и ты, пособи мне с моей”.
Якка возразил: “Сильно хитрый, каталиец? Если буду возиться с твоими ведрами, то времени на фигурки не останется!” Рэд напомнил, что сам фишмайстер уповает на колодец. Без помощника работа пойдет в три раза медленней, и Рэд помрет прежде, чем закончит. Тогда прощай надежда Йориксена. Якка побурчал, но согласился помогать.
На пятом ярде выпал глубокий снег. Рэд получил на складе валенки, рукавицы и шапку с ушами. Теперь он намного меньше мерз, хотя стужа и сделалась крепче.
В землянке тоже стало уютнее: толстый слой снега на крыше отлично сохранял тепло. Болезнь, кажется, немного ослабла, предложив Рэду прожить лишний месяц или два.
На седьмом ярде Рыжий Шульц отморозил правую ступню. Его забрали на операцию и отняли пальцы. Потом он трое суток орал и бился в лихорадке. Еды ему не давали – закон. Рэд сам наполнил миску и поднес больному, но тот отказался есть из страха наказания. На четвертые сутки натянул валенок поверх окровавленной повязки и поплелся на цуштанд.
Когда Рэд копал двенадцатый ярд, в поселок прибыл еще один фишмайстер. Рэд издали видел его приезд. При нем было трое камней, на нем была песцовая шуба. Сокол и Йориксен поклонились ему, а новый фишмайстер вместо ответного поклона протянул им документ.
Так миновали двенадцать ярдов, а на тринадцатом в яме проступила вода.
Давно уже не было ни корней, ни смерзшегося грунта. Рэд привык, что копается легко, и вдруг удивился: лопата потяжелела. Что за дела? Пригляделся – понял: земля стала мокрой! Не от снега, что насыпался в яму, а сама по себе! Он вырыл еще фут – и вода захлюпала под ногами. Якка сверху тоже заметил и обрадовался.
Отмораживать ноги, как Шульц, Рэд не собирался. Сделал в стенках колодца пару выступов, положил на них доски и копал дальше, стоя на сухом. За два дня углубился настолько, что ведро свободно ныряло в воду, даже не задевая дна. Тогда Рэд вылез и сказал:
- Готово.
Якка для проверки опустил ведро, зачерпнул, поднял воды. Согласился:
- Генуг.
Предложил Рэду выкурить трубку, тот не стал отказываться. Якка спросил нечто вроде: “Волнуешься, каталиец?” Рэд ответил честно:
- Не волнуюсь. Поверил фишмайстеру.
Жить в непрерывном сомнении было слишком тяжко. Разум говорил: нет причин доверять! А душа устала от тревоги, взяла – и начала верить.
Рэд с Яккой вместе выкурили трубку, дождались писаренка. Тот осмотрел колодец и сделал запись в книге. Якка отвел каталийца в землянку, сказал на прощание:
- Морген.
Это слово означало: завтра. Уже завтра Рэд получит свободу!
Разум продолжал твердить: не верь, нельзя! А душа неудержимо радовалась. Болезнь ослабла, месяца два в запасе есть. Если найти быстрый поезд, то можно успеть домой! Не просто отправить письмо, а самому прийти к ней! Обнять покрепче, оставить деньги и напутствия. Повидать всех остальных, сказать все недосказанное, расплатиться по счетам. Помереть на родной земле - это дорогого стоит. Один вопрос: как поскорее доехать? Нужно прижать к стенке Йориксена с его словариком и все прояснить: куда, когда, каким путем. Взять бумажку, повыписывать нужные вопросы: “Как пройти?.. Сколько стоит?.. В котором часу?..” Отдельная благодарность фишмайстеру – за то, что так и не поставил Рэду рабское клеймо. Можно путешествовать спокойно, без опаски перед стражей. Никакой он не камень, а просто чужеземец.
В этих мыслях Рэд провел вечер и пол-ночи. Истосковался он по светлым мыслям, по мечтам и планам – теперь отводил душу. А в землянке шла обычная жизнь: бригадир делил еду, Сиплый сипел молитву, Шульц оттаивал и стонал, у Того Без Ногтей загноился большой палец… Никому из них Рэд не выдал свою радость. Только позавидуют, а пользы не будет.
Утром он, как бы, вышел на работу вместе со всеми. Они разошлись по своим тропкам, а Рэд вернулся в землянку и принялся ждать. С утра за ним не пришли, и это был хороший знак: если б снова послали на каторгу, то как раз утром. В обед тоже не пришли, и Рэд начал тревожиться. Колодец готов, почему Йориксен медлит? Занят, должно быть…
Ближе к вечеру он уже не находил себе места. Рыскал вокруг землянки, точно голодный волк. Присматривался к терему, искал глазами Йориксена. Решил: если дотемна так и не позовут, пойду к фишмайстеру сам.
Когда поселок накрыли сумерки, появился Якка.
- Рэда, комме! Дер прайса вартет ауф дихь!
Рэд ни краба не понял, но голос охотника звучал радостно. Тревога унялась… Чтобы через минуту вспыхнуть снова: Якка вел его вовсе не в терем.
- Куда мы идем? Где Йориксен?
- Прайса фюр Рэда! Рэда хаст глюк!
Дурная радость Якки взбесила каталийца. Остановился, развернул охотника к себе.
- Якка, ты ж меня знаешь - могу разозлиться. Объясни толком: где фишмайстер?
Охотник заговорил возбужденно и многословно. Рэд изо всех сил напряг мозги и уши, но понял лишь одно: Йориксен очень занят, потому велел Якке выдать Рэду награду.
- Так это ты меня отпустишь? А куда идем?
Якка засмеялся и снова сказал непонятно. Вроде как: идем за наградой.
Они углубились в лес в направлении церкви. Вышли на храмовую поляну, пересекли ее и снова нырнули в чащу. Рэд начинал звереть. На ночь глядя Якка заведет его в незнакомый лес и там отпустит? Хороша награда, ничего не скажешь!
Но тут они снова вышли на вырубку и увидели хутор. На просвете среди леса стояли штук пятнадцать изб. У некоторых светились окна, надо всеми трубами поднимались дымы. К одной избе с огоньками в окнах Якка подвел Рэда. Поднялся на крыльцо, постучал в дверь, и она открылась.
До той минуты Рэд не знал: здесь бывают женщины!
От неожиданности он не смог ее толком разглядеть. Смотрел в упор – но не видел: глаза отвыкли воспринимать девичьи черты. Только две детали врезались ему: длинная черная коса, переброшенная через плечо, и высокая грудь под белой сорочкой с вышитыми цветами.
- Дас ист Грета, дайне прайса! - сказал охотник.
- Грета, - повторила девушка, потупив взгляд.
Рэд стоял и хлопал глазами, ничего не понимая. Тогда Якка взял его руку и положил на грудь девице. Плоть была мягкой, податливой, теплой. Это действительно была женщина.
Якка толкнул Рэда в спину. Каталиец и Грета очутились в доме, охотник захлопнул за ними дверь.
Тут было светло и жарко натоплено, и пахло пирогами. С одежды Рэда сразу начало капать. Девушка сказала что-то и показала вешалку с оленьими рогами. Он скинул шапку, телогрейку, валенки и рукавицы. Она позвала его в комнату, Рэд вошел.
Краем глаза заметил печку, стол с едой, широкую кровать. Взгляда от девушки он не отводил, боясь, что она может исчезнуть, как мираж. Грета села на скамью, он – рядом. Оба молчали. Он пожирал ее глазами, она отводила взгляд. Он протянул руку, погладил ее шею, подбородок. Грета отпрянула и указала на стол: возьми, поешь.
Тогда Рэд сообразил: она его боится! Он – сильный странный чужеземец, он не понимает речи. Девушка старается оттянуть момент, когда...
Рэд улыбнулся ей как можно добрее и сказал:
- Прости, не хотел напугать. Я пялился и трогал не от похоти, просто не мог поверить. Давным-давно не видел женщин.
Она ничего не поняла, но успокоилась от мирного, ровного голоса. Глянула с надеждой, и Рэд повторил:
- Не бойся меня, не обижу.
Затем он ее обнял - как сестру, а не любовницу или шлюху. Грета напряглась, потом расслабилась в объятиях. Рэд погладил ее по голове и отпустил. В глазах девушки блеснула влага, она поспешила спрятать лицо.
- Теперь можно поесть, - сказал Рэд и принялся за пирог. - Краб сожри, как вкусно! Это ты пекла?
Он ел, а она сидела рядом и смотрела, понемногу успокаиваясь. Она молчала, ведь он бы все равно не понял. А он молчал, поскольку рот был набит. Обоим было хорошо и уютно в этой тишине. Казалось, он вернулся из дальнего тяжелого странствия, а дома – тепло, и ему рады.
Он слопал почти весь пирог, оставив лишь один кусочек – чтоб совсем уж не обижать Грету. Запил чаем, закусил конфетой. Даже конфеты были – поверить сложно! Сказал:
- Спасибо за чудесное угощение. Ты прекрасно печешь пироги.
Чтобы стало понятнее, он поцеловал ее руку. Грета не отдернулась, а порозовела. Потом она встала и позвала куда-то, и Рэд подумал, что не очень-то хочет в постель. Лучше еще посидеть сытым в тепле, бок о бок с красивой девушкой, воображая, будто какое-то невероятное чудо перенесло его домой... Чтобы не обижать, он пошел за Гретой, и она привела вовсе не в постель. Открыли дубовую дверь возле печки и попали в предбанник, а оттуда – в баню.
В самую настоящую баню! С камнями, паром, пахучими вениками и огромной кадкой горячей воды. Рэд опешил: какая божественная роскошь! А Грета, ощутив себя хозяйкой положения, скомандовала: “Раздевайся и залазь”. Его не пришлось просить дважды. Минута – и голый каталиец очутился в кадке. Грета намылила мочалку и стала неспешно, с чувством и толком, смывать с него грязь. Она улыбалась, ясно понимая, какое блаженство ему дарит. Рэд возносился на вершины счастья, постанывал от наслаждения и подставлялся то так, то этак: вот здесь потри, и еще здесь, а тут почеши... О, да!
Она тоже получала удовольствие: поглаживала и щупала его мускулы, прикладывала белые свои пальчики к его смуглой коже, любовалась контрастом. Нашла шрам от муарийской сабли и другой - от селезского кинжала. Обвела ноготком, спросила что-то – видимо: “Кто тебя так?” Рэд сказал:
- В Лаэрте ни одна путана не спросит мужчину о таком. Можно обидеть клиента. Вдруг ему неприятно вспоминать, как получил нож под ребро.
Похоже, Грета поняла слово “путана” - и расстроилась, надула губки. Он сказал:
- Да чего ты! Путана – обычное ремесло эсферы тени, как вор или грабитель, или абордажник. Ничего здесь нет постыдного. Пару лет назад мы бы с тобой носили браслеты одинакового ранга.
Он чмокнул ее в щеку.
- У нас, в Каталии, законно любое ремесло, которое кому-нибудь приносит пользу или радость. А ты даришь очень много радости... Да ты и сама знаешь!
Он подмигнул, она улыбнулась в ответ. О чем-то попросила, и Рэд догадался: “Расскажи еще”. Провела пальчиками по его груди, около сердца: “Коль о шрамах нельзя, о себе расскажи”. Он начал:
- Ну, я... - и сел на мель.
Что рассказать? Жизнь, вроде бы, прошла ярко, со странствиями, с приключениями... Но, оглянувшись назад, он видел мало того, что достойно рассказа. Здесь рубился, там дрался, тут работал саблей, там - кулаками. Не был он никогда хорошим человеком. Был таким, какого лучше не встречать на черной земле. Грета, конечно, не поймет ни слова, но уловит женским чутьем... Да и перед самим собой стыдно: может, сейчас он в последний раз в жизни о себе рассказывает. Что-то бы светлое вспомнить, хоть что-нибудь...
И он заговорил:
- У меня было две мечты: хотел завести сына и сменить ремесло. Вторая – намного сложнее, но я сумел! Сама видишь, кто я: драчун и костолом. Так вот, представь: я научился работать головой. Было очень трудно, от науки мозги закипали. Когда начинал, едва умел читать. А во всех учебниках – формулы, графики, слова мудреные. Я об эти страницы бился головой, как об стенку. Прочел абзац – ни краба не понял. Перечитал, еще, еще, еще... И спросить-то некого, среди всех товарищей я один такой чокнутый... Бывало, хватал “мардур”, хотел пулю пустить в висок. Не затем, чтобы сдохнуть, вовсе нет! Раз я такой тупой, что ни одной формулы не понимаю – значит, в башке моей пусто, лишь пауки с паутиной. Пробью дырку в черепе – только лучше станет: проветрится!
Сам того не замечая, Рэд уподобился Якке: говорил и говорил, не заботясь о том, понимает ли слушатель. И странное дело: Грета, как будто, что-то понимала. Чутким своим сердцем улавливала каждое чувство в рассказе Рэда, и сама тоже переживала его.
- Так вот, милая, я сумел. Четыре года потел, хватал знания где только мог, ловил каждое ценное слово, укладывал в голову, как сокровище – монета к монетке... И справился, да! Пришел в Палату Слова, сказал: “Теперь я все знаю! Дайте новый браслет!” Мне устроили испытание – и я прошел его лучше всех в том году! Получил браслет – серебрянный со звездами, видела бы ты, какой красивый! Тем днем я по-настоящему поверил в себя. Прежде думал так: верю в свои кулаки и мирну Элигу. А тогда понял: верю в ум, кулаки и мирну – именно в таком порядке!
Грета слушала не ушами, а сердцем. Ее глаза блестели, отражая огонь в его глазах. Рэд поцеловал ее в губы, она прильнула к нему, не боясь намокнуть. Потом отпрянула – капли стекали по белой шейке, сорочка становилась прозрачной от влаги. Попросила жадно: “Расскажи еще!” Она жаждала чувств – пусть не романтических, любых, лишь бы ярких! Как Рэд изголодался по дому и теплу, так и она – по чувствам. В этом отмороженном краю выживали только две эмоции: гнев и страх...
Рэд сказал:
- Прости, славная моя, дальше все было плохо. Полгода я красовался с новым браслетом, но потом...
И он выложил, как все это случилось. Как втравился в безумную авантюру, чтобы сорвать звезду с неба. Как подлая сука забрала его славу, а тот, кого он считал другом, суку поддержал. Как Рэд узнал, что умирает, и насколько мало ему осталось. Как пришел момент выбирать, и выбрали его, и он не возражал – ведь знал уже, что сдохнет. Требовалась жертва – отдали его, и это было по-своему честно. Как сидел в камере с парнем по имени Нивендей, и этот парень говорил и говорил, и все время про одно, и Рэд прикончил бы его, если б не пришлось потом неделями нюхать гниющий труп... И как потом их вывели на казнь, и вместо петли Рэд вдруг получил рабство. Корабль, поезд, землянку, лопату, кайна цуштанда...
- Меня должны были повесить, - Рэд обернул косу Греты вокруг своей шеи. - А вместо этого послали сюда.
Он поцеловал ее крепче и жарче, чем в первый раз. Потом прошептал:
- Знаешь, что странно? Я не злюсь на них. Меня разозлить – легче, чем поджечь порох. Однажды я выбил парню зуб за то, что он плохо пел. Но я не виню тех, кто послал меня сюда. Я уже мертвец, а значит, это был правильный выбор.
Теперь уж Грета поцеловала его. Так жадно и ненасытно, будто хотела из него напиться. А прервавшись на вдох, спросила жестами: ты – моя грудь – сердце?
Рэд улыбнулся:
- Я люблю твои груди? О да, они хороши. Я люблю тебя? А не рановато ли?
Грета мотнула головой:
- Найн, найн!
Показала грудь и бедра – мол, не я лично, а женщина вообще. Показала куда-то далеко на восток: там, в Каталии...
- Люблю ли я другую женщину? Красавица, зачем тебе это знать?
Вместо ответа он стянул с нее сорочку.
* * *
Утром за Рэдом пришел Якка. Лишь утром, и то не спозаранку. Рэд и Грета успели проснуться, снова отдаться друг другу, позавтракать вместе, непонятно болтая каждый о своем, и Грета смеялась над тем, какой забавный каталийский язык... А Рэду было не до смеха, поскольку он, вобщем-то, все уже понял. Грета хороша собой, пусть и рабыня. Причем – не на час, а на целую ночь. Еще и пироги, и баня, мыло, куча дров... Все это – роскошь для здешних мест. Фишмайстер Йориксен не дал бы столько в довесок к свободе. Одна свобода – уже драгоценность.
Якка топтался на пороге, пока Рэд одевался и целовал Грету на прощанье. Потом вышли и зашагали к поселку: охотник впереди, с ружьем за плечами, а Рэд – позади на два шага.
- Куда мы идем? - спросил каталиец, хотя, вобщем-то, уже знал ответ.
Якка сказал много, Рэд понял лишь одно слово, но хватило и его: “цуштанд”. Не будет никакой свободы. Фишмайстер позволил ему трахнуть шлюху – все равно, что псу бросил кость.
Миновали храмовую поляну и снова углубились в лес. Было рабочее время, камни трудились, тропа пустовала. На развилке Рэд окликнул Якку:
- Обернись!
Тот повернулся с улыбкой на лице. Такой наивный - не ждал атаки.
Рэд вложился в прямой удар в живот. Якка был силен и жилист. Наверное, смог бы защититься - если б успел. Боль скрутила и согнула охотника. Рэд сбил с него шапку и приложил двумя кулаками по вискам. Закатив зрачки, Якка рухнул наземь.
Рэд оттащил тело с тропы, за сосны. Проверил шею: Якка еще дышал – ну, и славно. Обыскал. Забрал ружье, пороховницу, пули. Забрал огниво и теплые перчатки. Снял с пояса охотника нож, приложил к яремной вене.
- Якка, мне проще зарезать тебя и зарыть в снег. Никто не хватится до вечера, я получу целый день форы. Вспомни когда-нибудь, что я этого не сделал.
Рэд убрал нож, закинул двустволку на плечо, надел рукавицы и зашагал прочь.
- Сегодня мы завершаем большой раздел: портрет главного героя. В завершение я хочу сказать… напоследок у нас будет тема…
Так и не окончив предложения, Альваро Флорес да Силва берет мел и пишет на доске: “Недостатки героя”. При этих словах студенты оживляются.
- Маэстро, зачем это нужно? - спрашивает кто-то. - Чем круче герой – тем лучше!
- Игрок и ловелас! - звучит другой голос.
- Задира! Любит дуэли! - выкрикивает третий.
Это обычное правило на лекциях да Силвы: студенты могут говорить, пока преподаватель молчит - например, пока пишет на доске. Но стоит наставнику взять слово – все прочие звуки должны затихнуть. Альваро раскрывает рот, и воцаряется тишина.
- Зачем это нужно?.. - повторяет Альваро вопрос студента. - Зачем же это нужно?..
Он плохо подготовился к лекции. Еще хуже, чем обычно – стало быть, совсем никак. Студенты смотрят с нетерпением, вынуждая его сочинять на ходу.
- Чем круче герой, тем лучше… По правде говоря, возможна и такая точка зрения. Все мы знаем и любим Сида Алеадора и Красного Торреро. Они – герои без страха и упрека, харизматичные и непобедимые. У них буквально нет изъянов – казалось бы, это хорошо...
Голос Альваро звучит слабо и уныло. Студенты думают: это риторический прием, хитрый наставник вялостью тона намекает на ошибочность тезиса. Однако дело совсем в другом.
- Здесь нет большой ошибки. Идеальные герои по-своему хороши – для сюжетов определенного толка… Если читатель не хочет утруждать свой мозг мыслями, и душу – чувствами, а хочет просто развлечься, глядя как герой задает перцу злодеям – вот тогда идеальный герой подходит идеально… Простите за тавтологию. За две тавтологии… Уже за три.
Он делает паузу. Кто-то из студентов смеется:
- Читатели всегда такие!
Золотое Перо говорит поучительно:
- Идеальных людей не существует.
Паренек с желтой лентой – реформист по прозвищу Оса – смотрит на Альваро с явным обожанием. Кажется, считает наставника тем самым идеальным героем, которых нет на свете.
Да Силва продолжает:
- Скажите, если бы вы были идеальны – разве вам бы не было тесно? Эта обязанность – всегда быть добрым и отважным, поступать только по чести, без устали совершать подвиги – разве это не тяжкое бремя? Такой герой – как паровоз: он, конечно, тянет сюжет в нужную сторону… но есть нюансы.
Студенты хохочут, да Силва сбивается с мысли. Трет рукой глаза, делает большой глоток черного кофе. Дело не в том, что Альваро провел бессонную ночь. Напротив: несмотря на вчерашнюю находку, спал он довольно крепко. Однако сон не прибавил сил, Альваро поднялся с постели таким же усталым, каким лег.
- Да, о чем я?.. Идеальный герой – не просто предсказуем. В известном смысле, он – мертв. Живой человек может проявить слабость, может быть усталым и злым, разочарованным в себе, испуганным, тревожным. Его чувства и поступки – спонтанны. Сегодня сделал так, а завтра – иначе. Как раз это и называется жизнью. Когда мы не знаем, чего ждать от персонажа, - мы чувствуем к нему интерес. Изъяны в герое оживляют его!
При этих словах немного оживляется и сам Альваро. Голос обретает подобие твердости.
- Какой же изъян придать герою? Вы предлагали: ловелас, игрок, дуэлянт. Хорошие варианты. Любой из этих парней имеет выбор: либо сражаться с антагонистом, развивая сюжет, либо поддаться своей слабости – увлечься дамочкой, сыграть в картишки. То есть, такие персонажи способны поступить спонтанно. Но названные недостатки все же имеют свой недостаток… простите, снова тавтология… Ладно, смотрите о чем я. Ловелас, игрок и дуэлянт наверняка гордятся собою. Один покоряет барышень, другой прекрасно фехтует, третий – мастер в блефе. Их слабости не досаждают им, а приносят удовольствие. Называть такие штуки изъянами – это… это…
Он забыл слово и бессильно посмотрел на слушателей.
- Вранье?.. - подсказал Оса.
- Кокетство, - вспомнил да Силва, остановив взгляд на Беатрис.
- Маэстро, почему вы на меня смотрите?..
- Помолчите, сеньорита. Настоящий, качественный изъян – тот, что неприятен самому герою. Он мешает жить, он портит настроение, срывает планы, мешает общению с другими людьми.Качественный изъян – это внутренний враг, живущий в душе героя и способный внезапно нанести удар! ...Допустим для примера, что наш герой – творческая личность. Он талантлив, опытен, умен. Мог бы только и делать, что создавать шедевры, – если б не одна черта: настроение героя постоянно меняется. Тут он увлечен работой, полон вдохновения, готов творить с утра до ночи. Он весел, обаятелен, полностью уверен в себе. Явись ему сама Алессина – он сказал бы ей: “Ну-ка, гляди, как я умею!”
Альваро делает паузу и говорит совсем иным голосом:
- А потом случается что-то. Совершенно неважно, что именно. Событие может быть мелким: плохой отзыв читателя, стакан кислого вина, или, скажем, письмо неприятного свойства... Событие само по себе – ерунда, но оно портит герою настроение. И тут словно щелкает ключ в замке: было открыто, а теперь – заперто. Все вдохновение угасает, радость испаряется, уверенность тает, как снег. С омерзительной ясностью герой видит себя. Вот он я, перехваленный бездарь. Мои, с позволения сказать, таланты – в подметки не годятся великим мастерам. Моя слава – мимолетна, не пройдет и года, как обо мне забудут. Лучшая моя книга уже написана (если к этой пачкотня применимо слово “лучшая”), никакого нового шедевра мне точно не создать. И, что хуже всего: я – жалкий трус. Одно дрянное письмецо от безвестного негодяя способно отбить мне все мысли об искусстве…
Он умолкает. Студенты смотрят, пораскрывав рты.
В тишине да Силва делает глоток кофе и спрашивает:
- Ну, каков портрет?
- Браво! - выкрикивает Оса.
Другие начинают аплодировать.
- Будет, будет… - прерывает Альваро. - Это всего лишь экспромт. Образ вышел слабо продуманный и не слишком убедительный... Но хотя бы сгодится на иллюстрацию: изъяны оживляют персонажа. Как только начинается внутренняя борьба, возникает интерес: кто победит – вдохновение или тоска? Любовь к искусству – или страх?
Остаток занятия Альваро посвятил разбору примеров из литературы и ответам на вопросы. При звуке курантов он испытал удивление: надо же, лекция прошла, а я не так уж сильно опозорился! Впрочем, радости это не принесло.
Он пообещал студентам в следующий раз взяться за портрет антагониста, если будет жив. Направился к выходу и, по недоброй традиции, наткнулся на двойную преграду. Оса и Золотое Перо встали на пути. Оба сгорали от нетерпения поговорить с маэстро, но начали уступать друг другу:
- Беатрис, давай ты.
- Нет, лучше ты первый.
Альваро вздохнул:
- Говорите уже…
Беатрис спросила:
- Маэстро, у вас все в порядке? Мы волнуемся.
- Только не я! - возразил Оса. - Лекция вышла прекрасной! Теперь есть о чем подумать.
- Хорошо, я одна волнуюсь. За все занятие вы ни разу не пошутили.
- Герой как паровоз, - напомнил Оса.
- Всего разок... Вы плохо выглядите, маэстро. Что случилось? - Беатрис понизила голос: - Снова зеленая машина?
- Оставьте меня в покое, - попросил Альваро. - Просто оставьте.
Беатрис отступила на шаг, но не ушла. Да Силва повернулся к парню с желтой лентой:
- А у вас что?
Приняв заговорщицкий вид, Оса молвил:
- Мор передает вам привет.
- Кто такой Мор? - немедленно встряла Беатрис.
Оса не удостоил ее ответа. Альваро вспомнил Мора - гиганта с механической рукой.
- Взаимный привет ему...
- Нынче состоится общая встреча. В том месте, которое вы знаете.
- Не знаю.
- Ну, в месте имени рогатых, числом больше двух. - Оса покосился на Беатрис. - Не всем нужно знать, но вы поняли, маэстро. Мор приглашает вас.
- Зачем?
Оса вновь попытался отогнать Беатрис силою взгляда. Она скрестила руки на груди и прикинулась мраморной статуей, неспособной к передвижению. Тогда паренек шепнул на ухо да Силве:
- Вы – наша надежда. Все очень плохо, но есть один план. Мор надеется, что вы поможете.
В иное время Альваро загорелся бы любопытством: почему вдруг на него надеется мужик с железной рукой? Но сегодня было все равно.
- Я постараюсь… - вяло молвил Альваро.
- Маэстро, мы ждем!
- Всего доброго.
Да Силва двинулся к выходу, и Беатрис поймала его за рукав:
- Вам плохо? Хотите, подвезу вас до дому?
- Сеньорита, вы передали письмо отцу?
- Ой… Я долго была на занятиях, а потом он задержался в суде, а потом я творила и не услышала, как он пришел…
Последние слова расстроили Альваро. Она вот может забыться и писать, никто ее не трогает. Мне бы так!..
- Сеньорита, без ответа от судьи больше ко мне не приближайтесь.
* * *
Два вида людей охраняют порядок в Каталии: стражи и альгвасилы.
Стражи носят густые бороды и сбривают усы – чтобы нижняя челюсть выглядела по-бульдожьи тяжелой. Шляп не надевают, а волосы повязывают красным платком на пиратский манер. Вооружаются дубинками или дагами, ружьями или пистолями – словом, не стесняют себя каким-либо стандартом. Стражи вмешиваются в события, когда факт преступления не вызывает сомнений: например, случилась драка там, где дракам не место, или наглец грубо овладел женщиной, не носящей браслет путаны, или дерзкий мастер Тени превысил свои цеховые полномочия.
Альгвасилы – люди иного толка. Они берутся за дело, когда нужно разобраться: в какой мере нарушена буква Свитка, и кто виновен в преступлении, если оно вообще имело место? Альгвасилы вооружены по последнему слову техники: карабинами и револьверами, - но главным своим оружием без лишней скромности называют ум. Альгвасилы носят острые бородки и усики, придающие лицу надменно лукавый вид. Шляпы они украшают белым пером – одним из символов мирны Иоланты. Альгвасилы, конечно, принадлежат к эсфере Права. Стражи, столь же естественно, - к эсфере Тени.
В крохотном участке на белой улице Фуко дежурили два человека: один страж, один альгвасил. Нынешним утром, перед лекцией, Альваро Флорес да Силва пришел в участок и изложил свое дело.
- Сеньоры, некий злоумышленник запугивает меня, чтобы я отказался писать книгу.
Двое выслушали его, изображая внимание. Страж чистил ногти острием кинжала, альгвасил поглаживал бородку. Когда рассказ окончился, альгвасил уточнил:
- Значит, маэстро, кто-то очень боится вашей книги?
- Может, и не боится, но хочет, чтобы я бросил писать.
- И кому же мог так помешать ваш новый роман? Завистникам? Конкурентам?
Альваро уже говорил об этом, теперь повторил с ехидцей:
- Как вы, несомненно, услышали, моя новая книга – документальна. Я пишу о четырех живых людях и, как вы заметили, одном покойнике. Видимо, его смерть связана с некой тайной, которую кое-кто хочет скрыть.
- Хм-хм. Полагаете, доктора Хуанеса убили? В белом-то районе?
- Я полагаю лишь то, что здесь есть загадка: он был здоров, но вдруг взял и умер. Расследовать такие случаи – ваше дело, а не мое.
Альгвасил повел бровью:
- О, да, маэстро, вот здесь вы правы.
А страж спросил:
- Вы принесли… гм... угрозу?
- Я к ней не прикасался.
- Побоялись?
- Решил не портить картину преступления. Идемте, и сами все увидите.
Защитники порядка переглянулись, без слов решая, кому из них переться в другой конец улицы Фуко, а кому – прохлаждаться в участке. Альгвасил пожал плечами и взял шляпу, страж вернулся к чистке ногтей.
Любимец Алессины и слуга Иоланты вместе вышли на улицу. В дороге альгвасил принялся рассказывать о себе. Его звали Диего Ингрес, и он очень любил свою работу. Служить альгвасилом здесь, на белой земле, в районе Искусств – означает работать головой, и ничем иным. Глупый сыщик здесь попросту погибнет, ведь простых преступлений тут не бывает никогда. Ни убийств, ни грабежей, ни краж – ничего подобного. Зато творческие люди, при их-то фантазии, регулярно чудят такое! Поди разберись: преступление ли это вообще, а если да, то куда его отнести?
Вот, например, композитор A зашел в гости к композитору N, стащил у него нотную запись новой кантаты и сжег. N подал иск за воровство. А возразил: “Нельзя украсть то, что человеку не принадлежит. Та нотная запись была плагиатом, N подслушал основную тему и вставил в свое произведение.” N ответил: “Подлая клевета, кантата – моя!” На что А сказал: “Если твоя – восстановишь по памяти. Ни один композитор свое творение не забудет”. N восстановить не смог. И что же тут делать стражу порядка? Было ли преступление? Если да, то кто злодей?
Или другой случай. В одном доме жила певица, в соседнем – поэт. Он писал веселые частушки для уличных представлений, она исполняла трагические арии. И вот, дама повадилась репетировать у себя на крыше, да так горестно пела, что сосед-поэт помирал от тоски. Все его творчество застопорилось: какие частушки, когда тянет повеситься! Неделю мучился, потом пошел на переговоры к певице: пусть она поет где-нибудь в подвале, или хотя бы чередует – то грустную арию, то веселую. Слово по слову, они разговорились, увлеклись творческой темой – ну, и провели ночь. Им понравилось, повторили. Завязался роман. Поэт оказался мастером в этих делах, певица аж расцвела! От счастья буквально порхала в небесах; самая трагичная ария у нее теперь звучала медом. Тоска пропала из их жизни, у поэта наладилось творчество – все чудесно. Спросите: кто же подал иск? Певица, разумеется. Ее же выгнали из театра. Поет за умирающую – а сама довольна, как кот в сметане. Кому такое нужно?
Альваро очень устал от его болтовни.
- Сеньор, зачем все эти рассказы? Хотите выставить людей искусства идиотами?
- Никоим образом! Просто описываю, как люблю свою работу. Чтобы у вас, маэстро, сложилось обо мне правильное мнение.
- Простите?..
- Если соберетесь упомянуть меня в своей книге, то не хочу быть безликим типом. Одним из тех, о ком сказана лишь профессия, и только. Хочу, чтобы мой персонаж имел характер и привычки. Вот вам, кстати, пара моих привычек: когда мне что-то интересно, я говорю: “хм-хм”, а когда слышу чушь – склоняю голову влево.
- Ценнейшая информация, запомню… Мы пришли.
Альваро впустил сыщика в дом. Тот осмотрелся, обратил внимание на дверь.
- Я вижу, у вас нет механического замка.
- В белом районе он не нужен.
- Хм-хм.
Ингрес оглядел первый этаж и, не найдя ничего интересного, поднялся в кабинет.
В выдвинутом ящике стола находилось то, что вчера обнаружил Альваро да Силва. На его блокноте для заметок лежала записка с надписью: “Прекрати это!” А поверх записки – отрезанный палец.
Диего Ингрес внимательно изучил его.
- Хм-хм… Женский. Похоже, безымянный. Кожа грубая, под ногтем грязь. Его обладательника зарабатывает на жизнь не легким трудом…
- Сочувствую ей, - выронил Альваро.
- В записке сказано: “Прекрати это”. Как вы считаете: что именно нужно прекратить?
- Работу над книгой, конечно.
- Откуда вы знаете? Этого не указано.
- Я больше ничего особенного не делаю.
- Не палите из револьвера у себя на заднем дворе?
- Разве это кому-нибудь мешает?..
- Не критикуете других писателей? Не имеете завистников среди коллег?
- Обычное дело среди людей искусства…
- Не водитесь с замужними дамочками?
- Уже месяц, как нет.
- Не участвуете в уличных драках?
- Это была случайность, она к делу не относится...
- У вас насыщенная жизнь, маэстро. Подумайте хорошенько: в книге ли проблема?
Альваро откашлялся.
- Послушайте, сеньор. Все, что вы перечислили, случалось со мной и раньше, но угрозы прежде не поступали. Новое я делаю лишь одно: пишу книгу о реальных людях. Первый из них погиб очень странной смертью. Потому я знаю, что угроза – из-за книги.
- Хм-хм… Зайдем с другой стороны: чего вы ждете от меня?
- Очень странно, что вы спрашиваете. Найдите преступника, сеньор!
- А какой закон, по-вашему, он преступил?
- Смеетесь надо мной?
- И в мыслях не имею. Видите ли, маэстро, закон не преследует людей за действия, которые просто кому-либо не нравятся. Человек может быть наказан лишь за тот поступок, в котором есть состав преступления. Здесь я его не наблюдаю.
Да Силва поперхнулся:
- Вы шутите!
- Отчего же? Этот человек не причинил вам никакого измеримого вреда: не напал на вас, не нанес ущерба имуществу, не подверг шантажу или вымогательству. Он зашел в ваш дом – но вы позволяете это всем желающим. Также он оставил на вашем столе палец. Боюсь, маэстро, не существует закона, запрещающего приносить в чужой дом отрезанные пальцы.
- Но это явная угроза!
- Хм-хм… Позвольте мне отступление от темя, маэстро. Уверен, вы знаете, почему каталийцев зовут людьми слова.
- Конечно, знаю.
- Однако я все же скажу: важнейшим правом человека в нашей стране является свобода слова. Каждый может сказать что угодно, не боясь преследования со стороны закона. Что угодно, маэстро! Например: “Я ненавижу Альваро да Силву”. Или: “Этот мерзавец соблазнил мою жену”. Или даже: “Я тебя прикончу, чертов писака!” Понимаете, маэстро? Угроза словом – это часть той самой свободы слова, которую все мы любим и ценим. Вы, как частное лицо, можете ответить автору записки любым способом, вплоть до вызова на дуэль. Но я, представитель закона, не имею права наказать человека за слова. За любые слова. В частности – за: “прекрати это”.
Альваро осознавал данный нюанс. Но кроме слов оставался палец.
- Дело не только в записке, сеньор Ингрес. Этот негодяй изувечил женщину!
Сыщик склонил голову набок:
- Позволю себе напоминание: в Каталии любая добровольная сделка – законна. Я знал художника, который проткнул шпагой свою модель. Девушка месяц пролежала в больнице и чудом выжила, однако не подала иска. Между нею и художником был договор: он заплатил ей именно за то, чтоб написать портрет девушки, истекающей кровью.
- Вы всерьез думаете, что хозяйка пальца отдала его по своей воле?
- Я думаю, что лишь хозяйка пальца может подать жалобу на его отсутствие. Никто, кроме нее, не пострадал, и, следовательно, не имеет права для иска.
- Но что же мне тогда делать? Ждать, пока он меня убьет?!
- Уверен, такого не случится. Тем более – на белой земле.
Тогда Альваро выкрикнул то, что на самом деле его волновало:
- Но я же не смогу писать!
- Почему? - искренне удивился Ингрес.
- Да из-за этого! Из-за всего!
- Хотите, заберу палец?
- Вы не понимаете… Я все равно буду думать об этом. А чтобы писать, нужно полностью сосредоточиться!
- Хм-хм… Попробуйте выпить кофе.
На том они распрощались. Диего Ингрес вернулся в участок, прихватив с собой улику, а да Силва поплелся в академию Искусств.
* * *
После лекций он вернулся домой, сел за стол и долго, тупо глядел в стену. Мысль была одна: какого черта эти гады не дают мне творить?! Я же хочу немного: просто сесть и писать! А они, все они, все эти гады будто сговорились...
Сначала Беатрис. Задергала, замучила со своей главой. “Прочтите, маэстро, ну прочтите, ну похвалите меня...” Пустой болтовней все мои мысли распугала!
Потом реформисты. Паровые машины им мешают. Увольняют их, видите ли… Это ваша беда, сеньоры, а не моя. Нечего меня впутывать! Еще и надеетесь на меня – выдумали глупость!Да я сам на себя не надеюсь…
Ну, а потом еще и этот… “Прекрати писать”. Почему я должен прекращать? Может, я только этого и хочу – написать книгу. Я создан для творчества! А вы, мерзавцы, сволочи, мне мешаете!
Ехидный голосок в голове Альваро отвечал: ну, так твори. Прямо сейчас. Вот же сидишь за столом – возьми перо, пиши!
Он попытался так и поступить. Вынул из ящика стола свои заметки… Сразу вспомнился отрубленный палец, лежавший в этом же ящике, на этом блокноте. Альваро оторвал и выбросил испорченные листы. Взял новый блокнот. Пересел на другое место. Мысли продолжали крутиться вокруг пальца. Причем без какого-либо развития, просто монотонным повторением: “прекрати писать” - вот гады! - “прекрати писать” - проклятые сволочи! Ничего больше. Ни единой идеи по поводу книги.
- Да сожрет вас бездна!
Он выругался, сгреб в охапку листы, сбежал вниз, сел на диван. Забыл перо и чернила, сбегал за ними, уселся. На диване было неудобно – некуда положить листы. Пересел за кухонный стол. Табуретка оказалась твердой, он принялся ерзать задницей по дереву. Если б было удобно, и никто не мешал, и не было проклятого пальца - я б написал такое!.. Уже сегодня к вечеру окончил бы первую главу – про таинственную смерть доктора! Убийство на белой земле – это же уму непостижимо!
Голосок возражал: да ты бездарность. Что бы ты написал, а? Придумай хотя бы одну достойную фразу.
Альваро брал перо и начинал думать, и в голову лезло прежнее. “Прекрати!” Палец. “Мор на вас надеется”. “Приходите вечером”. “Маэстро, прочтите мою главу”. Палец. “Маэстро, у вас все в порядке?”
- Чертовы твари! Отстаньте от меня!
Захотелось есть. Дома осталась засохшая лепешка и несколько бутылок вина. Пить нельзя – тогда точно ничего не напишу. Сухая лепешка не лезла в горло. Сходить бы в трактир, но денег нет… Можно попросить в долг, мне дадут. Можно пойти к Малене – она будет рада угостить. Но, наверное, начнет расспрашивать… Точно начнет, это же Малена. Заболтает, собьет с мысли. Только я настроился на творчество, как снова… Стоп, а разве я настроился? Вот сейчас – о творчестве думаю?
Он обозлился на себя. Влепил себе пощечину. Запретил думать о жратве. Пересел на другое место. Подумал: доктор. Таинственная смерть в белой земле. Нужно сосредоточиться. Яд в чае. Думай о яде… Яд бывает быстрым и медленным. Если б он был быстрым, то доктор… Доктор бы тогда… Что - тогда?.. Наверное, умер бы быстро. А от медленного яда – медленно…
Проклятая бездна! Ничего не выходит. Безнадега.
Палец и записка то и дело всплывали в его мозгу. В какой-то момент Альваро допустил постыдную мысль: что, если вправду бросить книгу? Все равно же не выходит! А еще этот тип с угрозами. Взял вот так запросто и отрезал чей-то палец. Он явно не шутит, какие тут шутки. А писать-то все равно не выходит! Очень глупо – злить убийцу ради книги, которая и так не получается.
Стыд и злость накрыли Альваро с головой. Нет уж, не бывать этому. Я – не курица, а человек слова! Никакие угрозы не заставят меня замолчать. Если от страха брошу книгу – стану грязью, да и только. Любой сможет плюнуть мне в лицо, и будет прав. Потому – нет, не брошу!
А что не пишется – это временно, я с этим справлюсь. Надо только сосредоточиться на чем-то интересном. Значит, так. Убийство в белой земле. Чай с ядом… В животе бурчит. Выпить бы чаю. Не с ядом, с печеньем… Или с бутербродом. А лучше - сначала паэлью, потом чай с печеньем. Можно сходить к Малене и по дороге обдумать сюжет. На ходу хорошо думается. Я буду идти и думать о… стоп, о чем?
Проклятая бездна!
Тем временем начало смеркаться. Есть хотелось нестерпимо. Вспомнилось, что Мор пригласил его в “Три Быка”. Вероятно, там будет угощение.
Мозг да Силвы применил эту мысль как очередной повод, чтобы не думать о творчестве, и принялся спорить с собою. Не нужно идти к реформистам – они странные люди, противники прогресса. С другой стороны, я до сих пор не знаю их целей. Может, у них есть какой-то разумный план. Может, они не идиоты – не зря же Фернан их так любит. Надо пойти и выяснить, и пожрать заодно. Но с третьей стороны, если пойду – сегодня уж точно ничего не напишу. Это все равно, что признать поражение…
Альваро решил не идти и запретил себе думать о реформистах.
На ум пришла Малена – симпатичная хозяйка книжного кафе. У нее вкусные пирожки. И неглупые взгляды на литературу. И довольно круглые бедра…
Он прогнал Малену из мыслей. Свободное пространство тут же занял женский палец. Любопытно: почему именно женский? Убийца хотел показать свою жестокость – мол, никого не пожалеет, даже девушку? Или он слаб, и не смог совладать с мужчиной?..
Альваро выключил мысли о пальце. В пустую голову тут же въехала Беатрис на своем паровом экипаже. Чертовка, так и не сказала отцу. А вот интересно, кто ее мать? Отец – из эсферы Права, а дочь носит браслет Искусства. Значит, унаследовала его от матери. Судя по самомнению дочки, мать успешна. Наверное, знаменитая писательница. Или, спасите Древние, поэтесса!
Альваро запретил и это… В голове воцарилась бескрайняя степь. По пустынному простору в глухой тишине прокатилось перекатиполе.
Он взял револьвер и принялся клацать бойком. Взвел – спустил. Взвел – спустил. Взвел – спустил…
Я – тупое бездарное дерьмо.
Альваро налил себе полный стакан кадриса. По пьяни не выйдет писать, но какая уже разница…
* * *
В последующие три дня Альваро так и не взялся за книгу. Бесплодные попытки нагоняли ужасную тоску, потому он бросил их. Заперся на засов и никого не впускал, хотя стучали неоднократно. Если приходил почтальон, Альваро забирал газеты, а письма оставлял в ящике. В газетах выискивал самые мерзкие статьи – те, что превозносили успех других писателей. По нескольку раз перечитывал их, выделял и смаковал мучительно хвалебные отрывки. Затем выходил на задний двор, вешал газету на стену и дырявил пулями имена конкурентов.
С голодом Альваро расправился самым жестоким способом: обошел все соседние лавки и всюду взял снеди в долг. Обожрался до боли в желудке, чуть не лопнул, но удовольствия не ощутил. Наоборот, стало еще грустнее. Мне одиноко, в этом все дело, - с горечью подумал Альваро. Как раз в эту минуту кто-то колотил в дверь. Альваро даже не пошевелился, чтобы открыть. Сидел на полу, обняв себя руками, и шептал:
- Все меня забыли. Не с кем даже поговорить… Ну, и правильно – зачем помнить никудышнего писаку!..
Вечером собрался и пошел в кафе к Малене. Она сама стояла за прилавком и очень обрадовалась ему. Проговорили до поздней ночи, выпили пару бутылок вина. Малена взахлеб хвалила его последнюю книгу. Альваро отвечал, что эпитет “последняя” донельзя уместен, ведь он больше не будет писать. Он осознал, насколько жалок и бездарен; вся его слава – дутая фальшь. Вот уже несколько суток не может выдавить ни строки – и слава Древним за то, что не дают уродству появиться на свет! Ради экспрессии Альваро сорвал с руки браслет маэстро и попытался выбросить в окно.
Малена отняла браслет и сказала, что на ее памяти с Альваро такое творится уже раз в десятый, а потому хватит распускать сопли, завтра все это пройдет. Он ответил:
- Вот и нет, сей раз – особенный! В прошлые разы я лишь называл себя бездарем, а теперь, наконец, понял, насколько это правда.
Малена рассмеялась:
- Это ты говорил уже раз пять!
- Я не могу сосредоточиться. Любая малость отвлекает меня от книги.
- Ерунда. Просто ленишься.
- Сейчас я докажу. Прямо сейчас пытаюсь думать о сюжете – добрый доктор, у которого нет врагов, странная смерть на белой земле… Теперь смотрю на тебя – и гляди, что происходит.
Альваро поцеловал ее. Малена ответила. Он сказал: “Видишь, уже никаких мыслей о книге…” - и принялся ее раздевать. Прерывисто дыша от удовольствия, Малена мурлыкала:
- Наверное, нам не нужно… Так давно не виделись… Это безрассудство…
Зачем-то он услышал ее, отстранился и серьезно сказал:
- Ты права, что не хочешь меня. Я жалок и бездарен.
Малена растерялась:
- Э?..
- Все верно, я не стою твоей любви. Я – посредственность.
Он поцеловал пальцы ее ноги, кое-как оделся и пошел прочь. С трудом восстановив дар речи, Малена назвала его истеричкой и швырнула вдогонку браслет маэстро…
Наутро он проснулся с головной болью, еще более несчастный, чем прежде. Выпил холодного вчерашнего кофе, сел за рабочий стол и со злорадством убедился: вновь ничего не выходит. Тогда он написал Малене:
Затем он открыл кошелек и убедился, что монеток хватит на отправку лишь одного письма. Почта, в отличие от трактирщиков, не принимала расписки Альваро. Он задумался: нет ли более важного адресата, коему стоит написать? Попрощаться с Маленой, в конце концов, можно и лично…
И тут, впервые за дни тоски, его озарила разумная мысль. Кому написать? Да ясно кому! Великому человеку, который на него надеется! Альваро не просто может, а обязан по долгу чести уведомить дона Филиппе.
Тщательно выбирая слова, он написал:
Он сходил на почту и отправил послание. Затем долго слонялся по кабакам в поисках выпивки в кредит. Послушал тоскливые селезские романсы и проникся до слез. Встретил Золотого Дуката - квартирмейстера Карлоса эль Ниньи. Попросил передать дону: если ему в экипаж понадобится стрелок – пускай вспомнит Альваро да Силву. Пират сказал, что капитан ужасно ждет книгу, и если писатель помрет, не окончив ее, то капитан договорится с Древними, вытащит Альваро из бездны и пристрелит собственной рукой. Да Силва ответил, что в этом случае капитану лучше сразу готовить пулю…
Он вернулся домой ближе к ночи, кренясь на левый борт под тяжестью принятого в трюмы вина. Из-под двери его дома лилась полоска света.
Альваро распахнул дверь и крикнул с порога:
- Пришел меня убить? Сделай же это скорее! Избавь мир от убожества!
На диване его ожидал Фернан Герейра.
- Ситуация ясна: ты снова впал в жалость к себе.
Захлопнув дверь, Альваро уселся на стол. Там лежала какая-то груда конвертов, пришлось смахнуть их на пол.
- Вы что, сговорились с Маленой? Жалеешь себя, жалеешь себя… Нет, я лишь трезво оцениваю факты!
- Не наблюдаю в тебе ничего трезвого, в особенности – трезвой оценки. Ну-ка, выпей кофенадо и очисти разум. Есть тема для беседы.
Альваро послушно взял чашку с напитком.
- Говори же, о Фернан: что привело тебя в дом бездаря?
- Почему ты не пришел на нашу встречу? Мор очень хотела тебя видеть.
- Увы, я сам себя видеть не хотел. Темный подвал моего дома – место, где не замечать себя легче всего.
- Не желаю подкармливать твою жалость к себе, не то назвал бы идиотом. Встреча была очень важной! Мы подаем в суд на фабрикантов за применение пушек. Конечно, змеи Фатимы снова выступят на их стороне, и мы снова проиграем. Но у нас возник один план...
- Прости, это меня не заботит. У вас появилась надежда – но у меня-то надежды нет.
Фернан сгреб с пола конверты.
- Я нашел их в почтовом ящике. Ты что, даже не заглядывал туда?
- К чему?..
- Да к тому, длинноухий осел, что там может быть важное! Вот, например, письмо от меня и Люсиль. Мы прислали тебе справочник ядов.
- О, спасибо! Выберу себе подходящий…
- Не себе, а доктору Хаунесу! Ты же хотел знать, чем его отравили!
- Больше не хочу. У меня нет сил хотеть.
- Вот пишет дон Фармига с факультета словесности. Срочно требует твой план будущих лекций.
- И ты спрашиваешь, почему я не читаю почту?..
- А это от Малены. Даже знать не хочу, что там.
- Тогда зачем вскрыл конверт?
- Гм… Видимо, случайно… А вот уведомление с почты: зайди туда – получишь коробку генеральских дневников.
- В моем-то состоянии читать летопись чужого успеха – ни что иное, как пытка.
- А вот, гляди: самое главное! - Фернан сунул письмо под самый нос другу. - Читай: дон Кристобаль Мадуро зовет тебя на беседу! Знакомое имя, а?
- Да не особенно…
- О, Древние! Я таки назову тебя идиотом! Фабрикант Мадуро, паразит и кровопийца, враг честных обреро и герой нашей книги. Он зовет тебя в гости!
- Сколько восторга от будущей встречи с паразитом… Нет, Фернан, я не пойду.
Герейра выпучил глаза:
- Это в каком же смысле?
- Прости, я выразился туманно. Не пойду пешком, не поеду верхом либо в паровом экипаже, не полечу самолетом и не поплыву кораблем, если вдруг туда имеется судоходный маршрут. Никаким способом не перемещу себя в имение дона Мадуро. Теперь ясно?
- Надеешься, что он придет к тебе?
- Ни в коем случае! Зачем он мне здесь? Я не хочу его видеть.
- Сказать по чести, я тоже: это редкостная сволочь. Но нам необходимо опросить его.
- Почему – необходимо?
- Да ради книги же! Протрезвей, наконец!
Кофенадо оказал действие, и Альваро понял, в чем причина непонимания.
- Ах, Фернан, ты же не знаешь, я еще не сказал… Я бросил книгу.
- Куда?
- В зловонную бездну забвения, куда попадают все неоконченные книги. Я передумал ее писать.
Фернан повысил голос:
- Кончай себя жалеть, приди уже в чувства! Встреча с Мадуро – завтра вечером. Сейчас подготовим список вопросов, утром на свежую голову выучишь наизусть.
Альваро отстранился и покачал головой.
- Дружище, я не понимаю твоего подхода к диалогу. Я произношу реплики в расчете быть услышанным. Но ты никак не реагируешь и только твердишь свое. Скажу в третий раз: я бросил книгу о солантийских героях!
- Ты о каждой своей книге говорил такое.
- Возможно, но на сей раз имеется письменное подтверждение. Я отправил отказ дону Филиппе.
- Отправил – что?..
- Отказ.
- Кому?..
- Прим-аллену Искусства, моему заказчику.
- Давно?!
- Этим утром.
Вот теперь друг осознал ситуацию. Осознание проявилось сполна, когда Фернан прижал да Силву к стене, схватил за грудки и стал трясти, приговаривая:
- Чертов кретин! Что ты наделал?! На что ты жить будешь, а? Эринезский осел!
- Ну хватит, уймись... - пытался вырваться Альваро.
- Семь тысяч эскудо – в помойную яму! Вторые семь тысяч за один месяц! Совсем взбесился с жиру?
- Да нет же, послушай…
- Не хочу я тебя слушать, богач несчастный! Ты хуже паразитов, они хотя бы ценят деньги! Я вот живу на сотню в месяц… А ты – четырнадцать тысяч – псу под хвост!
Герейра отскочил от него и схватил кучу конвертов со стола.
- Когда снова захочешь выкинуть гору денег – просто позови меня! Скажи: “Фернан, я ненавижу деньги! Забери эту мерзость!” И швырни в меня всей пачкой, вот так!
Фернан подбросил в воздух пачку бумаги, листы посыпались ему на голову, как праздничное конфетти.
Альваро вздохнул и опустился на диван.
- Возможно, я слегка погорячился…
- Слегка?!
- Ну, я попробую написать какой-нибудь роман… Наверное, издательство примет его по старой памяти. Через годик будет гонорар…
- А этот год ты как проживешь?
- Продамся в рабство, наверное... Благо, есть покупатели: Беатрис жаждет моих знаний, Малена – всего остального… А, кстати, еще лекции! Выжму из академии пару монет…
Фернан погрозил ему кулаком.
- Нет уж, ты напишешь дону Филиппе, извинишься и пообещаешь книгу.
- И не подумаю.
- Подумаешь!
- Это же позор.
- Ты хотел жалеть себя – получай повод.
- Теперь дон Филиппе не поверит, что я справлюсь. Видел бы ты мое ему письмо…
- О, Владыки бездны!.. Тогда вот как поступим. Завтра опросим дона Мадуро, ты напишешь о нем блестящую главу и отправишь дону Филиппе. Он оценит и простит твою глупость!
- Не оценит и не прочтет, и я не пойду к дону Мадуро.
- А я сказал – пойдешь!
- А кто ты такой, чтобы повторять мне, что ты сказал?!
Они еще долго препирались. Фернан был свеж, полон гнева и вскормлен отменными домашними харчами от Люсиль Герейра. Да Силва - измучен тоской и трехдневным пьянством. Он не имел шансов в этой битве и, обессиленный, признал поражение:
- Ладно, я пойду к Мадуро и попробую сделать главу. Если ничего не выйдет – виноват будешь ты…
Приняв эти условия, Фернан отправил друга спать. А сам не пошел домой, но улегся тут же, на диване.
- Я присмотрю, чтобы ты не наделал глупостей.
- Все мое существование – глупость…
Уже засыпая, Альваро пробормотал:
- Да, я не сказал тебе про палец…
- Какой палец?
- Женский... Ерунда, забудь.
* * *
Эсфера Производства занимает восточную окраину Лаэрты – равно удаленную от изящества морского побережья и восихитиельных видов на горы. Нельзя войти в фабричный район и не заметить этого. Разительная перемена бросается в глаза, едва переступаешь границу: все здания вокруг становятся огромными, квадратными и бурыми, как грязный кирпич. Чтобы скрасить тоскливый вид, на стенах здесь малюют пестрые гротескные рисунки. Бык пляшет в обнимку с тореадором, грузная баба гоняет хилого мужичка, мирны напиваются в хлам, Винсенья дрыхнет, голая по пояс… На белых стенах приморских вилл это смотрелось бы забавно, а здесь – лишь усиливает тоску.
Богатые дома фабрикантов располагаются на холме, откуда можно обозреть весь район. Любой дон промышленности, подойдя к окну, легко найдет взглядом свои цеха и оценит старательность их работы – по густоте черного дыма над трубами. Холм защищает фабрикантов от грязи: тяжелая сажа оседает обратно в низину, имения донов остаются чисты. Вдобавок, холм огражден белыми столбами, а жилища обреро стоят на серой земле. Пожалуй, многое в этой картине подтверждает бунтарские мысли Люсиль и Фернана…
Особняк дона Мадуро был обнесен каменной стеной с железными пиками по гребню. Вооруженный часовой потребовал показать документы через оконце в воротах. Альваро показал приглашение, часовой позвал начальника вахты, и лишь с его позволения ворота открылись. Альваро был один, Фернана нынче отвлекли какие-то реформистские дела.
По двору прохаживались несколько часовых с ружьями за плечами, слышался собачий лай и звяканье цепей. Особняк, выстроенный в светлом стиле неоклассики, уродовали хмурые решетки на окнах. И все это – в белом-то районе! Сквозь пелену апатии Альваро ощутил удивление. Дон Мадуро боялся, хотя бояться ему – здесь! – было нечего.
- Вижу, ваш хозяин любит безопасность? - спросил Альваро у охранника.
- А вы против?
- Мы же в белой земле...
Охранник не ответил. Да Силву провели не в главный, а в боковой вход особняка, впустили в помещение, напоминавшее не то караулку, не то комнату для допросов. За столом, надвинув шляпу на глаза, сидел какой-то тип, мало похожий на фабриканта. Писатель удивился:
- Где же дон Мадуро?
Двое охранников заперли дверь на засов и встали по сторонам. Мрачный тип за столом скинул шляпу и велел да Силве:
- Садитесь, сеньор бунтарь. Поговорим.
Внеазпный поворот сюжета, - пронеслось в голове у Альваро. Нос у этого типа был сломан. Посреди угрюмой щетинистой рожи торчала белая припарка.
Да Силва молча сел через стол от противника. Что-то же должно разделять врагов. Тогда были рельсы, теперь столешница...
- Итак, чего ты хочешь от дона Мадуро?
Да Силва хотел напиться, упасть в ноги Малене и пожаловаться на жизнь. От чертова фабриканта он не хотел ничего. Он пришел сюда лишь под давлением друга.
Лучший ответ, который удалось измыслить, был таков:
- Написать книгу…
- Ясный хрен. А зачем тебе книга про него? Как она поможет твоим дружкам? Думаешь оклеветать дона?
- Нет...
- Вы, стадо баранов, остановили поезд! Кинулись на нас с молотками! А теперь ты просто пишешь книгу? Не смеши мои кулаки!
Альваро сказал абсолютно честно:
- Сеньор, я в тоске и плевать хотел на все, а особенно – на то, верите вы мне или нет.
Громила оперся на стол и наклонился над ним:
- Еще слово в таком духе – и я тебя научу вежливости!
- Не научите, мы в белой земле… Кстати, с кем я, собственно, говорю?
- Сальвадор, - процедил стражник сквозь зубы, будто с презрением к своему имени.
- Давеча, Сальвадор, вы дрались на стороне дона Бальбоа. Надо полагать, вы его человек. А я пришел к дону Мадуро.
- Мадуро и Бальбоа заключили союз, чтобы держать в узде твоих голозадых дружков. А ты нацепил браслетик маэстро – и думаешь, до тебя не доберемся?
Альваро пожал плечами:
- На это мне, в сущности, тоже плевать. Если доберетесь – будет лишний повод пожаловаться, и только.
Сальвадор протяжно всосал воздух сломанным носом.
- Повторяю вопрос: что тебе нужно?
- Пишу книгу о героях Солантийской экспедиции.
- Бычье дерьмо! Ты якшаешься с ублюдками, которые хотят развалить фабрику.
- Не хотят.
- Не хотят! - со злобой повторил Сальвадор. - Ты себя крутым считаешь? Цедишь вот это по два слова: не хотят, не научишь, мне плевать. Тебе просто повезло, кретин чертов! Элига тебе улыбнулась, без нее хрена лысого ты б меня поломал!
Альваро хмыкнул:
- Да я не претендую. Желаете быть круче – пожалуйста. Мне…
Сальвадор грохнул по столу:
- Тебе плевать, да?!
- Простите, так и есть…
Громила схватил его за грудки:
- Зачем ты с этими ублюдками? Чего вы добиваетесь? Отвечай!
- Мы звали донов поговорить. Пришел бы – узнали бы ответ.
- “Просто поговорить” - конечно! Твои дружки ненавидят машины. Заливают уголь водой, чтоб не горел. Снимают с ног башмаки и кидают в шестерни. А тут, значит, собрались три тысячи баранов и загородили дорогу, чтобы “просто поговорить”!
- Да, - ответил Альваро. - Так и было.
- Ну, тогда говори. Чего тебе нужно?
- Написать книгу.
- Заладил! Ты пишешь ради дружков из трущоб. А чего хотят они?
- Справедливости.
- И в чем она? Взять эту кучу недоносков обратно на работу? После того, что они творили?! Да скорее море высохнет!
Альваро промолчал, начиная злиться. Нападки громилы пробили толщу его тоски и достали-таки до нервов.
- Разрушить паровые машины? - допытывался Сальвадор. - Вернуть все, как было? Ты сам понимаешь, что это бред. Время назад не развернешь. Давай еще развалим дома и будем жить в шалашах! Вместо стейков жрать сырое мясо! Бред же!
Альваро не отвечал, и Сальвадор хряснул кулаком по столу:
- Не молчи, ну! Ты ж у нас умный писатель, ты за справедливость! Вот и ответь: как будет справедливо? Чего вы добиваетесь?!
Вот сейчас да Силва пожалел, что так и не удосужился выяснить цели реформистов. Лекции Фернана он слушал без лишнего внимания, увы. А так бы славно было сейчас сказать что-нибудь этакое и припечатать этого хама! Прицепился к человеку в тоске!..
- Что, все мысли растерял? - ухмыльнулся Сальвадор. - Орать в толпе проще, чем самому связать три слова?
Альваро встряхнул головой – и принял вызов. Он, конечно, не знал планов желтых лент, зато имел прекрасную, отточенную годами фантазию.
- Я скажу, слушай внимательно. Мой дед – дон Рикардо Флорес – вписал свое имя на Свиток. Его роман “Змея в камыше” - жемчужина мировой литературы. Дон Рикардо почил в лучах славы и богатства. Но мой папа – его сын – потерялся в блеске отца. Боялся не оправдать, не дотянуться, посрамить – так и прозябал всю жизнь заштатным драматургом при мелком театришке. О титуле дона он и не мечтал; даже браслет маэстро надел на закате лет, за год до того, как спился. Что же получил в наследство я? Знания – и кучу долгов, ничего больше. Тем не менее, мой труд и талант принесли мне славу и деньги, и серебрянный браслет. Придет время - я стану доном, но буду продолжать писать. А значит, беды и радости всех писателей останутся близки мне, как рубашка к телу.
- И что, черт возьми… - начал Сальвадор, но Альваро не дал себя перебить.
- Умение – ключ, открывающий двери успеха. Доном становится не сын прежнего дона, а тот, кто талантлив и трудолюбив. Карлос эль Нинья, пиратский барон, начинал простым стрелком. Филиппе ди Берро, прим-аллен искусства, до сих пор вытупает на сцене, как в молодые годы. Даже Фатима-аллен, этот демон во плоти, эта безжалостная шпага Иоланты, в юности трудилась простым адвокатом. Умение – ключ к вершинам! Именно это правило отличает Каталию от империи камней и Муарийских эмиратов, и всех прочих государств. Именно это сделало нас самой передовой страной в целом мире – страной паровых машин и нарезных стволов, блистательных опер и гениальных книг!
- Однако во всем этом блеске, - продолжил Альваро, - есть одна червоточина. Она зовется эсферой Производства, или же Ремесла. В любой другой профессии талантливый мастер может стать доном – но не у вас. Дон ремесла – это человек, владеющий фабрикой, а она переходит по наследству. Простой обреро никогда не сможет ее купить, как бы хорошо ни трудился. С другой стороны, ни один фабрикант ни дня в жизни не стоял за станком. Фабрикантов с детства учат считать деньги и помыкать людьми, а не нарезать резьбу или снимать фаску. Ваши доны – выходцы совершенно иной среды, нежели обреро. Потому им наплевать на беды последних. Что хуже всего: именно доны – равнодушные к жизни большинства – становятся алленами. За Высоким Столом интересы рабочих представляют люди, не имеющие понятия о том, каково быть рабочим! И вот теперь, сеньор, мы подошли к сути. Вы спрашивали, чего я хочу. Я хочу, чтобы из трех алленов Ремесла лишь один был фабрикантом, а двое других выбирались из обреро и мастеров. Дон Кристобаль Мадуро рвется за Высокий Стол? Пусть он добровольно уступит свое кресло лидеру желтых лент! Вот о чем я с радостью напишу в своей книге!
Повисла тишина. Сальвадор утратил дар речи. Двое часовых у дверей заслушались так, что раскрыли рты. Один из них спросил:
- Вы, значит, требуете отставки дона?..
Альваро поднял браслет своей эсферы.
- Я – человек искусства, а не ремесла. Я не в праве чего-либо требовать от ваших донов. Но вы же слышали пословицу: “Писатель – совесть общества”? Я делаю лишь то, что положено совести: не даю виновным покоя.
С триумфальным видом он направился к двери. Сальвадор спохватился:
- Стой! Мы еще не закончили!
- Я закончил, - ответил писатель. - Если дон Мадуро захочет побеседовать, пусть напишет лично и сам придет на встречу. А вами я сыт по горло, сеньор.
- Задержите его!
Альваро уронил руку на револьвер:
- Попробуйте.
Один из часовых буркнул:
- Не дури. Мы на белой земле.
А второй побледнел, сообразив, что к чему.
- Вы держите меня против воли, - сказал Альваро. - Похищение человека – страшное преступление. Это вы нарушаете белую землю. Я буду защищаться.
- Не выпускайте! - рявкнул Сальвадор.
Но охранники разошлись в стороны, один из них отпер дверь перед Альваро. Писатель отсалютовал, коснувшись двумя пальцами шляпы, и вышел прочь.
Мари фон Дорт имела повадки, свойственные бережливым людям. По воскресеньям она клала в кошелек ровно столько денег, сколько могла себе позволить истратить за неделю, и до следующего воскресенья не добавляла ни пфенинга. Потому она пока еще не заглядывала в тайник. Поступок мужа оставался не замеченным.
В день рыбалки Дитрих собрался так, будто шел, как обычно, искать место. Надел выстиранный и наутюженный мундир, рубашку с крохмальным воротником, хорошенько начистил сапоги. Жена похвалила:
- Такого орла нельзя не принять на службу!
Он вздохнул, зная о том, как бледно будет выглядеть в доме баронессы. Мундир боевого офицера давал некое оправдание его убожеству: дескать, достоинство ветерана – важнее столичного лоска. На деле, он просто не имел денег на новый наряд.
Прийти пешком к баронессе тоже было недопустимо, хотя времени имелось с большим запасом. Дитрих послонялся по улицам, зашел помолиться в собор, а потом нанял коляску, запряженную двумя мужиками. То был самый непритязательный транспорт в Хофштадте: пара камней всяко дешевле коня. Но и тут имелось оправдание: лошадь может нагадить во дворе у баронессы, мужики этого не сделают. Считай, не сэкономил, а позаботился о чистоте.
Баронесса Эльза фон Вальбрехт владела участком на берегу Вунды в северной части Хофштадта. Трехэтажный особняк с гранитными колоннами стоял прямо между доками и железнодорожным мостом. Архитектор сделал все, чтобы удачно вписать дом в это не слишком эстетичное окружение. Колонны формой напоминали пароходные трубы, окна здания были стилизованы под пассажирские каюты, а справа от главного входа имелся пруд, в который погружалось декоративное гребное колесо. Казалось, кто-то из баронов фон Вальбрехт настолько обожал машинерию, что поселился в промышленном районе и заказал дворец в виде парохода. На деле, дом возник здесь только потому, что именно тут находился шёнбрун. Прекрасный Колодец был центром и главной ценностью участка, а дворец – лишь красивым придатком.
Шёнбрун имел свое собственное жилище - павильон на заднем дворе. Для защиты Прекрасного Колодца построили круглый белый павильон, украшенный витражами и похожий на роскошную теплицу. Вокруг него разбили густой парк, чтобы не притягивать к шёнбруну лишних взглядов. По саду расхаживали стражники в ливреях, с двуствольными ружьями за плечами. На въезде вместе с охраной дежурила приятного вида девушка в очках.
- Доброго дня, господин. Позвольте узнать ваше имя.
Дитрих протянул подготовленный заранее билет.
- Ах, этого не требуется! Достаточно сказать…
- Поручик Дитрих фон Дорт.
- Хозяйка будет рада вам, герр поручик. Пожалуйста, проезжайте к павильону.
Он толкнул ездовых. Пока они катили коляску через парк, Дитрих думал: будет рада - ага, конечно. Даже собственная жена мне не рада. Лишние двести марок – вот радость баронессы.
На площадке для экипажей Дитрих сошел и расплатился с ездовыми. Они спросили, ждать ли господина. Получив отрицательный ответ, попили воды из поилки и укатили прочь. К Дитриху подошла другая девушка в очках, еще миловиднее первой:
- Позвольте узнать имя господина?
Он назвался и был проведен в павильон. Вошел – и оторопел. Внутри павильона находился целый театр. Маленькая сцена пряталась за шторой. Дугообразными рядами стояли бархатные кресла, многие из которых уже занимали зрители. Изысканный цвет столицы: атлас и парча, веера и шпаги, брильянты и изумруды. Дитрих в ношеном полевом мундире смотрелся вороньим пугалом. Но даже не это вызвало оторопь, а взгляд на потолок помещения. По всему потолку, вплотную друг к другу, располагались зеркала. Они висели не горизонтально, а под разными углами, хаотически расшвыривая отражения. Драгоценности зрителей множились в десятки раз, и весь театр наполнялся звездным блеском.
Дитрих захлопнул рот и поискал взглядом свое место. Оказалось, ни в приглашении, ни на креслах нет номеров. Тогда он подозвал служанку:
- Милейшая, простите, куда мне…
- Не волнуйтесь, господин: ее милость сама укажет место.
Он не знал в лицо баронессу фон Вальбрехт. Он никого тут не знал, для этого общества Дитрих был мельче мыши. Как вдруг из равнодушного блеска выделилась женщина: значительно старше его, но внешностью – такая, что захватило дух. Подошла к нему, приветственно взмахнула веером:
- Доброго дня, герр фон Дорт. Да будет крепкой ваша рука.
- Доброго здравия, ваша милость… - пролепетал он.
- О, прошу! В этом зале формальности излишни. Просто фрау Эльза, или сударыня.
Он попытался назвать ее просто фрау Эльзой и не достиг успеха. Начал комплимент, смутился, не докрутил. Начисто игнорируя неловкость, баронесса за руку подвела его к месту:
- Здесь вам будет удобно. Располагайтесь, выпейте вина, после рыбалки жду за праздничным столом.
Она ушла встречать нового гостя. Дитрих поерзал в кресле - оно было очень мягким, но удобная поза почему-то не находилась. Посмотрел по сторонам – взгляд утыкался то в огромные брильянты, то в полуобнаженные женские груди. Дитрих стал глядеть вверх и сделал открытие: для каждого кресла отводилось свое зеркало на потолке. Через отражение каждый зритель мог взглянуть на сцену сверху, из-под крыши. Правда, сейчас обзору мешал занавес.
Слуги прошли между кресел, предлагая напитки:
- Что угодно господину? Белое, красное, игристое, шнапс?..
- Чистой воды, - попросил Дитрих.
- Виноват, воду нельзя по правилам рыбалки.
- Тогда самое легкое вино.
Наконец, утихла болтовня и звон бокалов. Баронесса вышла к сцене и изысканными словами поприветствовала всех. Зал ответил аплодисментами.
- Я буду счастлива видеть всех вас на праздничном приеме. Однако мы начнем день не застольем, а рыбалкой. Нынешняя рыбалка обещает избавление от сердечной боли - в любых ее смыслах. А поможет нам в этом…
Она поклонилась в сторону сцены, и как раз в этот миг занавес начал раздвигаться.
- …великий мастер Фритьоф Йориксен!
Аплодисменты грянули залпом. Все взгляды прилипли к человеку, способному повелевать шенбруном.
Мастер-рыбак первого ранга Фритьоф Йориксен сидел на стуле посреди сцены, одетый в белый плащ и белую треуголку с золотой каймой. Край плаща он держал так высоко, что закрывал и шею, и нижнюю половину лица. Только глаза, полные ума и тайны, виднелись над краем ткани. Мастер обвел взглядом всех зрителей, ряд за рядом, - будто каждого связал с собой невидимою нитью. Затем резко поднялся с места и уронил плащ на пол. Под плащом оказался иностранный морской мундир, похожий на форму офицеров муарийского флота. Каждый из многих карманов мундира топорщился, набитый загадочным содержимым.
- Высохли слезы Сеятеля, господа. Нынче мы радуемся.
Его низкий, твердый голос зачаровывал. Не хотелось отвечать – хотелось молча ловить каждое слово.
- Дамы и господа, сегодня мы совершим рыбалку. Попросим избавления от сердечной боли, и да будет нам даровано. Прошу подняться и поклоном приветствовать частицу великой воды, опоясанную священным камнем: Прекрасный Колодец!
Такова была харизма этого человека, что до данной секунды никто не сводил с него глаз. А между тем, все время рядом с ним находилось подлинное чудо. Лишь теперь, по указке мастера, взгляды обратились к шёнбруну.
Он мало чем отличался от тысяч простых собратьев: круглое горло диаметром в полтора аршина, грубые камни, от сырости подернутые мхом. Не было ни лебедки, ни «журавля» – только деревянная крышка.
За шёнбруном, скрестив руки на груди, стоял помощник мастера: здоровенный мужик с густыми бакенбардами. Безрукавка оставляла открытыми его плечи, на правом синела наколка в виде якоря.
Мастер и помощник поклонились Прекрасному Колодцу. Вельможные зрители поднялись с мест и покорно согнули шеи. Минуту длилось почтительное молчание. Затем мастер сказал:
- Мы попросим частицу великой воды спасти нас от сердечной боли. Таковая имеет разные смыслы. Каждый из вас укажет на листке то значение боли, от которого желает избавиться. С болью любви следует быть особенно осторожным: случайно не устраните ту, которую хотите сохранить.
Кто-то в зале засмеялся, мастер припечатал его суровым взглядом, и смех угас. Помощник в безрукавке обошел ряды, выдав каждому зрителю листок с карандашом. Люди заскрипели по бумажкам, и вдруг Дитрих понял, что не знает, о чем просить.“Хочу, чтобы жена любила меня, как прежде?” Теперь он не был уверен, любила ли Мари когда-либо. “Хочу, чтобы у нас все наладилось?” А что это значит? Работать мелким чиновником в какой-нибудь управе, кланяться в ноги “его благородию”, жалование сдавать жене и слушать жалобы, что денег мало?.. “Хочу понять, как рыбачить в шёнбруне”. Да, имелась у Дитриха и такая цель. Возможно – главная среди его целей. Но с сердечной болью тут никакой связи…
Он что-то сообразил и нацарапал впопыхах. Глупое желание, но ничего лучше не пришло в голову.
Зрители оканчивали писать, когда мастер заговорил:
- Прежде, чем начать, необходимо проверить. Виглаф, дата?
Помощник отчеканил ответ.
- Время?
Помощник вынул карманные часы и сообщил время на морской манер:
- Вторые склянки третьей вахты.
- Погода?
- Сухо, безоблачно, западный ветер в пять-семь узлов.
- Число людей на борту?
Помощник сосчитал зрителей и слуг:
- Тридцать и шесть.
- Один лишний, - сказал мастер Йориксен.
Выйдя к первому ряду, он сам пересчитал зрителей. Дитрих сделал то же самое: все верно, тридцать шесть человек.
- Фрау Эльза, я просил тридцать пять. При нынешних условиях тридцать шесть – никак нельзя.
Она ахнула:
- Но как же…
Мастер провел по людям безжалостным взглядом. Стало ясно: на ком взгляд остановится – тот выйдет вон. Кто-то возмутился:
- Но позвольте, ведь уплачено!..
- Деньги – пыль, - бросил мастер, продолжая искать жертву.
- Мы уладим! – захлопотала баронесса.
Холодный взгляд Йориксена уперся в Дитриха фон Дорта. Мастер молчал, но все было понятно. В груди поручика вспыхнула боль обиды. Он выбрал меня потому, что я бедней остальных. Какая несправедливость! Любой из них легко купит новый билет – но не я!
Все смотрели. Дитрих скрипнул зубами и поднялся с места.
Баронесса всплеснула руками:
- Нет, мастер Йориксен, я не могу этого допустить! Герр Дитрих, прошу вас, сядьте!
Он ощутил жгучую благодарность: и за помощь, и просто за то, что она не забыла его имя.
- Тридцать шестой – лишний, фрау Эльза.
- Если кто-то лишний – уйду я.
- Нелепица, - выронил мастер.
- Напротив! Боль в юном сердце – самая ужасная. А моему сердцу уже ничто не повредит.
Дитрих знал, что это - жертва со стороны баронессы. Да, шёнбрун принадлежит ей, но она не умеет рыбачить. Никто здесь не умеет – кроме мастера Йориксена. Его услуги стоят безумно дорого.
- Я написал неважное, - выдавил Дитрих. – Моя боль – мелочь. Ваша милость, останьтесь, а я уйду.
- Однако!.. – сказали за его спиной.
Зрители уставились на «бедного» поручика, способного выбросить кучу марок на неважную мелочь.
- Молодежь, - усмехнулся кто-то.
Красный, как вареный рак, Дитрих шагнул с места. Баронесса воскликнула:
- Нет, что же вы, сударь! В кои веки мне выпал шанс поступить великодушно – не отбирайте у меня эту радость! Если не сядете, я велю усадить силой.
Она подала знак слугам и решительно пошла прочь.
- Уходить не обязательно, - отметил Йориксен. – Просто отвернитесь от шёнбруна.
Баронесса встала спиной к сцене. Чуть живой от стыда и, надо полагать, презираемый всеми, Дитрих упал в кресло.
- Виглаф, собери, - велел мастер Йориксен.
Помощник прошел между рядов, поручик отдал ему скомканную, мокрую от пота бумажку.
Мастер Йориксен принял у Виглафа поднос с листками. Вынул из карманов флакон с темным порошком, мешочек с каким-то зельем, трубчатую кость, кремень и огниво. Разложил все это возле подноса и сказал:
- Мы начинаем. Я сделаю все необходимое, а вам, господа, следует смотреть в Прекрасный Колодец. От вашей твердости зависит успех. Исцеление может не произойти, если вы отведете взгляд. Впрочем, вам и не захочется.
С этими словами он снял с шенбруна крышку.
Дитрих поднял глаза к зеркалу - и вмиг забыл волнение и стыд. Обычно внутри шенбрунов живет туман. «Нельзя удить во мгле», - говорят мастера. Если Колодец затянут дымкой, улова не будет.
Но на сей раз тумана не было! Не было даже воды!
То есть, вода была, но настолько прозрачная, что совершенно не мешала взгляду. Через зеркало Дитрих четко и ясно видел дно Колодца – а на дне лежал иной мир.
Там находился луг, заросший сочной, густой травою – но не зеленой, а цвета красного золота. Пробегал ветер, и трава изгибалась потоком, играя и искрясь.
По лугу, топча траву, бродили чудовища. Они напоминали морских крабов – только ростом с коня. Крабы питались: клешнями срезали траву и отправляли себе в пасти; раскапывали и пожирали корешки.
Дитрих весь, целиком превратился в глаза. Голова шла кругом от невозможности зрелища. Иной мир на дне колодца – лишь половина чуда. Вторая половина – в том, как он был виден. От кресла до зеркала на потолке, а потом от зеркала до дна Колодца – никак не меньше тридцати саженей. С такой дистанции все должно казаться мелким и смазанным. Но поручик видел каждую трещинку на панцирях чудовищ, каждый стебель золотистой травы! Видел так, будто мог взять картинку в руку и поднести к самым глазам!
Теперь он разглядел свою ошибку: жуткие крабы вовсе не жрали. Они срезали колосья, но не клали в пасть, а просто швыряли наземь. Рыли клешнями грунт, но не ели корешки, а выдирали и отбрасывали прочь. Чудовища уничтожали луг не ради своего выживания - просто по злобе. В груди вспыхнуло чувство: какие же они твари! Как носит земля столь омерзительных гадов! Пускай чужая земля, любая земля – таких зверей быть не должно!
Один из крабов врылся очень глубоко. Яростно вонзив клешню, вспорол грунт с такою силой, что земля треснула. Длинная, рваная рана потянулась через луг. Чудовище победно щелкнуло клешней – и вонзило опять, вспарывая новую рану.
- Нет!.. – застонал Дитрих, а с ним и другие зрители. Боль той, чужой земли они воспринимали как свою.
Другие чудища последовали примеру вожака и стали кромсать луг, раздирая на жалкие лоскутья. Краем глаза поручик видел, как мастер Йориксен колдует над подносом: посыпает листки порошком, льет зелье, высекает искру… Но при всем желании Дитрих не мог оторваться от зрелища на дне шенбруна.
Одна из трещин в земле неожиданно стала шире. Только что была рытвина – но вдруг распахнулась, как овраг, и несколько чудищ рухнули в нее. Земля сошлась. Сдавила крабов, перемолола, поглотила. Пропасть исчезла, оставив лишь борозду, рядом с которой уже не было чудищ.
- Умрите, твари! Умрите! – закричал кто-то.
Другие раны земли тоже распахивались, делались оврагами – и пожирали мерзких гадов. Земля страдала: рвалась на части, раскрывая свое нутро… Но именно так, через крайнюю, мучительную откровенность, она уничтожала чудищ.
На подносе у Йориксена догорел огонь. Мастер размазал пальцами свежий пепел, прочел молитву или заклинание… Из двухсот потраченных марок по меньшей мере половину Дитрих отдал затем, чтобы увидеть, как действует рыбак. Но даже самое твердое намерение не помогло ему сфокусировать взгляд на мастере.
В чужом мире на дне шенбруна погибли все чудовища. Истерзанная, распоротая земля понемногу срасталась из лоскутов. Роскошные травы цвета красного золота поднимали головы колосьев. Преодолев немыслимую боль, луг снова, вопреки всему, весело играл под ветром…
- Радуемся, господа! Рыбалка удалась! – огласил Фритьоф Йориксен.
- Радуемся! Радуемся! – отозвались другие.
Аплодисменты сотрясли зал.
* * *
Дитрих знал по опыту: после успешной рыбалки приходит особое чувство. Приближенно можно звать его эйфорией, однако это нечто большее. Наполненность сердца, отсутствие сомнений, укрепляющая вера в бога и в самого себя. Кажется, Сеятель заглянул в твою душу и коснулся ее чудотворным перстом.
В прошлый раз, перед боем, эта эйфория владела только Дитрихом. Нынче она охватила всех, кто был на рыбалке. Тридцать пять человек вылетели из павильона на крыльях восторга. Каждый принялся проявлять радость согласно своему нраву. Несколько молодых людей наспех откланялись и умчались, как ветер, – скорее испытать удачу в любви. Группа офицеров под началом драгунского корнета атаковала присутствующих дам. Вояки обрушили на девушек свое обаяние крупного калибра; под мощнейший огонь попала сама баронесса Эльза. Старшие господа пожелали сыграть в штосс. Граф с орденом Алмазной Ханны на ленте третировал слуг:
- Живо устройте нам игровой стол! Хочу сразиться, пока я в азарте!
Купец-миллионщик размахивал толстым бумажником:
- Каждому камню по десятке дарю!
И все гости без исключения рвались выпить.
- Подайте шнапса, бездельники! Что за праздник без вина... Господа, прошу запомнить: первый тост за мной!
Лишь два человека сохранили хладнокровие: мастер Йориксен и баронесса, не смотревшая в Колодец. Они пытались упорядочить бурную радость гостей, но обоих быстро взяли в окружение. К Йориксену прилепились все, очарованные шёнбруном, в том числе и Дитрих. Мастера так засыпали вопросами, что он не мог ответить ни на один, и лишь отмахивался:
- Уймитесь, господа, дайте вздохнуть!
А баронессу рвали на части бравые офицеры: осыпали комплиментами, козыряли чинами и требовали танец. Раз уж любовный успех обеспечен рыбалкой, стоит ли медлить? Хозяйка дома – красива, богата и одинока. Чем не цель для наступления?
Дабы спастись, фрау Эльза применила всю находчивость. Обратила внимание офицеров на милую девушку, которая дебютировала в свете и от робости пряталась за спину отца. Девушка выглядела скромнее баронессы, зато была вдвое моложе. Часть офицеров переключилась на нежный цветок, и фрау Эльза смогла вырваться из поредевшего кольца. Обретя свободу, она призвала гостей за стол.
Помимо изысканных угощений, стол украшали пятнадцать марок вина. Гости накинулись на него, несколько человек устроили перепалку за право сказать первый тост. Баронесса сама взяла слово. За столом, наконец, воцарилась тишина. Хозяйка дома стала говорить медленно и немного формально, чтобы дать улечься страстям.
- Дамы и господа, сегодня – особенный день! Все мы стали очевидцами чуда. Всеблагой Сеятель заглянул в душу каждого из нас. Мы больше не чужие друг другу - общее счастье роднит людей. К концу вечера все вы станете хорошими знакомыми. Но троих человек я обязана представить сама - мое почтение к ним требует этого. Один из них все время был перед вами. Мастер Фритьоф Йориксен, великий рыбак, повелитель чудес!
Господь наделил баронессу даром: делать людям приятно. Она представила рыбака с такою искренней гордостью, будто он был ее братом или мужем. Все зааплодировали в восторге, хотя сам Йориксен остался невозмутим:
- Полно, уймитесь. Вода не любит страстей.
- Что ж, простим скромность гения, - улыбнулась фрау Эльза. - Теперь, господа, я рада представить вам графа Фридриха фон Вархайта. Блистательный граф - владелец четырех газет, товарищ его величества, голос императорского двора!
Не в пример Йориксену, фон Вархайт любил и ценил лесть. От слов баронессы он принялся кивать с таким выражением, будто требовал: продолжайте же, не останавливайтесь. Чуткая фрау Эльза уловила настрой гостя:
- Благодаря газетам графа, мы узнаем каждую новость мира всего на день позже, чем Сеятель. Правдивость его статей – буквально притча во языцех. Однажды в беседе с его величеством я упомянула некий факт, и кайзер уточнил: “Уверены ли вы, баронесса?” Я сказала: “О, да, ваше величество, ведь так писала “Слава”. Государь немедленно согласился.
Кто-то засмеялся, многие захлопали. Драгунский корнет предложил тост:
- За правду! Ура!
Все выпили. Обласканный вниманием граф порозовел, как поросенок. Баронесса глянула на Дитриха так, будто обращалась именно к нему:
- Видите: я никак не могу представить всех гостей, как бы этого ни хотела. Страшно думать, что будет с нами после тридцати пяти тостов подряд… - Все расхохотались, а она повернулась к гостю на другом краю стола. - Тем не менее, господа, прошу любить и жаловать: князь Владислав Ленц, предводитель дворянства в лаценском воеводстве, блистательный потомок древнейшего олландского рода.
- Желаю здравия, господа, - внушительным низким голосом с легчайшим акцентом произнес князь.
Он был высок и сед. Лицо, изборожденное морщинами, украшали длинные усы, огибавшие рот и свисавшие ниже подбородка. Вся внешность князя дышала благородной суровой стариной, выделяясь среди прочих гостей, как дуб среди каштанов. Дитрих до сих пор не заметил князя по единственной причине: тот сидел на самом краю стола.
- Компанию князю Владиславу составляет его прелестная племянница Ольха, - дополнила баронесса.
И у поручика отвисла челюсть. Подле олландского дворянина сидела та самая девушка из Лацени! “Отчего вы тревожны, господин оккупант?.. Я пошутила, это в моем стиле...” В миг, когда Дитрих посмотрел на нее, их взгляды встретились. Глаза Ольхи содержали нечто: испуг или стыд, или просьбу о помощи. Глаза Дитриха округлились от изумления. Сударыня, вы же нас ненавидите! Что вы забыли в нашей столице?
Над столом повисла тишина. Война еще гремела в восточной части Олландии, полки Хофмайера сражались под Мершатью. А князь одного из крупнейших олландских воеводств сидел на званом обеде в столице Дангара… Баронесса могла сказать: “Он теперь верный подданный кайзера”, или проще: “Князь перешел на нашу сторону”. Дангарцы услышали бы: “Трус несчастный”. Фрау Эльза не могла так поступить. Она нашла единственный способ выйти из положения - обратилась к тому самому драгуну, что уже дважды поднимал здравицы:
- Корнет, не предложите ли тост?
Драгун растерялся. Метнулся взглядом от баронессы к князю, от него – к Ольхе, а потом – к Дитриху. В тот же миг стало ясно, что драгун – тыловик, не нюхавший пороху. Олландцев он презирает так, как могут презирать лишь тыловики, ведь боевой офицер знает противнику цену. Хозяйку дома он не хотел бы обижать, да и племянница князя довольно мила. Но корнет, несмотря на малый чин, был заводилой среди товарищей. Он просто не мог не бравировать перед ними.
- При всем уважении к вам, баронесса, - сказал корнет, противно растягивая слова, - я не подниму бокал за врагов Дангара.
- Врагов нет за моим столом, - возразила фрау Эльза.
- Подтверждаю это, - сказал граф Вархайт, лучше всех посвященный в дела и мысли кайзера.
Корнет оказался в неловком положении. Но принадлежал он, видимо, к очень знатному роду, отчего был дерзок не по годам. Прижатый к стенке, захорохорился еще сильнее:
- Коли олландец не враг, то я, право, не знаю…
Намек был очевиден, дружки корнета усмехнулись. Князь Владислав произнес:
- Юноша, извольте окончить предложение.
Голос князя не оставлял сомнений: вызов на дуэль последует сразу, едва прозвучит слово “трус”. Баронесса взмолилась:
- Господа, господа!..
Тогда Дитрих поднялся с бокалом в руке. Он сам не знал, почему вмешался: из сочувствия ли к баронессе, из неприязни к выскочке-корнету, из жалости к Ольхе?.. А может, от желания спасти эйфорию рыбалки, которая рухнет, едва князь и драгун выйдут к барьерам… Дитрих объявил тост:
- За достойных противников в прошлом, что станут достойными союзниками в будущем. И за неотразимую княжну!
На миг воцарилась тишь. Потом граф Вархайт, голос кайзера, отчетливо сказал:
- Браво, поручик.
Баронесса подняла бокал:
- За князя и княжну!
И большинство гостей отбросили сомнения:
- За князя! За будущих союзников!
Выпил даже корнет. Правда, молча, и со злобным взглядом на фон Дорта.
Вновь зазвенели бокалы, наперебой зазвучали голоса. Застолье продолжилось с новой силой.
Меж тем, Дитриху становилось все более неловко. После рыбалки он пребывал в эйфории, как и все, но эйфория эта была иного свойства. Ему хотелось переживать радость тихо, погружаясь в себя и наслаждаясь редкою душевной гармонией. Выражать такое чувство в компании пьяных господ – все равно, что метать бисер перед свиньями. Нужно беречь драгоценность в глубинах души и радоваться как можно дольше, и разделить только с избранным человеком – с Мари, ради которой все и затевалось.
Остальные участники застолья вели себя с точностью до обратного. Радость бурлила в них и распирала изнутри, как дешевая бормотуха. Каждый рвался выплеснуть, вывернуть содержимое своего нутра. Офицеры отпускали скабрезные шутки – нарочно громко, чтобы смутить барышень. От этого девушки краснели, а вояки хохотали. Драгунский корнет, только что презиравший олландцев, теперь плотоядно разглядывал Ольху. Граф-газетчик без лишней скромности предлагал выпить за себя самого. Находилось немало охотников подольститься:
- А вы орел, граф! Так и нужно, без лишней скромности! Мне бы вашу уверенность…
Купец-миллионщик не то поучал, не то соблазнял баронессу:
- При всей вашей красоте, фрау Эльза, имеете недостаток: больно добры. Что за цена – двести марок? Уж вы продешевили, богом клянусь! Тысячу просить нужно за такое чудо!
Все голоса гостей – наперебой, один громче и резче другого. Все реплики вклинялись, врезались друг в друга. Голоса гремели отовсюду, но стоило больших трудов – хоть одну фразу расслышать до конца. Голова Дитриха шла кругом в этом хаосе. Нестерпимо хотелось сбежать из-за стола. И, видимо, не ему одному. Улучив крохотную паузу, баронесса позвенела бокалом, привлекла внимание гостей и объявила перерыв в застолье. Слугам нужно время, чтобы переменить блюда, а дорогим гостям предлагаются иные развлечения.
Дитрих выскочил из-за стола, измученный шумом. А вторым – повинуясь, видимо, тому же чувству – поднялся мастер Йориксен. Застолье происходило в летнем зале, со стеклянными дверями в парк. Рыбак, недолго думая, вышел в них и зашагал прочь по тенистой аллее. Дитрих вышел следом – сперва без практического рассуждения, просто от жажды тишины. Но потом, видя перед собой спину мастера, поручик сообразил: вот же шанс поговорить наедине!
Он настиг Йориксена у пруда. Рыбак отдыхал, глядя как изгибают шеи и чистят перья два жирных лебедя.
- Простите, мастер, я не хочу вам помешать… - с робостью начал Дитрих.
- Говорите тихо и спокойно, тогда не помешаете.
- Это легко. Я терпеть не могу шума, потому всегда говорю тихо. Амм… если только не командую пушкарями. В бою нельзя иначе, как криком.
- Познавательные подробности, - обронил рыбак.
У него был видный ястребиный нос, резко очерченные скулы и пристальные зеленые глаза. Приметные черты северянина, чинхарца. Три поколения назад такие, как Йориксен, давали прикурить таким, как фон Дорт. Но потом все же приняли власть кайзера, и вот – живут в столице, становятся рыбаками…
- Мастер Йориксен, я хотел бы… амм…
Внезапно нахлынуло смущение, и Дитрих растерял слова. Интерес в глазах рыбака сменился раздражением.
- Чего вам угодно, поручик?
- Вашего совета… амм… касательно шёнбруна.
- Кто вас направил?
- Квартирная хозяйка показала статью в газете…
- Ваша хозяйка?
- Да, фрау Гизеке. Я квартируюсь у нее.
Йориксен скривил губу:
- Причем тут она?.. Я спрашиваю: кому вы служите?
- В данный момент – никому. Временно отставлен.
- Поручик, не испытывайте мое терпение, кончайте говорить ребусами! Вы пришли с вопросом о шенбруне по приказу вышестоящего офицера. Кто он? Фельдмаршал Курцлебен? Генерал Хофмайер?
- Никак нет. В этом смысле – никто не посылал. Я действую… амм… по своей инициативе.
- Тогда о чьем шёнбруне идет речь?
Дитрих не знал верного ответа. Раньше то был деревенский колодец – но больше нет ни деревни, ни жителей. Потом шёнбрун нашел Спасение: “Водица – богу сестрица!” Наверняка, доложил унтер-офицеру. Оба теперь мертвы. Выходит, колодец – ничей?..
- О моем… - Дитрих закашлялся. Прочистил горло и повторил тверже: - Это мой шёнбрун.
Мастер Йориксен обвел поручика внимательным взглядом. Сверху донизу – от неуверенного дряблого лица до сапог на полустертых каблуках. Потом ответил:
- Ничем не могу вам помочь.
- Хотя бы выслушайте!
- Не вижу смысла.
Йориксен шагнул в сторону, навстречу баронессе, которая только что вышла на берег озера.
- Вот вы где, мастер! Все вас ищут.
- Надеюсь, не найдет никто, кроме вас.
Взяв под руку фрау Эльзу, рыбак удалился. Поручик остался на берегу пруда. Жирный лебедь расправил крылья, взмахнул пару раз с намерением взлететь. Но поленился: полет - хлопотное дело, да и к чему… Вместо этого он прицелился и клюнул лягушку.
* * *
Неудача с Йориксеном огорчила Дитриха, но не сбила с цели. Эйфория рыбалки подпитывала его решимость. Поручик прошелся вокруг пруда, вдохнул благостной тишины, ощутил подъем сил – и направился обратно в дом, чтобы снова попытать счастье.
К тому времени гости разбились на группы, и каждая нашла себе развлечение по вкусу. Граф Вархайт собрал компанию на штосс. Играли с азартом, драматично. Сам граф банковал на целую тысячу марок. Карты сочно шлепали о зеленое сукно, звучали комментарии:
- Игрокам - король червей. Третий штосс подряд за вами, барон. Этак вы всех разорите!.. Карта банка – дама пик. Ах, мадам! Сотня вон из рук…
Кто-то пытался за игрой вести беседу:
- Скажите, граф, что вы думаете о Дунквальде? Какой страшный случай! Столько погибших, в их числе и рыбаки, и офицеры! Неужели это правда?
- Вы прочли об этом в моей “Славе”?
- Да, граф.
- Значит, правда. Чуши не печатаем. А вы лучше следите за игрой!
В курительной собрались вельможи, охочие обсудить политику. Тут был и князь Владислав, его ничуть не стеснялись, напротив – поместили в центр беседы. Купец-миллионщик говорил:
- Поймите, князь: война – дело прошлое. Она продлится еще полгода или, может, год, но исход уже ясен. Пора начинать думать наперед и ковать монету.
- Поставки оружия… - сказал кто-то, и купец оборвал:
- Вчерашний день. Торговля с болтунами – вот где золото! Какова главная цель войны? Конечно, пробить путь в Каталию. Скоро он будет открыт, останется проложить рельсы, пустить паровозы – и прибыль потечет рекой! В связи с чем, князь, не сочтите преждевременным мой вопрос: как вы посмотрите на колею через ваши владения?
- Я тут с иной целью, - отвечал олландец. - Имею на воспитании племянницу, подошло время устроить ее будущее.
- Погодите с племянницей, как-нибудь образуется. А будущее – это железная дорога. Уж вы подумайте: сколько марок возьмете за версту полотна в ваших землях? Или желаете от процента? Можно и это обсудить, но попрошу фиксацию ставки на двадцать лет.
Князь ничего не понимал в этих делах и, дабы скрыть незнание, густо пыхтел трубкой. От дыма Дитрих стал задыхаться и покинул комнату.
В бальной зале молодые гости отплясывали вальсы. Здесь было около дюжины барышень, взгляд поручика сразу притянула Ольха. Она кружилась с неким штабс-капитаном и, судя по серьезному личику, боялась наступить ему на ногу. В Лацени Ольха очаровала Дитриха, но теперь вызывала сочувствие. Она была изящна, но неловка, мила, но не красива. Недостаточно наивна для нежного цветка и не так женственна, как подобает светской даме. Ольха была полумерой, и Дитриху стало ее жаль.
Когда вальс окончился, штабс-капитан не выпустил ее из рук и воспользовался ею повторно. При виде сконфуженного личика именно эти слова приходили на ум. Дитрих отвел глаза и немного посмотрел на то, как танцует Йориксен с фрау Эльзой. Они двигались слаженно и точно, как хорошо знакомая пара. Баронесса что-то нашептывала мастеру, суровый рыбак позволял себе улыбку.
Вальс подошел к концу, и Дитрих направился к Ольхе. Он не любил и не умел танцевать, и был полностью уверен: они с Ольхой точно оттопчут друг другу ноги. Дитрих пошел на это не ради удовольствия, а лишь затем, чтобы спасти девушку. Но первым подскочил драгунский корнет:
- Штаб-капитан, вы свое получили, позвольте вкусить и другим.
Наглец приглашал Ольху, но обращался не к ней, а к ее прошлому партнеру. Это было редким хамством, даже штабс-капитан опешил:
- Аккуратнее, корнет. Не позволяйте себе…
Однако он выпустил девушку, и драгун сразу ее схватил. На лице Ольхи отразилась паника.
- Княжна, позвольте пригласить вас на танец, - вмешался Дитрих фон Дорт.
Корнет взвился:
- Не видите, поручик: у дамы есть партнер!
- Я согласна, - сказала Ольха. - То есть… поручик пригласил, я хочу с ним...
Корнет и не подумал отпустить ее. Заиграла музыка, он рванул Ольху с места и напористо повел в танце. Она покорилась.
Бедная безвольная девочка, - подумал Дитрих. В сердце ожил образ жены. Мизинец Мари фон Дорт содержал больше жизни и воли, чем вся Ольха Ленц. Дитрих с радостью вспомнил то, что написал перед рыбалкой. Скоро у него с Мари все наладится, жена полюбит его так же, как и он ее! А жалость к Ольхе останется только жалостью.
В залу вошел князь Владислав, сопровождаемый купцом. Миллионщик продолжал толковать о железной дороге, князь не слушал. Едва танец окончился, Владислав подозвал к себе племянницу и баронессу. Для этого ему не понадобилось слов – глянул на одну, глянул на вторую, и обе подошли. Нахальный корнет испарился с глаз долой.
- Фрау Эльза, имею к вам просьбу, - заговорил князь.
- Всегда рада помочь вашему сиятельству!
- Моя племянница молода и неопытна в свете. Возьмите ее под покровительство. Проявите участие, как старшая сестра.
Баронесса годилась Ольхе в тетки, а не сестры.
- Премного благодарю за комплимент и доверие. Не угодно ли вам завтра заглянуть ко мне в гости для спокойной беседы?
- Я бы завтра… - начала Ольха, но князь одним взглядом указал ее место.
- Придем, обязательно придем. К пяти часам будет удобно. А вам, фрау Эльза?
- О, конечно!
- А сейчас прошу: дайте Ольхе пару советов на счет…
Дитрих не стал прислушиваться. Это было неучтиво, а к тому же, он увидел свой шанс. Мастер Йориксен отошел на край залы, чтобы отдохнуть от танцев и выпить кофе. Дитрих поспешил к нему.
- Простите за беспокойство, мастер...
- Опять вы? Поручик, я дал вам ответ.
Понимая, что вот-вот будет прогнан, Дитрих зачастил:
- Позвольте сказать. Вы подумали: я слишком беден, чтобы оплатить ваши услуги. Это правда, но я найду деньги, у меня есть обеспеченные родичи. Только выслушайте и назовите цену!
Йориксен покачал головой:
- Поручик, вы не только нищи, хотя и это проблема. Беда – что вы безумец. Нищие не владеют шёнбрунами, такого не бывает. Значит, вы умоляете меня порыбачить в чужом Колодце, без согласия хозяина. Это опасно и противозаконно.
- Мастер, это не так! Выслушайте, и…
Рыбак ткнул пальцем ему в грудь:
- Знаете, сколько ко мне приходит таких, как вы? Сколько бедняков мечтают о чуде – вы можете представить? Падают в ноги, умоляют: “Мастер Йориксен, я отдам все! Сам продамся в камни, жену продам, детей продам – только поймайте мне чудо!” Думают: я могу рыбачить когда угодно в любом шёнбруне, у любого хозяина. Думают: стоит чуду случиться , оно окупит все затраты. Что ни вложишь в рыбалку – все вернется с лихвой. Один идиот говорил:“Мастер, я вам заплачу миллион марок! Но не сразу, а после рыбалки. Поймайте чудо на два миллиона: один мне, второй вам”. Поймите, наконец: шёнбрун – не магазин, а я – не торговец!
- Да я ничего подобного… - краснея, пролепетал Дитрих.
Йориксен рубанул воздух, чтобы жестом подчеркнуть точку в разговоре:
- Я работаю только с хозяевами шёнбрунов. Они понимают, как устроено чудо.
* * *
Этим вечером Дитрих был на себя не похож. Йориксен дважды отослал его, и довольно грубо. В пору было погрузиться в обиду и самоуничижение, но вместо этого поручиком овладел азарт охотника. Провалы разожгли его упорство. “Я дожму этого зазнайку!” - думал Дитрих, сам удивляясь такой мысли.
А тем временем вечер разгорался. Хмель повсеместно торжествовал над рассудком.
За штоссом разорился один из игроков. Спустил все деньги, поставил часы и экипаж, и камней – за три банка лишился всего и покинул стол.
- Фон Люстдорф ушел стреляться, - прокомментировал граф Вархайт. - Ваше мнение, господа: как в этом случае сработает его любовная удача?
Игроки посостязались в остроумии:
- Прекрасная фройляйн поплачет на могиле.
- Нет, она грудью защитит его от пули! Покажет прелести, и Люстдорф расхочет стреляться.
- А я полагаю, он пальнет себе в сердце, но не умрет. Помните: “Спасение от сердечной боли во всех смыслах”. Так и будет жить – без боли, но с дыркой в груди.
Миллионщик все не отпускал князя, но выпил уже достаточно для того, чтобы от железных дорог переключиться на сентиментальные темы.
- Вы правы, князь: деньги – тлен. Заполнение пустоты душевной - вот что они такое. Но толку в этом нет, пока не приобретешь любви. Я считаю: возьми свои деньги и купи настоящее любовное чувство – лишь тогда будешь счастлив! Двести марок – уфф… Продешевила баронесса, решительно продешевила.
- Я тут ради племянницы, - отвечал князь. - Мне любовь не нужна, ибо уже в наличии. За Ольху переживаю.
- Нет, вы что угодно говорите, а двести марок – малая цена! Спросила бы фрау Эльза, я бы прямо сказал: за любовь не жалко и тысячу!
В укромной части парка молодые девушки и офицеры затеяли игру в фанты. Зеленая изгородь мешала видеть, что там происходит, но взрывы смеха звучали весьма двусмысленно. Дитрих прислушался к голосам с надеждой: не найти среди них Ольху. Лучше ей быть с баронессой, чем здесь…
- Поручик, я вас ищу! - Ольха возникла на тропинке перед ним. Румянец на щеках, странная решительность во взгляде.
- Наслаждаетесь игрой в фанты? - уточнил Дитрих.
- Сбежала… Прошу, помогите мне, сударь!
Жалость поднялась в нем с новой силой.
- Милая Ольха, вам лучше быть возле дяди или баронессы. Я – такой же офицер, как остальные.
Дитрих лукавил: обычным офицером он себя не считал. Может, и не лучшим среди них, но точно не обычным.
- Что?.. - Ольха взмахнула руками. - Ах, это… Не беда, я привыкла к военным. Нужно другое, только вы можете помочь…
Но громкий звук не дал ей договорить: перебив веселые звуки вальса, торжественно зазвонил колокол. Ольха испугалась:
- Ой, что случилось? Пожар?..
Дитрих улыбнулся ей:
- Нет, напротив! Это лучшая часть вечера – кормление!
- Как вы сказали?
- Идемте же!
Они зашли в банкетный зал. Вокруг стола с остатками трапезы поспешно собирались люди: не только гости, а и слуги всех мастей. Кроме нарядных лакеев и горничных, явились и камни самых низких профессий: садовники, полотеры, кочегары, ездовые. Простецкая рабочая одежда – под стать бесхитростным чумазым лицам. В иное время таким камням нельзя не то что за господский стол – даже просто попадаться знати на глаза! Но час кормления все изменил. Камни, робея, сели за стол, а знатные господа встали за их спинами, словно прислуга. Граф Вархайт, как самый знатный среди дангарцев, произнес торжественное слово:
- Господа, ни в праздничный день, ни в любой другой мы не должны забывать о тех, кого Сеятель вверил нашей заботе. Давайте все вместе пожелаем самого лучшего нашим камням. Пусть их труд будет легок и приятен, а жизнь – лишена бремени сомнений. Давайте с полной верою скажем главные слова: мы заботимся о вас!
- Мы заботимся о вас! - хором повторили все дворяне.
Затем, по примеру графа, каждый орел наполнил тарелку ближайшему камню. Слуги не смели заказывать конкретные блюда – потому орлы просто насыпали то, что было рядом. Камни трепетно следили за этим и ждали главного момента таинства. Последнюю ложку яства каждый дворянин клал не в тарелку, а прямо в рот слуге. И в этот миг лица обоих озарялись благостным светом.
Все циничные мысли, что прежде посещали Дитриха, развеялись, как дым. Гости больше не казались крикливыми, чванливыми, праздными – всех наполнило одухотворение. Заботам Дитриха досталась милая служаночка в очках, которая встречала гостей у павильона. Он положил ей в тарелку три разных вида тортов, и от каждого по ложке сунул в рот. Согласно ритуалу, хватило бы и одной ложки, но Дитриху стало так легко и тепло на душе, что захотелось дать больше. Служанка растрогалась до слез и не могла вымолвить ни слова. А он повторил трижды подряд:
- Забочусь о тебе!
Когда же он отложил ложку, и служанка сама принялась за еду, Дитриха дернули за рукав. Обернувшись, он увидел Ольху. Княжна пыталась совладать с собой, но безуспешно. Гримаса брезгливости уродовала ее черты.
- Поручик, зачем это все?.. Какое унизительное лицемерие!
Он не понял:
- Что случилось? Кто-то вас обидел?
- Меня?.. Нет, я про этот ужасный ритуал!
Она говорила шепотом, не смея признаться никому, кроме него. Дитрих был польщен доверием, но все еще не понимал:
- Ужасный? О чем вы говорите, княжна?
- О, пресвятая мать! Вы пихаете людям в рот объедки с вашего стола! Еще и говорите про заботу. Какая тут забота, ради всех богов? Это же ваши рабы, бесправные существа!
Дитрих удивленно похлопал глазами:
- Княжна, мне жаль, что вы так расстроены... Но мы же действительно заботимся о камнях. Только взгляните на их лица – они счастливы!
И верно: слуги ели со следами счастья на глазах. Источником их радости была не сама пища: добрая баронесса точно не держала их впроголодь. Счастье камням дарила вера в господскую заботу.
Но княжна Ольха резко мотнула головой:
- Нет, нет! Это фанатизм, религиозный экстаз, или что-то в этом роде! Вера затуманила разум несчастных!
- Амм... вера затуманила разум?! - Он искренне удивился. - Вера – это же главный маяк света. Когда я хоть на час забываю о вере, то сразу теряюсь в сомнениях и противоречиях. Мысли без веры – словно корабль без штурвала.
- Вы – орел, образованный человек, потому у вас так. Но бедные рабы даже не умеют читать. Они не знают никакой иной правды, кроме религии. Церковь говорит им, что рабство – это забота. Какой жестокий обман!
Дитрих озарился улыбкой:
- Кажется, я начал вас понимать. Вы думаете, забота о камнях - это ложь или лукавство со стороны нашей религии?
- Да, вроде того... простите, если задела ваши духовные чувства.
- Не задели, княжна, поскольку вы неправы. Сеятель заботился обо всех людях, не только о камнях. И людям всех сословий велел заботиться друг о друге. В Серебрянном царстве, которое создал Сеятель, забота и чуткость были главными добродетелями.
- То есть, все дангарцы... вот так унизительно... кормили друг друга?!
- В праздники – да. Это было ничуть не унизительно, а чувственно. Некоторые говорят, это даже кончалось... амм... оргиями. Не знаю, стоит ли верить в такие крайности. Но так или иначе, издавна кормление – светлый и добрый ритуал!
- Почему же теперь он касается только камней? Почему вы, орлы, не суете ложки в рот друг другу?
Он усмехнулся:
- Представьте себе, это – победа камней.
- Простите?..
- Камни сами потребовали исключительной заботы, и добились своего. Амм... с оружием в руках. Вы слышали о войнах времен Троецарствия?
В этот момент заскрежетали стулья. Опустошив тарелки, слуги торопливо поднимались из-за стола. Князь Владислав понял, что ритуал окончен, и позвал племянницу.
Тут Ольха спохватилась:
- Поручик, я же не успела сказать! У меня огромная просьба... в субботу приезжайте ко мне!
Она сунула ему в руку адресную карточку.
- Вы меня... амм... приглашаете в гости?..
- Нет, пожалуйста, поймите! Мне нужно кое-куда поехать, князь не отпустит меня одну. С вами – другое дело. Умоляю, помогите!
Внезапный жар ее мольбы растрогал Дитриха.
- Я не могу вам отказать...
- И не отказывайте! Приезжайте!
- Ольха, жду! - властно отчеканил князь.
Она коснулась руки Дитриха и посмотрела прямо в глаза. Потом убежала на зов дяди.
А Дитрих еще постоял пару минут, обдумывая просьбу княжны. И кормление, и странная просьба окрылили его. Поручик не был человеком, коего часто просят о помощи. Мари скорее требовала, чем просила; остальные не считали Дитриха способным кому-либо помочь. А тут олландская княжна обратилась с таким искренним пылом... Что вдвойне приятно – он, кажется, сумел поселить в ней ростки своей веры. Он объяснил красоту заботы – и отвращение Ольхи перешло в понимание.
Чтобы этот день стал окончательно удачным, недоставало одного – беседы с рыбаком. Заметив, что банкетный зал опустел, Дитрих вынырнул из раздумий и двинулся на поиски Йориксена. Он знал наперед, что найдет его в обществе фрау Эльзы. День клонился к закату, летний вечер навеивал романтику. А от Дитриха не укрылось: суровый рыбак симпатизирует баронессе.
В иной день поручик не посмел бы вмешаться, но нынче дерзкие идеи свободно захаживали к нему в гости. Что, если обратиться к мастеру, пока тот не один? При баронессе Йориксен вряд ли станет грубить, присутствие дамы придаст ему вежливости. А учтиво ли это – влезть в диалог пары наедине? Дитрих решил: мастер сам виноват, что не оставил иного пути подхода.
В тени беседки Фритьоф Йориксен что-то внушал фрау Эльзе, другие гости не мешали их уединению. Дитрих счел момент удачным и приблизился. Он ожидал, что двое сразу его заметят и прервут разговор. Но они были слишком увлечены беседой и не обратили внимания на гостя. Йориксен продолжал говорить, и Дитрих поневоле услышал:
- ...всех поголовно, ты можешь представить? Будто поработала стая дикарей или чудовищ!
- Какой ужас! Ты знал этих людей?
- Лишь нескольких, и давно. Не в этом беда. Никто не представляет, что случилось! Гильдия растеряна, магнус в бешенстве. А хуже всего – об этом уже написала “Слава”!
Дитрих с опозданием понял, что сказанное вполне могло являться секретом. Он покраснел и откашлялся:
- Баронесса, позвольте обратиться к мастеру Йориксену.
Нарочно сказал так, как положено по уставу: чтобы заговорить с нижестоящим офицером, спроси разрешения у вышестоящего. Этим он поставил добрую баронессу выше строгого рыбака. Такой подход сгладит неловкость. Баронесса ответила с усмешкой:
- Ах, дерзкий орел! Как я могу не разрешить?
- Эльза, это мой преследователь, - сообщил рыбак.
- Вот как? Поручик, зачем вы преследуете мастера?
- Хочет чуда, - буркнул Йориксен.
- Не только дерзкий, а и жадный! Мало одного любовного чуда, желаете еще?
В голосе баронессы звучало веселое одобрение. Дитрих понял, что не ошибся, призвав ее в союзники. Ответил не рыбаку, а ей:
- Никак нет, моя госпожа. Два чуда уже случились в моей жизни, было бы гордыней – требовать третьего.
- Целых два?..
- Одним чудом, нынешним, я всецело обязан вам. Еще вчера мое сердце было разбито, а теперь стало тверже алмаза.
- Алмаз хрупок, - бросил рыбак. Баронесса махнула на него веером.
- Очень рада слышать, храбрый юноша! Хотя надеюсь, отыщется девушка, способная огранить этот бриллиант. А в чем состоит второе чудо?
- Оно случилось раньше, когда я был на войне…
Дитрих замялся. Сказать правду сейчас – значит, посвятить в секрет фрау Эльзу. Разумно ли это? Можно ли ей доверять?.. Но дерзость велела: начал – иди до конца.
- Баронесса, я нашел Прекрасный Колодец.
Рыбак фыркнул. Эльза рассмеялась:
- Где же, позвольте узнать? Можно и мне поискать в тех краях?
- В Олландии.
Поручик сказал кратко и твердо, без тени улыбки. Двое начали понимать, что он не шутит. Йориксен сухо произнес:
- Поручик, вы бредите, если ждете, что мы в это поверим. Все шёнбруны, в том числе олландские, нанесены на карты гильдии. За последние полвека не обнаружено ни одного нового.
- Я нашел. Слово орла.
- Ерунда!
В груди Дитриха проснулось редкое чувство: злость.
- При всем уважении, мастер, я не давал повода так говорить со мной. Я обнаружил шёнбрун, коего нет на ваших картах. Услышу от вас новое грубое слово – продам секрет кому-нибудь другому.
Ответный гнев сверкнул в глазах Йориксена. Рыбак совладал с собой и спросил подчеркнуто ровным тоном:
- Позвольте узнать, обидчивый герр поручик, где именно находится ваш шёнбрун?
- Этого я не скажу, пока мы не договоримся.
- Хотя бы в каком воеводстве?
- Простите, мастер. Сперва я должен знать, что получу, чего хочу.
- А я должен вам поверить! Вы говорите неслыханные вещи!
Баронесса вмешалась:
- Поручик, может быть, вы перепутали? Это мог быть не шёнбрун, а простой колодец. Если он глубок, там мог собраться туман.
- Я не ошибся. Туман рассеялся, я увидел картину. Все было как сегодня в вашем павильоне. Затем пришло ощущение чуда, а после наступил эффект. Я не умею рыбачить, но рыба сама прыгнула мне в руки.
- Вы ничего не сделали, чтобы поймать ее?
- Ничего.
- Спонтанная рыбалка?! Это же чудо из чудес!
- Оно произошло со мной. Сегодня я сверил свои чувства, и теперь знаю точно: то была рыбалка в шёнбруне.
Йориксен переглянулся с баронессой. Эльза едва заметно кивнула: “Я верю”.
Тогда мастер глянул по сторонам, желая убедиться, что никто не подслушивает. Это был хороший знак: он тоже начинал верить Дитриху.
- Каков был эффект вашей рыбалки?
- Боюсь, мастер, даже этого я не могу сказать. Об эффекте могли писать газеты.
- Что вы увидели в шёнбруне?
- Да, что вам открылось? - повторила за рыбаком баронесса.
Дитриху не пришлось напрягать память: картина сразу всплыла перед глазами. Она была с ним каждый день после того боя.
- Два омерзительных чудовища сражались меж собой. Одно напоминало человека без лица – сплошная бледная кожа спереди головы. Поперек живота у него была звериная пасть. А ступни – огромные, распухшие и склизкие, будто покрытые гноем. Он не переставлял их, а волок по земле, и за ступнями тянулись полосы слизи.
- Гадость, - сказала баронесса. Но на лице светился интерес.
- Врагами безликого монстра были мелкие зверьки – то ли ящерицы, то ли многоножки. Они подбегали и грызли его за ноги. Ступни монстра гнили, зверьки травились, откусывая от них. Некоторые дохли, другие корчились от боли. Но стая продолжала грызть безликого. Он пробовал давить их: поднимал и опускал ноги, как в уродливом танце. Ящерицы разбегались, он не успевал растоптать никого. Тогда он сгреб лапами горсть дохлых зверьков, бросил в пасть на брюхе и принялся жевать. Ящерицы всей стаей ринулись на него – тут он разинул пасть и плюнул объедками трупов. Вся земля вокруг покрылась ядом. Одно прикосновение отравляло зверьков. Стая начала редеть на глазах… И тогда в шёнбруне сгустился туман. Рыбалка окончилась.
- Что вы чувствовали? - спросил Йориксен.
- Пока смотрел – тошноту, отвращение, страх. Все, что подобает при виде таких тварей. Но после рыбалки внезапно пришел кураж. Казалось, море мне по колено, а горы – по плечо. Это чувство длилось, пока не кончился эффект.
Рыбак поднял глаза к потолку, чтобы подумать наедине с собой. После паузы сказал:
- Здесь слишком шумно для продолжения беседы. Приходите ко мне послезавтра, в полдень.
Мастер Йориксен назвал адрес.
* * *
Дитрих фон Дорт вернулся домой глубоким вечером, когда луна играла в витражах Благостного Сеятеля и покрывала площадь Вдов бледными узорами отражений.
Хайнц сопел в колыбельке. Мари фон Дорт сидела на полу под трещиной в стене, зарывшись пальцами в свои густые волосы. Рядом лежало зеркало, снятое с крючка.
- Дитрих, нас обокрали…
Бессильная тоска звучала в голосе Мари. Дитрих кинулся к ней, обнял, прижал к груди.
- Все исчезло, ничего нет… Я уже сказала фрау Гизеке, она устроила обыск у камней, вывернула все их вещи. Ничего... Скажи, любимый: может, это Милош?..
Не гнев, а отчаянная горькая надежда.
- Спроси его, пожалуйста… Если Милош – я прощу, пусть только вернет…
Нынче, после успешной рыбалки Дитрих ощущал смелость. Теперь он мог признаться жене, не боясь расплаты:
- Любимая, это я. Я взял деньги.
- Ты?..
- Я.
От счастья слезы навернулись ей на глаза.
- Слава Сеятелю! Деньги в сохранности!
- Не все, - сказал Дитрих и выложил те крохи, что остались.
Мари пересчитала дважды. Лицо вытянулось и побледнело, проявив беспросветный ужас. Но она не бросилась на мужа, не осыпала обвинениями. Только спросила с надеждою – и от звука этой надежды сердце Дитриха переполнилось любовью. Мари все еще верила в него!
- Милый, на что ты их потратил?
- На рыбалку в шёнбруне.
- Объясни, я не понимаю…
Он все рассказал: о газетной статье, о фрау Гизеке и ее знакомствах, о блестящей баронессе и гениальном рыбаке.
- Чего ты просил? Денег?.. - спросила Мари.
- Любви, - сказал Дитрих. - Я написал желание: “Чтобы Мари любила меня так же, как я ее”.
И тут ему вспомнилось лицо фон Зейдвиста – в миг, когда Дитрих сказал: “Через семь секунд вы умрете”. Лицо жены претерпело такие же чудовищные перемены. Неверие – усмешка - наверно, пошутил! - тревога – страх – злость - ужас…
- Ты… не… шутишь? - выдавила Мари.
- Не шучу. Я написал именно это.
Она отшатнулась, прижалась к стене. Подалась от него, будто он был чудовищем. Глотнула воздуха судорожно раскрытым ртом.
- Ты... потратил… двести… марок.
Она говорила через паузу, будто надеясь, что он оспорит хоть какое-то слово.
- Да, - признал Дитрих.
- Ты… нас… убил.
- Неправда. Мы справимся!
- Ты нас убил… ради… любви?!
- Да, - сказал он, - ради любви.
Прибавил:
- Надеюсь, что не убил.
Все верно: в одном мизинце Мари фон Дорт было больше характера, чем в целой княжне Ольхе. Именно поэтому дальнейшее опрокинуло Дитриха.
Жена припала щекой к его груди и зарыдала.
- Господи, что же будет… Зачем же ты… Я и так тебя люблю… Милый мой, что ты наделал!
Сконфуженный, раздавленный ее слабостью, Дитрих гладил и гладил жену, стискивал в объятиях, губами снимал слезы с ее щек.
- Любимая, пожалуйста, не плачь! Мы справимся, я все устрою!..
Мари тряслась в рыданиях и терлась о его грудь. И Дитрих чувствовал себя негодным, недостойным того, чтобы сильная женщина вытирала об него слезы.
- Перестань! - Взмолился он. - Я так не могу!
Жена всхлипнула еще раз и подняла к нему красные глаза.
- Ты это сделал… ради любви?
- Ну, конечно! И я все исправлю, найду денег!
- Не найдешь, - грустно сказала Мари. - Но я справлюсь. Я что-то придумаю.
Ее отчаянье, отсутствие надежды больно ранили Дитриха. Прижав жену к себе, он сказал:
- Ты не должна страдать. Я найду и принесу эти чертовы двести марок. Все будет лучше, чем прежде, и ты будешь меня любить!
- Я и так люблю, - прошептала Мари. - Это не стоило рыбалки...
Каталиец Рэд понятия не имел, какую глупость совершает. А ведь Якка предупреждал его, и не раз. Рэд не знал дангарского, но двуликая женщина-дух, живущая на его руке, могла бы перевести.
В этих местах никто и никогда не разыскивал беглых камней – не было толку. Летом они блуждали по чаще неделю-другую, а потом, голодные и изможденные, выбирались к людям. Их подбирали и возвращали куда следует.
Зимою же беглецы погибали. Трех дней хватало морозу и волкам, чтобы расправиться с самыми стойкими. Посылать людей на поиски – означало рискнуть еще и ими. Какой прок вместо одного раба терять двоих или троих?
На сей раз вышло иначе лишь по единственной причине: “Я надеюсь на тебя, каталиец!” Фишмайстер Фритьоф Йориксен вызвал Якку и попросил:
- Возьми солдат, верни каталийца. Он мне нужен.
Якка ответил:
- Мастер, завтра к полудню пошли извозчика на санях, пускай ждет меня на дороге у могильного камня. А за Рэдом пойду я один. Сам потерял – сам и верну.
Тогда уже перевалило за полдень, было поздно выходить на поиски. Якка лишь подготовился: взял на складе солдатскую фузею, которая не стоила доброго слова, прибавил к ней нож и топор. Убрал трубку и кисет, пожевал листьев чамки, чтобы уничтожить запах дыхания. Наполнил две фляги самым крепким шнапсом, собрал пищи на три дня – и лег спать пораньше, дабы набраться сил. Лишь на рассвете он надел снегоступы и двинулся в лес.
Где искать следы каталийца, Якка знал наверняка. От того места, где Рэд его ударил, есть только две тропы: по одной пойдет умный, по другой – дурак. Рэд дураком не был. Он двинул по исхоженной тропе в сторону реки, пряча свои следы за множеством чужих. Вот только каталиец торопился, а к тому же был высок. Его выдавала и глубина следа, и ширина шага.
Не дойдя до реки, каталиец должен был свернуть с тропы. Глупый человек свернул бы где попало, умный – там, где не останется следов. Рэд выбрал место с поваленной сосной. Прошел от нее дальше по тропе, сбил с толка погоню, потом вернулся, ступая в собственный след. Встал на ствол сосны, по бревну сошел с тропы в сторону, соскочил в кусты малинника, продрался сквозь них и углубился в чащу. На бревне следов не осталось, а дальше их скрыл малинник. Правда, кусты изломаны – ну, мало ли, медведь приходил... Смешная хитрость. Медведи два месяца как спят, а изломы на малине свежи, это видно сразу. Якка прошел сквозь кусты – и вновь обнаружил следы каталийца.
Дальше поиск был очень легок. Якка видел цепочку следов так ясно, будто за Рэдом тянулась красная нить, и отдал должное: каталиец шел в нужном направлении. Якка не боялся выстрела из засады, ведь Рэд забрал Эйкху. На этом ружье лежит заговор, духи предков не дадут пуле Эйкхи убить Якку. Он не боялся и волков – их приманила более шумная добыча, каковой был каталиец. Одно будет плохо: если Рэд смог удалится больше, чем на дневной переход, - тогда придется ночевать в лесу. Но Рэд не смог, Якка это знал. Якка видел весь его путь.
Как любой неопытный беглец, Рэд шагал целый день без передышки и достиг примерно тех мест, где стоит могильный камень. Он смог не сбиться с пути – это заслуга. Но истратил все силы и уже затемно, полностью истощенный, стал устраиваться на ночлег. Лежанку сделал наспех и без умения, от мороза и ветра она не защищала. На шум и запах пришли волки, но Рэд сумел отбиться: он крепок, и Эйкха при нем. Но серые долго не давали спать. Лишь перед рассветом, замерзший и измученный, он забылся сном. Такой сон – самое лучшее, чтобы лишиться остатка сил. Нынче Рэд будет слаб, как дитя, и вернуть его не составит труда. На это Якка и делал расчет.
После полудня охотник увидел раненого волка. Бедный зверь припадал на одну лапу, с такой раной сложно будет охотиться, а значит, и дожить до весны. Якка предложил ему помощь, но зверь побоялся подойти. Якка попросил духов залечить волчью лапу и пошел по цепочке из капель крови. Она вела туда же, куда и следы каталийца.
Спустя пару часов Якка нашел Рэда – живым, но без чувств. Рэд сделал страшную глупость — наверное, от усталости: провел ночь на вершине холма. И лежанку не вырыл, просто сидел, привалившись к стволу дерева. Зимний ветер выпил все его силы; даже диво, что до сих пор жив.
Первым делом Якка проверил Эйкху – не забрал ли каталиец ее душу? Счастье: душа была на месте. С легким сердцем Якка принялся будить Рэда. Похлопал по шекам, влил шнапса в рот, развел костер. Когда свет разума показался в глазах чужака, Якка накормил его и все объяснил.
- Ты очень глупый, раз меня не слушал. Зимой убегать нельзя, умрешь. Сильно хочешь бежать – дождись лета, хотя и это глупо. А спать на ветру – все равно, что себя убить. Спать нужно не там, где сморило, а где хорошее место для лежки. Но двуликая, сидящая на руке, уберегла тебя. Снежинки все еще тают на твоих губах и щеках, это хороший признак. Сейчас отогреешься чуток, и пойдем к могильному камню, там ждет извозчик с санями.
Сила костра влилась в Рэда, он стал соображать. Рэд напоминал Якке хищника – например, того же волка. Волк умен и силен, но слишком честен, потому его мысли всегда легко угадать. Столь же легко Якка понимал каталийца. Не дожидаясь, пока Рэд сделает что-либо, охотник сказал ему:
- Не бойся, я мстить не стану. Если б ты украл душу Эйкхи, я бы бросил тебя замерзать. Но ты умный, что этого не сделал. Сейчас пойдем к могиле рыбака, сядем в сани и поедем домой. Если снова сбежишь – я за тобой не пойду. Хочешь замерзнуть – твое дело. Двуликая, переведи ему, пожалуйста.
Последние слова охотник обратил к женщине на руке Рэда. Похоже, она вняла просьбе: каталиец понял Якку и бежать не стал. Да вряд ли он смог бы. К саням пошли в обнимку, Рэд опирался на Якку, иначе падал бы на каждом шагу. Охотник легко нашел путь и за какой-нибудь час вышел к могильному камню. Там ожидали обещанные сани. Извозчик сказал с уважением:
- Якка, ты как всегда!..
- Совсем не так, - возразил охотник, сбрасывая Рэда в сани. - Обычно я не таскаю тяжеленных каталийцев.
Сели и поехали, извозчик подстегнул коня, чтобы успеть до ночи. Якка укрыл Рэда шкурами, тот согрелся и начал дремать. Якка сказал ему:
- Думаешь, раз тут один могильный камень, то и покойник один? Нет, мертвецов полно, их просто не хоронят. Хоронить-то нечего: к третьему дню волки все кости растаскивают. Но год назад в этих местах пропал фишмайстер. Целый мастер-рыбак в красивом плаще, да с серебрянным сомом! Решил ночью пойти в женское селение, и Йориксен ему сказал: “Не ходите, герр фишмайстер, метель же!” А тот уперся, вот как ты: “Хочу и пойду! Здесь рукой подать!” Взял шнапсу для девочек, надел тулуп, вышел... И все, больше никто его не видел. Видать, в потемках спутал тропинку. Стали искать – через пять дней нашли обглоданный череп. А другие кости уже по волчьим логовам, поди собери. Думали отправить череп в Хофштадт, родне фишмайстера, но Йориксен возразил – он понимает в таких делах: “Нельзя череп и кости хоронить порознь. Закопаем тут, чтобы возле скелета”. Так и появился этот могильный камень.
Извозчик сказал:
- Якка, он же не понимает по-нашему.
- Она переведет, - Якка задрал рукав Рэда и показал извозчику наколку.
- Тьфу, страшная какая!
- Уж такие в Каталии духи. Но изрядную силу имеет. Он улегся спать на вершине холма и не помер: двуликая спасла.
- Что, в мороз спал прямо на вершине?!
- Каталиец... Так вот, Рэд, слушай дальше. Того фишмайстера не стало, Йориксен остался один. Написал бумагу в гильдию: пришлите мне напарника, тяжко работать в одиночку. Йориксен молод, но дело свое знает. Он ждал, что станет начальником и получит кого-нибудь в помощь. Но прислали мастера Ландау с гербовой бумагой: теперь Ландау главный, Йориксен – помощник. Ландау этот хотел работать в столице, а попал сюда, потому ходит злой, как барсук, и ищет, на ком отыграться. Не вовремя ты сбежал, Рэд...
- Якка, он уснул, - сказал извозчик.
- Ничего, двуликая запомнит и перескажет ему.
- А если она тоже уснула?
- Духи никогда не спят.
- Откуда знаешь? Может, они спят точно тогда же, когда и ты?
Якка только усмехнулся: с таким дурачиной без толку спорить. Уселся поудобнее, опершись на спящего Рэда, положил на колени ружье, по которому успел соскучиться, и раскурил долгожданную трубку.
Сани тем временем подъезжали к поселку...
* * *
Рэд не сразу понял, что проснулся. Сначала в сумрак забытья вторглись звуки - свистящие и каркающие, терзающие слух. Такая музыка могла звучать в бездне, куда провалилась его черная душа. Первым делом Рэд подумал о письме: “Краб меня сожри, так и не успел...” Лишь потом сообразил, что это – не пение Древних, а чертова дангарская речь. Значит, он все еще здесь: и в мире живых, и на каторге. Дангарцы не дали ему подохнуть, а теперь сидят рядом и что-то обсуждают. Рэд решил пока не открывать глаз: притвориться спящим и послушать.
Голосов было три: два незнакомых, третий принадлежал Фритьофу Йориксену. Незнакомцы сидели, фишмайстер расхаживал по комнате, его реплики совпадали со звуком шагов. Разум Рэда еще дремал после забытья, и речь воспринималась не умом, а чувствами. Он почти не понимал слов, зато чуял все эмоции в голосах.
Йориксен говорил так, будто хотел убедить остальных. Сыпал аргументами, менял подходы: то напирал логикой, то уходил в шутку. По многословию было ясно: позиции Йориксена слабы, он силится доказать нечто несусветное.
Один из незнакомцев отвечал: кратко, холодно, надменно. Иногда поворачивался в сторону Рэда, и тогда его голос подрагивал от омерзения.
Ну, а третий изредка вставлял по паре слов – как бы равнодушных, но с проблеском интереса. Не по голосу, а по рисунку эмоций Рэд узнал его: то был сокол. Кроме интереса, в голосе звучала еще и гордость. Видимо, сокол предсказывал побег Рэда, и теперь доволен собой.
Конфликт дангарцев нарастал, голоса звучали все резче. Йориксену никак не удавалось убедить надменного незнакомца. А спор, похоже, касался Рэда: то и дело проскальзывали слова «каталиец», «шёнбрун», «цуштанд». Йориксен что-то одно прочил беглому рабу, надменный дангарец – совершенно иное. Болезнь помешала Рэду дослушать этот спор до конца. Черная склизкая тварь зашевелилась в его груди, сдавила щупальцами легкие – Рэд затрясся в приступе кашля и открыл глаза.
Спорщики умолкли, обернувшись к нему. Незнакомец приблизился, прислушался к кашлю, стараясь понять: как глубоко тварь-болезнь уже вгрызлась в нутро? Кашель унялся, Рэд перевел дух и посмотрел незнакомцу в глаза. Это был новый фишмайстер в лазурном плаще с фибулой в виде золотого сома. Лицо у него было типично дангарское, породистое: массивный твердый подбородок, крючковатый нос, высокий лоб. Дворянин, видать. Никогда Рэд не любил дворян.
Незнакомец щелкнул пальцами, будто подозвал собачку. Йориксен вложил в его руку словарь. Когда эти двое очутились рядом, стала заметна разница в возрасте. Харизма и напор придавали Йориксену силы, однако он был молод – не старше тридцати. Лоб второго фишмайстера бороздили морщины, в висках густо белела седина.
Он извлек из словаря листок с заготовленными фразами и прочел первую, близоруко прищурившись:
- Я есть барон Альфред фон Ландау, старший мастер-рыбак.
Не ожидая ответа, сразу прочел и вторую:
- Ты есть беглый раб. Ты заслужил казнь.
Рэд снова закашлялся. Морозной ночью черная тварь в груди проголодалась и теперь жадно жрала его легкие.
- Плевать, - прокашлял Рэд. – Валяй, казни. Отмучаюсь быстрее.
Ландау расстегнул плащ и вынул из внутреннего кармана слуховую трубку. С помощью точно такой же другой доктор в далеких-далеких землях выяснил, что Рэд умирает.
Барон наклонился над больным и замер в замешательстве. Рэд был привязан к кровати, но Ландау все равно побаивался прикасаться к нему. Что-то сказал соколу, тот ответил усмешкой. Ландау повторил тверже, и сокол нехотя вынул пистолет. Очень хороший пистолет – каталийский “мардур” калибра 0,29, компактный, пригодный для скрытого ношения. Вид этого оружия отозвался в душе Рэда щемящей тоской.
Ландау холодно бросил что-то, его сморщенный нос и губы позволили понять смысл: «Я не боюсь раба, а брезгую прикасаться. Ты его раздень».
Сокол помедлил, взвесив право барона приказывать. Потом расстегнул телогрейку и рубаху на Рэде. Ландау приложил трубку к груди каталийца и стал слушать. Маска брезгливости не покидала его лица.
- Не пыжься без толку, - буркнул Рэд. – Это саркома.
Название хвори звучало одинаково на двух языках. Ландау еще послушал, потом всмотрелся в лицо Рэда – изможденное, осунувшееся, с желтизною. Слегка кивнул, признав чужой диагноз. И тут на дворянской роже барона проступила растерянность. Ее суть Рэд понял легко, поскольку знавал немало жестоких гадов. Раба нужно наказать за побег. Но быстро казнить человека, который уже умирает медленно – непозволительное милосердие! Своею смертельной хворью Рэд ставил барона в тупик.
Так и не приняв решения, Ландау отошел от кровати и махнул Йориксену: твоя очередь. Тот взял словарь и сел подле Рэда. Вынув лист с заготовкой речи, зачитал по словам:
- Каталиетц, ты меня разочаровать. Я есть обида. Ты нарушил договор.
Рэд поперхнулся. На сей раз – вовсе не от хвори.
- Это я-то нарушил договор?! Краб тебя задери, фишмайстер! Ты обещал свободу, и где я теперь?!
Рэд подергал руками и ногами, которые стягивали ремни.
- Ты не сделал дело. Но я дал тебе хорошая награда. Награда зер гут, ихь бин милостив! А ты подвел меня!
- Я все сделал, чего ты хотел! Колодец готов! Ты обещал свободу, а дал – драную шлюху!
Грета не заслуживала таких слов. Не на нее Рэд злился, а на мерзавца в плаще. Обманул и предал, а теперь еще корчит невинность!
- Каталиетц, я не понимать.
- Ты не исполнил обещание, фишмайстер. Будь мы в Лаэрте, я б тебя вызвал и порубил на куски. Ты сказал: свобода за колодец. Будет шёнбрун – будет фрайхайт. Теперь шёнбрун – йа, а фрайхайт – найн!
Йориксен поморгал в недоумении, глянул на сокола, тот сказал несколько слов. И лишь теперь до рыбака дошло. Лицо аж вытянулось в понимании – и предельном изумлении. Он заговорил по-дангарски, спохватился, буркнул: “Шайзе”, принялся терзать словарь.
- Ты не вырыл шёнбрун, каталиетц! Ты сделал простой колодец... яма с вода! Я надеяться: шёнбрун!
Вот теперь начал понимать и Рэд.
Начал понимать – и сразу осекся в мысли. Бред, не может быть такого! Крабья чушь!
- Повтори, - попросил он.
Барон Ландау бросил что-то – дескать, много чести, повторять ему. Но Йориксен медленно и внятно повторил:
- Ты вырыл не есть шёнбурн. Ты вырыл простой бруннен, колодец с вода. А я хотеть: Прекрасный Колодец. Ты понимать, что это такое?
О, да, Рэд понимал. Много раз он слыхал о волшебных Колодцах. Об одном из них слышал столько, что хватит на чертов роман в стихах. Полгода, пока Рэд ждал приговора, его сосед по камере описывал Колодец. Другие узники говорят про своих баб, про удачные дела, про - сколько раз ходили на абордаж и скольких парней уложили на дно моря. Этот – только про Колодец волшебства. Из-за Колодца-то он угодил за решетку, и никак не мог с этим смириться - все болтал и болтал, надеясь выболтать всю горечь. Под конец Рэд прижал его к стене и пообещал выбить зубы, если услышит еще слово на эту тему.
Так что о Колодцах Рэд слышал предостаточно. Но не мог даже подумать, что Йориксен хочет именно Колодец волшебства. Ведь последней крысе в трюме самого захудалого бота известно: смертный не может вырыть Колодец!
- Фишмайстер, ты очумел. Все Колодцы создали Древние боги. Еще бы попросил меня создать реку или скалу!
Йориксен знал слова “Древние” и “Колодцы”, от них угадал и весь смысл фразы. Пролистав словарь, ответил с лукавой улыбкой человека, знающего тайну, сокрытую ото всех:
- Не Древние, а Сеятель создал шёнбруны. Я верю: ты смочь повторить!
Рэд попробовал вытащить руку из-под ремня. Она изрядно затекла, а кроме того, требовалась для общения. Ландау возмутился, но сокол все же расстегнул ремень. Рэд освободил руки, растер запястья, размял кисти. С радостным удивлением обнаружил, что ни один палец не отморожен. Хорошие все-таки рукавицы носил Якка!.. Когда руки восстановили подвижность, Рэд указал на Йориксена и покрутил пальцем у виска:
- Ты сдурел, фишмайстер.
Йориксен хлопнул в ладоши и просиял, будто теперь исправились все конфликты, и дела пойдут на лад. Теперь Рэд знает, что Йориксен свихнутый – и это залог взаимопонимания!
- Я и мастер Ландау спорить, - сообщил Йориксен, - а ты, Рэд, нам помочь. Ответь: кто ты?
Рэд назвал свое полное имя. Фишмайстер помотал головой:
- Найн, дас ист дер наме! Только имя! А какова суть? В чем твоя истина?
Рэд не понял вопроса - и не диво, ведь спрашивал полоумный.
Ландау процедил:
- Айн бандит?
Рэд не имел желания отвечать этой скотине. Бросил просто, чтоб отстали:
- Йа.
Йориксен мотнул головой:
- Найн! Не есть главное! Ты бандит, но это не суть. Кто ты?
- Мертвец, - сказал Рэд и зашелся в приступе кашля.
- Найн. Ты умирать, но не бояться смерть. Не истина. Кто ты?
Фишмайстер ткнул в него пальцем, требуя ответа. Рэда начинал бесить этот допрос. Если они ждут ответа: “Я ваш раб” - то скорей дождутся плевка в морду.
Рэд хлопнул себя по груди, а потом показал кулак. Мол, я – это я, и все тут.
Его рукав сдвинулся, и Ландау увидел наколку. Нагнулся, присмотрелся с гадливостью, а Рэд поднес руку ближе к его морде: раз тебе противно – то любуйся!
- Вер ист дас? - спросил Ландау.
Сокол объяснил ему вместо Рэда: Элига, каталийская мирна удачи.
Барон задал новый вопрос. Указал на руку Рэда, а потом на шею. Повернулся к Йориксену, прошил обвиняющим взглядом: «Что вы позволяете этому рабу? Где его клеймо? Где камень на цепи? Вы дали ему распоясаться!»
Йориксен ответил энергично и твердо, веря в свои слова, пытаясь убедить Ландау. Возможно, он говорил: «Я верю в каталийца. Поверьте и вы, барон! Дайте шанс!»
Потом прибавил, прижав кулак к груди: «А не выйдет - и не страшно, саркома все равно его убьет».
Барон Ландау слегка повел бровью, признав за Йориксеном не правоту, но хотя бы долю разума. И обратился к Рэду:
- Кто ты есть?
Йориксен повторил вопрос:
- Кто ты, каталиетц? Скажи твоя суть!
Тогда Рэд осознал, насколько важен ответ. На кону сама его жизнь – верней, ее остаток. Йориксен и Ландау спорили как раз об этом – о его сути. Если победит Ландау, вряд ли Рэд проживет еще день.
Значит, нужно ответить так, чтобы подыграть Йориксену… Но как именно? На что ставил фишмайстер? Он же безумец! Сам врет – и сам себе верит. Наверное, он хочет услышать то, во что верит Рэд. Он так и спрашивал: «Какова твоя истина?»
И Рэд задумался: «Какова она – моя истина? Кто я, по правде?» Было старое ремесло, но оно уже в прошлом. Потом был новый браслет – Рэд заработал его потом и кровью, выжал из себя все соки. Но толком поносить не успел: надел браслет, а вскоре узнал про свою болячку... Еще были друзья - до грусти мало, да и друзьями не назовешь, разве только товарищами... Еще были женщины – редкие, неродные. Ни к одной он так и не прирос сердцем, даже к последней...
Рэд спросил себя: “Скоро мне помирать. По чему я тоскую больше всего?” И взгляд сразу метнулся к “мардуру”, которым поигрывал сокол. Не оружие как таковое вызывало ностальгию, но его совершенство, лаконичная красота. Такое делают лишь в Каталии! Не только о револьверах можно сказать эти слова. И даже не о фрегатах, паровых экипажах, нарезных карабинах, самопишущих перьях... О людях – тоже можно! Таких делают лишь в Каталии.
- Я каталиец, - сказал Рэд.
- Каталиетц! - просиял Йориксен. Вскочил, взмахнул рукой, окинул остальных победным взглядом: мол, я так и знал!
Ландау процедил через губу:
- Эр ист кайн менш. Эр ист айн бестиа.
Но в голосе была не прежняя надменность, а досада: Ландау знал, что спор проигран. Йориксен задал ему вопрос - почтительно, с поклоном, но и с улыбкой на устах. «Теперь, барон, когда я оказался прав, - могу ли поступить по-своему?»
Ландау бросил несколько слов и вышел прочь.
Йориксен хлопнул Рэда по плечу и заговорил – горящие глаза метались от листка к лицу каталийца и обратно.
- Я дам тебе новый цуштанд. Ты снова копать. Мы знаем твой истина. Теперь ты сможешь копать шёнбрун!
Рэд поднял руку и сжал в кулак.
- Нет.
- Ты копать, каталиетц!
- Найн. До смерти я должен ответить на письмо. Ты мне обещал.
Рэд сунул руку за пазуху, вытащил грязный, измусоленный конверт, помахал в воздухе.
- Я не стану копать. Рэда кайн грабен! Я должен послать письмо.
Йориксен хмыкнул, помял подбородок – и вдруг сказал:
- Я отправить.
Рэд опешил:
- Что?..
- Морген я ехать почта. Потом ты копать шёнбрун. Договор?
Рэд качнул головой:
- Найн. Без обид, но ты обманул. Я тебе не верю.
- Хорошо, не я. Кому ты верить?
И тут Рэд встал в тупик. Очевидно, что почта находится в городе, при станции. Туда его точно не отпустят – после попытки-то побега! Письмо повезет кто-нибудь из местных. Если не Йориксен, то кто? У камней каторга, их не отпустят. Сокол слишком скрытен, краб знает, что у него на уме. Якка хорош, но в обиде на Рэда – может отомстить. Кто ж тогда?..
- Грета, - сказал Рэд. - Пусть Грета отвезет.
Сокол и Йориксен переглянулись. Отправить женщину одну в зимний лес – столь же верное убийство, как зарубить топором. Рэд быстро пояснил:
- Пошлите с ней солдат для охраны. Двоих с ружьями, пуф-пуф.
Сокол что-то сказал, Йориксен согласился.
- Договор, - сказал фишмайстер и подал руку.
Но прежде, чем Рэд пожал ее, Йориксен добавил:
- Теперь ты носить камень на шее.
- Я не верю в вашего Сеятеля, - ответил Рэд.
Он уже знал, что камни на цепях – признак веры, а не рабства. Даже Йориксен носил камушек, только драгоценный, на золотой цепочке.
- Ты верить Элига, да? - спросил Йориксен.
Взял нож для бумаги и изобразил движение: поддеть и срезать кожу на руке. Потом показал второе движение: взять клеймо, раскалить над огнем, впечатать в голое тело.
- Теперь не верить Элига, верить Сеятель. Просто! - подытожил фишмайстер.
Рэд скрипнул зубами и обвел жестом свою шею:
- Ладно, я надену камень.
- Гут! Теперь договор.
Йориксен пожал руку каталийца.
Сокол развязал Рэду ноги и помог подняться. Усадил за стол, дал чашку чаю с микстурой. При помощи словаря сказал:
- Мы исполнять твоя мечта.
С этими словами он положил на стол перо и бумагу.
* * *
Представьте себе каторжника, чей труд состоит в том, чтобы день за днем вгрызаться лопатой в мерзлую землю. Представьте, что вокруг дикий лес, заваленный снегом, и то место, которое можно назвать ближайшим городом, находится в трех днях пути. Представьте, что раб умирает: саркома медленно, но верно разрушает его легкие. В отчаянной попытке перед смертью увидеть родной край, он попробовал сбежать – но упал, обессилев от стужи, был найден и привезен обратно.
Сложно ли вообразить все это? Вовсе нет, если вы хотя бы понаслышке знакомы с нравами империи Дангар. А вот что представить невозможно: чтобы при названных условиях раб испытывал радость! Однако происходило именно это - Рэд радовался жизни.
Сокол и фишмайстер позволили ему написать письмо. Его не торопили, не стояли над душой, дали спокойно обмозговать каждую строку. На конверте Рэд указал адрес, давно уже выученный наизусть, а Йориксен с помощью словаря перевел адрес и написал повторно – на дангарском. Потом вызвали сержанта охраны, чтобы тот выделил пару солдат и подготовил быстрые сани.
Затем привели Грету. Услышав, что нужно сделать, она расплакалась. Рэда обожгло стыдом: по его прихоти девушке предстоят три дня тяжкой дороги через стужу. Но Грета сумела объяснить: на ее щеках - слезы счастья. За годы здесь, на каторге, она впервые выберется в город! Ценность этой награды превышает все трудности пути! Тем более, Йориксен выдал ей гораздо больше денег, чем стоили услуги почты, и позволил потратить остаток в свое удовольствие. Грету тронуло и то, что изо всех здешних людей Рэд доверился только ей.
К вечеру все было готово. Запрягли пару крепких гнедых рысаков, одетых в теплые попоны. В сани уложили запас еды и питья, пуль и пороха, овса и горючего масла, а также фонари и одеяла из оленьих шкур. Солдаты получили последние приказы, Грета поцеловала Рэда в щеку – и упряжка тронулась в путь.
Ночевать его отправили в привычную землянку. Соседи пялились на Рэда, как на диковинное животное. Надо полагать, прежде они не видели камня, который сбежал зимой и вернулся живым. Соответственно, никто не представлял, что с ним теперь сделают. Бригадир принялся фантазировать о том, как накажут беглеца, а камни слушали с испуганным любопытством. Чтобы каталийцу тоже было понятно, бригадир показывал наказания жестами. Грядущая расправа радовала и возбуждала его, как торжество справедливости. Никто не убегает, все трудятся, как положено. А если и бегут зимой, то живыми не возвращаются. Что себе думал этот каталиец - что он лучше всех? Зальют ему теперь сала за шкуру, и поделом!
Но сам Рэд ничего не боялся: верил, что Йориксен избавит его от наказаний. А кроме того, письмо уже отправлено! Главное сделано, мечта сбылась, теперь не жалко и умереть.
На сей раз Фритьоф Йориксен сдержал обещание: наказания не последовало. Следующим днем Рэда привели в кабинет фишмайстера и приняли – сложно поверить! - как гостя. Усадили в кресло, напоили горячим чаем, повели беседу. Сокол с Йориксеном хотели узнать: что значит – быть каталийцем? “В чем твоя суть?” – давеча спросил фишмайстер, и Рэд ответил: “Я каталиец”. Сегодня Йориксен жаждал подробностей: Каталия – что за страна? В ход пустили бесценный инструмент общения: карандаши и бумагу. Рэд стал рисовать.
Большую часть жизни он видел Каталию не с лица, а с изнанки. Револьвер и сабля, портовый бордель и бутылка кадриса – такие символы первыми пришли ему на ум. Но на душе было непривычно светло: письмо отправлено, наказание отменили. В тон своему настрою, Рэд изобразил лучшее, что есть в Каталии.
Яркое солнце, тепло весь год.
Гитары и песни.
Красивые женщины.
Корабли.
Мирны.
Разные эсферы, и каждая – хороша. Он, Рэд, - достойный человек, хотя и тень. Такое лишь в Каталии возможно!
Хотел нарисовать еще танцы, да не смог. Думал добавить пушку – но передумал, смертей в Дангаре своих хватает.
Напоследок он изобразил кое-что действительно важное. На одном листе были все символы Каталии. Рэд взял второй лист и нарисовал Дангар: много человечков с камнями на шеях, под черным силуэтом птицы. Потом раздвинул листы как можно дальше, на разные края стола. Мы – не такие, как вы. Между нами и вами – бездна!
Йориксен и сокол слушали – смотрели – очень внимательно. Взаправду желали знать ответ, без дураков. Потом фишмайстер взял карандаш и спросил: нарисовал человечка, в груди – легкие, а в легких – черную мерзость, похожую на спрута. Рэд просто кивнул: да, я болен, ты давно это знаешь. Йориксен уточнил: под ногами человечка добавил силуэт Каталии, рядом пририсовал могилу и знак вопроса.
- Вылечили бы меня в Каталии? - догадался Рэд. В качестве ответа провел стрелку от человечка – в могилу.
Йориксен попросил его покашлять. Рэд кашлянул несколько раз, фишмайстер навострил ухо, а потом задал вопрос.
- Да, - ответил Рэд, - мне легче, чем вчера. Раньше два камня лежали на груди: письмо и болячка. Теперь лишь один.
Йориксен рассмеялся и хлопнул его по плечу.
Следующим днем Рэда вновь повели копать Колодец. Это было предсказуемо, ничего другого не стоило и ждать. Если безумцу что-нибудь втемяшилось в голову - он лоб расшибет, но добьется своего. Раз мастер Йориксен решил, что каталиец выроет шёнбрун, то каталиец будет копать, пока не помрет.
Новость была в том, как именно это происходило. На новую поляну Рэда привели ночью! Он с помощью жестов осведомился, все ли поголовно тут подурели, или остался хоть кто-нибудь здоровый? Любой, у кого в башке больше мозгов, чем в панцире дохлого краба, поймет: копать Колодец нужно днем! Ночью ж не видно ни зги, станешь рубить корень – укоротишь себе ногу! Еще и морозяка такой, что зуб на зуб не попадет, и волки воют для душевного настроя.
Йориксен заулыбался, как идиот, и сказал: раз Рэд – тень, то должен любить ночь. Это же его родная стихия! И чтобы стало совсем комфортно, Рэд должен не только копать, а еще и петь по-каталийски. Да-да, все верно: копаешь – и в то же время поешь. Здорово же, как на празднике!
Рэд расписал во всех деталях, что думает об этом. Фишмайстер ничего не ответил. Прошлые-то фразы он выучил заранее, а новые слова найти не мог – темень стоит. Потому только усмехнулся, сказал как обычно: «Я надеяться на ты!» - да и пошел себе. Куда пошел? Знамо, куда: в теплую постель, под одеяльце! А Рэд – не спи, Рэд – копай! Да провались оно в бездну!..
Тут в дело вступил Якка: раскрыл, значит, рот и принялся излагать, что и как теперь будет в жизни Рэда. Или не это, а совсем другое: может, сказки про оленей или правила вырезания фигурок – краб его разберет. Но Якка не только молол языком, а еще и делал кое-что руками. Развязал мешок, принесенный с собой, высыпал дрова. Наломал с деревьев сухих веток, сложил шалашиком, обложил поленьями, плеснул маслица - и поджег. Посреди поляны заплясал костер.
Открытого огня Рэд не видел уже давно. В землянках повсеместно топили печурки – об них грелись, в них готовили пожрать. Но чтобы жечь костер на открытом ветру – никогда не бывало такого. Даже Рэд, южанин, понимал причину: расход дров велик, а тепла мало – ветер уносит. Нужно жечь в печи или камине, или в яме, на худой конец. Теперь, когда посреди ночной поляны, бросая отблески на снежную перину, заплясал веселый огонь – Рэд ощутил роскошь! Он так и застыл в любовании, а языки пламени вспрыгивали, раскачивались, кружились, жарко сплетаясь друг с другом, точно исполняли танго. Жаль, не было музыки, лишь тихое потрескиванье дров, но и в этом звуке Рэд различил бойкий ритм кастаньет, стук женских каблучков, щелканье веера в быстрой ручке… От внезапности фантазии, и больше, от самого ее существования, от своей все еще не погибшей способности чувствовать нечто светлое – Рэду на глаза навернулись слезы.
Огонь светил ярко, да и ночь была не такой уж темной. Якка видел, что происходит с каталийцем, а тот не стал прятаться. Рэд не стыдился нахлынувшего чувства. Пускай он не владеет своей жизнью, но своим чувствам и мыслям – только он хозяин. Он будет ощущать все, что захочет, а кому это не по нраву – пусть провалится в бездну.
Так Рэд стоял и предавался чувствам, а Якка не мешал, безмятежно курил у костра. Рэд наполнился теплом и радостью, и верой в то, что он еще не кончен, еще успеет до смерти пережить что-нибудь хорошее. В этой полноте он взял лопату и принялся за дело.
Ночная работа оказалась вовсе не такой паскудной. Костер давал достаточно света, чтобы видеть все, что нужно. Стужа, едва не убившая Рэда пару дней назад, стала совсем не страшной теперь – когда рядом огонь, а в теле полно сил. Да и лес ночью преобразился. Днем была просто дичь и глушь, а теперь – стоит таинственная тишина с легким треском костра, снежная перина мерцает белизною, деревья раскидывают над головой пушистые ветви, будто защищают от черного неба. Лес-палач преобразился и стал лесом-красавицей.
Тогда Рэд начал петь. Не столько по приказу фишмайстера, как по собственной воле. Тихо, дабы не портить таинство ночи, пел все самое светлое, что знал: романсы, баллады о странствиях, об отважных мужчинах в дальних походах и прекрасных дамах, ждущих у окна. Такого сорта песен Рэд помнил мало, потому за ночь повторил каждую раз по пять, но так и не опустился до разухабистых бандитских куплетов.
На рассвете пришел заспанный писаренок и, протирая глаза, внес в книгу свершения Рэда. Кроме глубины колодца, записал также то, сколько песен исполнил каталиец за эту ночь, и сколько раз покашлял. Оказалось, Якка отмечал то и другое значками на снегу: каждую песню – птичкой, приступ кашля – крестиком.
А потом Рэда отвели в землянку, где ожидал сюрприз. Землянка была отдельная, его собственная! Без нахального бригадира, без слизняков-камней! Вся – в личное пользование, и притом – не хуже прежней. Тут была печурка с запасом дров, нары с одеялами, котелок и ведра, миски и кружки. Даже любимые сапоги Рэда кто-то уже перенес сюда! А на столе лежал конверт с тем письмом, которое Рэд целый год отчаянно хранил на груди. Ответ на него отправлен, и письмо теперь – символ достигнутой цели. На обороте конверта фишймайстер Йориксен надписал дангарские ритуальные слова: «Зорге ум дихь», и прибавил перевод: «Забочусь о тебе».
Рэд разжег огонь, устроился на бригадирском месте, у печурки, укрылся тремя одеялами – и уснул в таком блаженном тепле, какого не ощущал аж от самой Лаэрты.
* * *
Потом Якка сводил его на склад и представил тамошним служакам:
- Дас ист Рэда, дер каталиеса. Эр ист айн бригадира.
Значит, Рэд теперь – сам себе бригадир! Его вписали в книгу учета, выдали запас дров и пищевое довольствие. Дров дали мало, но это не беда: в лесу можно насобирать хвороста. Зато еды выдали столько!.. Крупу и смалец, сухари и рыбу, масло и соль, даже немного овощей, чтобы цинга не началась. Предупредили: это тебе на три дня. В расчете на три дня то было богатство! Прежде он не съедал столько за неделю. Ничего не скажешь, бригадирская доля!
Правда, готовить теперь следовало самому, но и это порадовало. Однообразный труд без проблеска мысли высушил его мозги. Копай и копай, и снова копай, а подумать – совсем было не о чем. Теперь появилось творческое дело: научиться стряпать. Рэд ведь в жизни никогда не готовил себе сам. На кухню заглядывал в незапамятные времена детства, когда там хозяйничала матушка. Она говорила: «Учись куховарить, сынок. Даром, что мужчина – когда-нибудь пригодится. Придет время – вспомнишь мои уроки. Смотри, берем…» И матушка оказалась права: теперь он вспомнил ту сцену во всех деталях - вплоть до розочки на мамином переднике, до листочка петрушки, прилипшего ей к руке, до смешной прихватки для горшков, которая напоминала щупальца маленького Ай-Хинара. Одного не вспомнил: самих маминых уроков.
Но Рэд был каталийцем и пошел тем же путем, что его предки, покорители морей: трудною дорогой проб и ошибок. Каждый день он ставил демонические эксперименты, окружая себя клубами дыма и смрадом гари. Он умудрялся поджечь суп и заставлял сухари кипеть, он проводил перегонку крупы в неизвестные науке состояния, он изготовил из масла и смальца картечную гранату, каковую испытал путем подрыва котелка. Однако случался и положительный опыт, который Рэд жадно поглощал, во всех смыслах слова.
Для хозяйства, конечно, требовалась вода. Якка показал каталийцу колодец. И Рэд усмехнулся, вспомнив себя первых дней: велели копать колодец – и он принял за чистую монету! Источник уже существовал, всего-то в сотне шагов от землянки, просто скрытый деревьями. Якка показал еще и другой колодец – на случай, если у первого будет очередь. Очевидно, имелись и третий, и четвертый… Чего в селении хватало с головой – так это источников воды. Очередь не стояла никогда: камни с ведрами приходили и набирали совершенно свободно. Рэд был далеко не единственным, кто пытался вырыть шёнбрун, да не смог. Неудачные попытки оставляли по себе обычные, неволшебные колодцы.
Однажды у источника Рэд встретил бывших соседей по землянке. Сиплый и Борода Лопатой пришли набрать воды, увидали каталийца – и вылупились, как на крылатую жабу. Он спросил:
- В чем дело, парни?
Они подошли ближе и стали вглядываться в его лицо: не обознались ли? Да как обознаешься: он – один каталиец на сотню миль вокруг. Они обошли его со всех сторон, потрогали за руки. Все не могли поверить, что Рэд жив, и не только жив, а цел и силен. Что ж за наказание ему досталось?!
- Кайна цуштанда, - усмехнулся он. – Поняли: кайна!
Он ушел, они остались торчать на тропе и долго шептались, пытаясь вписать его, до сих пор живого, в свою картину мира.
Днем позже Рэд вернулся с ночной работы и застал у своей землянки гостей. У приоткрытой двери стоял бригадир, заглядывая внутрь, а четверо камней были рядом, все с лопатами на изготовку. Рэд отодвинул бригадира и вошел. Печурка еще не остыла с вечера, он подкинул дров, раздул огонь, зажег сальную свечу. Махнул бригадиру:
- Чего на пороге стоишь?
Тот вошел, и с ним еще Сиплый, а остальные трое не рискнули. Бригадир похлопал глазами, привыкая к тусклой свече, потом огляделся. Тут было тепло, пахло едой, пусть и подгорелой. На одних нарах лежали рэдовы запасы провианта, на других, у печки, стелились аж три одеяла. На стене белым пятном украшения висело развернутое письмо.
- Варум? – спросил бригадир.
Это значило: «почему?» Рэд скинул верхнюю одежду, сел на нары, привалился спиной к теплой печке, скрестил руки на пузе.
- Ты не варумкай тут. Пришел сказать важное – говори, потом проваливай.
Бригадир приблизился и наклонился, взглядом ощупывая шею каталийца. Рэд сжал кулаки, готовый дать отпор, потом понял: бригадир не лезет на рожон, а ищет след. След от петли на шее!
- Нет, парень, - ухмыльнулся Рэд, - меня не повесили и не четвертовали, и даже не всыпали плетей. Хочешь поглядеть?
Он стянул рубаху и показал спину. На ней были только старые шрамы от первой порки.
- Варум?! – процедил бригадир.
- А вот самое приятное, тебе точно понравится.
Рэд вытянул руки. На правой красовалась двуликая мирна, на левой только мускулы играли под гладкой смуглой кожей. Рабское клеймо не испоганило его тело.
- Ду бист штайн, - сказал Рэд. – Их бин каталиец.
Бригадира перекорежило. Кривясь лицом, цедя брань сквозь зубы, он попятился и вышел прочь. Убрался и Сиплый, и Рэд на всякий случай подпер дверь лопатой.
* * *
По ночам Рэд больше не пел романсов. Каждую ночь заливаться о любви – не по-мужски оно, перед Яккой и волками стыдно. Да и вообще, заливаться было трудно: для его хвори мороз – что красный плащ торреро для быка. При пении раскроешь рот широко, хватишь холодного воздуха – и легкие сразу начнет раздирать кашлем.
Рэд сообщил Якке:
- Я буду петь, если надо. Но тихо, без воплей. И не про любовь, а что захочу.
Когда Якка понял, то лишь пожал плечами. Пой про что хочешь, я все равно слов не понимаю. А воплей сам не терплю. Ты когда-нибудь слышал, Рэда, чтобы я вопил?
И каталиец стал за работой петь тихонько, себе под нос. Порою даже не петь, а рассказывать речитативом, нараспев всякие мифы да легенды. Этого добра Рэд имел в запасе полные трюмы.
Нижним пластом, еще с детства, лежали притчи о мирнах. Его матушка обожала рассказывать, как померла каждая из мирн, а потом возродилась и стала служить Древним, и попадала во всякие переделки, но всегда находила выход. Больше всего мать любила вот этот перепад: казалось бы, все пропало, как тут раз – и нашлось спасение. О какой бы мирне ни рассказывала мать – об Элиге или Алессине, Иоланте или Клариссе – всегда вворачивала такие слова: «Сердцем она горевала, а умом соображала: что же делать дальше? Думала-думала, и вот что выдумала…»
Вторым слоем в трюме памяти лежали легенды про моря и владык бездны. Ими кормил Рэда отец, а потом дядька, а потом – боцман на одной бригантине. Здесь была другая мораль. Человеческие правила – законы Первого Судьи – действуют только на суше, а морями ныне, как и встарь, правят Древние владыки. По-разному они издевались над людьми, посмевшими вторгнуться в их владения. Давили корабли щупальцами или проглатывали, будто виноградины. Уносили вдаль могучими течениями и разбивали о скалы безлюдных островов. Зашвыривали на небо взрывом подводного вулкана, или велели морю расступиться под килем, и корабль падал на самое дно… Во всех этих историях экипаж сталкивался с непобедимой силой или непознаваемой тайной. А главная интрига была в том, что же сделают люди пред лицом такой силы? Станут ли биться до последнего? (Что отнюдь не всегда умно). Струсят ли и убегут? (Но найдется ли путь для побега?) Применят ли хитрость или красноречие, задобрят или обманут Древнего?.. Эти истории всегда вели к тому, что мир – невероятно велик и разнообразен, и то, что в одной ситуации спасет тебя, в другой - погубит.
Ну, а третий слой легенд Рэд собирал уже собственными силами. Еще в юности полюбил он сказания про Лида Антеодора и стал запоминать их всюду, где бывал. А поскольку все пять земель Каталии считают себя родиной великого рыцаря, то и историй о нем есть великое множество: по меньшей мере, пять полных наборов, да еще куча мелких вариаций. Легенды про Антеодора соединяли оптимизм мирн с грозной наукой Древних. Идальго Лид был отважен, но не упрям, решителен, но не слеп. Бросался в бой, когда следовало, но умел и договориться, если дело решалось словами. Чтобы добиться цели, мог пустить в ход и хитрость, и лукавство, и даже соблазнение. А если ситуация становилась безнадежной, Лид запросто мог и отступить, чтобы спасти себя и своих воинов.
Антеодор восхищал Рэда не отвагой и не воинской силой, но – гибкостью. Рэд и сам был храбр и силен, а вот гибкости не имел. Когда его злили – свирепел и тупо кидался в бой. Рэд был быком, а Лид – снежным барсом.
…Про все это он и пел ночами в снежном лесу, с лопатой в руке. Радовался тому, сколько отличных историй знает. Вспоминал, как услышал каждую из них, вспоминал самых разных людей, с кем сводила судьба. Думал: дерьмово кончается жизнь, однако в ней были и яркие деньки. А грустил – о том, что никто его сейчас не слышит. Когда помрет, весь его ум и вся память канут в небытие. Прежде мечтал оставить знания сыну – да не сложилось, сына он так и не увидел. И жены нет, и родни, и редкие товарищи – за много тысяч миль отсюда. Здесь никто даже не поймет его речи! Но хочется, чертовски хочется, чтобы кто-нибудь услышал.
С каждой ночью Рэд все чаще вспоминал Грету.
Он понимал, что слово «прайса» значит: приз. Девушку дали ему в награду за то, что вырыл колодец и не перечил фишмайстеру. Проситься к ней сейчас не имело смысла – ясно ведь, еще не заслужил. Однако увидеться хотелось все сильнее.
Днем Рэда не стерегли. Свободно ходил по воду и на склад, и в лес за хворостом. Насколько он помнил, возле дома Греты тоже не стояло часовых. Так отчего бы не…
Однажды утром он лег пораньше, чтобы хорошенько выспаться. Проснулся задолго до заката, умыл лицо и шею, самодельным гребнем расчесал волосы и бороду, взял с собой кое-что – и пошел в гости. Дорогу он помнил хорошо: сначала до храмовой поляны, потом обойти церковь и нырнуть в лес, но левая тропка ведет к домику священника, а средняя – к реке, значит, к Грете – крайняя правая. По пути он встретил разных людей, в том числе сержанта охраны, но никто не удивился: раб идет сюда – значит, велено. Никто не предполагал в камнях способности действовать вопреки приказу.
И вот показался тот хутор. В прошлый раз Рэд этого не углядел, но нынче при свете дня понял: весь хутор населяли женщины! Лишь крайние два строения весьма напоминали казармы, и вокруг них прохаживались часовые. Остальные избы носили явные следы девичьей руки. Чистые оконные стекла, кружевные занавесочки, милые рисунки на дверях: тут цветок, там колокольчик, там туфелька. Кое-где сушилось на веревках, дубея от мороза, опрятное женское исподнее.
По памяти он нашел домик Греты. Для проверки обогнул и посмотрел: правильно, с тыльной стороны пристроена баня. Вернулся на крыльцо и постучал. Дверь украшала синяя ласточка…
- Ду бист зо фрю-у, - пропел голосок, и дверь распахнулась.
Теперь Рэд увидел не только грудь и косу. Грета была в передничке и в легком платье на голое тело, на щеках горел румянец, на ручках белела мука. Пахло от нее жаром печки и сдобным тестом с корицей… А с губ ее быстро сползла улыбка, и снова появилась проблеском, и снова пропала.
- Найн, ду хаст нихт…
- Позволь войти, - попросил Рэд.
Взяв ее за плечи, ввел в дом, запер дверь. Потом обнял и поцеловал в горячую щеку.
Грета высвободилась, отстранилась, скрестила руки перед грудью:
- Найн! Кайн прайс фюр дихь! Ихь хаб кайн бефель!
Рэд понял «кайн» и «прайс». Улыбнулся как можно добрее:
- Да сам знаю, что кайн прайса. Не заслужил еще, в новом колодце и двух ярдов не вырыл.
Она переспросила. Он тронул себя между ног, потом скрестил руки:
- Не бойся, я тебя не это… Ну, коль сама не захочешь… Я пришел поговорить. Хочу поболтать с тобой, ферштее?
Тут с кухни донесся не то треск, не то шипение. Грета ойкнула и помчалась туда, а Рэд – за нею. Ухватом, похожим на щупальца Ай-Хинара, девушка стала спасать пирог, а Рэд сказал понимающе:
- Ага, со мной тоже так бывает. Поставил горшок в печь и лег немножко вздремнуть. Спал, вроде бы, всего ничего, а проснулся – в горшке угольки. Мудреное это дело…
Грета обнюхала пирог, проткнула ножом корочку, потом поставила на скамью, накрыла крышкой и теплым полотенцем. Отряхнула руки, пинком ноги в башмаке закрыла дверцу печки – и села напротив Рэда.
Он положил на стол то, что принес.
- Милая, это тебе. Я сжарил рыбку! Ну, или засушил – как посмотреть. Но, по-моему, вышло вкусно.
Грета глянула с подозрением, не исключая того, что рыбка – это подкуп.
- Да брось! Я же сказал: пришел поговорить, соскучился по тебе. Вот скажи для начала: как съездила в город?
Он объяснил вопрос жестами: ехать, спать в санях, мерзнуть по дороге, но потом – ахх! – магазины, большие дома, паровозы…
Грета испугано моргнула. Часто закивала, затараторила по-дангарски.
- Ни черта не понимаю, - нахмурился Рэд. – Тебя испугали в дороге? Волки напали? Или бандиты? Что случилось, говори толком!
Она вскочила и убежала куда-то. Где-то рылась, выдвигала ящики. Примчала назад и шлепнула на стол квадратик бумаги с печатью, дангарскими словами и суммой.
- Это что, квитанция за письмо? Испугалась, что я тебе не верю?! Милая, уймись, все хорошо. Я знаю, что ты его отправила! Не зря ж я тебя выбрал!
Грета дала себя обнять и погладить по волосам, и тогда успокоилась. Рэд снова спросил: так что же в городе? На сей раз она стала рассказывать, и вскоре увлеклась. По блеску глаз и взмахам рук было заметно, как город впечатлил ее. Насколько помнил Рэд, то был крохотный дрянной городишко. Если взять самый убогий район Лаэрты, уменьшить втрое и по окна окунуть в дерьмо – выйдет примерно такое. Но девушку очаровал не сам город, а возможность выехать с каторги и прожить несколько дней вольным человеком. Она делала, что хотела, ходила по лавкам и харчевням, пробовала всякие вкусности, купила кое-что красивое. Грета принесла и разложила перед Рэдом свои приобретения: три мотка ленты, заколку в виде птицы, подвязки для чулок и теплые рукавички на меху. Он улыбнулся:
- Женские безделицы. Все, кроме рукавиц, они – полезная штука. Но если тебе приятно, то порадуюсь и я.
Она поцеловала Рэда – тепло, но быстро, чтоб не размечтался. Потом сама спросила: расскажи, мол. А ведь за этим он и пришел: рассказать. Именно этого так сильно не хватало: чтобы он говорил, и его слушали.
- Родная, я стольким хотел поделиться… Знаешь, мне выпал такой цуштанд, что нужно каждую ночь петь. Вот и вспоминаю всякие легенды да баллады, и пою себе под нос. Среди них есть очень красивые, и каждый раз, когда пою такую – думаю о тебе. Вот бы Грета услышала и поняла, а потом вспоминала, когда меня не станет.
Она слушала, опершись подбородком на руки. Конечно, не понимала ни слова, но слушала так, как нужно: всей душою.
- Пока я шел сюда, пытался выбрать, какую первой рассказать. Тебе б, наверное, что-нибудь романтичное хотелось. Но мне вот какая легенда постоянно лезет в голову. Послушай.
Король послал Лида Антеодора сокрушить Фаид-Мусу. Бесстрашный Лид повел свою армию в поход через Муарийскую пустыню. Но грифы, что парят над песками, заметили его и рассказали Фаид-Мусе. Правитель муаров был сильным колдуном, он принес жертву и воззвал о помощи к самой Черной Деве. Она наслала на войско Антеодора четырех демонов.
Первый демон звался Ишмаль – по-нашему, жажда. Он иссушал колодцы на пути войска, отравлял источники, дырявил бочки с запасами воды. Демон Виншах, что значит Болезнь, истязал воинов лихорадкой, сводил болью суставы, крутил кишки в животах. Демон Ависсайя – Одиночество – убивал курьеров и почтовых птиц, чтобы солдаты не получали вестей из дома и чувствовали себя забытыми. А Миршелла – Неведение – спутывал карты и передвигал дюны, чтобы войско не могло найти дорогу.
Наступил день, когда отчаянье одолело бойцов. Уже не было сил ни идти вперед, ни повернуть назад – только лечь на песок и отдаться погибели. Что же тогда сделал Лид Антеодор?
Бум-бум-бум. Чей-то кулак крепко грюкнул о двери. Грета подскочила, схватилась за голову, заметалась туда и сюда. Рэду все стало ясно: его время вышло, явился клиент. Стук повторился. Грета схватила его за руки в полном смятении. Куда его девать? Как выпроводить, не обидев?
Рэд сказал:
- Успокойся и не стыдись. У тебя хорошее ремесло, не хуже моего. Я ухожу без обиды.
Вместе они вышли в сени. Рэд надел валенки и шапку, и отпер дверь. Если б на крыльце стоял кто-нибудь – почти кто угодно – Рэд извинился бы, что отнял часть законного времени. Но там оказался не кто-нибудь, а – бригадир. При виде каталийца его сытая рожа вытянулась, как кусок теста.
- Вас?.. Ш-шшайзе!..
Рэд не удержался. Притянул к себе Грету и крепко, страстно поцеловал в губы. Сказал:
- До скорого свиданья, милая.
Подвинул бригадира плечом и зашагал прочь. Ярдов через тридцать оглянулся, чтобы увидеть: Грета звала бригадира в дом, но тот до сих пор стоял на крыльце, свирепо глядя вослед Рэду. Желание овладеть призом было много слабее, чем ненависть и зависть к каталийцу.
* * *
Спустя пару дней случилось нечто неслыханное: Якка принес подарок. Под вечер – пора было выходить на работу – охотник спустился к Рэду в землянку с холщовым свертком в руке. Каталиец заканчивал ужин и пригласил охотника к столу.
- Я совершил открытие. Сплав меди и олова - это бронза; а сплав овсяной крупы с рыбой – то, что в котелке. Надо придумать название.
Но Якка отказался испытывать на себе новый элемент. С торжественным видом встал посреди землянки и развернул холстину. Там оказалась деревянная фигурка, вырезанная его рукой. Рэда сперва потянуло на смех: надо же, чудо - парень с фигурками притащил фигурку! Потом осознал: это не просто так, а - в подарок. Якка подал ему статуэтку двумя руками, как нечто очень дорогое, и показал жестом: от своего сердца – к сердцу Рэда.
Каталиец принял подарок. Фигурка изображала необычную девушку: огромные глаза и крохотный носик, короткие мальчишеские волосы, бесстыдная юбчонка, тонкие босые ножки, опутанные стеблями цветов.
- Каталиеца, - сказал Якка, тронув ее пальцем.
Девушка совсем не походила на лаэртянку – и не удивительно, ведь Якка в жизни не встречал каталийских сеньорит. Но передать странную, заморскую, невиданную здесь красоту ему удалось.
Рэд поставил фигурку на почетное место – на полочку с огарком сальной свечи, - и крепко пожал охотнику руку.
Тою ночью, под стук лопаты и тихий треск костра, Рэд понял всю глубину замысла фишмайстера. Йориксен хотел, чтобы шёнбрун вырыл каталиец. Сначала думал: достаточно просто купить черноглазого раба с татуировкой Элиги, дать ему лопату – и выйдет шёнбрун. Конечно, то была глупая попытка. Будь все так легко, целая Каталия уже плескалась бы в волшебных Колодцах. Но Йориксен осознал и исправил ошибку. Нужен не просто каталиец с лопатой, он и копать должен как каталиец! «Что такое Каталия? В чем суть?» - допытывался фишмайстер. Рэд назвал суть, и Йориксен все утроил по его словам.
В Каталии тепло и солнце – потому сделан костер.
В Каталии песни и танцы – потому Рэд должен петь за работой.
Он принадлежит к эсфере Тени – значит, его любимое время – ночь.
Он чужеземец, не такой, как дангарцы – и вот он живет один, в стороне от других камней.
Даже рабское клеймо Рэду не поставили – поскольку на руке его уже стоит печать Элиги.
И, наконец, в память о прекрасных каталийских дамах, ему подарили ночь с красоткой, а затем – статуэтку удивительной девушки.
Когда Рэд охватил умом весь масштаб и всю детальность замысла, он перестал копать. Так и замер, уставившись на свои руки на черенке лопаты. То есть, это все - не шутка? Йориксен правда ждет, что я вот этими ручищами с вот-такенными мозолями выкопаю… шёнбрун?!
Тьфу, крабья моча! – одернул себя Рэд. Многие уже пытались, да и сам я тоже. И что вышло?
Потом подумал: нет, пытался – да неправильно. Это как жарить рыбу. Кажется, чего уж проще: зажги огонь, кинь карася на сковороду, облей маслом – и жди. Ан нет, так оно не делается. Если заранее не разогреешь сковородку с маслицем, не очистишь рыбину от чешуи и внутренностей, не обваляешь ее в сухарной крошке, если забудешь переворачивать, пока жарится, - ничего путного не выйдет. Так и здесь: фишмайстер сперва готовил шёнбрун как попало, но теперь нашел рецепт!
Отныне за работой Рэда не покидала мысль: получится?..
Ерунда. Крабья чушь. Детям на смех!
Ну, а вдруг?
Галерея Элисте славится потрясающей коллекцией полотен, собранной в течение трех веков. Здесь выцветшие иконы прошлого тысячелетия, похожие на детские рисунки с пятнами позолоты. Здесь батальные панорамы феодальной эпохи, величественные как по духу, так и по размеру: “Битва при Ламертине”, “Завоевание Бреги”, “Смерть короля Августа Бледного”. Здесь портреты кисти гениального Веланьеса: застывшие позы, формальные костюмы, но живейшие характеры, видимые в каждой черточке лица. Здесь и шедевры мастеров Реставрации, и мрачные гравюры Эмиля Фларэ, и саркастичный Мартенс со своими “Похождениями Лида”. Есть даже зал работ великого безумца Винсенте Карродо, где целую стену занимает великолепное по исполнению и чудовищное по смыслу “Жертвоприношение”.
Меж тем, за три века основная коллекция успела примелькаться коренным лаэртянам. За галереей установилась сомнительная слава “музея для студентов и чужеземцев”. Чтобы исправить положение, попечители галереи выделили целый этаж под временные выставки. Причем предпочтение в выборе сюжетов стали отдавать двусмысленным, провокационным и скандальным картинам. Например, тут прошла выставка работ Кантусеньо. Тогдашний прим-аллен искусства назначил приз в тысячу эскудо тому, кто сможет понять, что на них изображено. Наведались сюда полотна Джона Армитаджа, где люди изображались в виде механизмов, а машины – в виде людей. Побывали тут и сюжеты Сильвии Аморес: совершенно целомудренные на первый взгляд, но так насыщенные скрытой похотью, что посетителей бросало в жар. Ну, а нынче громадная вывеска над входом гласила: “Философия ужаса. Авторский взгляд на мифы о Древних”.
Стоял полдень рабочего дня. Малое число посетителей обещало возможность спокойно рассмотреть картины, а также – побеседовать. Дон Филиппе ди Берро, прим-аллен искусства пригласил да Силву полюбоваться живописью. Так значилось в приглашении: “Полюбуйтесь живописью вместе со мною. Надеюсь, она навеет нам мысли, достойные обсуждения”. Сжимая в руке записку, писатель отнюдь не без тревоги вошел в зал.
Первым делом взгляд упал на картину – и по спине Альваро пробежал холодок. Сюжет был таков: две полуголые девушки спорят об искусстве, стоя перед мольбертом. Одна размахивает кистью и оживленно говорит, вторая скептически качает головой. А вот в чем особенность: обе девушки – мертвы. Художница - на той стадии разложения, когда фрагменты кожи сползают, обнажив кости. Чудом уцелели глаза и груди, но кости рук и ребра, и нижняя челюсть уже выступили из-под разрушенной плоти. Вторая девушка – критик – после смерти немало пробыла в воде. Ее тело посинело и настолько распухло, что остатки платья лопаются и сползают с трупа.
- Владыки бездны, - обронил Альваро, и лишь тогда увидел дона Филиппе.
Прим-аллен в сопровождении муара рассматривал это же полотно.
- Весьма талантливо, маэстро, не так ли?
- Скорее, тошнотворно, - возразил Альваро. - Но признаю: трупы изображены мастерски, во всех деталях.
- Вы не узнали их? Меж тем, одна из них – наша повелительница. Стоило бы поцеловать ей руку.
Альваро заметил перо в волосах одной девушки и театральную маску на лице другой.
- О, Древние! Это Иоланта с Алессиной?..
- Кто же еще? Классический сюжет: Иоланта убеждает Алессину, что лучше нее разбирается в живописи. Когда Алессина сдалась, Иоланту признали гениальной спорщицей и сделали мирной Права… Нельзя не восхититься: художник реалистично передал сюжет.
- Реалистично?!
Дон Филиппе усмехнулся:
- Мирнами становятся люди после смерти. Причем не сразу – сперва ждут суда.
- Да, конечно, я упустил из виду…
В последнюю очередь Альваро думал про мирн. Он присматривался к более важному объекту: дону Филиппе ди Берро. Как настроен прим-аллен? Есть ли шанс поладить?..
Дон выглядел вполне благодушно, и Альваро решился заговорить о главном:
- Филиппе-аллен, я уповаю на то, что мое письмо не разгневало вас. Понимаю, вы разочарованы, но согласитесь: мне лучше сразу отказаться от работы, чем взяться за нее, потратить ваше время – и не справиться.
- Да-да, я так и понял вашу мысль…
Прим-аллен перешел к следующей картине. На ней Дарреджо – мирн инженерии – разрезал собственный живот и устанавливал внутрь миниатюрную паровую машинку. Изъятые из тела кишки валялись в стороне, над ними кружились мухи. Подпись к полотну гласила: “Высшая власть – это власть над собой”.
- Мудрые слова, - произнес дон ди Берро. - Задумайтесь над ними.
- Филиппе-аллен, могу ли я рассчитывать, что вы поняли мой поступок и не держите зла?
- Высшая власть – это власть над собой. Согласны ли вы, маэстро?
- Я считаю иначе. Высшая власть – умение превращать мертвую материю бумаги, чернил и красок в живые шедевры искусства.
- Но вы не сумеете этого, не обладая властью первого рода. Сперва следует оживить себя, а уж потом – чернила и бумагу.
Дон Филиппе двинулся дальше, не дожидаясь ответа. Альваро поспешил за ним.
- Хотите, чтобы я взял себя в руки и все-таки написал книгу?
Прим-аллен отмахнулся:
- Нет-нет… Скажите, что думаете об этом полотне?
На картине под названием “Сила духа” мертвый Христофор, сгнивший до состояния скелета с бородой, понукал ослика Топпо тащить камни. Ишак, в отличие от хозяина, был жив и напрягаться не хотел: упирался и норовил скинуть поклажу.
- Отчасти я понимаю Топпо. Трудно работать, когда тебя стегают и тащат за шею.
- А я считаю, этой работе недостает глубины. Эстетическое качество достойно восхищения, но смысл - поверхностен.
Не задержавшись возле осла, дон Филиппе двинулся дальше. На следующей картине грозно высился Ихтродан – Крушитель Кораблей. Исполинских размеров змей, свернувшись в колесо, катился по морской глади и давил фрегаты, словно спичечные коробки. Ихтродан изображался почти так, как в мифах, с одним лишь отличием: его тело состояло из корпусов кораблей. Брюхо змея вместо чешуи покрывали днища пароходов, бородавками торчали гребные винты.
- Филиппе-аллен, прошу вас понять. Как всякому человеку искусства, мне свойственны перепады. Временами вдохновение уходит, оставляя меня в тоске и апатии. То письмо было отправлено вам в период кризиса, и он еще не окончился. Могу ли я обещать, что напишу достойную книгу? Увы, я не чувствую уверенности…
- А здесь наоборот, - сказал ди Берро, не отводя глаз от картины. - Смысл недурен: Крушитель Кораблей – это колесо прогресса; парусники гибнут под нажимом пароходов. Но автор слишком увлекся содержанием и забыл об изяществе формы. Видите, как грубо прорисовано туловище змея?
- О том и говорю! Вам нужна книга с изяществом и смыслом, но вряд ли я смогу создать ее!
Дон Филиппе пропустил слова мимо ушей.
Новая картина предстала взглядам. Трое картежников режутся на деньги: блестят глаза, сверкает горка монет, багровый туз летит на зеленое сукно. А сбоку от них сидит на игровом столе Элига, мирна удачи, с пулевым отверстием в виске. К картежникам обращена правая половина ее лица: женственная и озорная. Левую половину игроки не видят, и замирают от страха перед нею. Но посетитель галереи видит Элигу целиком. Вопреки легендам, у мирны нет человечьего и змеиного лика: обычное женское лицо, только наполовину скрытое в тени.
Певец и писатель долгую минуту глядели на картину. Альваро выдохнул:
- Это очень глубоко.
- Согласен, - кивнул дон Филиппе. - Но буду рад вашим комментариям.
- Идею столь же легко высказать, сколь сложно осознать. Нет темной половины. Лики Элиги не отличаются ничем. Успех и неудача – одно и то же. Вдохновение и апатия – неразрывны меж собою.
- И снова я согласен, - произнес аллен. - Но малое отличие все же имеется: в правом виске есть дырка от пули.
Альваро ощутил сухость в горле.
- Кхм-кхм… Филиппе-аллен, я должен вам рассказать. Доктор Хуанес умер при странных обстоятельствах. Ему угрожали – я нашел анонимное письмо. Там говорилось: “Знаю, что вы сделали. Вам не уйти от расплаты”. Видимых причин смерти нет – сердце доктора просто остановилось. Я думаю: это яд. Да, Хуанес умер в белом районе. Но убийца, видимо, сумел обойти табу! Быть может, он – одержимый безумец. Или чужак из далеких земель, чуждый наших порядков…
- Я вижу триптих, - сообщил аллен, глядя на другую стену зала. - Давайте осмотрим его.
Альваро не двинулся с места.
- Выслушайте, дон Филиппе. Хуанес получил угрозу, а потом был убит. На днях угрозу получил я. В своем ящике стола я нашел отрезанный женский палец с запиской: “Прекрати это”. Записка лежала на черновике книги. Убийца не хочет, чтобы я писал!
- Да, маэстро, я тоже получил одно послание. Соглашусь с вами: не все письма приятно читать…
Аллен щелкнул пальцами, подзывая слугу-муара. Тот вложил в руку господина газету.
- Ознакомьтесь, маэстро, - сказал дон Филиппе и отдал газету писателю.
Брови Альваро поползли на лоб. То была “Воскресная Лаэрта” - вдумчивое еженедельное издание, посвященное политике, праву и светской жизни. Однако донельзя странного вида: все статьи написаны от руки на клочках бумаги и выклеены на одном большом белом листе. Не газета, а – черновик газеты.
Красной линией была обведена статья, Альваро глянул туда – и сразу прочел свое имя. Он проглотил текст.
Альваро покраснел и выдавил вопрос:
- Это еще не издано, да?..
- “Воскресная Лаэрта” принадлежит эсфере Знаний, но если статья касается творческих людей, мне присылают ее на утверждение. Я могу изъять статью из номера – либо оставить.
- Филиппе-аллен, это все – чистое совпадение! Мы с друзьями просто пришли посмотреть, но поезд подошел с другой стороны, и мы случайно оказались в первом ряду. Кто-то толкнул Фернана в спину, он вышел вперед, а охранники озлились и стали его бить. Не я начал драку, дон Филиппе! Я вмешался, чтобы защитить друга!
- Взглянем на триптих, - предложил аллен и зашагал через зал.
Триптих звался “Мать-и-Отец”. В полном согласии с названием изображен был Мать-и-Отец – Древнейший из Древних, единственный родитель всех Владык Бездны.
На левой картине, озаглавленной “Мать”, красовалась голая полная дама. Она сидела, бесстыдно разведя ноги. Лоно ей заменял моллюск - крупная устрица. Из раскрыва устрицы текла струйка пугающей темной крови.
На правой картине - “Отец” - стоял, подбоченясь, богато одетый сеньор. В тело сеньора тоже был встроен моллюск: он заменял собой рот и челюсти. Пасть моллюска была разинута, из нее противно капала слюна.
А на центральном полотне – табличка “И” - находился, собственно, Древнейший из Древних. Как и описано в мифах, он имел вид спиральной морской раковины. Инутри нее исходил дивный лазурный свет. Проделав долгий путь по изгибам спирали, из раковины выкатилась драгоценная жемчужина, внутри которой сидел крошечный новорожденный бог. Таким образом, полотно “И” изображало рождение Древнего в точном согласии с легендами.
- Зачем понадобилось рисовать две остальные картины? - спросил Филиппе-аллен. - Нельзя ли было ограничиться только центральной?
Альваро думал совсем не об этом, однако быстро нашел ответ:
- Мы познаем красоту, сравнивая ее с уродством.
- Верно. А что есть уродство?
- Сочетание того, что не должно соединяться. Древнейший родитель сочетает в себе и Мать, и Отца. Сумма гармоничных сущностей порождает красоту. На остальных картинах люди сочетаются с моллюсками… либо с богами, если моллюск символизирует бога. Но так или иначе, это сущности, чуждые друг другу. Их сумма мерзка и бесплодна.
Ди Берро прекрасно владел голосом – да чего и ждать от оперного певца. Не меняясь в лице, он вдруг заговорил на октаву ниже. Слова зазвучали не в ушах да Силвы, а будто прямо в мозгу.
- А вы, маэстро,- сумма каких сущностей? Вы трус? Вы бездарь? Тупой драчун? Бунтарь? Плаксивая баба? Гениальный творец? За час беседы вы показали все это. А в сумме - бесплодное уродство.
Альваро скрипнул зубами, непроизвольно сжав кулаки.
- Дон Филиппе, титул не дает вам права! Сначала вы угрожали, теперь оскорбляете!
- Кто вы?! - хлестнул ди Берро.
- Я – человек искусства!
- Так напишите чертову книгу!
Альваро отчеканил:
- Я – человек искусства, а не станок! Если нужен тот, кто штампует странички, - вы ошиблись адресом. Я творю шедевры. Отсюда страх и сомнения, и перепады.
Он хлопнул рукой по новорожденной жемчужине на картине:
- Я делаю вот это – создаю Красоту! Могу ли я быть уверен в результате?!
Дон Филиппе позволил себе легкую улыбку и снова изменил тон: слова стали мягче, но горячее – капли воска со свечи на голое тело.
- Юноша, вы не забыли, с кем говорите? Уж не мне ли вы хотите рассказать, что такое искусство?.. Я знаю страх и сомнения, зависть и ревность, безнадегу и тоску, и еще массу ядовитого творческого гноя, до которого вы не доросли.
- Простите, аллен…
- Но все это неважно! Всем плевать, сколько истерик ты закатил, сколько ночей не спал и сколько крови выжал из самого себя. Важно одно: взял ноту – или нет? Только это ценно! Остальное – дерьмо на лопате. Написал книгу – или нет? Вот весь выбор, маэстро.
- Я… постараюсь.
- Вы напишете. И все будет прекрасно: ни угроз, ни нищеты, ни дрянных статей в газетах, никаких сильных врагов, никакой разрушенной карьеры. Сотворите шедевр – и восстанете из пепла!
После паузы дон Филиппе тихо добавил:
- Либо не сотворите.
Альваро кивнул:
- Я напишу.
Аллен усмехнулся:
- Рад это слышать.
И тут же двинулся к следующей картине:
- Кажется, это Ай-Хинар. Да, он самый, только в образе безумца. К слову о безумцах, маэстро: вы знаете историю этих картин? Художник вдохновлялся творчеством Лиесса ван Хальма – философа и писателя. “Философия ужаса” - его последняя и лучшая книга – осталась недописана. Знаете, почему? При работе над нею ван Хальм сошел с ума.
* * *
Среди многих библиотек, книжных лавок, читательских клубов и прочих литературных заведений Лаэрты Альваро да Силва выделял два: кафе Малены и магазин Хосе Фларбо. В кафе Малены его влекло желание повидать хозяйку и загладить впечатление, оставленное при последней встрече. Зато подвальчик Фларбо находился около академии Искусств, куда держал путь Альваро. Кроме того, заведение Малены – всего лишь кафе, пусть и книжное, а магазин Фларбо славится богатым ассортиментом. Странная недописанная книжонка иностранного философа скорей найдется у Фларбо.
За полчаса до лекции об антагонисте Альваро да Силва спустился в уютный подвальчик, звякнул дверным колокольцем и с порога заявил:
- Доброго дня, сеньор Хосе! Пришел ваш главный источник дохода!
Пожилой и весьма улыбчивый очкарик Фларбо вышел ему навстречу.
- Маэстро, если ваша рука тянется к флагу первенства книжных продаж, то я вынужден стукнуть ее линейкой. Вы – третий, Альваро. Два автора обошли вас с изрядным отрывом.
- Кто посмел?! - возмутился да Силва. - Каких выскочек я должен поставить на место?
- О, вы можете обогнать их, но способ вряд ли вам понравится: нужно свихнуться либо умереть. Лидируют в продажах мемуары полковника эль Камеды, трагически погибшего на дуэли. Второе место занимает “Философия ужаса” Лиесса ван Хальма, потерявшего рассудок. Ну, а вы, маэстро, лежите у их ног.
Фларбо показал стеллаж нашумевших новинок: он выглядел в строгом согласии с описанием. Стеллаж украшала фигура любознательной девушки в очках. На уровне глаз она держала полку с опусом мертвого солдафона; левою рукой прижимала к груди труды чокнутого иностранца; а блестящие романы гениального Флореса да Силвы лежали стопочкой на чемодане у ее коленей.
- Гм… Сеньор Хосе, не знаете ли вы способа разместить мои книги еще более унизительно? Может быть, установить полку в уборной?..
Фларбо расплылся в улыбке:
- Она там есть! Правда, не для продаж, а для чтения в минуты тягот и облегчений. И, кстати, вчера кто-то из читателей занес туда ваш первый роман. Лично я счел бы это за комплимент.
- Я поговорю с издательством, чтобы оно призвало вас к порядку.
- Ха-ха, маэстро, ничего не выйдет! Я уже исполнил требования издательства. Мне было сказано – цитирую: “Поставьте эль Камеду на уровне глаз, а да Силву – так, чтоб на него натыкались”. Признайте: сложно не наткнуться на чемодан, стоящий под ногами!
Альваро понял бесполезность спора и махнул рукой.
- Ладно, старый ворчун…
- Ха-ха! Скорее, старый смешун. С вашего позволения, собака-улыбака.
Фларбо был весьма заразителен, да Силва не смог не улыбнуться.
- Будь по вашему. Расскажите мне про этого ван Хальма. Кто он и чем знаменит?
- Имеете в виду: чем он лучше вас, и как его обогнать?
- Нет, мне правда интересна его книга. Вчера я был на выставке картин…
- Хах, галерея Элисте… Знаю-знаю, блестящая экспозиция. Она передает и атмосферу книги, и главные мысли. Художник будто заглянул в голову ван Хальму.
Альваро взял с полки “Философию ужаса”. Строгое оформление без иллюстраций, на первой странице – предупреждение о том, что книга издается неоконченной.
- Что в ней, сеньор Хосе?
- А что вы хотите найти?
Таков был фирменный вопрос Фларбо: он никогда не продавал книгу, не выяснив заранее, чего хочет читатель. Если книга не отвечала желанию, Фларбо отказывал в продаже, даже если читатель настаивал. Так что вопрос был своего рода тестом, и да Силве следовало подумать.
- Вчера на выставке я беседовал с умным человеком. Очень успешным и знаменитым, предметом моего восхищения. Мы немного повздорили, он сказал мне ряд неприятных вещей… хотя, пожалуй, правдивых. А потом, чтобы сгладить конфликт, поведал о книге ван Хальма. Возможно, он сказал просто так, лишь бы сменить тему. Но мне показалось, он вложил смысл: дескать, прочти “Философию ужаса” - узнаешь нечто важное. Вот потому я пришел.
- Два эскудо, маэстро. Купите – и узнаете важное. В книге оно есть.
- Но что конкретно?
- Помните, как я называю того, кто рассказывает сюжет наперед?
- Палач удовольствия.
- Вот именно!
- Тогда расскажите про самого иностранца. Что с ним приключилось? Почему книга не окончена?
Фларбо снял и протер очки. Он всегда так делал, готовясь к серьезной теме.
- Садитесь, маэстро.
Альваро устроился в кресле между насыпью любовных романов и хмурой стеной жизнеописаний. Хозяин уселся на лесенку для работы с верхними полками.
- Прежде всего, маэстро, вы ошибочно зовете ван Хальма чужеземцем. Конечно, он родился в Мергане – фамилия говорит сама за себя. Но целых двадцать лет назад Лиесс ван Хальм получил приглашение от нашей академии Наук, и с тех пор живет и работает в Каталии. Он настолько овладел языком, что излагает мысли не хуже первого спорщика Палаты Слова. Также он приобрел поместье в Селезии, где жил и трудился. В Селезии, маэстро! В этом унылом краю руин и рисовых полей! Какой иностранец поселился бы там? Лишь тот, кто постиг каталийскую душу до самых глубин и убедился, что каталийская душа живет в Селезии!
- Я бы поспорил с этим, да не хочу отвлекать.
- Вот и не отвлекайте. Итак, ван Хальм жил в селезском поместье и размышлял о запредельном. Что такое ужас, маэстро? Ужас – это выход за край. Есть структурированный, известный нам мир порядка. За его пределами царит Хаос. Настоящий кошмар увидит тот, кто выглянет туда.
- Это ясно и без ван Хальма.
- Конечно. А вот его вклад: развитие – это тоже шаг за край! Покорение новых земель и новых знаний всегда требует расширения границ. Нужно шагнуть туда, где доселе правил только хаос, исследовать кусочек и сказать: “Теперь эта территория – моя!” Ужас и развитие идут рука об руку. Одно невозможно без другого, словно лики Элиги. Можно сказать даже больше: ужас указывает путь к развитию! Дорога, которая нас пугает, - именно та, которую нужно пройти.
- И куда же привела ван Хальма эта дорога?
Хосе Фларбо вновь протер очки.
- Увы, прямо в бездну. Однажды он разогнал всех слуг, заперся в поместье и перестал отвечать на письма. Один влиятельный человек обеспокоился и приехал к нему в гости, но не смог войти. Осмотрев поместье снаружи, он ощутил тревогу и пригласил доктора. Вместе они выломали дверь, обыскали здание и нашли Лиесса ван Хальма. Философ сидел в своем кабинете, напоминая скелет. Он весил вдвое меньше взрослого мужчины, одежда висела на нем, как на кресте. В углу комнаты гнили кучи испражнений… Ван Хальм два месяца не выходил из кабинета! Ел только то, что смог найти внутри: шторы, корешки книг, подметки с туфель…
Голос Фларбо зловеще притих, оттеняя ужас безумия. И тем более нелепо прозвенел колокольчик на двери. Альваро выругался:
- Тьфу! Кого принесли черти?
- Любителя книг, маэстро. Кого же еще!
Фларбо отправился встречать покупателя, а Альваро так и сидел с книгой в руках. Рассказ его впечатлил. Страшно вышло с философом, даже расхотелось завидовать его успеху. Сам себя заморил голодом – поверить сложно!..
Тем временем из прихожей звучали голоса:
- Ха-ха, сеньора, идите прямо – на них и наткнетесь!
- Прямо-таки наткнусь?.. - Звук шагов, стук удара. - Ой…
- Я же говорил. Да Силва размещен так, что невозможно пройти мимо.
Альваро навострил уши. Эта дама пришла за его книгой?..
- Чего угодно вашей душе? - Фларбо задал традиционный вопрос.
Дама ответила быстро, но вдумчиво:
- Моя подруга обожает романы да Силвы. Я спросила: “За что?” - и получила ответ: “Это коллекция женских подвигов и гениальных мужчин”. Я усомнилась в ее словах. Редкий литератор способен описать мужчину умнее себя, а тем более – подвиг, совершенный женщиной.
- Но подруга убедила вас?
- Нет, она обиделась так, будто я посягнула на святое. И вот я здесь, чтобы развенчать подвиги, совершенные героинями Флореса, и уличить в глупости всех его мужских персонажей.
- Ха-ха. Сеньора любит споры?
- Ужасно устала от них. Избегаю, как только могу. Но если уж спор мне навязан, выиграть – дело чести.
Тут Альваро ощутил симпатию к этой даме, а точнее - к ее голосу. Он был мягким, грудным, бархатистым – весьма женственным, надо признать. И этим вот чарующим голосом произносились логичные, полные иронии реплики. Дама была не только женственна, а и умна.
Альваро вышел из укрытия и сказал:
- Сеньора, простите мое вмешательство. Хочу только пожелать вам победы в споре.
Пару секунд, пока дама приглядывалась к нему, Альваро употребил, чтобы рассмотреть ее.
Дама была несколько старше его лет. Одета строго - серое платье в пол, черный шарф, черная же шляпка. Однако лицо… Ее черты, не столь уж правильные, носили тень загадочных далеких берегов и отблеск солнца, заходящего над океаном. Ее губы были худы, но чутки, готовы отразить тончайшую иронию. Ее карие глаза таили в глубинах и печаль, и острый ум, и страсть.
- Доброго дня, маэстро, - сказала дама. - Вы хорошо знакомы с работами коллеги?
Альваро оценил цепкость ее взгляда. За две секунды наблюдения выяснила и его ранг, и профессию – стало быть, заметила не только браслет, а и мозоль от пера на среднем пальце. Впрочем, главного она не поняла, да и не могла понять: ведь дама не знала да Силву в лицо.
- Я читал их, сеньора, и нашел дешевыми книжонками.
Она повела бровью:
- Отчего же так?
- В книгах да Силвы мужчины умны, а женщины храбры лишь благодаря содействию автора. Например, одна сеньорита попадает в плен к врагу и ничего не боится. Она говорит: “Делайте что угодно, хоть убейте – я не предам свою семью!” Враги ее не убивают, поскольку на то есть политический расчет. Но девица-то не могла знать, каковы расчеты врагов! Выходит так, будто автор лично заглянул к ней в клетку и сказал: “Не бойся, тебя не тронут”.
- А может, она действительно бесстрашна? Или вы, маэстро, не верите в женскую отвагу?
- Сеньора, смелые женщины – столь же прекрасное творение богов, как умные мужчины. Только в книгах да Силвы они описаны скверно. Вот вам другой пример. Персонаж по прозвищу Коршун – он сыщик – осматривает тело жертвы и говорит: “Убийц было двое, приехали с юга в темной карете, запряженной парой лошадей, задушили жертву удавкой и забрали черновик газеты”. Читатель не может вычислить ничего подобного из описания трупа. Он делает вывод: Коршун так умен! Но нет, автор просто впоследствии подстроил портреты убийц под выводы сыщика.
Дама улыбнулась:
- Я не столь проницательна, как Коршун. Буду рада пояснениям.
По тонкости ее усмешки Альваро догадался: все она поняла. Просто заметила, как ему нравится говорить, и дает повод насладиться. Он распушил хвост:
- Чтобы было яснее, возьму за пример нас с вами. Положим, я сейчас заявлю: “Сеньора, ваши изящные черные брови говорят мне, что вы рождены на Соланте, а подвижность ваших губ выдает богатый опыт выступления в суде”. И еще скажу: “Вы прячете семейный браслет под рукавом, но из того, как он проступает сквозь ткань, я заключаю: ровно десять лет вы в разводе с мужем-тираном”. Это же полная глупость! Мои выводы не имеют реальных оснований! Но если потом волею автора окажется, что все так и есть, - читатель воскликнет: “О, этот герой просто гениален!”
Дама ответила, явно наслаждаясь беседой:
- Я сделаю вывод, не освященный автором: Альваро да Силва – ловкий трюкач, и вы ему завидуете. Пока вы идете тернистым путем правды, он хитрит и добивается успеха.
- Как всякий честный персонаж, лишенный подсказок автора, вы попали впросак. Да Силва не только пишет дрянные книги – он к тому же одинок и лишен женского общества. Вероятно, это он завидует мне, отнюдь не наоборот.
Хосе Фларбо откашлялся:
- По правилам моего магазина, флиртовать позволено только тем, кто уже приобрел товар.
Пара покупателей пришла в замешательство. Дама, конечно, ожидала, что маэстро первым оплатит право на флирт. Она даже выказала нетерпение легким движением брови, однако Альваро не имел денег на покупку! К счастью, он нашел выход:
- Сеньор Хосе, запишите “Философию ужаса” на мой счет.
Дама, больше не медля, вынула из сумочки кошелек:
- А мне – первый роман да Силвы.
Фларбо рассчитал ее, а писателю сказал:
- Простите, маэстро: в последний раз отпускаю без денег. Надеюсь, к следующему разу вам все-таки заплатят за лекции.
Альваро хлопнул себя по лбу:
- О, Древние! Я все думал: откуда чувство, будто куда-то опаздываю? Лекция, конечно!
Дама оживилась:
- Вы читаете лекции о литературе? Можно мне посетить одну?
Альваро позвал бы ее прямо сейчас, но в голову пришла идея получше:
- С удовольствием пришлю вам приглашение. Не назовете ли ваш адрес?
Она взяла у него “Философию ужаса”. Не попросила, а протянула руку и взяла. Глядя ему в глаза, словно испытывая прочность границы: хочу брать, что пожелаю - как вам это, маэстро?
Раскрыла книгу и написала на форзаце адрес, а также время: послезавтра, семь пополудни. Своего имени она не указала.
Альваро ответил тою же монетой:
- До скорой встречи, незнакомка.
Небрежным жестом вынул книгу из ее рук и ушел, так и не назвавшись.
В пять часов субботнего дня Дитрих подъехал ко входу гостиницы “Астория” и стал свидетелем действа, которое с полным основанием можно назвать кутерьмой. Десяток слуг – как гостиничных, так и личных – выносили во двор саквояжи, котомки, обувные и шляпные коробки, клетку с котом, и пытались уложить все в два конных экипажа. Это были ажурные прогулочные коляски явно неподходящего размера. Бесчисленный багаж не желал ехать в тесноте и вываливался на мостовую. Кучеры щедро одаривали слуг советами, которые лишь запутывали дело. Кот вертелся в клетке и мяукал. За всем этим хаосом следил, недовольно встопорщив усы, князь Владислав Ленц.
Его сиятельство приветствовал Дитриха кратко, но уважительно:
- Доброго дня, сударь. Рад видеть. Ольха уже собралась.
Не вполне подтверждая его слова, девушка выбежала во двор в одной туфле. Вторую она держала в руке и яростно трясла, от колебаний дамская сумочка падала с плеча, и Ольха ловила ее локтем.
- Ах, Дитрих! Как хорошо, что вы приехали! Я была в нетерпении.
Она протянула для приветствия руку с туфлей. Он не понял, что с нею делать, и сконфуженно выдавил:
- Д-доброго дня, сударыня...
- Ну, поехали же! Куда мне садиться?
Поручик глянул на коляски, переполненные кладью. В них не хватало места не то что Дитриху с Ольхой, а даже коту! Хотя кот, надо признать, был весьма упитанным.
- Амм... сударыня, боюсь...
- Нет, нет, вы неверно поняли! Мы переезжаем к баронессе Эльзе. Мы - то есть, не вы, а князь и я, и слуги. Она настояла, чтобы мы жили у нее. Дядя со слугами и багажом отправляется в дом баронессы, а мы с вами – к Катрине, как и планировалось!
- Амм... планировалось так?..
- Конечно же! Вы все забыли! - Ольха погрозила ему туфлей. - Ну, где ваш экипаж?
Дитрих кивнул в сторону своей двуколки, Ольха немедленно вскочила на сиденье и уже оттуда попрощалась:
- Всего доброго, князь!
Его сиятельство кивнул племяннице, затем пожал руку Дитриху и строго сказал:
- Сударь, вверяю вам сие ветреное дитя. Не потакайте ее прихотям. Из дома министра доставьте Ольху прямо к баронессе. Никаких иных увеселений.
Явно Дитрих ослышался: с какой стати им ехать в министерство, и с каких пор визит туда числится забавой? Но он не стал злить князя уточнениями:
- Слушаюсь, ваше сиятельство. Можете на меня положиться.
- Верю в это. Всего доброго, сударь.
Дитрих забрался в двуколку, Ольха сама назвала адрес ездовым камням, и экипаж покатил прочь от “Астории”. Девушка принялась потрясать туфлей, словно северный дикарь – охотничьим копьем.
- Камушек...
- Вы так стельку вытрясете. Позвольте мне.
Поручик взял у Ольхи туфельку и поискал пальцами внутри. Никакого камушка там не было.
- Он давно уже выпал.
- Вы уверены?
- Совершенно.
- Знаете, камушки в обуви очень коварны. Делают вид, будто выпали, а сами только и ждут, пока снова наденешь туфлю на ногу.
- Сударыня, амм... будьте добры, объясните: куда мы едем? Кто такая Катрина?
- Ах... Пожалуйста, не злитесь. Я собиралась вас предупредить и подстеречь около гостиницы, но суматоха помешала. Нет, не подстеречь, а... Какое есть другое слово? Когда девушка встречает мужчину с хорошей целью.
- Ради Сеятеля, объясните уже!
Ольха посмотрела ему в глаза с самым невинным видом:
- Катрина – ваша сестра.
- Что?!
- Только не серчайте! Собственно, не сестра, а всего лишь кузина. Но вы очень дружны, поскольку росли вместе. Катрина зовет вас братиком.
- Эээ... боюсь даже спросить: кто же она, моя новоявленная сестричка?
- Ну, право, и вопросы! Как можно забыть фамилию собственной кузины? Катрина фон Эйринг, разумеется!
Дитрих чуть не выпал из двуколки.
- Катрина фон Эйринг... из тех самых Эйрингов?! В честь которых назван город?!
- Конечно, ведь город – их фамильное владение. Только вы с Катриной – из боковой ветви рода, потому сдружились. И напоминаю: Катрина терпеть не может, когда говорят “те самые”.
Поручик понял, что никогда ни в чем не разберется, если не возьмет полный контроль над ситуацией. Он подобрался и отчеканил командным тоном:
- Сударыня, во-первых: наденьте туфлю.
Ольха обулась.
- Во-вторых, немедленно доложите ситуацию по форме и во всех деталях.
- Слушаюсь... - ответила она и пустилась в рассказ.
Князь Владислав Ленц выглядит благородным и бесхитростным воякой, однако внешность обманчива: он более дальновиден, чем может показаться. Еще за годы до войны с Дангаром он понял, что войне – быть, и что Олландия проиграет. Империя кайзера – огромна и монолитна, дангарские армии управляются единой могучей рукой. А гонористые олландские князья без конца соперничают друг с другом, их войска раздроблены, действия - не согласованы. С этим осознанием Владислав Ленц начал готовиться не только к войне, а и к поражению. Он пытался убедить олландских дворян объединить дружины, выстроить вертикаль командования, провести общие учения. Но в то же время посетил Хофштадт и наладил общение с несколькими знатными орлами, в числе коих были знакомые Дитриху граф фон Вархайт и баронесса Эльза. Дангарская знать принимала князя как своего, ведь в его жилах тоже текла голубая кровь. Но все советовали князю: если он действительно хочет упрочить дружбу с Дангаром – нужно породниться с хорошим орлиным семейством. Сам князь Ленц давно уже был женат, два его сына – тоже, третий посвятил себя служению богу. Единственным ресурсом для династического брака осталась его племянница и воспитанница Ольха, в ту пору еще совсем юная. Владислав Ленц привез ее в Хофштадт и устроил в весьма престижный пансион благородных девиц имени святой Аделии. Князь считал – и вполне обоснованно – что придворная знать частенько присматривает себе невест среди выпускниц.
Однако Ольха была слишком юна и наивна. Князь не рискнул давать ей указания по мужской части, а напротив, строго велел: “Учись старательно, не думай о глупостях!” Простодушная девушка так и поступила. Пять лет пансиона она посвятила изучению дангарского языка, естественных наук, придворного этикета, литературы, поэзии – словом, чего угодно, кроме соблазнения мужчин. Окажись она в университете Лаэрты, где парни посещают занятия наряду с девицами, все сложилось бы иначе. Но в консервативном Дангаре девушки обучаются отдельно. Ольха жила в пансионе и видела парней так редко, что даже ощущала страх перед этими диковинными существами. Зато она приобрела подругу.
Студентки святой Аделии жили в комнатах по две. Соседкой Ольхи оказалась голубоглазая блондинка. Если б Ольха сразу узнала, что это Катрина фон Эйринг из Тех Самых Эйрингов, наверное, отношения вышли бы другими. Но при первой встрече блондинка представилась просто:
- Здравствуй. Я Катрина.
Ольха ответила:
- Ой... Я Ольха Ленц, и где-то здесь я потеряла серьгу. Не поможешь найти?
Они перерыли целую комнату, включая перины, полки для обуви и коврики на полу. Серьга все время висела на рукаве Ольхи, зацепившись за кружевную манжету. Когда это обнаружилось, Ольха смутилась так восхитительно, что Катрина заявила:
- Ты будешь моей лучшей подругой. Я настаиваю и не приму возражений.
Только потом Ольха узнала фамилию и титул Катрины, но к тому времени уже не представляла свою жизнь без дружбы с нею.
Пролетели пять лет учебы, свершился выпускной бал. Ни много, ни мало – в Шлисселе, в кайзеровском дворце! Катрина купалась во внимании и не знала отбоя от кавалеров. Ольха пряталась от страшных мужчин, пытаясь слиться с портьерой. Потом она уехала домой в Лацень, где гордо сообщила князю Владиславу:
- Дядя, я окончила учебу с отличием и не познакомилась ни с одним парнем!
- Идиотка... - пробурчал в седые усы князь.
А вот Катрина сделала правильный выбор. Вернее сказать, выбор сделали ее родители: граф Людвиг фон Лурд, впечатленный красотою Катрины, посватался к ней - и родители сразу приняли передложение. По самой скромной мерке, графу исполнилось пятьдесят лет. Зато он служил товарищем министра иностранных дел, а поскольку сам министр частенько бывал в разъездах, то граф фон Лурд практически руководил министерством. Узнав об этом браке, князь Владислав неделю не разговаривал с Ольхой. Мелкая дуреха была бы на месте Катрины, если б хоть чуточку постаралась. Товарищ министра, знаток внешней политики Дангара! Для целей князя – просто лучше не придумаешь!..
Прошло три года после пансиона. Подруги поддерживали общение, часто переписывались. Ольха скучала по Катрине и очень ждала новой встречи. Едва приехала в Хофштадт, сразу получила от Катрины приглашение в гости. Но тут возникло препятствие. Князь Владислав не желал видеть Катрину: она напоминала о провале его плана. Отпустить одну Ольху он тоже не мог: неприлично, чтобы девушка на выданье сама ездила по гостям. Нужен был провожатый – а где его взять, если Ольха так и не завела знакомств в Хофштадте? И вот за столом у баронессы во время конфликта артиллерийский поручик вступился за князя с племянницей. Князь одобрил:
- Какой достойный юноша.
Ольху осенила идея:
- Дядя, знаешь ли ты, кто это? Дитрих, кузен моей Катрины!
- Дитрих фон Эйринг? Из тех самых?
- Да, только из боковой ветви рода.
- Отчего он так скромно одет?
- Дитрих вообще скромен. Он считает: богатство не украшает мужчину, лишь ум и отвага. Потому носит не парчу, а простой мундир артиллериста.
- Похвально.
- Дядя, раз уж Дитрих здесь, можно я попрошу его сопроводить меня к Катрине?..
Вот так поручик фон Дорт превратился в отпрыска старинного рода Эйрингов и стал провожатым Ольхи на этот вечер.
Тем временем двуколка пересекла Вунду, в которой уже журчала осенняя вода, проехала сквозь арку Порохового бастиона, взобралась по Дворцовому спуску и въехала в Шлиссель. По левую руку потянулась кованая ограда камер-юнкерского училища, справа воздвиглось белокаменное здание какого-то ведомства.
- Погодите, сударыня... амм... выходит, мы едем к министру?!
- К товарищу министра, - поправила Ольха. - И мы уже приехали. В конце колоннады сверните направо, остановите у флигеля.
Еще не опомнившись от услышанного, Дитрих расплатился с ездовыми, а Ольха подбежала к дверям и постучала. Открыл слуга, но почти сразу навстречу гостям вышла хозяйка дома. То была высокая, стройная светловолосая орлица – краса дангарской крови. Странные, слишком широко посаженные глаза несколько портили ее, зато делали внешность запоминающейся.
Та самая Эйринг раскрыла объятия, и Ольха расцеловала ее в обе щеки. Потом Катрина обратила внимание и на Дитриха:
- Здравствуй, милый братец! Как давно не виделись!
Дитрих закашлялся.
- Кх-кх... амм... здравствуйте, сударыня...
- Пф, что за глупости! Мы давным-давно на “ты” - с того дня, как я облила твой букварь чернилом.
- Ээ... ну... здравствуй. Рад видеть... тебя.
Катрина увлекла гостей в дом.
- Я очень скучала по вам обоим - даже не знаю, по кому больше! Но муж сейчас дома, потому произойдет неизбежное: дорогой братик, нас с тобой разлучат.
- Амм... в каком смысле?
- Ну, Дитрих, я же тебе столько писала о муже, а ты все забыл. Людвиг обожает беседовать на мужские темы. Он изгонит нас с Ольхой, а тебя пригласит в кабинет и подвергнет беседе.
- Мне страшно, - сознался поручик.
- Ты что-нибудь знаешь о внешней политике империи?
- Амм... знаю, с какой стороны заряжать пушку. Больше ничего.
- Вот и прекрасно, ты приведешь Людвига в восторг. Главное – слушай и не перебивай. Да, еще: если предложит шнапсу – откажись, потребуй валисьян.
Тем временем они уже куда-то поднимались, туфельки Катрины стучали по ступеням. Сконфуженный Дитрих почти ничего не видел вокруг, только панели темного дерева, бронзовые канделябры да портреты на стенах. Но и этого хватило для осознания: он – в Шлисселе, в графском доме, и вот-вот очутится на приеме у министра!
- Сестра, пожалуйста, постой! Дай сказать!
- Да, дорогой, слушаю.
- Амм... Я буду говорить с министром?!
- Нет, конечно, ты снова напутал. Людвиг – товарищ министра.
- Хрен редьки не слаще! Ты... вы обе... могли бы хоть предупредить! Я должен был одеться получше, подготовиться к беседе, почитать газеты, разобраться в политике. А так, с бухты-барахты... я произведу ужасное впечатление!
Фон Эйринг рассмеялась.
- Братец, услышь меня. Ты произведешь на мужа самое лучшее впечатление, если не будешь разбираться ни в чем. С уверенным видом говори любую глупость, и Людвиг только обрадуется возможности тебя надоумить.
- Но он же сочтет меня дураком!
- Милый мой, Людвиг считает дураками абсолютно всех, кроме его величества. Не робей, помни про валисьян. А когда подадут ужин, мы придем к тебе на помощь.
С этими словами Катрина распахнула двери гостиной.
Граф Людвиг фон Лурд сидел в кресле с газетой в одной руке и бокалом в другой. По его виду невозможно было понять: он совсем не ожидал гостей или, напротив, тщательно готовился к их визиту. На графе была белая рубашка с галстуком-бабочкой и идеально выглаженные брюки, а поверх этого – домашний бордовый халат. Бокал столь же гармонично вливался в его ладонь, как сам граф – в кожаное кресло.
- Доброго здоровья, господа! Рад, очень рад! Позвольте ручку, княжна.
Граф не поднялся из кресла, и Ольхе пришлось подойти самой, чтобы дать руку для поцелуя. Дитрих отрекомендовался:
- Честь имею, поручик Дитрих фон д... Эйринг.
- Наслышан, наслышан. Служили, воевали. Благородство и отвага... Вы голодны?
- Никак нет.
- Катрина, золотце, будь добра, распорядись об ужине. Скажи, чтобы готовили без спешки, поручик еще не голоден.
- Так и сделаю, любимый.
- Барышни, пожалуй, вам будет лучше пошептаться наедине. Наша с поручиком беседа не подходит для женских ушей.
- Конечно, любимый.
Ольха поклонилась графу, и Катрина тут же увела ее прочь. Фон Лурд предложил Дитриху:
- Перейдем в мой кабинет. Это более подходящее место.
Кабинет содержал необходимые для него предметы мебели: письменный стол со стулом, секретер для бумаг и большую политическую карту. Но все это стыдливо жалось к дальней стене, а видовое место занимали два кресла, журнальный столик и дивной красоты бар, выполненный в форме материка. Видимо, напитки располагались согласно странам производства.
Граф усадил Дитриха в кресло и осведомился:
- Как ваша служба?
Дитрих не знал, что наплела Катрина о делах “братца”, потому отбылся общими фразами: дескать, рад служить отечеству и кайзеру, когти остры, а руки крепки.
- Прекрасно, прекрасно... - ответил граф таким тоном, будто ответ вовсе не зависел от слов гостя. - А как давно вы знаете мою супругу?
Дитрих использовал крохи, полученные от Катрины:
- Ну, ваша милость, мы же росли вместе. Оба из боковой ветви фон Эйрингов, это нас сблизило. Знаете, товарищи по несчастью. Катрина была очень подвижной девочкой. Однажды так заигралась, что залила чернилом весь мой букварь.
- Да, ей свойственно подобное... Какой шнапс вы пьете? Надо полагать, эйрингский красный?
- Ваша милость, я предпочел бы валисьян.
Граф кивнул с уважением:
- Отменный выбор. Какой именно валисьян вам по вкусу?
- Амм... десятилетний, - Дитрих пальнул наугад.
- Виноват, не имею. Могу предложить лишь двенадцать лет.
- Буду благодарен.
Фон Лурд взял бутылку с полочки, соответствующей Мергане, и наполнил два пузатых бокала.
- Ваше здоровье.
Валисьян оказался благородным крепким напитком с оттенком аромата дуба.
- Ваше здоровье, граф.
- Итак, поручик, ваше мнение: что будет дальше?
- Амм... девушки пообщаются, наступит ужин...
- Нет, увольте, - фон Лурд скривился. - Я говорю о войне. Чем она окончится?
- Конечно, нашей победой.
- Это ясно, но потом? Мы выйдем к границам Каталии – и что?
- Амм... видимо, начнем войну с Каталией...
Граф насупился:
- Поручик, вы совсем не даете себе труда. Проявите уважение ко мне и хоть немного задумайтесь над ответом.
Поручик честно напряг мысли, но он действительно не имел никакого понятия об отношениях между Хофштадтом и Лаэртой. Все, что смог вспомнить, – речи купца-миллионщика после рыбалки:
- Мы станем соседями, проложим рельсы и начнем активную торговлю. Товарообмен с Каталией – ключ к богатству.
Фон Лурд улыбнулся:
- О, это хорошая мысль! Только, простите, я не согласен с нею. Видите ли, поручик, каталийцы повсеместно применяют паровые станки и производят массу товара. Они уже завершили переход от сил воды и ветра к силе пара, а мы лишь начинаем его. Каталийская продукция – дешевая и качественная - заполонит наш рынок, вытеснив наши собственные товары. Наши фабриканты разорятся, а Дангар станет сырьевым придатком Лаэрты. Это можно было бы парировать высокими пошлинами на каталийские товары, но Лаэрта не признает пошлин как таковых. Каталия готова торговать лишь обоюдно беспошлинно.
Дитрих хлебнул валисьяна в попытке угнаться за графской мыслью.
- Виноват, не понимаю. Вы не одобряете ни войну, ни мир с Каталией?
- Ха-ха. Поручик, я не одобряю самого хода вашей мысли. Следует думать не о войне, и не о мире, а о более глобальных вещах: мировой политике. Война и мир – всего лишь инструменты политики, и ничего более. Вот скажите мне: что такое Каталия?
- Болтуны? Люди слова?
- Это поверхность, мишура. А что в глубине?
- Разные эсферы?
- Это важнее, но попробуем копнуть еще глубже. Кем является Каталия для нас?
- Стратегическим соперником?
- Сударь, соперники и союзники - это ситуативные понятия. А осознаете ли вы текущую ситуацию?
Дитрих лишь развел руками.
- Еще валисьяна, поручик?
Дитрих согласился. От волнения он уже опустошил бокал, в то время как граф пил крохотными глотками.
- Лет двадцать назад я был сравнительно молод и по наивности верил, что дело дипломата – метаться по миру. Ох, и много стран исколесил, прежде чем покончить с этой глупостью. Я объездил весь Муарис – какая силища! Целый материк под властью единого бога! Он раздроблен на отдельные эмираты, которые часто враждуют меж собой. Но общая вера позволяет им в час нужды сплотиться и действовать сообща. А если учесть просторы их земель и численность населения, муары – грозная мощь.
Граф бросил взгляд на карту, куда Муарис даже не вмещался целиком и обрывался где-то на трети. Потом указал на море Мириам, омывающее северный берег Муариса. Морскую синь покрывала густая россыпь островов.
- Бывал я и на Соланте. Это малый клочок земли посреди моря, окруженный рифами и опасными течениями. В сравнении с Муарисом он едва заметен, однако... Тринадцать лет назад Каталия заключила с Солантой союзный договор. И представляете: день подписания этого документа считается праздником в обеих странах. Как вы думаете, почему? Что за прок каталийцам от этого островка?
Дитрих вспомнил советы “сестры” и попробовал сказать глупость:
- Ну, каталийские сеньоры любят смуглых солантиечек.
- Ха-ха-ха, прелестно! Совершенно точный аргумент, но я добавлю еще один. Как вы ранее заметили, Каталия состоит из одиннадцати эсфер. Больше всего проблем другим странам причиняет эсфера Тени. Пиратские шхуны рыщут по морям, как голодные волки. Ежеденевно торговые суда становятся их добычей. Любые суда: муарийские, мерганские, олландские, наши. Пираты делают лишь одно исключение: не атакуют те корабли, которые идут в Каталию либо из нее. Иными словами: рискована всякая морская торговля, кроме торговли с Лаэртой.
- И что же? Солантийки отвлекли на себя каталийских пиратов?
- Почти. Соланта издавна была союзницей муаров, а те всегда враждовали с Каталией. Соланту окружают коварные рифы и течения, без знающего лоцмана к ней почти невозможно подобраться. Итак, Соланта была неприступной крепостью посреди моря – враждебной для каталийцев и дружественной для темнокожих. Сложно придумать лучшую операционную базу для флота! Спасаясь от пиратов, муарийские торговцы всегда могли спрятаться на Соланте. А боевые корабли запасались там водой и порохом, чтобы выйти на охоту. В радиусе трехсот морских миль от Соланты муары имели над болтунами решающее преимущество.
- Но потом...
- Да-да, поручик, потом кое-что случилось. Одна-единственная пиратская шхуна смогла найти путь среди рифов и мелей. Под покровом ночи пираты приблизились к берегам Соланты, спустили шлюпки и захватили береговой форт. Затем развернули все пушки, нацелили на дворец солантийского дожа – и предложили вести переговоры. Дож, видимо, обмочил кальсоны от страха – да и можно понять: одно суденышко проткнуло его систему обороны! А что было бы, если б пожаловал весь каталийский флот!.. Так что дож оказался в тот день весьма сговорчив. А корсарам хватило ума пощадить его гордость. Они не стали требовать дань или выкуп – это унизило бы дожа и побудило к мести. Пираты предложили очень мягкий договор: отныне дож позволяет каталийцам закупать на Соланте летучее сырье (а прежде – не позволял).
- Деревья бранте! - воскликнул Дитрих. - На Соланте они растут?!
- Да, имеется там роща-другая. Ну, и дож решил: беды не будет, если продать немного болтунам. А в договоре присутствовал еще один пункт: каталийскому флоту, в том числе и военному, разрешено заходить в солантийские порты. Разумеется, лишь под мирным флагом, с зачехленными орудиями, в сопровождении местного лоцмана – словом, дружелюбно донельзя. Но, так или иначе, Соланта стала базой не только для муаров, а и для болтунов. И этот груз качнул чашу весов. Раньше темнокожие с трудом, но доминировали в море Мириам, теперь их владычество миновало. Нигде – даже у берега родного континента! - муары больше не знали покоя от пиратов. Их морская торговля познала худые времена... за исключением торговли с Каталией – ведь ее-то корсары не трогали. Год за годом маршруты из Муариса в Дангар захиревали, а маршруты в Лаэрту расцветали. И вдруг выяснилось, что темнокожие с болтунами – отличные экономические партнеры. Муарийский шелк – для каталийских швейных машин; паровозы “итурбе-клементо” - для путей, которые султан прокладывает через пустыню; высококачественная муарийская селитра – для отменных пушек из Бреги...
- А что же летучие деревья? - вмешался Дитрих.
- Поручик, погодите вы с ними! Да, Каталия сможет построить несколько самолетов, но это сущая мелочь! Другое важно: Лаэрта сростается с Муарисом! Мощнейшая торговля сделала союзников из тех, кто много веков был врагами!
- Значит... амм... полагаете, все-таки нужно напасть на Каталию? Подавить ее, пока не стала слишком сильной?
Фон Лурд затряс головой:
- Нет же, нет! Во имя господа, поручик, как вы слушали? Придется зайти с другого конца.
Он заново наполнил бокалы, и Дитрих на время утратил нить беседы. Когда снова смог сфокусировать внимание, граф говорил уже не о Соланте и каталийцах, а о его величестве кайзере Дангара.
- Император прекрасно понимает: доверять нельзя никому! Конечно, армия ему предана, но давайте разберемся: что такое армия? Офицерский корпус – это честные орлы, сила и доблесть. Но рядовые – это камни, а камни в большинстве своем – бывшие крестьяне. А кому они верны? Прежде всего, господу нашему Сеятелю, чью волю доносят до смертных священники. Церковь и ее патриарх влияют на умы камней ничуть не меньше, а то и больше, чем кайзер. Ну, а с третьей стороны: много ли навоюет армия без пороха, фузей и мундиров? Все это производится на заводах, которыми владеет новая знать. С кем из владык мира она близка? Сударь, не сомневайтесь: богачи обожают рыбалку. Любой, кому по карману чудо, охотно его покупает. И продавцы чудес – фишмайстеры – становятся желанными гостями в домах знати.
- О, да! - усмехнулся Дитрих, вспомнив, как мило шушукались баронесса и Йориксен.
- Итак, имеем следующую картину. Правитель – один, но центров влияния – три: император, патриарх и магнус. А коль вы так увлечены военным вопросом...
- Я ор-рел! Я рожден для войны!
- ...то попробуйте поразмыслить: как воспримут войну с болтунами все трое? Кайзер, магнус, патриарх – кому война на руку, а кому против шерсти?
- Пор-размыслить... - протянул Дитрих, болтая в бокале валисьян. Его количество уменьшалось подозрительно быстро.
В дверь постучали, раздался голос дворецкого:
- Ваша милость, ужин готов. Прикажете подавать?
Фон Лурд вздохнул:
- Подавай, раз готов. Прервал отличную беседу...
- Виноват, ваша милость. Не мог знать.
- Уж конечно, не мог... Умственный бездельник. Барышень позови, они проголодались.
Скоро хозяева и гости собрались за столом. Дитрих сел с Ольхой, напротив них – фон Лурд с женой. Поначалу повисло молчание, прерываемое лишь постукиваньем вилок. Подруги выглядели очень довольными и постоянно перемигивались, но продолжать свою беседу при мужчинах не решались. Граф расстраивался, что не смог окончить лекцию, но считал предмет слишком сложным для девичьих ушей. Он лишь позволил себе спросить у Ольхи:
- Сударыня, отчего князь Владислав не приехал в гости?
- Дядя просит прощения. С утра он испытал сильное недомогание и не нашел в себе сил.
- Верно ли, что он по-прежнему хочет стать наместником кайзера в Олландии?
- О, дядя слишком сдержан, чтобы настойчиво хотеть подобного. Но он не исключает себя из числа людей, коих считает достойными этого чина.
- Передайте князю: я не против обсудить с ним данный вопрос. Если женское общество его смущает, буду рад встретиться в мужском клубе.
Граф не нашел, что еще сказать, и погрузился в молчаливое поедание антрекота. Неловкая тишина погубила бы ужин – если б не Дитрих. Целых два часа он слушал лекцию фон Лурда, а сам не вымолвил и дюжины фраз. Желание высказаться переполняло поручика.
Он начал с нескольких армейских историй – наименее кровавых, дабы не испортить дамам аппетит. Успех был налицо: девушки розовели, граф ухмылялся. Тогда Дитрих описал рыбалку по любовным вопросам и весь прием у баронессы. Ольха смутилась, Катрина живо заинтересовалась, граф высмеял рыбалку:
- Господа, это так нелепо – пытаться выловить любовь из шёнбруна! Если вы испытываете любовь, то она у вас есть, а если не испытываете – зачем просить о ней? Бурные чувства только смущают разум и мешают работе.
Но граф явно оживился от возможности высказать это суждение. Дитрих ощутил себя на волне успеха, подкрепился валисьяном – и стал описывать свое детство с Катриной фон Эйринг. Их гувернеры были полными идиотами, Катрина и Дитрих издевались над ними, как могли, а по вечерам прятались в чулане и сочиняли проделки на завтра. Правда, Катрина была изрядной занозой. Иногда она не насыщалась гувернерами и принималась изводить самого Дитриха. Но ничего, он нашел на нее управу: затеял игру в прятки. Катрина убежала и спряталась, а он просто занялся своими делами. Сестра просидела на чердаке за печной трубой три часа прежде чем поняла, что никто ее не ищет. И за ту проделку с чернилами Дитрих тоже отомстил: засунул колючку под седло сестринского пони. Недо-жеребчик взбрыкнул, и сестрица улетела в большущую лужу. Вот вам и Та Самая Эйринг!
Ольха пришла в ужас от этих сочинений и принялась пинать Дитриха под столом. Зато Катрина веселилась от души. Включившись в игру, она тоже стала сочинять:
- Да-да-да, твой миг триумфа, братец. Но ты забыл рассказать, что было на следующий день. Проснулся, надел башмаки... Ольха, знаешь: он был ужасно болезненным! Просто шагу не мог ступить босиком, чтоб не простудиться. Так вот, милейший братик спросонья нашарил башмаки, надел – и больше не снял! Я так намазала их смолой, что нельзя было отлепить от ног! А у нас как раз урок фехтования. Учитель говорит: “Дитрих, что за дрянная обувь для боя?” Братец в ответ только: “Амм...”
- Амм... – начал ответ Дитрих, и все расхохотались.
- А еще, мой брат застенчив, как девица. У нас был домашний театр, однажды ему выпало играть самого магнуса гильдии фишмайстеров! Дитрих пришел ко мне жаловаться: “Сестра, я не смогу. Магнус – такая важная персона, я просто недостоин!” Я сказала: “Магнус не только важен, а и скрытен. Закутайся в плащ весь с головой, чтоб даже лица не видать. Так ты не будешь стесняться”. Дитрих: “А как же я выйду на сцену?” Я: “Бог подарил тебя сестру! Я тебя выведу”. И вот, в день спектакля он замотался, как мумия, и говорит: “Веди”. Я и вывела – только не на сцену, а в соседнюю комнату для слуг. Дитрих пять минут распинался перед камнями, прочел здоровенный монолог – лишь потом заметил!
- Амм... сестрица, отчего же не расскажешь, как ты в тот день пахла? Ваша милость, Катрина в детстве обожала парфюмы, вот только совсем в них не разбиралась. Тащила у матери что попало и брызгала на себя. Ну, я однажды взял пузырек и подменил парфюм альмагарским бонком. Сестрица надухалась, сыграла на сцене, а потом вышла к столу. Гости повели носами: нюх, нюх – пахнет крепким пойлом. Но праздник-то детский, на столе даже пива нет! Все смотрят на Катрину и шепчутся: “Ради господа, она что, напилась?.. Какой конфуз!” А сестра заметила – и только рада: “Правда, вам нравится мой запах? Я ради вас постаралась!”
Граф и Ольха покатывались со смеху. Но потом фон Лурд спохватился:
- Гм... Это все весьма забавно, но ваши детские шалости замусоривают мой мыслительный фон. С позволения, откланяюсь и пойду разбирать корреспонденцию.
Дитриху ничего не оставалось, как тоже встать из-за стола:
- Ваша милость, благодарю за прием. Был несказанно рад и очень... амм... познавательно провел время.
- Поручик, вы – желанный гость в моем доме. Только, гм...
Тактичность не позволила графу окончить предложение. Но он так взглянул на жену, что стало ясно: о детстве больше – ни слова.
Дитрих с Ольхой покинули дом, Катрина их провожала. На улице он спохватился: надо отвезти Ольху – а на чем? Он же отпустил коляску! Пришлось сбегать на площадь за извозчиком. Когда прикатил обратно, Ольха с Катриной шептались, взявшись за руки, но с его появлением резко отстранились.
- Очень рада, - шепнула фон Эйринг и поцеловала подругу.
А затем – и Дитриха! В щеку, конечно, но все же.
Когда ехали домой, уже стемнело. На город опустилась приятная теплая ночь, озаренная луною и серебристым звоном подков.
Ольха пребывала в упоении:
- Чудесный вечер! Так здорово вырваться от князя! Дитрих, поедемте кататься?..
Как раз от таких действий предупреждал его князь, что Дитрих и сообщил Ольхе.
- Экая важность! Не обращайте внимания, он всего лишь скучный старикан!
Но было видно, что воля князя сильно смутила Ольху. Дитрих добавил:
- Давайте его не злить. Если вернемся рано, князь охотно снова вас отпустит.
- Согласна... - покорилась девушка.
И вдруг Дитрих ощутил к ней прилив нежности. Только что они вышли из богатого дома успешных людей. Фон Лурд весь вечер умничал, Катрина блистала, а Дитрих и Ольха совсем пропали в их тени. Они были бедными родичами, вторым сортом. Вдобавок оба страшились князя Ленца (а Дитрих – еще и собственной жены). Их удел – скромничать, теряться, жить с оглядкой на сильных. И это очень сближало, они могли понять друг друга, как никто.
Дитрих поцеловал Ольху в губы.
Она оттолкнулась:
- Нельзя!..
Но весьма нерешительно, и даже рот не закрыла после поцелуя. Губки так и остались приоткрыты. Дитрих снова прильнул к ним.
Теперь они целовались дольше – быть может, целый квартал. Коляску качнуло на повороте, лишь тогда Ольха отстранилась и сказала чуть тверже:
- Нет, это лишнее. Пожалуйста, не нужно.
Собственно, и теперь ей не доставало воли. Дитрих мог нажать... Но в том и трепетность их родства – чтобы быть скромными, робкими, чувствительными друг к другу. Он ответил:
- Хорошо.
И добавил, как бы извиняясь:
- Просто вечер был очень похож на свидание.
Ольха улыбнулась:
- Очень-очень похож.
* * *
В доме на Витвенплац, на лестнице, ведущей к квартире фон Дортов, Дитриха встретил денщик. Милош сидел на ступеньке и дремал, уперев голову в стену. Походная жизнь выработала у него способность спать в любом положении, даже на ящиках с ядрами или на пушечном стволе. При появлении Дитриха денщик встрепенулся и хлопнул ладонью по ступени рядом с собой:
- Садитесь, хозяин. Обсудим диспозицию.
Поручик поглядел на дверь своей квартиры. Милош покачал головой:
- Заперто. Фрау Мари заперла час назад, а мне велела: “Передай ему, пускай даже не суется”.
Дитрих рванулся к двери, денщик удержал его за штанину:
- Нет, правда, хозяин: лучше не надо. От вас бухлом несет за версту. А за полверсты – бабским парфюмом.
Поручик покраснел, шумно выдохнул и опустился возле Милоша.
- Как она посмела! Это ж мой дом! Не пустить на порог собственного мужа!
- Да, хозяин, очень нехорошо, я разделяю.
- Знала бы она, где я был! В доме самого министра, между прочим! Выпил – а как же не выпить, с министром-то? Она бы что делала на моем месте?!
- Правильный вопрос. Вот завтра отмоетесь, проветритесь – тогда придете к ней и спросите.
Дитрих сурово зыркнул на денщика:
- Милош, с чего это ты говоришь таким тоном, будто встал на сторону Мари?
- Никак нет, хозяин, я всецело ваш. Просто, понимаете, все познается в сравнении. Я видел фрау Мари час назад – и она была очень милой женщиной... в сравнении с тем, какою станет, если откроет вам сейчас.
- Шайзе! И где же мне спать предложишь?
- Не волнуйтесь, мы с фрау Гизеке уже обсудили положение. Я ей так и сказал: “Поручик направился к министру для продвижения по службе”.
- Стоп, откуда ж ты знал про министра?
- Ну, если совсем по правде, я сочинил генерал-губернатора. Сказал: “Поручик будет генерал-губернаторствовать допоздна. И вернется с генерал-губернаторским запахом, отчего фрау Мари придет в беспокойство”. Фрау Гизеке согласилась пособить и выделила вам тахту в прихожей.
- У нее что, свободная тахта?
- Никак нет, не свободная. Там спит Лизхен, горничная. Ее перебазировали на коврик. Лизхен выразила недовольство, но ничего: кто терпит – того бог любит.
Дитрих скривился:
- Мне – спать на тахте из-под рабыни?!
- Воля ваша, можете сами на коврик. Тогда Лизхен закиньте на тахту, она обрадуется...
Все это было так мелко и низменно, так приземленно – аж до запаха грунта с дождевыми червями. Отвращение встало комом в горле.
- Милош, я же не соврал: я правда сидел за столом у министра! Ну, у товарища министра – не суть. Всего два часа назад мы с ним обсуждали политику. Графиня приняла меня как своего родного брата! А теперь – коврик, холопская тахта... Меня стошнит от этого!
Денщик похлопал его по плечу:
- Хотите, утешу? Помните задание, что вы мне дали? Обойти архивы и узнать имена владельцев той земли, где вы проявили геройство.
Дитрих слегка оживился:
- И что, ты нашел?
- Дело такое. Та часть Олландии, что оказывает сопротивление, считается вражеской территорией, и по ней все засекречено. А те земли, которые уже под нами, меняют хозяев. Определяется, значит, кто враг, а кто герой; у врагов земли отбирают, героям - дарят. Так что реестры находятся в стадии реформы, и справки не выдаются.
- То есть, ты ничего не узнал?
- Ничегошеньки. Всю неделю обивал пороги – и ни одной справочки не получил.
- Черт тебя дери! В чем же тогда утешение?!
- Дык, хозяин: не только у вас проблемы, а и у меня. Вы не один такой невезучий.
Как верно заметил Альваро в беседе с прим-алленом, человек искусства – не печатный станок. Чтобы выключить вдохновение, достаточно одного неприятного события. Но не существует единого рычага, способного заново включить творческий настрой. Тут понадобится целый ряд событий.
Сначала Малена попыталась вывести Альваро из апатии. У него потеплело на душе, но вдохновение не вернулось. Потом Фернан и Люсиль проявили дружеское участие – это не сильно помогло делу. Тогда Фернан напомнил да Силве о такой мелочи, как деньги. Альваро расшевелился, но лишь слегка. Затем сам прим-аллен искусства задал ему взбучку: “Ты писатель или трус? Создай книгу – только это важно! Все прочее – дерьмо на лопате”. Мысли и чувства Альваро, наконец, пришли в движение, но для творчества все еще чего-то не хватало. Некой изюминки, интересности… некой искры. Альваро пошел в магазин Фларбо, надеясь найти эту искру в загадочной “Философии ужаса”. И, действительно, нашел – только не в книге, а в незнакомке. Обаятельная дама стала последним, недостающим компонентом – катализатором реакции.
Любопытно, что эти события позволяют вывести формулу: что нужно писателю для творчества, помимо таланта? Быть любимым. Нуждаться в деньгах. Получить поддержку друзей, а также – крепкий пинок от наставника. И наконец – зажечься эмоциональной искрой.
Следующим утром Альваро проснулся полный сил и желания творить. Наспех перекусив, он поспешил в кабинет и разложил на столе все рабочие заметки. Каждый абзац записей теперь казался весьма любопытным. От каждой строки в голове возникали потоки мыслей. Не прошло и часа, как Альваро увидел выход из тупика.
- К черту доктора! Не о нем нужно думать!
Конечно, смерть Гарсии Хуанеса – наибольшая тайна. Разгадав ее, можно понять все остальное. Но чтобы найти ключ к этой тайне, нужно думать вовсе не о докторе! Хуанес сам не понял, от чего умер, хотя имел время. Его близкие – тоже ни о чем не догадались. Разгадку головоломки нужно искать за ее пределами.
Во-первых. Как можно совершить убийство на белой земле? Ответ может знать вовсе не доктор, а мастер темных дел, дон эсферы Тени. И Альваро знаком с одним таким доном!
Во-вторых. Хуанес был толковым врачом или шарлатаном? Пациентам и родичам он сумел пустить пыль в глаза. Но кто всегда знает правду о мастерстве работника? Конечно же, его начальник! В молодые годы Хуанес был судовым врачом. Капитан корабля знал о нем все. И – вот удача! – Альваро знает этого капитана!
В-третьих. Медленный яд или быстрый, или вовсе не яд? Каким было орудие убийства? Пиратский дон – конечно, не мастер ядов. Но может знать мастера и свести с ним да Силву.
И в-четвертых. И доктор Хуанес, и сам Альваро получали угрозы. Тут хороший совет может дать человек, имевший дело с угрозами. А есть ли среди друзей писателя такой человек? Конечно! Тот самый сеньор, который палил ему в живот из разряженного пистоля!
- Карлос эль Нинья – вот кто мне нужен!
Не теряя больше ни минуты, Альваро собрался и зашагал в Старый Порт.
Дорога была не близкой. Альваро имел время подумать на ходу, и пришел еще к паре отличных мыслей. Карлос эль Нинья знал не только Хуанеса, а каналью-фабриканта Мадуро. Сам дон Мадуро отказался говорить, но можно получить о нем знания из рук эль Ниньи. Тут придется очень кстати, что законы эсферы Тени не запрещают, а поощряют торговлю информацией. В кругах мастеров Тени порочные сведения о знатных людях – все равно, что банковские чеки. Их можно продавать и покупать, ставить на карту, обменивать на услуги и даже оставлять ростовщику в качестве залога! Единственная проблема: да Силве нечем оплатить эту покупку - но можно выпросить у эль Ниньи дружеский льготный кредит.
Была и вторая мысль, даже лучше первой. Донья Изабель – тоже загадка, как и доктор Хуанес. Менее трагичная, но вполне интригующая. Изабель страдала от неизвестного недуга – нет ли здесь связи со смертью доктора? Когда-то Избаель смеялась красивее всех девушек в Лаэрте, а теперь стала ходячей печалью. Почему так случилось? Это вряд ли связано с доктором, но любопытно само по себе. Смерть Хуанеса – одна сюжетная линия; печаль доньи Изабель – другая.
От этих мыслей Альваро наполнялся нетерпением. С каждой минутой ему все больше хотелось расспросить Карлоса эль Нинью. Наконец, он увидел статую Ай-Хинара у входа в Старый Порт (на сей раз в пасти чудища лежал не череп, а пустая бутылка). Затем показался и форт Карлоса эль Ниньи.
Пират, стоявший на страже, преградил писателю путь:
- Кто, куда?
- Я Альваро да Силва, иду к дону Карлосу.
- Зачем?
- По поводу книги.
Реакция вышла довольно странной. Пират хмыкнул, буркнул: “Жди”, - и исчез внутри форта. Пока его не было, Альваро расхаживал взад-вперед и думал о книге. Видимо, часового не было долго: да Силва успел мысленно построить композицию главы о донье Изабель. Лязгнул замок, и вместе с давешним пиратом вышел другой, более важный. То был Золотой Дукат – квартирмейстер эль Ниньи, знакомый писателю.
- Привет, чертяка, - сказал Дукат. - Ты, значит, на счет книги?
- Привет и тебе. Все верно.
- Каналья, - обронил квартирмейстер и ушел.
Прошло еще сколько-то времени. Альваро продумал эмоциональную дугу чувств Карлоса с женою и начал подбирать выразительные средства. Вернулся квартирмейстер, сверкнул золотым зубом и бросил:
- Идем.
На сей раз в форте стояла тишь. Не разгружались бочонки с вином, не летали радугой шелка, не смеялись девицы. Двое парней упражнялись с саблями, но как-то уныло, без задора.
- Я сильно помешал? - спросил Альваро.
Золотой Дукат сказал:
- Ты с ним, чертяка, полегче.
- В каком смысле?
- Сам увидишь.
Вошли в башню, двинулись вверх по лестнице. Квартирмейстер сказал тише:
- Ты, чертяка, писатель. Язык хорошо подвешен?
- Не жалуюсь.
- Ты там постарайся. Сделай что-нибудь.
- Что сделать-то?..
- Придумай. Если чего надо – я здесь, рядом.
Дукат остановился на площадке и открыл перед да Силвой дверь кабинета. После такого вступления Альваро чувствовал тревогу. Осторожно шагнул через порог и позвал:
- Дон Карлос?..
Дверь захлопнулась за спиной. В кабинете стоял сумрак, тяжелые шторы душили свет. Пахло вином, табаком и пороховым дымом. Альваро увидел бочонок на столе, пустую кружку с воткнутым в нее пистолетом, осколки стекла на полу – и лишь потом заметил хозяина кабинета. Карлос эль Нинья лежал на полу между столом и креслом. Трубка валялась рядом, очевидно, выпав изо рта. Пиратский адмирал был в стельку пьян.
Альваро на миг растерялся, но потом вспомнил фамильный рецепт семьи Герейра и крикнул через дверь:
- Принеси кофе, черного перца, апельсинового сока!
Затем подошел к окну, чтобы впустить в комнату солнце. Но едва штора сдвинулась и первые лучи озарили кабинет – грянул выстрел: баммм!
Альваро подскочил от неожиданности. Эль Нинья сидел на полу с дымящимся пистолем в руке.
- Никакого света. Подойди.
Голос был ясен, язык не заплетался. Альваро приблизился.
- Доброго дня, дон Карлос.
- Дай руку.
С помощью Альваро он смог подняться с пола – лишь для того, чтобы сразу упасть в кресло. Ноги не держали пирата, но слова звучали твердо:
- Хорошо, что ты пришел.
- Конечно, хорошо! Я знаю рецепт спасительного эликсира. Сейчас мы его примем – и похмелье как рукой снимет.
- Принимай сам. Я хочу опьянеть. Не выходит.
Он потянулся и взял кружку, но не стал наполнять. Он будто даже забыл, что собирался сделать. Поглядел на кружку с торчащим пистолетом, покачал головой и спросил:
- Скажи, да Силва, что мне делать?
- Послушать моего совета и выпить кофенадо…
- Ты не понял. Что мне делать вообще? С жизнью?
- В каком смысле?
- Сядь, не стой над душой. Ты заслоняешь мне тьму… Куда дальше жить? Каким курсом?
Альваро сел. На всякий случай убрал пистолет подальше от эль Ниньи, попутно убедившись, что он разряжен. Сказал:
- А разве вы сбились с курса? Все же у вас хорошо: большой флот, славная крепость, красавица-жена…
От последнего слова эль Нинья дернулся. Эхом повторил:
- Жена. Жена…
Догадка пронзила Альваро.
- Где донья Изабель?
- Изабель… - простонал эль Нинья.
- Она… жива?
В дверь постучали. Альваро не двинулся с места.
- Что произошло?
- Иди открой.
Он открыл, взял поднос с кофе и соком. Вернулся к столу:
- Дон Карлос, ответьте: что случилось?
- Ты просил эту дрянь. Сядь и пей.
Альваро сел, но не стал пить. Молча смотрел в ожидании ответа. Эль Нинья сказал:
- Нет ее.
Альваро онемел. После смерти люди попадают в бездну либо в синеву – смотря, как прожили жизнь. Донья Изабель ушла в синеву, тут никаких сомнений. Она-то сама была синевой!.. В таких случаях нужно радоваться и поздравлять родных и близких: человек ушел туда, где будет вечно счастлив. Но слова радости застряли комом в горле.
Он только выдавил:
- Болезнь?..
- Дай мне трубку.
Альваро поднял и подал. Карлос ногой придвинул к себе шляпу, валявшуюся на полу. Вытряхнул в нее пепел и заново набил трубку. Долго тщетно щелкал огнивом, пока да Силва не помог. Флибустьер выдохнул струю дыма.
- Слушай…
Болезнь отпустила донью Изабель. Говоря по правде, никто даже не знал, что за хворь это была. Канальи-врачи городили всякую чушь, да впрочем, эль Нинья давно потерял к ним веру. Изабель просто чахла, как цветок без воды. Однако недели две назад понемногу пошла на поправку. То ли снадобья помогли, то ли бесконечная забота мужа – так или иначе, она смогла вставать с постели, выходить на прогулки по двору, разговаривать с людьми. Сходила с мужем в оперу – и даже улыбалась. Вспомнила о красоте, съездила к цирюльнику, сделала прическу. Побывала в квартале ювелиров, примерила какие-то цепочки… Словом, Изабель оттаяла, отпустила ледяная лапа.
И вот четыре дня назад утром она сказала: “Любимый, я хочу на выставку. В галерее дивная экспозиция картин. Новый взгляд на мирн и Древних!” Из живописи эль Нинья предпочитал картины с кораблями, а на худой конец – с голыми барышнями. В этом он и заверил супругу, однако решил поехать с нею. Так он был счастлив видеть ее здоровой, что не хотел расставаться даже на час. И вот они отправились в галерею Элисте.
Картины оказались еще те – видно, у художника ум за разум заехал. Бедной пташке от них сделалось плохо, сказала: “Выйдем, на свежий воздух”. Пошли прогуляться вокруг галереи, идут рука об руку, Изабель все дрожит из-за этих картин… Как вдруг сбоку, из подворотни, ба-бах! – бутылка прямо им под ноги. Пташка испугалась, эль Нинья озверел. Ринулся в подворотню, чтобы проучить – но никого не нашел. Шутник успел куда-то спрятаться. Карлос плюнул на него, вышел обратно на улицу – а пташки нет. Он туда, он сюда – нет нигде! Только вдали какая-то повозка за поворот вильнула.
Он примчался в форт, собрал людей. Вместе обшарили весь район вокруг галереи. Подняли на уши и стражей, и альгвасилов. Прочесали все улицы на полмили вокруг – ни следа! Изабель была – и не стало.
В душе Альваро поселился холод. Уже на половине рассказа он понял, что произошло. Белый район, как и с доктором Хуанесом. Неуловимый злодей, которого не видел никто. И палец – женский палец! - прислан ровно тем же вечером!
Но сказать об этом – язык не повернулся. Если рассказать то, что знает Альваро, у Карлоса не останется сомнений: донья Изабель мертва. Это его прикончит. Единственное, чем держится Карлос, - вино и надежда.
- Не падайте духом! - сказал Альваро. - Никто не видел ее мертвой. Наверное, Изабель жива! Просто заблудилась в переулках, лишилась чувств от духоты. Ей помогут, она придет в себя и вернется. Не теряйте надежды!
- Забавно, что ты сказал именно так. Знаешь, сколько раз я слыхал эти слова? Моряк схлопотал пулю, рана загноилась. Идет третий день, он бредит и горит огнем, дырка смердит дохлятиной. Но найдется кто-нибудь, скажет: “Дружище, не теряй надежды!” ...А бывает и хуже. Штормом снесло с курса, порвало паруса. Неделю болтались в дрейфе, штопались. Истратили припасы, надо зайти за водой. Ближайшая земля – муарийская, корсару там один привет - пеньковый галстук. Затемно подошли, насколько можно. Спустили шлюпку, погрузили бочки, обмотали весла тряпками, чтобы не плескало. Рассчитались по жребию, шестеро сели и погребли. Мы ждем. Ночью подходим к берегу, днем откатываем в море. День прошел, второй, третий… А на карте ясно показано: ближайший ручей – в миле от берега. Час туда – час назад… Всем на шхуне уже все понятно. И вода вышла начисто, в глотках дерет песком. Пока не сдурели от жажды, нужно идти прочь, искать другую гавань. Но какой-нибудь каналья непременно подойдет и скажет – угадай, что? “Капитан, давайте еще подождем. Не нужно терять надежду!”
Но и теперь у да Силвы не повернулся язык. “Ваша правда, капитан: донью Изабель прикончил чокнутый безумец. А перед смертью отрубил ей пальчик и прислал мне. Хотите увидеть?” Нет, Альваро не мог добить того, кто и так в отчаянье.
- Капитан, ваши примеры неадекватны. Там у вас были причины предполагать гибель, а здесь их нет. Женщина могла заблудиться, потеряться, угодить в больницу… Может, ее даже похитили – но почему обязательно убили? Зачем сразу думать о худшем?
- Затем, что она не дура, - холодно отрезал эль Нинья. - Она знает Лаэрту как свои пять пальцев. Она не теряется, не бегает к подружкам, вообще никуда не ходит, не предупредив меня! Попади она в больницу – прислала бы записку!
Корсар попытался затянуться, но трубка погасла, и он отбросил ее.
- А похитить могли, это правда. Есть у меня недруги среди донов Тени. Я послал к ним людей, сказал: заплачу сколько нужно, если вернут. А если не вернут, и я узнаю... Подгоню к берегу весь свой флот и стану утюжить. День, второй, третий – сколько хватит пороха. Камня на камне не оставлю! Весь район Тени превращу в пустыню!
Он сжал кулаки, яростно скрежетнул зубами… Потом сплюнул:
- Бесполезно. Чутье говорит: доны здесь не при чем. Никто из них не похищал мою пташку. Ее убил одиночка, неизвестный никому.
Альваро аж вздрогнул от точности догадки. Дон Карлос сам не понимал, как близко подошел к истине! Сказать ему?.. Но нет, даже теперь нельзя! Дело в том, что Альваро не имел никаких доказательств. Он думал, что доктора убили. А если нет?.. Он думал, зеленая машина следила за ним от Ортияра. А если не следила, просто ехала в ту же сторону?.. Он знал, что палец доньи Изабель лежит на леднике в его подвале. Но если все-таки не ее?.. Сейчас он скажет Карлосу эль Нинье: “Капитан, вашу пташку убил седой мужчина под шестьдесят лет, шесть с четвертью футов роста, волосы до плеч, водит зеленую “черрато 3-5”. И завтра дон Карлос выпустит кишки любому, кто подходит под приметы. Но вполне ли уверен Альваро? Для сюжета книги – уверен достаточно. В сюжете таких улик хватило бы с лихвой. А в жизни?..
- Капитан, - сказал да Силва, - что бы вы ни говорили, я буду надеяться, что Изабель жива. А если вдруг случилось худшее – хоть я и не верю в это! - вам все-таки нужно жить дальше.
- Нужно? - уточнил эль Нинья.
- Конечно! Вы нужны многим людям. Все в этом форте обожают вас. Сегодня все боятся дышать – потому, что вам плохо. Да, потеря тяжела, но все-таки…
- А знаешь ли ты, насколько тяжела?
Голос корсара был тих и тверд, и совершенно лишен остатков хмеля.
- Вы любили, и полюбите еще, - сказал Альваро.
- Ты полагаешь?.. Дай револьвер.
Да Силва отпрянул.
- Дон Карлос, в вашем состоянии не нужно…
- Револьвер! - рыкнул корсар.
Такой огонь полыхнул в его глазах, что Альваро не посмел ослушаться. Изделие фабрики дона Мадуро легло в руку эль Ниньи. Корсар открыл барабан и высыпал на стол патроны. Затем взял один, вставил в ячейку, не глядя крутанул.
- Что вы задумали? Не смейте этого делать!
Дон Карлос прижал ствол к виску и спустил курок. Не раздалось ничего, кроме сухого щелчка.
- Это глупо! - вскричал Альваро. - Наказываете себя за то, что не уберегли? Но вы не виноваты! Не могли же вы держать ее день и ночь взаперти! Такая жизнь – хуже пытки! Вы были правы, что водили ее в театр и галерею.
- Ты не понимаешь.
Пират снова взвел курок. Дуло уперлось в его нижнюю челюсть.
Щелчок.
- Да, я не понимаю. Что вы творите, ради Древних?! Не хотите жить без нее? Но сама Изабель была бы против! Она б сказала: “Любимый, живи еще сто лет”. Она вам все волосы вырвет, если встретит в синеве!
- Не встретит, - отрезал эль Нинья, взводя курок.
Барабан провернулся. Новая ячейка встала под боек. В сумраке Альваро не мог разглядеть, есть ли в ней патрон.
- Прекратите!
Клац!
- Да бездна вас сожри! Мне придется написать, что самый отважный пират Лаэрты прикончил себя, как последний кретин!
Курок снова встал на боевой взвод, барабан сделал поворот. Корсар заговорил, глядя в отверстие ствола:
- Элига, мирна удачи, каждому человеку отмерила чашу с несчастьем. Сверху в этой чаше насыпано всяких мелочей: проиграл в карты сотню эскудо; по пьяни не удержал язык за зубами. Ниже лежат несчастья покрупнее: ветер стих, когда он нужен; мушкет дал осечку, когда не должен был. А на дне чаши спрятано…
Он так и смотрел прямо в дуло, спуская курок.
Клац!
Барабан провернулся. Осталось всего две ячейки. Орел или решка. Чет или нечет.
- ...самое великое несчастье. Оно у каждого – одно. Элига знает, что для нас всего дороже. Если хочет ударить больно, бьет прямо в душу. Но когда истрачено худшее несчастье – чаша пустеет. Самое страшное не может случиться дважды.
Эль Нинья приставил ствол себе к груди и дернул спусковой крючок.
После щелчка сказал:
- Видишь, да Силва, я не мог себя убить. Со мной уже покончено, моя чаша пуста.
Он направил револьвер на бочонок, взвел и спустил курок.
Лишь теперь грянул выстрел. Сквозь дырку из бочонка полился бонк. В комнату вбежал Золотой Дукат:
- Что тут? Все живы?
Альваро выдохнул:
- Кажется, да.
Подставил кружку под струю выпивки. Когда наполнилась, протянул эль Нинье.
- Вы выиграли спор, и я признаю: вам действительно нужно напиться.
Дон Карлос устало качнул головой. Игра со смертью истощила его силы.
- Я бы рад, но не выходит…
- Потому, что пили в одиночку. Со мной будет иначе!
* * *
Икусство или человечность – любопытная дилемма. Порою, даже почва для внутреннего конфликта.
В целях искусства Альваро собирался как следует расспросить дона Карлоса - но нашел его в глубокой скорби, разбитым и несчастным. Излив душу, эль Нинья немного успокоился и принялся за бонк. На сей раз, в дружеской компании, выпивка оказала действие: корсар изрядно захмелел. Альваро тоже удалился от трезвости на заметную дистанцию, но его голова продолжала варить. Наступил идеальный момент, чтобы выведать у эль Ниньи всю подноготную: ведь он завтра не вспомнит ни слова из этой беседы! Те сведения, за которые в мире теней принято платить, сейчас можно получить за так. Но достойно ли – пользоваться горем человека, потерявшего любимую?
Альваро не смог так поступить. Хотя даже призвал Алессину на помощь: “Мирна, дай сил преступить мораль во имя искусства!” Вместо прекрасной Алессины явилась Иоланта в образе утопленницы и погрозила ему кулаком. Альваро осознал важность морали и передумал лезть в душу дону Карлосу.
Но спустя пару часов попойки, когда к ним присоединился Золотой Дукат и кто-то еще (Альваро не рассмотрел, в глазах двоилось), сам эль Нинья сказал:
- Маэстро, ты облегчил мое горе… И вернул радость пьянства, что еще важнее. Я в долгу. Говори, чего хочешь!
Язык у него заплетался, слова звучали отнюдь не так ясно, как переданы здесь на бумаге. Но в итоге Альваро все-таки понял смысл.
- Никаких долгов, дон Карлос. Я ваш друг, и рад помочь.
- А все же, хочу что-то сделать для тебя. Ну, говори, не робей!
Тогда Альваро сдался:
- По правде, я хотел кое-что спросить… Это нужно для книги.
Эль Нинья огрел его по плечу:
- Валяй, спрашивай. Для книги – что угодно скажу!
И тут обнаружился нюанс: Альваро принял на душу столько, что забыл свои вопросы. Он лихорадочно зашевелил мозгами, пытаясь найти следы утренних мыслей.
- Э… Я хотел вот что… Вроде, по сюжету кого-то убили…
- Труп - это всегда хорошо, - согласился эль Нинья.
- А, вспомнил! Мне нужен яд! Такой, знаете, особый: чтоб человек помер медленно и сам не понял от чего.
- Зачем тебе яд? Возьми лучше револьвер, прицелься гаду в лоб – и бах!..
Дон Карлос проиллюстрировал слова действием. К счастью, патронов не было, и вместо “бах” вышел лишь “клац”.
- Мне для сюжета, - пояснил Альваро. - Знаете мастера ядов? Ну, чтобы спросить у него...
- Таких не держим, - отрезал дон Карлос. - А вот с саблей помогу. Тебе там по сюжету никого зарубить не нужно?
Да Силва вспомнил другой вопрос:
- Скажите вот что: как убить парня на белой земле?
- По сюжету?
- Да, но чтоб релиа… ралистич… чтобы правдиво, как в жизни.
Дон Карлос покачал головой:
- В жизни – так не бывает. На белый песок кровь не льют.
- Может, в эсфере Тени есть такие мастера?..
- Нас, людей тени, Каталия терпит. Терпит, пока мы знаем пределы. Начнем паскудить белую землю – эсфере Тени придет конец.
- А может, он одиночка? Или этот… безумец?
- Безумец не заметет следов. Может, и убьет по-белому, но сразу попадется.
- А если чужестранец? Муар какой-нибудь?
- Не выйдет.
- Почему?
Дон Карлос устал говорить.
- Дукат, поясни!
Квартирмейстер сказал:
- Под нашим флагом ходило много всяких парней. Чужеземцев я помню человек сорок. Были и муары, и мерганцы, и островитяне – разные чертяки… И никто из них ни разу не пролил кровь за белым столбом! Спросишь, почему? Да потому, что случись белый труп – чужеземца первым заподозрят! Ясно же, что не каталиец, - значит, чертяка приезжий. В два счета изловят и под суд. А знаешь, какое наказание за белое убийство?
Альваро не помнил: много лет в Лаэрте не случалось таких преступлений. Золотой Дукат весьма образно показал жестами. Да Силву едва не стошнило.
- Вот видишь, чертяка: не бывает белых убийц.
И тут Альваро вспомнил третий вопрос.
- Дон Карлос, вы же знаете этого доктора?
- Какого?
- Того, что помер. Хуана Гарсиеса… наоборот.
- Знаю.
- Он был хорошим врачом?
- Обычным. Кого вылечил, кого залечил… Все доктора такие.
Но голос эль Ниньи стал жестче, а взгляд похолодел.
- Вы не любили его?
- Много болтал. Язык длиннее скальпеля – так Фатима сказала.
- Фатима-аллен? Она тоже не любила Хуанеса?
- За что его любить?
- Он разболтал ее тайну?
Дон Карлос искривил губу:
- Даже мирны не знают тайн Фатимы… Но он болтал много. Не о ней, о других. Началось да Вирой, кончилось этим…
Эль Нинья зачем-то укусил себя за руку.
- Кто такой да Вира?
Дон Карлос не спешил с ответом. Альваро глянул на Золотого Дуката, тот лишь развел руками. Наконец, эль Нинья сказал:
- Был такой моряк. Был, да не стало.
- Хуанес сказал о нем лишнего?
- Лишнего, каналья… Лучше б он себе язык отгрыз.
- Этот да Вира убил Хуанеса?
- Что?.. - Корсар хмуро качнул головой. - Нет, точно нет… Чертов Хуанес сам себя убил.
- Выпил яд? Покончил с собой?
- Покончил – это точно. Только не ядом. Языком.
Сквозь хмельной туман Альваро увидел догадку и выпалил прежде, чем обдумал слова:
- Так это вы его, дон Карлос?! Доктор много болтал, и вы его убили?
Ни тени гнева не возникло на лице корсара, лишь грустная усмешка.
- Зачем?.. Если б я мог поймать на лету его слова, зарядить в пистолет и выстрелом вогнать ему обратно в глотку – клянусь, я бы это сделал. Но слова не вернуть назад. Вчерашним ветром паруса не наполнишь…
- Значит, не вы?
- Не я.
- Клянетесь?
- Клянусь своей пташкой.
Этой клятве Альваро поверил.
- Но кто же тогда?
Дон Карлос пожал плечами:
- Никто.
- А я думаю, кто-то.
- Тогда он сам.
- Не верю.
- Тогда двуликая мирна.
Альваро фыркнул:
- Да вы смеетесь надо мной!
Эль Нинья разразился хохотом:
- Смеюсь, я всегда смеюсь! Иначе слишком горько жить. Наливай же, писатель!
Альваро выпил за компанию, но очень мало. Теперь он не хотел пьянеть: хотел удержать в голове и донести до записной книжки все, что услышал. Едва стемнело, он сказал: “Пора”, - и стал собираться домой. Эль Нинья и Золотой Дукат хотели удержать его, чтобы пить всю ночь напролет. Альваро вырвался с большим трудом. Пришлось во всех красках описать творческий кризис, который он только что одолел, и теперь нужно срочно писать, пока вдохновение вновь не улетело. Когда книга будет окончена, да Силва готов кутить хоть неделю подряд, но сейчас – сама мирна Алессина зовет его к письменному столу. Против этого пираты не смогли возразить. Писатель вырвался из их логова и зашагал домой.
На Старый Порт – прибежище воров, бандитов и шлюх – опустился темный вечер. Звенела разбитная музыка, гремела брань, стучали кости. В переулке стонала девица, нашедшая клиента. Какие-то парни в плащах выбили дно у бочки и высыпали в море содержимое… Обстановка отнюдь не внушала чувства безопасности, и Альваро заново зарядил револьвер. Но сразу забыл и об оружии, и о тревоге. Его мысли были заняты одним – ответами эль Ниньи!
Доктор Хуанес много болтал. Это не нравилось ни дону Карлосу, ни Фатиме-аллен. О чем он болтал? Видимо, обо всем подряд, но прежде всего эль Нинья вспомнил да Виру. Наверное, да Вира пострадал от болтовни Хуанеса.
Кто такой да Вира? Наверное, моряк из первой команды дона Карлоса. Золотой Дукат не понял, кто такой да Вира, хотя служит квартирмейстером не первый год. Похоже, да Вира давно лежит на дне морском. Был моряк, да не стало.
И погиб он из-за Хуанеса! Доктор выдал его тайну – и да Вира поплатился головой. А эль Нинья ценил этого парня, вот и злится на доктора! Прекрасно!
Теперь вопрос: почему злится Фатима-аллен? Это подтверждает не только Карлос. Домочадцы доктора видели, как она вышла от него в ярости. Но она-то не служила на судне эль Ниньи! Один раз, при Солантийской экспедиции, побыла пассажиром – вот и все. Что ей до гибели кого-то из команды?
Ого, да вот же ответ: наверное, Фатима влюбилась в да Виру! Она однолюбка, вот в чем дело! Тогда, в юности, встретила удалого пирата, вспыхнула страстью… Но он погиб из-за доктора Хуанеса, а полюбить другого мужчину Фатима не смогла. Потрясающий сюжет!
Движемся дальше. Кто угрожал Хуанесу? “Я знаю все, ты не уйдешь от расплаты”. Ясное дело, это – о докторских сплетнях. Но кто написал? Фатима или Карлос не стали бы: для них это давняя история, вряд ли они спохватились спустя годы и решили отомстить. Тем более, Фатима сама приходила к Хуанесу и все сказала в лицо. Зачем после этого слать анонимку? Нет, не она, кто-то другой – притом очень странный. История старая, но он созрел для мести недавно. Почему так?..
Стоп, а если он и вправду только созрел? Положим, это сын да Виры! Отец погиб – остался мелкий сирота. Рос с одинокой мамкой, а то и вовсе в приюте. Сполна хлебнул горькой водицы. Стал совершеннолетним, окреп, научился стрелять. Решил выяснить: из-за кого он – сирота? Пошел к старым отцовским друзьям – к тому же эль Нинье или другим корсарам. Узнал всю историю, рассвирепел, послал доктору угрозу. У Хуанеса аж давление подскочило, пришлось каждый день пить бальзам. А потом…
В последний миг Альваро услышал быстрые шаги за спиной. Шатнулся вбок, и что-то свистнуло мимо уха. Он бросился в сторону, в ближайший переулок, на ходу доставая револьвер. Черная тень стремительно метнулась за ним. Альваро вильнул, уворачиваясь от удара. Споткнулся, врезался плечом в стену. Развернулся, вскинул оружие, взвел курок. В узком переулке царила темень – ни луны, ни света из окон. Смердело тухлятиной. Где-то звякнуло стекло.
Двумя руками он ухватил револьвер, повел стволом в поисках этого, черного… Тень в темноте… Где же ты, каналья?!
Что-то шевельнулось во мраке. Он рванул курок, грохнул выстрел. Пуля ударила в стену, брызнув кирпичной крошкой. А из темноты выделилась фигура и двинулась к нему.
Альваро пальцем надавил на крючок, чтобы взвести оружие. Тугой курок. Прошел целый вдох, пока встал на взвод. Выстрелить Альваро не успел: кулак, усиленный кастетом, врезался ему в челюсть.
Перед глазами так и сверкнуло. Он растянулся на земле. Черный человек наступил ему на руку и отнял револьвер. Встал над ним – мрак на фоне мрака.
- Тебе сказали: прекрати.
Голос звучал искаженно, хрипло, будто что-то давило горло человека. Но даже так было ясно: это вовсе не юноша, а опытный убийца.
- Я… - начал Альваро и умолк.
- Я предупреждал, - процедил бандит и поднял револьвер.
Альваро дернулся. Тот пнул его в живот. Потом нацелил дуло в глаз да Силве.
Подумалось: не стану умолять. Выстрелишь – пускай.
- Раз, - обронил бандит.
Я не скажу ни слова. Стреляй, ублюдок. Мольбы ты не дождешься.
- Два.
Ужасно книгу жаль. Себя тоже, но можно стерпеть. А книга – какая прекрасная бы вышла!..
- Три.
Алессина, молю тебя!..
Ствол прижался к самому лбу Альваро. Но вдруг метнулся вбок и вниз, и там, далеко от головы, грянул выстрел.
Да Силва успел подумать: то-то же, мерзавец, не убьешь ты великого писателя!
Как тут боль достигла сознания. Правую руку прожгло огнем. Мышцы скрючило судорогой, дыхание сбилось от крика. Бандит открыл барабан револьвера, высыпал патроны, отбросил оружие. Сказал:
- Не пиши, - и зашагал прочь.
Альваро корчился по земле, воя от боли, и сжимал левой рукой пылающую правую. Посреди ладони зияла дырка от пули.
На третьем ярде нового колодца Рэд заметил слежку. Вернее, заметил Якка: насторожился, взял ружье и стал вглядываться в чащу. Сидя у костра, никого в лесу не увидишь: близкое пламя слепит глаза. Якка отошел от огня в тень и дал глазам привыкнуть, но и тогда ничего не рассмотрел. Потом из ямы выбрался Рэд. Вместе пошли в том направлении, откуда донесся шорох. Никого там не нашлось, но на снегу остались следы: не волчьи, человеческие.
Днем это не вызвало бы удивления. Поляна, где работал Рэд, находилась близко к поселку. Любой мог зайти сюда по случайности – тропинок-то много, легко перепутать. Но кто и зачем бродит ночью?
Якка высказался многословно и спокойно, как всегда. Однако Рэд понял, что он встревожен. Рэд покричал в лес:
- Эй, ты! Вернешься – ребра пересчитаю!
Той ночью он больше не возвращался.
А вот на следующую вновь раздался скрип шагов по снегу. Якка крикнул что-то по-дангарски. Скрип затих: тот человек притаился за деревьями. Якка позвал Рэда и показал ему жестами: заходи слева, а я справа, окружим и поймаем. Но они стояли у огня, а лазутчик прятался в тени. Он хорошо видел их действия, и вовремя ускользнул. Снова не осталось ничего, кроме следов.
Когда рассвело, Якка изучил все следы на поляне – и нашел точно такие, как те, в лесу. Значит, лазутчик приходил еще и днем, когда Рэда с Яккой тут не было. Обошел поляну, заглянул в яму колодца, осмотрел пепелище костра. Он следил за ними, стараясь остаться незамеченным. Якка доложил об этом писаренку, и тот вписал слежку в книгу. По лицам охотника и прыщавого малого Рэд увидел: происходит что-то необычное. Он и сам понимал странность. Обычно камням нет дела до работы других камней. Когда кто-нибудь жалуется, что отморозил ноги или ободрал руки – другие даже не слушают, а заводят собственные жалобы. Но тут кто-то заинтересовался настолько, чтобы следить по ночам!
Вернувшись в землянку, Рэд обнаружил: пропало письмо. Прежде оно висело на стене, как украшение: Рэд углем нарисовал поверх текста парусник и профиль девушки. Теперь – исчезло.
Тут стоило крепко задуматься. Кому и зачем понадобилось письмо на каталийском?! Только Йориксен при помощи словаря смог бы его прочесть, да и то с большим трудом, ведь словарь – в обратную сторону. Для всех остальных местных жителей письмо – бумажка с каракулями.
Тогда, может быть, его забрали на зло Рэду? А кто вообще знал, что Рэд ценит письмо? Йориксен, сокол, Якка и Грета. Но для первых двоих это слишком мелкая пакость, с их властью можно придумать что-нибудь покруче. А Якка с Гретой – почти друзья для Рэда, уже и мысль не повернется их подозревать.
Еще письмо видел бригадир, и он-то всегда рад нагадить каталийцу. Но этот ублюдок поступил бы иначе. В его стиле: отнять сапоги, врезать лопатой по темени, нассать Рэду в котелок с едой. А унести письмецо, ничего другого не испортив, - слишком изящно для него.
Кем бы ни был похититель письма, Рэд решил оставить ему предупреждение. На двери в свою землянку нарисовал сломанную кость и выбитый зуб. А для полной убедительности сходил на свалку и нашел череп – не то собачий, не то волчий. Принес его в центр селения в самое людное время, когда все шли на работы. Положил череп на пенек, снял перчатку, показал прохожим рабам голую руку – и на глазах у всех сломал череп ударом кулака. Это было не очень умно: обломок кости вонзился в руку, дома пришлось перевязывать рану. Но зрители оценили силищу и ушли, перешептываясь. А треснувший череп Рэд повесил у своего входа. Уж такой намек поймет даже самый тупой дангарец!
И верно: намек сработал. Ночные шаги и шорохи прекратились. После работы Рэд показал Якке череп и хлопнул себя в грудь: вот как мы в эсфере Тени решаем проблемы! А охотник, ухмыльнувшись, покачал головой. Имелось у него свое понимание событий, которое он изложил при следующей смене.
По ночам заладили снегопады. Валило крупными хлопьями, за ночь насыпало добрый фут. Рэду это вовсе не облегчало жизни. Мало того, что на дне ямы накапливался снег, который нужно было выгребать, так еще и сверху случались обвалы. Немалый снежный пласт рухнул с края ямы вниз, прямо Рэду на голову. Он выбрался, отплевываясь и отряхиваясь, кляня все, на чем свет стоит. А Якка изрек по-дангарски нечто вроде: «Видишь, какой снегопад».
- Да неужели!
Рэд слепил снежок и запустил охотнику в лоб. Тот помахал рукой у виска: дурачина ты каталийская. Встал, отошел на другой край поляны – и там запел. Рэд видел, как открывается рот, но не слышал почти ни слова. Снегопад поглощал звуки, словно вата в ушах.
- Ты хочешь сказать: поэтому тот урод не приходит? Когда валит снег, он не слышит моего пения?.. Но зачем ему подслушивать?!
Якка развел руками.
* * *
На четвертом ярде произошло нечто вовсе странное: письмо вернулось. Рэд нашел его свернутым в трубку и вставленным в глазницу волчьего черепа. Рэд развернул осторожно, готовясь найти какой-то подвох: скажем, дохлую мышь или пятна от мочи. Если письмо украли, чтоб нагадить, то и вернуть должны в каком-нибудь похабном виде. Но листок оказался целым и чистым (ну, если не считать всех тех пятен, которые наставил сам Рэд).
Тогда он задумался: какой в этом смысл? Письмо взяли, чтобы позлить… Зачем тогда возвращать? Испугались угрозы с волчьим черепом? Но тогда вор не посмел бы снова подойти к его землянке, тем паче - с письмом в руке! Однако подошел же, и аккуратненько вложил листок в глазницу…
Последним двум событиям могло быть лишь одно объяснение. Нелепое, бредовое – но другого не имелось. Кто-то хотел узнать рецепт шёнбруна.
Кто-то подслушивал пение Рэда, поскольку знал, что пение – часть рецепта. Кто-то украл письмо, поскольку считал, что и оно – часть рецепта. Вор взял листок затем, чтобы переписать буква за буквой. Он не понимал смысла, но тщательно скопировал все, вплоть до рэдовых рисунков углем. Вор слушал песни на чужом языке, запоминая хоть что-нибудь, хотя бы строчку из припева – и составлял список. Если каталийцу удастся вырыть шёнбрун, вор будет точно знать, как он это сделал.
Но это значит, кто-то в селении верит - или не верит, а допускает возможность - что Рэд сможет создать Колодец! Смертный и больной Рэд, бандит с задворок Лаэрты сделает то, что прежде удавалось только Древним! И верят в это по меньшей мере два человека: одержимый Йориксен – и весьма трезвомыслящий вор.
С того дня вопрос постоянно крутился в мозгу Рэда. Летал кругами, жужжал то тише, то громче, как овод над бычьим загривком. Верю ли я, что смогу? Двое верят. А я? Верю или нет?
Вообще-то Рэд верил мало во что: в свой ум, кулаки, мирну Элигу и Древних. Волшебные Колодцы в список не входили, а тем более – простой парень, способный вырыть Колодец.
Но в легких Рэда жила склизкая смерть, заставляя его думать вот о чем. Если не верить в шёнбрун, то впереди лишь один конец: Рэд ослабеет и сдохнет прямо в яме, с лопатой в руке. Неверие не дает ничего, кроме чувства безнадеги. А если поверить – хоть как ни глупо, но если! – тогда получится, что у него есть шанс сотворить чудо и выйти на свободу. Хотя бы денек насладиться вольной жизнью и славно умереть, заслужив место в легендах. Пускай не в каталийских легендах, а чертовых дангарских – но все-таки!
Неверие – умно, но бесполезно. Вера – наивна и смешна, но помогает выжить.
Если б можно было выбрать произвольно, как выбираешь в трактире вино, Рэд бы давно предпочел веру. Но ее же не закажешь по желанию, вот в чем закавыка! Чтобы выбрать веру во что-нибудь – нужно уже в глубине души хоть чуточку, да верить. И вот обратно вопрос: верю или нет?!
Яма росла фут за футом, ярд за ярдом. Рэд все не находил ответа.
Тем временем кое-что изменилось. Слухи про того, кто подслушивал песни и похищал письмо, достигли ушей Йориксена. Фишмайстер приставил пару солдат к землянке Рэда, а другую – к поляне, где каталиец работал. Солдаты не стерегли Рэда, а оберегали от лишних глаз. Он мог свободно покидать и землянку, и поляну. Но если кто другой, кроме Якки, пробовал приблизиться – солдаты вскидывали фузеи и командовали:
- Хальт! Кайн айнлас!
Любой прохожий – даже вольный – тут же убирался с глаз долой.
Наблюдая за солдатами, Рэд сделал открытие: они – тоже рабы. Даже в большей степени, чем он сам: у них есть и камень на шее, и клеймо на руке. Притом они носят оружие! Ничто не мешает взводу солдат сговориться, заколоть офицера и уйти вооруженными. С фузеями да с запасом пороху им не страшны ни волки, ни погоня. Зачем же оставаться в рабстве?
От любопытства Рэд стал приглашать служивых к себе в землянку – погреться, выпить чаю и поговорить. Вдвоем покинуть пост они боялись, а по очереди – могли. Одного звали Тео, а второго – так, что при всем старании Рэд не запомнил имя. У него, у второго, глаза были навыкате, и Рэд прозвал его Жабьим Глазом.
- Объясните мне: почему вы не убежите? – спрашивал каталиец.
Тео даже не пытался понять вопрос, только терся спиной о печку, попивал чаек и приговаривал:
- Данке шён, филен данк! – благодарил, стало быть.
А вот Жабий Глаз старался поддержать разговор: лопотал по-дангарски и показывал пальцем на разные предметы. Но был у него дар от бога: показывать непонятно. Скажем, кивнет он на Рэда, ткнет себе в грудь, а потом пососет палец. Что это значит – краб разберет!
- Хочешь спросить, почему я сам не убегу? – угадывал Рэд. – Да потому, что подыхаю от болячки. Во-первых, сил моих не хватит - три дня бежать по снегу. Во-вторых, и толку мало: через месяц одинаково помру. Но ты, Жабий Глаз, молодой и здоровый. Почему не возьмешь Тео, и вдвоем не двинете? На пару, с оружием, со свежими силами – все шансы будут!
Жабий Глаз гладил фигурку девушки, которую подарил Якка. Не факт, что это был ответ. Может, и так гладил, для удовольствия. Но Рэд пытался трактовать:
- У тебя есть любимая, да? Будет стыдиться за тебя, что сбежал? А ты ей скажи: глупость! Для раба сбежать на волю – не стыд, а гордость! Когда у человека отнимают свободу, его первый долг перед собой и богами – свободу вернуть. Всякое там: служить кайзеру, защищать державу, проявлять отвагу – это хорошо по доброй воле. А если насильно – то сразу костью в горле! Ну, у меня так. Не знаю, как у тебя.
Жабий Глаз показывал Рэду свою фузею. То ли в качестве реплики, то ли просто: погляди, как здорово начищена! Рэд отвечал:
- Хорошее ружье, говоришь? Дерьмо у тебя, а не ружье. Гладкоствольное, да с кремнем — в Каталии таких уже не делают. Или ты не про ружье, а в целом про службу? Дескать, хорошо тебе: на цуштанд не ходишь, яму не копаешь, даже стрелять не приходится, покуда все рабы – смирные овечки. Ну, может, лично тебе и хорошо… Но скажи другое: воюют у вас – тоже рабы?! На фронте служивые – такие же камни? Они-то почему терпят?! За что идут под пули? За ту страну, которая их же упекла в рабство? Убей – не пойму!..
Жабий Глаз не мог ответить внятно, и вопрос продолжал мучить Рэда. Но меньше, чем другой вопрос: смогу я выкопать шёнбрун – или не смогу?
Однажды на рассвете проведать Рэда пришел не писаренок, а сам Фритьоф Йориксен. Принес с собой толстую книгу учета, записал глубину колодца, число спетых песен, число приступов кашля у Рэда – все, как полагается. Проверил солдат на часах: не спят ли, черти? Черти не спали, а доложили, что ночью происшествий не было, и никто не предпринимал попыток подслушать. На самом деле, кто их знает, что они доложили, но фишмайстер остался доволен. Сказал солдатам:
- Зер гут!
И Рэду тоже:
- Зер гут, каталиетц!
Рэд спросил:
- Как ты считаешь, фишмайстер: нужно мне верить во все это дерьмо?
Йориксен был умен, этого никак не отнять. Каталийских слов он не понял, но все же угадал, о чем думает Рэд.
- Йа, натюрлих! Верю и надеюсь на ты!
- Ты-то веришь, это я понял. А мне как быть: верить или нет? С верой – очень уж глупо, а без нее – слишком тоскливо. Так ведь и подохну, ничего хорошего не сделав.
Фишмайстер заглянул в книгу учета и показал на пальцах малое число — дескать, не так часто ты и кашляешь. Рэд кивнул:
- Да, последними днями мне чуток полегче. Может, протяну еще месяцок. Но толку от этого, если не верить ни во что хорошее! Я бы поверил, но как это сделать? Вот ты, Йориксен, как умудрился поверить в меня?
На сей раз рыбак внятного ответа не дал. Но сам вид его – увлеченный, жизнерадостный – прибавил Рэду надежды.
С того дня Йориксен приходил каждое утро, а писаренок больше не появлялся. Фишмайстер настолько верил в каталийца, что не ленился вставать перед рассветом!
А сам Рэд все еще не знал: верить – или нет?..
Однажды вместе с Йориксеном пришел барон Ландау. С начальственным видом осмотрел поляну, прочел записи в книге, заглянул в яму. Велел Рэду петь, чуток послушал, скривился, велел заткнуть рот. Рэд давно не видел этого надменного гада – да и век бы его не видеть. Сам Ландау тоже не горел желанием лицезреть раба. Но к затее Йориксена он, похоже, испытал интерес. Задал вопрос – Йориксен ответил. Еще вопрос – еще ответ. Третий вопрос – и снова ответ без запинки. Ландау, кажется, хотел поймать подчиненного на глупости или нерадивости. Йориксен не дал повода для придирок и тем озадачил начальство.
Тогда Ландау спросил Рэда. Верней, он обратился к Йориксену, даже не глядя на раба, а фишмайстер перевел как смог:
- Каталиетц, барон Ландау спросить: ты верить шёнбрун?
Рэд и сам хотел бы знать: верить или нет? Но коль спросил надменный гад, ответить нужно дерзко и с насмешкой:
- Натюрлих, верю! Ихь бин каталиетц!
Ландау процедил через губу:
- Дас унзин.
Потом ушел, полный презрения и к Рэду, и к его делу.
Однако любопытная деталь: именно барон Ландау заставил Рэда поверить в успех. И вот как это получилось.
* * *
Долгое время Рэд избегал походов в церковь. Первый визит туда оставил по себе не лучшие впечатления. Когда стал жить один, никто уже не заставлял его переться в храм. Весь поселок собирался на богослужение – а Рэд преспокойно спал у печки.
Но вот наступил день, когда ему захотелось посетить церковь. Утром он возвращался с работы, а дангарцы топали на богослужение. И неожиданно для себя Рэд пошел вслед за ними.
Как и прежде, камни собрались в центре зала, а вольные стояли под стенами. Священник с ободранной рукой и его рабы-подмастерья шествовали вокруг зала, кланялись иконам, нараспев читали молитвы, после каждой строфы вступался хор… А Рэд рассматривал одну фреску, ради которой и пришел сюда.
Бог-Сеятель копал Колодец. Не простой колодец, а шёнбрун: златое сияние из ямы показывало, что это он и есть. Сеятель, как и всегда, был в крестьянском платье: лапти, холщовые штаны, простая рубаха со шнуровкой на груди. Рэд одет потеплее, но ведь и зима сейчас, а на фреске – жара. Лопата у Сеятеля была самая обычная, как у Рэда, и кирка лежала рядом – вдруг попадется твердый ком. Никто не помогал Сеятелю. Зайцы и камни толпились вокруг, птицы кружили в небе, но все только глядели, не вмешиваясь в дело. Точно так же и Рэд копает один – ну, Якка высыпает землю из ведер, но это ж не в счет. Или в счет? Может, и этого нельзя?..
Чепуха. Конечно, можно. Сеятель-то на фреске только начал копать яму! Когда зароется на четыре ярда, как Рэд, - не будет же он сам вылезать наверх с каждым ведром! Ясное дело, кликнет на помощь орлов – вон их сколько кружит в небе. Была б еще одна фреска на эту тему – там бы все изобразили.
Другой вопрос: поет ли Сеятель? Вроде, нет. У зайцев уши опущены, а не торчком – значит, им нечего слушать. И рот у Сеятеля закрыт, лишь блаженная улыбка на губах. Тогда, может, Йориксен ошибся – петь не нужно?
А, бездна! Снова ты, Рэд, чепуху городишь. Не в пении дело, а в твоей сущности. Йориксен допытался, кто ты есть, и все устроил согласно твоей натуре. А у Сеятеля, поди, сущность совсем другая. Он же не каталиец, ему не песни и девиц подавай, а всяких камней да орлов. Все это присутствует на фреске. Еще он – блаженный и больно заботливый. В память о нем принято, чтоб вольные кормили рабов, приговаривая: «Забочусь о тебе». Ну, он и на фреске такой: улыбается, на камней смотрит нежно, как мамка. А вокруг поднимается пшеница. Вот ею-то он их и накормит, когда закончит с шёнбруном.
Тогда что, выходит, фишмайстер прав? Сеятель копал согласно своей сути – и все получилось. Значит, и у меня получится? Ну, если не считать одной закавыки: Сеятель – дангарский бог. Ясное дело, боги создали волшебные Колодцы! Не смертные же!
Но постой-ка, Рэд, дружище… С каких это пор Сеятель – бог?. Видно, от жизни в Дангаре у тебя ум за разум закатился. Всякий знает: море и сушу создали владыки бездны! Сперва море, чтобы жить самим, а потом сушу, чтобы шумных людишек отселить от себя. Сеятель не может быть богом: он ничего особого не создал, только засеял какое-то поле и накормил всех вокруг. Правда, оживил камней – сотворил волшебство. Значит, был он колдуном или чародеем, но не богом. Если он сумел, то почему бы мне…
- Зорге ум дихь! – раздалось вокруг, и Рэду пришлось отвлечься от фрески.
Молитва окончилась, теперь вольные ходили с плошками в руках и пихали рабам в рот пшеничную кашу. Рэд вздохнул поглубже. Был он тенью, но все же человеком слова, и верил, что договор нужно соблюдать, даже если тот не записан на бумаге. В первый раз он не знал, куда шел, и кормили его против воли – считай, насиловали. А теперь-то Рэд понимал, какова цена визита в храм, и все ж пошел добровольно, ради фрески. Значит, придется расплатиться.
Он открыл рот, и проходящий мимо сержант охраны бросил туда комок каши.
- Зорге ум дихь.
Рэд проглотил и перевел дух. Что ж, терпимо. Быстро и почти не противно…
А за сержантом шел барон фон Ландау. Даже теперь, в храме, его губы кривились. Ландау не скрывал презрения к рабам. Рэд столкнулся с ним лицом к лицу и в первый миг не сумел открыть рот. Во второй тоже, и в третий. Барон уже протянул руку, а Рэд еще сжимал зубы. И кривился от омерзения – возможно, так же, как Ландау.
Потом Рэд напрягся и разинул пасть. Но долгое ожидание барон воспринял как плевок в лицо. Грязный раб оказал дворянину… снисхождение?! Ландау развернулся на каблуках и ушел, не покормив каталийца.
Следующим приблизился сокол, и Рэд подставил открытый рот. Сокол приподнял брови и стал с интересом изучать Рэда. Явно пытался понять: что изменилось? С каких это пор каталиец так послушен? Какое событие на него повлияло?
Рэд окрысился:
- Да решайся уже: зорге или не зорге! Что мне, весь день с раскрытым клювом стоять?
Сокол усмехнулся и сунул ложку в рот Рэду.
- Зорге ум дихь.
Каталиец стал нарочито жевать, надувая щеки: мол, все отстаньте от меня, рот занят, ничего не могу поделать. И вдруг ощутил на себе взгляд.
Шагах в десяти Ландау кормил бригадира. Бригадир с набитым ртом что-то нашептывал барону. Оба глядели на Рэда.
У выхода из храма его встретили два солдата.
- Хальт! Варте ауф дем фишмайстер!
Рэд понял последнее слово и решил подождать: видимо, Йориксен хочет поговорить с ним. Но подошел другой мастер-рыбак. Барон фон Ландау бросил солдатам сухой приказ и зашагал куда-то. Вояки толкнули Рэда: следуй за ним. Рэд пошел, солдаты дышали ему в спину.
Чего хочет Ландау? Проучить? Если так, то маловато стражи взял. Этих двоих Рэд поколотит почти без труда. Разве что они его сразу пристрелят… Но это вряд ли: кто ж тогда выроет шёнбрун!
Однако Ландау шел не к поселку, а в сторону, в лес. Становилось тревожно. Вспомнилось, как властно, надменно говорил барон с Йориксеном. Вспомнилось и то, что Йориксен младше барона лет на пятнадцать. Ландау приехал недавно, но главный тут – именно он. Велит расстрелять – солдаты подчинятся. Но за что расстрелять-то? Пасть вовремя не открыл?!
- Тьфу, крабья чушь! – хохотнул Рэд вслух, чтоб покуражиться.
Барон Ландау обернулся и задал вопрос. Возможно, такой: «С чего ржешь, каталиец? Что ты нашел смешного?» От его тона Рэду стало не по себе. Барон говорил как человек, знавший нечто совсем не веселое. По меньшей мере, не веселое – для Рэда.
- Ну, я… - начал каталиец.
Ландау не стал слушать ответ. Не потому, что не понимал каталийского. Просто ответ раба его не интересовал.
Спустя минуту они вышли на поляну. Там высились три кучи земли и зияли три дырки в земле. Ландау подошел к первой и ткнул пальцем вниз. Каталиец посмотрел туда.
Это была заготовка колодца. На дне стоял бывший сосед Рэда – Тот Без Ногтей. Стоял на четвереньках. И рыл землю голыми руками.
У него имелась лопата – лежала тут же, рядом. Но раб не применял ее, а по-собачьи ковырял землю. Работал он только левой рукой. Правая была в таком состоянии, что годилась лишь для опоры: три пальца на ней распухли, как сосиски, и имели темно-багровый цвет. Зараза проникла в кровь, пальцы гнили. Это лечится только одним способом: отрезать целую кисть.
- Владыки бездны… - выронил Рэд.
Ландау переместился к другой яме и кликнул его. Рэд заглянул туда. Незнакомый ему раб жрал сырую землю. Да, он тоже копал колодец – но с каждой лопаты брал щепоть грунта и бросал в рот. Всего щепоть – но с каждой лопаты. Яма имела ярдов пять глубины. Этот раб ел землю уже пару недель. Его лицо напоминало сплошной отек, со лба ручьями стекал пот. На глазах у Рэда камень скрючился и стал блевать черной массой.
Ландау перешел к третьей яме. С замиранием сердца Рэд заглянул и туда. Там работал Борода Лопатой, он всего-навсего дергал волоски из бороды и клал по одному в каждую лопату. Это было облегчение. С таким цуштандом можно жить.
Но после первой поляны Ландау повел Рэда на вторую. И на третью. И на четвертую. И на пятую. И на…
По всему лесу вокруг селения были раскиданы такие поляны. На каждой имелось по нескольку ям. В каждой яме копошилось существо, пугающе похожее на человека. Кто-то копал ложкой, кто-то стоял на коленях и молился, кто-то плевал на землю. Кто-то колол себя шилом и капал кровью в каждую лопату. Кто-то охаживал себя по спине плетью...
После третьей поляны Рэда мутило, после пятой трясло. По приказу барона солдаты примкнули штыки и держали ружья на изготовку. Каталиец будет смотреть – либо будет заколот. Но Рэд и не сопротивлялся. Что-то в нем, некое злое мрачное упрямство, желало все досмотреть до конца.
Рэд увидел старика. Нельзя понять, как он ухитрился дожить до седин. Наверное, был куплен уже стариком – и сразу брошен в колодец. Старик работал вслепую: вместо глаз зияли пустые глазницы.
Рэд увидел парня, который копал бутылкой. Осколком разбитой бутылки, если сказать точнее. Когда-то давно, наверное, парень старался не порезаться. Сейчас, на седьмом ярде, дошел до тупого безразличия к боли. Стекляшка врезалась в руку, кожа висела лоскутками. Он копал.
Рэд увидел рыжего Шульца, своего бывшего соседа. Тот копал, голый ниже пояса. На одной ноге пальцев уже не было, на второй – гноились. Мужское естество Шульца напоминало синий прыщик между ног. Вряд ли Шульц станет отцом. И вряд ли когда-нибудь сходит по нужде без боли, и вряд ли домучается хотя бы до весны. Однако он продолжал копать!
Никто никому не помогал. Никто никому не сочувствовал. Каждый сам выползал наверх по земляным ступеням и вытаскивал каждое ведро земли. Даже если уже не мог ходить. Даже если колодец имел десять ярдов глубины, и ступени покрывал лед. На глазах Рэда камень упал с полдороги и расшиб голову. Утер кровь шапкой, сгреб землю обратно в ведро и снова полез наверх. На той же самой ступеньке опять поскользнулся и грохнулся вниз. Вытер голову, взял ведро, стал сгребать землю…
Рэд ждал момента, когда Ландау позлорадствует: «Смотри же, каталиец, как тебе повезло! Ты прим-аллен удачи в сравнении с этими беднягами! Смотри и бойся, я могу сделать такое же с тобой!» Но Ландау молча шел дальше и просто показывал колодцы. Ничто не менялось в его лице. Он не пытался напугать Рэда. Лишь информировал о том, как устроен мир, не питая на сей счет никаких эмоций.
Рэд увидел ямы, где работали женщины. Одна должны была плакать. Она рубила лопатой луковицы и прижимала к носу, но глаза уже настолько пересохли, что не давали ни слезинки. Она щипала себя и била по щекам, и дергала за волосы. От боли красный воспаленный глаз все-таки испускал слезу, девушка бережно брала ее пальцем и бросала на лопату.
Другая женщина была беременна. Судя по размеру живота, ребенок родится прямо в яме. Возможно, так и задумано.
Третья читала книгу. Смотрела в страницу, запоминала абзац, и, произнося его вслух, вонзала в землю лопату. Повезло. Слава Древним, вот так повезло!
Четвертая была мертва. Сидела в колодце почти голая, в одном исподнем, покрытая инеем. Рэд помнил из своего опыта: когда замерзаешь, тело сходит с ума, и кажется, будто тебе жарко. Засыпаешь в приятном тепле, чтобы уже не проснуться. Его тогда спас Якка, ее – никто. Увидев труп, Ландау просто двинулся дальше. Покойницей займутся те, кому следует.
Слыша из ямы женский стон или плач, Рэд умолял Древних: только бы не Грета! Хотя сам уже знал: Греты здесь не будет. Румяные щеки, упругая грудь, блестящая коса. Грета слишком здорова для той, кто копает. Она спаслась, откупившись другим делом. Все эти несчастные в ямах ненавидят ее ровно так же, как бригадир и Шульц, и Борода Лопатой ненавидят его, каталийца. Двое счастливцев в целом селении: он и Грета.
Колодцы не закончились. Рэду казалось, они не кончатся никогда. Но солнце начало клониться к закату, и приближалась его смена. После долгих часов молчания, он обратился к Ландау:
- Герр барон…
Движением брови фишмайстер выразил легкий интерес. Не лишне узнать, что каталиец понял из его урока.
- Ихь должен арбайт, - сказал Рэд, указав на заходящее солнце. – Ихь хабе цущтанд.
Вот теперь Ландау задал единственный вопрос, который заранее для этого случая перевел на каталийский:
- Ты верить, что сможешь?
Это был выстрел в упор.
Рэд и раньше понимал, что кое-кто из дангарцев тоже пробовал копать шёнбрун. Прежде чем поручить важное дело чужаку – сначала попытались свои, верно? Пяток данагрских камней вырыли по колодцу, и ничего не вышло. Ну, может, не пяток, а дюжина. Много ли нужно, чтобы убедиться в неудаче...
Но такого масштаба Рэд не мог даже вообразить!
Копание колодцев - не одна из многих каторжных работ. Это – единственная работа! Целый лагерь существует лишь затем, чтобы всеми возможными способами пытаться вырыть шёнбрун. Вся эта фабрика мучений – один громадный эксперимент. Здесь вырыли уже сотни, если не тысячи колодцев. И ни одного шёнбруна среди них! Ведь если б хоть один удался – рыбаки узнали бы рецепт и прекратили опыты.
А если так, каковы шансы Рэда? Один из тысячи? Или даже меньше? Это как метнуть четыре кости – и выбросить шестерки на всех сразу!
Ничтожность надежды должна была сокрушить Рэда. Видимо, на это и рассчитывал барон. Но странное дело: Рэд ощутил совершенно иное. Все вокруг копали – и он копал. Все были рабами – и он носит камень на шее. Никто не бежит – и он не смог убежать. Но между ним и этими зверьками в ямах точно есть отличие! Просто обязано быть, иначе невозможно! Если во что-то Рэд верит до самой глубины души, то именно в это: он – не таков, как все они!
Значит, он выроет шёнбрун. Просто потому, что они – не смогли.
- Йа, натюрлих, - ответил Рэд барону и кивнул головой. - Ясное дело, смогу. Зачем бы я иначе старался.
* * *
Началась оттепель, а может, подошел конец зимы. Рэд давно уже не считал время.
Слежка снова появилась, и приходил уже не один человек, а по три, по четыре за ночь. Слухи о каталийце наводняли поселок. Люди шли, чтобы увидеть небылицу: того, кто может выкопать шёнбрун.
Рэд больше не увиливал от богослужений. Визиты в церковь укрепляли его веру. Фреска с Сеятелем, копающим Колодец, казалась уже не вымыслом, а документальным полотном, как “Завоевание Бреги”. Люди в храме глазели на Рэда, и он брал силу из их взглядов. Йориксен и сокол так и светились, когда кормили Рэда. Они гордились им, как своею находкой. Бригадир шептался с Ландау – и Рэд знал, о чем. Бригадир умолял барона раздавить каталийца, а Ландау отвечал: “Нельзя трогать того, кто может выкопать шёнбрун!” Грета приходила в храм раньше своего времени, чтобы пересечься с Рэдом и сказать хотя бы пару слов. Рэд опасался любезничать с нею у всех на виду: если ревность ударит в голову камням, девушке не поздоровится. Он лишь подмигивал ей и говорил:
- Милая, осталось немного. Скоро я доберусь до воды – и вместе пойдем на волю.
Его, конечно, отпустят. За такой подвиг – нельзя не отпустить!
Грету могут и не освободить. Но когда он выроет шёнбрун, весь этот лагерь потеряет смысл! Рецепт Колодца станет известен, опыты прекратятся. Камней за ненадобностью распродадут подешевке. Тогда Рэд выпросит у сокола с фишмайстером немного денег – и выкупит Грету.
Иногда он выбирал день и обходил поляны, где трудились камни. Заглядывал в ямы, иногда помогал, если мог – скажем, вытащить ведро или перевязать рану. А главное – всем говорил:
- Парни, потерпите, уже скоро! Я верю, что смогу. С верой – все получится. Сделаю шёнбрун – и все пойдем по домам!
Одни благодарили его за помощь. Другие глядели с ненавистью: не могли простить того, какой легкий ему выпал цуштанд.
- Не завидуйте, парни. Когда я вырою Колодец, все окончится. Не будет ни легких цуштандов, ни тяжелых – никаких. Я, каталиец, спасу вас всех. Я – ваше спасение!
Теперь он отчасти даже понимал, почему никто не пытается сбежать: потому, что нет веры в успех! Они не верят, что выроют шёнбрун – вот и не могут вырыть. Точно так же, не верят и в то, что можно сбежать, перестать быть рабами, изменить свою жизнь. Они не видели таких примеров. Никто не создавал шёнбруны. Никто не убегал живым. Никто не смог безнаказанно нарушить порядок.
Но Рэд покажет пример. Он создаст Колодец – и все увидят, что это возможно! А если возможно это, то все остальное – и подавно. Изменить судьбу. Скинуть камни с шей. Зажить свободными людьми. Барону Ландау придется их отпустить – ведь если он не отпустит, они уйдут сами! Поверив в себя, камни снесут любую охрану. Единственное, что держит их сейчас – это полная, кромешная безнадега!
Стоял разгар оттепели, а может, первый месяц весны.
Полная луна глядела с неба в колодец Рэда. Дно колодца вдруг отразило ее свет.
Рэд топнул ногой – и услышал плеск.
Чтобы убедиться, он вырыл еще несколько лопат, потом снял перчатку и приложил руку ко дну. Вся ладонь погрузилась в воду.
- Дас вассер! - заорал он во все горло. Давно выучил слово под этот случай. - Дас вассер ист хир! Якка, я это сделал!
Не только охотник слышал его крик, а и пара солдат. Все трое подошли, заглянули в яму. Рэд с размаху топнул по воде.
- Дас ист гут, - сказал Якка.
- Краб сожри, ты даже не представляешь! Буди фишмайстер Йориксена! И сокола тоже зови, пусть порадуется. Шёнбрун готов, братцы!
Якка поспорил с солдатами: кому бежать с радостной вестью? Вероятно, за такую новость полагалась награда. Якка заслужил ее, поскольку помогал Рэду. А солдаты возражали, что ему и так хорошо – он же вольный. Им, камушкам, награда нужнее.
Не вслушиваясь в перепалку, Рэд стремительно копал дальше. До рассвета еще есть пара часов, можно углубиться так, чтобы ведро ныряло в воду. Чтоб не шёнбрунчик был, а полноценный шёнбрунище!
Он стоял в воде и копал, и копал... И вдруг сообразил: ноги-то давно промокли. Кашель должен был разобрать его по косточкам – но кашля нет! Рэд нарочно вдохнул поглубже, широко раскрытым ртом. Потом зачерпнул и выпил холодной воды. Но и тогда кашель не появился. Больше того: Рэд дышал совершенно свободно. Легкие наполнялись воздухом, и ничто не давило грудь, не колыхалось черной слизью.
- Мать честная! Я что, выздоровел?..
Едва он задал вопрос, как тут же понял ответ.
Шёнбруны творят чудеса – потому-то они настолько ценятся! А какое чудо может помочь Рэду? Только одно – исцеление от саркомы! Если не вытащить черного спрута из легких, то никакие другие чудеса мертвецу не пригодятся.
Значит, Колодец уже работает! Он спас своего создателя!
Рэд услышал шаги наверху и стал выбираться из ямы. От нетерпения он кричал:
- Кто там? Фишмайстер? Сокол?.. Слушайте: этот шёнбрун исцеляет от хвори! Клянусь всеми Древними, я здоров! Я не подохну, а буду жить много лет! Если хотите, я вам вырою еще один – только Грету отпустите!
Он высунул голову из ямы и увидел перед собой грязные рабочие валенки. Это еще кто? Якка, вроде, носит унты, а фишмайстер – сапоги на меху...
- Солдатики? Жабий Глаз, ты, что ли?
Рэд задрал голову, щурясь против восходящего солнца. Ни Якки не было рядом, ни солдат. Над краем шёнбруна с лопатой в руках стоял бригадир.
- Швайн, - процедил он и ударил каталийца.
Шапка слетела с головы. Рэд рванулся, чтобы достать врага. Но тот нанес новый удар – на сей раз, по голому темени.
В глазах потемнело, пальцы разжались. Рэд рухнул обратно на дно шёнбруна.
Бригадир на всю глубину штыка вонзил лопату в край ямы. Выдернул – вонзил снова. А потом еще, и еще.
Сырая тяжелая земля лавиной посыпалась вниз, заживо погребя каталийца.
Альваро помнил, как ползал по переулку, шаря рукой в темноте. Нащупал пару патронов, потом что-то разбухшее и омерзительно склизкое - кажется, дохлую кошку. Он вывернул на мостовую содержимое желудка. Едва отдышавшись, продолжил поиски. Нашарил, наконец, револьвер.
Двое каких-то парней заглянули в переулок:
- Эй, кто здесь? Ты живой?
Липкими от крови пальцами Альваро всадил патрон в барабан и заорал:
- Убирайтесь, не то пристрелю!
- А, жив!.. Молодчик.
Они пошли прочь...
Альваро помнил, как пробовал подняться на ноги, и все не получалось. Ноги были ватными от пережитого страха, а правая рука полыхала огнем – не ухватишься, не обопрешься. Он пополз на четвереньках, на локтях и коленях, не выпуская оружия из левой руки. Мимо проходили добрые люди эсферы Тени. Поза Альваро кое-кого забавляла:
- Гы-гы, стоит как шлюшка!
Он тыкал револьвером во все стороны, угрожая пристрелить. Добрые люди смеялись и шли своим путем.
Альваро помнил, как нашел яркое окно, сел в квадрате света и осмотрел рану. В ладони зияла дыра, в дыре – кровавое мясо, по окружности – пороховой ожог. Его стошнило снова.
Потом он увидел за собой след из багровых пятен и впервые подумал, может ли истечь кровью? Наверное, нет. В книгах никто и никогда не умирает от ранения в руку. Но кровь текла пугающе обильно.
Он попробовал забинтовать рану… Нет, сперва – попробовал добыть материю, и уже тут потерпел неудачу. В книгах герой легким движением рвет на бинты свою рубаху, и выглядит после этого лишь более страстным. В жизни – он судорожно дергал ткань, и рука соскальзывала, оставляя мазки грязи.
Его заметила прохожая толстуха, сжалилась:
- Давай помогу…
Оторвала кусок от рубашки и принялась бинтовать. Ее движения были грубы, Альваро взвыл от боли.
- Полегче, бездна тебя!
Она обиделась:
- Сам делай, умник.
Ушла. Он намотал полосу ткани на ладонь и попытался затянуть зубами. В книгах герои легко делают зубами что угодно: перекусывают жилы врагам, срывают платья с красавиц, завязывают и развязывают бинты. В жизни он чуть не выдернул себе резец, но бинт так и не затянул, кровь продолжала струиться из-под ткани.
Альваро помнил, как смог подняться на ноги и побрел по улице, ища повозку. С этим было сложно: редкий извозчик наведывался затемно в Старый порт. Но вот он увидел двуколку, на козлах сидел хлыщ в белом костюме с блестками. Альваро забрался на сиденье, и хлыщ спросил, каких девушек предпочитает маэстро. Да Силва велел везти в больницу. Хлыщ заявил, что он не извозчик, и если маэстро не хочет девушку, то пусть проваливает. Альваро ткнул стволом ему в бок:
- Вези, пристрелю!
Выехали из Старого порта, начали взбираться по склону. Въехали в район Ремесел, вдоль дороги пошли серые столбы.
- Теперь не пристрелишь, - сказал сводник и вышвырнул Альваро из двуколки.
Да Силва с трудом разобрался, где он. До всех знакомых больниц было далеко, до дома Фернана – тоже. Зато где-то рядом находилась таверна “Три быка”. Был шанс, что Фернан сидит там…
Альваро побрел, но ошибся направлением. Вместо “Трех быков” вышел к ночному рынку. Сияли огни, бренчала музыка. Люди веселились: кто торговался, кто танцевал. Шатаясь, Альваро наткнулся на танцора:
- Скажите: где “Три быка”?
- Я тебя знаю! - выкрикнул парень. - Ты же тот самый!..
- Тысяча чертей! Где чертовы “Три быка”?!
Альваро помнил, как тот паренек довел его – дотащил – до дверей таверны. Ввел в зал, усадил за стол, всем вокруг объявил:
- Я его знаю, Древними клянусь!
- Я тоже его знаю! - ответил кабатчик. - Он же писатель, друг Герейра. Ну-ка, давайте его наверх.
Обреро заволокли да Силву на второй этаж, в одну из гостиничных комнатушек. Уложили на кровать, принесли воды, умыли и дали напиться. Ощутив безопасность, измученное тело расслабилось, и Альваро провалился в забытье.
Дальнейшее он помнил обрывками.
Раз за разом кто-то зачем-то его будит.
Просыпается – рядом Фернан и Люсиль. Пытаются переодеть его в чистое, Люсиль командует процессом, Фернан причитает и клянет паразитов. Да Силва бормочет:
- Хочу спать…
Фернан почему-то решает, что спать нельзя, и принимается тормошить:
- Не смыкай глаз! Говори с нами, друг! Подумай о чем-то хорошем, только не засыпай!
- Отстань, изверг…
Альваро перекатывается на бок.
Потом его будит флегматичный доктор:
- Ну, маэстро, поглядим… Сквозное пулевое отверстие, очень грязное… Что вы только делали этими руками?
- Ползал по Старому порту… Трогал дохлую кошку…
Доктор цыкает зубом:
- Зря, очень зря, сеньор. В вашем состоянии не рекомендуется. Искали кошку – а найдете сепсис.
- Дайте поспать…
- Лежите спокойно, приготовьтесь. Сейчас я…
Альваро успевает задремать, не услышав, что будет. Просыпается от зверской, раздирающей боли в руке. Орет, как заводская сирена.
- Я же сказал: готовьтесь, - спокойно повторяет доктор и льет в рану какую-то жидкость. По чувствам – то ли кислоту, то ли расплавленный свинец.
- Ууууаааа!..
Решив, что этого мало, доктор берет кривую иглу с нитью. Альваро силится вырвать руку.
- Кто-нибудь, придержите маэстро…
Сильная кряжистая женщина, похожая на жену мясника, фиксирует кисть Альваро. Доктор принимается штопать. Кажется, пытка длится так долго, что за это время можно написать рассказ. Когда все наконец-то позади, доктор наставляет:
- Запомните, маэстро: вам теперь этого не рекомендуется. Никаких Старых портов, никаких дохлых кошек, ничего подобного. Полный покой руке и всему остальному телу. Через три дня на осмотр, через семь дней – менять швы. Приходите сюда, я тут ежедневно бываю...
Альваро совсем измучен, даже не хватает сил ужаснуться словам о смене швов. Он начинает скатываться в сон, а женщина, похожая на забойщицу, говорит:
- Нам бы с вами пообщаться как-нибудь...
А потом он проснулся окончательно. Открыл глаза и понял, что больше спать не хочет. Это было чертовски приятное чувство!
Огляделся. Было светло и жарко – видимо, середина дня. Рядом на стуле дремал Фернан с газетой в руках. Альваро толкнул его:
- Эй… доброе утро…
Фернан встрепенулся:
- Ура! Живой! Тысяча чертей, как мы все испугались!
Альваро спросил: какая теперь дата, сколько недель прошло? И узнал, что нынче – всего лишь завтра. Только вчера он пил с эль Ниньей, а потом получил пулю.
- Быть не может! Я лежал в забытье много дней, метаясь на грани жизни и смерти…
- Мне тоже так казалось, - согласился Фернан. - Но доктор сказал, что рана не опасна, ты выспишься и завтра очнешься. Наступило завтра – и вот…
Альваро пожаловался на голод. Фернан сказал, что Люсиль давно принесла обед, все только и ждали, когда раненый проснется. Альваро спросил: кто это – все?
- О, ты увидишь! - воскликнул Фернан и выбежал из комнаты.
Вскоре пришла Люсиль с тарелкой паэльи на подносе. Альваро принялся жадно есть, а Люсиль глядела с умилением. Потом вернулся Фернан, а за ним – Мор, гигант с железной рукой! Мору пришлось повернуться боком, чтобы протиснуться в дверь, и Альваро увидел у него на спине ранец с каким-то механизмом. От плеча внутрь ранца тянулась ременная передача.
Когда появился Мор, в комнатенке уже стало тесно. Но еще один зритель втиснулся поглядеть, как Альваро ест: та кряжистая женщина, что приходила ночью. Ей было на вид лет пятьдесят, губы сжаты в линию, глаза окружены морщинами и очень внимательны, будто привычны рассматривать мелкие детали. Мор встал у подоконника, устроив собою затмение солнца. Женщина потеснила Люсиль и заняла стул у изголовья кровати Альваро.
Он был очень голоден, а паэлья – весьма вкусна, так что он и не подумал отвлекаться на беседу. Проглотил все, слизнул остатки соуса с тарелки, назвал Люсиль святой спасительницей умирающих – и лишь потом уделил внимание гостям.
- Сеньор Мор, я вас не видел со дня драки. Премного благодарю, что помогли поднять Фернана. Должен сказать: ваша рука – прекрасное чудо техники!
- Я?.. - удивился Мор.
- Не помните? Тогда просто поверьте на слово: вы очень помогли. - Альваро повернулся к женщине: - А вы, кажется, хотели побеседовать со мной. Простите, сеньора, не знаю вашего имени.
- Доброго дня, маэстро, - сказала женщина. - Мы заочно знакомы, здорово встретиться лично. Я – Мор.
- Вы?.. А я думал... - Альваро покосился на гиганта с железной рукой.
- Он Малыш. А Мор – это я.
Писатель сел поудобнее, чтобы лучше рассмотреть эту женщину.
- Видимо, вы - главная? Лидер бунтарей?
У нее была занятная усмешка: губы как были мрачно сжаты, так и остались, но возле уголков глаз собрались лучики-морщинки.
- Не лидер и не бунтарей. Поговорим - все узнаете.
- Не откажусь…
Мор придвинула стул ближе к его постели.
- Я начну с важного. Мы все благодарны вам, маэстро. Вы – известный писатель, будущий дон искусства. Ясное дело, проблемы бедняков вас не касаются. Тем не менее, вы помогаете нам. Это дарит веру в успех. Если вы смогли нас понять, то поймут и другие.
- Хм… Сеньора, я рад дарить людям веру, но не могу сказать, что хорошо вас понимаю.
Малыш пробасил:
- Рабочих выбрасывают на улицы, как мусор! Что тут неясного?
Мор согласно кивнула:
- Маэстро, вы видите, что происходит. Машины заменяют людей. Работу дюжины обреро выполняет один бездушный механизм. При этом он не требует оплаты. Донам выгодно избавляться от обреро. Как выживут безработные, чем прокормят свои семьи – донов не волнует. Прибыль – единственный мотив.
- И что же вы хотите сделать? Прогресс не остановишь.
- Решение напрашивается само собой: нужно уничтожить все паровые станки.
- Как?!
- Это не так сложно, как кажется. Паровые машины производятся всего на десятке заводов. Если мы разрушим их, новые машины уже не появятся, а старые рано или поздно выйдут из строя. Потом мы захватим власть в эсфере Производства. После крушения заводов доны начнут слабеть и разоряться. Мы вынудим их исполнять наши решения. Основой всего станет закон, запрещающий производить паровые механизмы.
Альваро выпучил глаза.
- Это же будет катастрофа! Как мы выживем без паровых машин? Поезда, пароходы, самоходные экипажи – как обойтись без всего этого?! Весь колоссальный поток товаров возить... на лошадях?!
- Во-первых, товаров станет не так уж много: когда мы вернемся к ручному труду, производительность фабрик упадет. А во-вторых, мы оставим железные дороги – от них есть польза. Позволим работать паре заводов, выпускающих паровозы. Конечно, под нашим контролем.
- И вы думаете, другие эсферы позволят это?!
- Древо растет на своих корнях! Каждая эсфера управляет сама собой. Мы сделаем так, как лучше для нас.
Он все не мог вернуть на место отпавшую челюсть.
- Каталийская техника – лучшая на свете! Половина мира покупает наши машины! И вы пожертвуете этим ради безработных?!
- Мы униточжим не машины, а источник всех бед: неравенство. Машины делают деньги. За них покупаются новые машины, которые делают новые деньги. Богачи, владеющие машинами, утопают в золоте. А простым обреро ничего не остается, кроме вкалывать за гроши. Чем дольше крутится это колесо, тем богаче становятся доны, и беднее – обреро. Разрушив машины, мы разорвем порочный круг!
- Разорим кровопийц! Пусть побудут в нашей шкуре! - проревел Малыш и с лязгом сжал стальной кулак.
- Бездна… - выдохнул Альваро. В горле пересохло, он закашлялся. Добрая Люсиль подала ему кофенадо.
- Что касается безработных, - продолжила Мор, - то они останутся. Не все же способны трудиться: есть больные, старики, калеки, беременные. Кто-то может и просто не хотеть работать - у нас ведь не рабство… Для этих людей мы предусмотрим пособия. Если кто-то остается без работы, он все равно будет получать деньги на пропитание. Мы конфискуем и разделим имущество фабрикантов. Не останется ни богачей, ни нищих. Все люди станут равны! Как вы, маэстро, утверждали в том знаменитом споре.
- Эээ… Как бы сказать… - выдавил Альваро. От потрясения даже боль в руке прошла.
Мор смотрела на него, очевидно, ожидая восторга.
- Сеньора, я говорю со всем уважением и никого не хочу обидеть… Но разве это – не чушь собачья?! Если наказывать успешных людей – никто не захочет стремиться к успеху! Если отнять фабрики у донов – никто не будет строить новые фабрики! Учиться тоже никто не станет – зачем? Техники нет, все работают руками. А кто не хочет, тот даже не работает. Именно этим все и займутся – будут лениться и жрать! Вместо нынешней горстки донов вы получите целую страну паразитов!
Тут он заметил морщинки в уголках ее глаз. Мор улыбалась.
- Каталия придет в упадок – разве это смешно?!
- Вы поверили, маэстро.
- Что?..
Она подмигнула:
- Поверили в этот бред.
Альваро протер глаза.
- Простите?..
- Вы – слишком образованный человек. В этом проблема. Привыкли не только читать газеты, а еще и верить им.
Мор взяла со столика “Вестник”.
- Ну-ка, что мы здесь видим? “Конфликт накаляется. Бунтари угрожают массовым саботажем”. “Источник заявляет: безработные обреро готовятся разрушить железнодорожные пути. Воздержитесь от покупки билетов”. “Один день из феодальных времен: как выжить без паровой машины?” В таком духе – вся передовица! При этом ни строчки о том, как по нам палили из пушек. И ни одного слова о наших истинных целях. Доны отвалили газетчикам немало денег, чтобы выставить нас злобными кретинами.
Да Силва перестал ощущать себя единственным здоровым в клинике для душевнобольных.
- Значит, вы не собираетесь уничтожать паровые машины?
- Конечно, нет.
- А саботировать производство?
- Это полный абсурд.
- В газете – ни слова правды о вас?
- Ну отчего же, кое-что есть. Только нужно знать, где искать.
Она открыла страницу рекламных объявлений. На первом же красовалась изящная машинка – точно как у Беатрис. Текст гласил: “Эсперанца” – будущее техники! Компактные моторы для быстрых машин”.
- Вы работали на заводе “Эсперанца”?
- И сейчас работаю. Я – главный инженер.
Только теперь Альваро сделал то, что следовало давно: присмотрелся к ее браслету. Он был не просто черным, как у обреро, а – черным с тремя золотыми шестернями. Инженер высшего ранга. В промышленности человек того же уровня, как Альваро – в искусстве.
- А заодно, - добавила Мор, - владелец двух процентов завода.
Определенно, Мор умела удивлять! Брови Альваро снова полезли на лоб.
- Вы – донна?!
- На одну пятидесятую.
И Мор повела рассказ.
В солнечной Лаэрте находится несколько заводов и фабрик, но подлинным сердцем промышленности всегда была Брега. В тех краях находятся крупнейшие залежи угля, а широкая река Монхо служит транспортной артерией. Брега, стоящая на берегу реки, - идеальное место для производства. Говорят, там больше дымовых труб, чем деревьев в лесу. Говорят, когда идет дождь, капли становятся черными по пути к земле.
Словом, Брега сильно опережает Лаэрту в развитии промышленности. Тот кризис безработицы, что сейчас накрыл Лаэрту, в Бреге случился ровно десять лет назад. Тысячи обреро и сотни мастеров очутились на улице. В их числе была талантливый инженер, изобретатель конденсатора давления. Она сумела организовать товарищей по несчастью, вместе стали думать: как быть дальше?
Начали с того, что делает каталиец, попав в беду: прибегли к силе слова. Вызвали донов на диспут и попробовали оспорить увольнение. В те времена эсфера Права не была в союзе с фабрикантами, как теперь. Но помощи законников донам не потребовалось - они выиграли спор и сами. Аргумент был нескорушим: хозяин фабрики решает, кому на ней работать. Чьи станки – того и правила.
Обреро ушли ни с чем, но слова запали в душу: чьи станки – того и правила. А что, если станки будут нашими?.. Такого не делал никто прежде. Невиданное дело! Но, с другой стороны, – почему нет? Мор и все остальные носили браслеты эсферы Производства. Имели право как работать за станками, так и владеть ими.
Словом, они решили открыть свой завод. В складчину, на две тысячи человек!
Составили план, обдумали, что будут производить. Конденсатор давления – находка Мор – позволял создать очень компактный паровой двигатель. Колесная машина с таким двигателем станет маленькой и быстрой. Понравится и женщинам, и молодежи; в покупателях не будет недостатка.
Проблема была в цене завода. Сумму необходимых вложений не назовешь иначе, чем словом “чудовищная”. Общих сбережений работяг не хватало и на десятую долю. Они обратились за кредитом. Банк запросил огромный залог. Было решено заложить собственное жилье. Часть рабочих не рискнула пойти на это и отсеялась. Остальные внесли свои дома и пожитки в список залогового имущества – но и того не хватало.
Тогда они придумали хитрость: сыграть на жадности донов. Банкиры – доны эсферы Финансов – не могут владеть заводами, но очень хотят. Прибыль от успешного завода в разы превышает стандартный процент по кредиту. Доны-фабриканты богатеют так быстро, как и не снилось донам Финансов... Так вот, Мор посулила банкирам долю от будущей прибыли завода. Маленький залог, рискованное вложение – зато надежда найти золотое дно. Банкиры подумали – и согласились.
Чтобы построить и запустить завод, пришлось одолеть целую череду преград, и притом успеть в срок, обещанный банку. Ни дать, ни взять конь на гонке с препятствиями. Однако Мор и компаньоны справились с этой гонкой. Через три года завод начал работать, еще через год – приносить прибыль. Ну, а сейчас машины “Эсперанца” продаются даже в Муарийских эмиратах.
- Потрясающе! - признал Альваро. - Мне случалось ездить на вашей машине. Поистине, она мчится, как пушечное ядро. Я даже чуточку боялся за жизнь.
- Спасибо, маэстро.
- Но при такой успешности – простите, зачем вам я? Похоже, вы не нуждаетесь в помощи.
Мор продолжила рассказ.
Она сама и ее компаньоны из Бреги уже не жаловались на жизнь. Но среди всех безработных Каталии они составляли малый процент. Прошло время - и кризис безработицы накрыл Лаэрту. Здешние обреро узнали об успехе Мор и попросили поделиться опытом. Она приехала в столицу.
И тут обнаружилась преграда: банки больше не давали льготных кредитов. То есть, банкиры были бы только рады: они прекрасно нажились на заводе “Эсперанца”. Но доны промышленности больше не желали роста конкуренции и решили перекрыть лазейку. Наняли ушлых законников, вызвали банкиров на диспут в Палату Слова - и одержали победу. Было доказано, что банки не могут давать кредиты рабочим на льготных условиях, какие были в Бреге: это, якобы, вмешательство во внутренние дела эсферы Производства. Путь, которым прошла Мор, закрылся.
- По-моему, это несправедливо, - сказал да Силва. - Вы же буквально исполнили принцип Первого Судьи: умение – ключ! Вы применили свои умения и добились успеха!
- Кроме умений, как видите, нужны стартовые средства. В них нам отказано.
- Вот здесь, дружище, ты и сможешь помочь! - вмешался в разговор Фернан Герейра.
Альваро озадачился:
- Я – не банкир, и не знаю никого из эсферы Финансов. Как я помогу с кредитами?
- Не с кредитами, а со спором! В том диспуте позиции фабрикантов были очень слабы. Ведь в Каталии любая добровольная сделка – законна. По чести, банки могут давать кредит кому хотят и под любой залог, какой им понравится. Мы проверяли по записям на Свитке. Известны случаи, когда залогом были самые невероятные вещи: порочащие слухи, географические открытия, морская вода, живой человек, и даже часть тела! Одна известная актриса оставила в залог собственную правую ногу. Когда она не вернула кредит, банк изъял залог!
- Тысяча чертей! Ей что, оттяпали ногу?
- Нет, но обязали в течение года применять ногу так, как распорядится банк. Банкиры неплохо на этом наварили.
- Ты хочешь сказать: будущая прибыль от фабрики в счет залога – это нормальное дело?
- Совершенно!
- Тогда как доны выиграли спор?
Фернан покачал головой:
- Эх, дружище, ты сам видел, на что способны в суде змееныши Фатимы-аллен. Ты сам не понял, как проиграл, - а против тебя выступал далеко не лучший законник. Ради того спора фабриканты наняли отборных гадюк – самых скользких и ядовитых. А курировала их действия сама Фатима, хотя лично и не выступала в суде. На службе у банкиров, конечно, тоже есть мастера спора, но их разбили наголову.
- Охотно верю… Но все же не понимаю: чем могу помочь? Мои судебные таланты ты видел, они далеки от идеала.
Фернан глянул на забинтованную руку да Силвы и веско произнес:
- Наша книга, друг мой. Вернее – твоя книга. Но я окажу тебе любую помощь, в том числе – послужу твоим пером, пока рука не заживет.
Разговор так увлек Альваро, что он совсем не замечал боли. Но слова Фернани напомнили о ране, и настроение начало портиться. Он попробовал пошевелить пальцами. Безымянный сгибался с трудом, причиняя резкую боль. Средний не двигался вовсе.
- Да что же – моя книга?
- Следующий герой сюжета – Фатима-аллен. Ты будешь с нею общаться!
- К чему ты клонишь?
Мор подняла руку:
- Я скажу. Нам нужно отменить результаты прежнего спора. Есть один верный способ: назначить новый диспут и опровергнуть прежние доводы противника. Это мы и хотим сделать: вызвать донов-фабрикантов в Палату Слова и победить в дуэльном споре. Согласитесь: это не имеет ничего общего с уничтожением машин.
- Да уж, спор намного лучше…
- Но результат нового спора не будет отличаться от прежнего, если за фабрикантов опять выступят законники. Нужно вывести их из игры. Пусть эсфера Права останется в стороне. Пусть Фатима-аллен запретит своим змеям выступать за фабрикантов.
Альваро посмотрел на Мор. Перевел взгляд на Фернана, потом обратно. Они молчали, как бы с намеком. Вроде бы, да Силва должен был понять сам.
- Постойте... Вы хотите, чтобы я… повлиял на Фатиму-аллен?
- Если кто-нибудь сумеет, то только вы.
- Да я знать ее не знаю!
- Вы увидитесь с нею. Она вас выслушает.
- О, Древние! Вы понимаете, о ком говорите? Это же монстр в женском теле! Иоланта из “Философии ужаса”! Черт возьми, я даже не стыжусь того, что боюсь ее!
Мор повела рукой.
- Успокойтесь. Фатима-аллен будет благосклонна к вам.
- Не вижу ни одной причины!
- Неужели? Больно вы скромны, как для гения искусства.
- Да плевать ей на исусство! Вот дон Филиппе – тот бы оценил талант. А Фатима – судейский сухарь, лишенный чувства красоты. Да не только красоты – любого чувства! Недаром она одинока много лет…
И тут у него сверкнуло в голове. Не далее, как вчера шел и думал: любимый Фатимы погиб из-за доктора Хуанеса, с тех пор она ни в кого не влюблялась… Но когда-то же испытывала чувства, значит, может и вновь…
- Стоп, - сказал да Силва. - Стоп, стоп, стоп. Вы что думаете, я… соблазню ее?!
- Так вы же…
Он перебил:
- Подкладываете меня под нее? Так надо понимать?
- Вы ошибаетесь!
Он был уверен, что не ошибся. Очень уж точно сложились детали, прямо одна к одной!
- Как заманить судейскую кобру в ваши ряды? А просто: сначала в постель, потом уже в ряды!.. Вот почему вы все меня так обхаживали! “Маэстро, мы благодарны, вы наш герой...” Я наивно думал: дело в книге. Думал: хотите, чтоб я очернил фабриканта...
- Но ты же отказался чернить, - заметил Фернан.
- И вы нашли мне другое применение! Да провалитесь вы пропадом!
Да Силва отшвырнул одеяло и встал с постели. Накатило головокружение, но быстро улеглось. Он начал одеваться. Они закричали в один голос:
- Альваро, нет! Тебе нужно лежать! Откроется рана!..
- Ах да, рана. Вчера в меня стреляли, чтобы я бросил писать. Надеюсь, вы заметили дырку в руке! И вот я все ждал, когда кто-нибудь спросит: брошу я писать или нет? Окончу книгу или испугаюсь? Это же главный вопрос! Я только об этом и думал, когда мне целились в башку! Но никто из вас не спросил.
- Альваро, ты не так...
- Да вам плевать на книгу! Вам - плевать!
Это было самое страшное обвинение, какое могло прийти ему в голову. Он сам оторопел от силы своего гнева. Остальные проглотили языки. В тишине да Силва хлопнул дверью, спустился по скрипучей лестнице и вышел из “Трех быков”. Выбежал на дорогу, замахал рукой:
- Извозчик! Извозчик, черт возьми!..
Раздался звук парового мотора. Изящная “Эсперанца”, стоявшая невдалеке, тронулась с места и подкатила к Альваро. Он прыгнул в кабину:
- Прочь отсюда, и поскорее!
- Как скажете, маэстро.
Голос был очень знакомым. Как и машина, и рыжие волосы шофера, как и скорость, с которой экипаж рванул с места.
- Вот скажите, сеньорита: если б вам предложили ради блага бедняков отдаться одному человеку – что бы вы ответили?
- Смотря какому человеку…
- О, я скажу, какому! Иоланте из “Философии ужаса”, хладной мертвечихе без души!
- Я пришла бы в ярость.
- А что бы вы почувствовали, если б ваши друзья… Да, именно так они себя называли – вашими друзьями!.. Вот эти люди показали бы, что им плевать, напишете вы книгу или нет!
- Вам плевать, напишу ли я, - сухо сказала Беатрис.
Он осекся.
- Гм… Я бы так не сказал…
Беатрис выдержала паузу. Они сделали круг по площади Согласия и выехали на Парковую аллею.
- У меня для вас письмо. От отца.
Беатрис нащупала конверт в ящике для перчаток и подала ему. Альваро прочел:
- Что ж, говоря по правде… - начал он после раздумия, но Беатрис не дала сказать.
- Это не все, маэстро. Отнюдь не все. Как и обещано в письме, папа сразу же принял меры. В гостинице на дороге из Ортияра я запомнила номер зеленой “Черрато”. Я сообщила его отцу, и он навел справки о машине.
- Ой, - выронил Альваро.
- Да, ой. ”Черрато” принадлежит обычному извозчику, я даже побеседовала с ним. Он прекрасно помнит допрос, который вы ему учинили. Вы обманули меня, маэстро! Не было никакого шпиона, и вы это знали. Вы солгали, лишь бы от меня избавиться!
- Послушайте, сеньорита…
- Нет, сперва дослушайте вы. Отец был так деликатен, что “не заметил” вашей лжи и отпустил меня с письмом. Я хотела передать его вам и объясниться, но в академии вас не оказалось. После странной лекции, посвященной творческому кризису… Кстати, я не думаю, что он существует. Нужно уметь справиться с ленью, вот и все!.. Так вот, следующие занятие вы пропустили, и я заволновалась: где пропадаете, не случилось ли чего-нибудь? На улице Фуко я вас не обнаружила. Зашла выпить кофе в ближайшее заведение, где разговорилась с хозяином. “Альваро да Силва? Не волнуйтесь за него, он просто в запое. Творческим людям порой это нужно...” Конечно, откуда мне знать, что нужно людям искусства!..
Объехав по периметру Королевский парк, машина очутилась на площади Согласия.
- Хозяин кофейни подсказал мне, где вас поискать. Я не сразу поверила ушам: “Три быка” - притон бунтарей и смутьянов! Но он повторил трижды, и я приехала сюда. Остановилась в тени и вдруг подумала: зачем я здесь?.. Сеньору да Силве отвратительна и роль наставника, и моя компания. Настолько отвратительна, что он опустился до прямой лжи! А тогда – зачем я навязываюсь? Лучшее, что можно сделать, - оставить маэстро в покое! Так я и решила поступить, даже завела двигатель, чтобы уехать. Как тут из “Трех быков” вышли вы...
Пушки у основания монумента теперь смотрели им в спину. Машина сделала кольцо по площади и очутилась на Парковой аллее.
- Кажется, мы ездим кругами.
- Подведу итог, маэстро. Не знаю, отчего я настолько неприятна вам, но даже это не оправдывает лжи. У вас не было денег на дорогу до Оритяра, вы просто использовали меня. Гораздо честнее было – сразу сказать, как есть! Так или иначе, больше я не стану навязываться.
Альваро поднял руку и начал молча разматывать бинт.
- Молчите, маэстро? Скажите хотя бы: “Прощайте”!
Альваро поднес к ее лицу ладонь с пулевым отверстием.
- О, боги!..
- Ааа, осторожнее!
Машина вильнула, подпрыгнула на бордюре, чиркнула о ствол кипариса – и остановилась. Беатрис схватила его за руку.
- Во имя Древних, что случилось?!
- Ну… Злодей, которого не существует, всадил в меня пулю, чтобы я бросил книгу.
Она хлопнула ртом.
- Простите…
- Нет, отчасти вы правы. Я, действительно, солгал тогда, в гостинице. Мартинес не был шпионом, но истинный шпион существовал и следил за мной! Я ходил в Старый порт опросить дона Карлоса эль Нинью, героя моей книги. На обратном пути злодей напал на меня. Кстати, жену дона Карлоса похитили. Вполне вероятно, тот же самый злодей.
Есть люди, неспособные признать себя ослами. К чести Беатрис, она была не из их числа.
- Простите же, маэстро! Я вела себя как… как моя мама!
- И вы простите, - искренне сказал Альваро да Силва. - Мне действительно был нужен извозчик до Ортияра, и я использовал вас. Так же верно и то, что я вам солгал.
- Но злодей существует? Он требует, чтобы вы бросили писать?
- Он не может знать, пишу я или нет: я творю, запершись в доме. Но всякий раз, когда говорю с одним из героев, - он тут как тут. Я опросил генерала Дезерея и получил угрозу; побывал у эль Ниньи – схлопотал пулю.
Беатрис сняла шоферские очки, чтобы посмотреть ему в глаза. А потом задала главный вопрос, который можно задать писателю:
- Так вы… бросите книгу?
Что ж, об этом стоило подумать. Сначала он получил угрозу, потом выстрел в руку. Нет никаких сомнений: следующий будет в голову.
С другой стороны…
- Я уже говорил на лекциях, какова главная черта писателя?
- Умение строить конфликт?..
- Смелость, сеньорита. Солдат имеет право трусить, писатель – нет. Черта с два я брошу!
Она помедлила.
- Вас могут убить...
- Не скрою, это меня сильно опечалит. Но проклятый злодей хочет, чтобы я замолчал, а моим так называемым друзьям плевать, напишу я или нет. Вы поймете меня: я хочу окончить книгу всем этим гадам на зло!
Беатрис уловила чутко:
- Так называемым друзьям… Выходит, я - ваш единственный друг?
Альваро закашлялся:
- Кх-кх… Я бы назвал это слишком смелой формулировкой. Но я не могу писать из-за руки. Мне нужен помощник, который сможет.
- Вы признаете меня своей ученицей?
- Вроде того.
Беатрис расплылась в улыбке, словно кошка над блюдцем сметаны. Затем, пряча бесстыдное удовольствие, надела очки и взялась за руль.
- Куда направимся, маэстро?
Альваро уточнил:
- Не воображайте о себе! Ваша первая глава ужасна - шаблон на шаблоне.
- Она имеет ум, фантазию и смелость… - процитировала Беатрис его письмо.
- Я соврал вашему отцу. Я мечтал от вас избавиться!
Однако он не сдержал усмешки.
- Ум, фантазия и смелость, - нараспев повторила она. - И что же, куда ехать?
Лишь на утро поручик фон Дорт осознал всю глубину своего, выражаясь мягко, положения. Засыпал-то он в облаке самых радужных мыслей. Названый кузен той самой Катрины Эйринг и желанный гость в доме министра иностранных дел. Кавалер княжны Ольхи, срывающий с ее губ цветы поцелуев. Наконец, обладатель светлого шёнбруна! А выходка жены сделает хуже лишь самой жене. Скоро Дитрих взберется на вершину, и Мари сама приползет к нему с мольбами о прощении.
Но к утру хмельной туман рассеялся. Поручик проснулся на тахте в прихожей фрау Гизеке, изрядно помятый и совершенно трезво мыслящий, и узрел ситуацию со всею тошнотворной ясностью. Он отнюдь не владелец шёнбруна – он надеется тайком порыбачить на чужой земле. Фишмайстер запросит тысячу монет, а в кармане Дитриха осталась ровно одна марка. Он – безработный отставник, и знакомство с министром не поможет получить место. Граф не сможет оказать протекцию поручику фон Дорту – поскольку не знает никакого фон Дорта! А роман с Ольхой – ни что иное, как похмельный бред. Какой роман возможен, коли Дитрих женат?!
Если отбросить все фантазии, то не останется ничего. Буквально ничего: ни шёнбруна, ни денег, ни связей, ни даже своего угла. Чтобы просто вернуться домой, придется вытерпеть унизительные объяснения с супругой. Какое падение...
А нынче, ко всем бедам, Дитриху назначен прием у Фритьофа Йориксена. С чем идти туда? С камнем на сердце и дырой в кармане?.. Услуги рыбака безумно дороги. Дитрих надеялся, воспользовавшись дружбой с Ольхой, выпросить ссуду у князя Ленца. Но прошлым вечером он, взбудораженный и пьяный, не посмел показаться князю. Также Дитрих планировал найти хозяина той деревни с шёнбруном. Как-нибудь договориться, выкупить землю за бесценок – ведь деревня-то сгорела, а о шёнбруне помещик не знает... Сперва искал сам, потом послал пронырливого Милоша. Оба не преуспели: карт Олландии – пруд пруди; но реестра землевладельцев – днем с огнем.
Итак, план на сегодня вырисовался самый заманчивый: сперва лебезить перед Йориксеном, потом унижаться перед женой. Да уж, орел. Честь и слава!..
Не завтракая и даже не умывшись – лишь бы ни с кем встретиться в таком стыде – поручик фон Дорт тихонько выскользнул из дому.
* * *
Особняк Фритьофа Йориксена был выстроен чудно. Обычно здания обращены к улице главным фасадом, а разные пристройки и флигеля прячутся на заднем дворе. Здесь – наоборот: на улицу смотрел флигель, сложенный из серого камня, неказистый. Главное здание скрывалось за ним, так плотно окруженное деревьями и живыми изгородями, что почти терялось из виду. Дитрих постучал в дверь флигеля – поскольку не смог найти иную.
Отворил бледный юноша болезненного вида, но с приятным, живым взглядом.
- Здравствуйте, поручик. Вы – Дитрих фон Дорт, верно?
- Я. Доброго дня.
- А я – Отто, секретарь и ученик Фритьофа Йориксена. Мастер ждет вас.
Дитрих вошел в дом и выпучил глаза от удивления. Он ждал увидеть прихожую, гардеробную комнату или что-то в этом роде, а очутился – в музее. Окна были зашторены, просторный зал лежал в интригующем полумраке. Повсюду – на стенах, на витринах, даже на потолке – располагались диковины. Скелеты рыбы-меч и рыбы-молот, нефритовые обезьяны, вазы с умопомрачительным узором, ржавая пушка, обросшая кораллами… Крупные предметы первыми захватывали внимание, но и мелкие манили к себе взгляд. Поблескивали в витринах, словно просили: «Взгляни и на нас!» Коллекция денег изо всех концов света: золото, серебро, ракушки, соль, перья попугая. Древняя муарийская икона: святой в чалме, вязь иероглифов вместо лица. Набор вееров с непристойными рисунками. Фарфоровая девичья рука в драгоценных каталийских браслетах… А это что? Какие-то шарики в стеклянных колбах… Ах, вот же подпись: это пули, вошедшие в историю! В центре, на почетном месте – мушкетная пуля, убившая канонира на флагманском фрегате при Кадирских островах. Выстрел качнул чашу весов, и флот Муссалим-шаха проиграл тяжелейший бой…
Дитрих чуть не забыл, где находится. С трудом отклеившись от витрин, спросил Отто:
- Мастер Йориксен сам собрал такую коллекцию?!
- Кое-что сам, но большею частью это подарки вельмож. Столичная аристократия знает, что мастер имеет такое увлечение, вот и способствует ему.
Дитрих ощутил даже не зависть, а горькую безнадегу. Вельможи знают не просто о существовании Йориксена, а – о его вкусах! Господи, какая заоблачная высь!
Отто заметил кривую мину Дитриха и пояснил:
- Нет, вы не подумайте, сам Йориксен тоже путешествует! Например, икону он лично приобрел у серавахского эмира. Его величество эмир остался очень доволен рыбалкой и предложил мастеру ведро золота. На что мастер ответил: “Позвольте лучше взять эту икону – невероятное произведение искусства!” Эмир сказал: “Вы прострелили мне сердце. Это жемчужина моей коллекции. Я не смогу есть и спать, расставшись с нею!” Но все-таки отдал, и потом мастер имел проблемы на нашей таможне. Дескать, чужой предмет культа, распространение греховной ереси... Хорошо, что мастер лично знаком с начальником таможни – иначе, глядишь, и конфисковали бы.
Дитрих совершенно скис.
- Отто, вам велели сделать так, чтобы я помер от зависти?
Секретарь смутился:
- Ой, нет, прошу прощения! Велели немедленно вести к мастеру, едва вы появитесь. Просто я заболтался. Со мной случается. Болтливость же не худший из грехов, правда?
- Так что же, пройдем к мастеру?
- Да-да, конечно. Он ждет с нетерпением.
- Доброго дня, поручик. Да будет твердой рука.
Йориксен поприветствовал Дитриха так, как принято среди военных. Стоило бы ответить взаимной любезностью.
- Амм… простите, мастер: я не знаю, как положено приветствовать рыбака.
- Неважно. Достаточно: здравствуйте.
- Здравствуйте, мастер. Амм… хотел вас поблагодарить за потрясающую рыбалку, а так же за то…
- Не нужно расшаркиваться. Перейдем к делу.
Йориксен махнул рукой, отсекая лишнюю болтовню. Вопреки таинственному своему ремеслу, рыбак держался с прагматичной твердостью, словно купец. Это сбивало с толку.
- Как я и говорил… амм… мне повезло обнаружить шёнбрун. Самый настоящий, пригодный для рыбалки. Насколько я понимаю, никто, кроме меня, о нем не знает.
- Почему вы так решили?
- Я долго наблюдал за тем местом. Никто не приезжал порыбачить, ни даже просто посмотреть на шёнбрун.
- Никто из гильдии рыбаков?
- Никто вообще. Только камни брали оттуда воду, но думали, что это обычный колодец.
Йориксен пронизал его взглядом.
- Ни один камень не догадался? Как такое возможно?
- Один понял – тот, кто чаще всех ходил по воду. Но он никому не сказал, кроме меня.
- Где теперь этот камень?
- Мертв.
- Мертв… - повторил рыбак, постукивая пальцем по столу.
Прежде Дитрих ощущал боль при этом слове. Но теперь память про Спасение придала ему уверенности. Спасение погиб не просто так. В его смерти должен быть смысл - иначе выйдет слишком жестоко. И смысл будет, если удастся убедить рыбака.
- Да, мертв. Ни один дангарец не знает про тот шёнбрун.
- А местные жители?
- Там раньше была деревня, она уничтожена. Крестьяне либо погибли, либо разбежались.
- Не ходят ли по округе слухи о Колодце?
- Я беседовал… амм… с одной девушкой из тех мест. Она ничего такого не слыхала. Да и вообще, олландцы плохо разбираются в шёнбрунах. Она не знала даже самых азов.
- Итак, вы утверждаете, что никто, кроме вас, не знает?
- Утверждаю, что да.
- Ясно.
Йориксен побарабанил по столу. Казалось, в нем бурлит излишек энергии, не давая сидеть без движения.
- Идем дальше, поручик. По каким делам вы были в тех краях?
- По долгу службы.
- Никаких прав на земельный участок с шёнбруном вы не имеете?
- Увы, да…
- Да или нет?
- Да. В смысле, нет, не имею.
- Знаете ли хозяина?
- Никак нет.
- Ясно. Теперь скажите: чего вы хотите от меня?
Дитрих отвел глаза. Четкого ответа он не знал, хотя размышлял много. Было два варианта.
Шёнбрун – великая ценность. Любой шёнбрун дорог, независимо от эффекта. А этот уже принес победу в бою. Один взгляд – и сразу победа! Такой славный шёнбрун можно продать за кучу денег! И Мари, и Дитриху хватит на роскошную жизнь до конца дней. Но как продать то, что тебе не принадлежит? Когда-нибудь точно отыщется хозяин земли. А если он мертв, кайзер пожалует землю кому-то из генералов, никак не нищему поручику.
С другой стороны, чья бы ни была земля, Дитрих может смотреть в Колодец. Даже без участия рыбака, он сумел выловить победу. Малый успех в небольшом бою, который лично Дитриху не дал ничего, кроме отставки. Но все же, хмельной вкус той победы до сих пор ощущался на губах. Раз в жизни, на один день робкий человек расправил плечи и стал героем. Чего же можно достичь при помощи мастера рыбалки!
- Жду ответа, - потребовал Йориксен.
- Ну, я… амм… случайно сумел порыбачить. Наверное, господь мне помог. Вряд ли это повторится, а я хотел бы.
Мастер фыркнул.
- Ясно, хотите порыбачить, кто ж не хочет! Вопрос в другом: зачем вам я? Сами же словили рыбку в первый раз.
- Я не уверен, что это так легко повторится. Все говорят: рыбачить очень сложно. Разок мне повезло, но, думаю, лишь раз.
- Понимаю.
- И еще, мастер, я... амм... немного встревожен. Шёнбрун находился в деревне - и ее сожгли. Не помог он ее жителям. Затем, из него пили камни стрелковой роты. Однажды они собрались и сбежали. С одной стороны, вроде бы, шёнбрун дал им успех: никто не бежит – а они смогли. Но с другой стороны: успех ли это? Их, поди, изловят и развесят на столбах...
Йориксен уважительно кивнул:
- Слышу умные речи.
- То есть, я прав? Тот шёнбрун... проклят?
- Не бывает проклятых шёнбрунов. Каждый создан руками бога. Но есть светлые, в коих водится лишь хорошая рыба, а есть и темные - двоякие. Можешь поймать золотого пескаря, а можешь напороться на щуку, которая оттяпает палец. Если говорить без метафор: в темном шёнбруне ловить опасно.
Дитрих кивнул:
- Значит, я прав, что обратился к вам.
- Естественно... Что именно вы хотите поймать?
- Ну… что-нибудь хорошее… чтобы меня оправдали и вернули на службу.
- И все?
- Еще получить продвижение, стать штабс-капитаном.
- И только?
- Ну, это мне очень поможет. Мы с женой живем в бедности, от безденежья вечные ссоры…
Йориксен сплюнул:
- Тьфу, килька вы мелкая. Так у нас с вами ничего не выйдет. Моя цена – пятьсот марок за день знакомства с шёнбруном, еще пятьсот – за день рыбалки. В вашем случае, еще полтысячи – за поездку в плешивую Олландию, которой век бы не видеть. Вы отдадите полторы тысячи серебрянных марок чтобы получить мелкий чинок, и чтоб жена больше не пилила? Да она вас именно за это сожрет живьем! Лучше ступайте к ней, подластитесь, и все образуется.
Дитрих покраснел, ощутив себя словно голым: слишком уж точно рыбак описал его ситуацию. Добавив голосу твердости, поручик сказал:
- У меня нет полутора тысяч марок. Если на то пошло, нет и ста. Последние отдал за рыбалку у баронессы.
- Тогда о чем разговор?
Дитрих выдержал его взгляд:
- Я нашел шёнбрун, неизвестный ни гильдии, ни кайзеру. Хотел вместе с вами найти способ применять его. Получать что-то хорошее и себе, и вам. Неужели вам, рыбаку, неинтересен новый Колодец?
- Чистая вода! Конечно, интересен! Беда в том, поручик, что вы слишком дешево продаетесь. Всего-то чин и немного монеток… Любой генерал одним щелчком вам это даст, еще и Святую Ханну на шею вдобавок. Вы прослезитесь от благодарности и разболтаете про свой шёнбрун… - Понизив голос, рыбак добавил вкрадчиво: - Тогда я перестану быть единственным, кто знает.
Поручик тряхнул головой:
- Я умею хранить секреты.
- Не умеете: уже сказали Эльзе. Счастье, что ей можно доверять.
- Клянусь, что никому…
- Не то! Я хочу многого, поручик. Пока вам довольно малости – нам не по пути.
Дитрих поднялся. Не затем, чтобы уйти, а чтобы сказать, как подобает. В этой части фишмайстер заблуждался: Дитрих не был настолько уж скромен. Он не стеснялся своих желаний, стеснялся лишь говорить о них. Но коли сам рыбак этого требует...
- Я хочу побеждать. Я ощутил вкус триумфа – он мне по душе. Хочу побеждать снова и снова, получать ордена и чины, подняться в самые блестящие высоты. Чтобы у таких, как вы, даже язык не пошевелился – назвать меня дешевкой.
Фишмайстер прищурился, мысленно взвесив слова Дитриха.
- Сколько вы готовы за это отдать?
Один вопрос остудил его браваду.
- Амм... Мастер, я беден. Если могу дать что-нибудь, кроме денег...
- Что, например?
- Ну, сам доступ к шёнбруну...
- Он не ваш. Рыбалка тайком на чужой земле – противозаконна. Знайте и не сомневайтесь: вы предлагаете мне соучастие в преступлении.
- Амм...
Йориксен помолчал, насмешливо следя за потугами Дитриха. Тот так и не выжал из себя ничего внятного. Фишмайстер устал ждать.
- Поручик, я изложу свои условия. Поскольку вы своих не имеете – принимайте мои, или будьте свободны.
- Эээ... я слушаю.
- Ни гильдия рыбаков, ни когти кайзера, ни кто-либо еще не должен узнать содержание этой беседы. Жене можете сказать лишь то, что я согласился вам помочь. Ни слова больше.
- Да, я согласен.
- Сейчас вы дадите мне слово офицера, что земля с шёнбруном принадлежит вам.
- Но это же неправда!
- Тем не менее, дайте слово.
- Амм... ручаюсь, что земля с шёнбруном - моя.
- Далее. Пока я сам не увижу шёнбрун, не говорите мне о его расположении. Можете назвать только станцию, куда брать билеты. Ничего больше.
- Хорошо, но зачем?
- Вы будете спать спокойней, не зная ответа.
Дитрих потер руками плечи – как-то внезапно они озябли.
- Амм… мастер, если нас поймают, каково будет наказание?
- Никакого, если точно исполните инструкции. Вы пришли ко мне за рыбалкой, солгали, будто шёнбрун – ваш, координат не назвали. Не преступление – лгать фишмайстеру.
- Но потом, когда порыбачим? Тогда могут наказать?
- Продолжим, - бросил Йориксен, игнорируя вопрос. - Если каким-то чудом вы завладеете участком, то не откажете мне в доступе к шёнбруну. И никогда не наймете другого рыбака, удить будете только со мной.
- Хорошо, конечно.
- Если вас вернут на службу, я буду знать обо всех ваших успехах. Я должен понимать, чего вы добились сами, а чего – благодаря рыбалке.
- Согласен.
- И последнее: оплата.
Дитрих не стал повторять, что не имеет денег. Мастер это знал. Отвернувшись от поручика, рыбак подошел к книжному шкафу. На полках темнели ряды томов, оправленных в кожу, блестела вязь золотых букв на корешках. Поручик не мог разобрать названия, но понимал: в этих книгах хранится великое таинство рыбалки. Вернее, лишь та его часть, которую можно выразить словами.
- Поручик, вы должны хотя бы отчасти понять, что представляет собой мое искусство. Вы – артиллерист, верно?
- Да.
- Прав ли я буду, если скажу, что формулы баллистики – общие для всех орудий? Зная калибр, наклон ствола и вес заряда пороха, можно рассчитать полет ядра для любой пушки данного калибра?
- Так и есть.
- Знайте же: в моем искусстве все иначе. Каждый шёнбрун обладает своим неповторимым нравом. У каждого – свои вкусы, привычки и капризы. Шёнбрун может любить, например, пауков на своих стенах и злиться, когда в него светит луна. Шёнбрун может ненавидеть рыжих людей. Пока все рыжие не уйдут прочь – рыбалка не состоится. Шёнбрун может хотеть лакомство: чашку кофе или ложку поваренной соли, - и без угощения ты ничего не поймаешь. А шёнбрун баронессы фон Вальбрехт обожает произведения простых чисел: тридцать пять человек на рыбалке, пятнадцать сортов вина на столе…
- Как же все это вычислить?
Мастер усмехнулся:
- А никак! Формул не существует. Можно лишь догадаться, ощутить, уловить интуицией мастера – и затем проверить на опыте. Рыбачить в шёнбруне – все равно, что соблазнять женщину. Нужно понять ее нрав и угадать слабости, и совершить нужные действия в идеальный момент. Вот что значит – мастерство рыбака.
Он открыл стекляную дверцу шкафа и провел пальцами по корешкам книг.
- Здесь описаны нравы всех Колодцев, известных гильдии. Это бесценные знания, но их способен применить только мастер. Прочесть, как ловелас соблазнил некую красотку, - не значит, самому добиться любви. Даже зная описание шёнбруна, я должен все равно присмотреться к нему лично, приноровиться, причувствоваться... сблизиться с ним, если угодно. На знакомство с Колодцем, который изучен и описан другими мастерами, нужно мало времени – от одного до пяти дней. Но ваш – не таков.
Йориксен тряхнул головой и захлопнул шкаф.
- Ваш шёнбрун – белое пятно на карте. Нераскрытая тайна, прекрасная незнакомка. Знакомство с ним может занять месяц. Или два, или три. Напоминаю, поручик: один день моего труда стоит пятьсот марок серебром.
Дитрих ответил:
- Вас зовут великим мастером. Верю, вы справитесь быстрее.
Рыбак вернулся за стол, выдвинул ящик и достал два документа.
- Важнее всего – сколько это будет стоить. Из расчета пятьсот марок в день, и за вычетом выходных, цена одного месяца составит десять тысяч. Исследование нового шёнбруна никак не может занять меньше месяца. Стало быть, десять тысяч – минимальная сумма, в которую я могу оценить свою работу.
Дитрих ждал продолжения. Рыбак знает, что он беден, и не станет требовать денег. По крайней мере, не сейчас.
- Я прощу вам эту сумму, - подтвердив мысли Дитриха, сказал мастер. - Верней, уплачу ее вам в обмен на право рыбалки в вашем шёнбруне. Сперва я изучу колодец, а затем в течение года смогу рыбачить в свою пользу. После этого будем в расчете.
Он протянул поручику первую бумагу. То был договор, заверявший все, сказанное на словах.
- Где подписать? - уточнил поручик.
- Не спешите, - Йориксен подвинул к нему второй документ. - Я хочу быть уверенным, что получу оплату. Знакомство с шёнбруном займет много времени. Вчера вы проболтались Эльзе, завтра скажете жене, послезавтра – кому-то еще. Слухи дойдут до хозяина земли, он явится, изгонит нас и взыщет штраф. Велик риск того, что я останусь без улова. Это – моя гарантия.
Дитрих поднес бумагу к глазам. То была закладная:
Не дочитав, поручик усмехнулся:
- У меня нет ничего, что стоит таких денег. Квартира съемная, лошади нет. Один камень у меня, одна служанка у жены – вот и все имущество.
- Залог уже вписан, - странным голосом сказал фишмайстер.
Дитрих скользнул глазами в низ страницы. Бросилось имя: Хайнц фон Дорт. Причем тут он? Видно, описка: не Хайнц, а Дитрих...
Потом вчитался. В глазах потемнело, строки поплыли.
Он напряг зрение, схватив лист двумя руками, чтобы не дрожал.
“
Поручик отбросил бумагу.
- Нет! Нет, этого не будет! Вы сошли с ума!
- Я рискую огромными деньгами. И больше того, своей репутацией. А вы – бедны, как мышь, и репутации тоже не имеете. Необходимо уравновесить наши риски.
Дитрих сорвался с места, в висках гремела кровь.
- Я не отдам сына! Как вы могли подумать!.. И – стойте, откуда вы узнали его имя?!
- У меня обширные связи, поручик. В числе прочего, я выяснил, что вы под следствием. Коготь кайзера допросил вас и временно отставил от службы. Значит, подозрения еще не сняты. В любой день вас могут снова допросить или даже арестовать.
- Это же не зависит от меня!
- Но вот что зависит: скажете ли вы им про шёнбрун и нашу беседу? Или найдете способ умолчать? Вам может сделаться страшно. Вы можете решить, что сдать когтям шёнбрун – хорошая идея. Тогда вспомните этот документ с вашей подписью под ним.
Рыбак поставил перед Дитрихом чернильницу и перья.
- Я не чудовище… - процедил поручик.
- Ваш сын станет рабом в единственном случае: если обманете меня.
- Я пойду к другому рыбаку! Вы – не единственный!
- Верно, но я уже знаю вашу тайну. Гильдия довольно тесна. Если другой фишмайстер внезапно поедет в Олландию – полагаете, я не пойму, с какой целью?
Дитрих сжал кулаки.
- Шайзе! Это подло!
- Все имеет свою цену. Чудо – тем более. Платите или убирайтесь.
Поручик скрипнул зубами, оттолкнул бумагу и встал из-за стола.
- Честь имею.
* * *
Он вышел от фишмайстера разбитый и оглушенный. Йориксен унизил его одним предположением, что Дитрих отдаст в залог сына. А еще больнее то, что рыбак убил его мечту. Шёнбрун опасен без рыбака, а никакой другой фишмайстер не свяжется с Дитрихом – уж Йориксен позаботится об этом. Прощайте, чудеса, прощайте, успех и богатство. Если б хоть земля принадлежала поручику, еще можно было бы что-то придумать... Но на это нет ни шанса.
Бледный секретарь Отто занимался за столом в прихожей-музее: изучал толстенную книгу и делал заметки в тетради. При виде Дитриха он ужаснулся:
- Сударь, на вас лица нет! Неужели мастер Йориксен вас так?.. Он бывает строгим, но чтобы настолько!..
Поручик упал на табурет у витрины с оберегами и попросил:
- Можно воды?
- Сию минуту. Вам просто воды или с капельками?
- От сердца...
- От сердца не имею, только от головы. Мастер дает столько заданий – мозги кипят от науки.
- Ладно, давайте от головы...
Отто убежал. Дитрих уперся лбом в прохладное стекло витрины. За стеклом лежали обереги души с разными камнями от гранита до рубина, а также обросшие мхом монеты. Подпись гласила, что каждый из этих амулетов пролежал в шёнбруне не менее десяти лет. О, господи! Везде шёнбруны, шагу не ступишь от них...
С болью в груди он отвернулся от витрины, прошелся по музею туда и сюда, чтобы унять сердцебиение. Взглянул на стол секретаря. Толстая книга оказалась атласом Восточного Дангара, Олландии и Мерганы. На раскрытой странице, естественно, был отмечен какой-то Колодец. С досадою Дитрих отвернулся... Но взгляд успел выхватить что-то еще, помимо шёнбруна. Поручик вновь наклонился над столом, присмотрелся к карте. Кроме привычных границ губерний и уездов, землю разделяли странные штрих-пунктирные линии. На каждом участке, обведенном такою линией, значилось имя человека... Землевладельца!
Дитрих схватил книгу. Атлас гильдии рыбаков с указанием хозяев земель! Для гильдии важны лишь владельцы участков с шёнбрунами. Но указаны не только они, а – все! Полный каталог помещиков, больших и малых!
Дрожащими руками он принялся листать страницы. Вот запад Олландии, где шли бои. Вот железная дорога Плютва – Лацень. Вот полустанок на сотой версте. А вот штрих-пунктирная граница владений. Длинная, уходит на другие страницы. Кто же отхватил себе столько земель?.. Дитрих прочел имя трижды, все еще не веря в удачу.
Князь Владислав Ленц!
Мысли понеслись хороводом. Дитрих не просто знал хозяина земли – Дитрих вчера целовал его племянницу. Ольха – мягкая и добрая девушка. Немного поухаживать за ней – и она поможет в чем угодно. Но как добыть у князя землю, даже с помощью Ольхи? Что предложить в обмен?
Князь мечтает стать наместником в Олландии. Кайзер ищет надежного правителя завоеванных территорий. За помощь с получением чина князь Ленц легко отдаст клочок своей земли. Но как ему помочь? Безнадежное дело...
Постойте! Дитрих однажды уже выиграл безнадежное дело – бой, если точнее. Шёнбрун указал ему в точности, куда целиться и когда стрелять. Нужно снова порыбачить! И просить не какого-то абстрактного успеха, а вполне определенного: сделать князя наместником, а себе взять сгоревшую деревню. Завладеть шёнбруном – с помощью самого шёнбруна!
В коридоре раздались шаги. Бросив атлас, Дитрих отскочил от стола. Вошел секретарь и подал ему стакан.
- Благодарю.
- Сударь, знаете: я уже вышел, и только тогда понял, чего вы хотели. Такой трюк в книжках часто бывает: гость просит воды, чтобы хозяин ушел, а гость остался один. Вы хотели посмотреть мой атлас, правда?
Дитрих потупился:
- Амм...
- Зря вы сразу не сказали! Я бы охотно дал, там ничего секретного, обычная карта Колодцев. Только представьте: я должен их все знать наизусть! Помнить каждый шёнбрун к востоку от Хофштадта с его расположением и маркировкой: светлый или темный, какая рыба водится, в какое время ловится... О, белые божьи птицы! В человеческих ли силах столько выучить?!
Дитрих ощутил внезапное доверие к этому искреннему юноше.
- Отто, простите, что влез в ваши дела...
- Да я же только рад! Дела простого подмастерья обычно никому не интересны.
- А скажите, ваш учитель, мастер Йориксен... что он за человек?
Отто закатил глаза вверх, будто стараясь обозреть фигуру великана.
- Потрясающий ученый, блестящий талант! Учился у самого магнуса Амира Седого! В своем поколении рыбаков Йориксен – лучший. Правда, еще не стал обер-фишмайстером, но на то имеются веские объективные причины. А так, по уму и способностям, Йориксен не хуже любого из оберов.
- Вам повезло быть его учеником?
- О, да!
- Часто ли он поступает жестоко? Бывает ли слишком суров со слабыми... или с детьми?
- Что вы, никогда! Это только мне от него достается, но я-то не слабый и не ребенок, а упертый лоботряс – так мастер говорит.
- А с клиентами он всегда честен?
Отто даже рот раскрыл от удивления:
- О, белые птицы, конечно! То есть, пока идут торги, мастер сух и строг – да вы сами видели. Но коли уж ударили по рукам – он скорей из себя душу выймет, чем подведет клиента.
Секретарь глянул на часы и добавил:
- Без двадцати три... Хорошо, еще можем побеседовать. Мастер велел проследить, чтобы к трем часам вас тут не было. Приедут эти с вопросами, вот и не нужно, чтоб они пересекались с вами.
При слове “эти” Дитрих живо представил офицеров жандармского управления или, хуже того, когтей кайзера.
- Они приедут... за мной?
- Нет-нет, к вам у них никаких вопросов, потому-то вы и не нужны. Собственно, у них и к нам с мастером нет вопросов в этаком неприятном смысле. Просто должны побеседовать, у них служба такая. Понимаете, тот случай, о котором я не стану говорить, поскольку мастер не велит. Но вы и сами знаете, в газетах-то писали...
Маятник качнулся, стрелки часов переместились. И в краткий миг, за один взмах маятника, Дитрих принял решение.
- В запасе четверть часа, да? Я снова зайду к мастеру.
Фишмайстер Йориксен не слишком удивился при его появлении.
- Забыли что-то сказать, поручик?
- Да. Я расширил список своих условий. Вы возьмете меня на работу.
- Хм. Это ново!
- Как вы знаете, я – семейный человек. Жена и сын не должны прозябать в нищете. Мой оклад составит триста марок в месяц. Первое жалование я получу прямо сейчас.
- И какую работу вы будете выполнять?
- Никакой. Лишь позволю вам рыбачить в шёнбруне и ничего не скажу хозяину земли.
- Неужели вы...
- Я не окончил. Если моя жена спросит, вы ответите, что помогли мне вернуться на военную службу. У вас широкий круг знакомств, есть и генералы.
- Это все?
- Еще одно. Если вы тоже узнаете хозяина земли – вы не попытаетесь перекупить участок раньше меня. Земля будет моей, либо останется у прежнего владельца. Теперь все.
Фишмайстер помедлил в размышлении. Кивнул:
- Условия приняты.
- Дайте слово.
- Клянусь чистой водой.
Йориксен отпер ящик секретера и выложил перед Дитрихом тридцать синих десятимарочных купюр. А рядом поставил перо и чернила.
- Поручик, мои условия остались прежними. Требуется ваша подпись.
* * *
Вернувшись на Витвенплац, Дитрих не стал заходить к Мари. Он сунул в щель под дверью конверт с полутора сотнями марок и письмом, затем взял Милоша и переехал в номера.
Там он составил еще одну записку и отправил денщика доставить ее княжне Ольхе Ленц. В этом послании говорилось:
“
А в том письме, которое со слезами на глазах прочла Мари фон Дорт, значилось следующее:
“
- Сеньорита, сейчас у нас будет практическое занятие. Тема – антагонист.
Машина мчалась на всех парах, удаляясь от Лаэрты. Аьваро и Беатрис выбрали дорогу на запад вдоль морского побережья – ее гладкость и ширина позволяли развить наибольшую скорость. Брички и дилижансы так быстро пропадали за кормой, что кучеры не успевали толком обругать дымную тарахтелку.
- В нашей истории, как в любом хорошем сюжете, есть антагонист. Что мы знаем про этого гада?
- Я бы не звала его гадом, - возразила Беатрис. - Антагонист – это сюжетная роль, а не моральная оценка.
- Поумничали? Насладились?
- На первое время…
- Тогда займемся антагонистом. Вот что нам известно. Первое: он прислал угрозу доктору Хуанесу. “Я знаю, что вы сделали. Будет расплата”. Что именно сделал доктор? Если верить словам дона Карлоса – а он выпил столько, что вполне можно поверить, - доктор Хуанес много болтал. Сложим мать с отцом, получим вывод: Хуанес разболтал тайну антагониста, за что и поплатился.
- Согласна, что разболтал тайну. Но поплатился ли? Я не уверена, что доктор убит.
Альваро кивнул:
- Второй пункт - загадочная смерть Хуанеса. Я изучил вопрос о ядах. Заботливый Фернан подсунул мне целый справочник, в нем сотни токсинов… и доктора не могли убить ни одним из них. Есть быстрые и медленные яды – ни те, ни другие не подходят. Быстрые приводят к параличу дыхания или сердечной мышцы, человек умирает в считанные минуты. Но за минуты до смерти рядом с доктором была только вдова! Сложно поверить, что она – безумный злодей, способный убивать на белой земле. К тому же, глупо – слать мужу угрозы: это и предупреждение для него, и улика для следствия.
- А медленные яды?..
- Действуют в течение нескольких часов, а то и дней. Вызывают очевидные симптомы пищевого отравления: тошноту, боль в животе, расстройство желудка. Вдова и дворецкий заметили бы это. А сам Хуанес понял бы, что отравлен, и помчал за помощью в больницу.
- Вы говорили, что вечером у доктора подскочило давление, и он выпил бальзама для понижения. Что, если кто-нибудь заранее подмешал в бальзам быстрого яда?
- Он принимал этот бальзам ежедневно, а в день смерти – несколько раз. Заранее подмешать не могли, только прямо перед последним приемом.
- Значит, Хуанес умер своей смертью!
Рев тяжелого парового грузовика помешал разговору, а дорогу затянуло черными клубами дыма. Беатрис обогнала это чудовище, тогда Альваро сказал:
- Гарсию Хуанеса убили. Мы просто не знаем, как.
- Отчего вы так уверены?
- Слушайте дальше – поймете. Третий поступок антагониста: он решил заставить меня бросить книгу. Сначала прислал угрозу и отрезанный палец, затем напал… - Альваро прижал к животу ноющую руку. - Что встревожило антагониста в моей книге? Напомню: мои герои – пять известных людей, о которых писано уже не раз. Доселе никто не нападал на авторов, значит, в моей книге есть нечто новое – и опасное для антагониста. Смерть Хуанеса – что же еще?
Беатрис не нашла возражений, но и соглашаться не хотела. Вместо ответа сменила тему:
- Вы видели нападавшего? Как он выглядел?
Альваро вздохнул:
- Было темно, он стоял спиной к свету, а я был изрядно пьян… Могу сказать немногое. Он – высокий и сильный мужчина, опытный в драках. Он не молод, и говорит как-то странно: не то хрипит, не то скрежещет.
- Акцент? Вот такой?
Она издала серию свистяще-каркающих звуков.
- Тысяча чертей! Это по-дангарски, что ли?
- Именно. “Меня зовут Беатрис, я стану великим писателем”.
- Вы знаете дангарский?!
Она поколебалась и с трудом поборола соблазн соврать:
- Только пару фраз...
- У вас слишком нежный голос, нельзя сравнить с тем типом. Но я уже подумывал: не дангарец ли он?
- Дангарцы пугают генерала Дезерея, - напомнила Беатрис. - Генерал считает, что они готовят нападение. В Лаэрте могут действовать их шпионы.
- Дангарский шпион – хорошая версия, - подхватил да Силва. - Он воспитан в другой морали и может убивать в белой земле! Умнее с его стороны было бы этого не делать: ведь белое убийство наведет сыщиков на мысль об иностранце. Но если он сумел скрыть сам факт преступления – например, замаскировал под разрыв сердца…
- То все равно неясно, зачем он убил Хуанеса. Генерала или оружейника – это я бы поняла. Но доктор-то чем помешал кайзеру?
- Здесь мы подходим к интересному… и к месту поворота. Вон у той мельницы – направо.
Беатрис юркнула в щель между двух телег и легко вписалась в поворот. Машина затряслась на сельской грунтовке.
- Отлично водите, - похвалил да Силва.
- Наконец-то оценили!
- Оценил сразу, как захотел сбросить хвост.
Альваро ежеминутно поглядывал в зеркало. Он не верил в способность злодея догнать Беатрис на ее “Эсперанце”, но все же контролировал ситуацию. Никаких подозрительных машин в поле зрения не наблюдалось.
- Последнее деяние антагониста: пропажа доньи Изабель. Дон Карлос эль Нинья водил жену на выставку картин (верней, она его водила – не суть важно). После выставки они решили прогуляться. Некий хулиган отвлек эль Нинью, а тем временем жену бросили в черную карету и увезли. С тех пор дон Карлос ее не видел.
- Выставка – это была “Философия ужаса”?
- Да, но какая разница? Просто модная экспозиция в галерее Элисте, многие туда ходят. Дон Филиппе, например, приглашал меня… Важно другое: Изабель похитили на белой земле! И здесь, в отличие от убийства Хуанеса, у дангарца есть мотив. Теперь шпион может шантажировать эль Нинью, а это, как ни крути, пиратский барон. У него – и боевые корабли, и маршруты контрабанды, и знакомства с важными людьми… Словом, шантаж может многое дать шпиону. Я даже подозреваю: палец, присланный мне, - это палец Изабель. Шпион догадался, что я пойду к эль Нинье, и передал ему привет.
Беатрис поразмыслила.
- Очень похоже на правду… Доктор Хуанес много болтал. Положим, он лечил шпиона и узнал его тайну, а затем стал распускать язык. Шпион убил его, чтобы заставить молчать. Но вы заподозрили убийство, и он решил запугать вас. Между прочим, шпион имеет и вторую причину опасаться вашей книги. Помните, о чем просил генерал Дезерей? “Убедите читателей, что Дангар страшен!” А это шпиону нужно меньше всего, тем более – сейчас.
Альваро повел бровью:
- Что сейчас особенного?
- Как – что? Разве вы не интересуетесь политикой?.. Через полгода – выборы супремо!
- Ах да, чуть не забыл...
- Если Высокий Стол поверит в опасность дангарского вторжения, то сплотится и изберет серьезного лидера из эсферы Войны. А если нет, то Три Быка, как обычно, сцепятся с судьями из-за бюджета, и кресло супремо получит тот, кто сможет их примирить.
Дорога пошла среди живописных холмов, покрытых апельсиновыми рощами. Любуясь ими, Альваро взял время подумать. Он упустил из виду политические события, а меж тем, Беатрис права: это тоже может повлиять. Сильный решительный супремо – генерал или пиратский дон – может стать костью в горле кайзера. Для дангарцев гораздо лучше, чтобы Высокий Стол возглавил человек, далекий от военных дел: например, дон Филиппе. А похищение доньи Изабель может быть частью этого плана. Карлос эль Нинья – не аллен, но лично знает двух прим-алленов: Права и Тени. Шантажируя его, можно добраться до них.
Альваро сказал:
- Все выходит очень логично, за исключением трех неувязок…
- Первая, - встряла Беатрис, - как все-таки убили Хуанеса?
- Вторая, - продолжил да Силва, - как шпион выследил меня? Он же не может вечно ходить за мной хвостом: на другие злодейства времени не останется. Но только я вышел от дона Карлоса, шпион был тут как тут! Ладно, допустим, он следил не за мной, а за домом эль Ниньи: это логично в рамках шантажа. Но как шпион вообще узнал обо мне?! Я, кажется, не давал объявлений: “Вниманию всех дангарцев: пишу книгу про гибель доктора Хуанеса”.
- Хм… Действительно, странно. Разве только шпион – ваш студент. На лекции вы дали понять, что заподозрили убийство.
Альваро вскричал страшным голосом:
- Сознайтесь: вы служите кайзеру!
- Я-то нет, а вот этот юный бунтарь – Оса, или как его там… Лично мне он не внушает доверия.
- Юный бунтарь... Громила, что в меня стрелял, был отнюдь не юным. Что приводит нас к третьей, самой главной неувязке. Вам не кажется странным портрет антагониста? Вот скажите: какими чертами обладает этот тип?
- Я скажу, что считаю дурным тоном – описывать черты персонажа. Образ лучше раскрывать через поступки, а не перечислением черт.
- Кто вам сказал эту глупость? Прежде, чем описывать поступки персонажа, нужно понять его характер. И характер должен быть целостным, не противоречащим самому себе. А что есть в нашем случае? Антагонист – сильный свирепый громила, любитель палить в людей и отрезать пальцы. Он же – хитрая ядовитая змея, не оставляющая никаких следов. Он выклеивает угрозу из кусочков газеты, чтобы не быть узнанным, но другую угрозу – спокойно пишет от руки. Антагонист – дангарский шпион высочайшего класса с заданием проникнуть за Высокий Стол. И он же – обычный мститель: “Я знаю все, ты не уйдешь от расплаты”.
Беатрис не растерялась:
- Эта записка – ложная улика. В любом сюжете про убийства есть такие. Шпион нарочно подкинул записку, которая наведет сыщиков на мысли про месть, хотя мотив – совсем иной.
- А у меня есть причины верить в мстителя.
Пока “Эсперанца” взбиралась по склону, заросшему пахучим можжевельником, Альваро пересказал студентке свой разговор с эль Ниньей. Особенно детально – часть про парня по имени да Вира, погибшего по вине доктора.
Беатрис выразила самый живой интерес.
- Эль Нинья и Фатима-аллен знали этого да Виру?
- Да. И злились на доктора из-за него.
- Эль Нинья сказал, что да Вира погиб?
- Сказал: “Был моряк, да не стало”.
- И это случилось из-за доктора Хуанеса? Как в точности сказал эль Нинья?
- Дайте-ка вспомнить… “Хуанес всегда много болтал. Началось с да Виры, а кончилось этим...”
- Чем – этим? Или кем?
- Не знаю. Эль Нинья не окончил, а зачем-то укусил себя за руку.
- Укусил за руку?! Как странно!
Альваро ухмыльнулся:
- При его тогдашнем состоянии это был не самый странный поступок. Например, он палил себе в голову из моего револьвера…
Гримаса на личике Беатрис сказала все, что следует знать о пьяных сеньорах, играющих с оружием.
- Я полагаю, дело было так, - отвлек ее Альваро. - Этот да Вира ходил на Соланту в экипаже эль Ниньи. По дороге он соблазнил Фатиму-аллен, и она в него влюбилась.
Машина вильнула, Беатрис откашлялась.
- Повторите: как вы сказали?..
- Между молодой Фатимой и отважным корсаром да Вирой вспыхнула страсть. Вернувшись из экспедиции, они стали видеться тайно – поскольку Фатима была замужем. Но Гарсиа Хуанес прознал об их романе. Фатима пришла за консультацией по женской части, и доктор подтвердил опасения: она беременна!
- Древние крылатые!.. - выдохнула Беатрис.
- Вот именно. И трагедия только начинается! Фатима носила в себе ребенка пирата и не смела признаться мужу. Но Хуанес – змеиный язык – выболтал ее тайну. Не знаю, кем был муж Фатимы, но явно не милой овечкой. Он нанял убийц и отправил да Виру прямиком в бездну. Фатима осталась безутешна, а Карлос эль Нинья лишился друга. Они возненавидели доктора, но не стали убивать – ведь это уже ничего бы не исправило. Как сказал эль Нинья: “Слова не запхнешь обратно в глотку”.
- Но что же ребенок Фатимы?!
- Здесь главная часть истории! Младенец родился в срок. Фатима солгала мужу, но со временем он догадался, кто настоящий отец ребенка. Тогда он бросил Фатиму с сыном. Бедный мальчик лишился отца, а затем и матери. Ведь Фатима только и думала, что о своих амбициях! Полностью отдалась карьере, а сыну не осталось ни капли внимания! К совершеннолетию юноша возненавидел мать. Он потребовала у Фатимы: “Если хоть немного меня любишь, исполни одну просьбу: скажи, кто мой отец”. Фатима сопротивлялась, но сын стоял на своем: “Сделай это, и я больше ни о чем не попрошу! Я даже сменю эсферу, лишь бы быть от тебя подальше. Одна последняя просьба: расскажи про отца!” Фатима сдалась и выложила все… Сеньорита, почему мы остановились?
“Эсперанца” замерла на обочине. Золотое Перо, сняв очки, пристально глядела на да Силву.
- Чертовски интересная история. Хочу послушать без помех.
- О, да! Ужасная драма! И вы уже догадались, кто послал Хуанесу угрозу: сын Фатимы-аллен. Доктор заподозрил, в чем дело, и показал записку Фатиме. Но юноша предвидел это и склеил записку из газетных вырезок. Записка не стала доказательством, Фатима обругала доктора и ушла в ярости. Хуанес погубил ее любимого, а теперь клевещет на ее сына! Вот только то была не клевета. Фатима-аллен содрогнулась, узнав о внезапной смерти доктора.
- Неужели ребенок Фатимы – такое чудовище, что может убивать на белой земле?!
- Мне хочется верить: он – хороший юноша со светлой душой, просто очень несчастный. Он никогда не убил бы по-белому... Но именно тут на сцену вышел дангарский шпион! По заданию кайзера агент искал подходы к людям, способным повлиять на выборы супремо. Один ключ он нашел: любовь эль Ниньи к жене – идеальный инструмент шантажа. Но дон Карлос хоть и влиятелен, а все же не аллен. Чтобы дотянуться на самый верх, агент познакомился с сыном Фатимы. Возможно, планировал украсть его, как и донью Изабель. Но пообщался с юношей – и увидел лучший путь: сделать его сообщником!
- О, бездна!..
- Да! Ребенок стал орудием в руках дангарского монстра! Шпион прикончил Хуанеса – чужеземцу ничего не стоило убить на белой земле. Потом дангарец сказал юноше: “Я отомстил за тебя. Ты передо мной в долгу. Тайны твоей матери должны стать моими”. С тех пор юноша снабжает шпиона секретами эсферы Права. Возможно, по этому каналу дангарец узнал и обо мне: ведь я же отправлял Фатиме письмо, и сын мог его прочесть... Вот почему антагонист имеет черты двух разных людей – поскольку у нас два антагониста! Матерый коготь кайзера и обездоленное дитя.
Беатрис слушала наставника буквально с открытым ртом. Маленькая божья коровка даже попробовала залететь внутрь. Поняв, что рассказ окончен, Беатрис перевела дух и уточнила:
- Все это вам поведал Карлос эль Нинья?
- Нет, лишь туманно намекнул. Обо многом мне пришлось догадаться самому. Но согласитесь, версия вышла весьма стройная!
- Ох, да, более чем… Но вы же не пустите ее в книгу прямо так, без доказательств? Вдруг это… не совсем правда?
- Конечно, доказательства нужны: я же человек слова. Кроме того, мало написать книгу – надо еще и поймать шпиона. Иначе он, того гляди, пристрелит меня. А чтобы выйти на шпиона, нужно разыскать сына Фатимы-аллен.
- И как же мы найдем его?
Альваро подмигнул Беатрис:
- Это же очевидно! Недаром мы с вами выехали за город.
- Полагаете, юноша где-то здесь живет?
- Конечно, нет. Он живет в Лаэрте, возле мамы. Мы выехали, чтобы запутать следы. Если шпион следил за нами, то решил, что мы покинули столицу. А мы окольным путем вернемся обратно и посетим... Великий Свиток!
Похоже, Беатрис обрадовалась:
- Как увлекательно! А что будем там искать?
- Во-первых, сына Фатимы-аллен. Нет общего реестра всех рожденных детей, но результаты судебных споров обязательно попадают на Свиток. Муж Фатимы отрекся от сына. Мальчик сменил эсферу. Одно из этих событий наверняка сопровождалось спором.
- Хм… Да, наверное…
- А во-вторых, найдем пирата по фамилии да Вира. Я гениален как писатель, но как сыщик мог в чем-то ошибиться. Мало ли, вдруг сын да Виры – не от Фатимы? Или вовсе не сын, а дочка?.. Словом, нужно найти сведения про да Виру и его дитя.
Беатрис оживилась и всплеснула в ладоши:
- Предлагаю разделиться!
- Э?.. Я пойду обратно пешком?..
- Нет, не сейчас. В архиве Свитка! Поиск пойдет быстрее, если вы возьмете один вопрос, а я другой. Вы любите пиратов – ищите же сведения о да Вире. Я займусь Фатимой-аллен.
Альваро признал ее правоту. Беатрис надела очки и вырулила с обочины.
* * *
К северной окраине Лаэрты подступает горная гряда. Три крупных скалы стоят треугольником, образуя чашу, защищенную и от морского бриза, и от дыма городских труб, и, если понадобится, от пушечных ядер. В этой уютной долине находится группа построек. Формально это - часть Лаэрты, на деле – маленький городок с собственной гостиницей, почтой, вокзалом, станцией дилижансов, военной заставой и даже пожарной частью. В центре этого городка стоит величественное здание с белыми колоннами, арочными сводами и витражными окнами. Торжественный его вид заставляет подумать о храме высшего божества, либо – о главном столичном суде. Впечатление полностью оправдано, ведь это и есть сочетание храма с судом: каталийский Великий Свиток.
Если уважаемый читатель родился и вырос вне границ Каталии, ему сложно будет понять всю важность этого места. Долг рассказчика велит нам пуститься в пояснения.
Во многих странах существуют разного рода архивы: метрики рождений и смертей, книги бракосочетаний, ресстры налогоплательщиков. Как правило, их ведут служители церкви или государственные чиновники с одною и той же целью: учесть всех, с кого можно поиметь. Сбор церковной десятины и подати в царскую казну возможен лишь тогда, когда паства известна.
Великий Свиток имеет мало общего с этими архивами. Он создан не затем, чтобы учесть всех каталийцев: каждый каталиец имеет полное право быть неучтенным. Цель и не в том, чтоб эффективно собирать налоги: в привычном значении этого слова, налогов в Каталии вовсе нет. Великий Свиток фиксирует не сухие цифры, вроде дат рождений и смертей.
Он хранит Истину.
Важно понять, что такое Истина с точки зрения каталийцев. Разберем для примера три утверждения. Вот первое: “Древесина бранте создает подъемную силу, если только она не засохла”. Это полностью соответствуют реальности. Любой, кому посчастливилось увидеть самолет или хотя бы представление воздушного цирка, подтвердит каждое слово. Итак, тезис правдив – но никто и не подвергал его сомнению. Это просто факт, слишком очевидный, чтобы считаться Истиной.
Теперь разберем такое утверждение: “Ай-Хинар легко победит Бога-Сеятеля”. Соотношение этих слов с реальностью нельзя установить. Многие каталийцы признают Ай-Хинара, однако не видели ни его самого, ни продуктов его деятельности. И даже верующие вряд ли допустят возможность поединка между богами из разных религий. То есть, речь идет об иллюзорной битве двух недоказуемых абстракций. Здесь Истине тоже делать нечего.
А вот третий пример: “Роман “Искры в ночи” пера Сен-Симона – шедевр литературы”. Может показаться, что это оценочное суждение: дескать, у каждого свои вкусы, кому-то нравится Сен-Симон, а кому-то - нет. Однако позвольте уточнить. Мастер трагикомедии маркиз Сен-Симон существовал в реальности? Разумеется. Написал ли он, среди прочих книг, “Искры в ночи”? Это факт. А существуют ли шедевры литературы, как некий класс объектов? Конечно, существуют. Стало быть, по законам логики, правомерен вопрос: “Входит ли данный роман во множество шедевров?” И этот вопрос – отнюдь не умозрителен, из ответа на него вытекают последствия практического свойства. Преподавать ли “Искры в ночи” в школах и университетах? Упоминать ли их, как образчик мысли и слога? Ставить ли памятники маркизу Сен-Симону? Очевидно, что при положительном ответе спрос на роман не будет затухать, а издательства и наследники маркиза получат надежный источник дохода.
Итак, имеется конкретный вопрос о реальных сущностях, с реальными последствиями, но точки зрения на этот вопрос возможны разные. Вот здесь вступает в дело главный инструмент каталийского права – судебный спор. Любое заинтересованное лицо (допустим, издатель) может вызвать оппонента (например, критика) на поединок и привести аргументы в защиту своей позиции: “Данный роман – шедевр!” Не ставится задача переубедить оппонента – зачастую это невозможно. Но можно и нужно высказать такие доводы, что убедят коллегию присяжных. Тогда победа будет засчитана, и точка зрения победителя начнет считаться Истиной. На Великом Свитке появится запись: “Такого-то числа состоялся спор таких-то сеньоров. Приведены такие-то аргументы, присяжные нашли их убедительными. Признано истинным утверждение: “Роман “Искры в ночи” является шедевром”.
Конечно, и после этого останутся люди, считающие иначе. Право слова позволит им высказывать свои мысли. Но во всех юридических последствиях запись на Свитке обретет силу закона. Наследники маркиза получат право настаивать на переизданиях, преподаватели смогут и впредь кормить студентов “Искрами в ночи”, а студенты не посмеют подавать жалобы того толка, что вместо опусов классика лучше бы почитать какого-нибудь да Силву.
Так будет впредь до момента, когда кто-либо назначит повторный спор на ту же тему, разобьет все аргументы противников (в том числе оставшиеся с первого раза) и докажет обратную точку зрения. Тогда Истина изменит свое содержание.
Читатель, даже рожденный за пределами Каталии, уже понял: на Свитке хранятся результаты всех судебных споров, проведенных со времен Первого Судьи. А поняв, легко представит себе колоссальное число записей! Ведь не только общие истины попадают на Свиток, а и личные, касающиеся конкретного человека. Заслуживает ли такой-то сеньор браслета маэстро или дона? Изменяла ли мужу такая-то сеньора, и если да, то кто виноват? За чей счет хоронить господина, нелюбимого никем из родичей? Может ли мастер уволить обреро за то, что последний слишком часто курит?.. Есть и масса общих, формальных поводов для записи. Получение титулов и наград (а также их потеря), защита экзаменационных работ, расторжение брака, усыновление детей – все эти события закрепляются судебным спором, а значит, попадают на Свиток. Добавим еще решения судов по уголовным процессам... А также огромное, несметное число апелляций с целью отменить прежние истины!
Великий Свиток – эпитет здесь более чем уместен! - содержит миллиарды записей. При этом он является именно свитком - в прямом смысле слова. Он состоит из рулонов бумаги по тысяче ярдов в каждом. Одна запись занимает несколько дюймов. Когда она сделана, рулон проворачивается, на чистый участок ложится новая запись. Исписанный рулон перемещается в подземное хранилище, а к его “хвосту” крепится лента, заверенная подписями и печатями. Другой конец ленты соединяется со следующим рулоном. Таким образом, весь Свиток остается неразрывным, хотя и состоит из тысяч миль бумажного полотна.
Изъятие или подделка записи полностью исключены: для них понадобится разрез посреди рулона, который будет ясно виден. Истину нельзя ни уничтожить, ни подделать – можно лишь попробовать оспорить на честных дебатах. Таким образом, Великий Свиток – это фундамент каталийской веры в силу слова.
С чувством трепета и благоговения Альваро миновал статую Первого Судьи, поднялся по широким мраморным ступеням и вошел в палату Великого Свитка. Беатрис отставала от него, на каждом шагу задерживаясь, чтобы все рассмотреть.
Зал был столь огромен, что даже эхо тонуло в его глубинах. Две продольные колоннады (каждая колонна – с кипарис высотой) делили его на части, словно нефы собора. В левом нефе располагались в ряд стеклянные кабинки писцов. Скрежет дюжин перьев звучал, словно шорох прибоя. Белая лента Свитка тянулась сквозь все кабинки, позволяя делать записи одновременно. Вдоль кабинок прохаживались мастера-альгвасилы, проверяя писцов.
Правый неф занимали комнаты для чтения – там посетители могли ознакомиться с записями.В центральном нефе сидели секретари, принимавшие запросы, а за их спинами, в алтарной части, находилось самое дорогое: каталог. Найти нужную запись на Свитке – все равно, что одну из песчинок на дне морском. От Свитка не было бы никакой пользы, если б не сложная система маркировки записей и не бесценный каталог. Никому, кроме секретарей, не позволялось приближаться к нему. Четверо альгвасилов охраняли единственнные двери в святилище, заполненное картотечными стеллажами.
Потратив несколько минут, чтобы поглазеть на все это, Альваро и Беатрис все-таки добрались до свободного секретаря.
- Чем могу служить?
Маэстро высказал свой запрос:
- Хочу найти все записи, посвященные некоему сеньору да Вире, а также его детям.
Говорят, что здешние секретари помнят даже репертуар Гранд Опера за год своего рождения.
- Да Вира – старинный род мореходов. Много известных сеньоров принадлежали к нему. Вас интересуют все или один конкретный?
- Мне нужен тот, кто служил на одном корабле с доном Карлосом эль Ниньей и погиб после Солантийской экспедиции.
- Хорошо, маэстро, я попробую найти по годам.
- Не забудьте о его детях!
- Ни в коем случае. Сеньорита, что интересует вас?
Беатрис сказала:
- Будьте добры, записи о Фатиме Ир-Рейе, прим-аллене права.
Секретарь не хмыкнул, не дернул глазом и даже не издал нервный смех. Он лишь вежливо уточнил:
- Сеньорита осознает количество подобных записей?
Альваро мысленно возликовал: слава мирнам, что Беатрис забрала Фатиму! Судейская змея лично выиграла не менее пятисот споров. А еще сколько-то проиграла, и в скольки-то участвовала как арбитр. Сейчас на рыжую головку Беатрис обрушится вагон записей…
- Сеньор, меня главным образом интересует ребенок Фатимы. Можно отсортировать по этой теме?
- Известно ли вам имя ребенка?
Беатрис развела руками:
- Простите...
- В любом случае, постараюсь помочь.
Секретарь удалился. Пока он пропадал в хранилище каталога, Альваро рассматривал пол. В этой части зала пол покрывали мраморные плиты, и на каждой каллиграфическим шрифтом был вырезан один из принципов Первого Судьи. Альваро нашел вблизи себя “Умение – ключ” и “Общее – значит, ничье”, и “Честь важнее морали”, и столь дорогое его кошельку “Один равен семи”. Каждый тезис Первого Судьи был защищен в споре и попал на самый старый рулон Свитка. После смерти Судьи все его принципы не раз подвергались атакам, некоторые были опровергнуты. Редкие плиты пола выделялись черным цветом: белый гравированный мрамор заменили на гранит. Но львиная доля плит по-прежнему пестрела вязью букв.
- Прошу, маэстро: ваш поисковый ключ. Ваша комната – номер двенадцать.
Секретарь выдал Альваро карточку с рядом символов: звезда, квадратик, восьмерка, косая черта. Другая карточка досталась студентке.
- Сеньорита, пройдите в девятую читальню.
Альваро и Беатрис отправились в названные комнаты.
Читальня, немногим больше монашеской кельи, вмещала стул и стол с хитроумным аппаратом. Он состоял из латунного цилиндра с окошком, двух рычагов: “вперед” - “назад”, и панели с кнопками. На каждой кнопке значился символ: круг, квадрат, треугольник, восьмерка, ромб…
Недолго думая, Альваро поймал проходящего мимо альгвасила:
- Мастер, что мне с этим делать?
Служитель Свитка показал: нажать кнопки с теми же символами, что на карте-ключе. Нужный рулон уже подключен к машине, перематывать его можно с помощью рычагов.
Альваро так и сделал: набрал шифр и дернул рычаг “вперед”. Внутри цилиндра завертелся вал, за окошком поползла бумажная лента, покрытая записями. Сквозь пол доносился низкий монотонный гул. Пять паровых машин обслуживали зал Свитка, вращая все валы, перематывая туда и сюда сотни миль бумаги…
Устройство издало щелчок и остановилось, за окошком замерла первая запись. Альваро приступил к делу.
Моряка звали Родриго да Вира. Он попадал на Свиток с завидной частотой, однако самым неприятным способом: через уголовный суд. Первая запись говорила о том, как да Вира сломал торговцу нос. По словам моряка, торгаш его злил. Моряк предупредил: “Ты меня злишь. Отвяжись, не то подровняю рожу”. Торговец не отстал - моряк подровнял. Присяжные присудили победу да Вире: он честно озвучил свои условия и сделал лишь то, что обещал.
С помощью рычага Альваро привел машину в движение. Свиток перемотался до следующей записи, которая отвечала маркировке.
Здесь да Вира пристрелил муара, который отказался выплатить карточный долг. Дело было в черной земле, но на суше, а не в море, и да Вира не носил браслета ассасина. Ему присудили внушительный штраф.
Движение рычага – новая запись. Драка в борделе. Да Вира поколотил пару охранников, а заодно и хозяйку.
Щелчок, вращение. Да Вира убил собаку. Он спал, а за окном псина лаяла без умолку. Он распахнул ставни и пальнул.
Рычаг “вперед”. Да Виру обвинили в поджоге корабля. Он пришел на чужое судно как парламентер. Его попытались выкинуть за борт, но не преуспели. Да Вира выхватил саблю, зарубил одного и схватился еще с двумя. В ходе драки разбили фонарь, от которого и загорелось.
Щелчок, вращение, следующая запись за окошком. Да Вира вызвал в суд Карлоса эль Нинью, чтобы оспорить его право быть капитаном. Эль Нинья победил…
Из множества записей складывался совершенно ясный портрет. Вспыльчивый злобный драчун – вот кем был да Вира. Чуть что не по нутру – пускал в ход кулаки, а то и саблю. При этом не был жаден или похотлив: ни одного суда за грабеж или совращение девушки, или за дележку добычи. Обычные удовольствия пирата – выпить, погулять, овладеть красоткой – как будто не трогали его. Да Вира жил ровно и аскетично, сторонясь веселья. Но если его задевали – бил без раздумий.
- Угрюмый ты тип, приятель, - заметил Альваро. - За что же тебя любить?
Впрочем, половина ответа лежала на поверхности, если представить себе Фатиму-аллен. Эгоистичная холодная карьеристка, готовая перешагнуть любого на своем пути. Какой мужчина мог запасть ей в душу? Уж явно не обаятельный и тонкий, как сам Альваро. Дикий зверь – вот кто нужен Фатиме. Мужчина-хищник без признаков ума и доброты, зато сильный и злобный. Родриго да Вира был именно таким.
Но за что его любил дон Карлос? Тупой драчун додумался подать в суд на своего капитана – и тем не менее, сейчас, спустя много лет, капитан жалеет о его смерти.
Альваро стал крутить свиток дальше, выискивая одно: чем был хорош да Вира? И вот в окошке появилась запись. Аттестационный спор: Родриго да Вира претендует на браслет мастера навигации. Писатель рассмеялся от абсурда. Тупой костолом пытался стать штурманом – вторым человеком на корабле, и самым образованным во всем экипаже. Даже капитан может не иметь образования, держась лишь на опыте, харизме и отваге. Но штурман – это, считай, профессор по меркам пиратского корабля!
Альваро не сразу поверил глазам, когда прочел: “Спор выигран да Вирой. Доводы найдены безоговорочно весомыми. Присвоен ранг мастера навигации”. Альваро выписал это в блокнот и подчеркнул формулировку: “доводы безоговорочно весомы”. Он прекрасно знал, что это значит. Он сам получил браслет маэстро с теми же словами. То было исключение. Обычно ранг мастера дается с оговоркой: “Вопреки изъянам в стилистике и примитивности композиции, сеньор может быть признан маэстро литературы”. Альваро впечатлил всех, маститые члены коллегии не нашли, к чему придраться. Того же добился и да Вира!
Теперь этот моряк предстал в новом свете. Он избегал девиц и кутежей не от угрюмства, а ради цели: да Вира учился в любой свободный час. Это не делает его приятным человеком: по-прежнему задира и костолом, - однако не тупой, а целеустремленный. Что ж, теперь у него еще больше причин поладить с Фатимой!
- А я хорош! - похвалил себя Альваро. - Каждая догадка – в яблочко!
С азартом он рванул рычаг, ища новых открытий.
Но увы, два года в жизни моряка миновали без судебных споров. Писатель дважды просил служителей Свитка сменить в машине рулон. А следующая запись говорила о смерти да Виры.
Обычно гибель пирата не сопровождается спорами и потому не отражается на Свитке, но здесь был особый случай. Даже более, чем особый. Капитан Карлос эль Нинья подал в суд на сам Высокий Стол! Фатима Ир-Рейя представляла в этом суде интересы Родриго да Виры, покойного. То было через три месяца после Солантийской экспедиции. Оглушительный ее успех стал очевиден всем. Аллены Высокого Стола постановили наградить всех моряков из экипажа “Санта Элизы”, за исключением одного – погибшего штурмана. И вот капитан эль Нинья вместе с Фатимой пришел в суд, дабы защитить права павшего героя.
Оппоненты возражали: да Вире не нужна награда. Во-первых, он погиб, не оставив детей. Во-вторых, главный успех экспедиции – это мирный договор с Солантийским дожем. А штурман угодил в бездну еще до того, как переговоры начались.
Но Фатима произнесла блестящую речь о подвиге да Виры. Ночью команда лазутчиков с “Санта Элизы” заняла береговой форт. Внезапность и скрытность обеспечлили победу, форт пал без единого выстрела. Но один из часовых успел поджечь и бросить гранату. Ее взрыв убил бы не меньше пятерых каталийцев, а главное – поднял бы тревогу. Солдаты дожа отбили бы форт, экспедиция – провалилась… Вот в этот отчаянный миг да Вира накрыл гранату собой. Взрыв прозвучал глухо и убил всего одного человека. Но этот человек был отчаянным храбрецом, настоящим героем Каталии! Забыть о нем – позор и стыд для алленов!
Речь так впечатлила секретаря суда, что он почти целиком внес ее на Свиток. Разумеется, Фатима победила, да Вира посмертно стал кавалером ордена Мужества.
Но где же сын? - подумал Альваро. Штурман погиб прямо на Соланте. Значит, их роман с Фатимой вспыхнул либо до экспедиции, либо в пути. Выступая в Палате Слова и воспевая подвиг да Виры, Фатима носила в животе его дитя…
Альваро нажал рычаг “вперед”, не питая особых надежд. Поисковая машинка настроена на фамилию “да Вира”. А замужняя Фатима, конечно, дала бы ребенку фамилию мужа, никак не любовника.
- Будем надеяться, Беатрис найдет дитя… - сказал себе Альваро.
Как вдруг машина щелкнула и остановилась. Чувствительные иглы устройства, щупающие отверстия по краю свитка, снова встретили искомые символы. Еще одна запись о да Вире!
“Карменсита Эстевос, обреро эсферы Тени, требует признать себя вдовой Родриго да Виры, а своего ребенка – его ребенком”.
Альваро жадно проглотил запись, дорисовывая в уме недостающие детали. Женщина, обреро тени – это путана или воровка; вычурное имечко “Карменсита” указывает на первый вариант. Она явилась в секретариат Высокого Стола и принесла молочного младенца. “Родриго да Вира поклялся жениться на мне, если выношу и рожу его сына. Я родила, но он помер. Значит, я – его вдова, а мелкий – наследник. Нам полагается награда Родриго!” Действительно, к ордену Мужества прилагалась немалая сумма денег, которая так и осталась не выплачена. Но кто сказал, что эта шлюха не лжет? И как она может знать, чьего именно ребенка носит?
Карменсита поклялась бездной, что в тот месяц не принимала никого, кроме Родриго. Очень она ему запала в сердце, ну, и он ей тоже. Есть ли доказательства?.. Ну, она помнит все шрамы на его теле: на бедре, значит, от сабли, на боку - от ножа, под лопаткой - от пули… Весьма сомнительное доказательство, если учесть, что труп да Виры разорвало на куски. Будь на стороне Карменситы хороший законник – хотя бы вполовину такой, как Фатима, – аргументы нашлись бы. Но откуда деньги на законника? Простая шлюха из портового борделя… Карменсита ушла, несолоно хлебавши. И больше не появлялась в одной записи с Родриго да Вирой.
Альваро откинулся на спинку стула, размышляя о том, что все это значит.
Писательский расчет оказался точен во всем, даже сам Альваро не ждал такого успеха! Фатима втрескалась в пирата, словно кошка. Открыто, перед всею Каталией защитила в суде его память – даже не побоялась собственного мужа. О, да, холодное сердце тоже уязвимо для страсти! И вскоре после смерти да Виры – в точном согласии с догадкой! - у него родился ребенок. Вот только матерью ребенка оказалась не Фатима Ир-Рейя, а портовая шлюха Карменсита. Как это объяснить?
Вспомним о муже Фатимы. Он все понял – вернее, узнал из болтовни доктора Хуанеса. Конечно, муж решил бросить изменщицу – но мог ли он это сделать прямо сразу? Нет, по целым двум причинам. Во-первых, Фатима блистала славой, как героиня Соланты. Разрыв с нею повредил бы репутации мужа. А во-вторых, что подумали бы все, если б дон Ир-Рейя, или как его звали, бросил жену с новорожденным младенцем?.. Нет, муж поступил более хитро и жестоко. Он заставил Фатиму родить тайно, изъял ребенка и отдал в бордель! А шлюхе Карменсите заплатил денег, чтобы она подала в суд на признание награды. Зачем?..
Альваро просиял от собственной проницательности. О, здесь очень тонкий расчет! Рождения детей не вносятся на Свиток. Доктор Хуанес болтает, и люди могут поверить болтовне. Нужно создать доказательство обратного: нет никакого внебрачного сына Фатимы, есть – ублюдок портовой путаны. Карменсита принесла в суд младенца, и никто не усомнился, что ребенок – ее! Так и легло на Свиток: “Карменсита Эстевос и ее сын”. Это стало истиной! Бастард Фатимы Ир-Рейи перестал существовать!
Кое-как левой рукой Альваро переписал свои находки и вернул секретарю ключ-карту. Рана причиняла немалую боль, но писатель едва замечал ее. Какой сюжет!.. Страстная любовь и семейная драма на фоне великих исторических событий! Сложно придумать лучший материал! Правда, остается вопросом: позволит ли дон Филиппе написать такое? Не очень-то похоже на похвалу в адрес Фатимы-аллен… Но это вопрос завтрашнего дня. Сегодня – построить гениальный сюжет, а уж завтра – как-нибудь договориться с доном Филиппе!
Когда из читальни появилась Беатрис, Альваро подбежал к ней:
- Видите, как у меня горят глаза?! История выходит просто блестящая!
- Что вы узнали?
- Сперва ответьте вы, я должен убедиться. Фатима Ир-Рейя была замужем в год Солантийской экспедиции?
- Насколько я знаю, да.
- А потом муж развелся с нею?
- Так и было.
- Но не сразу, а через несколько лет после Соланты?
- Да.
- Ни слова больше! Все мои догадки подтвердились! Слушайте же, как все было!
Сияя от удовольствия, Альваро поведал потрясающий сюжет. Беатрис слушала с большим волнением, хватаясь то за грудь, то за голову. Хитрость с обращением путаны в суд оценила особенно:
- Какой тонкий ход! Безжалостный, но очень разумный.
- Полностью согласен!
- Но маэстро, остается один вопрос… Если да Вира погиб в бою, то в чем же виноват доктор Хуанес? Выходит, причина беды – не в его болтовне.
- О, напротив! Хуанес виноват еще больше, чем мы думали! Только перед другим да Вирой: сыном, а не отцом. Муж Фатимы отдал младенца в бордель! Знаете ли вы, сеньорита: в некоторых борделях держат мальчиков для особенных утех. Говорят, их воспитывают с раннего детства, чтобы сделать рабами удовольствия…
- Фу. Отвратительно.
- Вот какая судьба досталась сыну отважного моряка и прим-аллена! Все из-за длинного языка доктора Хуанеса!
- Я бы сказала, Фатима тоже немного виновата. Самую малость…
Они добрались до стоянки и сели в экипаж. Беатрис подала воздух, дремлющее пламя начало разгораться в топке. Альваро сказал:
- Я не отрицаю некоторого участия Фатимы в рождении ее ребенка. Но оправданием ей служат любовь и страсть – две силы, перед которыми беспомощен всякий смертный!
Беатрис издала нечто вроде скептического хмыкания.
- Не верите в любовный пыл Фатимы? О, придется поверить! Видели бы вы, какую речь она произнесла в защиту своего милого!.. Кстати, что вы нашли на ее счет?
Девушка раскрыла блокнот, исписанный педантичными строками.
- Нет никаких сведений о сыне Фатимы-аллен, упоминается только дочь.
Альваро нахмурился:
- Скверно. Это портит нашу версию… А может, у дочки был еще брат?
- О брате ничего не сказано.
- Ах, вот в чем дело: сына-то записали как ребенка Карменситы Эстевос, а не Фатимы Ир-Рейи! На самом деле, у Фатимы двое детей: дочь от законного мужа и сын от пирата!
- Я нашла сведения только о дочке. Хотите послушать?
- Разумеется!
- Ее зовут Уноко Ир-Рейя. Странное имя, видимо чужеземное. Фатима – наполовину солантийка, вы знали?
- На солантийский язык тоже не похоже… Что известно об этой Уноко?
Беатрис вдохнула поглубже и зачитала из конспекта:
- Девочка ужасно страдает под гнетом деспотичной и холодной матери. Попыталась перейти из эсферы Права в Искусство, но проиграла спор. Мать заставила Уноко поступить в юридическую школу, ненавистную душе девочки. Уноко стала прогуливать учебу и заниматься саморазрушением. Многократно представала перед судом за – читаю по списку. Порчу имущества школы. Мелкие кражи в магазинах: нижнего белья, обуви, украшений, спиртных напитков. Пьянство и шумное веселье в: лекционных аудиториях, судебных залах, в общественном парке, на кладбище. Распутное поведение с участием трех мужчин одновременно, двое из которых были муарами.
- О, бездна…
- Всякий раз Уноко была оправдана либо отделывалась маленьким штрафом. Ни один судья Лаэрты не хотел связываться с Фатимой-аллен. Девочку даже не отчислили из школы! Но в конечном итоге она сама бросила занятия. Утверждается, что в последний день Уноко задержалась в аудитории права, сняла юбку, обмазалась мелом и оставила на доске белый отпечаток собственной задницы. Таков был ее прощальный привет материнской эсфере. После этого записей об Уноко нет. Видимо, она больше никуда не поступила на учебу, а просто ведет жалкую жизнь пьяницы и распутницы.
Беатрис закрыла блокнот и добавила от себя:
- Естественная судьба ребенка холодной и нелюбящей матери. Девочка была готова на все, лишь бы обратить на себя внимание.
Альваро вздохнул:
- Ужасная история… Лишь одно хорошо: нам не придется преследовать это бедное создание. Очевидно, что мститель – не Уноко, а сын да Виры.
- Как же мы его найдем?
Лицо писателя подернулось тенью:
- Боюсь, что никак. Его имени мы не нашли ни со стороны Фатимы, ни со стороны да Виры. Есть еще лже-мать – Карменсита. Но ее имя, скорее всего, вымышлено, а настоящего мы не знаем.
- Возможно, есть какая-то зацепка?..
- Если б была, то Фатима-аллен уже сама нашла бы ребенка. Она давно развелась с мужем, ничто больше не мешало вернуть сына – кроме неизвестности. Какой бы холодной ни была Фатима, но бросить собственного сына в борделе – это слишком, даже для нее!..
Беатрис нахмурилась:
- Стало быть, мы в тупике. А вы, маэстро, еще и в опасности. Если не найдете мстителя, то он найдет вас!
Да Силва подмигнул:
- Он нипочем меня не догонит, пока меня возит самый быстрый водитель в Лаэрте! А у нас остался иной способ вычислить его. Мститель убил доктора Хуанеса – на белой земле, не оставив улик. Если поймем, как он это сделал, то выйдем на его след.
- Прекрасно! Каков план?
- Завтра после лекции поедем к доктору домой и снова там все осмотрим. В прошлый раз меня отвлекал Фернан. Я мог прозевать кое-что важное.
- Тогда поедем прямо сегодня! - Беатрис решительно надела очки.
- Нет-нет, сегодня у меня рандеву с прекрасной незнакомкой.
Она сняла очки, чтобы смерить наставника осуждающим взглядом.
- Вместо того, чтобы готовиться к лекции или хотя бы искать убийцу, вы тратите время на странных женщин?
- Поверьте, это лишь для отвода глаз, чтобы запутать преследователей! Слушая сладкие слова дамы, я буду думать о мертвом докторе и ни о ком другом.
Лейтенант Кляйн обогнул храм Сеятеля Духовного и углубился в лес по кошачьей тропе. Весна в этом году накатила неожиданно быстро. Пахло сыростью, ветви деревьев плакали каплями талой воды, а при порыве ветра скидывали с себя тяжелые влажные лоскуты снега. Тропа под ногами лейтенанта обратилась в полосу грязной каши, каблуки погружались в нее с противным чавканьем. Кляйн ненавидел этот звук. Плямканье грязи казалось воплощением самой сути здешнего захолустья. Если бы лейтенант свел в одну тетрадь все столичные радости, по которым скучал, то список занял бы десяток страниц – но возглавлял бы его звонкий стук каблуков по мощеному плацу.
Лейтенант Кляйн вошел в женский поселок, который по воле некоего юморного дурака назывался Катцен. Лейтенант прошагал мимо казармы и не глянул в сторону часовых, лишь на слух отметил, как приклады их ружей стукнули оземь. Часовые не являлись подчиненными Кляйна, но вытянулись “смирно” при его появлении. Это было правильно.
Лейтенант приблизился к дому с синей ласточкой на двери. На крыльце этого дома, как и у казармы, дежурила пара часовых. Они тоже встали во фрунт, впечатав приклады в половицу. Кляйн кивнул им и потопал ногами, сбивая грязь с сапог. Глухой унылый звук. Все в этой глуши – глухо.
Лейтенант Кляйн распахнул дверь избы, пересек сени и вошел в гостиную. Тут находились три человека. Один – широкоплечий и темноволосый - лежал без памяти на двух скамьях, сдвинутых вплотную. Его торс сковывал плотный корсет повязок. Второй человек – плосколицый северянин – сидел на подоконнике, поставив рядом с собой двуствольное ружье. Единственное в комнате кресло занимал барон Фридрих фон Ландау. Он встретил Кляйна кратким холодным взглядом и бросил:
- Вы задержались.
Вероятно, он ждал ответа “виноват”, но Кляйн не оправдал ожиданий. Существует весьма краткий перечень лиц, перед которыми должен отчитываться офицер особой дивизии “Когти кайзера”. Фишмайстер, даже столь знатный, как фон Ландау, не входит в их число.
- Доброго здравия, барон. Позвольте узнать: что с ним?
Кляйн кивнул в сторону больного. Помедлив, барон ответил:
- Сдавленный перелом четырех ребер, вследствие которого развился пневмоторакс. Благодаря своевременной помощи пневмоторакс купирован, дыхание восстановлено, ребра зафиксированы. Опасности для жизни больше нет.
- Рад это слышать, герр барон. Должен сказать: вы мастер своего дела.
Фон Ландау повертел в руке слуховую трубку.
- В течение четверти часа я прослушивал дыхание этого человека – и не обнаружил хрипов. Случается кашель, как остаточный симптом пневмоторакса, но кашель сухой, без гнойного либо кровавого субстрата. На лице нет характерного синюшного отека, в телосложении не наблюдается болезненной худобы.
- Я не имею чести быть врачом. О чем говорят эти симптомы?
- Об отсутствии саркомы легких.
- Хотите сказать, он выздоровел? Или, вернее...
- Шёнбруна его исцелил! - вмешался плосколицый Якка. - Рэда всегда говорил, что сделает шёнбрун. Вот и сделал!
Кляйн придвинул стул поближе к лавкам, сел, всмотрелся в лицо каталийца. Рэд лежал без памяти, возможно, под действием некоего препарата. Но лицо его не было изможденным, исхудалым от хвори. Широкая, наглая рожа крепкого бандита, а вовсе не лик умирающего.
Лейтенант склонил голову перед Ландау:
- Примите мои поздравления, герр барон. Насколько я понимаю, нынче великий день для рыбацкой гильдии.
- Он был бы таковым, если б не скверный случай. Колодец обвалился.
Кляйн пожал плечами:
- Я его видел. Упало не так уж много земли. За пару дней можно отрыть заново.
Ландау поморщился:
- Все гораздо сложнее, лейтенант. Если шёнбрун засыпать так, что вода исчезнет из виду, - он перестанет быть шёнбруном. Если его заново отроет другой человек или при других условиях, или даже другой лопатой – имеется риск, что свойства шёнбруна не восстановятся.
- Значит, нужно просто подождать, пока Рэд поправится?
- А также соблюсти те же самые условия. В точности те же, лейтенант.
Фон Ландау вложил в слова какой-то скрытый смысл, но Кляйн не уловил намека.
- В чем же проблема, герр барон?
Фишмайстер кивнул в сторону стола, на котором лежал гроссбух – учетная книга всех цуштандов.
- Вам известен цуштанд, который исполнял этот... Рэд?
- Так точно. Копать, как каталиец, согласно своей натуре. Ночью, поскольку бандит. В стороне от всех, поскольку иностранец. С песнями – поскольку в Лаэрте любят песни.
- Смотреть на девиц, - добавил Якка. - Я для него сделал Юлму. Очень красивая Юлма вышла.
- Чушь! - припечатал фон Ландау.
- Никак нет, - возразил лейтенант. - Я сам наблюдал все это. И записи в гроссбухе соответствуют.
- Конечно, соответствуют! Умелый обманщик прячет фунт лжи под пудом правды. Теория соответствия нрава уже трижды проверялась серьезными учеными. В чистом виде она не работает. Йориксен следовал ей, но только для виду. К теории нрава он добавил что-то свое, и не вписал в гроссбух. Секретный ингредиент.
Кляйн нахмурился:
- Вы обвиняете мастера Йориксена в обмане? Нет ничего проще, чем развеять подозрения. Позовите его сюда и задайте вопрос. Йориксен скажет, есть ли секреты, не внесенные в книгу.
- Я уже спрашивал и получил ответ. Якобы, в книгу внесены все компоненты.
- Якобы? Вы ему не поверили?.. - И вдруг лейтенант осознал еще одно обстоятельство. - Постойте, герр барон: а где мастер Йориксен? Почему мы обсуждаем его у него за спиной?
- Йориксен собирает вещи, - холодно отчеканил Ландау. - Через час он покинет Дунквальд.
- В каком понимании - покинет? Он же не отслужил и двух лет!
- Его мать захворала и просила сына вернуться в родовое поместье. Он подал прошение, я подписал.
Морщины собрались на лбу лейтенанта.
- Насколько я знаю, герр барон, Йориксен подал ходатайство недели две назад. И лишь сегодня вы его удовлетворили?
- Когда счел нужным.
- Барон, я нахожу это любопытным совпадением. Копатель Йориксена создал шёнбрун. Но из-за обрушения земли прямо сейчас доказать открытие невозможно. И именно сейчас вы спешным порядком отсылаете Йориксена. Когда шёнбрун восстановят, Фритьоф будет далеко отсюда.
Ландау прищурился:
- Имеете смелость обвинять меня?
- Ни в коем случае, герр барон. Лишь фантазирую о том, как развивались бы события, если б земля не рухнула. Шёнбрун уже стал бы доказанным фактом. В данный момент почтовый курьер вез был в столицу сразу две депеши: от меня – его величеству, от Йориксена – магнусу гильдии. В обеих говорилось бы одно и то же: эксперимент фишмайстера Йориксена привел к успеху.
- Пустые фантазии.
- В моей депеше говорилось бы еще кое-что, - с расстановкой продолжил Кляйн. - Бригадир двадцать девятой землянки не раз проявлял ненависть к Рэду, а также следил за ним. Оный бригадир неоднократно был замечен шепчущимся с вами, герр барон. Утром после несчастного случая камни видели, как он вернулся в поселок с грязной лопатой в руках. А солдаты, охранявшие поляну Рэда, заранее получили приказ: бежать с докладом к вам, едва покажется вода. Они покинули пост, что дало бригадиру определенную возможность.
Барон процедил:
- Шёнбруна не существует. Вы ничего не сообщите кайзеру, пока он не будет восстановлен. Я запрещаю вам, лейтенант.
Кляйн усмехнулся и погладил нашивку с серебрянным соколом.
- Боюсь, фишмайстер, вы не до конца осознаете, кто перед вами. Я – офицер дивизии особого назначения. Мы – меч в руке кайзера и доспех на его теле. Мы получаем приказы только из Шлисселя, и любая воля, кроме императорской, ничего для нас не значит.
Барон Ландау ответил:
- Вы ошиблись, когда назвали меня фишмайстером. Прошу не путать: я – обер-фишмайстер.
При этих словах он потер пальцем глаз, а затем поморгал.
Заразившись его примером, Кляйн тоже моргнул. Вернее, моргнул наполовину: веки сошлись – а разойтись не смогли. Они слиплись и сжались намертво. Лейтенант ослеп.
Он велел глазам открыться – но остался в темноте. Он вложил всю свою волю в приказ мышцам век. Те даже не дрогнули.
И тут он вспомнил про “мардур” в кобуре. Лейтенант был отменным стрелком, он мог уложить барона вслепую, просто на звук дыхания. Правая рука метнулась к пистолету – и замерла, не достигнув рукояти. Левой рукой он потрогал ее: правая была неподвижной и твердой, будто каждый мускул в ней окаменел.
Ровным голосом барон произнес:
- Фишмайстер умеет рыбачить. Обер-фишмайстер способен взять улов с собой. Больше не допускайте ошибки, лейтенант.
- Прошу прощения, герр обер-фишмайстер, - охрипшим голосом выдавил Кляйн.
В тот же миг его глаза открылись, а рука обрела подвижность – и отдернулась от револьвера, словно тот был раскаленным.
- Ваши извинения приняты, - кивнул фон Ландау. Затем повернулся к Якке: - Твой черед отвечать. Каждую ночь ты был с Рэдом. Видел что-нибудь, кроме записанного в книге?
- Я не грамотный, чтобы читать в книге. Но все, что назвал лейтенант, - чистая правда.
- Было ли что-то еще?
- Не припомню.
- Кому ты служишь?
Якка погладил ружье:
- Фишмайстера Йориксен был хороший господина. Но, по правде сказать, я вольный охотник, и никому не служу.
Фон Ландау зевнул. Зевнул и Якка – только рот его остался разинутым. Челюсть застыла в пугающем раскрыве. Кошки умеют так широко разевать пасть, но не люди. Казалось, еще чуть – и лопнет кожа на щеках.
Потрясение в глазах охотника сменилось ужасом. Он схватил челюсть обеими руками, нажал изо всех сил, пытаясь вернуть на место. Барон сказал, глядя на его потуги:
- Каждый кому-нибудь служит. Лейтенант – кайзеру, кайзер – дангарскому народу. Магнус Амир Седой служит Сеятелю и великой истине, я служу магнусу и гильдии рыбаков... На твоем месте я бы убрал пальцы изо рта.
Барон щелкнул зубами. Со стуком гильотины челюсти Якки сомкнулись. Если б между ними попался язык или палец – он был бы мгновенно перекушен.
- Итак, вы оба уяснили положение дел?
- Вы – главный, герра обер-фишмайстера... - сказал Якка с дрожью в голосе.
- Это всего лишь факт. Вы должны осознать нечто большее.
Ландау взглянул на Кляйна. Тот успел отойти от потрясения и начал соображать.
- Герр барон, положение состоит в том, что лишь каталиец Рэд может восстановить шёнбрун. Для этого он должен копать точно согласно цуштанду, включая и секретный компонент.
- Хвалю, - кивнул барон. - Продолжайте.
- Фишмайстер Йориксен в обиде на вас и вряд ли раскроет тайну. Она останется известна лишь самому Рэду.
- Вы двое наблюдали за ним больше, чем кто-либо. Хочу ваших догадок: в чем может состоять секрет?
Лейтенант и охотник переглянулись. Якка сказал:
- Рэда любит эту девочку, Грету. Когда получил ее, стал копать лучше.
- Учтено, - бросил барон. - Еще?
- Рэда привык, чтоб его уважали. Дави угрозой или силой – ничего не будет. Попроси как человека – сделает.
- Вот ты и попросишь... Что еще?
Барон глянул на лейтенанта, и Кляйн сказал:
- Полагаю, герр барон, каталиец не считает себя рабом. Вернее, он-то понимает, что находится в рабстве, но работает как вольный, а не камень. Йориксен обещал ему свободу за шёнбрун – лишь поэтому каталиец копал.
- Свободу? - Ландау издал смешок. - Он действительно думает, что я отпущу камня, способного копать шёнбруны?!
- Он ждет благодарности, герр барон.
- Ха-ха. Лейтенант, если я при игре в штосс поставлю на туза и сорву банк – туза-то я точно благодарить не стану.
- Тогда... - Кляйн пожевал губу. - Хотя бы изобразите благодарность. Не дайте Рэду понять, что он для вас – карта. Желаете вернуть шёнбрун – примите его за человека.
Барон поразмыслил о чем-то, пошевелил густой бровью, затем кивнул:
- Благодарю.
Он сомкнул веки, откинул голову на спинку кресла и издал храп. Потом внезапно открыл глаза и встряхнул головой.
В тот же миг Рэд зашевелился.
* * *
Только идиоты верят в чудеса. Таких парней зовут кладоискателями, они есть в каждой эсфере. Ленивый законник хочет разбогатеть на одном дуэльном споре. Бездарный художник ломит бешеную цену за свой “шедевр”. Темный рабочий ждет, что однажды его возьмут и выберут фабрикантом. А хилый пират, который даже рыбацкую шаланду не возьмет на абордаж, мечтает найти карту и выкопать клад. Отсюда, собственно, и пошло слово.
Рэд никогда в жизни не был кладоискателем. Но вот же штука: взял и выкопал сокровище! Не просто выкопал — а сам же создал! Услышь об этом парни из Старого порта Лаэрты – не побоялись бы рэдовых кулаков и подняли бы на смех. Чего уж там: он и сам себе едва мог поверить. Однако – как тут не поверишь?
Рэд очнулся не в землянке, а в теплом доме Греты. Первый день он запомнил плохо, но первая ночь – дело другое! Сама Грета осталась с ним. Объяснила, как смогла:
- Я буду ухаживать за тобой и кормить тебя, пока не поправишься. Такой мне дали приказ.
И так она румянилась при этих словах, так прятала глазки в пол, что Рэд сообразил:
- Может, тебе велели еще кое-что другое?
Не дожидаясь ответа, поймал ее за юбку и затащил к себе в постель. Она шутливо вырывалась:
- Нельзя, ты же больной!
А он взял и показал на деле, что сломанные ребра оному делу – не помеха.
Назавтра к нему пришли Якка и сокол. При входе сняли обувь и шубы, с Рэдом поздоровались за руку, как с вольным. Якка принес пожитки каталийца из старой землянки: любимые сапоги, резную фигурку девушки, письмо с угольным рисунком. Сокол поставил на стол две бутылки шнапса и жестами объяснил: одна – тебе в подарок; вторую сейчас выпьем вместе. Откупорил, наполнил стаканы и зачитал из словаря:
- Поздравляем тебя, Рэд. Ты совершил неслыханное.
Не в пример Йориксену, он говорил довольно чисто. Рэд спросил:
- А где же фишмайстер? Он первым в меня поверил, ему бы тоже выпить с нами.
И сокол передал Рэду письмо, в котором говорилось:
Втроем выпили за Рэда, а потом – за фишмайстера Йориксена. Потом сокол зачитал с листа:
- Ты должен знать. Земля есть обвалилась, воды не видеть, шёнбрун не работать. Откопать можешь только ты.
После этих слов оба – Якка и сокол - поднялись на ноги и склонили головы перед Рэдом:
- Мы просим тебя: когда будешь здоров, сделай это.
Рэд никогда не умел искать выгоду. Другой мастер тени на его месте непременно спросил бы: а мне что перепадет? Затеял бы торг, выжал из дангарцев ведро-другое монет. Шутка ли – исцеляющий колодец! Это ж золотое дно!
Но Рэду как-то даже в голову не пришло поторговаться. Больно его тронула искренняя просьба. Якка – вольный охотник, а сокол – тот вообще офицер и дворянин. Но говорят с ним, вчерашним рабом, как с равным себе.
- Идет, - ответил Рэд, - когда поправлюсь, починю колодец. Только вы мне одно скажите: я теперь свободен, верно?
Они не поняли вопроса, и Рэд показал наглядно: снял цепь с камнем со своей шеи и бросил на стол. Сокол порылся в словаре и дал такой ответ:
- Ты свободен. Только когда копать – надевай камень. Чтобы было согласно цуштанду.
На это он согласился. А еще спросил сокола:
- Прости, брат, я до сих пор не знаю твое имя.
- Вольф, - ответил сокол. - Это значит Волк, по-вашему.
Рэд усмехнулся:
- Сокол по имени Волк? Бывает же!
Грета подала на стол, вместе пообедали, выпили, раскурили трубку. Так началась для Рэда сказочная жизнь.
Пока ребра не срослись, ему нельзя было браться за лопату. И более того: запрещался любой тяжелый труд. День за днем Рэд только валялся в постели или сидел в кресле, а Грета обхаживала его, как муарийского султана. Кормила до отвалу, мыла в горячей воде, ласкала по первому желанию. Временами пробирал стыд:
- Милая, много же тебе хлопот со мной! Сегодня ты посиди, а я похлопочу.
Она хватала его за руки и укладывала в постель, и много, с горячностью говорила. Рэд понимал ее примерно так:
- Это вовсе не хлопоты, а честь и почет. Я всем расскажу, как ухаживала за тем мужчиной, кто создал шёнбрун. Все будут мне завидовать.
В дангарском языке не было специального названия, типа “великий копальщик” или там “гений лопаты”. Грета всегда говорила много слов: “Тот мужчина, кто создал шёнбрун”. Рэд понимал, что совершил редчайший подвиг – раз даже название для него не придумано! А кроме того, было приятно, что Грета всегда вставляет слово “мужчина”.
Одно было чуточку скверно в его положении: донимала скука. Милая хотя бы хлопотала по хозяйству, ему совсем заняться нечем – только отлеживать бока. Даже книжку не почитаешь – в избе только пара книг, и те по-дангарски. От скуки он пускался в раздумия, и мысли обращались к одному предмету: почему у него получилось? В своем деле Рэд был очень хорош, но не в рытье колодцев. Если трезво подумать, ничем он не превосходил остальные сотни копателей. Дело в каталийской натуре, как сказал Йориксен? Тогда бы вся Каталия купалась в шёнбрунах. Или дело в вере? Да, поверить было нелегко, это и вправду заслуга. Но неужели из множества дангарцев никто другой не верил? У них же все тут замешано на вере, куда ни ткнись – то икона, то храм. Даже над кроватью Рэда висел образ Сеятеля... И в такой-то духовной стране никто не сумел основательно поверить?
Рэда с Гретой часто тянуло поговорить. Общались то рисунками мелом – нарочно для этого прибили доску к стене, - то на языке страсти. Но очень не хватало простого разговора, и Грета принялась обучать Рэда дангарскому. Показывала разные предметы и говорила их названия. Он записывал мелом, потом старательно заучивал, оставшись один. Она делала что-нибудь и называла действие, Рэд писал глаголы в другой столбик. Чертовы дангарские глаголы меняли форму от времени, и еще от непойми чего. Но Рэда это не смущало. После той науки, которую он уже одолел, дангарский язык – мелочь!
Вскоре он осмелел достаточно, чтобы выйти за пределы обиходных разговоров. И стал расспрашивать о волнующем: о вере.
- Правда ли, что все у вас сильно верят?
Для пояснения он указал на икону и молитвенно сложил руки.
- О, да! Без веры жить очень тяжело!
- Все верят? И камни, и вольные, и дворяне, и рыбаки?
Он показал цепи на шее, удочку в руках, птичек на мундире.
- Все хорошие люди верят. Бывают бандиты и злодеи, но их мало. У кого светлая душа – тот верит!
- Тогда объясни мне, любимая: в чем проблема вырыть шёнбрун? Я вот напрягся, поверил – и сразу получилось. А все ваши верят с самого детства! Отчего ж никто не выкопал?
Конечно, Рэд не мог сказать по-дангарски так мудрено. Нехватку слов он восполнил жестами: молился Сеятелю, потом копал, снова молился, снова копал.
Грета кивнула:
- Да, да, молились! У многих был такой цуштанд. Один мужик даже голос сорвал – перед каждой лопатой молился. Но не вышло.
Рэд ответил:
- Ты не поняла. Молиться одно, а верить – другое. Я никогда вашему Сеятелю не молился, я и слов-то не знаю.
- Я тебя научу! Слушай, любимый...
- Нет, потом. Сейчас объясни: я поверил в себя и смог. А другие почему не верят?
Чтобы она поняла, Рэд показал так: сперва помолился и указал на Сеятеля, потом помолился – и ткнул себе пальцем в грудь.
Грета возразила:
- Нет, нельзя верить в себя. Только в бога!
- Ха-ха. Я же верю.
- Нет, любимый, ты тоже в бога веришь, не в себя.
Он удивился:
- Как так?
Грета долго собиралась с мыслями, чтобы объяснить. Даже спалила пирог в печи, пока размышляла. Наконец, она придумала способ, взяла мел и стала рисовать.
Один человечек, второй человечек, третий, четвертый. Все с лопатами. Сеятель с неба смотрит на всех. Один копает – крестик. Другой копает – крестик. Третий копает – крестик. А на четвертого бог направил сверху белый луч. И тогда у него, у четвертого, брызнуло сияние из-под лопаты.
- Погоди... Хочешь сказать, Сеятель меня выбрал, или вроде того? Я для него как бы этот, избранный?
Грета нагнулась и поцеловала руки Рэда.
- Да нет же, ерунда! Сеятель меня не выбирал. Я в него даже не особо-то верю. Я верю в себя, понимаешь?
- Нет, в него, - ответила Грета со счастливой улыбкой.
- Крабья чушь!
Она тоже часто расспрашивала Рэда, но совсем на другую тему.
- Любимый, я похожа на каталиек?
- Вовсе нет. Они одни, ты другая.
- А какие они?
- Худые, смуглая кожа, темные волосы...
- Они красивее меня?
Вообще-то Рэд не очень любил такие разговоры. Не слишком много он имел опыта с девушками и толком не знал, как на такое отвечать.
- Слушай, зачем ты вечно спрашиваешь? А если я спрошу: у меня хозяйство длинней или короче, чем у других мужиков?
Без малейшего стеснения Грета все разложила по полочкам. В среднем у дангарцев вот такой по длине и вот такой по толщине. Чем выше парень, тем обычно длиннее. А Рэд выше любого дангарца в лагере, вот она и подумала при встрече, что у него будет длиной с кочергу. Но оказалось, у него всего-то с две ее ладошки. Выходит, в Каталии длина хозяйства не зависит от роста. Очень странно!
Рэд промычал:
- Гм... - и залился краской.
Грета спросила:
- А теперь-то скажи про каталиек!
Он скопировал ее подход к вопросу и объяснил чисто математически. Каталийки обычно бывают худосочны – поскольку любят танцевать, а еще много работают. Ножки у них стройные, это да, но бедра и груди сильно уступают той пропорции, что имеется у Греты.
Но он не сбил ее с толку:
- Я не про размер говорю, а про красоту. Кто самая красивая девушка, какую ты встречал?
Этот вопрос попал в больное место. Рэд поморщился, и Грета заметила, и теперь уж темнить не имело смысла.
- Самая красивая была лишь наполовину каталийкой, а на вторую – муаркой, или что-то вроде. Я встретил ее на корабле в последнем своем плаванье. Если поставить ее рядом с другими сеньоритами, то это как... как будто заморскую птицу с вот такими перьями принести в курятник.
Грета изменилась в лице.
- И ты с нею...
- Нет, не волнуйся, ничего такого. Во-первых, она замужем. А во-вторых... знаешь, говорят: красотка на судне – всегда к беде. Вот так и вышло.
- Ты ее любишь?
- Нет. Ты спросила: кто самая красивая? О любви речь не шла.
- А другую – любишь? Ждет тебя девушка в Лаэрте?
Печаль затуманила ему глаза.
- Милая, я сына люблю. И даже не знаю, жив ли он. Ты отправила мое письмо. Если оно дошло в срок, то должен быть жив.
Грета тоже взгрустнула вместе с ним, даже уронила слезу.
Потом все-таки спросила:
- А маму сына – любишь?
- Кара – обреро тени, девушка твоего ремесла. У нее доброе сердце. Но я был бы дураком, если б ее полюбил, а она – дурой, если б полюбила меня.
Почему-то Грета расплакалась, и Рэду пришлось ее утешать.
- Да успокойся, глупая! Ты намного лучше, чем Кара, и я тебя люблю, слышишь? Честно говорю! Ты должна мне верить. Я, черт возьми, выкопал шёнбрун!
Все чаще и чаще они обсуждали будущее. Рэд планировал вырыть шёнбрун и двинуть в Каталию. Там он заберет сына у Кары, закончит с нею все дела, и поженится с Гретой. Ремесло у Рэда такое, что может помешать семейной жизни, но к счастью, теперь-то он освоил новое! Возьмет и выроет в Лаэрте целительный шёнбрун. Такого во всей Каталии еще не видывали. Цену назначит умеренную, чтобы не только донам, а и трудягам по карману. На эти средства они с Гретой построят дом и славно заживут. Наверное, придется перейти в эсферу Медицины, но это не беда: по правде, Элига уже утомила Рэда своими капризами. А потом он научит Грету, как правильно верить, и она тоже выроет свой шёнбрун – например, такой, чтобы легко рожать детей. Посмотрит беременная сеньора – роды пройдут, как по маслу, и малыш выйдет крепышем с румяными щеками. Грета, конечно, первой испытает на себе...
К его удивлению, любимая спорила почти с каждым словом.
Она радовалась, что Рэд уйдет из Тени в Медицину – но только этому. Все остальное вызывало возражения. Отпустит ли барон Ландау Грету – еще неизвестно, и если не отпустит, то Рэд не должен настаивать. Только Сеятель может решать, заслужила ли Грета свободу. Затем, копать шёнбрун она не сможет. Вернее, копать-то можно, к работе ей не привыкать, но какой выбрать цуштанд? Это только фишмайстеру известно, больше никому. И главное: Грета не хотела жить в Каталии!
Поверить этому абсурду Рэд долго не мог. Девушка объяснила и на словах, и рисунками, а потом еще отказала ему в ласках:
- Не хочу сегодня! И в Каталию тоже не хочу, не заставляй меня!
- Как можно туда не хотеть?! Милая, ты только увидишь Лаэрту – сразу влюбишься! Там же солнце, тепло, песни, танцы! А какие дома, а машины, а корабли! Ты не обижайся, но ваш Дангар – глушь глухая!
- Посмотреть можно. Я съезжу с тобой, но потом обязательно вернусь. И ты тоже должен вернуться!
- Как так – должен? Кому это я должен?
Грета указала на икону Сеятеля:
- Бог дал тебе силу вырыть шёнбрун. Бог тебя любит. Ты не можешь его предать.
- Я ему, вроде, никогда не клялся в верности. А еще, я каталиец, и бог это знал. Мог догадаться, что я вернусь к себе на родину.
- Можно поехать в Лаэрту и сделать один шёнбрун во славу Сеятеля. И всем сказать, что это Сеятель дал тебе такую силу. Но если ты предашь его и бросишь Дангар – бог лишит тебя силы!
Рэд нахмурился:
- А он может?
- Конечно. Ты сам говорил, что только вера помогла тебе. Изменишь вере – и Сеятель отвернется от тебя. Никогда больше ты не создашь Колодец.
Потом она принялась описывать прелести жизни в Дангаре. Они поселятся в столице, купят большой особняк, почти как у дворян. Заведут камней – может быть, целых две дюжины. Грета будет заботиться о них, а Рэд – копать шёнбруны во славу божью...
Он слушал не слишком внимательно, поскольку решил: сначала точно поедем домой, а там, глядишь, Грета полюбит Каталию и прекратит упрямиться.
* * *
А потом каталиец окреп настолько, чтобы позволить себе прогулку. И посетила его шальная мысль: совершить с Гретой выход в свет. В Лаэрте влюбленные парочки ходят на танцы, в театры, в картинные галереи... Здесь, ясное дело, ничего такого нет. А Рэд, признаться, и в Каталии-то не был особенным ценителем искусства. Но сейчас почему-то приспичило ему выйти куда-нибудь по-особенному, празднично.
И он предложил Грете:
- Давай завтра пойдем в церковь.
Она ответила:
- Ты перепутал, завтра службы нет.
Он постарался объяснить:
- В этом и штука! Мы там будем одни, без никого! Выйдет необычно.
Это выбило ее из колеи. Целый день девушка ходила в сомнениях и роняла обрывки слов:
- А можно ли?.. Ведь неловко... Гордыня... Не по правилам... А что надеть?.. А нам откроют?.. Что, если кто-нибудь увидит?..
Грете было очень неловко явиться к Сеятелю в гости вот так, без приглашения. Но с утра следующего дня она стала прихорашиваться. Искупалась, сделала ногти, надела черные чулки с кружевом и красное платье с декольте, нарумянила щеки, начернила брови и ресницы, прилепила мушку на щеку... Словом, приобрела вид заправской путаны из Старой гавани. Рэд пришел к выводу: Сеятель не любит, когда люди хитрят. Шлюха пусть выглядит шлюхой, а бандит – бандитом. Что ж, это честно. Рэд надел свои любимые пиратские сапоги, подпоясался красным кушаком, одолженным у Греты, подправил бороду, чтобы торчала покуражистей, а волосы зачесал на лоб, чтобы лихо сверкать глазом из-под черных прядей. Посмотрел в зеркало – остался доволен: настоящий мастер тени!
Взявшись под руки, они направились в церковь. Шли они не торопясь, как на прогулке. Прогулочный шаг стоил усилий: Рэд привык шагать широко и вразвалку, а Грета – семенить. Ну, ничего, подстроились и начали наслаждаться. Погода стояла самая славная, весна целиком вошла в свои права. Щебетали птицы, припекало солнышко, тут и там радовали глаз распустившиеся ландыши. До храма дошли слишком быстро, и Рэд предложил:
- Давай прогуляемся еще.
Двинули дальше, и вскоре очутились в главном поселке. Была середина смены, камни трудились на своих цуштандах. На пути встречались только вольные: писари да офицеры. Грета робела перед ними и опускала взгляд, а Рэд кивал им в знак приветствия. И встречные вольные люди - даже офицеры - кивали в ответ. Многие удивлялись, хмурили брови, но ни один не оставил его без ответа.
- Видишь, милая: нас уважают!
Будь Рэд более склонен к самоанализу, он заметил бы в себе перемену. С каких пор его заботит, что думают другие? Всю жизнь он плевал на чужие мнения: хоть сеньоров, хоть донов, а тем более – чужестранцев. Месяцы рабства сказались на нем: обычное людское уважение, которое в Каталии считалось неотъемлемым правом, теперь радовало, как особая привилегия. Рэд ощущал себя главарем или капитаном, хотя всего лишь стал свободным человеком...
Но он не копался в себе. Было радостно – вот и радовался.
Руку об руку с Гретой подошли к центральному зданию, поздоровались с часовыми. Служивые не удержались от того, чтобы обшарить глазами гретины прелести. Это тоже было приятно. В здешних краях Грета – самая красивая девушка, и теперь она принадлежит только Рэду! Для порядку он показал солдатам кулак: даже не думайте, не про вас пташка.
А когда двинулись дальше, Рэд ощутил затылком пристальный взгляд. Обернулся. На балконе третьего этажа курил барон Ландау – и внимательно следил за парочкой.
Грета нашлась мгновенно: сразу присела в реверансе, склонив головку.
- Гутен таг, герр барон.
Рэд тоже поклонился по ее примеру.
Ландау смотрел сверху вниз. На его лице не было обычной надменности, не было гнева или удивления, или какого-либо иного чувства. Он смотрел так, как можно смотреть на гвоздь или скамейку. Рэду стало не по себе.
- Гутен таг, герр барон, - повторил он с легким нажимом, как бы требуя реакции. Он понимал, что может разозлить Ландау, но гнев был бы лучше полного безразличия.
- Гутен таг, - наконец, произнес барон и сделал движение трубкой.
Любовники двинулись дальше. Когда терем пропал из виду, Грета сказала:
- Ты очень смелый.
И снова Рэд не заметил перемены в себе. От слов девушки он с гордостью выпятил грудь: да, я смелый, одолел свою робость перед этим типом! Меж тем, еще год назад он не робел ни перед донами, ни перед капитанами, ни перед самим солантийским дожем.
И вот их тропинка привела обратно к храму. Рэд дернул дверь – оказалось открыто. Он откашлялся и сказал в пустоту: “Гутен таг”, - затем вошел. В безлюдном храме царили тени, пахло благовонием, лаком и сосновым брусом. Эха не было, лишь половицы скрипели под ногами, и этот звук почему-то казался оглушительным. Втянув голову в плечи, Грета шла на цыпочках. Рэд собирался быть уверенным и дерзким: что ему храм чужеземного святого? Но почему-то тишина смутила и его. В полном молчании дошли до фрески с Колодцем, перед которой Грета сразу принялась молиться. Рэд не понимал слов, но слышал заискивающие жалкие ноты. Девушка старалась унизиться перед Сеятелем. В конце молитвы она преклонила колени и поцеловала ноги святого, изображенного на фреске.
Все это благоговение давило Рэда. Незримая аура дангарской веры побуждала его согнуться и ударить лбом о землю. Казалось, этой церкви противен вольный человек с поднятой головой.
Он сказал Грете:
- Зачем гнешь спину? Ты же понимаешь, что он даже не бог?
Девушка не поняла, но Рэд продолжил:
- Настоящие боги не похожи на людей. Боги – это древние владыки, живущие в бездне. Они создали людей для забавы, а потом устали от них и сотворили сушу, чтобы отселить людей подальше. Этот парень на твоей иконе выглядит как человек. Значит, он не создатель, а один из тех, кого создали.
Грета не понимала, но слышала богохульную, дерзкую интонацию. Она схватила Рэда за руки и стала втолковывать что-то. Он перебил ее:
- Сама подумай: что он сделал особого? Засеял поле – тоже мне! И все ему помогали – зайцы, птицы, даже камни. Когда столько помощников, то любой справится! Потом, смотри: мой шёнбрун. Вы все верите в Сеятеля – и никто из вас не смог. А я поверил в себя – и вот вам, готов Колодец! Подумай теперь: надо ли перед ним бить поклоны?
Он не надеялся быть понятым, но все же пояснял жестами свои слова. Вы все копаете и молитесь – пшик. Я копаю и верю в себя – я молодец!
И вдруг из-за его спины раздался голос. Резко обернувшись, Рэд увидел служителя церкви – не главного священника, а одного из подмастерьев, раба в серой сутане. Тот покачивал головой из стороны в сторону и говорил мягко, но укоризненно – видимо, возражал каталийцу.
Грета согнулась перед служителем, подставив голову под жест благословления. А Рэд выпятил подбородок и спросил:
- Скажешь, я не прав? Я же вырыл шёнбрун, а ваши – не смогли!
Храмовник осознал, что Рэд не понимает слов, и умолк, перейдя на одни только жесты. Он показал, как Рэд копает яму, и Рэд воскликнул:
- Ну, да, я вырыл шёнбрун!
Храмовник улыбнулся и покачал головой: нет, не ты. Указал на Сеятеля с лопатой в руках, потом на Рэда, потом - снова на лопату. Копал Сеятель, а ты был его инструментом.
Рэд фыркнул:
- Крабья чушь! Этот парень не спускался с неба, чтобы мне помочь! Я его вообще в глаза не видел!
Служитель церкви показал на рот каталийца. Изобразил, как рот открывается, вылетают слова... Затем снова указал на парня с иконы. Не ты говоришь, каталиец: это Сеятель говорит твоим языком.
Рэд помедлил, пытаясь осмыслить. Звучало как полнейший бред, но что-то в этом бреде тревожило его, и даже пугало.
- Не путай меня, храмовник. Я сам решаю, что делать. Никакой блаженный селянин не шепчет мне на ухо. Сегодня взял и пришел сюда, в храм – что на это скажешь? Все ходят в другой день, но я выбрал этот.
В ответ храмовник указал на руки Сеятеля, потом на руки Рэда и Греты. Изобразил, как Сеятель берет их двоих за руки и ведет сюда, в пустую церковь. И вот они здесь, у его ног, а он, довольный, смотрит сверху.
Рэд мотнул головой:
- Что ж за чушь ты несешь! Я пришел сюда не на поклон, а для развлечения! Сводил бы девушку в театр или на танцы, но у вас такого нету. Есть только храм – вот мы и пришли!
Служитель церкви молча воздел глаза к Сеятелю: дескать, это он привел вас сюда.
Рэд вскричал:
- Да ты посмотри на нас! Мы ж нарядились на свидание, не в церковь! Я вот начистил сапоги, подстриг бороду, раздобыл красный кушак. Грета – вся в румянах да в помаде, и в платье с сиськами.
Он даже прошелся с Гретой под ручку, чтобы показать, как все глазели на нее, а он гордился.
Храмовник улыбнулся и погладил свое предплечье. Рэд знал, что там, под серым рукавом сутаны, скрывается рабское клеймо. И странное дело: наличие клейма давало храмовнику особую уверенность в споре. Как будто он постиг истину, доступную лишь рабам, а Рэд ничего не понимает потому, что не может признать себя камнем.
Затем храмовник поклонился Сеятелю и провел от священного лика лучи: к сапогам Рэда, к бороде, кушаку, к румяным щекам Греты. “Все это выбрал для вас он. Не вы так решили – он решил.”
В душе Рэда полыхнул гнев. Он бросил храмовнику:
- Значит, теперь Сеятель решил, что нам пора валить.
Взял Грету за руку и утащил прочь из храма. Раб в серой сутане только кивнул им вслед, поглаживая клеймо на предплечье.
В дороге до дому они молчали. А там Грета сразу переоделать в домашнее и принялась хмуро готовить ужин, не говоря Рэду ни слова. Ему стало неловко: похоже, он обидел девушку поспешным бегством из церкви. Сразу и посмеялся над ее верой, и грубо оборвал свидание. Почему же он так поступил?
Раньше-то Рэд видал разные храмы – мерганские, муарийские, солантийские. Ритуалы там были самые чудные: вспомнить только, что делают муары с тотемом черной девы. И никогда ни на кого Рэд не злился за их веру. Даже скорее сочувствовал: не повезло же беднягам – верить в этакую чушь. Но тут зачем-то вызверился на храмовника...
Рэд стал вспоминать свое чувство при разговоре в церкви. Только ли гнев это был, или что-нибудь еще? Нет, положа руку на сердце, вовсе не гнев. Страх – вот что было! Слова раба в сутане испугали его. И вовсе не глупостью они пугали, а напротив – отблеском истины. Храмовник говорил уверенно, даже со снисхождением, а Рэд все кричал: “Бред! Крабья чушь!”Рэд отбивался от чужих слов, закрывшись щитом из брани.
Поняв это, он пришел на кухню к Грете, обнял, чтобы успокоить, а потом спросил:
- Вы верите, что Сеятель управляет всем на свете?
Когда он растолковал вопрос, Грета просияла:
- Да, конечно!
- То есть, вообще всем?
- Да, любимый.
- И то, что я стал рабом, а ты путаной – тоже он сделал?
- Конечно.
Она продолжала сиять, и Рэд нахмурил брови:
- Что же здесь хорошего?
- Мы с тобой вместе, ты вырыл шёнбрун. Это все сделал Сеятель. Он заботится о нас.
Рэд не смог продолжить спор. Его мысль уперлась в нечто великое, недоступное рациональному пониманию. Тут можно было только принять на веру.
Чтобы избавиться от трудных размышлений, он обнял Грету и уложил в постель.
* * *
- Ты есть полностью здоров, - произнес барон фон Ландау, завершив осмотр. За его плечами, словно часовые, стояли Якка и Вольф.
- Ночью ты чинить шёнбрун. Работать согласно цуштанд. Ты петь песня и думать про Каталия. Якка помогать тебе с ведро. Строго соблюдать!
Рэд все это знал. Он знал даже то, чего барон не упомянул: нужно верить.
- Натюрлих, герр барон, - сказал Рэд. На сей раз с верой не будет никаких проблем.
- Когда ты кончить шёнбрун, я прихожу смотреть.
- У тебя есть какая-то болячка? - уточнил Рэд. - Если здоров, то не заметишь разницы. Возьми с собой кого-нибудь больного.
- Я сам знать, - сказал барон.
- Когда ты... - Рэд хотел спросить: “когда отпустишь?”, но ведь и сейчас его никто не держал. - Когда ты дашь мне денег на дорогу?
Ландау поглядел на Вольфа. Тот был более понятлив и растолковал барону.
- Кончить шёнбрун – тогда деньги.
Рэд набрался наглости:
- И Грету отпустишь со мной?
Вольф кивнул на девушку и сказал барону пару слов. Тот отмахнулся, скривив губы. Мол: бери, дерьма не жалко. Рэд набычился:
- Зря ты так, герр барон! Не говори так про мою девушку.
Вольф покачал головой и переводить для барона не стал.
Ландау сказал:
- Делай шёнбрун.
Затем ушел, забрав с собой свиту.
Вечером Грета всюду зажгла свечи, не стала есть ужин и безудержно молилась. Падала на колени, гнула спину перед ликом Сеятеля, потом звала Рэда, целовала ему руки, умоляла тоже поклониться.
Он тоже прочел молитву и отвесил поклон. Рэд был абсолютно уверен в себе. Не в дядьке с иконы, а именно в себе. Впрочем, как знать – может, веру в себя послал ему Сеятель?..
Копать оказалось легко и приятно. Якка разжег костер – поскольку прежде так делал, - но тепло было и без костра. Рэд выбрал репертуар на ночь: решил вспомнить всякие любовные песенки, а потом исполнить для Греты. Принявшись за работу, ощутил удовольствие и вдохновение. Пришли на ум прежние светлые мысли: когда окончу шёнбрун, закроется весь этот лагерь. Опыты будут не нужны, и бедные камни получат спасение. Дураки же служат у них в церкви! Причем тут Сеятель? Я, каталиец, всех избавлю от бед!
Ночь пролетела так быстро, что он даже не успел устать. Правда, и до воды не добрался: многовато земли обвалилось на дно. Он хотел поднажать и окончить уже засветло, но на рассвете явился барон Ландау с солдатами и запретил копать. Нужно соблюдать прежний цуштанд, который гласил: копать только ночью.
По дороге домой Рэд задумался: зачем, собственно, барон привел солдат? Но вспомнил прошлую выходку бригадира и получил ответ: готовому шёнбруну нужна надежная охрана. Кстати, забавно: Рэд так и не удосужился узнать, что сделали с бригадиром. Засекли плетьми или повесили, или дали какой-нибудь зверский цуштанд? Нужно будет спросить у Вольфа...
Все это вылетело из головы, едва Рэд вошел домой. Грета встречала его нарядная, в белых кружевах, за пышно накрытым столом. Было ясно: она не спала всю ночь, ждала и молилась.
Рэд сказал:
- Милая, я очень тебя люблю! Извини, сегодня не успел докопать, но завтра уж точно закончу.
Они позавтракали вместе, полюбились, выспались в обнимку. Вечером Грета снова принялась молиться, а он поужинал, выпил для бодрости крепкого чаю и сказал на прощанье:
- Скоро вернусь. Там дел часа на три, не больше!
Копать, действительно, осталось всего ничего. Понимая это, барон Ландау пришел на поляну еще с вечера. Но Рэд сказал ему:
- Найн, это не по цуштанду. Якка с костром – цуштанд, вы с солдатами – нихт.
Барон нехотя согласился и вместе с солдатами ушел на почтительное расстояние. А Рэд вгрызься лопатой в землю и очень скоро ощутил сырость. Едва под ногами начало хлюпать, он нашел языком дырки от выбитых зубов и загадал: шёнбрун, родимый, сделай так, чтобы они выросли заново. Вот Грета удивится: вернусь домой – все зубы на месте!
А других мыслей как-то и не было. Слишком он прижился к своей роли и к шёнбруну, и к уважению. Чудо свершилось месяц назад, и к нынешнему дню вошло в привычку. Когда воды набралось по отвороты сапог, Рэд просто крикнул:
- Якка, дас вассер! - и вылез из Колодца.
Охотник сбегал позвать барона. Тот явился с десятком солдат, двое несли фонари. Ландау велел им встать по бокам от ямы и светить вниз. Подошел, наклонился, заглянул.
- Ничего не увидишь, там просто вода, - усмехнулся Рэд. - Ты лучше за болячкой следи – она сразу исчезнет!
И сам нашарил языком просвет меж зубов, ожидая, когда новый резец появится из челюсти.
А барон Ландау все стоял и смотрел вниз, стоял и смотрел. Нечто странное было в его позе...
- Да что ты высматриваешь? - не выдержал Рэд.
Барон обронил приказ, и камень с фонарем спустился на дно колодца. Встал посреди ямы, осветил круг воды. Ландау смотрел, по-стариковски скрючив спину... И вдруг Рэд сообразил: барон выглядит как человек, которому крепко, со всего размаху врезали под дых.
- В чем дело, герр...
- Ди тойшунг! - процедил Ландау страшным голосом. - Дас ист кайн шёнбрун!
Солдаты сорвали ружья с плеч. Блестящее кольцо штыков окружило каталийца.
Многие мужчины, собираясь на свидание с женщиной, проводят серьезную подготовку. Меньшая часть мероприятий касается внешнего вида: навести блеск на туфли; разыскать чулки, не лишенные белизны; изжить пятна со штанов; разгладить полы шляпы, распушить перья на тулье; подкрутить усы, а если позволяет время – нанести визит цирюльнику. Но большая доля подготовки протекает в области мыслей. Куда повести даму сердца? В кофейню – не слишком ли скучно? На корриду – не слишком ли кроваво? На танцы – достаточно ли мы сблизились для этого?.. Дарить ли цветы? С ними буду жалок, без них – жаден... О чем говорить на свидании? Расскажу о себе – покажусь занудой, спрошу о ней – начнет болтать. Как потом перебить и ввернуть хоть что-то о себе?.. Наконец, наступил ли уже тот самый день для занятия тем самым? А хотя бы для поцелуя? А как понять, когда пора целовать?..
Альваро Флорес да Силва предпринял лишь первую часть – привел свою внешность в подобие порядка, а также надел перчатки, чтобы не пугать даму видом дырявой ладони. Но полностью воздержался от строительства планов, поскольку воспринимал свидание как чтение хорошей книги: чем меньше знаешь наперед – тем лучше. Он даже не задался очевидным вопросом: дама позвала в гости – обещание ли это? Ни к чему гадать, лучше позволить сюжету приятно удивить тебя! И сюжет, действительно, удивил.
Альваро приехал по адресу, указанному дамой. Подошел к зданию, нахмурил брови, перечитал приглашение, сверил с табличкой на доме. Нет, ошибки не было: это именно тот адрес. Вот только здание не являлось жилым! “Обучающий госпиталь им. инфанты Терезы Мерганской” - гласила вывеска у входа. Ниже висели две стрелки: палаты – налево, лекционные – направо.
Он прошелся по улице и осмотрел соседние строения. То были: харчевня, склад угля, гараж-конюшня, прозекторская, похоронное бюро. Ничто из этого не годилось в жилища прекрасной незнакомке. Альваро призадумался: что это значит? Дама работает в госпитале? Она мало походила на врача. Дама здесь лечится? Зачем бы ей афишировать свое нездоровье… Она просто хотела отшить Альваро? Такая мысль не задержалась в голове. Появилась – и тут же была изгнана, как очевидная ересь.
Спустя несколько минут раздалось пыхтение мотора. Черный крытый паровой экипаж остановился у больницы. Шофером была мрачная девица с мальчишеской стрижкой, а на месте пассажира сидела та, кого он ждал. Альваро подал незнакомке руку, помогая выйти из кабины.
- Доброго вечера, сеньора.
- Здравствуйте, маэстро…
В голосе звучала лукавая нотка: признайтесь, маэстро, вы удивлены? Альваро принял невозмутимый вид:
- Идемте, сеньора. Нас ждет прекрасный вечер.
- О, так и есть!
Она направилась к дверям больницы. Без единой догадки о том, какого черта они здесь делают, Альваро пошел следом.
Привратник встретил сеньору поклоном:
- Добрейшего вечера. Позвольте ваши шляпы.
Они отдали головные уборы и, ведомые незнакомкой, зашагали вправо по коридору. Здесь было пустынно и гулко, под ногами поскрипывали половицы, редкие личности где-то в отдалении хлопали дверьми. Из кабинета вышла медсестра в халате, поглядела на них и зашла обратно.
Да Силва прилагал титанические усилия, чтобы воздержаться от вопросов: “Сеньора, вы медик? Или здесь лежит ваш родич? Мы его проведаем и поедем в ресторан?..” Верный своей невозмутимости, он сказал:
- Погода нынче подходящая, не так ли?
- В высшей степени, - признала дама.
Они свернули на лестницу и поднялись на второй этаж. У дверей одной из палат седой врач беседовал с асситентом. Оба узнали сеньору, седой сказал:
- Рад, весьма рад!
- Взаимно, профессор, - поклонилась дама.
- Нынче у нас…
- Знаю и заитригована!
- Тогда прошу.
Дама вошла в помещение, увлекая да Силву за собой. То была не палата, а что-то среднее между аудиторией и театральным залом. Амфитеатром располагались зрительские места, по центру внизу находилась сцена, закрытая ширмой. В первых рядах собирались зрители: их было меньше дюжины, все походили на студентов. А в верхней части зала имелись тенистые ложи, одну из которых заняли да Силва с незнакомкой. Дама взглянула на него с вопросом, Альваро спокойно улыбнулся. Дама приподняла бровь, ожидая пускай не удивления, а хоть какой-то реакции на свою выходку. Альваро положил руку поверх ее тонкой ладони.
- Мне здесь нравится, сеньора.
- Правда?.. Я надеялась на это! Подумала: вам интересны сюжеты о сыщиках, еще и “Философия ужаса”…
- Вы сделали верный выбор. Отличное место!
Альваро одобрительно погладил ее руку, хотя все еще не имел понятия, где оказался. Потерпев полное фиаско со своею провокацией, сеньора растерялась. По лицу было видно: теперь уж она перебирает в уме банальные вопросы: “Как прошел день, маэстро?.. Что нового в академии?.. Вы думали обо мне?..” Альваро галантно пришел ей на помощь:
- Я вспоминал нашу первую встречу и понял, что сам себя обокрал. Вместо того, чтобы послушать вас и насладиться остроумием, я только и делал, что без умолку болтал.
Она с радостью подхватила:
- Не корите себя, маэстро. Вы поступили благородно: оставили голодным свое любопытство, зато накормили мое. Я смогла вволю подумать о вас и сделать парочку выводов.
- Каких же?
- Мне кажется, вы любите занимать метапозицию. Смотрите на все немного свысока. Читаете книги не как читатель, а как инженер: “Ну-ка, разберем это устройство: как тут вертятся шестереночки?”
- Так и есть, - не без гордости признал Альваро.
- Вы обучаете будущих писателей, и весьма успешно. Однако вы молоды. Что же делает вас хорошим наставником, если не опыт? Думаю, этот самый взгляд свысока: все вокруг вы можете разобрать и найти элемент несовершенства.
- Вы видите суть, - да Силва расплылся от удовольствия.
На сцену вышли седой доктор и ассистент. Последние зрители еще рассаживались по местам.
- Две минуты, и начинаем, - сказал доктор.
- Маэстро, оценивая все на свете, вы не могли не разобрать и меня. Итак: кто я такая?
- Таинственная незнакомка с чарующим голосом.
Она лишь улыбнулась уголком рта. Он понял, какой дешевый вышел комплимент, и поспешил исправиться:
- А кроме того, вы – пятый компонент в формуле вдохновения.
В глазах дамы сверкнули огоньки:
- Как любопытно! Не назовете ли также второй и четвертый? Первый и третий угадаю сама.
Седой доктор прервал их беседу, громко хлопнув в ладоши.
- Дамы и господа, приветствую на очередном занятии. Сегодня нас посетил интереснейший гость.
Альваро понял, что сейчас прозвучит его имя, и испытал двоякое чувство. Приятно, что даже седые доктора узнают его в лицо. Жалко, что рухнет милейшая игра в загадки с незнакомкой. Узнав имя да Силвы, она, конечно, назовет себя, и все тайны окончатся…
- Марко, - сказал доктор.
Альваро начал было:
- Я не…
- Марко, прошу, - велел доктор ассистенту.
Паренек отодвинул ширму, закрывавшую глубину сцены. Взглядам предстала тумба с медицинским инструментом и железный стол. На столе, накрытый простыней, лежал труп человека.
- Прошу любить и жаловать! Наш гость сегодня – мужчина двадцати трех лет, младший лейтенант кавалерии.
Доктор сдернул простыню. Мертвец был голым, бледным и жалким. Чахлая грудь казалась вмятой, на ней расплывалось большое сине-бурое пятно. Альваро замутило.
- Наш гость (назовем его Игнасио) расстался с жизнью при любопытных обстоятельствах, - бодро заговорил доктор. - Они с однополчанином употребили внутрь большую дозу спиртного, а после вступили в острую дискуссию, для решения коей прибегли к пистолетам. Стрелялись, сходясь до десяти шагов. Наш гость получил попадание в грудь с минимальной дистанции, вскоре случилась остановка сердца. Дуэль состоялась не на черной, а на серой земле, поэтому победитель предстал перед судом за убийство. В свое оправдание стрелок сказал следующее: “Игнасио прикрывал грудь пистолетом. Пуля попала в пистолет, а не в сердце. Игнасио умер не от выстрела, а от испуга”. Если эти слова соответствуют истине, то убийство не имело места, и стрелок должен быть оправдан. Вот почему Игнасио – у нас в гостях!
Неверно будет сказать, что Альваро да Силва боялся трупов. Он не знал, боится ли, - поскольку видел мертвецов за всю жизнь только дважды, и было это давно. Но вот что можно утверждать точно, как сбывшийся факт: оба раза его стошнило.
Он отнял руку у сеньоры, чтобы прижать ко рту.
- Вам нехорошо? - забеспокоилась дама.
- Нет, это просто… жалость. Бедный юноша погиб в расцвете лет…
- Как и всегда, начнем с наружнего осмотра, - деловито объявил доктор. - Что мы видим прежде всего? На груди отсутствует пулевое отверстие. Это, как будто, подтверждает слова стрелка, но не будем торопиться с выводами. Отметим массивный кровоподтек размером… Марко!
Ассистент приложил линейку и записал результаты. Запах, источаемый мертвецом, достиг ложи, где сидел Альваро. Труп был свеж, и запах – слаб, но все же ощутим. К горлу подкатил комок. Писатель попытался отвлечься. Не смотри на сцену, смотри на незнакомку! Тонкие брови, чувственные губы… бррр, не помогает… волосы – вот! Они пахнут парфюмом!
Он почти уткнулся носом в волосы незнакомки. Аромат парфюма заглушил тот, другой. Стало намного легче. Чтобы оправдать свой маневр, Альваро прошептал даме на ушко:
- Говорю тихо, не хочу мешать доктору…
- Конечно, - она и сама придвинулась ближе.
- Вы часто ходите в анатомический театр?
- Сами скажите, маэстро.
- Перелом двух ребер слева от грудины, на расстоянии…
- Вас тут все знают. Вы не робеете от вида и запаха… - Ой, про запах сказал зря. Не вспоминать его, только не вспоминать! - Думаю, вы здесь бывали не раз и не два.
- Стало быть, я – медик?
- Нет, вряд ли.
- Отчего же?
- Полагаю… вы слишком изящны и полны чувства. А все врачи, кого я знаю, - циники и сухари.
- Пена на губах отсутствует, что косвенно отрицает наличие отека…
- Тогда кто же я? Поделитесь размышлениями!
Альваро охотно задумался о ней. О чем угодно, лишь бы не о том, что творится на сцене! Своего носа из ее волос он не вынимал.
- Сначала отброшу банальные версии. Мы встретились в книжном магазине у академии Искусств. Быть может, вы – писательница или поэтесса? Нет, исключено. Я знаю всех авторов Лаэрты, кого стоит знать.
- Дальше, прошу.
- Вы умны и эрудированы, у вас нежные белые пальцы. Очевидно, вы трудитесь не руками, а головой. Быть может, ученый? Но и это вряд ли. Познания ученого обычно очень узки, вас же занимают самые разные сферы: медицина, литература, философия.
- А как вы узнали, что я интересуюсь философией?
- Книга ван Хальма вышла недавно, но вы знаете содержание. А кроме того…
- Какова же причина смерти? Вероятно, повреждение сердечной мышцы и последующая тампонада – то, что в просторечье зовется “разрывом сердца”. Но какова причина разрыва? Осколок ребра, образовавшийся от выстрела, или гипертонический криз, вызванный страхом и спиртным? Пора сделать то, ради чего мы собрались: заглянуть внутрь.
Не делай этого, не смотри туда! - приказал себе Альваро. Думай о прекрасной незнакомке, только о ней!
- ...кроме того, прекрасно разбираетесь в людях. Не только в мертвых, но и в живых. Чужие души – для вас не темный лес, а раскрытая книга. Так кто же вы?
- Кто же я?..
- Делаем надрез и проникаем в грудную клетку. Уцелевшие ребра стоят на пути. Марко, прошу…
Не смотри туда!.. Раздался лязг железа и отчетливый хруст кости. С белоснежной шеи незнакомки взгляд Альваро перескочил на сцену. Разрезы на коже трупа обнажали мышцы и ребра. Ассистент орудовал здоровенными кусачками, отделяя ребра от грудины. Хрусь!
- П-простите, сеньора, - пролепетал Альваро и кинулся прочь.
Сложно сказать, как он сумел так быстро домчаться до уборной. Видимо, сами мирны указали путь… либо встречная медсестра. Он избавился от содержимого желудка. Выпил воды из умывальника, и его тут же вывернуло снова.
Альваро умылся, прополоскал рот. Тошнота улеглась, в голове прояснилось. И сразу пришла мысль: да уж, о поцелуях можно забыть… Он ощутил стыд и горечь за свою мягкотелость, и досаду от того, как жалко окончилась встреча. Незнакомка испытала его на прочность, и он провалил испытание. Вон Карлос эль Нинья подставил свою задницу быку – и завоевал сердце прекрасной Изабель. А ты, Альваро, не смог даже просто поглядеть на мертвеца…
Завоевал сердце, - подумал он повторно. Случилась остановка сердца.
Странным образом мысли Альваро раздвоились. Одна половина трудилась над самоуничижением. Ты жалок и слаб, куда тебе браться за прекрасных незнакомок! Не сердце пирата у тебя, а сердце труса!
Но вторая половина повторяла эти жуткие слова: разрыв мышцы, тампонада сердца. Каким-то писательским чутьем он уловил, что такое “тампонада”: кровь вытекает из порванной мышцы желудочка и скапливается внутри перикарда. Правильно ли говорить: “внутри перикарда”? Этого писательское чутье не ощущало - но плевать, уточним потом. Важно вот что: кровь накапливается в сердечной сумке и сдавливает сердце, не давая биться. Наверное, это очень больно. Доктор Хуанес схватился за грудь, закричал и упал. Спустя несколько минут он был мертв…
Альваро наспех умылся еще раз – и бросился назад в аудиторию. Вбежал в ложу, упал на свое место, незнакомка посмотрела не презрительно, а виновато:
- Маэстро, простите, пожалуйста. Я не хотела обидеть… Давайте уйдем?..
- Ни в коем случае! Мне очень любопытно!
Он вдохнул запаха ее волос, задержал дыхание и повернулся к сцене. Кроме доктора и Марко, там стояли несколько студентов, пристально глядя в недра распахнутого трупа. Доктор орудовал скальпелем и комментировал:
- Налицо отек. Перикард наполнен кровью. Тампонада уже очевидна, но не ее причина…
- Компрессионная нагрузка от удара? - предположил один из студентов.
Незнакомка прошептала на ухо да Силве:
- Пожалуйста, не нужно сарказма. Вас коробит от этого – уйдем же отсюда.
- Мне интересно, - повторил Альваро.
- Хотите, чтобы повинилась? Мстительно с вашей стороны, но что ж, имеете право… Хорошо, я поступила глупо.
Он повернулся к ней: ее лицо совсем близко, глаза – большие, тревожные, виноватые… и чуточку насмешливые в то же время. Прекрасные глаза, чего греха таить. Был бы идеальный момент для поцелуя, если б не…
- Сеньора, поверьте, - сказал Альваро, - я не манипулирую и не издеваюсь. Клянусь Алессиной: действительно хочу посмотреть!
- Извлекаем сердце! - торжественно произнес седой доктор.
Названный орган, неестественно крупный, точно распухший, показался из груди трупа.
- Необходимо измерить объем кровоизлияния. Особенно важно – отделить жидкую субстанцию от сгустков, это поможет определить темп наступления смерти. Марко, держите мерную склянку…
Доктор рассек скальпелем сердечную сумку. Струйка тяжелой густой крови потянулась в колбу. Будто гной из нарыва, или слюна из пасти чудовища… Несмотря на весь интерес к происходящему, несмотря и на тот факт, что в желудке да Силвы было совершенно пусто – его снова замутило. Чертова бездна, так просто не бывает! Не может же стошнить три раза подряд!
- Смотрите: выходят сгустки. Помещаем их в отдельную склянку и замеряем объем.
Ляп, ляп… Бурая жижа налипала на стекло изнутри и медленно сползала на дно.
- Мне чертовски интересно, сеньора… - пролепетал да Силва. - Только… уммбб… простите!
Он снова кинулся бегом из ложи. На сей раз путь был известен.
Спустя несколько минут, сидя на полу уборной, он подумал: помнишь, Альваро, как ты считал себя жалким? Что ты тогда знал о жалких людях! Иное дело – теперь...
Он умылся и выпил воды. Прополоскал рот, умылся снова. На сей раз он никуда не спешил. Дважды опозориться перед прекрасной незнакомкой – вполне достаточный успех для героя-любовника. Не нужно спешить навстречу третьему разу…
После уборной Альваро вышел на улицу. Там было хорошо: с моря веял свежий бриз, воздух наполнялся влагой. Он постоял, блаженно вдыхая свежесть и очищая легкие от запаха мертвечины. Потом заметил неподалеку машину незнакомки. Хмурая извозчица курила трубку, свесив ноги из кабины, и смотрела на да Силву. В сумраке нельзя было увидеть ее лицо, но чутьем писателя Альваро ощущал презрение. Извозчица думала, глядя на него: “Ты – слабак! Не пара хозяйке”.
- Ошибаешься, - вслух сказал да Силва и пошел обратно в больницу.
Когда он очутился в аудитории, вскрытие уже окончилось. Студенты расходились, прекрасная незнакомка беседовала с доктором, а Марко собирал инструменты. Альваро приблизился к сцене. Вскрытый мертвец – слава Древним! - на сей раз не вызывал чувств. Возможно, потому, что никто не копался в его внутренностях. Доктор что-то втолковывал даме, и Альваро не стал перебивать, а подошел к Марко.
- Позвольте вопрос…
- Да, сеньор?
- Срочные дела отвлекли меня и не дали узнать развязку. Отчего же погиб Игнасио?
- О, сеньор! Сейчас я все расскажу!.. - Марко просиял от счастья. Впервые ему, ассистенту, досталось право слова! - Сначала уже имелись предпосылки. Большая доза выпивки и гнев в процессе ссоры, и страх, связанный с дуэлью, вызвали гипертонический криз. Но затем…
Альваро взял Марко за плечо и сказал доверительно:
- Я ваш коллега, тоже обучаюсь медицине. Помогите мне, прошу! Профессор велел разобрать такой случай: один врач помер от гипертонийного криза…
- Гипертонического, да?
- Верно, премного благодарю! Так вот, у больного случился разрыв сердца и тампонада, и все тому подобное. Почти как у вашего Игнасио, но без выстрела в грудь. Просто поднимался по лестнице – раз, и помер. Профессор спрашивает: смерть естественная или насильственная?
- Насильственная?
- Видите ли, больной в этот день пил с одним военным. Вот и вопрос: не подсыпал ли вояка яду в стакан? Как это можно узнать в ходе вскрытия?
Марко насупил брови.
- В анамнезе у вашего больного была гипертония?
- В анамнезе?..
- В истории болезни…
- Ах, конечно… Да, еще как была. Он прославленный гипертоник! Только и делал, что страдал от гипертонии. Даже сам изобрел бальзам для понижения давления и каждый день принимал.
- Тогда он никак не мог выпивать с офицером. Для хронического гипертоника спиртное – яд.
- Спиртное – яд?..
- Конечно! Выпивка повышает давление, и чем крепче – тем сильнее эффект. К примеру, от бонка давление скачет, как мячик.
- От альмагарского бонка?..
- Да от любого! А если ваш пациент, к тому же, испытывал нервную нагрузку…
Альваро встрепенулся:
- Еще как испытывал! Представьте, Марко: ему угрожали! Он получил записку: “Я все знаю, будет расплата”.
- Тогда пить бонк – самоубийство! Не нужно никакого яда, просто влейте ему бонка – и гипертонический криз гарантирован!
Кто-то тронул Альваро за локоть:
- Маэстро?
Он отмахнулся:
- Погодите! Марко, теперь главный вопрос: гипертонический криз привел бы к смерти?
- Вы сказали, больной изобрел средство для понижения давления.
- Да, он был врачом.
- Тогда он знал бы, что делать: лечь в постель, успокоиться и принять лекарство. Гипертонический криз не привел бы к летальному исходу.
- Допустим, он не нашел лекарство?
- Гипертоники обычно держат его под рукой, прямо в спальне.
- Допустим, закончилось?
- Он жил один?
- С женой и дворецким.
- Послал бы кого-нибудь за лекарством.
- А допустим, случилось еще что-нибудь? Что еще, кроме спиртного, может добить гипертоника?
- Многие факторы влияют… Физическая нагрузка, жара, неподходящее лекарство…
- Маэстро, я вам совсем не интересна?!
Альваро обернулся и увидел прекрасную незнакомку.
- Эээ…
- Теперь я не прошу, а приказываю: вон отсюда!
Она дернула его за руку, и Альваро не посмел сопротивляться. Минуту спустя они были на улице. Дивная свежесть, влажный ветер с моря, злобная извозчица с трубкой…
- Пройдемся, - велела незнакомка.
Они зашагали вдоль улицы. Очутившись шагов за полста от больницы, из которой жиденькой струйкой вытекали студенты, дама спросила:
- Маэстро, объяснитесь. Что, ради Древних, происходит?
- А что вас смутило? - уточнил Альваро. - На мой взгляд, свидание прошло великолепно.
- Как приятно это слышать! Знаете ли, я запуталась в оценке ваших чувств. Вы соблазняли меня, потом убежали, потом воспылали интересом к мертвецу… А в итоге забыли обо мне ради беседы с другом Марко. Я послужила удачным предлогом для визита?
Несмотря на все провалы этого вечера, Альваро чувствовал кураж. Он остановился и развернул ее к себе. В один миг он понял, кто она такая. Умна, но не ученый. Красноречива, но не поэтесса. Образована – во всем сразу: все по верхам, ничего вглубь. Любит сенсационное: трупы, ужасы, знаменитых писателей. Добывает информацию, провоцируя людей. Умеет располагать к себе и задавать вопросы, в ее присутствии хочется говорить. А кроме всего, ездит на дорогой машине.
Журналистка – вот кто она! И не какая-нибудь, а пишущая о политике. Обозреватель Высокого Стола!
- Сеньора, имею к вам встречный вопрос.
- Неужели?..
- Кто выиграет выборы верховного аллена?
Она поперхнулась:
- П-простите, маэстро?..
- Видите: я знаю, кто вы. Признаю: провокация сработала, анатомический театр выбил меня из колеи. Но это не помешало мне разгадать вашу тайну. Мой разум работает независимо от чувства… как и ваш. Предлагаю забыть взаимные обиды и пообщаться на темы, интересные нам обоим.
Долгих несколько вдохов она медлила в растерянности. Потом сказала:
- Маэстро, мне пора ехать.
Это был выпад, и Альваро парировал:
- Едьте, не возражаю.
Он не знал ни имени, ни адреса. Если она исчезнет, связь порвется навсегда.
- Вам не страшно? - спросила незнакомка.
- А вам?
Она молчала, глядя ему в глаза. Альваро подумал: бедная сеньора, вы не знаете, с кем связались. Меня тошнит от трупов, я не вхож к Высокому Столу, а еще – вы старше и, вполне вероятно, умнее. Но я – писатель! Я создаю людей из воздуха, из мыслей, из кусочков себя. Вы – одиноки, как все умные женщины и все успешные журналисты. Я – не буду одинок никогда. У вас, сеньора, нет ни единого шанса в этом поединке.
Незнакомка тихо сказала:
- Хотите, отвезу вас домой?
“Отвезите домой к себе”, - вот прекрасный ответ. Несомненно, он был бы принят. Но Альваро чувствовал не похоть и не жажду власти, а что-то тонкое и очень человечное. Сопереживание, возможно…
Он взял ее за руку и сказал:
- Буду очень рад: по правде, у меня ни гроша в кармане. Улица Фуко, восемнадцать. Только попробуйте сказать потом, будто вы не запомнили адрес.
* * *
На следующий день Альваро да Силва с трудом дождался окончания лекции. Это была нелегкая задача: вещать о союзниках антагониста, рисовать цветочек шаблонных ролей, описывать нити взаимосвязи – а думать совершенно о другом. Но вот ударили куранты, и Альваро вырвался на свободу. Беатрис имела причины для торжества: на сей раз наставник ждал ее в холле.
- Беатрис, у нас срочное дело! Ваша машина на ходу?
Откуда ни возьмись выпорхнул черно-рыжий Оса и подлетел к Альваро, оттеснив Беатрис.
- Маэстро, Мор велела передать…
- Мне неинтересно. Я не стану слушать.
- Мор так и подумала, потому передала письмо. Прошу, возьмите.
В руку да Силве лег конверт. Альваро примерился тут же порвать его, но Беатрис вмешалась:
- Не нужно, возьмите с собой.
- Всего доброго, юный бунтарь.
Альваро отогнал Осу и вместе с Беатрис покинул академию Искусств. Спустя пару минут они мчались по бульвару.
- Я хотел выбросить письмо, поскольку не имею с бунтарями ничего общего. Каковы ваши доводы за то, чтобы его оставить?
Беатрис улыбнулась:
- Сугубо сюжетные. Если герой уничтожает письмо не читая, потом обязательно оказывается, что в нем была разгадка главной тайны.
Он уважительно хмыкнул:
- Мыслите как писатель… Ладно, сохраню, прочту потом. А теперь слушайте: вчера я посетил анатомический театр!
- Посетили – что?..
- Одна эксцентричная дама… Неважно. Короче говоря, я был завлечен туда путем обмана, но вынес ценнейшие сведения. Я понял, как убили Хуанеса!
- Как?!
- Вспомните все загадки, что ставили нас в тупик.
- Как можно убить на белой земле? Почему доктор не понял, что его отравили? Почему вскрытие не показало следов яда?
- Теперь я знаю ответы! Доктор понял, что с ним, и принял противоядие – оно-то его и убило. Вскрытие показало все следы яда – нужно лишь верно понять слово “яд”. А убить по-белому – легко, если одна из мирн окажет помощь.
Беатрис поджала губы:
- По законам жанра, теперь вы станете говорить загадками?
- Еще бы! Пока не проверю свою верси.
- Хотя бы скажите: убийца – шпион или мститель?
- Милая сеньорита, вспомните законы жанра! Убийца – тот, кого нельзя заподозрить.
- О, владыки бездны!.. Одно-то вы должны сказать: куда мы направляемся?
- К Хуанесу, куда же еще! Дом на Западной аллее у Валентийских садов.
При первом визите, вдова доктора Хуанеса и дворецкий Эмиль вели себя примерно как два скорпиона в банке. Альваро сильно опасался, вдова успела уволить слугу. Однако дверь отпер все тот же невозмутимый дворецкий. Да Силву он не узнал: видимо, писатель запомнился ему только в комплекте с Фернаном.
- Чем могу служить, господа? Пришли почтить память?
Альваро ответил:
- Мы уже знакомы. Вы – Эмиль Диале, дворецкий. А я – человек, знающий, кто убил доктора Хуанеса.
Сильнейшее удивление вступило в борьбу с невозмутимостью. Лицо дворецкого перекосило, глаз дернулся от нервного тика. Овладев собой, Эмиль заявил:
- Сеньор умер на белой земле. Убийство невозможно. Вы оскорбляете его память!
- Поговорим в кабинете, - бросил Альваро и вошел в дом, сместив дворецкого с пути.
В приемной Хуанеса все осталось как прежде: кушетка, стеклянный стеллаж, скелет, секретер с препаратами. Пузырьки с бальзамами от давления стояли на своей полке, а в глубине за ними виднелся генеральский подарок – украшенный виноградной лозой сосуд альмагарского бонка.
- Как вы смеете врываться? Немедленно покиньте дом! Кто она такая?!
На последний вопрос Альваро соизволил дать ответ:
- Дочь и помощница судьи Энхаля. Побеседуете с дочерью или предпочтете повидать отца?
Дворецкий процедил:
- Мы на белой земле. Даже мысль об убийстве…
- Я уже слышал эту чушь, - отрезал Альваро. - Теперь хочу узнать правду. Выкладывайте все, что случилось в день смерти Хуанеса.
- Он умер от разрыва сердца. Вскрытие подтвердило…
- Его убили. Я знаю, кто. Судьба убийцы зависит от нас с Беатрис. Учтите это, когда снова откроете рот.
Дворецкий пожевал губу, подергал глазом, оттянул узел галстука.
- Ну… Сеньор принимал пациентов, а ассистент заболел, потому я сидел здесь и вел записи…
- Книгу учета, - потребовал Альваро.
Раскрыл на нужной странице, нашел запись: “Габриэль Дезерей, 52. Д-з: гипотония, прописано средство...” Ткнул в строку пальцем:
- Как происходил визит этого пациента? Опишите поминутно.
- Ну… Они поздоровались, как давние знакомые, спросили о том – о сем. Генерал подарил бутылку бонка – вон ту, что в шкафу. Сеньор сказал: “Мне нельзя, давление повышено”. Генерал сказал: “А у меня – как раз наоборот”. Сеньор спросил про симптомы, генерал описал. Сеньор его послушал и велел мне записать: “гипотония”. Назначил лекарство…
Альваро вскинул руку:
- Стоп. Хуанес прописал снадобье своего приготовления? Одно из тех, что стоят на полке?
- Ну… да.
- Покажите, какое.
Эмиль указал на пузырек с красной биркой. Половина всех пузырьков имели такие же бирки, вторая половина – синие.
- Генерал сразу же принял лекарство?
- Да.
- Принял каким способом?
- Ну… я не видел, сеньор послал меня за чаем.
- Не говорите “ну” в начале каждой фразы. И так вижу, что вы растеряны. Что стояло на столе?
- То же, что сейчас: графин со стаканом…
Альваро сел к столу, Беатрис села рядом.
- Поставим опыт. Эмиль, дайте пузырек. Беатрис, вы – генерал Дезерей. Примите тридцать капель лекарства.
- Сорок, - поправил дворецкий.
Беатрис взяла пузырек, налила воды в стакан. Поискала мерную ложку и, не найдя ее, поступила просто: наклонила пузырек над стаканом.
- Пять… десять… пятнадцать… - шевеля губами, она как будто отсчитала капли.
- Что было потом?
- Я принес чай, сеньор начал пить и обжег язык.
- В стакане у генерала оставалась вода?
Эмиль кивнул, но Альваро не ждал ответа. Он ясно помнил этот момент.
- Смотрите, Беатрис. Вы, генерал, говорите на любимую тему: о войне. Настолько увлеклись рассказом, что еще не выпили лекарство. Стакан так и стоит, вода налита, капли отсчитаны. Я, Хуанес, заслушался: “Очень интересно, генерал! Неужели вы считаете?.. Кайзер настолько силен?.. Ой, беда...” Как тут дворецкий приносит чай. Он предупреждает: “Осторожно, очень горячий”, - но я слушаю не его, а генерала. Машинально беру чашку и хлебаю кипятка… Ааа, каналья!
Альваро приложил к губам невидимую чашку, вскрикнул, отбросил ее на пол. “Дзинь!” Высунул язык, задышал, как пес. Схватил первый попавшийся сосуд с водой – стакан, стоявший перед генералом…
Беатрис воскликнула:
- О, Древние! Он выпил чужое лекарство!
- Да, сеньорита! У него с генералом были противоположные болезни. Лекарство для одного стало отравой для второго.
Альваро насладился минутой триумфа: и Беатрис, и дворецкий взирали на него, разинув рты.
- Потрясающе! - выдохнула студентка. - Но… он же не мог умереть от этого?
- Конечно. Если б чужое лекарство убивало с одного приема – многие же пациенты отправились бы к Древним! Нет, Хуанес еще не обречен – всего лишь подскочило давление. Но и цепь событий еще не завершилась. Эмиль, продолжим. Генерал ушел, а доктору сделалось худо. Верно?
- Ваша правда. У него покраснело лицо и выступил пот. Он принял еще двух пациентов, закрыл кабинет и пошел в постель.
Альваро подмигнул Беатрис:
- Это тот момент, которого мы не могли понять. Если доктора отравили – почему же он не обратился в больницу, не попытался определить яд, принять противоядие? Да потому, что он все знал! Сам по ошибке хлебнул чужое лекарство – и получил именно тот эффект, какого следовало ждать: приступ гипертонии. Противоядие тоже было известно: бальзам из синего пузырька, созданный самим же Хуанесом. Что же он сделал?
Беатрис попросила, имитируя мужской голос:
- Дорогая, принеси из кабинета мой бальзам.
С бледным лицом дворецкий произнес:
- Сеньор держал бальзам в спальне, ему не было нужды…
- Верно, так поступают многие гипертоники. Именно поэтому вы, Эмиль, не ожидали того, что дальше произошло.
Беатрис догадалась:
- Не ждал, что хозяйка явится в кабинет?
- Точно. Сеньор ушел, дворецкий остался один. А на полке стояла бутылка дорогущего заморского бонка, к которому хозяин-гипертоник даже не прикоснется. Дворецкий решил снять пробу.
Альваро подошел к стеллажу и достал бутылку из-за шеренги пузырьков.
- В прошлый раз, Эмиль, вы сознались, что пили бонк. Но солгали, будто от грусти, после похорон. Нет, это было в тот самый день, за несколько часов до смерти доктора! Покажите, что вы сделали.
Он протянул бутылку дворецкому. Тот взял ее с тяжелым вздохом. Снял с полки пустой медицинский пузырек и наполнил бонком.
- Почему не в стакан? - уточнил Альваро.
- Останется запах, хозяин заметит… А пузырек можно заткнуть и забрать с собой...
- Но стоило наполнить пузырек, как раздались шаги. В кабинет вошел ваш заклятый враг - жена сеньора! Вы едва успели вернуть бонк на место.
Эмиль выдавил:
- Она не сказала, зачем пришла…
- Конечно, не сказала. Вы с нею презираете друг друга. Она сказала: “Поди прочь, Эмиль”, - не так ли?
- Ступай, купи газету…
- И вы ушли, а пузырек с бонком остался. Не могли же вы забрать его на глазах у хозяйки. Только потом сообразили, что произошло: она взяла из шкафа именно тот пузырек! Это вы убили Хуанеса, Эмиль! На белой земле, легко обойдя табу. Просто вы не знали, что совершаете убийство.
На дворецкого было жалко смотреть. Он стащил с шеи галстук, расстегнул воротничок, с поникшей головой опустился на кушетку.
- Это чудовищная случайность... Сеньор по ошибке выпил красных капель, давление подскочило. Как раз тем днем в его спальне кончился бальзам, и он послал жену… Она могла взять любой синий пузырек – но взяла именно тот, куда я налил бонка… Страшная неудача. Элига показала змеиное лицо… Лишь одного не понимаю: почему сеньор выпил бонк? Он же с первого глотка мог ощутить…
- Не мог, - Альваро покачал головой. - Элига постаралась на славу. Доктор Хуанес хлебнул кипятка – и обжег язык. Он не ощущал вкуса.
- О, бездна…
Альваро спросил:
- Это вы снимали черные ленты с сухого деревца? Чтобы никто и не подумал про убийство?
Эмиль вздохнул:
- Но вы все равно заподозрили…
- У писателей бурная фантазия. А еще писатели обожают загадки. Если б вы оставили черные ленты – запах тайны не привлек бы меня!
- Что теперь будет?..
- Сам не знаю. От ваших действий на белой земле умер человек. Любой суд приговорит вас к… - Альваро поежился, вспомнив наказание. - Но совершенно очевидно: вы этого не хотели. Как же нам поступить? Быть может, судейская дочь знает выход?
Альваро дал Беатрис право решать в качестве награды за помощь. Ясно, как день: бедного дворецкого нужно отпустить. Пускай это сделает Беатрис, ей будет приятно.
Однако девушка нахмурила брови и молча принялась листать книгу пациентов. Эмиль с трепетом смотрел на нее. Альваро поинтересовался:
- Что вы ищете, сеньорита? Там нет правовых норм, одни только имена больных.
- Сеньор Эмиль, - сказала Беатрис очень строго, - вы будете прощены, если окажете содействие в другом расследовании.
Она указала пальчиком на имя пациента: Лиесс ван Хальм.
- Кто этот человек? От чего лечился?
- Помню его. Вот как было дело...
История началась три месяца тому назад. Однажды доктор Хуанес получил письмо. Дворецкий прислуживал за обеденным столом и видел, как сеньор вскрыл конверт, прочел и показал жене. Очевидно, внутри было приглашение. Сеньора Хуанес оживилась: “Поедем!” Доктор возражал: “Зачем это нужно? Что я там забыл?” Жена говорила: “Известный философ!”, Хуанес отвечал: “Я знать его не знаю”. Жена твердила: “Взгляни, какие люди будут - аллены, доны! Ради такого общества необходимо поехать!” Они поспорили, и доктор все же согласился ехать, но без жены. В приглашении ясно указывалось: только названные лица, без сопровождающих.
Спустя неделю он отправился в дорогу, а через день вернулся. Эмиль не слышал, что Хуанес рассказал жене, но видел, что сеньор недоволен. Эмиль спросил: “Как прошла встреча, сеньор?” Ответ был таков: “Этот ван Хальм – очень странный человек. Не исключаю душевной болезни”. Тут Хуанес словно в воду глядел.
Прошло еще три недели, и однажды ночью в дверь громко постучали. Пока дворецкий одевался, постучали еще, а также посигналили гудком из машины. Эмиль открыл дверь и высказал визитеру недовольство. Визитер ответил: “Заткнись. Буди доктора”. Ни вид этого громилы, ни интонация голоса не вызвали желания поспорить. Эмиль только спросил, кто его послал, и громила назвал имя - не ван Хальма, и не свое. Какое-то звучное имя с титулом дона. Эмиль разбудил доктора, тот вышел на крыльцо и пошептался с визитером. Вернулся, собрал необходимый инструмент, сел в машину громилы, и вместе они уехали. С ними на заднем сиденье был еще третий, этого Эмиль не разглядел.
Вернулся доктор следующим вечером, молчаливый и мрачный. Сделал запись в журнале:
С тех пор у него часто повышалось давление. Ван Хальма он больше не наблюдал, поскольку был неопытен в сфере душевных болезней. Даже говорить о философе он не хотел. Однажды за столом жена затронула эту тему, и доктор Хуанес накричал на нее. Потому Эмиль больше не задавал хозяину вопросов о ван Хальме.
- Вот и все, что я знаю, сеньорита.
Пока он говорил, Беатрис делала пометки в блокноте. А по завершении спросила:
- Хорошо, очень хорошо. Не вспомните ли имя того дона, который вызвал доктора ночью?
- Увы, нет.
- Может, дон Карлос эль Нинья?
- Ммм… Вряд ли.
- Знаете ли, где сейчас ван Хальм?
- Сложно сказать… Если не перевезли, то в клинике Милосердия. А может быть, помер.
Спросил Альваро:
- За вами приезжал шофер – грубый громила. Опишите, как он выглядел?
- Хм… Да ничего особенного… Сложно сказать… Вот только помню: он был слегка перекошеный, одно плечо выше другого.
Альваро встрепенулся:
- Так-так! А имя того, кому служил громила, - дон Мадуро?
- Верно, он! Теперь я вспомнил!
Да Силва кивнул Беатрис, и она сразу поняла намек. Пролистала журнал паицентов в поисках Кристобаля Мадуро, но его там не оказалось. Фабрикант не наблюдался у Хуанеса, однако послал за ним, когда понадобилась помощь философу ван Хальму.
Спросить дворецкого больше было не о чем. Он выложил все, что знал.
- Благодарю, сеньор Эмиль, вы очень помогли. Всего вам доброго.
“Эсперанца” дожидалась их, тихо пыхтя на самом малом пару. Наставник с ученицей забрались в кабину, но даже не подумали куда-либо ехать. Долго сидели и молчали, отдыхая от потока открытий.
Беатрис спросила:
- Получается, нет ни шпиона, ни мстителя?..
Альваро возразил:
- Шпион есть. Он похитил донью Изабель и стрелял в меня. Просто Хуанеса убил не он.
- Доктор умер по случайности - именно тогда, когда ему угрожали? Маэстро, ни один читатель не поверит в такое совпадение!
- Я тоже не особо верю… Но знаю, увы, не больше вашего.
Он нахмурился:
- Нет, на самом деле, даже меньше. Лиесс ван Хальм! Рассказывайте: чем он так важен?
- Вы пишете книгу о Солантийских героях, верно? - Беатрис выдержала интригующую паузу. - Лиесс ван Хальм заявил, что видел всех пятерых героев в Колодце!
Альваро воззрился на нее:
- В каком колодце?
- Волшебном! Колодце с большой “Ка”! В дангарском языке есть особый термин: шёнбрун. А у нас колодец и Колодец – одно слово.
- О, Древние!.. Где ван Хальм нашел Колодец?
- Не знаю. Наверное, в Селезии – он там жил безвылазно.
- Он заглянул в Колодец и увидел героев Солантийской экспедиции?!
- Да, он так сказал.
- Тысяча чертей! Если кто-нибудь что-то видит в Колодце, то, как правило, – чудовищ. Лично я видел змея, похожего на виноградную лозу. А Лиесс ван Хальм писал о чудовищах, думал о чудовищах, во всем вокруг видел чудовищ – но в Колодце узрел обычных людей?!
- Да.
- Героев моей книги?
- Да, всех пятерых.
- Откуда вы знаете?
Беатрис замялась:
- Я предпочла бы не отвечать…
- Хорошо, у девушки могут быть секреты. Но вы клянетесь, что это правда?
- Клянусь, что Лиесс ван Хальм так сказал. Если он соврал, это уже на его совести.
- Когда он смотрел в Колодец?
- Месяца три тому назад. Незадолго до того, как пригласил к себе доктора Хуанеса.
- Стало быть, философ увидел Хуанеса в Колодце, а потом захотел с ним встретиться?
- Именно так. Вероятно, чтобы рассказать доктору про свое видение.
- А потом доктор вернулся с этой встречи и сказал дворецкому…
Беатрис проверила свои записи:
- “Ван Хальм – очень странный человек. Не исключаю душевной болезни”.
- А спустя еще немного времени философ окончательно свихнулся и был передан в лечебницу…
- В клинику Милосердия, - уточнила Беатрис.
Альваро скривил губы. Интригующая тайна начала развеиваться.
- Значит, вполне возможно, не было никакого Колодца. Философ слишком много думал об ужасах и свихнулся. Колодец и солантийские герои – всего лишь галлюцинация.
- Это не исключено, - признала Беатрис. - Но возможно и другое: он действительно видел в Колодце Хуанеса и остальных. Из видения он узнал, как доктор погубил Родриго да Виру. Чтобы заткнуть рот ван Хальму, доктор спровадил его в сумасшедший дом!
Альваро осмыслил сказанное, и огоньки зажглись в глазах.
- Где, вы говорите, содержат ван Хальма?..
Дитрих фон Дорт горячо и искренне любил жену. Он переезжал в номера с тоскою в душе и болью в сердце. Однако не мог поступить иначе: собственно, любовь и толкала его на переезд. Дитриха слишком тяготила вина – из-за подписи, поставленной под чудовищной закладной. Оказавшись дома, он просто не смог бы смотреть в глаза жене и не раскаяться. А Мари никогда не поняла и не приняла бы того, что он сделал. Ради спасения их брака, Дитрих должен был скрыть свой поступок.
Ну, а Ольху Ленц поручик не рассматривал как что-либо серьезное. Некая близость душ имелась между ними, и поцелуй был приятен, но это – ничто, в сравнении с чувством к жене. Отправляя Ольхе письмо, Дитрих рассчитывал вовсе не на любовные утехи, а на помощь с приобретением заветного Колодца.
Однако произошло нечто странное: Ольха оставила письмо без ответа. Это было совсем на нее не похоже. Столь мягкая девушка должна была ответить уже из одного лишь приличия. А тем более – если адресат буквально накануне оказал ей услугу!
Но факт оставался фактом: ответа не пришло. Дитриху ничего не оставалось, как отправить новое письмо. Первое состояло всего из пары строк и, вероятно, испугало барышню сухостью. На сей раз Дитрих не пожалел слов, чтобы расписать, как ему приятно общество Ольхи, и что приятность эту нужно понимать в самом светлом и возвышенном смысле.
И снова ответа не было! Дитрих выбранил Милоша, исполнявшего роль почтальона. Денщик клятвенно заверил хозяина:
- Оба отнес в лучшем виде! Сначала одно, потом второе. Сам вложил в лапу дворецкому, сам сказал: “Это для княжны Ольхи”. Чтобы мне камня не носить, если вру!
Раздосадованный Дитрих сел за третье письмо, и тут в гостиничный номер пожаловала Мари. Прямо с порога жена бросилась поручику на шею и стала умолять о прощении.
- Дорогой, прости меня, глупую! Я была так несправедлива! От ревности совсем сошла с ума. Ты пропадал целый вечер, и я думала... Редкие глупости думала, ужасно стыдно! Когда узнала, что ты ходил по связям и нашел работу... Я от стыда чуть под землю не провалилась!
Потом Мари с замиранием голоса спросила, любит ли он ее по-прежнему. Дитрих ответил:
- Еще больше, чем раньше!
Они отдались страсти, и Мари сделала все, чтобы проявить свое чувство. Вместе поужинали в дорогом заведении, робея от счастья: неужели теперь можно позволить себе роскошь?.. Жена расспросила об успехах Дитриха. Ему пришлось немного перекрутить факты. Чтобы не выдать самого позорного, он остерегся говорить о Йориксене и представил дело так, что фишмайстер всего лишь познакомил Дитриха с товарищем министра. А уже тот потянул за нужные нити – и день спустя поручик вернулся на службу!
- Значит, ты снова уедешь... - вдруг сообразила жена и расплакалась.
Дитрих был тронут – никогда прежде Мари не выражала столько чувств. Стал утешать ее:
- Любимая, я уеду в Олландию, но скоро вернусь. Все говорят, что война скоро окончится. Генерал Курцлебен решительно наступает и, даст бог, к зиме возьмет столицу.
- Я все равно буду очень скучать. И боюсь за тебя: вдруг что-то случится?.. Говорят, последний бой – самый опасный...
- Оставь, родная. Это фрау Гизеке тебя накрутила: вечно болтает о том, как кого-нибудь убили. А на самом деле, я-то в бой не попаду. Буду служить где прежде, под Лаценью, а сражения идут далеко оттуда.
- Поклянись, что тебе ничто не угрожает!
- Ничто, кроме смерти от любви к тебе.
Потом он рассказал о товарище министра: какой это важный человек, как глубоко понимает политику и как хорошо принял ходатайство Дитриха. Прелести Катрины фон Эйринг поручик благоразумно не стал расписывать, а об Ольхе Ленц вообще не упомянул. Окончил тем, что Мари – лучшая женщина на свете, и министр лопнул бы от зависти, если б увидел Дитриха вместе с нею.
Жена с удовольствием принимала лесть, краснела как девица и гладила руку мужа. Словом, вышел восхитительный вечер. Мари вынуждена была уйти лишь потому, что малютка Хайнц не засыпал без нее. А Дитрих остался в гостинице: за нее же уплачено на неделю вперед, и малыш лучше спит, когда рядом никого, кроме мамы. Пара рассталась на самой теплой ноте, договорившись завтра обязательно встретиться.
А когда Мари ушла, поручик ощутил нечто вроде усталости. Ласки да нежности жены переполнили его, непривычного к таким количествам сладостей. Затворив дверь, он с облегчением сел за стол – и принялся сочинять письмо Ольхе. Этому делу он посвятил битых два часа, продумывая каждое слово, зачеркивая, сминая листы и начиная заново. Потом спешным порядком – «Хозяин, помилуйте, ночь на дворе!» - отослал Милоша в дом баронессы.
* * *
Несколько дней прошли однообразно. Мари оставляла малыша служанке и прибегала к мужу. Они любились, болтали, гуляли вместе, а на ночь расходились по домам. Мари цвела:
- Это так романтично! У нас как будто тайная связь! Я чувствую себя ветреной девчонкой.
Дитрих наслаждался ее пылом, но с каждым днем все больше пресыщался. Ласки жены претерпевали инфляцию, словно банкноты, пущенные в обращение в излишнем объеме.
А Ольха упорно молчала, и мысли о ней все чаще посещали Дитриха. Что происходит? Куда она пропала? Обиделась из-за поцелуя? Вряд ли: было видно, как он ей приятен. Прогневила князя - но чем? Если какой-нибудь мелочью, то он подержит ее взаперти пару дней. Но если дело серьезное, то князь может не выпустить ее из дому до самого отъезда в Олландию. Тогда что же… Дитрих больше ее не увидит?!
Еще неделю назад он едва помнил неловкую барышню из Лацени. Но теперь мысль: «Я ее больше не увижу» - почему-то ужасала. Дитрих любил жену, но не был с нею схож ни характером, ни взглядами. А вот Ольха была родственной душой: такая же робкая, мягкая, такая же чуждая прагматизма. Ольха могла понять его, а он – ее.
Четвертое письмо Милош нести отказался:
- При всем уважении, хозяин, меня там поколотят.
Дитрих послал его с другим приказом: следить за домом баронессы, высматривать Ольху. Если она только появится на улице – поймать и передать на словах. Милош удалился, не спросив, что именно передать. Временами он умел читать мысли хозяина.
Тайная связь с собственным мужем настолько воспламенила Мари, что она жаждала любви каждый день, а то и по два раза. Приученный к воздержанию Дитрих не выдерживал таких нагрузок. Он попросил дня передышки – под предлогом того, что был вызван в штаб для инструктажа. Мари игриво пообещала через день наверстать упущенное.
Дитрих остался в уединении и хотел разобраться в чувствах, но думал лишь об одном: куда пропала княжна?!
Когда в дверь номера постучали, сердце подпрыгнуло от мысли: Ольха! Потом пришло понимание: нет, это снова Мари, не вытерпела… Дитрих поплелся впустить любимую.
Но за порогом стоял Отто, секретарь фишмайстера.
- Сильной руки, сударь. Мастер начал собираться в Олландию и послал меня за билетами на поезд. Без вашей помощи не могу их приобрести: вы же так и не назвали станцию.
Дитрих пошел вместе с Отто на вокзал – развеяться, отвлечься от назойливых мыслей. Секретарь по своему обыкновению не умолкал. Дитрих увидел возможность узнать что-нибудь полезное.
- Скажите, Отто: что вы знаете… амм… о темных шёнбрунах?
- Если верить мастеру, ничего. Они вообще мало изучены – опасность мешает накоплению знаний. Но кое-что я все-таки выучил.
- Поделитесь.
- В темном шёнбруне, как и в светлом, рыба ловится редко. Может, чуточку чаще, но не намного. Большую часть времени просто не клюет. Смотришь вниз – видишь туман с чужаками, а клева нету. В такое время темный шёнбрун безопасен. Беда в том, что заранее не угадаешь: когда такое время, а когда другое. Чтобы знать, когда будет клев, надо изучить Колодец. А изучать – рискованно.
- Как может навредить темный шёнбрун?
- О, сударь, по-всякому. Науке много разных случаев известно. Может наслать хворь – телесную или умственную. Может отнять память или мужскую силу, или чувство. Например, любила мама дочку – а после рыбалки прямо видеть не хочет. Затем, может убить финансовый успех. Нередки случаи, когда богачи разорялись от темной рыбалки.
- Неужели любой темный шёнбрун способен на все это?
- Ну, в точности не доказано. Но преобладает такая гипотеза: каждый темный шёнбрун вредит по-своему. Один влияет на денежную сферу, другой на телесное здоровье, третий на разум, и так далее.
- А есть среди них такие, что могут убить?
Отто удивился:
- Как – убить?!
- Амм… ну, как-нибудь. Утопить, застрелить, сжечь, покусать… Любым способом.
- Если вы имеете в виду: убить непосредственно, своими силами, – то нет. Шёнбрун может лишь помочь человеку в деле умирания. Нашлет, например, дрожь в руках. А следующим днем – дуэль: этот, с дрожью, промажет, а противник попадет. Или, скажем, после рыбалки человек начнет всего бояться, шарахнется от собаки и угодит под карету. То есть, косвенными путями убийство возможно. Но чтобы сам шёнбрун в ходе рыбалки – нет, не зафиксировано случаев.
- Но там же, под туманом, живут всякие… амм… как бы их назвать…
- Чужаки? Они же не в шёнбруне живут, а в другом пространстве. Сквозь Колодец их только видно. Ставились опыты: камней, приговоренных к смерти, заставляли нырнуть в темный шёнбрун. И ничего, ныряли успешно. Если неглубоко, то просто становились на дно и стояли себе. Чужаки их не трогали. Понимаете, сударь: чужаки как бы по ту сторону окна, а мы – по эту.
- Не поручусь, что понимаю, - сознался Дитрих.
Но к тому времени они уже пришли в кассы, и беседа прервалась.
Взяли билеты, поезд отходил через десять дней. Еще недавно поручик негодовал бы от такого промедления: того и гляди, шёнбрун уведет кто-нибудь другой. Сейчас, наоборот, он испугался: как мало времени осталось – а от Ольхи нет вестей! Надо непременно, любой ценой увидеться до отъезда!
В гостинице его встретил Милош:
- Хозяин, могу вас порадовать!
- Так радуй, не томи.
- Я подружился с тамошним привратником. Узнал, что князь с барышней никуда не делись, а живут, как прежде, в баронессином доме. Выходит, княжна Ольха молчит не от какой-нибудь беды, а просто от неприязни к вам. Добрая новость, правда?
- Дурак! Мне с ней нужно поговорить! Необходимо!
- А я и по этой части имею сведения. Завтра вечером князь с княжной точно будут дома: к ним приедут некие важные гости.
- Какие гости?
- Сказано же: важные. Видите, как хорошо выходит!
- Да что ж хорошего?!
Милош растопырил грязные пальцы:
- Во-первых, княжна будет дома. Во-вторых, будет она в товарном виде: не голая, не больная, не пьяная – а готовая принимать людей. И в-третьих, гости у нее – важные, полезные. Быстренько объяснитесь с княжной, получите оплеуху, уйметесь – и пойдете наводить знакомства с гостями.
Дитрих помотал головой:
- Ради Сеятеля, дурачина же ты… Как я явлюсь без приглашения?
- Не могу знать. Приглашения и прочие документы – не по моей части. Я же читать не умею.
* * *
Следующим днем Дитрих не находил себе места. Какие гости у княжны? Что они замышляют? Связаны ли с ее молчанием?..
Мари заметила его беспокойство и заподозрила дурные новости:
- Что случилось? Тебя все-таки отправят на фронт?
- Нет, ничего страшного. Просто… амм… задали всякой бумажной работы. Нужно будет посидеть и изучить новые позиции. Сегодня вечером следует нам расстаться пораньше…
Под этим предлогом Дитрих избавился от жены уже в пятом часу и помчал к дому баронессы фон Вальбрехт. Никакого внятного плана он не имел, но не имел и сил сидеть в стороне, когда к Ольхе явятся какие-то подозрительные гости. Он должен был хотя бы увидеть этих типов и попытаться понять их намерения.
С половины шестого до семи Дитрих рыскал взад-вперед по улице перед особняком, похожим на пароход. С каждой минутой он нервничал все больше. Гости казались тем более опасными, чем ближе к ночи они явятся. Дитрих вспомнил развязных драгунов, которые ухлестывали за Ольхой после рыбалки. Что, если гость – один из них? Что, если он пойдет напролом и нагло завладеет княжной?..
У Дитриха вспотели руки, стоячий воротник превратился в удавку на шее. Неподалеку имелся трактир, и поручик решил пропустить стакан шнапса, чтобы успокоиться. Но передумал: нельзя отходить от дома, ведь чертов гость может приехать в любой момент! И правильно сделал: в следующую минуту подкатила карета.
Дитрих метнулся к экипажу даже не задумавшись о том, что он, собственно, предъявит сопернику. Возможно, поручику хватило бы праведного гнева, чтобы одним взглядом испарить наглеца. Но из кареты вышел не пошлый драгун, а весьма элегантный товарищ министра – граф Людвиг фон Лурд. Затем подал руку и помог сойти Катрине.
- Амм… э… доброго вечера, ваша милость.
Граф улыбнулся:
- А, Дитрих! Катрина не сказала, что вы тоже приглашены.
«Сестра» смешалась, но лишь на миг.
- Дитрих и мне не сказал. Приятный сюрприз, братец! Здравствуй-здравствуй!
Привратник стал отпирать ворота со словами:
- Ваша милость, не стоило выходить из кареты, я бы пустил подъехать к самому дому…
На что граф назидательно молвил:
- Мы пройдемся от ворот до дверей. Пешая ходьба весьма полезна для здоровья. Я иногда совершаю променад, а Катрину вовсе не выгонишь из дому.
«Сестра» поперхнулась:
- Меня?.. Муж мой, я бегаю каждый вечер! А вы проводите жизнь в имении под названием «кожаное кресло»!
Но фон Лурд, по своему обыкновению, не слушал.
- Привратник, покажи моему кучеру, где поставить карету. Дитрих, хорошо, что вы пришли: наша беседа получит развитие. Вы же интересовались принципами губернского управления?
- По-моему, ваша милость, мы говорили о Каталии.
- Каталия подождет, нынче не о ней. Князь настаивает на решении своего вопроса. Вы знакомы с князем Ленцем? Конечно, знакомы, раз он представлен ко двору. Так вот…
Граф вырвался вперед, а Катрина за его спиной поймала «брата» под руку и шепотом спросила:
- Какими судьбами?
- Амм… э… очень плохо, что я пришел?
- Нет, очень хорошо! Я ведь тоже без приглашения.
- Как так?!
- Людвиг с князем хотели поговорить по-мужски. А я хотела повидать подругу, вот и напросилась. Теперь нас таких двое.
Они вошли в холл. Слуги помогли гостям раздеться и вытерли их обувь. Появилась хозяйка дома – баронесса Вальбрехт. Дитрих обмер: баронесса же знает поручика фон Дорта, а граф – поручика фон Эйринга! Если кто-нибудь назовет его полным именем, случится жуткий конфуз! Дитрих стал напряженно сочинять выход из положения, но ничего путного не шло на ум. Впрочем, и баронесса пока не звала его фон Дортом, и даже не выказала недовольства от его появления:
- Сильной руки, сударь. Рада вас снова видеть. Проходите в салон, князь с княжной уже там.
Все вместе поднялись в салон на втором этаже. Князь тоже принял Дитриха как должное, а вот Ольха… При первом взгляде в его сторону девичье личико исказил гнев и стыд. Овладев собой, она молвила сухо:
- Здравствуйте, поручик.
Все сжалось внутри. Ольха его ненавидит! За что, почему? Поцелуй?! Но в нем же не было похоти! Это только от душевного родства! Необходимо срочно, сейчас же объясниться!
Но, конечно, никто не дал ему такого шанса. Катрина уже отвлекла Ольху девичьей болтовней, а граф объявил:
- Мы с Катриной привыкли ужинать поздно. С вашего позволения, князь, я бы начал с беседы, а уж потом перешел к столу.
- Так будет лучше, - согласился Ленц.
– Вот и решено. Баронесса, будьте добры, уделите внимание девушкам. Поручик, прошу к нам.
Душа едва не выпрыгнула из тела Дитриха, устремившись за Ольхой.
- К вам, граф?.. А разве ваша беседа… амм… не конфиденциальна?
Фон Лурд молвил с улыбкой:
- Мы занимаемся политикой, а не шпионажем. В политике нет великих тайн, все лежит на виду, но никто не умеет делать нужные выводы. Садитесь с нами, поручик, набирайтесь опыта.
Дитриха поместили за один стол с князем Ленцем и товарищем министра, сунули в руку бокал и принудили слушать о политике. Словно в насмешку, Ольха находилась в этом же салоне, просто за другим столом! Три женщины играли в бридж, и Дитрих при всем желании не мог не смотреть туда. Теперь он ясно видел то, что прежде ускользало: Ольха удивительно красива! Эльза и Катрина тоже хороши собой, но их красота – слишком стандартна для Дангара. Это чистокровные орлицы, и именно чистота делает их черты обыкновенными. В их лицах есть сходство со множеством других дворян… Но княжна Ольха непохожа ни на кого! Она – исключение, она – чудо.
Тем временем князь вел с товарищем министра скучнейшую беседу:
- Граф, прежде всего, я бы хотел убедиться, что вы осознаете нюансы моего положения. Оно, как вы понимаете, не является простым.
- О, будьте благонадежны: понимаю и я, и его величество и даже поручик. Вы, князь, - олландский дворянин в двадцатом поколении. Душой вы болеете за родину и хотите сделать все для ее процветания. Именно для этой благородной цели вам и требуется чин наместника, верно?
- Нет, я не имел в виду требовать. Я полагаю, что его величество выберет из числа достойных, и был бы рад узнать критерии.
- Критерии достоинства? Ах, князь, это же так относительно. Буквально при прошлой встрече я толковал об этом поручику: любые критерии нужно применять с учетом текущей политической ситуации. А какова она, по вашей оценке?..
Дитрих вполуха слушал разглагольствование, а мыслями и сердцем, и взглядом тянулся к Ольхе. Он любовался ее тонкой шейкой с родинкой, забавными локонами, живыми искренними глазами. Он следил, как ажурные пальчики княжны перекладывают карты, и думал: выигрывает она или проигрывает? Увлечена игрой или, может быть, думает о нем? Почему она не смотрит в его сторону? От стеснения или гнева, или скрытого чувства?.. Однажды Ольха ощутила его взгляд и повернулась, и Дитрих резко отвел глаза, притворившись, будто слушает графа.
- Коль вы, князь, претендуете на чин наместника, не лишним будет понять: внешняя политика Дангара суть отражение его внутренних дел. Чтобы воплощать волю кайзера, следует знать, из каких посылок она исходит.
- Кайзер захватил Олландию…
- Нет-нет, князь, очень грубо! Мы не говорим таких слов. Его величество произвел объединение двух стран, которое пойдет во благо обоим народам.
- Объединение… - князь нахмурился. – Хорошо, пускай. И что же?
- Наместник кайзера в Олландии – ключевая фигура в процессе объединения. Порядок в теле начинается с порядка в голове. Чтобы два народа соединились, сперва должны породниться их головы.
- Граф, я прилагаю усилия… Баронесса Эльза обещала найти…
Если б Дитрих меньше глядел вдаль, а больше – на то, что под носом, то заметил бы любопытное. Князь Ленц, стесненный присутствием поручика, говорит кратко и скомкано. А вот граф при «родиче» свободно блещет красноречием. Если считать эту беседу переговорами, то появление Дитриха дало графу преимущество над Ленцем. Быть может, именно поэтому фон Лурд так упорно держит «свояка» при себе.
- Дорогой князь, я наслышан о тех усилиях, что прилагает баронесса. Ничуть не умаляю ее достоинств, но должен заверить: ни одна из кандидатур, найденных ею, не устроит его величество.
- Почему? Я не возьму в толк. Баронесса предлагала внука герцога и сына маркграфа, и еще…
- Знаю, знаю, - улыбнулся граф. – Блестящие вельможи, светские львы. Как раз они-то и не подходят.
- Вы изволите шутить?!
Тут Ольха звонко рассмеялась, и Дитрих забыл про все, прилипнув к ней глазами.
- Поручик… поручик! Что же вы, уснули?
- Виноват, ваша милость?
- Я говорил о центрах влияния в Дангаре. Не напомните ли князю: сколько их, и что собою представляют?
Любому другому на месте Дитриха было бы очевидно: граф осаживает князя, показывая, что даже юнец понимает такие азбучные истины. Но Дитрих совсем растворился в княжне и не уловил подтекста.
- Амм… есть кайзер с его армией, есть патриарх с духовенством, и есть гильдия рыбаков. Три центра силы, но кайзер, конечно, главный.
- Причем тут это? – буркнул Ленц.
Фон Лурд пожурил его:
- Право, князь, вы непоследовательны. Сами просите пояснений, но сердитесь, получив их. Если пояснения вас ранят, мы с поручиком, конечно, от них воздержимся.
Седой князь очутился в роли котенка, коего натыкали мордочкой в его же отправления. Но так изящно это было проделано, что князь не нашел способа возразить. Понурившись, он процедил:
- Извините… Прошу все-таки объяснить.
- Охотно. Светская знать, среди которой баронесса ищет партию для Ольхи, довольно близка с фишмайстерами. Да и сама баронесса – пример этой близости. Но гильдия проявляет не так много рвения в деле служения империи, как хотел бы его величество. Потому предпочтителен жених из других центров влияния – например, из духовенства.
Князь нахмурился:
- Я слышал, ваши священники – выходцы из камней.
- Разумеется, ведь камни – самое любимое богом сословие.
- Я не отдам племянницу за бывшего раба!
Фон Лурд покачал головой:
- Боюсь, ваша категоричность излишня. Сеятель завещал людям кротость и смирение. Именно такие люди вызывают симпатию его величества.
Князь набычился:
- Граф, я готов уступить в чем-нибудь другом, но не в этом. Олландия вовсе не знала рабства, пока не пришли ваши войска. И теперь моя родная кровь смешается с рабской? Этому не бывать!
- Что ж, могу предложить иное решение. Поручик, какой центр силы остался? Поручик… бога ради, где вы летаете?
- Да оставьте его! Сами скажите: что мне делать?
- О, князь, делать вам следует лишь то, что хотите. Я не поучаю вас, а только делюсь знанием. И оно таково: чин наместника получит олландский дворянин, породнившийся либо с духовенством, либо с военной аристократией.
- С военной… Это что же значит? Выдать племянницу за дангарского генерала?!
- Необязательно генерала. Подойдет и офицер, если знатного рода.
Князь уперся кулаками в стол.
- Сударь, как же это возможно?! Война еще не отгремела! Ваши офицеры убивают моих соотечественников! И моя Ольха достанется кому-то из них?!
Граф пожал плечами:
- Воля ваша, князь.
- Моей волей здесь даже не пахнет. Все – как нарочно, мне назло! Да вся наша знать меня возненавидит, если Ольха ляжет с вражеским генералом!
- Никто вас не принуждает. Можете выбрать священника… или не выбирать никого.
И в этот напряженный момент к столу подошла Катрина. Она болезненно кривилась, сжимая пальцами виски.
- Что случилось, золотце?
- Ничего страшного, просто мигрень… Позволь, я поеду домой. Князь, вы простите меня?
Ленц кивнул. Граф сказал:
- Конечно, езжай. Я сразу говорил, что тебе сюда не нужно. Пошлю кучера…
- Не стоит. Ольха проводит меня и даст экипаж. Нашу карету оставь для себя.
- Спасибо, дорогая.
Граф поцеловал руку жены и отпустил ее. Катрина с Ольхой покинули салон.
Вельможи сразу вернулись к своей дискуссии, но Дитрих уже не слышал ни слова. Им полностью завладела мысль: Ольха проводит подругу на улицу, усадит в экипаж – и останется одна! Нужно встретить ее на обратном пути!
Он помнил, что в прошлый раз подруги долго шептались перед расставанием. Дитрих выждал минут семь, а потом вышел в туалет.
Направился он, конечно, не в уборную, а вниз, в холл, оттуда – на улицу. Выскочил на аллею, ведущую к воротам. Пригляделся: Ольхи не было. Еще не так сильно стемнело, аллея просматривалась вся, от дверей особняка до подъездных ворот. Ни следа княжны.
Дитрих прошел туда и сюда, оглядываясь во все стороны. Потом свернул с аллеи, прогулялся до павильона с шёнбруном. Кто знает, вдруг девушки решили напоследок взглянуть на Колодец? Но там их не было, а павильон стоял запертый на замок. Дитрих обошел пруд с лебедями и вернулся к парадному входу. Привратник у дверей следил за его маневрами. Дитрих спросил:
- Ты не видел княжну Ольху?
- Видел, господин. Она вышла проводить графиню, а потом вернулась.
- Уже вернулась?
- Да, господин.
- Как же я ее не встретил?!
- Видать, разминулись.
- И где мне ее искать? В салон она не возвращалась.
Это был, пожалуй, сомнительный вопрос. Но привратник уже привык давать ответы:
- Наверное, вон там, в гостевом крыле. В конце первого этажа ее покои.
Дитрих ринулся в гостевое крыло здания. Там было пустынно и темно. Никто, кроме Ленцев, сейчас не гостил у баронессы. Он прошел коридор почти до конца, и лишь тогда усомнился: а в праве ли он? Ведь это же личные покои княжны – то бишь, по-простому, спальня. Как он посмеет взять и постучать? Тем более, когда вокруг так темно и безлюдно!
Поручик развернулся и двинул назад. Дошел почти до холла, остановился. Положим, придет он сейчас в салон, сядет с говорунами. А через десять минут войдет Ольха, посмотрит на него с грустью – и Дитрих не простит себе, что упустил шанс. Нужно действовать. Прямо сейчас!
Он снова развернулся и прошел в конец коридора. Остановился между двух дверей и вновь ощутил нерешительность. Девушка не ответила ни на одно письмо. Разве не значит это, что она не хочет его видеть? Как можно после этого стучаться в спальню?..
Но с другой стороны, разве нынче при встрече она равнодушно смотрела на него? Вовсе нет! С гневом и стыдом, но не безразличием. Может, потому и злилась, что он так нерешителен? Ждал столько дней и пришел лишь тогда, когда она занята гостями. Может, потому она и ушла к себе в комнату – чтобы дать ему возможность увидеться наедине?.. Он услышал звук из комнаты – не то шорох, не то смех. Более не сомневаясь, что Ольха там, внутри, поручик постучал.
Звуки смолкли, упала тишина. Он постучал снова:
- Княжна, это я, Дитрих. Нам нужно объясниться.
Раздались шаги, дверь приоткрылась, в щели показалась Ольха. Торшер из комнаты светил ей в спину, а в коридоре было темно. Дитрих едва мог разглядеть ее.
- Ольха, послушайте… Я отправлял вам много писем и не получал ответа. Не знаю, почему вы гневаетесь, но хочу принести извинения.
- Сейчас не время, - с волнением выдавила она. – Пожалуйста, уходите. Поговорим в другой раз.
- Другого может не быть. Вы избегаете меня, не даете сказать и слова!
- Обещаю ответить на все письма. Но сейчас не могу говорить, оставьте меня.
- Скажите хотя бы немного! Почему злитесь? Почему избегаете? В чем я провинился?!
Вдали, в холле, послышались шаги. Кто-то направлялся сюда.
- Не сейчас, умоляю! Уйдите!..
Ольха попыталась его оттолкнуть. Дверь открылась чуть шире, выпустив больше света, и лишь теперь он заметил: княжна была одета в халат. Кровь ударила ему в голову, заглушив разум. Дитрих толкнул дверь и шагнул в комнату.
Княжна была в халате на голое тело. Ее платье, корсет, чулки и исподнее разметались по полу. Рядом валялось еще одно женское платье и вторая пара туфель. Катрина фон Эйринг сидела на кровати в одном нижнем белье, со злобой глядя на Дитриха.
- Зачем вы явились?! Прочь отсюда!
Он застыл, как громом пораженный. А из дальнего конца коридора донесся голос баронессы:
- Ольха, Дитрих, где вы? Вернитесь, вас ищут!
- Убирайтесь немедленно! – зашипела Катрина, подступая к нему.
- Что… что здесь происходит?.. – пролепетал он. Хотя какие могут быть вопросы!
- Пойдите прочь!!!
- Дитрих, Ольха, вы здесь?..
Шаги баронессы были уже совсем рядом. Еще вдох – и она заглянет в комнату. Поручик с княжной стояли столбами, неспособные ни на что. Вот уж верно: родственные души! Катрина пинком захлопнула дверь и задвинула щеколду. Дитрих так и остался внутри.
Баронесса постучала в дверь:
- Пожалуйста, выходите! Князь вас ищет.
- Мы… я не могу… - попробовала ответить Ольха, но запуталась в словах.
Катрина рванула в стороны рубашку на груди Дитриха. Пуговки отлетели, полосы от ее ногтей остались на его коже. Потом схватила свои туфли, платье, сумочку - и вышвырнула в окно. А затем послала Ольхе воздушный поцелуй и выскочила в окно сама.
Стук повторился, гораздо настойчивее. Голос из коридора принадлежал уже не баронессе, а князю.
- Отпирайте!
Ольха с Дитрихом уставились друг на друга, белые от ужаса. В его голове не было никаких идей, кроме одной: выпрыгнуть во двор и убежать с криком: «Сестра, подожди меня!»
Но и этот путь уже закрылся. Князь Ленц прорычал страшным голосом:
- Ольха, Дитрих, я знаю, что вы там. Приказываю открыть!
- Нет!.. – одними губами шепнул поручик.
С выражением затравленной жертвы Ольха протянула руку и отодвинула щеколду.
Князь ворвался в комнату, как разъяренный бык. Если б Ольха не отскочила, прижавшись к стене, он сшиб бы ее с ног. Ленц остановился в центре спальни и проутюжил взглядом их обоих: Ольху в халате на голое тело и Дитриха в разодранной рубашке. Щеки князя побагровели, глаза сузились в щелки, руки сжались в кулаки.
- Как вы только пос-смели!..
Баронесса Эльза подбежала к нему:
- Князь, пожалуйста, не волнуйтесь…
Он взмахнул рукой, не разжимая кулака. Баронесса взвизгнула.
- Эльза, не вмешивайтесь. Это мое дело. А вы двое…
Князь пошевелил челюстью. То бранное слово, которое подходило для них, он не смог вымолвить в присутствиибаронессы.
- Вы. Обманули. Мое. Доверие, - раздельно, по словам процедил князь.
Дитрих не находил ни фразы, ни мысли. Он хотел одного: исчезнуть. Перестать существовать, чтобы лишь воздух остался на его месте.
- Дядя… по-позвольте… - пролепетала Ольха, глядя в пол.
- Молчать! Ты опозорила меня!
Тем временем в комнате возник еще один человек. Граф фон Лурд вошел с бокалом в руке, облокотился на дверной косяк и принялся с интересом наблюдать сцену. Его появление сделало позор князя еще более вопиющим.
- Пистолеты! – потребовал Ленц.
Баронесса взмолилась:
- Нет, не нужно кровопролития! Можно как-нибудь уладить…
- Пистолеты! Подать немедленно! Стреляемся сейчас же. Граф, будьте секундантом.
Вот теперь у Дитриха раскрылся рот. Не слишком широко, достаточно лишь, чтоб выдавить слова:
- П-п-приношу извинения…
- Что?.. Я не приму извинений! Я буду избивать вас, пока не выйдете к барьеру!
Князь поднес к лицу Дитриха каменный кулак. Ольха разрыдалась и упала на колени.
- Дядя, умоляю вас… Он не виноват…
- Вон отсюда. Тебя не хочу слышать.
Ольха сгребла свою одежду и выбежала, заливаясь слезами. Баронесса сдавленным голосом велела дворецкому подать пистолеты. Князь отвернулся от Дитриха, более не собираясь видеть его иначе, чем поверх ствола. Сказал графу и баронессе:
- Сожалею, что вам пришлось стать свидетелями этого стыда. Не сомневайтесь, я восстановлю честь своего рода. Буду благодарен, если вы не станете множить слухи об этой омерзительной сцене.
- Конечно, князь! – Эльза прижала руки к груди. – Увиденное навсегда останется со мною. Но еще раз прошу: одумайтесь! Будьте снисходительны к юношеской влюбленности! Разве вы не были молоды?
- Я воевал с четырнадцати лет. Моими дамами были мушкет и шпага. Женщину познал в двадцать пять - после того, как обвенчался с нею. Не тратьте силы на просьбы.
- И все же, я прошу… - взмолилась баронесса, но не была услышана.
- Граф? – спросил князь.
- Что – граф? – уточнил фон Лурд, поигрывая бокалом.
- Окажите мне честь быть секундантом.
- Да, почему бы и нет.
- Дайте обещание не распространяться о моем позоре.
Товарищ министра промочил горло валисьяном, издал одобрительный вздох, а затем ответил:
- Увы, не могу.
Князь опешил:
- Виноват?..
- Видите ли, сударь, я вернусь домой, и моя ненаглядная спросит, как окончился вечер. Мне придется сказать, что вы застрелили ее любимого брата, с коим она играла в домашнем театре. Очевидно, Катрина расплачется и спросит, отчего я вам не помешал. Мне придется сказать, что вы имели веские причины для дуэли. Тогда она спросит: какие?
Робкая надежда проклюнулась в душе Дитриха. Князь Ленц придавил ее кованым сапогом:
- Катрина здесь не имеет никакого права слова. Учитывать ее мнение я не намерен.
- Отчего же?
- Она выступила сводней. Ясно, как день: это Катрина подложила Ольху под своего братца.
Фон Лурд прищурился.
- Осторожнее, князь. Вы говорите о моей супруге.
- А разве я не прав?!
- Повторяю: осторожнее…
Граф поболтал валисьян в бокале и поглядел, как маслянистая жидкость стекает по стеклу. Черт знает почему, но этот жествышел грозным.
- Так или иначе, я получу сатисфакцию, - отчеканил князь.
- Ваше право, - кивнул граф. – Но если желаете совета…
- Не желаю!
- …то вы готовитесь убить человека, которого не стоит убивать. Дитрих – всего лишь поручик, но фон Эйринги – древний и могучий род. Они терпеть не могут, когда убивают их отпрысков. А если, к тому же, убийца – иностранец, и повод для дуэли крайне сомнителен…
Князь поперхнулся:
- Сомнителен?! Вы в своем уме?!
- Простите, но Ольха – не дангарская орлица. Да и не княжна, а лишь племянница. И Дитрих взял ее не силой, а по обоюдному согласию. Многие знатные люди, в том числе при дворе, сочтут, что Дитрих не обесчестил Ольху, а оказал ей милость. Неужели вы убьете его за это?
Вошел дворецкий с двумя пистолетами в ящичке из красного дерева. Владислав Ленц с жадностью глянул на них.
- Я обязан! Задета моя честь.
- Князь, выражусь предельно ясно. Если застрелите поручика фон Эйринга по столь ничтожному поводу, получите сильнейших недругов при дворе. Даже я не смогу убедить кайзера сделать вас наместником.
Ленц поиграл желваками.
- Я не стерплю такого пятна на чести рода.
Товарищ министра прошелся по комнате, выглянул в открытое окно, за которым давно простыл след его жены. Оперся на подоконник, сделал глоток из бокала и сказал:
- Князь, я могу предложить решение вашей проблемы. Собственно говоря, сразу двух проблем. При подобных коллизиях честь девицы можно спасти не только дуэлью, а и другим способом. С позволения сказать, гораздо более приятным.
- Маэстро, верно ли я понял: вы хотите увидеть Лиесса ван Хальма?
- Именно так.
- Вам придется заплатить за посещение. Двадцать эскудо, маэстро.
- Почему?
- Такая цена установлена. Все ее платят. Много людей приходит увидеть ван Хальма, и никто не спорит.
- А что произойдет, если я не заплачу?
- Тогда я не пущу вас к Лиессу ван Хальму.
Санитар носил белый халат без рукавов, оголявший крепкие волосатые плечи – усладу для глаз незрелых девиц. Мужественные ручищи санитар скрестил на груди, подчеркнув свою готовность не пустить никого и никуда.
- На каком основании? - осведомился Альваро да Силва. - Я свободный человек слова и хочу поговорить с другим свободным человеком слова.
- Ван Хальм – наш пациент.
- Но не раб. Он может говорить с кем угодно, в частности – со мной.
Санитар нахмурил брови:
- А если он не хочет с вами говорить?
- Я уйду сразу же, как он сам мне об этом скажет.
- Он безумец! Он не может внятно сказать, чего хочет!
- Это не отменяет право слова. Человек имеет право говорить невнятно. Другой человек не может ему это запретить.
От растерянности санитар потеребил волосы на своем плече.
- Послушайте, маэстро, вы же не какой-нибудь особенный. Всякий может сказать то, что вы сказали.
- Верно.
- Но тогда всякий сможет прийти и повидать ван Хальма.
- Любой свободный каталиец. Да.
- Бесплатно!
- Увы.
Санитар лишился остатков уверенности. Казалось, он разбит и готов сдаться, как тут пришла нежданная подмога. Золотое Перо протянула банкноту:
- Сеньор, вот ваши двадцать эскудо.
Служитель клиники воззрился на нее:
- За что?..
- Как вы и сказали – за визит к Лиессу ван Хальму.
- Но ваш мужчина доказал, что платы не требуется!
- Вы ошиблись: маэстро – мой наставник, а не мужчина. И нам совершенно не жалко заплатить!
Ее взгляд не поднимался выше могучих рук санитара.
- Меня зовут Мигель, - сказал тот.
- А я Беатрис. Приятно познакомиться!
Мигель аккуратно вынул банкноту из пальчиков студентки. Подлинно сильный мужчина должен быть способен на нежность.
Среди цветущих садов эсферы Медицины сухими соломенными пугалами торчат лечебницы для душевнобольных. На то есть очевидная причина. Да, всякая добровольная сделка законна в Каталии, но обычно каталийцы соглашаются платить лишь за результат. Вот им-то – ощутимым результатом – врачеватели душ не балуют своих клиентов. Пребывание в клинике обычно не прибавляет рассудка пациентам, а потому и сами пациенты, и их родичи не особенно щедры по части оплаты.
Стоя у края финансовой пропасти, сотрудники лечебниц вынуждены изобретать новые способы заработка. В пути от холла до палаты философа Мигель занялся рекламой всего спектра здешних услуг. По какой-то причине он обращался только к Беатрис.
- Сеньорита, хотите увидеть пироманов? В особой комнате мы разрешаем им поджигать все, что угодно. Сильное зрелище! Можно посмотреть через огнеупорное стекло. Всего пять эскудо.
- Мы же идем к ван Хальму…
- Это да. Но, может, потом вы свободны? У нас много интересных зрелищ. Любите петушиные бои? Пациент Маркес считает себя петухом. Мы выпускаем против него настоящую птицу. Вы не поверите: Маркес часто проигрывает! Ставьте против него, не ошибетесь. Другие не знают и ставят на Маркеса. А я вам по секрету говорю.
Беатрис вздохнула:
- Я должна писать книгу. Сеньор, я посвятила себя искусству…
- Тогда вам понравится Кончита из десятой палаты! У нее знаете, какой диагноз?..
Мигель шепнул на ухо. Беатрис порозовела.
- Но ей всего этого нельзя, чего ей сильно хочется. Зато можно рисовать: терапия искусством. Кончита уже много нарисовала, сильная галерея набралась. Знаете, какие там сюжеты?..
Он зашептал Беатрис на ухо, она захихикала. Альваро вмешался:
- Сеньор, когда мы доберемся до палаты ван Хальма? Сколько еще месяцев займет экспедиция?
- Да-да, уже близко… Сеньорита, знаете: у нас есть занятия по уверенности в себе. Не для душевнобольных, а для здоровых. Если у девушки все хорошо, как у вас, и нужно только раскрыть свою женственность.
Беатрис оживилась:
- Вы проводите занятия?
- Эх, я же не доктор… Дон Монтего ведет уверенность. А я – только массаж.
- В клинике душевнобольных?!
- Массаж сильно полезен для нервов. Особенно – массаж ног.
- Как любопытно!.. Знаете, Мигель, творчество очень расшатывает нервы. Сколько стоят ваши услуги?
- О, древние! Мы когда-нибудь прийдем или нет?!
Да, свершилось. Они оказались у нужной двери. Мигель отодвинул засов, и Альваро с нетерпением вошел в палату.
Шутливый настрой исчез с первого же вдоха. Здесь пахло отчаяньем и смертной тоскою. Казалось, воздух наполнен пеплом.
Стены комнаты покрывала мягкая обивка. Кое-где она была прорвана, вывалив наружу куски войлока. Оконная решетка резала небо на квадраты. На кровати под окном сидел совершенно седой человек.
Его лицо, перепаханное сетью морщин, пугало болезненной худобою. Кожа так плотно обтягивала кости челюстей, что можно было разглядеть очертания зубов. Но тело человека находилось в уродливом противоречии с лицом: полный живот переваливался за пояс, бока и бедра круглились от жира. Казалось, голову мумии пришили к телу толстяка.
Глаза человека постоянно метались между двух объектов. Взгляд фиксировался лишь на пару секунд и перескакивал на другую цель, потом – обратно. Одним объектом была черная стенная панель, испачканная мелом. Вторым – стол с рисовыми лепешками. Человек непрерывно жевал.
Альваро и Беатрис надолго застыли, пораженные зрелищем. Челюсти Лиесса ван Хальма работали с тупым коровьим постоянством. Едва во рту пустело, больной отщипывал новый кусок от лепешки. И даже при этом он регулярно поглядывал на стол – проверял, не исчез ли запас еды.
- Он же лопнет!.. - с ужасом сказала Беатрис.
- Может случиться, - признал Мигель. - Но мы даем самые дешевые лепешки. Туда добавляют траву, их сложно жевать. Это его сильно задерживает.
- Что будет, если унести еду?
- Пробовали. Тогда жрет мел и войлок из обивки. Если он не спит – что-нибудь жует.
Чмокнув губами, бывший философ проглотил очередной кусок и бросил в рот новый.
- Лиесс ван Хальм… - обратился Альваро.
Ответа не было.
Беатрис попробовала – с тем же результатом.
- Мы пришли поговорить. Хотим задать несколько вопросов о ваших видениях.
Философ жевал. Взгляд метался от стола к панели и назад, минуя гостей.
- Пожалуйста, ответьте нам! Мы пишем книгу о героях Соланты!
Все равно, что обращаться к столбу.
- Он что-нибудь говорит? - спросила Беатрис.
- Редко. Только себе самому. На остальных ему плевать.
Альваро подошел к черной панели. Она тоже была мягкой, как и вся обивка стен, но за счет своего цвета служила подобием школьной доски. На полу под нею лежали несколько кусков мела. А саму панель покрывали нелепые каракули: крючки, загогулины, птички, змейки.
- Он так пишет, - сказал Мигель. - Он же мерганец.
Альваро покачал головой:
- Это не мерганский. Это безумие…
Нагнулся, поднял мел и тряпку. Возле койки больного стоял деревянный кувшин с водой. Смочив тряпку, да Силва вытер каракули с доски.
Философ дернулся. Вскочил, подбежал к Альваро, выхватил мел из руки. И начал писать.
Ряд символов возник на панели: треугольник со шляпкой, палочка с крючком, зачеркнутый круг… Ван Хальм уставился на них так, будто увидел впервые. Склонил голову, попробовал прочесть. От натуги даже перестал жевать.
- Он не понимает того, что написал?..
Философ начал с новой строки. Мелок заметался с бешеной скоростью, выплевывая каракули на стену. Ван Хальм оттолкнул Альваро, чтоб дотянуться до края панели и окончить “предложение”. Потом отошел на шаг и перечитал всю строку.
Между “словами” не имелось пробелов. Символы плясали вверх и вниз, отличаясь по размеру. Одинаковый символ мог повториться три, четыре раза подряд. Это не было ни шифровкой, ни иностранным языком. Это вовсе не содержало смысла.
Ван Хальм смотрел целую минуту. Морщины углубились, лицо исказила гримаса страдания. Потом он отшвырнул мелок и стал лупить кулаком по стене, размазывая символы в белые пятна. Он пытался выразить что-то – но не мог написать не то что оконченную мысль, а даже одно слово, даже букву. Болезнь убила в нем способность писать.
Альваро да Силва покрылся холодным потом.
- Кажется, я увидел бездну…
Мигель посоветовал:
- Попробуйте сами написать что-то. Иногда он реагирует.
Со слезами на глазах ван Хальм бросил мелок и вернулся к столу. Сел на пол, закинул в рот кусок лепешки… Альваро вывел на доске большими печатными буквами: “СЕЛЕЗИЯ”.
Единственной реакцией был всхлип. Философ плакал от зависти. Остатков рассудка хватило для понимания: Альваро способен писать, он – нет.
Да Силва вычертил другое слово: “КОЛОДЕЦ”. Философ просто отвел глаза.
Беатрис сказала:
- Мерганский язык похож на дангарский. У них есть особое слово!
Она сама взяла мел и написала: “ШЁНБРУН”.
Ван Хальм поднялся, подошел ближе. Кончиком пальца провел по очертанию букв. Послюнявил палец и провел опять. Слово отозвалось в нем не смыслом, но эмоцией: любопытством.
- Ой-ой!..
Беатрис вкрикнула, глядя на левую руку философа. Его предплечье покрывали жуткие шрамы – как будто куски плоти оторвали от руки. По краям зарубцевавшихся дыр остались следы зубов.
- Он изгрыз себя?
- Ага. Еще до нас. Его таким привезли.
В голове Альваро всплыло воспоминание: “Началось с да Виры, а кончилось этим...” Альваро написал на панели: “ДОН КАРЛОС ЭЛЬ НИНЬЯ”.
Философ проявил легкий интерес: понюхал слова. Имя знакомо, но и только.
- Вы видели его в Колодце?
На устный вопрос, конечно, ответа не последовало. Альваро написал: “ВЫ ВИДЕЛИ В ШЕНБРУНЕ ГЕРОЕВ СОЛАНТЫ?” Реакция – только на слово “шенбрун”. Больной не мог усвоить смысл предложения. Но сам вид некоторых слов вызывал у него какое-то чувство.
Альваро написал в столбик:
ДОКТОР ХУАНЕС
ДОН МАДУРО
ГЕНЕРАЛ ДЕЗЕРЕЙ
ФАТИМА-АЛЛЕН
Каждое слово философ ощупал и обнюхал. Фамилию “Хуанес” - дольше остальных. Для сравнения Альваро написал свое имя. Больной просто отвернулся.
- Он не знает вас, но знает их! - сказала Беатрис. - Он действительно видел их в Колодце!
- Увы. Он помнит начертание их имен – вот все, что мы можем утверждать.
- Сейчас проверим!
Беатрис нарисовала колодец и человечка над ним. Провела стрелки от имен героев прямо внутрь колодца. Пририсовала человечку большие глаза, глядящие вниз.
Ван Хальм сел на пол и вернулся к лепешкам. Картинки его не трогали. Он был человеком текста, в его голове образы отражались словами.
Тогда Беатрис разыграла пантомиму. Картинно подошла к кувшину с водой, заглянула, протерла глаза, ахнула от удивления. Ткнула в имена на доске, указала внутрь кувшина – вот они, там, внизу!
Философ не отвлекся от питания. А вот Мигель с интересом наблюдал за гибкой фигуркой студентки.
- Сеньорита, не пора ли идти? Давайте лучше на петушиные бои, а потом – на массаж. Здесь-то ловить нечего. Не улыбнулась Элига.
При последнем слове челюсти ван Хальма замерли. Альваро заметил это и повторил:
- Элига. Двуликая мирна.
Философ повернулся к нему.
Альваро поднял мелок и начертал: “ЭЛИГА. НЕУДАЧА”.
Ван Хальм приблизился к панели, дотронулся до слов… И вскрикнул, отскочил, бросился в дальний угол. Споткнулся о столик, лепешки разлетелись по полу. Он сгреб их в охапку, отполз на четвереньках, вжался в стену…
- Вы боитесь ее? - спросил Альваро, хотя ответ был очевиден.
Он сжалился и стер страшное слово. Ван Хальм продолжал с ужасом глядеть туда, где только что белело имя мирны.
И тут новая идея появилась у да Силвы.
- Вы знаете пятерых солантийских героев. А шестого?
“РОДРИГО ДА ВИРА” - написал он на доске.
Философ не рискнул подойти - слишком напугала его Элига. Но смотрел очень внимательно, не отводя глаз, и пихал в рот лепешку за лепешкой.
- Вы знаете это имя, - заключил писатель. - Благодарю, Мигель. Теперь можем идти.
В коридоре Мигель сказал:
- С ним вышла сильно жуткая история. Другим рассказываю по два эскудо, а вам, сеньорита, за так. Он жил в Селезии, около станции Трес Молинос, в старом поместье. Людей не сильно любил: держал только пару слуг, и в город ездил редко. Сидел дома, думал про всякие ужасы и записывал, что надумал. Кто-то ему платил за это. Есть любители читать такое. Читают-читают, а потом у нас оказываются…
- Очень любопытно! Что же было дальше?
- Ну вот, он решил стать совсем одиночкой и прогнал слуг. Остался жить так. Прошел месяц, второй… И вот, приехал к нему в гости один дон. Зашел, увидел, что случилось, сильно испугался и послал за доктором. Приехал доктор. Заходит в спальню ван Хальма и видит такое: все там обгрызано – шторы, простыни, книги. Рука у ван Хальма обглодана, а в локте перевязана шнуром, чтобы не помереть. И все вокруг – в пятнах крови.
- Какой кошмар!
- Это еше не кошмар, сеньорита. Вот что ужас: дверь в комнату была не заперта! Я дежурил, когда доктор Хуанес его привез. Слышал весь рассказ своими ушами! Доктор просто дернул дверь – она и открылась. Он вошел, увидел всю эту жуть, опешил сильно. А философ увидел открытую дверь, завопил, как сумасшедший, и побежал прочь. Доктора сшиб с ног, выскочил на лестницу, погнал куда-то вниз. А с доктором был еще шофер. Вот он побежал за ван Хальмом и догнал аж в погребе. Там хранились всякие сыры, окорока, овощи. И ван Хальм – подумайте только! - начал все это запихивать в себя. Сидел и жрал, как свинья, не оттащить. Его и сюда привезли в обнимку с окороком и головой сыра.
- Он же долго голодал…
- А почему голодал? Вот в чем загадка, сеньорита! Сидел в открытой комнате, в любую минуту мог выйти! И знал, где лежат харчи – в его же погребе, спустись да возьми! Но нет, он свою руку сожрал, но в погреб не ходил, пока не приехал доктор.
Альваро и Беатрис лишились дара речи.
Мигель добавил, чтобы развить успех:
- Вот это история, да? Спорю: вы никогда такого не слыхали! Придумайте хоть одну причину, чтоб человек помирал от голода, а в погреб за едой не пошел!
- Безумие, - выдавил Беатрис.
- Э, нет. Он безумец, но поесть любит. Видали, как жрет! Он бы часа не высидел вдали от харчей. Но, судя по состоянию, пробыл в той комнате целый месяц.
- Может, ему связали ноги? - предположил Альваро. - Просто не мог дойти до погреба.
- Там недалеко. Дополз бы на руках.
- Может, у него и руки были связаны? Доктор вам этого не сказал, чтобы выставить ван Хальма безумцем.
- Неправда, маэстро. Мы же обрабатывали раны и осмотрели его руки. Не было на них следов от веревок, и быть не могло. Сами подумайте: он от своей руки отгрыз кусок мяса! Не легче ли было перекусить веревку?
При всей своей фантазии, новых объяснений Альваро не нашел. А в памяти сидела картина: имя “ЭЛИГА” белеет на доске, больной в ужасе корчится под стенкой. И вместо одной загадки становилось две.
Элига может прикончить тебя случайной пулей или врачебной ошибкой; может разорить тебя, подложив пару девяток в прикуп; может разбить тебе сердце, столкнув твою любимую с красавчиком-торреадором… Но двуликая мирна не умеет морить голодом. Нет такого средства в ее арсенале.
Значит, ван Хальм боится Элиги по одной причине, а умирал от голода – по другой. И обе причины – кромешная тайна.
- Ясно одно: он знал Родриго да Виру, - сказал писатель.
- Вернее, знал его имя, - поправила Беатрис.
На улице уже смеркалось. Осознав, который час, Альваро заторопился:
- Прошу, отвезите меня скорее домой. А потом – к Мостовому бастиону.
- Зачем?.. Неужели опять ваша странная дама?!
- К слову “незнакомка” подходит эпитет “прекрасная”, а не “странная”.
- О, Древние! Когда же вы думаете писать книгу?
Альваро показал раненую руку:
- Я не могу писать. Зато могу искать вдохновение! Доставьте же меня к его источнику.
* * *
Их встреча в книжной лавке была рекогносцировкой, разведкой без боя. В анатомическом театре незнакомка перешла в атаку. Эпатировать Альваро, выбить из колеи, повергнуть в смятение - чтобы затем, проявив милость, принять капитуляцию. Таков был план, и он почти удался. Однако случай помог писателю: внезапно проснувшийся интерес пересилил страх перед мертвецом. Альваро выиграл поединок и обезоружил незнакомку. Не приходилось сомневаться: при новой встрече она попробует взять реванш.
На сей раз Альваро сам выбрал поле боя:
- Улица Северный Вал, десять вечера, у Мостового бастиона. Наденьте платье, которое не жалко испачкать.
Дама отнеслась к его словам предельно серьезно: пришла в без пяти десять, закутанная в серый плащ с капюшоном, словно разбойница эсферы Тени. Вместо приветствия сказала шепотом заговорщика:
- Сеньор, что бы ни случилось – я готова.
- Не стройте иллюзий, к этому нельзя подготовиться. Следуйте за мной.
Мостовой бастион когда-то защищал северный подъезд к королевскому дворцу Валентийской династии. Много лет прошло с того дня, как династия канула в бездну. Во дворце разместился музей и несколько ресторанов, защитные стены снесли, а башни остались памятниками архитектуры. Мостовой бастион - самое мрачное из уцелевших сооружений - оккупировала выставка орудий пыток. Вход украшали дыба и “железная дева”; кости двух рук, вмурованных в стену, жалобно тянулись к посетителям. Ускользнув от их хватки, Альваро повел спутницу в обход бастиона. Пришлось пересечь цветник, перейти по доске канаву, оставшуюся от крепостного рва, и пробраться сквозь кусты. Пара очутилась у тыльной стены бастиона. В ней имелась ниша, а в нише – проход, забранный ржавой решеткой. Казалось, она вмурована намертво, но Альваро взялся за один из прутьев ближе к его концу, дернул вверх – и решетка вышла из секретного замка. Осталось толкнуть ее, чтобы открыть путь под землю.
Альваро зажег переносной фонарь и проинструктировал даму:
- Когда спустимся, идите строго по моим следам. Ни в коем случае не оглядывайтесь, даже если услышите странные звуки. Постарайтесь хранить молчание. Захочется вскрикнуть – кричите шепотом. И главное: не бойтесь, там совершенно безопасно.
Он двинулся вниз по узким ступеням, незнакомка отважно последовала за ним. Под землей было холодно, темно и сыро. Кирпичные стены кое-где раскрошились, угрожая обвалом, а кое-где густо заросли мхом. Из потолка на равных промежутках торчали ржавые крючья. С одного свисал обрывок цепи, на другом вниз головой дремал нетопырь. От света фонаря он рванулся с места, облетел голову Альваро, хлопнул крылом по капюшону дамы и умчался во тьму.
- Хочу покричать.
- Только не оглядывайтесь!
Подземный ход уперся в тупик: деревянную стену с рисунком пера и стрелы.
- Здесь нужно сказать пароль… - Альваро прочистил горло: - Ивака даварда!
С этими словами он толкнул стену, и та открылась, словно дверь. На пол посыпалась древесная щепа и пара гвоздей. Истинным ключом являлся не столько пароль, сколько ломик. Альваро применил его час назад, после чего спрятал в кустах.
- За мной, сеньора. Мы почти у цели.
Они оказались в темном помещении, луч фонаря выхватил ряд замшелых бочек. Альваро постучал по одной из них, сказал сквозь крышку: “Спи спокойно”, - и двинулся дальше. В конце помещения имелась низкая дубовая дверь.
- Готовы, сеньора? - спросил он и, не дожидаясь ответа, открыл проход.
Последние представители Валентийской династии догадывались о том светлом будущем, что их ждало. Разными способами они готовились к наступлению счастья. Укрепили дворец многопушечными бастионами, в тайной бухте разместили суда, пригодные для бегства, задобрили муарийского султана, отдав ему самую прелестную из инфант… А также, разумеется, прорыли тайный ход из дворца. Он начинался в месте, трепетном любимом многими королями Лаэртара: винном погребе.
Миновали века, и в этом самом погребе разместился дорогой ресторан. Однажды писатель Альваро да Силва пришел туда и обратился к хозяину:
- Сеньор, я продумываю жуткую сцену: юную девушку пытают в темнице замка, а тело ее подруги запихивают в бочку. Не найдется ли у вас мрачного, чудовищного, пропахшего смертью подземелья, где я мог бы выпить вина и описать страдания девицы?
Хозяин воскликнул:
- Конечно, маэстро! Мое подземелье – именно то, что вам нужно!
И открыл перед писателем дверь в королевский дегустационный погреб. Его размерам и убранству позавидовали бы многие церкви. Мягкий свет ламп играл на вазах и рыцарских доспехах. Дивные фрески со сценами охоты и танцев покрывали стены. У столов стояли не дубовые скамьи, а кресла с бархатными сиденьями, словно в театральных ложах. В стенных нишах благородно поблескивали бутылки изысканных вин.
Словом, погреб не имел ровно ничего общего со сценой пыток.
- Идеально! - воскликнул Альваро и уселся за стол.
Позднее хозяин ресторана показал писателю тайный ход:
- Глядите: здесь еще такое есть! Не пригодится ли для сюжета – например, выносить трупы? Мы применяем его для эвакуации утомленных отдыхом сеньоров…
А теперь по этому самому ходу Альваро привел сюда незнакомку. Ресторан уже закрылся, зал был темен и пуст. Альваро зажег пару настенных газовых ламп. Валентийская роскошь озарилась светом. Незнакомка только и выронила:
- Ах!..
- Желаете выбрать вино на этот вечер? - Альваро указал на стеллаж с самыми редкими марками.
- С удовольствием! Только, одну минуту…
Незнакомка сняла плащ. Да Силве перехватило дыхание. Роскошное вечернее платье цвета темной крови оставляло открытыми руки и плечи. Ее руки – экзотически смуглые, изящные и уверенные, томные и властные – приковали его взгляд. На них не было знаков эсферы и семьи, только ювелирные браслеты – змейки из чистого золота, кажущиеся грубыми на тонких запястьях.
- Вы великолепны, - выдохнул Альваро. Достойный ответ на ее “Ах!”
Она дала еще немного полюбоваться собою.
- А я-то готовилась к вашей мести, маэстро. Оделась для свидания на кладбище или среди пыточных орудий…
Он усадил ее за стол, не преминув обнять за голые плечи. Шепнул на ухо комплимент, ощутил знакомый запах ее волос… Не без труда оторвавшись от нее, принес на выбор несколько бутылок вина. Бокалы и тарелка с сыром уже стояли на столе.
- Маэстро, - проворковала незнакомка, - я так разочарована вами.
- Для моей мести еще придет время, - пообещал Альваро и самым роковым образом пошевелил бровью.
Она выбрала вино небрежным взмахом руки, не отрываясь от наблюдений за маэстро. Он наполнил бокалы и поднял тост:
- За умных мужчин и бесстрашных женщин.
Дама взглянула на его руку в перчатке.
- Позвольте побеспокоиться о вас. Рана сильно болит?
- Пустяки, всего лишь царапина.
- Едва ли. В первую встречу вы не носили перчатку, но во вторую и третью стали прятать кисть. Все, что возможно, теперь делаете левой рукой, хотя вы правша. Очевидно, движения причиняют боль. Надевать перчатку тоже должно быть болезненно, но вы делаете это, чтобы скрыть от меня рану. Следовательно, она – серьезна.
- Проницательность украшает женщин, а шрамы – мужчин.
- Маэстро, я не лезу в чужое дело. Хотела сказать одно: знаю отличного хирурга, мастера по огнестрельным ранениям. Как только пожелаете, я направлю вас к нему.
Она посмотрела с такою искренней заботой, что сердце Альваро растаяло.
- Мало экзотической красы - еще и острый ум, и доброта! Сеньора, вы решили присвоить все возможные достоинства? Смилуйтесь над другими женщинами, оставьте им что-нибудь.
- Зачем?.. - Дама потянулась к сумочке: - Позволите, я закурю?
Не дожидаясь позволения, раскурила длинную муарийскую трубку. Потянулся аромат табачного дыма – вкрадчивый и будоражащий. Чувственные губы касались мундштука, тонкие пальцы поглаживали трубку из слоновой кости. Каждый жест незнакомки содержал обещание. Воздух наполнился затаенной страстью, стал тягучим и сладким, как горячий шоколад…
Дама выдохнула облачко дыма и сказала:
- Давеча маэстро хотел обсудить политику…
- Ах, сеньора, все изменилось с тех пор! Я лучше обсудил бы бездонные глубины ваших глаз и трепетную чуткость ваших рук.
- А как же прелесть интеллектуальной беседы? Наслаждение игрой ума? Вы променяете все это на банальную… - она коснулась его губ кончиком пальца, - ...похоть?
Альваро попытался поцеловать пальчик, но дама вовремя убрала руку.
- Никакая похоть, тем более банальная, не встанет между нами!
Он потянулся к ее ладони, дама вновь увернулась.
- Маэстро, мое сердце завоюет лишь тот, кто научится меня слушать.
Альваро знал, что правда за нею. Если сразу перейти к поцелуям, свидание лишится самой красивой своей части – словесного танца. Он и сам хотел поговорить с незнакомкой… ну, изначально хотел, до того, как увидел…
- Расскажите о ваших делах, сеньора. Приложу все усилия, чтобы слушать ушами, а не глазами.
Ничуть не спеша помочь ему в этом начинании, она пососала мундштук и заговорила, понемногу выдыхая дым:
- Вы угадали: мое дело – Высокий Стол. Мне нужно вычислить, кто станет новым супремо.
- Сложная задача… - сказал Альваро, силясь отлепить взгляд от ее губ.
- Потому я и занялась ею… Вы преподаете литературу, не так ли? Значит, любите конфликты. Сюжет умирает там, где кончается конфликт.
Он оживился:
- Вы правы, сеньора.
- Тогда вам понравится мой рассказ. Высокий Стол разрывает на части не один конфликт, а два сразу.
Она опустила кончик пальца в бокал красного вина и провела по столу две перпендикулярных линии, словно оси координат.
- Вертикальная ось зовется “Война или мир”. Целых четырнадцать лет, со времен Солантийской экспедиции, мы ни разу толком не воевали. Четырнадцать лет – это очень много! Особенно когда военный бюджет тает с каждым годом… Две эсферы устали от мира и жаждут понюхать пороха, а также – подзаработать. Угадайте их.
- Вояки и пиррраты, - Альваро порычал в знак симпатии к последним.
- Здесь находится партия войны, - незнакомка указала на нижний конец оси. - Кроме генералов и теней, ее поддерживают еще несколько алленов: из эсфер Медицины, Обслуги, Транспорта. Как вы думаете, почему?
- Ну-уу… паровозы?
- Войны хотят все, кто недоволен нынешним своим положением. Война может изменить статус кво. Перейдем к партии мира – вооот сюда…
Блестящим ноготком она провела вдоль вертикальной оси снизу вверх. Дама, похоже, добивалась от Альваро невозможного. Ведь всем известно: кровь мужчины может приливать либо к мозгу, либо к другому органу – но не к обоим сразу! Да Силва сосредоточился и сказал лучшее, что смог придумать о войне и мире:
- Генерал Дезерей говорит: дангарцы очень опасны…
- Ах, прошу! Он говорит это чаще, чем мы с вами эпатируем друг друга. Генералы просто выдают желаемое за действительное: о, сколько власти они бы обрели, будь Дангар истинно опасен!
В душе Альваро проснулся интерес: не только к самой даме, а и к смыслу ее слов. Генерал говорил одно, она – другое. Любопытно…
Незнакомка продолжила, промочив горло вином:
- Партия мира складывается по обратному принципу. Все, кто сейчас процветает, не хотят резких перемен. Это: торговцы, ученые, металлурги, владельцы шахт. Их проблема – отсутствие харизмы. В партии войны есть несколько сильных лидеров, аллены мира не могут этим похвастать. Зато – их больше.
Альваро передвинул ее пальчик на горизонтальную ось:
- Здесь у нас – Три Быка и паразиты?
- Я предпочитаю говорить: левые и правые. Слева – Три Быка. Они были бы сильны, если б не внутренняя проблема: обреро бунтуют против крупных фабрикантов.
Он усмехнулся:
- Вот об этом я знаю даже больше, чем хотел бы. Увольнения из-за паровых машин, завод “Эсперанца”, Мор против дона Мадуро…
- Вы хорошо проинформированы. Дружите с реформистами?
- Кажется, уже нет.
- А жаль, я бы пообщалась с ними…
- Зачем?
- Как думаете, маэстро: аллены из других эсфер симпатизируют фабрикантам или рабочим?
Не в силах толком поразмыслить, он ответил словами Фернана: мол, одни жирные кровопийцы поддерживают других, и все богачи вместе наживаются на простых обреро.
Дама улыбнулась:
- Дружба с левыми еще живет в вашем сердце.
Вот теперь он осознал: пора перекачать кровь к нужному органу.
- В чем я неправ?
- Слово “монополия” о чем-то говорит вам? Семеро крупных фабрикантов – дон Мадуро в их числе – контролируют все производство оружия и паровых машин. Они сговорились между собой и устанавливают цены. У других эсфер не остается выбора: желаешь паровую машину - покупай по их цене. Мор и ее компаньоны создали конкуренцию, что сразу принесло плоды. Двигатели “Эсперанца” лучше и дешевле, чем “Итурбе-клементо”.
- Значит, другим эсферам выгодно поддержать Мор?..
- Да, но вот парадокс: недавно эсфера Права выступила в пользу фабрикантов. Вы же слышали о споре по поводу кредитов?
- Змеи Фатимы-аллен искусали банкиров и рабочих… Слыхал, сеньора, и не раз.
- Как вы считаете, зачем это сделано?
Он задумался.
- Фатима метит в супремо, не так ли? Ей нужна поддержка фабрикантов?
Незнакомка провела пальцем к правому концу оси.
- И теперь самое время обсудить тех, кого ваши милые друзья зовут “паразитами”: эсферы Права, Знаний и Искусства. Бесполезные существа только и делают, что пожирают плоды чужих трудов, и все им – мало!
Она жадно положила в рот сразу два кусочка сыра. Альваро ответил:
- Вот здесь я не согласен с друзьями. Чем меньше человек думает о практической пользе – тем более прекрасные вещи создает. Культура и наука – а значит, и вся цивилизация – существует благодаря тем, кто бросил плуг и стал “паразитом”.
- Однако этих людей мало.
- Конечно! Талант – всегда исключение. Нужно просеять массу песка, чтобы найти крупицы золота. Цена этих крупиц с лихвой окупает всю сложность процесса.
- Ваша правда. Но малочисленность слуг Иоланты и Алессины составляет проблему: при прямом столкновении, масса рабочих из Трех Быков легко навяжет им свою волю.
- Мудрое устройство Каталии защищает нас от этого. По три аллена от каждой эсферы, неважно сколько в эсфере людей.
Альваро обратил внимание: в глазах незнакомки зажглись огоньки.
- И тут, маэстро, впору подумать о том, зачем на самом деле происходят стычки на фабриках. Выборы супремо грядут через полгода. Зачем дону Мадуро именно сейчас увольнять столько рабочих? Неужели нельзя было повременить?.. И почему он упорно отказывается их выслушать? Требования обреро - не так уж глупы. Доны могли бы вступить в переговоры и немного потянуть время, а уж после выборов подавить бунты.
Альваро понял, к чему она клонит.
- Фабрикантам выгоден кризис! Рабочих – много, к ним прибавятся еще слуги и крестьяне. Всю Лаэрту начнет лихорадить. Высокий Стол захочет погасить этот пожар – и обратится к тем самым фабрикантам! Кто еще может уладить проблему с обреро, если не они? Дон Мадуро и ему подобные получат влияние на Высокий Стол – как раз перед выборами!
- Вот! Я тоже уверена, что это – игра. Эсфера Производства представлена тремя алленами, как и прочие эсферы. Но если устроить подходящий кризис, влияние этих трех возрастет.
Альваро ткнул в правый конец оси:
- Что же противопоставят этому слуги Иоланты?
- А как вы считаете?
Он перебрал в уме все сказанное.
- Вот что забавно, сеньора: для победы на выборах супремо каждой партии нужно нечто парадоксальное. Генералы и доны Тени хотят власти, чтобы затеять войну; но власть они не получат, пока война не начнется. Круг замкнут – для победы его нужно разорвать. Партия мира хочет, чтобы все осталось, как было. У них есть сила и деньги, нужно найти харизматичного лидера – и победа в кармане. Но харизматики никогда не защищают статус-кво! Наконец, Трех Быков терзает внутренний конфликт, но он же придает им веса! Единственное, чего я не знаю: что за парадокс у правых? Какой подвиг нужен Фатиме-аллен, чтобы занять кресло супремо?
Незнакомка помедлила.
- Она должна совершить невозможное: сохранить свою тайну.
Альваро хмыкнул:
- Боюсь, это будет просто. Даже мирны не знают тайн Фатимы-аллен.
Дама посмотрела ему в глаза:
- Отчего вас пугает ее победа? Чем Фатима плоха для вас?
Альваро допил третий бокал и понял, что насытился политикой. Пора плавно повернуть беседу в иное русло.
- Еще недавно, сеньора, я сказал бы, что Фатима-аллен – холодная змея, лишенная чувств. Но буквально на днях я получил доказательство обратного: оказалось, она способна любить.
- Неужели?
- Представьте себе! Надежные источники сообщили, что Фатима-аллен влюбилась в отважного искателя приключений с душою корсара.
- А не закралась ли ошибка?
- О, отнюдь! Фатима зажглась самой пылкой и подлинной страстью.
- Невероятно! Я такого не ожидала… А этот дерзкий сеньор ответил на ее чувства?
Вообще-то, Альваро понятия не имел, любил ли Фатиму да Вира. Но незнакомка явно заинтересовалась – значит, нужно идти тем же курсом!
- Любовь поразила его в самое сердце, как острие шпаги в руке мстителя.
- За что же он полюбил эту… холодную змею?
Альваро взял незнакомку за руку. Не имея ни малейшего понятия о качествах прим-аллена эсферы Права, он стал перечислять черты своей спутницы:
- За ее глаза: бездонные, но все же недостаточно глубокие, чтобы вместить весь ее ум и всю душу. За гибкие алые губы, созданные для жарких поцелуев и метких безжалостных слов. За запах волос, сводящий с ума, словно несбыточная мечта. За бархатную кожу такого оттенка, какого не найти в целой Каталии. И, конечно, за ее руки - тонкие, безумно изящные руки, краше чем у самой Алессины.
Иронию сдуло с лица незнакомки. Она пыталась сохранить хладнокровие, но испарилось и оно. Когда Альваро окончил речь, ее щеки горели румянцем. Он потянул ее за руки, приближая к себе…
Как тут за дверью раздался голос:
- Сюда, сеньоры! Вам подойдет большой зал.
Альваро сорвался с места и потянул незнакомку:
- Дорогая, бежим отсюда!
- Но почему?..
Другой приглушенный голос возразил первому:
- Не нужен большой. Нам бы потише.
- В большом зале – гробовая тишина!
Альваро сунул бокалы под стол, схватил бутылки, погасил лампы.
- Мы – разбойники и грабители! Пора уйти в тень.
Увлекая даму за собой, пошел наощупь к комнате с бочками.
- Не хочу гробовую, хочу просто… - капризный голос из-за двери. - Дайте нам маленькую, уютненькую…
- Здесь лучшие вина, сеньоры! На любой вкус!
- Нееет, не нужно меня спаивать!
- Хотя бы взгляните…
Стукнул засов, скрипнула дверь, лоскут света ворвался в зал. В этот же миг Альваро с незнакомкой выскочили из зала с другой стороны и закрыли за собою .
- Ааа, там кто-то есть! - завизжал тонкий голос.
- Сеньорита, там никого быть не может.
- Крысы! Крысы!
- Клянусь вам…
Альваро с незнакомкой замерли между бочек. Она прошептала:
- Вы что, привели меня тайком? Без разрешения хозяев?
- Я в душе - пират. Разве не говорил?
- Вы сделали меня сообщником преступления! Негодяй!
- Я вас не вижу. Это был гнев или восторг?
Она поцеловала его.
- Так понятнее?..
За дверью шаркали шаги. Хозяин ресторана расхаживал по залу, зажигая лампы. Визгливая девица причитала:
- Зажгите весь свет! Загляните под столы! Здесь точно кто-то есть!..
Альваро прижал незнакомку к себе и с жадностью впился в ее губы. Руки скользили по спине, ягодицам, бедрам. Сквозь тонкую ткань платья ощущалось абсолютно все.
Она на миг прервала поцелуй, чтобы шепнуть:
- Мой плащ…
Он заткнул ей рот своим языком.
За дверью раздался визг:
- Ааа, смотрите! Бандитский плащ! Здесь прячется убийца!..
- Просто кто-то забыл, - буркнул хозяин.
- Вы что, оглохли и ослепли?! Он здесь был, он выбежал в ту дверь!
Прекрасные руки незнакомки обхватили Альваро за голову, зарылись в его шевелюру. Подняв подол платья, он сжимал ее голые горячие бедра. Ни на миг двое не отрывались друг от друга.
- Сеньоры, садитесь вот здесь, я принесу меню…
- Почему никто меня не слушает?! Это плащ убийцы! За нами следя-яят!
Раздался шлепок пощечины.
- Ай!..
- Заткнись, сука. Надоела.
- Больно…
Удар повторился, громче. Девица умолкла.
- Кабатчик, в кладовке – твой человек?
- Там нет никого.
- Если найду – прирежу.
Звук шагов стал приближаться. Незнакомка оттолкнула да Силву:
- Бежим!
Наощупь они бросились вдоль бочек, Альваро споткнулся, чудом устоял. Врезался в стену, нашарил дверь тайного хода.
Позади скрипнуло и распахнулось, мелькнул свет. Альваро толкнул даму в тайный ход, выскочил сам, захлопнул за собой. Эта дверь не запиралась: он же сломал замок!
- Бегом, скорее!
Они помчали вдоль норы, в кромешной темени, руками шаря по стенам. Альваро стукнулся о крюк, в голове зазвенело. Чертов нетопырь врезался прямо в лицо. Незнакомка споткнулась, вскрикнула, раздался треск материи…
Наконец, впереди показался серый квадрат. Они взбежали по ступенькам, выскочили на свежий воздух, Альваро задвинул решетку. Вот ее – не открыть, не зная секрета!
Они пробежали еще десяток шагов и остановились, пытаясь отдышаться. Незнакомка пылала, волосы превратились в хаос, глаза горели огнем. Выдохнула:
- Чудесно!..
Он перевел дух, пожирая ее взглядом:
- Вы – сама красота!
- Сознайтесь: ваша провокация?
- Что?..
- Вы наняли этого бандита?
- Я?.. Нет, это случайно. Я не знал, что он явится.
- Жаль.
Незнакомка чмокнула его. Альваро сразу прижал ее к себе. На бедре платья теперь имелась прореха, рука сразу скользнула туда, куда нужно…
Незнакомка вырвалась из объятий.
- Что вы себе позволяете?
- Э?..
Он потянулся к ней, она отскочила.
- Нет, я не разрешаю! На сегодня хватит.
- Почему?! Разве вы не…
- Маэстро, ваши фантазии о моих чувствах выходят далеко за пределы реальности.
Ее страсть погасла так же быстро, как шофер глушит котел паровой машины. Перекрыли воздух – пламя задохнулось.
- Я не понимаю… Что происходит?
- Мне пора ехать. Всего доброго, маэстро.
Она вышла на дорогу и зашагала в ту сторону, где оставила экипаж. Альваро тупо глядел вслед и моргал, неспособный на что-то большее.
Незнакомка скрылась за поворотом, раздалось пыхтение мотора, удаляющийся шорох колес. Стало тихо.
Альваро до сих пор не знал ни имени, ни адреса. Только она знала, где его искать. Дама пропала из его жизни. Возможно, вернется когда-нибудь – возможно, нет. Лишь от нее зависит.
Он попробовал разозлиться. Как же она глупа! Сколько ей – тридцать семь, сорок? А повела себя, как дурная школьница! То – хочу поиграть, то – люби меня, то – буду недотрогой… Но гнев не возник, только горечь утраты.
Тогда он поискал в себе уверенность. И не подумаю расстраиваться из-за нее! Я – писатель и красавчик. Много чудесных женщин хотят меня. Хоть сейчас могу отправиться к одной из них! Думаете, сеньора, вы незаменимы? Ошибаетесь! При вашем-то возрасте заменить вас - легко!..
Эти мысли угасли, оставив чувство стыда. Лживо и низко – чернить женщину своею обидой. Недостойно человека слова. Правда в том, что незнакомка – прекрасна, невзирая на годы. Изъян имеется лишь один: она не хочет Альваро да Силву.
Он побрел куда-то в сторону своего дома, низко понурив голову… И вдруг понял: реванш! Вот что это было! Незнакомка сделала свой выпад.
Теперь-то он должен был озлиться… Но вместо ярости испытал восхищение. Дама разгромила Альваро в его же любимой игре! Она даже дала фору - целый час болтала о скучной политике, будто предлагая: разочаруйся во мне, остынь… Э, нет, она поддалась ему не один раз, а дважды: анатомический театр, проклятый всеми чертями! “Дорогой маэстро, хотите увидеть мертвеца? Вам нравится трупный запах? Смешайте его с ароматом моих волос – что получится?..” Владыки бездны, какая женщина после такого свидания будет вызывать что-либо, кроме тошноты?!
Вот - эта женщина. Дважды поддалась, один раз вчистую проиграла… И после всего - уезжает победителем, смеясь. А жалкий Альваро да Силва бредет домой, неспособный думать ни о ком другом.
Раздался звук двигателя. Паровой экипаж поравнялся с ним и сбавил ход.
- Маэстро, знаете, в чем опасность реваншизма?
Да Силва лишился дара речи. Буквально. Язык присох к челюсти и отпал вместе с нею.
- Жажда реванша затмевает стратегическую цель, - сказала незнакомка, открывая дверь кабины. - Садитесь, маэстро. Я успела соскучиться. А вы?
На вахте у землянки стояли двое часовых. Когда лейтенант Кляйн подошел, они вытянулись по стойке “смирно”, впечатав приклады в липкую весеннюю грязь.
- Сильной руки, герр лейтенант!
- Идиоты... - отмахнулся Кляйн и, пройдя между ними, взялся за ручку двери.
Часовые дернулись, движением тел выдав смятение мысли. Барон фон Ландау приказал им никого не впускать. Но входил ли в это “никого” столь важный человек, как коготь кайзера?..
- Отставить суету. Смирно стоять! - прикрикнул на них Кляйн.
Солдаты замерли, выпятив груди, задрав носы и радуясь, что герр лейтенант избавил их от сомнений. Кляйн отодвинул засов, наспех приделанный для превращения землянки в камеру, вошел и закрыл дверь. Внутри было темно — чего еще ждать от земляной норы — но Кляйн принес с собой зажженный фонарь. В желтом свете масляного огня он увидел каталийца.
Те, кто поместили Рэда под замок, не положились ни на дверной засов, ни на бдительность часовых. Сидя взаперти и под охраной, каталиец был вдобавок связан по рукам и ногам, а также привязан к печной трубе. При появлении Кляйна он сидел на полу и упирался ногами в печку, силясь разорвать веревки. Лейтенант покачал головой:
- Ты не смочь таким путем. Тебе нужен нож.
Рэд уставился на Кляйна, ибо тот говорил по-каталийски.
- Ты знаешь мой язык?
- Я изучать. Я есть считаю, это будет полезно.
По правде, польза была уже сейчас: часовые за дверью не поймут ни слова, даже если навострят уши. Но главную выгоду от познаний Кляйн ожидал в будущем.
- Какого краба я под арестом? Я же выкопал шёнбрун!
Кляйн поставил фонарь на полку и поискал, куда бы сесть. Опустился на нары, брезгливо отодвинув одеяло.
- Ди тойшунг – значит, обман. Нет никакой шёнбрун, каталиец. Ты вырыл простой колодец. Ландау очень зол. Будь радостный, что ты еще жив.
- Как — простой?.. - Рэд передвинулся так, чтобы смотреть прямо в глаза Кляйну. - Как же так — простой? Этот шёнбрун меня вылечил!
Сочувствие считается позорным качеством для когтя кайзера. Юнкера в училище проходят целый ряд тренировок, направленных на избавление от него. Видимо, Кляйн не полностью овладел наукой: в душе шевельнулось нечто, похожее на жалость.
- Скажи: ты когда-нибудь в жизни видел шёнбрун?
- Сидел в тюрьме с парнем, которого проклял плохой Колодец. С утра до вечера слушал сказки, пока не дал ему по зубам.
- Слушал — не то. Ты видел?
Рэд мотнул головой. Кляйн вынул флягу со шнапсом:
- Хочешь?
- Не заговаривай зубы! Что не так с моим шёнбруном?!
- На дне любого шёнбруна есть клубится туман. Это бывает тоже в простой колодец. Но в шёнбруне под этим туман видно другой мир. Если внимательно смотришь, то видишь странное место и чудовищ.
- Что?.. Но в моем колодце была чистая вода!
- Вот именно.
Рэд потряс головой, чтобы отбросить патлы с глаз. Насколько позволяла веревка, подался к Кляйну, вперил в него свирепый взгляд.
- Что за крабью чушь ты городишь?! Вода была чистой, но шёнбрун же исцелил меня!
Больше всего прочего узника терзало непонимание. Да, сочувствие к слабому – позор для когтя кайзера. Однако вне этой землянки на тысячу верст вокруг нет никого, способного понять их разговор. Кайзер никогда не узнает о том, что здесь произойдет.
- Слушай меня, каталиец. Рассказ будет долгий.
В глубине великой Дангарской империи, скрытый от посторонних глаз густым лесом, находится поселок Дунквальд. Его населяют сотни камней, принадлежащих гильдии рыбаков. Месяц за месяцем и год за годом эти камни занимаются лишь одним делом: роют колодцы. Пробуют разные методы, способы, условия: некоторые легки, другие мучительны, третьи смертельно опасны. Подмастерья рыбаков следят за этим и вносят каждую попытку в книги учета. Когда на дне колодца появляется вода, фишмайстер глядит в нее и подводит итог – а затем колодец зарывают. Путем бесконечных проб и ошибок гильдия рыбаков ищет способ сделать то, что прежде удавалось лишь Сеятелю: создать шёнбрун.
Каждая из тысяч попыток, предпринятых до сих пор, окончилась неудачей.
Полвека назад, когда Дунквальд был основан, к нему относились всерьез. Лучшие мастера гильдии приезжали сюда, чтобы проверить научные теории о шёнбрунах. А кайзер присылал своих лучших агентов следить за экспериментами. Гильдия фишмайстеров владела мистической наукой рыбалки – уже это одно делало ее опасно могучей. Если гильдия, к тому же, научится создавать шёнбруны – ее влияние взлетит до небес! Разумеется, кайзер должен сразу узнать о таком событии.
Миновало полвека. Ни один колодец, вырытый в нечеловеческих условиях, не стал волшебным. И рыбаки, и когти кайзера почти разуверились в успехе. Как одни, так и другие больше не рвались в Дунквальд. Дежурили в этой забытой богом дыре уже не лучшие, а самые невезучие и низкородные. И вот худой жребий – отслужить в Дунквальде десять бесконечных лет – выпал двум молодым мужчинам. Фишмайстеру Фритьофу не посчастливилось иметь в жилах долю чинхарской крови. А коготь кайзера Вольф был орлом всего лишь во втором поколении: еще его дед ходил в зайцах. На них и пал выбор, когда решалось, кому из золотой столицы ехать в морозную глушь.
Вольф служил кайзеру и должен был, по идее, следить за Фритьофом. А Фритьоф, верный слуга гильдии, должен был стараться скрыть от Вольфа секреты. Но вышло так, что ехали они в одном и том же вагоне. За недели пути они стали товарищами и решили помочь друг другу выбраться из Дунквальда, как только выпадет шанс.
Вольф избрал скромный путь: взяв с собой несколько словарей и ворох иностранных газет, принялся изучать каталийский язык. Коготь рассудил так: Каталия и верою, и нравом чужда Дангару. Рано или поздно кайзер задумает войну, и его величеству понадобятся офицеры, знающие каталийский. Тогда Вольф напомнит о себе – и взлетит по службе.
Фритьоф был куда более амбициозен: он решил попытаться создать шёнбрун. Да, никому еще не удавалось. И что? Все случается впервые!
Молодой фишмайстер придумал план: нужен камень, рожденный очень далеко от Дангара. Любой дангарец знает: никому не удавалось вырыть шёнбрун. Это знание убивает веру в себя. Все дангарские камни копают без надежды на успех, просто от страха смерти. Очевидно, что Сеятелю противны трусы, лишенные веры.
Но иностранцу неизвестно, что вырыть шёнбрун невозможно! Откуда ему знать - ни в одной земле, кроме Дангара, нет гильдии рыбаков! Нужно найти храброго иностранца, вдохновить и убедить его, зажечь в нем искру – вот тогда он будет копать с верою, а не со страхом.
Как говорится, на ловца и зверь бежит: в очередной закупке рабов попался каталиец. Он не владел дангарским, ничего не знал об имперских порядках, и – о, удача! - страдал саркомой легких! Смерти каталиец не боялся, ведь уже был обречен. О ничтожности шансов он не знал: его нарочно поселили на окраине, чтобы не видел безнадежный труд других рабов. Фишмайстер Фритьоф вложил душу в беседу с каталийцем, дал самый мягкий цуштанд из возможных – словом, все свои надежды вверил заморскому бандиту.
Каталийцам неведома честь. Дворянское сословие у них доживает свой век, а в почете – фабриканты, сутяги и пираты. Наивно было со стороны Фритьофа – полагаться на этого прохвоста. Как ни странно, доверие оправдалось: каталиец сдержал слово, быстро и ловко вырыл колодец, а лишь потом сбежал. Но какова же была досада Фритьофа, и как смеялся над приятелем Вольф!
- Ошибка перевода! О, Сеятель – знатный шутник! Гениальный план разбился о чужую глупость!
Каталиец не понял, что такое шёнбрун. Он верил, что роет простой колодец – его и вырыл...
Ужасная неудача, сокрушительное поражение. Якка вернул каталийца живым, но попытку уже было не повторить: времени не хватало, Рэд умирал. Вдобавок, гильдия поставила главным обер-фишмайстера – надменного барона фон Ландау. Если каталиец не помрет и все же выроет шёнбрун – слава достанется барону, а не молодому полукровке. Фритьоф был близок к отчаянью, но не показал этого, и заново вдохновил Рэда. Дал все, чего желала каталийская душа, даже отправил драгоценное письмо. И снова Рэд начал копать, а Фритьоф следил за ним и думал: как же выкрутиться? Донесения в столицу теперь пишет обер-фишмайстер. Конечно, он присвоит открытие, если таковое случится...
И вдруг Йориксен заметил одну деталь: Рэд, казалось, пошел на поправку. Хотя и драл глотку по ночам, но кашлять стал реже, чем прежде. Для проверки Фритьоф велел Якке считать каждый приступ. Убедился: да, так и есть, кашель слабел с каждой ночью!
Есть причина, по которой все рыбаки изучают медицину. Вот и Фритьоф понимал в этой науке. Он позвал Грету, расспросил, узнал: в теплой избе после жаркой страсти Рэд вовсе перестал кашлять. Изучил накладные о закупке рабов, выяснил, откуда и в каких условиях привезли каталийца. Тогда у Фритьофа сложилась догадка: Рэд никогда не страдал саркомой!
В Лаэрте хороши инженеры и моряки, а врачи – полное дерьмо. Каталийский доктор спутал диагноз: принял за саркому обычный бронхит. Рэд бы давно заметил ошибку, если б не угодил в рабство. Сперва его держали в темнице на каком-то островке посреди океана. Сырость, темень и холод – лучшие помощники бронхита! Потом перевезли в Дунквальд. Тут, в глубине материка, климат был сухим, но Рэда заставили рыть сырую землю, и бронхит снова укрепился. Но затем каталийца переселили в теплую землянку, позволили спать у печи, а при работе - греться у костра. И бронхит пошел на убыль, тогда как саркома прикончила бы Рэда!
Вот тут Фритьоф построил новый план. Он доверился лишь одному человеку – когтю кайзера Вольфу.
- Помоги мне, друг. Это скользкая дорожка, но я выберусь в столицу, а потом вытащу тебя!
- Дай слово орла, - потребовал Вольф.
- Я дам тебе больше: слово фишмайстера.
Они ударили по рукам. Вольф отправился на соседнюю станцию, откуда послал в Дунквальд письмо. Якобы, от имени управляющего из имения Йориксенов: мать фишмайстера Фритьофа тяжко занемогла и умоляет сына вернуться домой. Фритьоф показал письмо барону фон Ландау, а заодно подал прошение о досрочном переводе из Дунквальда. Из положенных десяти лет в глуши Йориксен не отслужил и двух. Ландау высмеял его прошение и спрятал в стол с издевательским:
- Я еще подумаю.
Затем Фритьоф принялся наводить тень на плетень. “Похитил” письмо из землянки Рэда и использовал кражу как повод, чтобы приставить охрану. Не стал заставлять Рэда посещать храм, хотя прочие камни были обязаны. Кое-что велел Грете - о, это был тонкий ход! Грудастая девка шепнула бригадиру:
- Пожалуйста, не ревнуй к каталийцу. Он же безумный – верит, что выроет шёнбрун. Я нежна с ним только от жалости...
Разумеется, бригадир помчал с доносом, едва встал из ее постели. Он донес не Йориксену – весь Дунквальд уже знал, что молодой фишмайстер уважает каталийца. Бригадир в храме подставил пасть барону Ландау и в ответ на “зорге ум дихь” - выложил все про Рэда.
И тут барон осознал: каталиец верит в успех. Действительно верит! За последние десятилетия это — первый случай! При этом он копает в темноте, а живет в отдельной землянке, под охраной, и не общается ни с кем из камней. Иными словами: Рэд работает в тайне! Если заморский бандит выроет шёнбрун – секрет будет знать только он сам, и еще Фритьоф! Так барон Ландау заглотил наживку: заинтересовался работой Рэда.
Здесь случилось непредвиденное: каталиец за каким-то чертом приперся в храм. Барон, недолго думая, учинил ему проверку на вшивость. Провел мимо колодцев, показал камней, страдающих с лопатами в руках, и спросил:
- Неужели ты веришь, что сможешь?
Слава Сеятелю: в силе духа каталиец не уступил барону. Как говорится, нашла коса на камень. Барон спросил:
- Веришь?
И каталиец ему на зло:
- Верю, еще как! Позвольте уйти на работу, а то шёнбрун сам себя не выкопает.
Взял и пошел, а барон остался, точно молотом по шлему ошарашенный. Что же это получается? Каталиец верит, что сможет, и Йориксен тоже верит, и работают при этом в тайне! Если бандит выроет шёнбрун – секрет останется при нем!
Все условия рэдовой работы вносились в гроссбух. Но Ландау, охваченный подозрением, уже не верил гроссбуху. Наверняка Йориксен с бандитом что-то скрывают! Он послал бригадира следить – но солдаты стерегли поляну, не подобраться. Барон следил бы сам, но дворянская честь не позволила упасть так низко. Он вызвал на разговор Йориксена. Тот с низким поклоном доложил все, что было в гроссбухе, с точностью до слова. Фон Ландау ничему не поверил: “Заучил наизусть, подлец!”
Тогда барон отдал приказ солдатам охраны. И когда Рэд закричал со дна ямы: “Вода-аа!” - солдаты сорвались с места и помчали к барону, пока охотник Якка пошел за Фритьофом. Фон Ландау прибежал к колодцу (или шёнбруну?!) первым, опередив Йориксена. Но еще раньше выступил бригадир, следивший за поляной. Неизвестно, имел ли он санкцию от барона, или просто не справился с завистью. Когда каталиец завопил: “Я здоров! Шёнбрун исцелил меня!” - бригадир пришел в ярость. Он мог стерпеть Рэда только умирающим, но не здоровым и свободным...
На глазах у двух рыбаков каталийца вытащили из-под земли — живого, но без сознания. Вода пропала из виду – а потому нельзя было рассмотреть шёнбрун. Проклятье, проклятье! Никто, кроме Рэда, не может разгрести завал – чужое вмешательство испортит эксперимент! Необходимо ждать, пока каталиец поправится.
Фон Ландау пришел в палату и осмотрел больного Рэда. Барон, как и все рыбаки, владел навыками врачевания. Он обнаружил три сломанных ребра и показал подручным камням, как правильно наложить повязки. А потом прослушал легкие и кое-чего не услышал: хрипов!
Легкие бандита были чисты. Саркома исчезла.
Колодец сам, даже без рыбалки, исцелил Рэда! Это был не просто шёнбрун – а светлый и спонтанный, лучший изо всех!
Ни минуты не мешкая, барон вызвал Фритьофа Йориксена.
- Молодой человек, вы хорошо проявили себя на службе. Я счел возможным удовлетворить ваше прошение. Можете отправляться к матери.
Он протянул Фритьофу подписанную бумагу. Этим же вечером Йориксен навсегда покинул Дуквальд, оставив заветный шёнбрун целиком в руках барона.
Рэд в то время лежал без памяти, что лишило Фритьофа возможности попрощаться. Он смог лишь передать письмо на ломаном каталийском. А с Вольфом Йориксен прощался на глазах у барона, потому должен был соблюдать осторожность. Друзья не стали болтать ни о чем, просто пожали руки крепче, чем обычно. И Йориксен укатил навстречу блестящей карьере столичного рыбака.
Каталиец провел в постели целый месяц, заботливо обхаживаемый Гретой. Потом барон Ландау признал его здоровым и погнал на работу. За полторы ночи Рэд разгреб завал и снова докопался до воды. Обер-фишмайстер не спал обе ночи. Светлый шёнбрун, созданный смертным! Спонтанная рыбалка, спасение от смертельной хвори! Это – титул маркграфа, место за столом кайзера, вечная слава всему роду Ландау. Ни один герой войны, ни один фельдмаршал и близко не стоял с этою славой. Многие выигрывали битвы... Шёнбрун пока еще не создал никто!
Ночью второго дня барон фон Ландау пришел к колодцу. Вокруг стояли солдаты, а каталиец сидел на краю ямы, скрестив ноги, и с гордостью показывал вниз:
- Дас вассер, герр барон!
Ландау заглянул в колодец...
Минуты наблюдения хватило, чтобы понять. Барон не был глупцом. От этого вдвое, втрое, впятеро обиднее то, как ловко его провели. Мерзавец Йориксен! Каталийская тварь!..
Там была чистая вода. Без тумана. Без силуэтов чудовищ на дне.
Простой колодец, а не шёнбрун.
- Обманщик! Взять его! - процедил барон, не помня себя от гнева и досады.
И солдаты схватили Рэда.
* * *
- Прости, каталиетц, - завершил Вольф свой рассказ. - Ты понимай: барон не может отомстить Фритьоф Йориксен. Подать на него жалоба – значит, признать, что сам барон был дурак. Ландау не падать в грязь. Ландау отыграется на ты.
- Думаешь, он меня убьет? - спросил Рэд, ощущая весьма необычную горечь.
Он успел привыкнуть, что смерть больше не грозит. Привык к мыслям о жизни и свободе, к теплому телу Греты под боком, к мечтам вернуться домой, увидеть сына... Теперь стало больно расставаться со всем этим. Не страшно – но очень больно.
Сокол по имени Волк помедлил и сказал. Отдадим должное: он смотрел Рэду прямо в глаза, когда говорил это.
- Не убьет. Он сделает тебе такая жизнь, что ты сам просить о смерти.
Рэд пожевал губу. Боль усилилась многократно.
Кто никогда не стоял на краю, тому не понять: Рэду болело не за себя, а за сына и Кару, и теперь еще за Грету. Ему станет очень худо, но это полбеды. Беда – что без него станет худо трем хорошим людям.
- Выходит, Йориксен обманул меня? - с обидою процедил Рэд.
- Нет, - Волк покачал головой. - Йориксен сам верил, что шансы есть. Но шансы малы, он это знал, и ты это знал. Вы с ним были в равном положении.
- Только сейчас он пирует в столице, а меня запытают до смерти.
- Я просить прощения за друг. Фритьоф тебя уважать. Я выполнить одно твое желание.
Рэд процедил с ядовитой усмешкой:
- Вот желание: отдай пистолет.
Волк вынул из кобуры “мардур”, осмотрел со всех сторон, будто видел впервые. Рэд заметил гравированное слово на рукояти.
- Извини, каталиетц, не могу. Пистолет есть подарок.
Рэд сплюнул.
- Тогда просто пристрели меня!
Волк нацелил оружие и взвел курок.
- Ты точно хотеть именно это?
- Краб тебя сожри! Нет, не хотеть. В сердцах сказал. Лучше вот что... выкупи Грету из рабства и отпусти. Сможешь?
- Смогу. Ты точно хотеть именно это?
Рэд задумался. Он любил Грету. Гораздо больше, чем Кару... но меньше, чем сына. Желание в запасе – только одно. Если спасти ее, то уже никогда не увидеть мальчика.
- Нет, - сказал Рэд, - ты снова угадал: я не этого хочу.
- А чего?
- У тебя есть... что-нибудь железное?
Волк охлопал карманы, вынул перочинный нож и протянул Рэду.
- Подойдет?
Рэд моргнул. Снова моргнул. Внезапно нахлынуло... Дангарец, рабовладелец... Это же оружие! Он мне... прямо в руки!..
Рэд ощутил слабость и от стыда рассвирепел.
- Краб тебя сожри! Думаешь, я поверю?! Да ты издеваешься, только и всего! Дашь мне нож – и сразу доложишь барону! Вам смешно – дать надежду, а потом растоптать!
- Я не обман, - сказал Волк. - Я никому не доложишь.
- Почему я должен верить?!
Дангарец бросил нож к ногам каталийца, а потом вынул из-за пазухи газету.
- Вот почему: я узнал, кто ты. И никому не сказал.
Волк развернул газету и поднес к глазам Рэда.
Газета называлась “Вестник Лаэрты”. Портрет Рэда красовался на передовице.
- Читай, каталиетц.
* * *
Представим человека, брошенного в беде, преданного и обманутого. Его естественным чувством будет ненависть – но к кому? К предателю? К обманщику? К друзьям, бросившим на погибель? К себе самому, допустившему все это?
Рэд ненавидел всех сразу. Его темная душа, привычная к злобе, могла вместить целое море ненависти. Но пуще всех он ненавидел дангарского бога. Сеятель – проклятый лжец! Он дал Рэду веру – лишь затем, чтобы разбить ее вдребезги. Он поманил чудом – чтобы потом сунуть кукиш под нос. Сеятель издевался над ним: хрен тебе вместо чуда, выкуси! Думал, ты особенный? Нет, дурачина: такой же червяк, как и все. Знай свое место, носи камень на шее. Размечтаешься – получишь по шапке!
Рэд процедил сквозь сжатые зубы:
- Сеятель, ты пожалеешь, что со мной связался.
А потом взялся за волчий нож.
Рэд действовал продуманно и точно. Душа бурлила от ненависти, но разум был холоден и чист. С помощью ножа легко можно осободиться, затем выбить дверь, вспороть глотки часовым. Рэд так бы и сделал, если бы поддался гневу. Но им управлял холодный, ясный ум.
Рэд наполовину разрезал веревку на запястьях, чтобы лопнула при сильном рывке. Путы на ногах не трогал вовсе. Рано или поздно за ним прийдут и поведут куда-нибудь – вот этого момента следует дождаться.
Миновало не так уж много времени, и дверь землянки отворилась, впустив капрала с парой солдат. По команде капрала камень освободил Рэду ноги, а также проверил веревку на руках. В землянке было темно, солдат не заметил надреза – лишь подергал узел и убедился, что руки связаны туго. Рэда вытолкали на улицу и повели в каком-то направлении.
Он стал спрашивать на ломаном дангарском:
- Куда мы идем?.. Меня сильно накажут?..
Голос Рэда дрожал от страха. Рэд заставил его дрожать.
- Заткнись, - отрезал капрал.
Но ответ и не требовался. Рэд сам знал: ведут либо в храм, чтобы казнить, либо на рабочую поляну – для цуштанда. Оба пути шли через лес.
Конвоиры сопровождали опасного преступника. Ружья заряжены, штыки примкнуты, острия едва не царапают Рэду спину. Но это ничего: за Рэда вступится могучий союзник – лес.
Конвой вошел в чащу, и длинные ружья стали обузой. Два вооруженных человека уже не могли шагать бок о бок по узкой тропинке. Группа перестроилась: впереди пошел капрал, за ним солдат, потом Рэд, а следом - один за другим еще три конвоира. Каждый отстал от предыдущего на несколько шагов – чтобы случайно не уколоть штыком. Рэд напряг руки, пробуя веревку на прочность. В месте надреза начали лопаться волокна.
А теперь – тропинка изогнется. Лесные тропинки всегда петляют, это же не бульвар дель Торо! Да, вот оно: справа надвинулся малинник, и дорожка сделала колено, огибая колючие кусты. Пропал за поворотом сержант, потом – первый конвоир, потом – Рэд. Вот та секунда: задние солдаты не видят его из-за кустов, передние - смотрят вперед. “Выкуси, Сеятель”, - подумал Рэд и рванул веревку на запястьях. Затем выхватил из сапога нож, круто развернулся и шагнул навстречу конвоиру. Тот выходил из-за куста, правой рукой отклоняя ветку малины, левой держа ружье. Рэд ухватился за ствол, потянул к себе. Солдат очутился с ним лицом к лицу. Зрачки расширились, рот дернулся: “Эй, что...” Слова сменились хрипом, когда нож воткнулся в глотку. Рэд вырвал ружье, отбросил тело в сторону, а следующий конвоир уже вскинул ружье. Штык яростно блеснул, когда солдат сделал выпад. Рэд ударил прикладом по чужому стволу. Штык отразило в сторону, а Рэд прыгнул к солдату и пнул промеж ног. Тот заорал, но вопль длился недолго. Перехватив ружье, Рэд ударил в голову прикладом – прицельно, как по шару в бильярде. Череп треснул, труп отлетел прямиком на штык замыкающего солдата.
- Шайзе, шайзе!.. - закричал тот, отпихивая мертвеца, силясь высвободить оружие.
- На все воля Сеятеля, - сказал Рэд и вогнал штык ему меж ребер.
Путь назад теперь был открыт, можно бежать. Но зачем бежать, и зачем назад? Впереди остались двое конвоиров – капрал и камень. Из-за кустов донеслись их крики, затем топот ног. Они не сомневались, что Рэд убежал, и сразу кинулись в погоню. А он преспокойно встал за поворотом, над трупами камней, и нацелил ружье. Едва из-за малинника показался капрал, Рэд спустил курок.
Клац...
Что за дерьмо?! Ружье должно быть заряжено, они же конвоируют бандита!
Заряжено – да, но нет пороха для затравки! Его сдуло во время драки, теперь искра упала на голую полку.
А капрал поднял пистолет, целясь Рэду в грудь. И последний солдат с ружьем на изготовку тоже вышел из-за кустов. На решение был один вдох, и Рэд сделал то, что всегда: попер опасности навстречу. Согнувшись в поясе, побежал на солдата, как бык на матадора. Хлопнул пистолетный выстрел, пуля свистнула над самой макушкой. Солдат уколол штыком, но промедлил от неожиданности. Штык вспорол телогрейку на спине, а Рэд поднырнул под ружье и головой врезался солдату в пузо. Тот пошатнулся, но устоял, размахнулся фузеей, как палкой, огрел стволом Рэда по хребту. Боль прострелила спину, каталиец упал на колени. Но в руках-то он все еще держал свое ружье! Перехватил его вертикально, штыком вверх, и уколол врага точно под нижнюю челюсть. Кровь хлынула ручьем: по штыку, по стволу, по рукам Рэда. Он поднялся, залитый багрянцем. Тело солдата висело на его ружье, точно знамя на древке.
В двух шагах от каталийца капрал вынул из кобуры второй пистолет. Рэд поднял свое “знамя” над землей и повернул, закрывшись от пистолета. “Знамя” болталось в конвульсии, ноги отплясывали танец в футе над тропой. Кровь все еще хлестала из раны.
Капрал так и не выстрелил. С гримасой ужаса на лице он бросился бежать. Рэд отшвырнул “знамя” на древке и поднял другое ружье. Сорвал пороховницу с пояса трупа, щедро насыпал на затравную полку. Прицелился в спину бегущего капрала. Она мелькала между деревьев, то исчезая, то появляясь. Мундир был синим – контрастное пятно среди бурого леса. Рэд проводил его стволом, выбрал хороший момент - и на выдохе спустил курок.
Бабах!
Ствол сосны брызнул щепой в футе от цели. Капрал продолжил бежать, только вжал голову в плечи.
- Что, Сеятель, испортил мне выстрел? И это все, что ты можешь?
* * *
Расправившись с конвоем, Рэд не впал в горячку. Душой он радовался свободе, но разум – как и прежде – был пугающе чист. Бежать зайцем, стирая ноги и расшибая лоб, как в прошлый раз – не этого он теперь хотел. Сегодня он уйдет с гордо поднятой головой.
Быстро, но без лишней спешки, Рэд обшарил трупы. Снял с одного ранец, запихал туда все ценное: запасы пороха и пуль, ножи, фляги, шомпол, ветошь. С самого рослого солдата снял мундир, рубаху и сапоги, тоже засунул в ранец. Собрал четыре дрянные фузеи, протер их от крови, закинул на плечо. Потом зашагал через лес прочь от поселка, на ходу обдумывая план.
В считанные минуты капрал поднимет тревогу, но погоня начнется отнюдь не сразу. Рэд уложил четверых солдат и забрал их оружие. Дангарцы не рискнут преследовать его малым числом. Поднимут по тревоге всех, разделятся на отряды человек по шесть, вооружатся до зубов, согласуют маршруты и систему знаков – лишь потом начнут прочесывать лес. Значит, у Рэда есть два-три часа форы. Имелись и мысли о том, как ими распорядиться.
Рэд вышел к ручью, знакомому еще с прошлого побега. Вступил в воду и прошагал ярдов сто прямо по руслу. Нашел хорошее место на берегу: там упала сосна, и целую поляну усыпал лапник. Рэд выбрался на берег и медленно, осторожно двинулся по густой лежалой хвое. Если за ним пустят собак, ручей не позволит им учуять след. Но Якка, матерый охотник, разгадает его хитрость. Якка тоже пройдет по ручью и найдет упавшую сосну, и поймет, что это – лучшее место для поворота. Тогда Якка примется искать след... и Рэд оставит его.
Хрусь! Веточка сломалась под сапогом, нога скользнула и впечаталась в землю под хвоей. Рэд сдвинул ветку, небрежно накрыв след, а затем попятился, как рак, назад в ручей. Двинулся по нему в обратную сторону, дошел до того самого места, откуда начинал. Остановился по щиколотку в воде и сделал по одному выстрелу из каждой фузеи. Не только для шума, а и для проверки – куда уходят пули. Ножом нацарапал пометки на прикладах. Потом, не выходя из воды, переобул сапоги: вместо своих натянул солдатские. Через два часа тут все будет истоптано следами от таких сапог. Они с трудом налезли на ногу и ужасно давили, больше мили так не пройдешь – но больше и не требуется. До главной дороги отсюда примерно полмили.
Разумеется, барон Ландау пошлет на поиски всех. “Ди тойшунг! Ди тойшунг! Взять живьем, спустить шкуру!” Дворянский сукин сын осрамился, дав себя обмануть. Найти каталийца и порезать на ремни – дело чести для барона. Потому в погоню пойдут все: не только солдаты, а и проверенные камни, бригадиры, писарята. Сто человек рванут на поиски в разных направлениях, осмотрят, обнюхают каждую тропинку в лесу... Но дорога, пригодная для телеги, есть только одна. А сотня поисковиков требует еды и питья. Пешие солдаты будут рыскать везде - но обоз пройдет только по дороге.
Проклиная тесные сапоги, Рэд выбрался на дорогу и поковылял в направлении города. Он прошел от силы полмили, потом ноги натерло, и стало совсем невмоготу. Но к тому моменту Рэд высмотрел идеальное место.
Над дорогой нависал пригорок футов двадцати высотой. Вершину его, заросшую травой и кустарником, укрывала тень от деревьев. Зато сама дорога при взгляде с пригорка лежала, как на блюдце. Рэд поднялся туда, сменил проклятущие сапоги и взялся за подготовку.
Нашел трухлявое бревно, уложил на маковке холма. Ножом выстрогал поперек бревна четыре желобка – таких, чтобы в каждый удобно лег ствол фузеи. Тщательно зарядил все ружья. Давненько он не имел дела с таким дрянным оружием, но руки все еще помнили науку. Прочистил шомполом ствол, насыпал пороху согласно мерке, утрамбовал порох в стволе. Глядя на свет, покрутил пулю так и сяк – убедился, что круглая, а не сплющенная. Выкроил из ветоши пыж, обернул в него пулю, сунул в ствол. Остался недоволен: пуля даже с пыжом ходила слишком свободно. Вытряхнул все, зарядил заново, только теперь сложил ветошь в два слоя. Пуля с трудом впихнулась в ствол, пришлось с силою забивать шомполом. Вот это хорошо, так и нужно! Теперь – прикрыть затравочный канал, проверить ход курка, высечь пробную искру. Взвести курок, открыть канал, насыпать пороха на затравочную полку. Одно ружье готово. Кладем в желобок, беремся за другое.
Рэд зарядил все четыре и разложил особым способом: слева от себя – те, что косили вправо, а справа те, что уводили влево. Потом добыл из ранца солдатские фляги. Из одной выпил воду, из второй просто вылил. Засунул ветошь, протер фляги изнутри. Взял два полотняных подсумка с пулями, пересыпал пули во фляги. Опустевшие подсумки тоже запихал внутрь фляг, оставив горловины снаружи. Потряс фляги, покачал туда-сюда, чтобы пули раскатились по краям, а подсумок оказался в центре. Затем щедро, до упору, набил подсумки порохом, вывел наружу хвостики фитилей и крепко завинтил крышки.
Рэд был почти готов, когда поодаль раздался лошадиный шаг. Он доделал последнее: присыпал ружья травой, чтоб не блестели на солнце, сунул по ножу в каждый сапог, а на запястье намотал фитильный шнур. Потом он лег за бревно и стал следить за дорогой.
Груженую телегу тащила пара лошадей, вожжи держал камень в солдатском мундире. В телеге верхом на мешках сидели сержант и писаренок. А еще восемь фузилеров шли пешком: четверо впереди повозки, четверо – сзади. Итого одиннадцать человек, из них десять вооруженных.
Рэд вжался в траву, боясь шевельнуться. Откуда столько охраны – здесь?! Его не должны были ждать на дороге! Только самый тупой беглец побежит там, где может скакать лошадь! С телегой должны быть трое, от силы, пятеро – такого он ждал. Но целый десяток! Сеятель, сукин сын, твоя работа?
Они проехали прямо под ним, топая копытами и скрипя дурно смазанной осью. Рэд ощутил запах махорки из сержантской трубки и дешевый дрянной парфюм, которым обмазался писаренок. Услышал, как возница что-то спросил, и сержант с раздражением ответил... У Рэда не было лишних сил, чтобы разбирать дангарские слова. Он думал об одном: да или нет? Десять человек – а выстрелов четыре.
Телега прошла мимо, прошаркали подошвами замыкающие солдаты. Рэд приподнялся над бревном и увидел их спины. Там, впереди, дорога изгибается. Еще минута – и они уйдут. Нужно решать сейчас!
Тогда Рэд подумал о Сеятеле: он ведь злорадствует. Глядит и скалит зубы – струсил каталиец, наложил в штаны.
- Ошибаешься, - прошептал Рэд и на зло чужому богу спустил курок.
Крайнего солдата пробило насквозь и швырнуло лицом в землю. Другие закричали, уставившись на труп.
- Орите громче, так и надо, - похвалил Рэд, берясь за новое ружье.
Он выстрелил, и Сеятель увел пулю вбок: вместо груди попала в локоть. Сустав раздробило в лохмотья, рука повисла, как сломанный веник. Солдат повалился на землю и принялся истошно кричать.
- Тоже неплохо.
Рэд схватил третью фузею, нашел стволом голову сержанта. Этот уже понял, что к чему. Не стал торчать на козлах, как пугало в поле, а упал в кузов телеги, за мешки. Оттуда всматривался в чащу, водя стволом пистолета.
- Ты меня не видишь, - улыбнулся Рэд. - А я тебя вижу.
Бах! Фузея выплюнула дымный хвост. Мешок лопнул, бобы посыпались через прореху. Но, бездна, сержант остался невредим. Хуже того – он заметил Рэда!
- Эр ист да! Ауф дем...
Приказ потонул в воплях безрукого солдата. Камни оставались сами по себе. Те, что умнее, присели за телегой. Один вертел башкой: откуда стреляют, не вижу?..
- Отсюда, - Рэд спустил четвертый курок.
Башка солдата лопнула, брызнув кровью и мозгами. Сержант в ярости выкрикнул приказ – но его опять не услышали, ведь раненый орал еще громче.
Рэд схватил ружье и пороховницу. Зарядиться поскорее, дать еще залп, пока не опомнились? Нет, глупость! Нельзя зарядить фузею лежа. Придется встать, а сержант уже видел, где я. Нужно уходить отсюда.
Не заряжая ружья, Рэд сыпанул пороха на полку и ударил курком. Не для выстрела, лишь для огня – чтоб запалить фитиль, намотанный на руку. Потом взял обе фляги и пополз в глубину леса.
С дороги донесся пистолетный выстрел. Раненый немедленно умолк, воцарилась тишина. Свирепо и быстро сержант выкрикнул приказы. Рэд не понял ни слова, но и не требовалось. Хороший приказ при этом раскладе только один: всем солдатам нырнуть в лес и окружить пригорок. Зайти с разных сторон, не дать стрелку сбежать.
Вот только Рэд уже сбежал! Спустился в лес, отделившись холмом от дороги. Пригибаясь за кустами и прячась в тенях, пробежал вдоль дороги вперед, поравнялся с телегой. Потом присел за деревом и стал наблюдать.
Несколько пар ног с хрустом вступили в лес и там разделились. Двое или трое под прикрытием деревьев сразу побежали к холму. Их Рэд не мог увидеть. Но еще двое пошли в глубину леса, чтобы по дуге обогнуть холм и зайти с тыла. Сейчас они шагали прямиком на Рэда. Он подул на тлеющий кончик шнура на руке, дал разгореться и поджег фитиль во фляге. Выглянул из-за дерева, швырнул флягу под ноги солдатам. И сразу опрометью ринулся в сторону.
- Эр ист хир! - выкрикнул камень.
Грохнул взрыв.
Рэд не терял ни секунды, чтобы увидеть результат. Он бежал, огибая пару солдат, на ходу вынимая нож. Через три вдоха выскочил из тени к месту взрыва – но с другой стороны.
Один солдат лежал, изрубленный осколками. Другой остался на ногах и целился туда, откуда прилетела граната. Рэд схватил его сзади и полоснул по горлу.
- Зорге ум дихь.
Солдат еще не упал, а Рэд уже бежал к дороге. Те, что пошли на холм, не успеют вернуться. В телеге будут только двое!
Сквозь просвет он увидел повозку и голову сержанта над бортом. Взметнулся дымок, грянул выстрел, рубанув кору в ладони от Рэда. Он вильнул, кувыркнулся, откатился за сосну. Бах! Чмок. Пуля вошла в землю, едва не задев его ногу.
- Эй, сержант! Сеятель хреново направил твои пули! Бог не любит тебя!
Он запалил фитилек, привстал и швырнул гранату в телегу.
И сразу побежал туда же, прикрываясь деревьями. Самодельная граната всех не убьет, кто-нибудь уцелеет. Придется добить.
Рэд увидел сержанта, вскочившего в телеге во весь рост с мешком в руках. А потом бухнул взрыв – но очень глухой, бессильный. Накрыл мешком гранату! Экий ловкач! Вот только снова залечь не успел. Рэд подскочил к борту, схватил сержанта за мундир и резко рванул. Тот выпал из телеги – а Рэд подставил нож. Сержант грянулся на землю с распоротым брюхом и скорчился, зажимая рану. Кучер – перепуганный, меловый – попробовал навести ружье. Рэд схватился за ствол, как за поручень, вскочил на козлы, прижал клинок к ноздре камня.
- Скажи им, что сержант сдох.
- Найн, битте, найн!.. - проблеял кучер.
- Краб тебя сожри! Заге: эр ист морт... тьфу... Сержант капут! Ори во все горло!
Наконец, камень понял и завопил по-дангарски. Рэд развернул его к лесу в качестве щита. Вдруг те, что ушли на пригорок, пальнут на крик.
Но выжившие камни не стреляли. На холме из-за деревьев показались головы в солдатских шапках. Камни уставились на телегу, на подыхающего сержанта, сверкнули глазами. Потом повернулись и бросились наутек.
- Зорге ум дихь, - сказал Рэд кучеру перед тем, как полоснуть по горлу.
Потом он перевел дух и оглянулся на кузов телеги. Между мешков, на рассыпанных бобах сидел прыщавый писаренок, а рядом лежал пистолет. Рэд обругал себя: дурак безголовый! Будь пистолет заряжен, щенок пальнул бы тебе в спину!
Впрочем, юнец не пытался ни стрелять, ни бежать. Он сжался в комок, обхватил голову руками и тихо скулил. По лицу бежали слезы.
- Эй, - сказал Рэд. - Эй, мелкий! Не скули, а то зарежу.
Писаренок поднял на него красные, мокрые глазенки.
- Битте, герр штайн... битте... их бин кайн зольдат...
- Как ты меня назвал? Господин камень?
- Герр штайн! - повторил юнец.
- Думаешь, это смешно? - уточнил Рэд и показал нож, залитый кровью.
Щенок задрожал, рухнул на колени, ударил лбом о доску.
- Битте, майн герр, битте, энтшульдиген зи...
Тогда Рэд захохотал:
- А знаешь, это правда смешно! Господин раб! Вот умора!
Писаренок рискнул глянуть на него одним глазком. Рэд спрятал нож и махнул:
- Вставай. Садись на козлы.
Чтобы точно дошло, он показал жестами: я – тебя – не зарежу. Садись – бери вожжи – будешь править.
Может, писаренок действительно умел править лошадьми, а может, побоялся признаться в неумении. Он вытер сопли рукавом и сел на облучок. Рэд соскочил в кузов, вышвырнул несколько мешков, чтобы облегчить телегу. Потом велел мелкому:
- Погоди, не трогай с места.
Спрыгнул на землю, снял с трупов ружья и пороховницы, покидал в телегу. Обыскал сержанта, нашел что-то вроде кошелька, сунул себе за пазуху. Начал снимать куртку, и вдруг...
- Рэда!
Голос хлестнул, как кнутом по загривку.
Рэд обернулся на звук. Якку он не видел, но Якка точно был там: на том самом холме, за тем самым бревном. Медленно и внятно, чтобы каталиец понял, охотник произнес:
- Рэда, ты поступил плохо. Вернись в поселок.
- Нет, - сказал Рэд и встал в полный рост.
- Ты убежал. Ты много убил. Это плохо. Я не люблю, когда убивают.
- А я не люблю быть рабом.
- Рэда, - проговорил охотник, - если не пойдешь – застрелю.
- Все равно не пойду. Умру вольным, не камнем.
Грянул выстрел. Пуля легла точно между сапогов, на равном расстоянии от пяток. Это был не промах - предупреждение.
- Рэда, идем со мной. В последний раз прошу.
- Якка, ты мой друг, - сказал Рэд. - Когда мог, я тебя не убил. Верни должок.
С этими словами он взялся за борт и стал подниматься в телегу. Забрался на козлы, сел возле юнца. Охотник и ствол ружья смотрели ему в спину. От точки прицела между лопаток по хребту расползался мороз.
- Трогай, - сказал Рэд юнцу.
Писаренок затряс головой: нельзя, нельзя!
- Трогай! - рыкнул Рэд и сам встряхнул вожжи. - Н-ноо!
Кони двинулись с места. В тот же миг грохнул выстрел.
Повод лопнул и обвис, перебитый пулей.
Рэд хлестнул обрывком по крупам лошадей:
- Н-ноо, н-нооо! Живее, клячи!
Телега покатила по дороге, набирая ход. Охотник крикнул Рэду в спину:
- Мальчика отпусти.
* * *
Солнце зашло, погрузив дорогу во мрак. Тревожно и хищно ухал филин. Деревья шумели на ветру, а колесо телеги издавало скрип, словно труп повешенного, качающийся на веревке. Впрочем, кони хорошо знали дорогу и не робели от темени и звуков. А вот писаренок совсем раскис: скулил и всхлипывал, и трясся всем телом. Рэд велел ему править с помощью кнута, пока сам починил повод, переоделся и перезарядил все оружие. Окровавленные тряпки выбросил, чтоб не приманивать волков. Раскопал в телеге хлеба с салом и луком, и уселся ужинать на облучке возле юнца.
Писаренок сгорбился так, что чуть носом не клевал поводья.
Рэд спросил:
- Ты веришь в Сеятеля?
- Да... да... - простучал зубами мелкий.
- Тогда чего трясешься? На все воля божья. Если он тебя пощадит, то я никак убить не смогу. Скорей, сам помру на месте, а тебя не прикончу. Так же вас в храмах учат, верно?
Юнец не понимал, только скулил от страха. Но путь предстоял долгий, а спать еще не хотелось. Рэд продолжил свою забаву:
- Эй, вытри сопли и слушай. Сеятель – бог, на все его воля. Ферштее? Понял меня?..
- Да...
- Слава Сеятелю, что понял. Значит, и наши жизни - в руках бога. Он управляет нами... Как бы объяснить? Смотри сюда: этот, кто сеет, держит вожжи и правит нами, точно как ты – лошадьми. Понял меня?
- Да...
- Ты в это веришь?
- Да, конечно!
Мелкий выпалил с неожиданным жаром, будто вера могла его защитить. Ну, и дурак.
- Сейчас проверим, в кого ты веришь. У тебя есть одна молитва. Ферштее? Можешь помолиться ровно один раз. Либо Сеятелю, либо мне. На выбор.
Рэд взял пистолет и взвел курок.
- Если помолишься мне, я тебя отпущу. Но Сеятель может обидеться. Помолишься ему – пристрелю. Но он спасет, если не поленится. Понял что-нибудь?
По огромным глазам писаренка стало ясно – понял. Рэд повторил, ткнув стволом в небо:
- Молись ему – пристрелю. Молись мне – отпущу.
Мелкий сглотнул, утер нос рукавом и начал сдавленным голосом:
- Господин камень... вашей заботе себя вверяю... Пусть пойдет моя жизнь... согласно вашей воле... только очень прошу, господин камень... не убивайте!
Рэд расхохотался, запрокинув голову к ночному небу.
- Ну что, Сеятель, скушал? Я теперь тут бог!
Потом он столкнул писаренка на дорогу.
- Ты хорошо помолился. Свободен. Иди в поселок, неси людям истинную веру.
Мелкий остался сидеть на земле и вскоре пропал из виду.
Теперь Рэд почти не волновался о погоне. На его стороне – и фора по времени, и преимущество верховой езды, и чужой страх. Найдя десяток трупов на дороге, камни начнут трястись до самых поджилок. Всякое желание догнать каталийца у них отпадет, будут думать наоборот: как бы его не догнать! А он, тем временем, доберется до железной дороги и сядет в поезд. На самом деле, это очень просто: нужно выйти к рельсам в стороне от города и запрыгнуть на подножку проходящего вагона. У ближайшей станции тем же макаром сменить поезд, а потом еще разок – и все, никто уже не найдет следов. Слава Древним, что Рэду так и не поставили клеймо. Для всех незнакомых дангарцев, он – не раб, а просто иностранец. Ограбить при случае какого-нибудь толстосума, разжиться деньгами – и домой, в Лаэрту!
Лишь одно опасное место оставалось впереди. Рэд помнил со дня зимнего побега, как Якка вытащил его из леса на дорогу около могилы, а там ожидала телега. Значит, могильный камень – что-то вроде места встречи. Отряды, ищущие его по лесу, рано или поздно выйдут к могиле для встречи с обозом. По расчетам Рэда, он опережает их. Успеет проскочить могилу, а лишь потом к ней явятся поисковики, и еще долго будут тщетно ждать телеги. Но имеется шанс, что какой-нибудь особо прыткий отряд уже добрался до могильного камня, потому следует соблюдать осторожность.
Рэд проверил все оружие и разложил возле себя на облучке. Надел солдатскую куртку и шапку, чтобы издали сойти за дангарца. Затем, сбавив ход, стал всматриваться в темноту.
Задолго до могилы он ощутил запах табака. Потом заметил меж деревьев проблеск фонаря. Из того, как беспечно эти люди позволили себя обнаружить, было ясно: это не засада, а просто ночевка. А гробовая тишина давала понять: людей там совсем мало. Десять человек издавали бы звуки даже во сне: кто-то храпел бы, кто-то ворочался. Видимо, там их – от силы трое. С охотничьим азартом Рэд подстегнул коней и выехал на поляну могильного камня.
Привязанный к дереву, дремал жеребец. На камне стоял фонарь, освещая поляну. А у надгробья на пеньке сидел человек: барон Фридрих фон Ландау.
Один. Больше ни души.
Рэд удивился, но удивление не помешало схватить и нацелить пистолет. Барон тоже был вооружен: у его ног лежали пистоль и шпага. Но он не спешил стрелять – видимо, хотел что-то сказать перед поединком. Наверное, у дворян так принято: сперва болтать, потом палить.
“Глупо”, - подумал Рэд и спустил курок.
Бах! Пуля угодила в надгробье, выбила искры, рикошетом ушла в лес.
Ландау все еще не взял оружие. Левой рукой он держал горящую трубку, будто не знал, куда ее пристроить. Правой шевелил в воздухе, словно стряхивал с пальцев табак. Смешно будет, если он сдохнет с трубкой в руке вместо шпаги.
Бах!
Рэд выстрелил из второго пистолета. Пуля свиснула и пропала в темноте, где-то далеко в чаще глухо стукнув о дерево.
Барон склонил голову, следя за каталийцем... но до сих пор держал чертову трубку.
Рэд вскинул фузею к плечу. Семь шагов отделяли его от врага. С такой дистанции можно попасть в мышь – не то, что в человека! Рэд не спеша нацелил ствол в брюхо барону и потянул за спусковой крючок.
В короткий миг, когда огонь уже бежал по затравке, Рэд успел ощутить: его рука дернулась, уводя ствол вверх. Бах! Пуля прошила ночное небо, а Рэд спрыгнул с облучка и быстро зашагал к Ландау. Не ладится с пулями – значит, помрешь от штыка.
Он сделал шаг, второй и третий, и отвел ружье назад для выпада. А фон Ландау вдруг резко согнул ногу в колене.
Рэд начал шаг, подняв правую ногу, но не смог опустить ее на землю! Она так и осталась согнутой, а Рэд застыл на одной ножке, как цапля. Потом потерял равновесие и грохнулся наземь.
Он не знал, что происходит. Почему свело ногу, почему промазали все три ствола, почему барон так и не взял свою чертову шпагу. Но одно Рэд знал: враг уже совсем близко! Не выпуская ружья, отталкиваясь локтями от земли, Рэд пополз к барону.
Ландау повел плечами, будто ежась от холода. Судорога скрутила каталийца, заставила перекатиться на спину, брюхом вверх, в позу трусливого пса. Фридрих фон Ландау встал и подошел к Рэду.
- Ты есть зверь.
С этими словами барон постучал себя трубкой по лбу.
Рэд взял ружье за середину ствола, размахнулся и опустил приклад себе на голову.
Существует надежный способ понять, что вы чувствуете к женщине: нужно проснуться с нею в одной постели. Если утром, при виде посапывающей прелестницы, вы, сеньор, испытали острое желание сбежать – то все прекрасно! Тихонько оденьтесь, на цыпочках покиньте дом и идите завтракать в “Лос Бокадиллос” с приятным чувством нерушимости бытия.
Нет беды и в том, если вы, соблазнившись очертаниями бедра и груди под простыней, захотели повторить то дело, ради коего пришли вчера. Причина этому - лишь пылкость вашего нрава, а также вполне допустимая симпатия к даме.
Но если вы принялись оглядываться по сторонам, рассматривая не только прелести спутницы, а и ее комнату; если вами овладел интерес к тому, как и чем живет ваша дама, - стыдитесь и бойтесь, сеньор! Налицо грозный симптом болезни.
Альваро Флорес да Силва открыл глаза и увидел смуглую руку незнакомки на своей груди, и ее ножку, лежащую поверх его ног, и ощутил теплое щекотное дыхание на своей шее. Осторожно, чтобы не разбудить, он повернулся к ней. Незнакомка спала безмятежно и сладко. Острота пропала из ее черт, лицо совершенно расслабилось, даже губки приоткрылись. Растрепанные волосы упали ей на нос и шевелились от дыхания. Безмятежное сонное счастье…
Альваро долго смотрел на нее и чувствовал не похоть, а нежность. Подумал: чем занять себя, пока любовница не проснется? Осторожно выбрался из-под ее ноги, сел и оглядел комнату.
Вчера он как будто видел дом, в который приехал, и холл, и лестницу на второй этаж, и эту спальню, но запомнил только общие черты: дом – большой, холл – красивый, лестница – широкая… В спальне он вовсе не смотрел ни на что, кроме любительницы реваншей. А теперь, наверстывая упущенное, стал разглядывать все вокруг.
Широкая кровать под черными шелковыми простынями. Много подушек, некоторые раскиданы по полу. Большое зеркало с многообещающим видом на ложе. Тяжелые шторы цвета гнилой вишни... Темная страсть – чего еще ждать от той, кто водит мужчин в анатомический театр!
Но другие детали комнаты добавили совсем иные черты к ее портрету. Механические часы напротив кровати, календарик и ежедневник на тумбе у изголовья. Журнальный столик со стопкой газет, сдвинутых лесенкой, чтобы читались названия. На этом же столике – табакерка, пепельница, записная книжка с карандашом. Дама много работает, не теряя времени попусту. Каждый час распланирован (кроме тех, что отданы страсти). Даже утреннюю трубку она курит с пользой: изучает газеты, анализирует новости.
Возле кровати газовый торшер и книжкая полочка. На ней штук десять книг: роман да Силвы, “Философия ужаса”, “Мифы об Элиге: два оскала судьбы”, “Внешняя и внутрення политика Дангарской империи”, справочник судебной медицины, “Анализ контрдоводов против тезисов Первого Судьи”... В каждой книге - по нескольку закладок. Незнакомка читает о многом, причем вдумчиво, системно, помечая важные места. Она не терпит беспорядка в мышлении.
Из спальни ведут четыре двери: коридор, балкон, будуар и уборная. С балкона – вид на собственный садик с прудом. Дама хорошо обеспечена, а значит, - весьма успешна в своем деле. Что и не удивительно, при ее уме.
Альваро присмотрелся: ничего ли не упустил? Спальня – очень говорящая вещь. Изучи спальню – и узнаешь человека… Он отодвинул штору, чтобы впустить больше света, и увидел цветы на подоконнике. Целый ряд горшков самых разных размеров. Пышные орхидеи, сочно-красные бегонии, нежные фиалочки. А с краю – вот важная деталь - кувшин с водой для полива и спрятанные за ним перчатки. Дама сама ухаживает за цветами. Если б это делали слуги, они, конечно, унесли бы кувшин.
- Доброе утро, - сонно мурлыкнула незнакомка.
Потянулась и невзначай выставила из-под простыни ножку. Альваро поцеловал ее в изгиб бедра.
- Здравствуй, моя любовница.
В последнее слово он вложил самый светлый смысл, и она улыбнулась. Двое стали обниматься, нашептывая разные приятности. Незнакомка вспомнила пару моментов этой ночи – таким мечтательным голосом, что ему сразу захотелось повторить. Она кокетливо отнекивалась:
- Ах, утром я ни на что не способна, пока не выпью кофе...
Он прижал ее к себе:
- Сейчас и выясним твои способности.
Она все же выпросила кофе и, выбравшись из объятий, дернула за шнурок у изголовья.
- Кофе принесет Ясмина. Если стесняешься – можешь одеться.
Он просто укрылся простыней.
- Ясмина – то угрюмое создание, что водит твою машину?
- Нет, это Фрей. Кстати, ты к ней несправедлив: известны случаи, когда Фрей улыбалась. А Ясмина – моя экономка и компаньонка. Она обладает массой достоинств и лишь одним недостатком: обо всем имеет свое мнение. Даже обо мне.
- Какой ужас!..
Альваро подумал: восхитительный абсурд – я все еще не знаю ее имени, зато знаю, как зовут ее служанок!
Вскоре пришла Ясмина – милейшая женщина несколько старше хозяйки дома. Поставила поднос с кофе на тумбу у кровати, окинула Альваро внимательным взглядом - составила мнение. Затем сказала хозяйке:
- К вам пожаловал генерал. Вы же знаете об этом?
Незнакомка удивленно потянулась за ежедневником. Но, не открыв его, убрала руку:
- Постой-ка, я не могла забыть про генерала. Его просто нет в планах на сегодня. Ясмина, ты меня проверяешь?
- Он приносит извинения, что явился в неподходящее время.
Дама погладила ногу Альваро.
- Более чем неподходящее… Нет, что за глупость! Ты же не сказала ему, что я не одна. И час уже не ранний. За что именно он извиняется?
- Генерал пришел по важному делу.
- Я должна угадать, по какому? Ясмина, сколько раз я говорила, что не умею думать спросонья!
- Вы говорили, что хотите научиться... Завтрак накрыть на двоих или троих?
- О, прелестная двусмысленность! Мне с генералом накрой в кабинете, а моему дорогому подай сюда.
Ясмина с поклоном покинула комнату. Незнакомка поцеловала Альваро и ушла в будуар одеваться, прихватив с собой кофе. Да Силва отметил:
- Она так и не назвала имени генерала...
- Это в стиле Ясмины. Она учит меня читать мысли.
- А может, данный генерал – такой частый гость в твоем доме, что и без имени все ясно?
- Ха-ха, тогда Ясмина даже чина не назвала бы! Сказала бы: “Пришел” - и дальше изволь угадать сама.
- Все же хочу знать: что это за генерал вытаскивает тебя из моей постели?
Она выглянула из будуара, лохматая и игривая:
- Дорогой, вопреки общему мнению, ревность – не признак любви.
Недолго думая, Альваро запустил в нее подушкой.
Ясмина принесла завтрак для писателя, а незнакомка привела себя в порядок, оделась и ушла к назойливому вояке. Альваро надел штаны – на случай, если явится кто-нибудь еще непредвиденный, - и уселся кушать. За едой просмотрел газеты – не зря же их так заботливо сложили. Передовицы кричали о крупной забастовке. Реформисты сумели организовать стачку на трех заводах сразу; Высокий Стол попросил алленов Производства принять меры…
Но вскоре Альваро понял, что новости Лаэрты занимают его гораздо меньше, чем беседа любовницы с каким-то генералом. Мысленно он звал незнакомку “моя любовница”, и при таком наименовании его право собственности на нее сомнений не вызывало. Генерал – бестактный наглец, как многие военные: явился ни свет - ни заря, еще и без приглашения. Необходимо выяснить планы этого агрессора. Представитель партии войны не заслуживает доверия!
Альваро подумал о том, где находится кабинет любовницы. Она – успешная журналистка, по горло заваленная делами. Проснувшись, пьет кофе и сразу берется за работу. Хочет научиться работать еще до кофе. Кабинет должен быть недалеко от спальни…
Он выглянул в коридор. Правым концом коридор выходил на лестницу, а левым упирался в стену с круглым окном. В тупике произростало нечто: то ли изрядный фикус, то ли умеренная пальма. Сбоку, под ветвями растения, притаилась почти незаметная дверца. Кабинет, в котором не мешают! Как же я тебя понимаю, дорогая…
Альваро присел на кадку с деревом, можно сказать - затаился в ветвях, и, вытянув шею, прильнул ухом к замочной скважине. Он начал подслушивать в идеальный момент: все приветствия и расшаркивания уже остались позади, завтрак был подан на стол, начиналась главная часть беседы.
Тон задавала любовница. С вежливым интересом она ставила вопросы: о семье, здоровье, о службе генерала. При первом же ответе Альваро узнал военного - то был Габриэль Дезерей. Он охотно рассказывал о своих делах, особенно – о служебных. Инспекция Ортияра прошла успешно, проведены кадровые замены, принят план обновления фортификаций… Никаких фамильярностей Дезерей не допускал. Напротив, обращался к даме самым уважительным образом: не “сеньора” и даже не по имени с титулом, а - “ма донна”. Мужчина так называет женщину, если стоит ниже на несколько рангов, либо – пришел просить об огромном одолжении.
Здесь был, конечно, второй случай, и незнакомка это понимала, но не спешила выслушать генеральскую просьбу. Она продолжада любопытствовать: как дети Дезерея? Каковы их успехи в учебе? Ладится ли взаимопонимание?.. Генерал начинал нервничать, на каждый новый вопрос отвечал все более кратко. Не чувствуя радости от болтовни, он жаждал перейти к делу. Наконец, рубанул:
- Ма донна, позвольте к сути. Я приехал обсудить важный вопрос.
- Надеюсь, о Дангаре? - мурлыкнула любовница. - Я соскучилась по этой теме.
- Да, о нем. Прошло полгода с того дня, как Олландия сдалась империи. Регулярные войска Олландии распущены, большинство князей присягнули кайзеру. Лишь несколько северных провинций сохранили независимость и заключили с империей мир. Олландия больше не оказывает никакого сопротивления, однако войска с ее территории так и не вывели. Армии генералов Курцлебена и Бройенштоффа сосредоточены в центральных землях Олландии, армия Хофмайера - в восточной провинции Мершанц, то есть, буквально у наших границ.
- Может быть, они боятся нас и готовят оборону?
- Вот последние донесения разведки... - зашелестели бумаги, генерал извлек из планшета документы.
- Помилуйте, зачем они мне?
- Ма донна, прочтите то, что выделено красным.
Она прочла молча и повторила вслух неясные слова:
- Строительство дороги Плютва – Лацень – Мершанц… Это в направлении нашей границы?
- Именно так. Дангарцы строят не крепости, а железные дороги. Готовятся снабжать свою армию вторжения.
- Либо – наращивать объем торговли с нами.
- Читайте дальше, ма донна.
Снова пауза на чтение.
- Генерал, помилосердствуйте! Что такое тридцатифунтовые мортиры?
- Осадные орудия наибольшего калибра, какой только существует. Чудовища с огромным весом ядра и ничтожной скорострельностью. Они не годятся против пехоты или конницы, а значит – и для обороны. Их единственная задача – ломать стены крепостей. Таких орудий в армии Хофмайера имелось пятнадцать штук, теперь поставлены еще десять. Трактовка этих действий однозначна: дангарцы готовят наступательную войну.
Альваро задумался: зачем Дезерей выложил все это незнакомке? Хочет от нее того же, что и от самого да Силвы: чтобы журналистка напугала читателей ужасами войны с Дангаром? Но ее профиль – Высокий Стол, а не армейские дела…
- Допустим, генерал, вы правы: Дангар готовится напасть. Но разве это плохо? Наша армия считает себя самой совершенной на свете и жаждет доказать превосходство. От алленов Войны я слышу только одно: как утомил их долгий период мира.
Альваро надулся от гордости: его прекрасная любовница свободно общается с алленами!
- Долгий период мира принес ряд плачевных последствий. Армия размякла и обленилась, растеряла опыт. Выросло целое поколение военных, не нюхавших пороха. Мы проводим регулярные учения, но их не сравнить с участием в боях. Что хуже всего, мирное время побуждало Высокий Стол сокращать наше финансирование. Жалованье бойцов упало, многие стали искать путей перехода в другие эсферы. Наша численность сильно сократилась.
- Дангар превосходит нас?
- Ма донна, вы не представляете, насколько. Каталия имеет сейчас всего пятнадцать боеспособных дивизий: одиннадцать пехотных, четыре кавалерийских. У противника только в Олландии расквартированы три армии по восемь дивизий каждая. И это лишь начало. Строится двухколейная железная дорога. Когда она будет готова, Дангар сможет перебросить в Олландию еще три армии и наладить их снабжение. Выйдет пятьдесят дивизий – против наших пятнадцати.
- Что же вы предлагаете?
Генерал помедлил, будто набираясь смелости.
- Необходимо провести мобилизацию.
- Простите?
- Привлечь в эсферу Войны и поставить под знамена дополнительных солдат. В числе не менее двухсот тысяч.
- Откуда взять этих людей?
- Из других эсфер. Имеется множество безработных – в частности, уволенных с фабрик. Есть и наши бывшие солдаты, ушедшие в другие эсферы от безденежья. Их можно вернуть.
- И всем нужно выделить оплату, не правда ли?
- А также – обмундирование, амуницию и провиант.
- Что обойдется Высокому Столу в…
- Триста миллионов эскудо в первый месяц. По сто миллионов – в каждый последующий.
Мурлычливые ноты пропали из голоса незнакомки.
- Точность расчетов пока оставим в стороне. Любопытно другое: чего вы хотите от меня лично?
- Ма донна, я прошу вас поднять этот вопрос на заседании Высокого Стола.
- Вопрос мобилизации?
- Так точно.
- Я?
- Вы.
Самомнение да Силвы достигло таких размеров, что стало сложно дышать. Дама его сердца не просто общается с алленами, а даже имеет влияние на кого-то из них! Может убедить аллена поставить на голосование вопрос – причем такой непопулярный, как эта мобилизация. Чтобы столь сильно влиять на аллена, она должна носить браслет донны!
Или, возможно… характер влияния – несколько иной? Что, если не только маэстро литературы пал жертвой ее чар, а и некий аллен Высокого Стола?..
От этой догадки кровь прилила к лицу Альваро. Тысяча чертей, так вот почему она вела беседы про Высокий Стол! Прощупывала – знаю ли я второго ее любовника! Кто же этот каналья? Слава Древним, хотя бы не дон Филиппе… Но кто?!
Не подозревая о ревнивых метаниях Альваро, незнакомка продолжала разговор.
- Генерал, ваше предложение звучит по меньшей мере странно. Эсфера Войны располагает тремя алленами. Один из них – ваш непосредственный командир. Отчего бы дону Кортаго не поднять вопрос мобилизации?
- Он этого не сделает.
- Исчерпывающее объяснение!
- Я не раз обращался к фельдмаршалу Кортаго – как устно, так и письменно. Последний его ответ был предельно категоричен.
- Хм. Фельдмаршал Кортаго, главнокомандующий, категорически против мобилизации. Но вы, подчиненный, хотите поднять вопрос наперекор командиру. Я вижу здесь долю абсурда.
Хотя бы не фельдмаршал, - сделал вывод да Силва. Это уже хорошо. Дон Кортаго – импозантный красавец с сединой в висках. С ним было бы сложно тягаться.
- Ма донна, фельдмаршал не против мобилизации. Наоборот, он ее желает.
- Но не хочет поднимать вопрос за Высоким Столом. Отчего же?
- Ответ вам известен. Когда эсфера Войны в мирное время просит дополнительных финансов, Высокий Стол принимает это в штыки. Если мы заговорим об опасности, никто не поверит. Аллены решат: мы просто хотим денег.
- А я…
- А вас они услышат. Вы не заинтересованы в войне, вы умны и красноречивы, у вас дар убеждения. Если кто-либо сможет достучаться до алленов, то – только вы.
Альваро сжал виски руками. Постойте, постойте, дайте понять! Дезерей не хочет, чтобы она на кого-то повлияла. Он просит ее саму, лично, выступить на заседании!
Получается, она… незнакомка, любовница, фейерверк эпатажа, королева флирта… она – аллен Высокого Стола?!
- Генерал, эта просьба имеет особую грань, о коей вы, конечно, подозреваете.
- Предпочту не гадать. Что вы имеете в виду?
Кто же она? - полыхало в мозгу Альваро. Увы, он не знал поименно всех алленов. Из тех, кого знал, большинство были мужчинами. А кто же там женского пола?.. Есть Оливия Марес, терция эсферы Медицины. Она сидит за Столом уже лет двадцать, значит, самой ей – лет шестьдесят… Потом, графиня Ферисиаль, секунда Земледелия. Она не говорила бы о Трех Быках так насмешливо, как незнакомка. И еще есть…
Альваро привалился к стене, тряся головой и ловя воздух ртом. Нет же, быть не может! Это – она?.. Нет, Древние, прошу: только не это!
- Вы просите, чтобы я пожертвовала собой, - сказала Фатима Ир-Рейя, прим-аллен эсферы Права. - Если я добьюсь мобилизации, военные получат огромное влияние. Вероятно, фельдмаршал Кортаго выиграет выборы и станет супремо. Но если Дангар воздержится от нападения на нас – моя карьера будет окончена.
Тысяча чертей… - думал Альваро. Этим мысли исчерпывались.
- Почему вы так решили, ма донна?
- Ах, не играйте наивность! Лишних сто миллионов эскудо в месяц! Их придется содрать со всех эсфер, а прежде всего – с Трех Быков, которые и так ненавидят “паразитов”. Эта идея - самоубийство для аллена, который ее предложит!
- Вы спасете Каталию.
- Только в случае, если Дангар нападет: тогда моя правота станет очевидной. Но когда вы создадите двадцать новых дивизий, кайзер может изменить планы. Война не состоится. При первой же чистке Высокий Стол вышвырнет меня.
Генерал прочистил горло.
- Война при нынешнем соотношении сил – погибель для нас. Предотвратив ее, вы спасете Каталию.
- Женский подвиг… - тихо сказала Фатима.
Повисла тишина. В душе Альваро начала подниматься злость.
Генерал произнес:
- Вспомните о нашем положении. После того, что было с доктором, нам нельзя воевать.
- Нет, лично вам нельзя командовать армией – только и всего. А я не собираюсь становиться жертвой. Один подвиг я совершила – на Соланте. Вполне достаточно!
Героиня Соланты… Теперь отпали сомнения. Это – точно Фатима.
И вместе с уверенностью накатил гнев. Она врала все время! Лживая змея!
Альваро отскочил от двери, вбежал обратно в спальню и принялся одеваться. А в кабинете, более неслышимый им, Дезерей сказал:
- Да, я прошу вас пожертвовать собой. Вы уже обречены. Лучше погибнуть ради Каталии, чем без смысла.
* * *
Когда Фатима вернулась в спальню, Альваро сидел в кресле полностью одетый и вертел на пальце браслет. Белое золото, инкрустированное алмазами перо – браслет прим-аллена права. Без тени стеснения Альваро открыл тумбу и порылся в чужой шкатулке драгоценностей. Он все еще надеялся найти доказательство своей ошибки: цепочку из переплетенных букв, какие носят журналисты высоких рангов… Но алмазное перо Иоланты убило последние сомнения.
Увидев браслет в его руках, Фатима улыбнулась:
- Хочешь примерить?
- Вы не сказали мне, - тоном обвинения отчеканил Альваро.
- О чем?
- Кто вы такая! Вы скрыли свое имя!
- Отчего на “вы”? И откуда столько гнева в вашем голосе?
- Вы меня обманули!
Она нахмурила брови с легким недоумением:
- Простите, маэстро, я не вижу за вами права на гневные эмоции. Мы играли в незнакомцев, было забавно. Игра вам наскучила, сеньор да Силва? Достаточно было сказать.
Он посмотрел ей в глаза:
- Вы знаете, кто я?
- Конечно.
- И знали с самого начала?!
Столь явного удивления на лице Фатимы он не видел еще ни разу.
- А вы разве не знали?!
- Откуда?
- Откуда?! Должно быть, это шутка. Признайтесь: вы меня разыгрываете!
- Вы не назвались и обманули меня. А я вам верил…
- О, Древние! Я – прима Права, вы пишете обо мне книгу! Как вы только умудрились не знать меня в лицо?
Альваро смутился, но лишь на миг.
- Я разослал письма всем героям книги. Вы не ответили, вот я и посвятил себя остальным.
- Положим, вы не видели портретов. Но я наполовину солантийка, это же заметно по лицу! Неужели не догадались?
- А Фатима – полукровка?
От удивления ей буквально перехватило дух. Она взмахнула руками, помогая себе вдохнуть.
- Моя мать – солантийка, я выросла на острове и знаю язык. Зачем, по-вашему, меня взяли в ту экспедицию?!
- Ну…
- Маэстро, вы великолепны! Знаете обо мне меньше, чем хомяк о живописи, но имеете наглость называть “холодной змеей”!
Фатима ошибалась: кое-что о ней Альваро знал. Она изменила мужу с жестоким бандитом. Она погубила обоих детей: сын гниет в борделе, дочь спивается... Но говорить подобное женщине – недостойно. Даже в минуту гнева.
- А как вы поняли, кто я?
Она села на кровать, скрестив ноги. Поза и голос выдавали насмешку.
- Представьте себе: навела справки. Когда кто-либо просит встречи со мной, я выясняю заранее, что за человек.
- Но мне вы не дали такой возможности! Скрыли себя всеми способами, даже сняли браслет!
- Ваши обвинения забавны: вы-то себя тоже не назвали.
- Это другое! - с искренней уверенностью заявил Альваро. - Мое имя ни о чем бы вам не сказало. Вы не читали моих книг!
Фатима скорее развлекалась беседой, чем участвовала в ссоре. Да Силва удивил ее, но отнюдь не разозлил.
- На ваш выпад, маэстро, можно ответить четырьмя способами. Право, не знаю, какой выбрать… Пожалуй, этот. Верно, книг я не читала, но ваше имя слышала, и не раз. Моя дочь без ума от ваших романов. Вы проиграли семь тысяч моему секретарю, защищая нелепый тезис о равенстве. Потом вы пожелали писать обо мне, а спустя несколько дней – вмешались в драку на стороне безработных. Какие выводы я должна была сделать?
- Обычная жизнь человека искусства!
- Как это мило!.. Дорогой, я могу позволить себе страсть, но не беспечность. Просчитать вас было необходимо. Возможно, вы – агент Филиппе-аллена, засланный к реформистам? Ваш спор о равенстве и драка – способ понравиться обреро и внедриться в их ряды? Вы вступились за пару слуг, Мор это оценила. Ну, а книга о героях Соланты – лишь дымовая завеса... Но может, - думала я, - здесь более тонкая игра? Наивные поступки – это маскировочный плащ, чтобы подкрасться ко мне. Да Силва защищает слуг, проигрывает деньги, дерется с кем попало. Он честный простак, ему можно доверять! А книга – предлог для самых разных вопросов, на которые я без опаски отвечу.
Фатима невинно поглядела на собственные пальцы.
- Имелась и третья возможность: да Силва – действительно такой наивный дурачок, каким выглядит… Следовало проверить, и я проверила…
Его бросило в краску. Проверкой была вчерашняя лекция о Высоком Столе! Фатима напрямую заговорила о политических играх – и даже тогда он думал только про ее тело. Конечно, он не интриган, а похотливый идиот!
- И вы отдались тому, кого считаете дурачком?
- А вы – холодной гадюке. Причем даже не поняли, с кем спите. Не знаю, какой из фактов унизительней для вас.
Он отложил ее браслет и поднялся с места, полный оскорбленного достоинства.
- Я был искренен в чувствах, а вы все делали по расчету. Это низость и лукавство.
- Полноте, мы оба наслаждались игрой. У вашего гнева лишь одна причина – ваше поражение.
Альваро промолчал, тяжело дыша от злости. Нет, не только поражение. Она обманула его. Верно, оба играли – но он играл почти самого себя, маска и лицо едва ли отличались. Она же притворялась кем-то совсем другим. Она знала, с кем ложится в постель, а он – нет!
- Взгляните с такой стороны, маэстро. Если б я назвалась, вы испугались бы меня. И мы оба остались бы без сладости…
Она уронила обувь с ноги и голыми пальцами потрогала Альваро. Даже теперь она забавлялась! Будто его гнев и обида ничего не значили. Будто все его чувства – игрушка!
Нет, даже теперь он не ударил по больному. Упомянуть ее детей было бы слишком жестоко. Альваро ужалил иным способом:
- Вы помните да Виру?
Она побледнела.
- Что вы сказали?
- Родриго да Вира, штурман “Санта Элизы”! - отчеканил он, наслаждаясь и грозным звучанием имени, и произведенным эффектом. - Помните такого? Или сразу забыли, едва наигрались?
Фатима поднялась, сдавленно дыша.
- Что вы знаете об этом?!
- Я знаю главное: ваши мужчины добром не кончают.
- Мои мужчины?..
Она застыла с румянцем гнева на щеках. Попыталась сказать, но не смогла. Искривила губы, издала язвительный смех… и вдруг закричала:
- Прочь из дома, негодяй!
- Я и не думал задерживаться, - процедил Альваро и зашагал к двери.
- Убирайся!
Фатима запустила туфлей ему в спину. Постыдно ускорив шаги, да Силва выскочил из ее спальни, сбежал по лестнице и покинул дом.
* * *
Альваро Флорес да Силва умел собой восхищаться, столь же искренне мог и высмеять себя. Но вот чего он не умел: относиться к себе хладнокровно. Когда его чувства начинали клониться в худшую сторону, они мигом проскакивали точку баланса и скатывались в пучину самоуничижения. Изгнанный с позором из дома Фатимы-аллен, он еще не успел перейти улицу, как уже думал о самом худшем. Фатима прогнала его не просто так. Ссора была лишь предлогом, а подлинная причина проста и ужасна: он не удовлетворил ее в постели!
Ночью он постарался на славу, даже дважды, и Фатима вроде бы выглядела счастливой… Но это было чистое притворство! Стонала и ахала для виду, а сама воображала мужчин получше, чем он: всяких генералов, фельдмаршалов, пиратских головорезов. А утром он по глупости напомнил ей про да Виру. Как саркастично она засмеялась тогда! Будто хотела сказать: “Куда тебе до Родриго! Пистолетик – не ровня пушке!”
Словом, теперь только случай мог помешать Альваро погрузиться в тоску… И случай пришел на помощь. Когда писатель, ничего не видя, кроме бессилия своего гнева, стал переходить улицу – в него врезалась машина.
К счастью, шофер успел ударить по тормозам. Передок экипажа, маркированный буквами ESP, стукнул да Силву в бедро и опрокинул наземь – но не нанес серьезных повреждений. Альваро поднялся, отчасти даже довольный, что теперь есть на ком выместить злость.
- Исчадье бездны! Куда ты мчишься с такой скоростью?! Если хочешь задавить меня – сделай это медленно, получишь больше удовольствия!
Из кабины выскочила рыжеволосая девушка и знакомым жестом бросила на кресло ездовые очки.
- Простите меня, простите, маэстро!.. Вы так внезапно… О, Древние... Вы сильно ушиблись?
Альваро не имел душевных сил на удивление, а только спросил:
- Сеньорита, зачем вы здесь?
- Я…
Прежде, чем ответить, Беатрис внимательно осмотрела его. Конечно, из добрых побуждений: хотела убедиться, что некоторые кости маэстро остались целы… Но заметила она кое-что иное: растрепанные волосы, рубаху с оторванными пуговками, синяк от засоса на шее. Тогда Беатрис перевела взгляд на дом Фатимы. Взгляд Альваро непроизвольно дернулся туда же.
- Ах, вот как обстоят дела… - сухо произнесла студентка. - Вы нашли эффективный подход к Фатиме-аллен. Получите много материала для книги…
Он только кашлянул:
- Кхм-кхм…
- Правда, я не понимаю, зачем было лицемерить? “Бездушная змея”, и все тому подобное.
- Ну… э…
Она смягчилась:
- Садитесь в машину. Отвезу вас в больницу.
Альваро не двинулся с места. Пришел его черед делать наблюдения.
Беатрис не просто проезжала мимо, таких совпадений не бывает. Она ехала именно сюда: либо к нему, Альваро, либо к Фатиме-аллен. Что Альваро здесь – она знать не могла. Тогда – что она забыла у примы Права?
- Маэстро?.. - позвала Беатрис.
Он продолжал размышлять. Беатрис откуда-то знала, что философ видел в Колодце героев Соланты. Откуда? Вероятно, от одного из них. Не от Фатимы ли?
Беатрис – дочь судьи, но учится в академии Искусств. Логично было подумать, что ее мама – человек искусства. Но Беатрис ненавидит мать и любит папу. Она пошла бы по стопам отца и стала слугой Иоланты… Если только мать не отвратила ее от эсферы Права. Значит, мать – тоже законник, как и отец.
- Маэстро, что с вами?!
Он глядел на нее внимательно и пристально, как никогда прежде. В чертах ее лица было нечто диковинное, нездешнее. Маленькая примесь – четверть крови, не больше. Ее бабушка могла быть иностранкой…
А волосы – огненно-рыжие: дерзкий, необычный цвет. Вот только он не родной! Беатрис хотела отличаться от матери – и перекрасилась! Стоит присмотреться, заметишь темные корни волос: черные с легким оттенком пепла. Точно такие волосы он видел недавно - разметанными по подушке...
Альваро сказал:
- Дочь Фатимы-аллен хотела сбежать из Права в эсферу Искусств… Лишь пыталась? Или сбежала?
Беатрис опустила взгляд. Он продолжил со злым азартом:
- Уноко, да? Так зовут дочь Фатимы-аллен? Пьяница, распутница, воровка, бездарь… Вы сочинили просто-таки свою противоположность! Трудно придумать персонажа, менее похожего на вас. Даже имечко - анти-анаграмма! Ни одной общей буквы у Беатрис и Уноко!
Она покраснела:
- Маэстро, простите…
- Вы хоть что-нибудь искали в Великом Свитке? Конечно, нет, зачем же! Всю историю своей семьи знаете и так! Но для меня - ни слова правды, лишь выдумка от начала до конца. Даже в блокнот внесли, чтоб не забыть!
- Нет, я много правды сказала! Мама действительно развелась с отцом после Соланты. Она – заносчивая, лукавая, эгоистичная, нестерпимая… Она такая и есть, как я говорила! Если хотите знать, даже про Уноко – почти правда! Ну, было бы правдой, если б я не ушла от Фатимы к отцу… и в эсферу Искусства.
Альваро фыркнул:
- Детские обиды приберегите для мамы! Я ищу убийцу, понимаете вы это? Человека, который может меня застрелить! Каждый день, пока он не найден, - я рискую! Я рассказал вам логичную версию – и вы кивали, а сами смеялись тайком. Вы-то знали, что все это чушь. Можно было просто сказать!
Беатрис уткнулась взглядом в землю.
- Я не знаю, чушь или нет… Мать не говорила про да Виру… Было с ним что-то или не было…
- Вы – дочь Фатимы Ир-Рейи? Хотя бы теперь скажите это вслух!
- Моя фамилия Энхаль, по отцу… Мне больно, когда меня сравнивают с матерью. Даже стараюсь не вспоминать, что мы родня...
- О, бездна! Да есть ли разница, почему вы врали? Я вам верил, вы меня обманывали. Одного этого достаточно! Помощница? Единственный друг?.. Ха-ха-ха, какой сарказм! Вы лгунья, и только!
Она взмолилась:
- Но это же неважно – чья я дочь! Пожалуйста, судите по мне, а не по матери! Вы не представляете, как я устала от этого: “Ах, она ребенок Фатимы-аллен! Ну-ну, теперь все понятно...” Я для того и стала скрывать – чтобы оценивали меня саму! Меня, а не дочку моей мамы!
- Я вас и оцениваю, лгунья несчастная.
- Да я не соврала ни о чем важном! Сказала: у Фатимы нет сына – и это правда, его нет! То есть, она мне никогда не говорила. Я сказала: ван Хальм видел пятерых в Колодце – и это тоже правда! Он писал матери, я видела письмо. Я сказала: мечтаю учиться у вас, стать писателем, написать великий роман о войне – это все тоже правда! Я – человек искусства! Вот главное! А не то, чья я дочка.
Альваро медленно и презрительно покачал головой.
- Вы себе льстите, сеньорита. Настоящий писатель честен и смел. Вы – лживая трусиха. Что самое скверное: имеете наглость спорить с этим.
У нее оставался один шанс - покаяться: “Простите, маэстро, я ошиблась, моя вина, исправлюсь, простите глупышку”. Но Беатрис сделала худшее – возразила:
- Вы же тоже меня обманули!.. На счет шпиона в зеленой машине...
Он примерился и ударил наотмашь:
- Знаете, сеньорита: у вас с матерью много общего.
Глаза Беатрис наполнились слезами. Не дожидаясь ее плача, Альваро развернулся и пошел прочь.
Пять человек сидели за столом в доме баронессы Вальбрехт и вели непростой разговор. По одну сторону стола находился граф Людвиг фон Лурд с неизменным бокалом в руке, а также Дитрих, чья судьба сейчас решалась. По другую сторону грозно высился князь Владислав Ленц, окруженный двумя хрупкими дамами – баронессой и княжной. Праведный гнев еще бушевал в груди Ленца. Князь говорил жестко и требовательно:
- Честь моего рода осквернена. Компенсация, которую вы, граф, предлагаете, не удовлетворяет меня. Нужно нечто большее, чтобы я забыл обиду.
Однако товарищ министра тоже считал себя правым и уступать не собирался:
- А по мне, предложен прекрасный выход. Зря вы обесцениваете его купеческим словцом “компенсация”. Не только благополучно решается вопрос чести княжны, а и устанавливается ваша связь с древним и знатным дангарским родом, чего так желал император. Причем Дитрих – артиллерист, а именно к артиллерии наш владыка питает особую слабость.
- Он всего лишь поручик.
- Князь, вам не угодишь. Давеча вы сетовали, что брак Ольхи с полководцем оккупантов разозлит олландскую знать. Но поручик – лицо мелкое и подневольное. Вряд ли он лично командовал хотя бы одним сражением.
- Он мелок, в том и беда! Воробей, а не орел!
- Я уже говорил и не поленюсь повторить: среди всех людей его величество предпочитает кротких и скромных. Дитрих, вы представлены его величеству? Нет?.. Ничего, это легко исправить. Уверен, кайзер одобрит вас. Скромность – ценное качество, коего многим недостает.
Князь поиграл желваками:
- Он – скромник?! Это наглый соблазнитель! В моем собственном доме надругался над моею воспитанницей!
- Боюсь, дом все-таки не ваш, а баронессы Эльзы. А на счет надругательства, имеется догадка, что княжна ничуть не протестовала. Если помните, проводив Катрину, она не вернулась к нам, а пошла в спальню ожидать кавалера. Расстроило княжну Ольху только наше появление, а вовсе не предшествовавшие события.
- Меня не волнует мнение ветреной девицы!
- А напрасно. Чем глубже разрыв между вами и племянницей, тем больше вероятность, что вы окажетесь, фигурально говоря, по одну сторону баррикад, а Ольха с ее новым супругом – по другую. Но такое развитие событий ничуть не порадует кайзера. Ему нужна лояльность всего рода Ленц, а не только части.
Князь мрачно глянул на Ольху. Она сидела тише воды и ниже травы, не смея поднять глаз от тарелки. В том же состоянии пребывал и Дитрих: ни жив, ни мертв, а подвешен на ниточке в пустоте между этим миром и загробным. Он боялся не то что подать голос - даже резко пошевелиться. Сразу двое в этой комнате могли уничтожить его одною простой фразой: “Он не тот, за кого себя выдает”. И Ольха, и баронесса в любой момент могут назвать фамилию фон Дорта – тогда князь мокрого места от него не оставит!
К счастью, Ольха затаилась в испуганном молчании, а баронесса решила исполнить роль миротворца. Она не стала говорить ничего, что могло подлить масла в огонь, а только хлопотала вокруг князя:
- Не угодно ли шнапса, ваше сиятельство? Или чайку?.. А не пора ли подать ужин? Думается, все проголодались...
Ленц не хотел садиться за стол, не получив стаисфакции. Но природа взяла свое: бурная вспышка гнева пробудила аппетит. Князь дал себя уговорить, был усажен за стол и плотно накормлен. А на сытый желудок любой гнев, даже праведный, идет на убыль. Понемногу Ленц начал прислушиваться к доводам графа.
- Вы утверждаете, что кайзер одобрит такой союз?
- Для полной уверенности мне следует представить Дитриха его величеству. Однако замечу: в суждениях касательно династических браков император обычно доверяет моему анализу.
- Стало быть, я могу рассчитывать на чин наместника?
- Любезный князь, все зависит от воли его величества. Но император формирует волю, прислушиваясь к мнениям советчиков, один из коих сидит перед вами.
- А кто остальные?
- Достаточно сказать, что в их числе – небезызвестный маркграф Максимиан фон Эйринг.
- Вот как!..
И ни одна из высоких сторон, участвовавших в переговорах, даже не подозревала, что Дитрих – женат! Сам он помалкивал на сей счет. Потом, конечно, придется сказать – но никак не сейчас. На этот день поручик ставил одну стратегическую задачу: выбраться живым. Проглотить язык, сделать вид, что на все согласен, выйти из дому на своих двоих. Потом схватить Мари и сына, уплыть куда-нибудь в Муарис, и только оттуда, письмом без обратного адреса, признаться в грехах. А сейчас – молчать и молиться, чтобы никто не ляпнул: “поручик фон Дорт”.
Ровно при этой мысли в комнату вошел еще один человек, способный его выдать: Катрина фон Эйринг. Граф послал за нею кучера, когда запахло жареным для ее “братца”. Катрина, надо полагать, примчала домой минут за десять до кучера. Но выглядела так, будто много часов пролежала в постели с тяжкой мигренью.
- Муж мой, зачем ты меня вызвал?.. Голова до сих пор не унялась, я еле стою на ногах...
Она упала в кресло со страдальческим видом и принялась растирать пальцами виски, украдкой присматриваясь: куда ветер веет?
Князь напустился на нее:
- Сударыня, сознайтесь: вы способствовали этому безобразию! Вы все знаете об их постыдной связи!
Граф вмешался:
- Князь, я сам поговорю с женой. Разве не видите – ей больно! Дорогая, тут имел место некоторый конфуз... Можешь ли ты догадаться о его характере?
Катрина изобразила замешательство, потом заметила подавленные лица Ольхи с Дитрихом и как бы поняла:
- Ах, вот оно что!.. Дорогой, я познакомила их еще в годы учебы. Брат и Ольха понравились друг другу, но тогда были очень юны и не думали ни о чем таком. Видимо, теперь их симпатия проявилась в новом свойстве.
- Видимо?! Не играйте неведение!
- Князь, прошу!.. Дорогая, по твоей оценке, Дитрих – хорошая партия для Ольхи?
Катрина поперхнулась. Такого масштаба событий она явно не ждала.
- Кха-кха... я думаю... кхе-кхе... спросите их самих. Если влюбленные не против, с чего бы мне протестовать?
Никто из старших не стал беседовать с детьми порока в лице княжны и поручика. Граф повторил вопрос:
- Дорогая, выскажи все же свое мнение об этом союзе.
Если Катрина собиралась выдать Дитриха, то сейчас был идеальный момент. Однако, как она выдаст? Тогда ведь и поручик раскроет ее тайну. Изменщица окажется на плахе третьей, вместе с Дитрихом и Ольхой.
- Ну... они похожи нравом, нежностью душ. Коли есть и взаимная влюбленность...
- Милая женушка, я совсем не об этом. Дитрих – на хорошем счету в вашей семье? Не является ли белой вороной, или кем-то в этом роде?
Опыт домашнего театра не пропал зря. Катрина сочиняла с мастерством бывалой актрисы:
- Между собой мы зовем его птенчиком. Он так застенчив и робок, всем своим видом требует опеки. За это мы его и любим! Другие фон Эйринги вызовут вас к барьеру за одно допущение, будто им нужна помощь. А Дитриху можно помогать безнаказанно, это очень приятно.
- Ты хочешь сказать, твои родичи готовы вступиться за Дитриха?
- Всегда!
Фон Лурд красноречиво глянул на князя. Потом вернулся к опросу:
- Маркграф Максимиан. Его отношение к Дитриху?
- Ах, маркграф – очень справедливый человек. Со всеми родичами, кроме старшего сына, он совершенно одинаково скуп. Никого не выделяет, никого не унижает – каждому по хлебной крошке со стола. Дитриху – в том числе. Так что денежной помощи ждать не приходится. Но когда речь идет о покровительстве и защите, маркграф стоит горой за своих.
- Ты можешь в скором будущем посетить Максимиана и узнать его мнение?
Катрина даже теперь не моргнула глазом:
- Конечно. Завтра напрошусь на встречу.
- Вот видите, - обратился фон Лурд к князю, - все складывается наилучшим образом.
- Не уверен...
Ленц оставался угрюм, будто чувствовал подвох. Если б он только знал!
И тут Катрина выкинула фортель. Подмигнув Дитриху, она спросила:
- Братец, большое приданое дают за Ольхой?
Дитрих мысленно взвыл: “Заче-еем?! Не надо его злить!” Князь тут же вскипел:
- Приданое?! Я не ослышался?!
- А что, у вас в Олландии иные порядки?
- Ваш брат обманом завладел Ольхой! Пусть даже не заикается о приданном!
- Видите ли, князь, - с расстановкой молвила Катрина, - право носить фамилию фон Эйринг стоит дороже любых денег. Всякий мужчина моего рода сочтет за оскорбление саму идею – взять в жены бесприданицу. Родичи перестанут уважать Дитриха, если он не взыщет своего.
Она окинула поручика самым требовательным взглядом. Дитрих поддался напору “сестры” и произнес:
- Да, ваше сиятельство, я хочу узнать о приданом...
Князь сжал кулаки.
- Ваша жизнь – это приданое, наглец! Будьте благодарны, что все еще дышете!
Дитрих побледнел, а Катрина сверкнула глазами:
- Это понимать как вызов? Братец, окажи князю любезность: убей его. Коль вызывает князь, то твой выстрел первый.
Ленц опешил. Ослепленный яростью, он как-то не учел, что первым стрелять будет Дитрих, а тем более – что может попасть.
- Господа, прошу вас!.. - вскричала баронесса. - Зачем снова затевать ссору! Только уладилось миром, как тут опять!.. Графиня, не лейте масла в огонь!
Катрина пожала плечами:
- Я лишь задала логичный вопрос.
- Никакого приданого! - отрезал Ленц.
Товарищ министра заговорил:
- Князь, согласно просьбам баронессы, я прилагал все усилия, чтобы уладить дело миром. Ваше упорство в создании конфликта изменило мои планы. Я не собирался упоминать об этом, но коль вы так настаиваете... Три месяца назад примерно на сотой версте маршрута Плютва – Лацень произошло внезапное нападение. Эскадрон гусар партизанским путем прокрался в глубокий тыл и атаковал железнодорожную станцию. Если б ее не защитила отважная артиллерийская батарея, все снабжение наступающей армии могло быть сорвано. Так вот, князь: сия коллизия случилась в ваших землях.
Ленц подавился своим гневом. В буквальном смысле: задохнулся и покраснел, будто в горле встал комок.
- Граф, я не имею касательства... Ротмистр Липшиц без моего ведома... Я сам пришел в ярость!
- Когти кайзера провели расследование и, кажется, не нашли доказательств вашего участия. Но отсутствие доказательств еще не означает невиновности. Если я заострю внимание кайзера на данном эпизоде, его величество испытает недоверие к вашему сиятельству.
- Но я не связан с этим! Бесполезность кровопролития давно мне очевидна! В те дни мое воеводство уже сложило оружие!
- Сперва нападение на станцию. Похоже, вы не виноваты, но подозрение имеется. Затем дуэль с поручиком фон Эйрингом. Кажется, у вас есть повод – но не очень-то весомый. А также – участие в рыбалке. Вы прибегли к магической помощи фишмайстера...
- Только ради Ольхи!
Фон Лурд воздел указательный палец:
- Вот именно! С помощью магии ваша племянница должна была покорить дангарского вельможу и открыть вам путь к чину наместника. Она проявила наивность и нацелила волшебство на скромного юношу, знакомого с детства. Вы остались недовольны и решили его убить... Если кайзер увидит события под таким углом - речь пойдет уже отнюдь не о наместничестве. Вам знакомо понятие “унзихер”?
Князь переменился в лице. Он прекрасно знал это слово. Захватив новую страну, империя подвергала сортировке тамошнюю знать. Дворяне, которые содействовали Дангару, либо хотя бы не оказывали сопротивления, признавались надежными. Им позволялось сохранить свои владения, а простой люд, проживающий в их землях, сохранял свободу. Но те, кто вредил империи, обозначались термином “унзихер” - ненадежные. Их владения изымались – полностью или частично. От двадцати до семидесяти процентов населения (смотря по тяжести вины) получали рабское клеймо.
- Это подло, - процедил Ленц. - Я уступил свое воеводство без боя! Я сделал все, чтобы мои люди сохранили свободу!
- Империя вам признательна, - кивнул фон Лурд. - Но не стоит сейчас рисковать тем, что досталось вам такой дорогой ценою.
Неизвестно, чем окончилась бы сцена. Гордость велела князю встать на дыбы. Разум требовал успокоиться и принять совет графа. Сложно сказать, что победило бы, если б не явился дворецкий с докладом для баронессы:
- Ваша милость, какие-то двое рвутся увидеть поручика. Вроде как, его денщик и секретарь. Говорят: по неотложному делу.
У Дитриха сроду не было секретаря, но в эту ночь он уже ничему не удивлялся.
- Я выйду к ним.
- Нет, лучше пригласите их сюда, - велела баронесса. - Нынче, если кто-то куда-то выходит, начинаются беды.
Дворецкий привел сразу троих: Милоша, Отто и камня, что стерег ворота.
- Привратник говорит, что уже видел их прежде.
- Где ты их видел? - спросила баронесса.
- Только этого, денщика, - доложил камень. - Он тут шатался несколько дней подряд, приносил писульки для княжны. Я сказал: “Поколочу”, он сказал: “Не надо”. А второго я раньше не встречал. Назвался секретарем.
У Дитриха душа ушла в пятки. Стоит Отто сейчас сказать: “Здравствуйте, поручик фон Дорт” - и не видать Дитриху завтрашнего дня.
Но Отто был слишком хорошо воспитан и начал приветствовать господ по старшинству титулов:
- Доброго здравия, ваше сиятельство. Простите нам внезапное вторжение, лишь срочные обстоятельства тому причиной. Сильной руки, ваша милость. Вам также приношу извинения. Доброй ночи, баронесса. Позвольте отметить ваш великолепный вид...
Пока Отто развлекал господ красноречием, Милош подскочил к Дитриху и зашептал:
- Йориксен требует срочно собираться. Он хочет выехать в Олландию завтра. То есть – уже сегодня.
- Как – сегодня?.. Билеты же куплены! Через десять дней!
- Отто уже поменял. Нужно очень срочно. Из-за того, что все поумирали.
- Во имя господа, кто поумирал?!
- Не могу знать. В газете писали, но я-то не читатель.
Князь отделался от Отто и потребовал ответа:
- Поручик, что за новости?
Дитрих глянул на “сестру” и вдохновился ее примером. Поднявшись из-за стола, он произнес с болью в голосе:
- Все поумирали, ваши сиятельство. Вернее сказать, погибли. Моя рота понесла тяжкие потери. Я должен срочным порядком вернуться на фронт.
- Соболезнуем, - хором сказали граф и баронесса.
Князь шумно вздохнул. Сочувствовать соблазнителю он не собирался, но не мог и продолжать конфликт с человеком, который прямо сейчас едет проливать кровь.
- Секретарь, дайте нам полчаса.
Отто поклонился:
- Не смею возражать, ваше сиятельство.
- Баронесса, велите подать бумагу и чернила. Поручик, требую письменно изложить то, что вы утверждали в устной форме.
Дитрих чуть не ляпнул: “Что я – фон Эйринг?..” К счастью, в этом пока никто не сомневался.
- Что ты готов на все, - подсказала Катрина.
Дитрих начал писать:
Князь смотрел через его плечо и, кажется, был удовлетворен. Окончив бумагу, Дитрих не поставил подпись, а повернулся к Ленцу.
- Ваше сиятельство, коль мы перешли... амм... к письменным договоренностям... Не соизволите ли и вы составить документ?
Ленц нахмурился, но на сей раз спорить не стал. Должно быть, веские доводы графа успели завладеть его сознанием.
- Что именно вы хотите?
- Участок земли. Небольшой, всего сотня десятин. Позвольте указать на карте...
* * *
Они выбрались на улицу и сели в бричку, и кучер щелкнул кнутом, послав конягу рысью. Когда чертово поместье скрылось за поворотом, Дитрих выдохнул и обмяк, растекшись по сиденью.
- Братцы, как же вы вовремя явились! Я уж не чаял выбраться живым!
- А что было-то, хозяин? Княжна сильно возмутилась?
- Княжна – не слишком, а вот князь... Да ладно, что было – то прошло. Здорово, что скоро уедем.
- В восемь-тридцать утра, если говорить точно. Ваши вещи уже собраны. Я хотел предупредить фрау Мари, но не знал, в каком виде вы для нее все оформили.
- Скажу, что еду служить. Раз вещи собраны, давай сразу к ней, я попрощаюсь.
- Извозчик, айда на Витвенплац!
Тут Дитрих вспомнил о своем любопытстве.
- Отто, скажите: кто же там поумирал?
- А вы не знаете? В газетах писали...
- Там постоянно что-то пишут, частенько и о душегубстве. Какой конкретно случай вы имеете в виду?
- Коль вы не знаете, то и я говорить не должен. Мастер не велел. Он сказал: “Убеди поручика уехать поскорее, а про тот случай молчи”.
Дитриха осенило:
- Постойте-ка! Неужто Йориксена подозревают в убийстве?!
- Что?.. Нет, сударь! Ни в коем случае, даже думать не смейте!
- Тогда зачем бежать, если он не виноват?
Вместо секретаря ответил Милош:
- Есть мудрое правило, хозяин: виноват, не виноват - а от жандармов держись подальше. По вине накажут- хотя бы будет справедливость, а коли без вины – совсем обидно.
Дитрих улыбнулся:
- О, да, это я понимаю. Прямо сейчас – в особенности!
Мысли о скором поезде из Хофштадта наполняли его самым что ни есть вдохновением.
Дома на Витвенплац поручик разбудил жену и сообщил новость почти теми же словами, что и князю: рота потерпела большую убыль офицерского состава, потому требуется срочно выехать в район боевых действий.
Мари, конечно, разрыдалась.
- Ты же обещал служить в штабе... Говорил: никакой опасности...
Дитрих не стал объяснять, что главная опасность грозит ему тут, в столице. На фронте еще как карта ляжет, а здесь – точно пристрелят, едва поручик фон Эйринг окажется фон Дортом. И случится это не позднее завтрашнего дня. Катрина-то обещала поговорить о нем с маркграфом Максимианом. Глава рода фон Эйринг точно знает всех своих внучатых племянников!
Эти мысли Дитрих оставил при себе, а жену успокоил иными словами:
- Не переживай, рота после потерь уйдет на комплектацию. Камней перебили – жуть сколько! Пока пригонят новых, пока я их обучу – глядишь, и кончится война.
- А если не кончится? Если снова в бой?.. Любимый, я не проживу без тебя! И Хайнц не проживет. Не бросай нас, пожалуйста!
Он сказал: когда рота будет готова к бою, он сообщит в письме. А пока такого письма нет, Мари нечего опасаться. Она велела писать не только об этом, а как можно чаще, каждый день!
- Что ж я буду писать-то? На каждый день и новостей не наберешь! Военная жизнь – такая скука!
- Пиши о том, как любишь! Делись всеми мыслями – любыми, какие прийдут!
Одна мысль пришла прямо сейчас, и Дитрих поделился:
- Скажи, если так повернется, ты не против... амм... эмигрировать в Муарис?
Жена заподозрила, что муж замыслил дезертирство. Сперва ужаснулась:
- О, боже, это же позор!
Но одумалась и поменяла взгляд:
- А впрочем... Как делить награды, так тебя – в отставку. А как погибать за кайзера, так сразу: явись срочно. Пускай сами воюют при таком подходе. Я согласна!
Дитрих даже не подозревал в жене подобной преданности. Он крепко сжал ее в объятиях и прослезился. Сказал:
- Нет, пока ничего такого... Просто, если очень плохо повернется...
- Тогда ты только скажи, куда приехать! Мы с Хайнцем примчим первым же поездом! А до тех пор – пиши каждый день, слышишь?
После удивительно теплого прощания Дитрих в растроганых чувствах заскочил в номера, забрал вещи и покатил на вокзал. Милош сопровождал его, а Отто ранее уехал за фишмайстером, назначив встречу на перроне.
Когда Дитрих явился туда, состав уже был подан. Паровоз шипел, как котяра, прогревая котлы. Первые пассажиры рыскали по платформе в поисках своих вагонов. Фишмайстер Йориксен пришел в компании секретаря и двух носильщиков с горою поклажи. Видимо, в чемоданах хранилось все, что только может понадобиться для рыбалки.
- Угодили вы в переплет, да? - спросил Дитрих без издевки, скорее по-дружески, как товарища по несчастью.
- В какой?
- Ну, с теми покойниками.
Фишмайстер озлился:
- С теми покойниками у меня меньше связи, чем у вас – с каталийскими алленами. Я уезжаю от идиотов, коим мерещится сия связь. Если вы из их числа, я вас высажу на первой станции.
- Тогда не найдете мой шёнбрун.
- Я уже знаю воеводство. А шёнбруны с малого расстояния чуют друг друга. Порыбачу в соседнем Колодце и найду ваш.
В том воеводстве нет другого шёнбруна, - подумал Дитрих, но зарываться не стал. Йориксен на нервах, это можно понять. Только вспомнить, каким был сам Дитрих на допросе у когтя!..
Они без труда разыскали свои места: в одном купе Йориксен и секретарь, в соседнем – поручик с денщиком. Господа собрались за столом, а Милош ушел в вагон-ресторан похлопотать на счет завтрака.
На перроне уже царила суматоха – предвестник скорого отправления. Носильщики перепутали багаж и теперь яростно бранились. Тявкала собачка, наматывая поводок на ногу хозяйки. Пассажир запихивал в вагон тяжелый чемодан, а тот выпадал, грюкнув железной подножкой. Девушка прижималась к юноше: “Не отпущу тебя! Не уезжай, я запрещаю!”Проводник прокричал почти что им на ухо: “Господа, прошу занять ваши места! Поезд скоро отправится!” - и в этот момент дверь купе отворилась.
- Кто... - раздраженно начал Йориксен, а затем увидел вошедшего.
Рыбак осекся на полуслове. Поднялся с места, прижал к груди обе руки и низко поклонился.
В дверях стоял седовласый старик с длинной узкой бородой. На старике была шелковая рубаха, узкие брюки и длиннополый сюртук модного покроя. Его наряд подошел бы для светского приема в самом высшем свете – если б не цвет сюртука: тот был лазурным с золотыми звездами, точно мантия волшебника из сказки.
- Надеюсь, я не помешал, - сказал старик и вошел в купе.
Не разгибая поклона, Йориксен произнес:
- Чистой воды, ваша мудрость.
- Легкой рыбалки, Фритьоф, - благосклонно улыбнулся старик.
Йориксен взмахнул рукой, чтобы Отто и Дитрих поднялись:
- Перед вами – Амир Седой, видящий глубину, магнус ордена рыбаков!
Они вскочили и согнулись в поясах. От потрясения Дитрих лишился дара речи. Магнус рыбаков – третий человек в Дангаре и самый таинственный среди владык мира!..
Седой опустился на свободное место и попросил:
- Садитесь, молодые люди. Садись, Фритьоф.
Они последовали указанию. В голове Дитриха царила пустота, заполненная одним звучанием титула: магнус Амир Седой!..
- Ваша светлость тоже направляется в Олландию? - спросил фишмайстер.
- Вовсе нет. Я здесь ради беседы с вами.
- Но поезд скоро отправится, это причинит неудобства. Если желаете поговорить – не стоит ли всем нам покинуть вагон?
- О, не волнуйтесь: пока длится наш разговор, поезд не тронется с места.
Магнус вынул из внутреннего кармана изящную клепсидру в золотой оправе, перевернул и поставил на стол. Из верхней колбы подкрашенная розовым вода начала капать в нижнюю. Дитрих прикинул, что этих часов хватит на три минуты, от силы – на пять. Видимо, разговор предстоит недолгий. Меж тем, даже три минуты беседы с повелителем рыбаков – это великая честь!
- Фритьоф, будь добр, познакомь меня со спутниками.
- Сию минуту, ваша мудрость. Это Отто, мой подмастерье с прошлой зимы.
Йориксен не назвал фамилию Отто, и магнус не переспросил. Казалось, магнус знает ее и сам, а это представление – всего лишь дань вежливости.
- Приятно познакомиться, молодой человек.
- Для меня честь, ваша мудрость! - пролепетал юноша, снова вскакивая с места. - Долгих вам лет и чистой воды!
- Садитесь, Отто, садитесь... Вам повезло: Фритьоф – талантливый мастер и завидный наставник.
- Чистая правда, ваша мудрость!
- Иные подмастерья начинают карьеру с семи лет черной работы: служат писарями, носильщиками, копателями. Это делается, чтобы привить добродетель послушания. Фритьоф оказал вам большую честь, когда сразу возвел в личные помощники.
- Клянусь, что не обману его доверия, ваша мудрость! Мастер Йориксен всегда найдет во мне верную опору!
- Похвально, весьма похвально... - произнес магнус и потер ладони.
Во всей его одежде была лишь одна стариковская деталь: шерстяные перчатки. У пожилых людей часто мерзнут руки. В этом смысле владыка рыбаков не отличался от простых смертных.
Магнус повернулся к Дитриху и спросил:
- А вы, молодой человек?..
Поручика бросило в холод: он не знал, как ответить. Можно ли высказать хоть частичку правды? С другой стороны, чем окончится попытка солгать?
Не моргнув глазом, Йориксен соврал вместо него:
- Поручик Дитрих фон Дорт выполняет роль посредника между мною и клиентом.
- А клиент живет в Олландии. Поэтому вы направляетесь туда?
- Именно так, ваша мудрость. Это князь Владислав Ленц.
- О, князю повезло приобрести шёнбрун?
- Нет, речь о личном счастье его племянницы. Он посетил мою рыбалку в доме баронессы Вальбрехт и получил улов, но остался не вполне доволен. Я приглашен в родовое поместье князя, чтобы детально обсудить будушее девушки и возможности его улучшения.
Дитрих оценил маневр Йориксена. Хитрый фишмайстер увел разговор прочь от Колодцев, представив дело некою семейной консультацией. Здесь магнус не так всезнающ, как в делах рыбалки, и вряд ли поймает их на лжи.
- Понимаю, - произнес Седой. - При той репутации, какую имеет Ольха Ленц, проблеме требуется изящное решение.
Дитрих нахмурился: у нее уже есть дурная репутация? С Ольхой и прежде случались коллизии, подобные вчерашней?.. Правду говоря, Дитрих даже теперь не считал княжну порочной. Побывав с нею в одном положении – а именно, в шкуре обреченной жертвы – поручик проникся к Ольхе еще большей симпатией. Всю вину он возлагал лишь на Катрину. Несомненно, эта прыткая девица совратила княжну!
- Потому я и взялся за дело, - уверенно кивнул Йориксен.
Он тоже считает, что Ольха – порочна? С чего вдруг?! Почему все на нее взъелись?
Тут Дитрих заметил, что магнус смотрит прямо на него. Совершенно явно, от него ожидалась реакция.
- Ваша мудрость, - сказал поручик, - я знаю Ольху как прекрасную, искреннюю, добрую девушку. Возможно, до вас дошли черные слухи клеветников.
Потирая старческие руки, магнус изрек фразу по-олландски. Дитрих покачал головой:
- Простите, я не владею этим языком.
- Я сказал: вы – хороший друг семьи Ленц. Готовность вступиться за Ольху делает вам честь.
Поручик сообразил: ага, это была проверка. Нет никаких слухов о ней, магнус лишь хотел увидеть реакцию.
Видимо, Седой остался доволен результатом: он повернулся к Йориксену и, наконец, перешел к сути беседы.
- Фритьоф, ты ведь уже понял, о чем я хочу поговорить.
- Да, ваша мудрость. Не стоит ли Дитриху и Отто оставить нас?
- Нет, зачем же! Эти честные молодые люди нам не помешают. Тем более, они и сами знают обо всем. Вы читаете “Славу империи”, юноши.
Дитрих и Отто ответили: “да”, - хотя этого не требовалось. Магнус говорил как человек, который не спрашивает, а сам давно знает. Каждая его фраза звучала подобно волне, набегающей на песок: легкий подъем посередине, плавное опадание в конце. Мерное колебание голоса успокаивало нервы и ласкало слух.
В противовес магнусу, Йориксен рубил воздух словами:
- Фон Вархайт – негодяй. Едва учуял запах мертвечины, сразу раздул сенсацию.
- О, не вини верного пса за то, что он изучил вкусы хозяина.
- Полагаете, сам кайзер?..
- Его величество попал под сильное влияние его святейшества. По вторникам и субботам кайзер ужинает с патриархом. Слуги зачитывают новости, напечатанные в “Славе империи”. Слыша о трудностях, постигших нашу гильдию, его святейшество укрепляется духом.
Йориксен фыркнул:
- Не будь это грехом, я сказал бы, что про него думаю!
- Думать подобное – тоже грех. Тем более, что в данном случае наша проблема – вовсе не патриарх. Ты же понимаешь, в чем наша проблема?
- Незнание, - обронил фишмайстер.
- Незнание, - повторил магнус и погладил клепсидру.
Тогда Дитрих заметил такое, что глаза полезли на лоб. Капли в колбах стали падать реже! Поручик ясно помнил: в начале беседы они почти сливались в струйку; казалось, их едва хватит на пять минут. Но пять минут уже прошли – и даже треть воды еще не перелилась в нижнюю колбу! Капли теперь срывались нехотя, словно горькое лекарство из тонкой пипетки.
И вот еще одно: утихли звуки за стенкой вагона! Лишь слабый шум долетал сквозь оконное стекло - далекий, едва различимый. Ни окриков вожатого, ни стука дверей, ни шипения паровоза. Казалось, это – не вагонное купе, а укромная монастырская келья.
- К сожалению, “Слава” напечатала чистейшую правду, - голосом морских волн заговорил Седой. - Почтальон, прибывший в Дунквальд, обнаружил полный поселок мертвецов. Ни одного выжившего найти не удалось. Зверье из леса наводнило поселок и привело тела в неприглядное состояние.
- Но это сделали не звери, - сказал Йориксен.
- Конечно, нет. Четыреста человек, в том числе три взвода солдат, не по зубам никакой волчьей стае.
- Кто их убил?
- Плачевно то, как много времени упущено. Почтальон сообщил городским властям, и те потратили целый месяц, пытаясь разобраться своими силами. Потом передали дело в губернский город, оттуда прислали своих следователей – и потеряли еще два месяца. Лишь потом узнал я... Все случилось весной, а мои люди добрались туда в конце лета. Можешь представить, что осталось от тел. Но даже кости сказали нам кое-что: на одних скелетах имелись следы от зубов и когтей, на других – от ножа или пули, а третьи трупы были вовсе разорваны на части. Убийц было много. Не все из них являлись людьми.
- А что сказали записи?
Магнус потер мерзнущие руки.
- Нет худшего разочарования, чем прочесть книгу и ничего не узнать. Я изучил все записи этого года, вплоть до последнего дня. Там нет ничего, достойного внимания. Последний день был ровно таким же, как тысячи предыдущих.
- А может быть... - кажется, голос Йориксена дрогнул. - Вы проверили ямы колодцев? Если кому-то удалось...
- Если бы кто-то смог вырыть шёнбрун, это было бы отражено во всех записях. И обер-фишмайстер Ландау не лежал бы мертвым, а мчал в столицу самым скорым поездом.
- Но вы проверили ямы?
Седой магнус коснулся клепсидры – и капли стали падать еще медленней. Одна, кажется, зависла в воздухе.
- Фритьоф, я ведь пришел не затем, чтобы отвечать. Я надеялся услышать твои ответы.
- Виноват, ваша мудрость. Просто я...
- Что ты знаешь о темных шёнбрунах?
- Все, чему научили меня вы, наставник. Вы преподавали науку тьмы. Я помню каждое занятие.
- Была ли среди них лекция о том, как чудовища выпрыгивают из шёнбруна и рвут людей на части?
- Нет, наставник. Чужаки живут в своем мире и никогда не прорываются в наш. Темный шёнбрун может наслать хворь, неудачу, бедность, отчаянье, страх. Но чудовища во плоти неспособны его покинуть.
- Тогда ответь, ученик: почему ты так настойчиво спрашиваешь о ямах?
- Я лишь подумал: если кто-то смог вырыть новый шёнбрун, то и свойства у него могут быть новыми, невиданными прежде.
- Ты служил в Дунквальде. Расскажи, что помнишь.
Йориксен поморщился. Видимо, Дунквальд был не самым приятным из его воспоминаний.
- Старший фишмайстер любил испытывать тяжелые цуштанды - просто потому, что все легкие уже давно испробованы. Но он заблудился в лесу и замерз, на полгода я остался за старшего. Использовал это время, чтобы проверить свою теорию: цуштанд должен соответствовать нраву человека. Один камень любил расчесывать бороду – я велел ему выдергивать по волоску. Другой бегал голым по женскому поселку – я назначил цуштанд: копать нагишом. И так далее, со всеми.
- Каков был исход твоих экспериментов?
- Наставник, если б я достиг успеха, вы узнали бы первым. Впрочем, мне не дали завершить. Барон Ландау был прислан в качестве старшего. Он применил свой подход к цуштандам.
- Барон Ландау... - повторил магнус. - Какого мнения ты об этом человеке?
Йориксен подобрался.
- Рыбак старой закалки, благородный дворянин. Вряд ли я имею право о нем высказываться.
- Фритьоф, ты – единственный человек за много лет, кому барон Ландау дал поблажку. Почему он тебя отпустил?
- Моя мать занемогла, я попросил перевода, и барон проявил заботу обо мне.
Губы магнуса дрогнули, на миг изобразив подобие улыбки.
- Мог ли барон Ландау создать темный шёнбрун?
- Он – крайне целеустремленный человек. Если кому-либо под силу такое, то – ему.
- Какого камня он бы выбрал своим инструментом?
- Любой копатель в руках обер-фишмайстера мог стать прекрасным орудием.
- Был ли камень, которого тебе жаль было оставлять барону? Или напротив, некий камень тебя разозлил, и ты надеялся, барон отыграется на нем?
- Наставник, я равнодушен к копателям. Они – материал для опытов, не более.
Магнус сделал короткую паузу, глядя на капли, сползавшие из верхней колбы в нижнюю.
- Фритьоф, мы знакомы очень давно. Ты хорошо понимаешь, кто я таков. Я привык все знать и быть снисходительным к тем, кто думает, что я не все знаю. Если б я злился на людей за попытки темнить со мной – в моих жилах текла бы одна желчь вместо крови.
При этих словах Йориксен не выдержал и опустил глаза, а магнус едва заметно усмехнулся.
- Обер-фишмайстер Фламмель, коему я поручил следствие, недавно допросил тебя. Он представил отчет, который я прочел с улыбкой на губах. Надо полагать, у тебя свои счеты с обер-фишмайстерами. Несмотря на все таланты, ты до сих пор – не один из них...
- Ваша мудрость!..
- Я знаю, что ты соврал Фламмелю. Знаю, где и в чем. Теперь я пришел услышать правду.
Фишмайстер робко глянул на учителя поверх замершей воды в клепсидре.
- Наставник, простите меня и позвольте объяснить. Не от неуважения я темню, а от стыда. Когда служил в Дунквальде, я был молод и самонадеян, мнил себя чуть ли не богом... Словом, я решил, что действительно смогу создать шёнбрун.
- Как же это произошло?
- Я рассудил так: Сеятель помогает тем, кто верит. Если мой копатель поверит, что сможет вырыть шёнбрун, - то действительно сможет! Я поставил задачу: вселить в копателя полную веру. Для этого я выбрал особый инструмент: чужака из Каталии. Он не владел дангарским, потому не мог узнать от других камней, насколько сложно выкопать шёнбрун. Чтобы он не увидел это своими глазами, я поселил его вдали от мест, где копают. Также я выделил его среди всех, дал самые вольготные условия – дабы он ощутил себя избранным. Я убедил его, что каталийцы особенно удачливы и имеют больше шансов. Я даже разыграл слежку, подсматривал и подслушивал за ним – чтобы он решил, будто уже владеет секретом. И каталиец начал верить! Когда он оправился от болезни, то приписал это действию шёнбруна. Точно так же подумал и барон Ландау, потому спровадил меня из Дунквальда. Обер-фишмайстер надеялся сам заполучить шёнбрун.
- Но шёнбруна не было?
- Нет, наставник. Вера не помогла. Каталиец просто выздоровел, а его яма оказалась простым колодцем. По итогу, я обманул и барона, и каталийца. Но этого я не стыжусь: обман был в целях науки. Если б их вера позволила создать шёнбрун – это окупило бы любую ложь!
- Чего же ты стыдишься?
- Своей ошибки. Я думал, мой метод сработает. Это было самонадеянно и очень глупо.
Целых три капли успело упасть, пока Седой обдумывал слова Йориксена. Потом он сказал:
- Самонадеянно – да, но глупости здесь нет. Истинный ученый должен быть амбициозен. Спасибо, что открылся мне. Однако вернемся к вопросу: ты знаешь, что произошло в Дунквальде?
- Нет, наставник.
- После твоего отъезда обер-фишмайстер Ландау повел себя необычным образом. Я прекрасно его знал: он был упрямцем, но не глупцом. Очевидно, он быстро понял, что был обманут. Но не стал ни мстить тебе, ни жаловаться. Более того: ему как будто понравилась служба в Дунквальде. Спустя несколько лет я намекнул, что готов перевести его на более приятное место. Но Ландау не захотел и слушать. Он ценил Дунквальд. Не знаешь ли, за что?
- Понятия не имею.
- Может ли быть, что твой метод все-таки дал плоды уже после твоего отбытия?
Йориксен задумался.
- Маловероятно. Мой метод базировался на вере копателя в свои силы. Не в бога – это проверялось многократно и не дало плодов, - а именно в себя самого. Но каталиец потерпел две тяжелых неудачи. Вряд ли его вера в себя укрепилась от этого.
- Я тоже так думаю, - согласился Седой. - Но почему-то Ландау продолжал сидеть в Дунквальде, а ты почему-то первым делом спросил про шёнбрун.
Йориксен развел руками:
- Просто не смог вообразить иную причину.
- Ты прекрасно понимаешь: барон Ландау был обер-фишмайстером, одним из очень немногих. Тело пока не нашли, но, очевидно, он мертв, как и все. Это тяжелейшая утрата для гильдии. Нам было бы легче потерять еще три Дунквальда, чем одного обер-фишмайстера.
- Я осознаю...
- Ты не виноват, я уверен. Но если имеешь хоть какие-то сведения – хотя бы проблеск! - ты обязан сказать.
- Наставник, я ничего не знаю.
- Клянешься в этом?
- Клянусь чистой водой – не имею даже догадки!
Старик немного наклонил голову и посмотрел так, будто сквозь череп Йориксена подсчитывал извилины в его мозгу.
Потом внезапно перевел взгляд на Отто:
- А вы – знаете?
Юноша вздрогнул от неожиданности.
- Нет, ваша мудрость. Это страшная загадка. Боюсь об этом даже думать.
- А вы, поручик?
Дитрих прочистил горло.
- Амм... Виноват, ваша мудрость, я ничего не знаю о шёнбрунах. Как артиллерист, могу сказать по своей части. При работе картечью с малой дистанции, тела буквально разрывает на куски. Попадая в кость, шарик картечи оставляет след, аналогичный пуле. Тех, кто получил несмертельные ранения, могли добить штыками – так на костях возникли отметины от клинков. А что касается зубов, то уже после смерти тела обглодали волки.
Магнус поразмыслил, одна капля воды успела достичь дна.
- Пушечный залп слышали бы в городе, если до него три дня пешего ходу?
- Никак нет, ваша мудрость.
- Возможно ли подвезти пушки по лесной дороге?
- Если там проходит груженая телега, то и орудие пройдет.
- Какие следы, кроме трупов, могли остаться?
- Амм... деревья, ваша светлость. Осмотрите стволы деревьев: в них должна была застрять картечь.
- Благодарю, поручик. Премного благодарю.
Магнус улыбнулся какой-то своей мысли и провел пальцами по клепсидре. Вода потекла живой блестящей струйкой.
- Фритьоф, когда вернешься в Хофштадт, загляни ко мне. Очень любопытно, чем закончится твое дело с Ленцами.
- Вы же сами знаете все, - рискнул пошутить Йориксен.
- Знаю, - кивнул магнус. - Просто люблю слушать твои рассказы.
Он поднялся в миг, когда последняя капля перетекла в нижнюю колбу. Спрятал клепсидру в карман, открыл двери купе и уже с порога сказал:
- Конечно, мы осмотрели все ямы. Там не было ни одного шёнбруна. Твой каталиец даже не дорыл до воды.
Потом магнус вышел, и в тот же миг все звуки стали громче. Шипел паровоз, хлопали железные подножки, тявкала собачка на перроне, бранились носильщики багажа. Девушка, привстав на цыпочки, кричала в окно вагона: “Люблю тебя! Буду очень скучать!” А вожатый рокотал раскатистым басом: “Отпр-рравляемся! Господа пр-ррровожающие – покиньте вагоны!”
Раздался перестук сцепок, и состав, наконец, тронулся с места.
Отто с Дитрихом переглянулись. Глаза у обоих имели размер полновесной серебряной марки.
- Магнус повелевает поездами? Или самим ходом времени?!
- Похоже, и тем, и другим!
Фишмайстер достал платок и, утирая пот со лба, выдохнул:
- Слава создателю шёнбрунов...
Отто сказал ему:
- Мастер, у вас потрясающий наставник! Даже в такой жуткой ситуации он совершенно спокоен.
- Спокоен?! Я в жизни не видел Седого таким взбешенным, как сейчас.
Еще век назад эсфера Производства звалась эсферой Ремесел. Говорят, то были золотые времена. Никаких паровых машин, механических прялок, прокатных станов и прочих железных чудовищ. Никаких жирных фабрикантов со своими монополиями. Только маленькие семейные мастерские и трудолюбивые мастера, полные цехового достоинства...
О тех временах – как видом своим, так и названием – напоминает Ремесленная площадь. В ее центре расположен серокаменный храм Дарреджо, заставляя поток людей двигаться не напрямик, а по краям площади. Вдоль всего ее периметра стоят впритык, стена к стене, двухэтажные дома, и в каждом обосновалось какое-нибудь дело. Здесь башмачная, там скобяная, вот медник, вот гончар, вот три портных подряд… А перед домами второю линией стоят деревянные будки. Там принимают заказы уже не мастера Ремесел, а их ближайшие товарищи – люди эсферы Обслуги. Цирюльники, чистильщики обуви, рисовальщики, изготовители леденцов… Одна из этих будок выделяется любопытной вывеской: там изображены пять согласных букв подряд. Слово не несет смысла, зато выведено очень изящным узором. Хозяин будки гордится своею выдумкой, уверенный, что вывеска служит первичному отбору клиентов. Ведь если б он указал на ней: “Переписчик” - безграмотные люди не смогли бы понять, что здесь трудится их спаситель! А вот каллиграфическая белиберда отпугивает грамотеев, которые все равно не станут заказчиками, и приманивает безграмотных красотою букв.
К этой-то будке подошел Альваро Флорес да Силва и с размаху ляпнул на прилавок письмо. С лукавою улыбкой переписчик уточнил:
- Вам сделать копию, сеньор?
- Для начала ознакомьтесь, - потребовал Альваро.
Переписчик прочел с удовольствием, хотя и знал содержание: это письмо было составлено при нем. Вот что там значилось:
- Маэстро, мне так жаль! - вздохнул переписчик, не слишком старательно пряча усмешку. - Наверное, очень обидно – прочесть о себе подобное!
Альваро сказал:
- Я не имею никаких претензий к автору письма. Хочу отправить ей ответ, в котором будет сказано, что она права, а я признал себя ослом.
- С удовольствием напишу его для вас.
Да Силва продолжил:
- У меня есть друг. Ему я тоже хочу отправить послание. Немного затрудняюсь в формулировках, не поможете ли?
- Буду рад, маэстро.
- Ситуация такова. Я преподаю литературу. Друг узнал, что у меня учится дочь одной очень высокопоставленной дамы. Причем я не догадался о происхождении этой девушки, а вот друг все понял, но не сказал, лишь улыбнулся в усы. Он даже посоветовал мне посвататься к этой девице – однако умолчал причину. Лишь позже я узнал все о девушке и ее матери… И тут мне стало интересно: почему же друг темнил?
Переписчик нахмурил брови:
- Погодите, маэстро! Может, он не темнил, а честно не знал?..
Альваро коснулся письма.
- Данное послание составлено грубым стилем. Кажется, писала башмачница или базарная торговка. Меж тем, эта Мор – талантливый инженер, совладелец крупного завода, один из лидеров движения реформистов. Она многое знает о паровых двигателях и забастовках… но откуда ей знать обо мне, а тем паче – о моих студентках? Сия тайна раскрылась, когда я вспомнил, что мой друг – рядовой реформист, мечтающий быть Великим Реформистом. Таким, знаете ли, гласом свободы, рупором бунтарей. Дружба с Мор высоко подняла бы его в среде желтых лент. И тут – удача! - подвернулись мои ценные знакомства. Недолго думая, друг предложил Мор использовать меня.
Переписчик залепетал:
- Постой, ты все не так понял…
- Мор знает о том, что я не узнал в Беатрис дочку Фатимы! Эти сведения она могла получить ровно от одного человека. Мой друг решил выслужиться перед нею – за мой счет. И вот теперь возникает вопрос: как же мне ответить другу?
Прежде, чем Фернан начал оправдываться, Альваро сжал руку в кулак и врезал ему по лицу.
Оба вскрикнули от боли.
- Мог бы и слабее… - проныл Фернан, растирая скулу.
- Мог бы ударить левой… - простонал Альваро, баюкая раненую руку.
Фернан сказал:
- Прости, пожалуйста. Я думал, будет хорошо для всех. Нам – контакт с Фатимой, тебе – материал для книги…
- Знаешь, что забавно? Ты - уже третий, кто пытается доказать, что ложь хороша. До тебя были Фатима и Беатрис.
- Ложь плоха… Но я же не врал, просто умолчал кое-что…
- Они поступили точно так же.
Фернан шмыгнул носом.
- Люсиль предупреждала, что это плохо кончится. Она хотела все тебе рассказать, но я запретил. Не злись хотя бы на нее.
- Я и на тебя уже не злюсь.
Альваро пошевелил рукой. Пальцы саднило, ладонь горела, на повязке расплывалось пятно крови.
- Знаешь, Фернан, с того момента, как я начал писать книгу, все вокруг хотят меня использовать. Причем каждый – своим особенным способом. Мне это надоело. Полагаю, теперь мой черед использовать всех. Начну с тебя.
Герейра встрепенулся:
- Тебе нужна моя помощь?
- Тысяча чертей, да! Я же не могу писать. Поедешь со мной и запишешь разгадки всех секретов!
Фернан сложил в сумку писчие приборы, закрыл будку и вздохнул:
- Эх, опять не заработал ни песо…
Альваро фыркнул:
- Кому ты врешь, приятель? Ты – убежденный левый. Ты ненавидишь зарабатывать!
* * *
Подъездную аллею к генеральному штабу украшали двадцать старинных пушек, позеленевших от времени. Все они были стилизованы под морских чудовищ: малокалиберные изображали акул с разинутыми пастями, тяжелые орудия воплощали самих Владык Бездны.
Часовые грозно уставились на Альваро, едва тот вступил на аллею, но не смогли остановить его силою взгляда. Да Силва дошел до самых дверей здания и заявил часовому:
- Я к генералу Дезерею.
- Не велено! - отрубил солдат.
- Прочти здесь, велено или нет.
Альваро сунул ему под нос листок с подписью Дезерея и полковой печатью. Лицо часового приняло кирпичный вид, свойственный безграмотным олухам при встрече с образованным человеком.
- Не велено!
- Зови старшего.
Альваро сложил листок таким образом, чтобы слово “Ортияр” не бросалось в глаза, но остались на виду слова: “...предъявите дежурному офицеру, и вас пропустят ко мне. Габриэль Дезерей”. Командир вахты взглянул на документ.
- Ждите, доложу.
Пока длилось ожидание, Альваро попробовал затянуть повязку туже. Фернан помог забинтовать рану, но кровь все еще сочилась.
- Надо было сначала пойти в “Три быка”. Там же есть доктор.
- Не пойдем, а поедем, - ответил да Силва.
Вахтенный не провел их в кабинет Дезерея. Вместо этого вышел сам генерал.
- Маэстро, рад видеть, но увы, не имею времени. Если пожелаете, завтра можем отобедать.
Альваро ответил:
- Займу лишь несколько минут, но, простите, прямо сейчас. Сколько тяжелых мортир в армии Хофмайера?
Генерал насупил брови.
- Следуйте за мной.
Вошли в прохладный холл, увешанный флагами. Свернули в боковую дверцу – караульное помещение.
- Прежде, чем дать ответ, я хочу знать причину вашего любопытства.
- Я не претендую на военные секреты. Просто скажите: вам известно число мортир?
- Да.
- А откуда? От разведки, не так ли?
Дезерей набычился и промолчал.
- Вы допускаете возможность, что и разведка противника действует среди нас?
- Маэстро, к чему в клоните?
- За мной следит дангарский шпион. Он знает, что вы просили меня написать книгу–предупреждение. Он требует, чтобы я ее бросил. Сначала прислал угрозу, затем...
Альваро показал окровавленную ладонь. Генерал изменился в лице:
- На вас напали? Нужна медицинская помощь? Охрана?..
- Никак нет. Имею идею получше. Вы хотите донести кайзеру неверное число наших орудий? Или полков, или чего угодно? Я подарю вам дангарского шпиона. Вы заставите его отправить дезинформацию.
- Каким образом?
- Мы сбросили его с хвоста. Шпион не знает, что мы сейчас здесь. Но если я продолжу писать книгу - он появится снова, чтобы меня убить. Пошлите людей следить за теми, кто следит за мной.
Генерал обдумал это.
- Дельно. Одобряю. Выйдя отсюда, полчаса посидите в соседнем сквере, возле танцевальной площадки. Потом идите куда угодно, за вами будет наблюдение. Не старайтесь высмотреть агентов - этим вы их демаскируете.
- Благодарю. Имею еще одну просьбу: мне требуются деньги.
- Сколько?
- Тысяча эскудо, - нагло заявил Альваро.
Дезерей поджал губы. Вспомнились язвительные слова Фатимы: “Солдатам придется платить, не так ли?” И его мрачное: “Финансирование падает. Воины уходят в другие эсферы”.
- Получите, - сказал генерал. - Минуту, распоряжусь.
Он собрался выйти, Альваро выпалил:
- Философия ужаса!
Генерал застыл:
- Что?..
- Вас долго не было в Лаэрте. Здесь открылась прекрасная выставка - “Философия ужаса”. Весьма рекомендую!
- Ах, да... Благодарю.
Потом они сидели в сквере, Альваро пересчитывал внезапное богатство. До ночи было далеко, но прохлада уже опускалась на Лаэрту. На танцевальной площадке у озера музыканты настраивали гитары, парни в белых штанах перешучивались в ожидании девушек.
- Ты же ему соврал? - уточнил Фернан. - Насколько я помню, ты не веришь в шпиона…
- Теперь я уже ни во что не верю, и в шпиона - в том числе. Так что да, соврал. Всем вам можно, а мне нельзя?
- Зачем?
- Деньги, - усмехнулся Альваро. - Надоела нищета. А также охрана. Дангарец или нет, но кто-то следит за мной. Пусть попадется людям генерала и попробует доказать, что он – не дангарский шпион.
Да Силва, помедлив, добавил:
- Но главное - “Философия ужаса”.
- Что, прости?
Альваро понизил голос:
- В этой истории – все обман от начала до конца. Каждый встречный манипулирует мною и врет, как сивый мерин. Опереться не на что, все зыбко и шатко. Я цеплялся за смерть доктора Хуанеса – но оказалось, он умер от несчастного случая. Потом я узнал о Родриго да Вире – штурмане с корабля эль Ниньи. Он погиб на Соланте, оставив мелкое дитя. Фатима была влюблена в да Виру. Я подумал: ребенок Фатимы и Родриго может быть мстителем! Но это тоже рухнуло: дочкой Фатимы оказалась всего лишь Беатрис, а сын – исчез без следа. И я остался с пустыми руками… если не считать двух фактов.
- Что ты знаешь?
- Первое: все пятеро героев общаются друг с другом. Неправда, что их пути разошлись после Соланты. Если и так, то теперь сошлись снова. Генерал приезжал к Фатиме на завтрак, как хороший знакомый. Фатима ненавидела Хуанеса, а эль Нинья про это знает. Дон Мадуро ночью присылал шофера за Хуанесом... Наши герои поддерживают связь, но тайком. На это есть какая-то причина.
- А второй факт?
- “Философия ужаса” важна. Каждый из пяти как-то с нею связан. Хуанес лечил Лиесса ван Хальма. Мадуро прислал за ним шофера, когда философ свихнулся – то есть, первым узнал про сумасшествие. Эль Нинья водил жену на выставку, в тот же день она пропала. Генерал вздрогнул, когда я упомянут “Философию ужаса”. А Фатима читает ее перед сном.
- Постой, откуда ты знаешь, что читает в постели Фатима?
- Не отвлекайся на второстепенное! Лучше слушай главное. Готов слушать?
- Я только это и делаю…
- Так услышь главное! Где-то в Селезии философ Лиесс ван Хальм нашел Колодец. Волшебный Колодец, с большой буквы “ка”!
- Владыки бездны!..
- Вот именно. Он посмотрел в Колодец – и увидел пятерых героев Соланты. Все, кто смотрит в Колодцы, видят мир чудовищ. Но ван Хальм увидел живых людей – персонажей моей книги.
- Может, ему почудилось? Я слышал, что ван Хальм свихнулся…
- Верно, сейчас он в клинике для душевнобольных. Его поместил туда ныне покойный доктор Хуанес. Возможно, Колодец был галлюцинацией философа, но я так не думаю. О своем видении ван Хальм написал Фатиме-аллен и доктору Хуанесу. Беатрис видела письмо и рассказала мне.
- Он мог описать свои иллюзии, разве нет?
- Понимаешь ли, сейчас ван Хальм очень плох. Он не очень-то способен писать… да и говорить… да и сходить в уборную. Если в те времена он мог сам отправить письма, значит, безумие наступило потом. Я думаю, где-то в Селезии действительно есть Колодец. Я думаю, ван Хальм увидел в нем нечто такое, от чего все наши герои теперь не находят себе места.
- Ты хочешь… поехать в Селезию?
- А куда же еще?!
Фернан с тревогой посмотрел на руку Альваро.
- Сначала бы к доктору…
- Согласен, сначала в “Три быка”.
- Полчаса прошло?
- Вроде, прошло.
- Идем?
- Ага.
Старательно не оглядываясь, дабы не выдать агентов генерала, друзья двинулись к стоянке наемных экипажей.
* * *
Беспорядки в Лаэрте набирали силу. Извозчик поехал кружным путем, лишь бы не заглядывать в фабричный район. Всю дорогу он излагал свои взгляды на политическую жизнь:
- Этих желтоленточников пора успокоить. От них – одни беды: тут драки, там заторы, здесь не проедешь, а там и подавно… Вы согласны, маэстро? Высокий Стол собрался раньше времени. Предъявили фабричным алленам: а ну, наведите порядок! А те в ответ: нам бы силы побольше. Дайте нам солдат или теней, тогда все устроим. И еще, говорят, разрешите продавать пушки за границу. Тогда откроем новые заводы, и безработицы не станет. Хитрые какие. Вы согласны, маэстро?
Разговор о Высоком Столе навевал Альваро мысли про валентийский винный погреб. Мысли были не столь гневными, сколь ностальгичными…
Подъехали к “Трем быкам”. Вокруг харчевни сновало множество людей, большинство носили желтые ленты.
- Ишь, расплодились! Вы согласны, маэстро?..
В главном зале “Трех быков” вообще было не продохнуть от люда. Здесь находилось нечто вроде стихийного штаба. За одними столами совещались, за другими – раздавали задания. На стене висела карта с отметками фабрик, уже присоединившихся к стачке. Многие заходили спросить о планах на завтра. Подолгу смотрели на карту, будто ждали что прямо на глазах появится новая отметка.
Фернан и Альваро пробрались к лестнице на второй этаж. В гостинице наверху расположился лазарет. Неделю назад Альваро был одним из немногих пациентов, теперь же по всему коридору толпились пострадавшие обреро. Лысый бородач с рукой на перевязи гордо рассказывал, как славно их поколотили люди дона Мадуро. Получить такую трепку, как досталась нынче парням из его цеха, - это подвиг, которым и похвастаться не грех.
В нескольких комнатах трудились добровольцы, обрабатывая легкие раны. Там Альваро с Фернаном встретили Люсиль.
- Как здорово, что вы помирились!
Люсиль обняла Альваро. Фернан сообщил жене, что они не только помирились, а еще и собрались в Селезию. Она не возмутилась, а велела Фернану пойти домой и собрать вещи в дорогу, даже сама перечислила – какие. При виде доброй женщины, послушной своему мужу, Альваро вспомнил Фатиму-аллен. И снова – что несколько странно в этом контексте – испытал ностальгию.
Потом Фернан пошел собираться, а Альваро добрался до комнаты, служившей кабинетом доктора. Врач и медсестра принимали сразу по два человека. Доктор осмотрел руку да Силвы и поцыкал зубом:
- Неужели не гниет? Надо же… При вашем наплевательском отношении – сепсис обязан быть. Скажите на милость, что вы ею делали?
- Ласкал женщину, бил парня по лицу, взламывал винный погреб.
- Ц-ц-ц… Руке необходим покой. Вы буквально зовете сепсис в гости. Не ровен час, он примет приглашение.
- Доктор, вы видели когда-нибудь, чтобы человек искусства жил спокойно?..
- Готовьтесь, сейчас наложу новые швы.
На соседней кушетке медсестра накладывала повязку женщине средних лет. Пациентка делилась эмоциями:
- Нет, вы подумайте: бывает такое? Я только туда – а он хрясь, и оттяпал! Даже моргнуть не успела. И больно сначала не было: просто смотрю – а пальца нет! Только представьте!
Альваро даже привстал, чтобы заглянуть через плечо медсестры. Все верно: у женщины не доставало пальца!
- Давно это случилось?!
- Ну, дней десять как… Помнишь, когда дрались на вокзале? Вот накануне…
Да Силве перехватило дыхание.
- А вы видели лицо того, кто это сделал?
- Лицо?.. Какое лицо?
- Бандит выше меня ростом, грубый, сильный, со странным говором – да? Он вам палец отрезал? Знаете, как его зовут?
Женщина почему-то приняла слова да Силвы за кокетство.
- Ай, красавчик, сам ты бандит!
- Нет, правда, ответьте, это очень важно: кто вас покалечил?
Она хмыкнула:
- Кто-кто… Да никто. Я в цеху убиралась, понимаешь? Стоит эта новая машина, вижу – шестерня грязная. Никто не работает, машина не пыхтит… Я туда тряпкой, а оно вдруг – хрясь! Смотрю – пальца нету. Представляешь: сначала даже боли не было!
- Аааа! - заорал Альваро. - Что ж так внезапно?!
- Я же сказал: накладываю шов.
- Доктор, я вас не слушал.
- Но видите же…
- Стараюсь не смотреть.
Альваро глянул. Узрел мясную дырку в своей ладони и кривую иглу с ниткой, протыкающую кожу. К горлу подкатила тошнота. И следом – сколько ж можно! - снова ностальгия.
- А тебя кто украсил? Бандит? - спросила пациентка без пальца.
- Да не, это я сам… Смотрю – лежит револьвер, грязный какой-то. Я стал его чистить – а он бабах!
Пациентка расхохоталась:
- Красавчик!
* * *
Друзья поужинали в доме Герейра и выслушали напутствия Люсиль: поменьше пить, не забывать обедать и причесываться, держаться поближе к солдатам генерала.
- Мы не должны их демаскировать. Это же тайное наблюдение, чтобы поймать шпиона!
- Вы не верите в шпиона. А мне спокойнее, если вы будете рядом с солдатами.
Впрочем, Люсиль не слишком волновалась за них:
- Селезия - самое скучное место на свете. Нет существа грустнее, чем трехногая собачка и селезская девица. Я уверена: уж там вы не найдете приключений.
Выйдя из дому, друзья огляделись, заметили в переулке двух парней с газетами, не обратили на них внимания и как можно громче позвали извозчика:
- Нам на вокзал! В Селезию едем!
А в купе Альваро поставил на столик сумку, которую весь день таскал с собой. Меньшую ее часть занимало сменное белье и рубашка, а большую – стопка тетрадей.
- Нам предстоит их изучить. Это – дневник Габриэля Дезерея.
- Ради какого высшего блага?
- Вижу, ты слушал меня невнимательно. Пять героев нашей истории познакомились в год экспедиции. Потом – если верить биографам и им самим – они мало общались. Но в последнее время общаются снова, причем скрытно. Придя к Фатиме, Дезерей назвал себя просто “генерал”, но она сразу поняла, о ком речь. А затем он обронил такую фразу…
- Ты слышал их разговор?!
- В основном я слышал собственные мысли, редкие по степени глупости. Но кое-что важное все же запомнил. Дезерей просил Фатиму пожертвовать карьерой ради Каталии: совершить политическое самоубийство в пользу эсферы Войны.
- Она, конечно, отказалась?
- Еще бы. Но потом генерал сказал странное: “После того, что было с Хуанесом, нам нельзя вести войну!”
Фернан уточнил:
- Постой-ка. Ты сказал, что Хуанес умер случайно?
- Именно так.
Альваро поведал о жестокой причуде судьбы, погубившей доктора.
- Невероятная история! - признал Фернан. - Что же тогда значат слова генерала? Хуанес не связан с войной, и его не убивали. Мирно помер от сердечного недуга… О какой опасности говорил Дезерей?
- Не имею понятия. Но Фатима ответила еще более странно: “Нет, это вам нельзя командовать армией – только и всего”.
- Фатима думает, что Хуанеса убили? И теперь убьют еще и генерала?!
- Что думает Фатима – неизвестно никому, кроме ее экономки. А вот мысли Дезерея мы попробуем узнать.
Фернан бодро взял верхнюю тетрадь из стопки. Альваро усмехнулся:
- Не обольщайся: последних месяцев там нет. Генерал прислал все свои дневники – кроме последнего. Потому придется изучить все остальные. Ищем любые упоминания Хуанеса, Фатимы, эль Ниньи, Мадуро. А начнем – с года Солантийской экспедиции!
Майор Вольфганг фон Кляйн скакал по Княжескому проспекту верхом на гнедом жеребце с белой отметиной. Майор не любил ни бричек, ни, тем паче, паровых тарахтелок. Хочешь насладиться ездой – садись в седло! Дай волю коню, почувствуй его молодую задорную силу, услышь бойкий звон подков по брусчатке. О, этот звон – сама жизнь звучит в нем! А скакун должен быть непременно гнедым; все прочие масти – полумера. Как же ошибается тот, кто считает гнедых лошадей заурядными и в поисках диковинки клюет на игреневых, чубарых и саврасых. Кокетство и эпатаж, ничего более! Подлинная краса коня раскрывается только в классической гнедой масти. А кажущаяся простота бесследно исчезает, коли на морде, аккурат между глаз, имеется ромбовидное белое пятнышко.
Майор Кляйн спешился у здания бывшего дворянского собрания Лаценьского воеводства, ныне – ставке фельдмаршала Райнигера. Огладив жеребца, передал поводья камню. Небрежно кивнул часовым, вошел в здание, бросил вахтенному офицеру:
- Кляйн на совещание.
Поднялся на второй этаж, скрипя сапогами о лаковый паркет. Доложился адъютанту фельдмаршала и распахнул двери бывшего салона, ныне – зала совещаний.
За зеленым столом (в прошлом – карточным) уже сидели четверо: сухопарый генерал-лейтенант Хофмайер, два мясистых генерала от инфантерии - Курцлебен и Бройенштофф, а также сам фельдмаршал Райнигер. То были высшие чины на всем олландском театре военных действий. Золотились эполеты, отливали пурпуром манжеты и воротники, блистали бриллиантовые звезды на атласных перевязях. В присутствие этих титанов простой майор не посмел бы даже чихнуть, не то что – шумно открыть двери. Но коготь кайзера Кляйн простым не был.
- Майор Кляйн явился для участия в совещании! – отчеканил он, щелкнув каблуками.
- Займите место, - бросил фельдмаршал.
Брюзгливое лицо выразило недовольство, но выговор не последовал. Кляйн сел у края стола.
- Слушаю ваши доклады, господа, - объявил Райнигер. – Герр Бройенштофф, начнем с вас.
Краснолицый генерал откашлялся, поправил стоячий воротник и начал доклад о том, как рушится стратегический план вторжения.
Феодальная Олландия особенно сильно раздроблена по оси север-юг. Гонористые и заносчивые южане презирают «вшивых пастухов» из северных провинций. Те, естественно, отвечают взаимностью. А ровно посередке между севером и югом находятся Плютвянское и Лаценьское воеводства, связанные с Дангаром железной дорогой. Вдоль этой дороги, с запада на восток, и вторглись в Олландию сразу три кайзеровских армии. В ходе тяжелых боев взяли город Плютва, почти сровняв его с землей. Продвинулись до Лацени, подавили слабое сопротивление и захватили, таким образом, географический центр государства противника. Говоря образно, войска императора врубились в Олландию, словно топор, расколов ее на две части – северную и южную. Соединял эти части лишь лоскут земли на востоке, у каталийских границ.
В Лацени войска кайзера разделились. Бройенштофф повел свою армию в северные «пастушьи» провинции. Курцлебен – на юг, к Барготу, столице всей Олландии. А Хофмайер двинулся дальше на восток, чтобы взять крепость Мершанц, выйти к каталийским границам и завершить рассечение Олландии на части. Фельдмаршал Райнигер остался в Лацени со своим штабом, откуда координировал действия всех армий.
Из трех командующих армиями Бройенштофф оказался самым бездарным. Впрочем, на него и не возлагалось больших надежд. Север и северо-восток Олландии имеют гористый рельеф, а в горах дангарская пехота традиционно слаба. Камни медлительны, мало маневренны и попросту тупы, потому плохи в боях на сложной местности. Тем более, когда эту местность враг знает, как свои пять пальцев. Олландцы устраивали засады и внезапные налеты, пускали кровь солдатам Бройенштоффа, громили обозы, взрывали склады. Пехота кайзера не могла пресечь это – противник оказался слишком шустрым для нее. Командующий армией мечтал устроить генеральное сражение и разгромить врага одним могучим ударом. Но олландские северяне избегали больших битв. Имея превосходство в маневре и инициативе, они атаковали камней только там, где сами хотели.
Это и высказал в докладе генерал от инфантерии Бройенштофф, сделав упор на подлость и бесчестие противника.
- Имеет место не война по законам стратегии, а какая-то партизанщина или крестьянский бунт. Но дайте срок, ваше высокопревосходительство. Я зажму их в глухой угол и раздавлю!
- Питаю сомнения, - возразил Райнигер. - Грядут осенние дожди, дороги раскиснут, а в горах еще и разольются реки. Вы лишитесь всякого маневра и застрянете на месте.
Неудачи Бройенштоффа не слишком расстроили фельдмаршала. Стратегический план и не предполагал полного захвата северных провинций. Бройенштофф должен был, прежде всего, отвлечь на себя северян, не давая им оказать помощь южанам. С этою задачей он худо-бедно справлялся.
Главная надежда возлагалась на Курцлебена – командующего южной армией. Именно эта часть Олландии возбуждала аппетиты. На юге – богатые княжества, на юге – выход к морю и крупнейшая судоходная река Хурсла, на юге – Баргот, столица страны. Генерал от инфантерии Курцлебен – безжалостный мясник с железной волей – повел за этими сокровищами сильнейшую из трех дангарских армии.
Однако и он пока не достиг успеха. Одного железнодорожного пути было явно недостаточно, чтобы снабжать все дангарские войска. Потому снабжение южной армии планировалось иным путем: пароходами по морю и реке Хурсле. Еще в начале лета Курцлебен решительным броском вывел войска к реке – но пароходы не пришли. Часть маршрута пролегала по территории Мерганы, каковая заявила протест и не пропустила суда. Министерство иностранных дел вступило в переговоры и уладило проблему, но тем временем пароходы уже ушли на другие маршруты, а груз остался в портовых складах. Кайзер рассвирепел, раскритиковал фишмайстеров (хотя они тут при чем?), нагнал страху на судовладельцев. Пароходы нашлись, но выяснилось, что груз хранился в порту в ненадлежащих условиях. Половина провианта сгнила, половина пороха отсырела. Еще какую-то часть портовое начальство украло и списало как сгнившую… Словом, только осенью армия Курцлебена, наконец, получила долгожданные припасы. За это время, разумеется, олландцы знатно укрепились на южном берегу Хурслы, подтащили тяжелую артиллерию и принялись утюжить дангарцев из мортир. Переправа в таких условиях означала бы чудовищные потери. Что, впрочем, не смущало Курцлебена.
- Герр фельдмаршал, прошу разрешения форсировать реку. Засыплю камнем – и перейду!
- Что-нибудь останется от вашей армии? – угрюмо осведомился Райнигер.
- Клянусь честью: водный рубеж будет взят, а противник уничтожен.
- Ваша цель – не пересечь реку, а взять столицу и выйти к морю! Неприемлемые потери на Хурсле усложнят дальнейшие боевые действия.
- Я служу императору. Мне неведомо понятие «неприемлемые потери».
Мрачный, как туча, фельдмаршал повернулся к третьему полководцу – Хофмайеру.
- Ваш черед, генерал-лейтенант.
Хофмайер был наименее заслуженным из трех, но, вероятно, самым способным. Он получил под командование сравнительно слабую армию и должен был достичь довольно скромной цели: захватить одно лишь Мершанцкое воеводство. Но это направление, пускай второстепенное, отражало амбиции самого императора. Мершанц – могучий укрепленный район у границ Каталии. Если когда-либо кайзер решит схватиться с Лаэртой – Мершанц будет необходим, как воздух.
- Герр фельдмаршал, я уже докладывал о встреченных трудностях. Теперь позвольте показать наглядно.
- Прошу.
Хофмайер позвал адъютанта. Тот внес и поставил на стол продолговатый деревянный ящик. Внутри оказалась массивная остроносая железная болванка.
- Извольте видеть, господа: артиллерийский снаряд, выпущенный из нарезного ствола.
- Мы знаем, что это, - рыкнул фельдмаршал.
- Виноват. Разумеется, знаете. Я лишь хотел заострить внимание: данный снаряд – не штучный опытный образец. Ежедневно не меньше дюжины таких падает на наши позиции.
Райнигер взглянул на Кляйна:
- Ваши комментарии, майор?
Каждый офицер когтей кайзера в чем-нибудь особенно силен. Силою Кляйна была Каталия. Он знал о болтунах все, что можно вычитать в газетах и книгах, а также в донесениях агентуры. Несколько опытных шпионов в Лаэрте подчинялись непосредственно ему.
- Ваше высокопревосходительство, в последние годы Каталия производит нарезные орудия. Но мои источники докладывают несколько иное, нежели герр генерал-лейтенант. Такие пушки очень сложны в производстве и безумно дороги. Требуется сталь высшего качества и большая точность обработки. Одна ошибка при нарезе – и ствол идет на переплавку. Потому это не массовое, а единичное изделие. На всю Каталию наберется пара десятков нарезных пушек. Вряд ли болтуны поставили олландцам хотя бы одну полную батарею.
- Ваша правда, - признал Хофмайер. – В Мершанце против нас работают две нарезных гаубицы.
- Всего два орудия?! – фыркнул Курцлебен. – И вы имеете смелость оправдываться этим?!
- Позвольте пояснить. Дальность боя моих мортир – порядка полутора верст. Каталийская нарезная гаубица бьет на четыре версты, причем точность стрельбы значительно выше нашей. Эти две гаубицы уничтожают наши батареи еще до выхода на позиции. Один их снаряд, начиненный шрапнелью, может выкосить целый расчет орудия вместе с конями. Единственный наш шанс хотя бы вступить в артиллерийскую дуэль – это выйти на позицию под прикрытием ночи. Но все выгодные точки вокруг Мершанца давно пристреляны противником. С рассветом враг начинает вести огонь с убийственной меткостью.
Фельдмаршал вновь глянул на Кляйна. Тот сказал:
- Отчеты агентуры согласуются с этим. Нарезные гаубицы идеальны для подавления артиллерии.
Райнигер задумался, а вернее – изобразил размышление. Он прекрасно владел ситуацией на фронтах и, конечно, уже выработал некое решение. Целью совещания было не столько обсудить дела, сколько довести до ведома подчиненных новые приказы. Фельдмаршал развернул карту с несколькими свежими, незнакомыми Кляйну пометками.
- Господа, с учетом возникших трудностей, я вношу коррективы в изначальный план. Герр Бройенштофф, ваша задача остается прежней: по мере сил наступать на север, отвлекая войска вражеских северных провинций. Учтите: от вас не требуется захват больших территорий. Кайзер не видит ценности в овечьих холмах. Просто удержите северян на севере.
- Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
- Герр Курцлебен, имеете шестьдесят дней на то, чтобы форсировать реку Хурсла, выйти к городу Баргот и взять его в осаду…
- Слушаюсь, герр фельдмаршал, – выпалил Курцлебен раньше времени.
- Я не окончил. Во избежание недопустимых потерь запрещаю форсировать реку в лоб. Вместо этого будет применен обходной маневр. Герр Хофмайер, четыре дивизии из состава вашей армии форсируют реку Хурсла в верхнем течении, где оборона противника слаба. Быстрым маршем пройдут вдоль южного берега и нанесут удар во фланг южной группировке противника. Это упростит переправу армии Курцлебена. Маршруты следования отмечены на карте, ознакомьтесь.
Едва бросив взгляд на карту, Хофмайер потемнел лицом.
- Герр фельдмаршал, позвольте сказать.
- Слушаю.
- Я должен отдать четыре дивизии в помощь Курцлебену, и сам останусь только с четырьмя. От моей армии останется ровно половина. Этого никак недостаточно для достижения моей цели – захвата Мершанцкого воеводства и выхода к границам Каталии.
- Верно. Вы получаете новый приказ: просто держите Мершанц в осаде, пока генерал от инфантерии не одержит победу на юге. Штурм Мершанца и продвижение к границе более не является необходимым.
Хофмайер прочистил горло.
- Виноват, герр фельдмаршал. Во имя родины и кайзера, позвольте мне завершить мое дело.
- Абсурд. Сами докладывали, что это невозможно.
- Никак нет, герр фельдмаршал. Вкралось недопонимание. Я докладывал лишь о причинах трудностей, но они преодолимы. Я знаю способ взять Мершанц, когда начнутся морозы.
- Просветите нас.
- С восточной стороны к крепости примыкает заболоченная местность. Стена в том районе охраняется слабо, атака оттуда не ожидается. Но, по словам местных, каждую зиму болото замерзает. Штурмовой отряд может ночью, по льду подкрасться к городу, подорвать стену с помощью мины и войти в брешь. Затем отряд прорвется на бастионы и выведет из строя проклятые гаубицы. Тогда мы приступим к классическому штурму.
- Штурмовой отряд? – Фельдмаршал повел бровью. – Сколько штыков планируется в нем?
- От двухсот до трехсот.
Генералы переглянулись. Курцлебен фыркнул:
- Чушь.
Коготь кайзера понимал, в чем дело. Дангарская пехота состоит из камней. Упрямые и стойкие, они хороши в поле, в линейном сражении. Но ночная тайная вылазка, подрыв стены, городской бой на незнакомых улицах – очень сложное дело. Тут нужны смекалка и инициатива, тактическое чутье и понимание цели. Поручить это камням – все равно, что пригласить корову на вальс! Может быть, найдутся отдельные толковые камни, способные на такое. Но триста человек – три полных роты умных камней – абсолютный нонсенс.
Хофмайер возразил:
- Герр фельдмаршал, я не планировал применять камней. Пошлю в дело кавалерию, она состоит исключительно из орлов.
- И звон подков по льду будет слышен за версту.
- Никак нет. Пойдут пешим порядком.
Генералы переглянулись. Бройенштофф издал смешок, Курцлебен закатил глаза, будто услышал бред умалишенного. Фельдмаршал дал комментарий:
- Кавалерию не применяют таким способом. Я убежден, что попытка кончится провалом и гибелью трех сотен дворян. Это недопустимо. Приказываю следовать моему плану. Немедленно, в течение двух дней, означенные четыре дивизии должны выдвинуться на помощь южной армии.
Хофмайер открыл было рот.
- Имеете возражения? – процедил фельдмаршал.
Генерал-лейтенант покраснел:
- Никак нет.
- Вот и славно.
Генерал-лейтенант перевел дух, набрался отваги и сказал:
- То есть, виноват… Позвольте уточнить. В течение двух дней? Как я попаду в расположение армии так быстро?
Тут он был прав: за два дня из Лацени в Мершанц доберется разве что выносливый курьер, загнав трех лошадей, - но никак не зрелый важный генерал. А ведь у Хофмайера еще и здесь, в Лацени имеются дела.
- Вы не поедете. Командир корпуса генерал-майор Вальбрехт, подчиненный вам, поведет дивизии на юг. Ему будет отправлен приказ в письменном виде.
Фельдмаршал передал Хофмайеру пакет:
- Ознакомьтесь и завизируйте.
Вольф Кляйн знал Хофмайера с начала кампании и усвоил три важных факта о нем. Во-первых, генерал-лейтенант действительно смыслил в военном деле. Во-вторых, его цели весьма удачно совпадали с целями Кляйна. И в-третьих: здесь, в Лацени, у Хофмайера имелась любовница.
Покинув ставку фельдмаршала, Кляйн поскакал в отделение особой службы, где раздал несколько указаний, получилодно сообщение с вокзала, а также доклад о произведенном аресте. Потом немного покружил по улицам, убедился, что за ним не следит никто, кроме тех, кому положено, и нагрянул к даме сердца генерал-лейтенанта. С нею Кляйн был знаком и не вызвал испуга своим появлением.
- Я должен увидеть Хофмайера с глазу на глаз. С вашего позволения, милая фрау, подожду его здесь.
Кляйн успел выпить две чашки чаю, когда появился генерал-лейтенант.
- Сильной руки, майор. Какими судьбами?
- Сильной руки, генерал-лейтенант. Не вижу признаков удивления на вашем лице. Очевидно, вы сами знаете ответ.
- Предполагаю, что исход совещания не обрадовал вас так же, как меня.
- Это ерунда. Хуже другое: он может расстроить его величество.
Хофмайер принял чашку из рук любимой и сел напротив Кляйна.
- Говорите, майор.
До сей поры Кляйн не откровенничал с генералом. Знал лишь, что они питают сходные амбиции: Хофмайер мечтает о звезде фельдмаршала, Кляйн – о нашивке с красным фениксом. Очевидно, для достижения этого требуется война. В мирное время чины не льются дождем, а капают по капле.
Но в точности взглядов генерала Кляйн не знал, потому зашел издалека:
- Как вы знаете, в Олландии действуют не менее сотни офицеров моей службы. Изо всех них именно меня кайзер удостоил приказа: посетить совещание в ставке и предоставить доклад. Поскольку именно я являюсь специалистом по делам Каталии, то смею предположить: в выборе выразилась определенная воля его величества. Император желает знать, какие препятствия мы встретим, если когда-либо вступим в войну с болтунами.
Хофмайер попросил любовницу:
- Оставь нас, будь добра.
Затем с мрачною усмешкой заговорил:
- Я скажу вам то, что сказал бы самому императору. В войне с Каталией мы не встретим ничего, кроме препятствий. Нарезные гаубицы будут меньшей из наших проблем. У болтунов – густая сеть железных дорог, полная свобода маневра, легкость снабжения в любой точке страны. У нас - ровно одна ветка Плютва-Мершанц, которую, не сомневайтесь, они уничтожат. О морских перевозках нельзя и мечтать: морем владеет Лаэрта. Мы будем снабжаться лошадьми и телегами! И то – только летом, пока дороги не раскиснут. Неважно, как много сил мы накопим – в бой пойдут лишь те, у кого будет порох и ядра.
- Дело настолько плохо?
- Далее. Каталийская конница вооружена карабинами, которые бьют вдвое дальше, чем фузеи нашей пехоты. Это значит: они смогут пускать нам кровь, вовсе не неся потерь. Каталийские пушки сейчас не сильно превосходят наши, но дайте срок! Нарезные стволы пойдут в массовое производство, вырастут новые снарядные заводы. Там, где сейчас стоят две гаубицы, появятся двести… Скажу кратко: война с Лаэртой станет самою тяжелой изо всех, какие мы когда-либо вели.
Очевидно, Кляйн ошибся в оценке мыслей генерала. Что ж, надо уметь признавать ошибки.
- Благодарю за пояснения, герр генерал-лейтенант. Верно ли я понимаю, что другие полководцы столь же негативно оценивают наши перспективы?
- Столь же?.. Нет, майор, намного хуже. И Курцлебен, и Бройенштофф, и сам фельдмаршал уверены: Каталия разобьет нас наголову. Именно эту мысль они стараются донести его величеству, описывая теперешние трудности. Следует читать между строк: если даже разобщенные олландцы со своими сабельками создают нам проблемы, то против Лаэрты с гаубицами не стоит и соваться. Нынешний приказ фельдмаршала ставит последнюю точку в данном вопросе. Лишившись половины армии, я не захвачу Мершанцкое воеводство. А без него путь в Каталию закрыт.
Кляйн улыбнулся:
- Значит, все вышло, как вы и хотели.
- Виноват?.. Как я хотел?
- Ну, вы же считаете, что воевать с Каталией нельзя. Теперь войны не будет. Слава богу.
- Я так считаю?.. – Хофмайер приподнял бровь. – Я сказал лишь то, что будет тяжело. Но не говорил, что война не нужна. Я уверен: она необходима.
- Вот как?
- Техническое могущество Каталии растет с каждым годом. Сейчас они опережают, однако мы еще можем победить. Волчья стая одолеет одного льва, хотя и с потерями. Но лет через десять это будет битва льва против стаи тараканов! Нужно атаковать сейчас, пока имеются шансы.
Кляйн мысленно пожал себе руку: «Молодец, Вольф, разбираешься в людях!»
- Смею доложить, герр Хофмайер, что полностью разделяю ваши мысли.
- Отрадно слышать, но это вряд ли меняет что-либо. Приказ уже отдан, мою армию сократили вдвое.
- Ну, божьи пути неисповедимы… Скажите: как долго вы пробудете в Лацени?
- Административных дел хватит на неделю. Есть и личные… - генерал глянул в сторону спальни. – Полагал пробыть тут десять дней и вернуться на фронт через двадцать.
- А не найдется ли у вас дел, например, на пятнадцать дней, с тем, чтобы на фронт вернуться через двадцать пять?
Хофмайер озадачился:
- К чему вы ведете?
- Пути господа неисповедимы, как я и сказал…Сейчас из Лацени на фронт мчится курьер с приказом для половины вашей армии: выступить на юг. Но что произойдет, если по какой-либо причине он не доберется до места?
- Это по какой же?
- Мало ли… Собьется с дороги, попадет в лапы бандитов. Просто потеряет пакет, а затем уйдет в самоволку, чтобы не отвечать… Я понятия не имею, что может случиться. Но если вдруг курьер не доедет – вся ваша армия полным составом останется у Мершанца. Через три с лишним недели вы сами прибудете в расположение и увидите досадную ошибку, но…
В глазах генерала блеснули огоньки:
- …уже начнется осенняя распутица! Четыре дивизии не пройдут быстрым маршем по дорогам. Приказ фельдмаршала станет невыполним.
- И тогда вам просто придется взять Мершанц. Коли армия, волею Сеятеля, осталась при вас – не стоять же ей без дела.
- Верно, - кивнул Хофмайер. – Чертовски верно, как говорят любимые вами каталийцы. А у вас… с позволения спросить… есть основания думать, что курьер не доедет?
Кляйн пожал плечами:
- Откуда же мне знать! Все в руках божьих. Коль веруете в него, то понадейтесь на лучшее – и задержитесь в Лацени.
Затем коготь кайзера поблагодарил за угощение и встал из-за стола.
Генерал-лейтенант остановил его:
- Погодите. Вы не сказали своего мнения: что ждет нас в войне с болтунами?
- Будет жарко, - ответил Кляйн. – Однако, я полагаю…
Он непроизвольно коснулся кармана, в котором лежала записка со станции.
- …я полагаю, мы найдем путь к победе.
* * *
Следующим утром майор Кляйн наведался в привокзальную гостиницу. Фишмайстер с секретарем уже ждали его, собранные для путешествия. Йориксен был недоволен, как все деятельные люди в ситуации, когда их планы нарушаются.
- Сильной руки, Вольф. У нас проблема: поручик арестован. Без него не найти то место.
- Здравствуй, отец! Да, представляешь: только прибыли на станцию, вышли из вагона – а там жандармы. “Кто из вас поручик фон Дорт?” Он говорит: “Я, а в чем дело?” А сам весь побледнел и заикаться начал. “Вам было предписано оставаться в Хофштадте. Вы нарушили режим домашнего ареста”. Раз - его под белы рученьки и повели куда-то, а он кричит: “Это произвол! Вы не смеете! Боевого офицера!..” Да так жалобно, что все вокруг посочувствовали. Дамочки стали шептаться: “Бедненький, за что ж его... С виду совсем добрый... Куда его теперь? Неужели в арестантские роты?..” А я объяснил: “Если взяли, значит, за дело. Кого не надо, тех не берут”. Хотя сам тоже посочувствовал. Приятный он человек...
Отто болтал минут пять подряд и не сказал ровным счетом ничего полезного для собеседников. Вольф потрепал его по голове:
- Молодчина, хоть чему-то научился.
Йориксен сообразил:
- Так ты об этом знаешь? По твоей указке взяли поручика?
- По чьей же еще?
- Скажи на милость, как мы теперь найдем?..
- Все давно найдено, - подмигнул Вольф. – Ты написал мне с вопросом про этого фон Дорта, и я задумался: по какой же причине он обратился к фишмайстеру? Не связано ли это с его удивительной победой? Выехал на место, обыскал, обнаружил. Словом – выдвигаемся!
Вольф предпочел бы скакать верхом, но подстроился под старого друга. В темной карете особой службы они покинули Лацень и поехали на запад вдоль железнодорожных путей. Хотя все складывалось очень славно, Йориксен оставался раздражен – видимо тем, что его не предупредили. А Отто продолжал трепаться. О том, как подружился в пути с этим Дитрихом: он забавный и искренний, что на уме, то на языке. Все время мечтал, как станет полковником, а там и генералом... Исчерпав эту тему, Отто перешел к новостям столицы и живо, с шутками-прибаутками рассказал все, что уже печатали в газетах, причем не самых свежих.
Майор Кляйн не во всех отношениях гордился сыном. Отто был мал, когда Вольфа отправили служить в забытый богом Дунквальд. Несколько долгих лет мать сама воспитывала кроху и отчасти испортила, привив сострадательность, нелюбовь к муштре и грезы о чудесах из шёнбрунов. Но одним качеством Отто неизменно радовал отца: контролем за речью. Болтовня сына создавала обманчивый образ добродушного дурачка и никогда не содержала ничего секретного.
- Поручик так и не понял, кто ты? – уточнил Вольф.
- Обижаешь, отец!
Скоротав разговорами путь, они добрались до искомого полустанка с угольным складом и цистернами воды. Вольф приказал кучеру с охраной остаться у складов, а дальше повел спутников пешком. Обогнули холм, на лысой макушке которого уже не было ни солдат, ни орудий. Вошли в развалины деревни, добрались до амбара, наполовину врытого в склон холма. На всякий случай Вольф осмотрел остовы всех окрестных изб. Нет, никто не прятался, они были одни.
- Шёнбрун там, - майор указал на черный лаз среди развалин. – Отто, хочешь взглянуть?
- Проверяешь меня? – улыбнулся сын. – Нельзя смотреть на темный шёнбрун без специального прибора. Есть правило: вода воду чистит.
Он извлек из саквояжа стеклянную флягу с серебрянным напылением на одной стороне. Вода во фляге образовывала нечто вроде жидкого зеркала.
- Ступай, - позволил Фритьоф.
Сам он не спешил увидеть шёнбрун. Возможность поговорить наедине стоила дороже.
- Ко мне приходили с допросом, - сказал Йориксен, когда Отто исчез.
- Обер-фишмайстер Фламмель?
- Он тоже. Это не проблема. Фламмель не вполне осознает собственную силу, потому с ним было просто. Но потом явился Седой.
Майор присвистнул:
- И что же?
- Я прошел так близко к правде, как только возможно. Дважды пришлось заступить за край, один раз он заметил. Это было чертовски опасно. Зато я смог узнать о Дунквальде: там не нашли ни одного шёнбруна. Наш парень даже не докопал до воды.
- Я все-таки предпочту найти его, вернуть и допросить. Так оно надежнее.
- Согласен, но речь не только о нем. Седой заинтересовался мною. Скоро начнет интересоваться и тобой. Поручик фон Дорт был надежной легендой: я сказал, он – посредник между мной и клиентом, и в это Седой поверил. Зачем ты его арестовал?
Вольф улыбнулся:
- Затем, что я нашел тебе лучшего клиента. Здесь генерал Хофмайер. Он должен захватить воеводство Мершанц. Шёнбрун победы – именно то, что нужно.
Йориксен брюзгливо произнес:
- Не беги впереди паровоза! Мы еще не знаем, что это за шёнбрун. Один мелкий бой – не показатель. А в войне мы побеждаем и так.
- Разумеется, побеждаем, только мне этого мало. Война должна кончиться не какой-нибудь победой, а вполне определенной: армия Хофмайера должна достичь каталийских границ. Иначе его величество прийдет к ложным выводам о нашей боеспособности.
Из норы выбежал Отто, упал на колени и принялся блевать. Между спазмами он лепетал:
- Там... там лежит...
- Разлагающийся труп, - помог Вольф. – Я знаю. Этого человека твой добрый поручик фон Дорт застрелил пулей в затылок.
Отто утер губы.
- Что?..
- Ты овладел маскировкой, теперь учись видеть сквозь чужие маски. Поручик фон Дорт непредсказуем и опасен. Его образ щеночка слишком легко вводит в заблуждение. Это еще одна причина, почему его следовало арестовать.
- С ним можно было сотрудничать...
Вольф сказал с поучительной нотой:
- По глади озера плывет черепаха, а на ней лежит гадюка. Если гадюка укусит черепаху, то обе утонут. Если черепаха нырнет, змея утонет, но перед тем успеет укусить. Притча о сотрудничестве с такими людьми, как фон Дорт.
Йориксен спросил:
- Ты хочешь, чтобы я порыбачил для генерала Хофмайера?
- Генерал-лейтенанта. Разумеется, хочу. Он получит победу, мы получим его.
- Сколько времени в запасе?
- Хофмайер пробудет в Лацени две недели.
Йориксен демонстративно прочистил ухо.
- Сколько-сколько?
- Две недели, Фритьоф.
- Абсурд! Это – неизвестный темный шёнбрун! Изучать его – все равно, что со свечкой в руках искать монету на пороховом складе!
- Говорят, ты – великий рыбак. Неужели ошибаются?
- Не смей давить! Со мной – твой сын. Если поспешим, подорвемся оба.
- Значит, будь осторожен... И успей за две недели.
- Этому не бывать.
Коготь кайзера похлопал рыбака по плечу.
- Помнишь это: “Верю в тебя, каталиетц. Ты сможешь выкопать шёнбрун”. А теперь – я верю в тебя. Ты сможешь стать обер-фишмайстером.
Что-то промелькнуло в глазах Фритьофа. Кляйн усмехнулся:
- Думал, я не знаю, что такое – новый неизученный шёнбрун? Здесь не только наука, а и шанс для тебя лично. Редкостный шанс, из тех, что даются раз в жизни. Так не теряй времени, приступай!
* * *
Через несколько дней майор Кляйн наведался в жандармерию. Давеча он распорядился арестовать поручика, но не указал, что с ним дальше делать, - поскольку тогда еще не решил. Йориксен показал Кляйну закладную на сына поручика – дескать, он крепко сидит на крючке. Однако в столь важном деле, как нынешнее, майор не хотел доверять бумажному щиту. Бумага бывает обратима – например, с помощью другой бумаги... Гораздо лучше было бы, если б фон Дорт исчез. Отправился в царство Сеятеля или в иные места, чуть менее отдаленные. Но для расстрела или каторги нужно решение трибунала, а вести этого прохвоста в зал суда – опасная затея: чего доброго, ляпнет про шёнбрун. Хорошенько обдумав вопрос, майор, наконец, принял решение и лишь тогда поехал в управу.
- Замечательный у вас скакун, герр майор, - сказал жандармский лейтенант вместо приветствия. Умел подольститься, жук.
- Знаю, горжусь. Конь из коней – это гнедой жеребец.
- Желаете узнать о новом подопечном?
- Затем и пришел.
- Томится, герр майор.
- Сильно томится?
- Стенает и ропщет. Помещен в камеру с узкой лавкой, плохо спит вследствие падежа конечностей. Страдает от нехватки продуктового довольствия. Его статус не определен, потому и довольствие не выделено. Перебивается сухарями.
- Что-нибудь говорили ему о дальнейшем?
- Как можно, герр майор? Сами-то не в курсе.
- Это хорошо.
Кляйн знал по опыту: полная неизвестность касательно собственной судьбы ломает волю арестанта надежнее любых лишений.
Вынув из сейфа досье поручика, жандармский лейтенант спросил:
- Какие будут распоряжения, герр майор? Куда его определяем? Передаем на трибунал?
Кляйн возразил:
- Обойдемся без этого. Я слыхал, поручик добровольно признал вину и хочет искупить кровью в жарком бою. Написал заявление с просьбою о службе на самом опасном участке.
- Никак нет, не писал. Только жаловался и пускал слезу.
- Не писал – значит, напишет, – с нажимом сказал майор. – Напишет, попросится. Искупить кровью и верной службой. Вы поняли меня?
- Так точно, герр майор. Слушаюсь.
Кляйн продолжил с дружелюбной ноткой:
- Слыхали: под Мершанцем очень жарко. Мощная крепость с избытком гарнизонной артиллерии, да еще каталийские гаубицы. Бьют на целых четыре версты, и метко, как черти. Наши пушкари выбывают целыми расчетами. Там такие вот поручики страсть нужны.
- Очень нужны, герр майор. Оформим в лучшем виде. Желаете его повидать перед отбытием?
- Зачем? Уж видел и составил мнение.
- Он слезно просился отправить любимой письмо. Не позволите ли?
- Ни к чему. Из Мершанца отправит.
Лейтенант откашлялся.
- Герр майор, позвольте выразить рекомендацию. Его невеста – ощутимо важная особа: племянница здешнего князя Владислава. Имеется директива: не учинять конфликтов с местными без веской причины. В этом контексте, не стоит ли разрешить им прощание?
Майор озадачился. Он хорошо помнил досье поручика: Мари фон Дорт – орлица из гордого, но очень бедного рода. И не невеста она Дитриху, а полноценная жена.
- Вы путаете.
- Никак нет. При нем найдена бумага – нечто вроде брачного договора. Поручик помолвлен с княжной. Извольте взглянуть.
Документ лег на стол. Майор пробежал по диагонали, в глаза бросилось: “помолвка состоится не позднее”, “Ольха из рода Ленц”, “в качестве приданного выделен участок вокруг железнодорожной станции”... У Кляйна отвисла челюсть. Ай да поручик, ай да тихоня! За пару месяцев успел развестись с Мари, соблазнить княжну, задобрить князя и выбить приданное – да не какое-нибудь, а ту самую деревню с шёнбруном! И с таким-то ушлым ловкачом Отто хотел “посотрудничать”? Нет, сынок, многого же ты не знаешь о людях. Этого парня – только на фронт, под нарезные гаубицы!
Справившись с удивлением, майор осознал еще одну грань:
- Постойте, вы сказали: “разрешить прощание”. В каком это смысле?
- В смысле очного свидания.
- Разве князь не уехал в Хофштадт?
- С вокзала доложили: княжна Ольха нынче утром вернулась. Не исключено ее скорое появление здесь. Потому и задаюсь вопросом...
Майор хлопнул по столу.
- Значит, так. Никаких прощаний и прочих соплей. Скорейшим способом оформляйте отправку!
Но данный приказ опоздал, что стало ясно в ближайшие минуты. Дверь кабинета распахнулась, явив лицо дежурного:
- Тут две девицы... в самом решительном настрое...
Не дожидаясь позволения, названные барышни оттеснили дежурного и ворвались в кабинет. Одна из них, знатная олландка по виду, подбежала к столу, меча молнии из глаз.
- Судари, кто здесь главный?
Жандармский лейтенант глянул на Кляйна. Коготь кайзера сухо осведомился:
- Кто вы такая, сударыня? По какому праву врываетесь? Изложите дежурному свой вопрос и ждите очереди.
Девица стушевалась:
- Я Ольха Ленц, и я только хочу спросить...
Но тут в беседу встряла вторая – высокая белокурая орлица.
- Майор, вы прекрасно знаете, кто она и по какому делу. Вы незаконно схватили ее жениха. Требую отпустить!
- Вы требуете?.. Неужели?
Орлица хищно сощурила глаза.
- Ах да, я не представилась, как невежливо! Катрина фон Лурд, в девичестве – фон Эйринг.
Кляйн ничем не выдал тервоги, которую вызвали в нем обе фамилии.
- Поручик задержан за нарушение режима домашнего ареста. И останется в камере до тех...
Белокурая перебила его на полуслове:
- А по какому обвинению он был помещен под домашний арест? Извольте показать постановление. Это оно?
Деваха схватила со стола, прямо из-под его руки, брачный договор. Это было так неслыхано, что Кляйн опешил.
- Как вы смеете?!
- Нет, это помолвка... Что она делает у вас? Майор, извольте встать!
- Что?
Она рявкнула:
- Вы говорите с графиней. Встать немедленно!
Жандармский лейтенант схватился и вытянулся в струнку. Теперь уж и Кляйну не оставалось иного. Он встал как можно небрежнее, но все-таки встал.
- Откуда у вас брачный договор?
- Изъят при обыске.
- Какого черта?! Это оружие, это улика? Нет? Тогда какие основания для изъятия?!
Кляйн не успел сочинить ответ, а белокурая уже атаковала снова:
- Постановление об аресте. Где оно?
- У вас нет полномочий...
- Чушь собачья! Его просто не существует. Дитрих задержан противозаконно!
- Повторяю: у вас нет полномочий. Я дам ответ тем, кто имеет право спрашивать.
Кляйн попытался овладеть ситуацией, но белокурая лишь фыркнула в ответ и швырнула на стол две визитных карточки.
- Граф Людвиг фон Лурд, товарищ министра. Маркграф фон Эйринг. Желаете отчитаться перед кем-либо из них? Могу это устроить!
Майор сделал вид, что изучает карточки, а по правде взял время подумать. Положение стало опасным. Те тонкие нити связей, которые он успел протянуть в Шлиссель, не шли ни в какое сравнение с буйными парослями, что пустили при дворе фон Эйринги и фон Лурды. Соперничать с этими людьми в открытую он не мог никак. Имелась возможность вставить им пару палок в колеса - например, послать запрос: успел ли фон Дорт развестись с Мари, или процесс еще не завершен. Но что это даст? Только досадную задержку. Если граф фон Лурд хочет свадьбы поручика с княжной, то свадьба рано или поздно состоится, этому уже не помешать. А задержка только разозлит графа, и Кляйн получит влиятельного недруга.
Он опустил голову:
- Приношу извинения, графиня. Видимо, я допустил ошибку.
- Это заметно.
- Лишь служебное рвение было тому причиной. Я переусердствовал.
- Понимаю, но не прощаю. Вперед.
Кляйн попытался изобразить недоумение, но даже не успел измениться в лице. Осмелевшая княжна Ольха толкнула его в сторону двери и крикнула на ухо:
- В камеру, тюремщик! Выпусти моего жениха!
Поручик фон Дорт пытался спать на узкой деревянной лавке, сцепив руки в замок на груди, чтобы не падали. Когда лязгнула дверь, он сразу вскочил и с ужасом уставился на майора. Но потом увидел барышень, разинул рот, покраснел. Княжна Ольха с разбегу бросилась ему на шею.
- Милый мой! Как же ты измучился!..
Пара принялась обниматься, не оставляя никаких сомнений в их взаимных чувствах.
Катрина фон Лурд бросила майору:
- Такие как вы – позор империи!
Он изобразил что-то вроде стыда, пока напряженно размышлял. Барышни знают о шёнбруне или нет? Если знают, то все кончено. Прекрасный план взлетел на воздух. Нужно срочно послать вестового к Фритьофу, чтобы тот убирался из деревни. Коли поймают за рыбалкой в чужом шёнбруне – суда не миновать... Однако еще остается надежда. Если князь с княжной знают о шёнбруне на своей земле и эту самую землю отписывают поручику, то хитрющий проныра получает слишком много: и княжну, и покровительство фон Лурдов, и землю, и Колодец. Выглядит как больно неравная сделка. Вот если вычеркнуть шёнбрун из уравнения, тогда более-менее сойдется: поручику – малый клок земли со сгоревшим селом; но и сам-то он – не велика птица. Как бы проверить: знают они или нет?
Разомкнув объятия, княжна и фон Дорт направились к выходу. Кляйн задержал его:
- Поручик, позвольте принести извинения. Был неправ в отношении вас. Простите за эту коллизию.
- Амм... ничего... – выдавил Дитрих.
- Ваши спутники дожидаются вас в заглавном месте. Если желаете, предоставлю карету.
Кляйн слушал Дитриха, а глазами зорко следил за Катриной. Она – харизматичка, у этого племени есть одна слабость: не умеют скрывать эмоции. Коли всем уже всё известно, то Дитрих замнется: “Амм... нуу...”, а Катрина фыркнет: “Сами доскачем, сколько тут ехать”.
Но Катрина даже не обернулась, а поручик сказал:
- Не понимаю, о чем вы говорите.
И побледнел своею шенячьей рожицей. Прекрасно он понял, о каком месте речь, и что Кляйну известно про это место. А вот барышни не знали, хитрюга обманул даже их.
- Всего доброго, поручик, - сказал майор, расплываясь в ухмылке.
Трое вышли из жандармской управы: торжествующая графиня, сконфуженные молодожены. Вольфганг фон Кляйн смотрел им вслед и думал: плывет черепаха, на ней лежит змея...
Если вы, сеньор, когда-либо испытаете потребность оказаться в скучнейшем захолустье, мы можем предложить быстрый способ. Сядьте вечером в поезд Лаэрта – Селеза, поспите ночь в купе, выпейте утренний кофе и в восьмом часу утра, не доехав сотни миль до Селезы, выйдите на станции Трес Молинос. Ручаемся: столь качественной глуши в такой легкой транспортной доступности от столицы не найти больше нигде. Вы будете восхищены!
Трес Молинос – это крохотный городок, приютившийся в ущелье. Все триста двадцать его обитателей знают друг друга в лицо и здороваются по традиции позапрошлого века – раскланиваясь и называя встречного по имени:
- Сеньор Огастес.
- Сеньорита Аллия.
Никто в Трес Молинос никуда не торопится – невозможно спешить куда-либо в городишке, который и ровным-то шагом пройдешь насквозь за семь минут. Новости из внешнего мира здесь ценятся подобно вину – за долгий срок выдержки. Считаются достойными обсуждения события как минимум месячной давности. Свежие газеты ежедневно приходят с поездами, но никто не принимает их всерьез. Сегодня напечатают одно, завтра другое… Вот если о чем-то написали полгода назад и до сих пор не опровергли – это, похоже, действительно случилось.
Жители Трес Молинос знают три стороны света: «возле храма», «наверху» и «там». Храм Древних Владык лежит в миле к югу от городка. Некогда великая святыня, объект паломничества и поклонения, он был закрыт вскоре после Первого Судьи. Тогда прекратилось и развитие всей округи, оставив Трес Молинос застывшим островком посреди потока времени. «Наверху» - то бишь, на плато выше ущелья – стоит поместье древних феодалов. Давно брошенное исконными владельцами, оно перешло в другие руки, потом в третьи, четвертые, пятые. Сейчас, в виду нездоровья очередного хозяина, поместье пустует. Ну, а «там» - это все остальные места, такие как Лаэрта, Брега, Ортияр и проч. Их взаимное расположение здесь не волнует никого.
При этом Трес Молинос – отнюдь не село. Посреди улицы вы не наткнетесь на стаю коз, не будете схвачены за ляжку цепной псиной, старуха из-за плетеного забора не проводит вас таким взглядом, будто вы – Исмаир Завоеватель. Ничего подобного! Трес Молинос – самый настоящий город со всеми его признаками. Тут есть ратуша с часами - единственными во всем городе, больше не требуется. Есть водопровод. Три ветряка, подарившие городку название, не мелют пшеницу (да и нет ее в рисовой Селезии), а закачивают воду в цистерну водонапорной башни. Есть и гостиница, завлекающая гостей города не полностью лживой вывеской: «Комфортные номера!» А между гостиницей и железнодорожной станцией находятся две таверны: «Завтраки в коробках» и «Святой торреро». Первая продает угощения пассажирам проходящих поездов; вторая принимает тех немногих, кто почему-либо остался в Трес Молинос.
Тем утром за столиком «Святого торреро» с тарелками омлета и кружками кофе сидели знакомые вам друзья: Альваро да Силва и Фернан Герейра. Фернан регулярно потирал красные глаза, поскольку полночи изучал дневники генерала. Альваро был бодр и весел – ведь всю дорогу проспал, как младенец.
- Дружище Фернан, ты должен понять: жизнь человека искусства полна тревог и волнений. Моя душа трудится за десятерых, моя психика переживает чувства сразу всех моих героев. Крепкий сон необходим мне как спасение от чудовищной нервной усталости.
- Ага… - пробурчал Герейра, ковыряя пальцем глаз. – А я, значит, сиди и читай дневники. Отдувайся за богатых бездельников, вроде тебя. Ну, конечно: на то и эсфера Обслуги…
- Ты не был одинок в своем труде! Я тоже изучил дневник.
- Один! А всего их – тринадцать!
- Я почерпнул из него весьма ценные сведения.
- Какие же?
- Что остальные двенадцать можно и не читать.
- Тысяча чертей! Почему ты мне не сказал?!
- Я не был уверен в своем выводе. Ведь меня так сильно клонило в сон…
Перешучиваясь и переругиваясь, друзья обменялись информацией из дневников и составили общую картину.
Генерал Габриэль Дезерей был давно и искренне влюблен в имперскую военную машину. Он не писал этого напрямую, но возможно ли так пристально интересоваться чем-либо – и не полюбить предмет своего интереса?
Дезерей знал о любимой все. Состав и количество дивизий, имена и заслуги командующих, хитроумную систему чинов. Знал силу дангарской артиллерии (многочисленность) и ее слабость (разнобой калибров). Знал, чем штабс-капитан отличается от обер-лейтенанта, а нашивка с соколом – от нашивки с ястребом. Знал, почему гусарам рекомендовано с гордостью носить усы, а кирасирам – строго запрещается. Знал даже глупые казусы, вроде спора о том, чем лучше начищать стволы фузей – песком или кирпичной крошкой?
И, разумеется, Дезерей тщательнейшим образом изучил последнюю – Олландскую – кампанию. Личной жизни генерала, успехам его детей и здоровью жены посвящалась едва ли десятая часть дневника за прошлый год, остальные девять – войне в Олландии. Дезерей отметил малую подвижность дангарских армий, которая лишь усугублялась проблемами со снабжением. Зато стойкость и бесстрашие пехоты приводили его в трепет. Дезерей предоставил олландцам две гаубицы новой системы с запасом снарядов и получил полигон для испытаний в боевых условиях. Он составил портреты полководцев противника: вклеил в дневник вырезки из газет и добавил свой анализ. Фельдмаршала Райнигера он считал многоопытным трусом, генерала от инфантерии Бройенштоффа – недалеким служакой, Курцлебена – мясником. Хотя именно Курцлебен взял столицу Олландии (в дневнике приводился детальный план осады), но самым одаренным полководцем Дезерей называл не его, а более молодого Хофмайера. Последний умел мыслить неординарно и совершать неожиданные маневры. В рамках имперской армии это – редкое качество…
Словом, дневники генерала были кладезем знаний для исследователей Дангара. Но в них не имелось ни строчки того, что искали друзья. То есть, буквально: ни строчки!
Дезерей прекрасно знал героев солантийской экспедиции. Их имена нередко попадались в старых дневниках, было ясно, что они поддерживают общение. Но в последний год – особо интересующий друзей - все имена героев пропали со страниц. Дезерей упоминал свое пониженное давление – но не визит к доктору Хуанесу. Писал о нехватке солдат и необходимости мобилизации – но не о Фатиме-аллен, на которую возлагал надежды. Казалось, он намеренно избегал упоминания своих бывших соратников.
А что же сама Солантийская экспедиция? Уж о таком историческом событии он не мог не написать. Однако – мог! Первый дневник начинался спустя год после Соланты. И кое-какие высказыванья в нем позволяли допустить: на самом деле, этот дневник - второй. Первую тетрадь, в коей и было описание экспедиции, Дезерей просто не отправил да Силве.
- Итак, что получается? – подвел итог писатель. – Долгое время генерал не стеснялся своих друзей-героев. Но сравнительно недавно – этак под конец Олландской войны - он принял решение больше не писать о них. Виделся, по меньшей мере, с Фатимой и Хуанесом, но ни разу не упомянул их имен. Кроме того, он спрятал первый дневник с изложением событий на Соланте. О чем это говорит?
- Мне бы еще кофейку…
- Дезерей начал темнить. Видимо, узнал нечто порочное о героях экспедиции и стал помалкивать о связях с ними. Но заметь: долгое время он не темнил, а начал лишь недавно! Какой вывод?
Фернан зевнул и потер глаз. Альваро ответил сам себе:
- Думаю, дело вот в чем. Сперва Дезерей видел экспедицию только в благородном свете. А потом вскрылись факты, изменившие его восприятие. Другие герои в чем-то напортачили, и год назад генерал узнал про это. Положим, раньше он не знал про связь Фатимы с Родриго да Вирой, и про ребенка, отданного шлюхе. Потом всплыло – и генералу стало противно.
- Да, возможно, - сказал Фернан, присосавшись к новой кружке кофе.
- Это ты сквозь сон говоришь, или подумав?
- Я подумал еще ночью, пока читал. И вот в чем беда, друг мой: мы же не уверены, что Фатима спала с да Вирой. Ты сам говорил: все они лгут, а Фатима – пуще всех. Подтвержденный ребенок у нее один – Беатрис. О втором сведений не нашлось. Твоя гипотеза хороша, но это – гипотеза, не более.
- Хуанес много болтал, - напомнил писатель. – Это заявил надежный источник: в стельку пьяный эль Нинья.
- Положим, болтал. Но о романе ли? Может, он наболтал что-то другое? Может, просто ляпнул слово не вовремя, и солантийцы их заметили? Ты же помнишь, как там все было: ночью, тайком, подошли к берегу, залезли по стенам форта, скрутили стражу… И вот, в самый тайный момент, Хуанес говорит: «Ой, комар укусил!» Часовые услышали – и к оружию. Случилась драка, да Вира погиб.
- Странно как-то… Зачем судовому врачу идти на вылазку?
- Ладно. А может, сами же герои убили да Виру?! Хуанес сказал эль Нинье, например: «Этот парень метит в капитаны. Хочет поднять бунт против тебя». И в пылу драки Карлос прирезал да Виру, а свалил на вражеских часовых.
- Да Виру не зарезали, а подорвали. Дон Карлос – не кретин, чтобы кидать гранату при тайной вылазке.
- Про эту гранату сказала Фатима. Могла и соврать.
- Могла. Но Карлос все равно не убивал да Виру. Во-первых, он поклялся, и я ему верю.
- Пф!..
- Во-вторых, да Вира был штурманом. Вокруг Соланты – очень опасные воды, куча рифов и скрытых течений. Штурман, способный провести там корабль, - человек редкой ценности. Без него вся экспедиция не состоялась бы. Прикончить его – а как потом обратно выплывать?
- Хм… Ну, тогда не знаю…
Друзья сделали перерыв в умственной работе и огляделись по сторонам. В таверне, кроме них, сидела дюжина человек: пара агентов генерала, притаившихся в дальнем углу, и десяток местных обитателей. Местные наблюдали за Альваро с явным интересом. Что это за маэстро с забинтованной правой рукой? Как же он, спрашивается, пишет? Никак, левша?..
Да Силва сказал тихо:
- Лучше продолжим обсуждения в гостинице. Тут слишком много ушей.
- Согласен, - кивнул Фернан. – Но я, наконец, пробудился ото сна и жажду действий. Может быть, займемся главным делом – поиском дома безумного философа?
Альваро усмехнулся:
- О, нет ничего проще! Знаешь, за что я больше всего люблю нашу родину? За свободу предпринимательства. Какая бы услуга ни понадобилась – будь уверен: кто-нибудь ее предоставляет.
После этой преамбулы Альваро встал из-за стола, взмахнул шляпой и громко произнес:
- Доброго дня, уважаемые сеньоры и сеньориты! Мы с другом хотим побывать на экскурсии в доме философа Лиесса ван Хальма. Платим двадцать эскудо. Кто-нибудь сможет нам помочь?
Все присутствующие дружно подняли руки.
- Э… простите, сеньоры: нам требуется лишь один провожатый. Максимум, два.
Среди местных состоялась короткая дискуссия. Довольно быстро все сошлись на мнении, что лучший знаток Дома Наверху среди присутствующих – это Хавьер Салам по прозвищу Чего-Нибудь Нужно. Он водил экскурсии в Дом Наверху с того самого дня, как две заезжие скучающие дамы в ответ на его вопрос: “Не нужно ли чего-нибудь?” – сказали: “Увидеть бы что-то жутенькое...” А сеньора Маркес, хозяйка крохотной кофейни, имела честь быть второй по компетенции.
Друзья окончили завтрак, влили в Фернана остатки кофе и вышли на улицу в сопровождении пары гидов.
- Вот моя бричка, - сказал Хавьер Салам. – Раньше я часто ездил в Дом Наверху – узнать, не нужно ли чего-нибудь. Туда можно и пешком дойти, но замучаешься. Бричкой будет удобнее.
Никто не стал спорить. Гости и гиды погрузились в экипаж, и тут сеньора Маркес спросила:
- Хавьер, как лучше: сперва наверх или ко мне?
- Наверх, знамо. Они же сами просили. Может, им чего-нибудь нужно наверху.
- А предупредить?
- Так ведь день. И мы по ленточке.
Сеньора Маркес приняла этот загадочный аргумент, и экипаж тронулся с места.
Дабы гости не скучали, Хавьер начал свой рассказ еще в пути.
- Мерганец прибыл сюда в позапрошлом году. Он очень хорошо говорил по-нашему, значит, и раньше жил в Каталии, только не в Трес Молинос. А тут приехал к нам и сказал: «Я приобрел ужасный дом для своих научных исследований». Мы ответили: «Ничего ужасного не знаем, Трес Молинос – прекрасный город. А если вы о Доме Наверху, то он вон там, наверху». Ну, мерганец и поселился.
- Дом в то время пустовал, - ввернула сеньора Маркес. – Я вам позже опишу, по какой причине.
- Собственно, когда въехал философ, дом тоже остался почти что пустым. Поместье большое, а мерганец привез только пару слуг. Он пользовался лишь половиной здания, вторую заколотил, чтобы не отапливать.
- Отапливать?.. – удивился Альваро.
- Знамо, нужно. Здесь горы, сеньор, а поместье - еще выше. Прохладно бывает, особенно зимой. Там порою даже снег лежит.
Фернан вознес хвалу своей благодетельнице-жене, открыл багаж и извлек две шерстяных куртки – для себя и Альваро.
- Святая женщина, - прокомментировал писатель, одеваясь.
- Так вот, сеньоры, слушайте дальше. Долгое время мерганец жил отшельником. Может, раз в месяц куда-нибудь ездил, а гостей вообще не принимал. Исследовал там, знамо, всякую философию и писал книжку. Черновики давал слуге, тот спускался на станцию и отправлял их поездом, а заодно покупал пропитание. Ну, и я заезжал к нему наверх – узнать, не нужно ли чего-нибудь. Если бывало нужно, я привозил. Всякое там: чернила, фонари, веревки, ведра – все, что для философии требовалось. Так вот и жили, пока однажды…
Порыв холодного ветра заставил друзей поежиться. Бричка уже выбралась из ущелья и поднималась по склону, продуваемому со всех сторон.
- Однажды мы заметили, что у мерганца наметилась беда с головой. Сперва он отослал слуг. Вышли они с котомками на станцию, сели в экспресс – и больше их не видели. Я съездил спросить: не нужно ли чего-нибудь? Он: «Привези зеркала». Да-да, зеркала! Ну, я привез, он уплатил и дал мне пачку писем: «Отправь». Он и раньше отправлял письма, но изредка, не так, чтобы сразу пачкой. А потом прошла неделька, и появились гости.
Впереди, на плоской вершине горы, показалось поместье. Когда-то это был гордый замок, опоясанный стенами, но годы и ветра, и чередования мороза со зноем не пошли ему на пользу. Защитная стена растрескалась и местами обвалилась, камень забрали на ремонт главного здания. Уже не укрепления окружали особняк, а гребенка гнилых неровных каменных зубьев.
- В тот день приехала целая толпа: несколько важных донов, а с ними – слуги да охрана. Был фабрикант с таким лицом, что ух. Был знатный корсар с головорезами. Был сеньор с седыми висками, одетый в штатское, но с военным браслетом. Одни приехали поездом, другие – паровыми повозками.
- Еще дама под вуалью, - вставила Маркес.
- Ну, вот, собрались они все в гостинице. Мы думаем: что за наплыв? Наверное, это культисты-староверы, хотят в храме какой-то свой ритуал провести. Я спросил: не нужно ли чего-нибудь - крови, костей, щупалец морской твари? Они отвечают: нет, мы в гости к Лиессу ван Хальму. Ну, я поехал показать дорогу, они за мной на своих тарахтелках. Прибыли, вошли в поместье. Философ впустил только пятерых, а все охранники остались во дворе. Но, скажу вам, даже пятеро – это много по его мерке. Столько гостей за раз у него никогда не бывало. Провели они там несколько часов, а потом среди ночи разъехались. Даже поезда ждать не стали: все упаковались в тарахтелки, подвезли друг друга. А на следующий день философ отпустил слуг и остался совсем один. Вот тогда-то все и приключилось.
От ворот замка не осталось ничего, бричка проехала в дыру между двух обломков стены. Глазу открылось главное здание: уродливая замшелая громадина, залатанная в местах трещин, подкрепленная контрфорсами – явно в целях ремонта, а не по задумке зодчего. Левое крыло стояло слепым, окна наглухо заколочены досками. На трубе, из которой давным-давно не поднималось дыма, сидел черный ворон.
- Тогда стоял мороз, - сказала Маркес. – Хавьер сильно заболел.
- Верно, я слег с инфлюенцией. Недели три не вставал из койки. Может, мерганцу и надо было что-то, но я не ездил. А как очухался, вышел посидеть в «Святого тореро» - с людьми поговорить, новости узнать. Хорошо там было: чай с кадрисом, огонь в очаге… И вот, в обед слышим «чух-чух»: кто-то прется на тарахтелке. Выглянули – видим: тот самый фабрикант с большим лицом, что раньше приезжал. Он не остановился, прокатил мимо – и прямо наверх. А час спустя – обратно вниз, причем быстро, аж свистит. Задержался на станции, набрал угля, воды – и в дорогу. Умчал. А я пошел спать и выздоравливать. Утром проснулся уже бодрым, ну, и решил: поеду к ван Хальму, узнаю, не нужно ли чего-нибудь. Только выкатил наверх – как снова: «чух-чух». Подкатывает к поместью эта самая тарахтелка, только теперь там кроме фабриканта с шофером – еще врач… А теперь, господа, прошу в дом. Вы сами увидите то, что открылось перед нами.
Сойдя с брички, гости двинулись к правому крылу здания. У него имелся свой отдельный вход – мрачная дверь, окованная позеленелой бронзой. Хавьер пошарил в трещине стены и вытащил ключ, с помощью коего отпер. Дверь издала мучительный скрежет. Ветер ворвался в недра, не то со свистом, не то с воем.
- Жить в таком месте… - Фернан передернул плечами.
- Он изучал философию ужаса. По-моему, лучшего места не найти.
- Внимание, сеньоры, важное правило, - предупредил Хавьер. - Никогда не заступайте за эти ленты.
Теперь друзья заметили две красные полоски, протянутые через холл и вверх по лестнице. Они ограничивали узкую дорожку, по которой надлежало пройти.
- А иначе заблудимся? Кажется, дом не так велик.
- Позже объясню, - пообещала Маркес и сама двинулась первой по дорожке между лент.
Гиды и гости поднялись в зал второго этажа. Сквозь пыльные окна с трудом пробивался свет. Паркет вспучился от сырости, богатая лепнина потолка густо заросла паутиной, драпировка стен выцвела, бархатные сиденья стульев позеленели от плесени. В углу торчал до дрожи неуместный, белый с золотыми вензелями клавесин. Видимо, когда-то зал предназначался для танцев. Сейчас тут едва ли захочется станцевать что-либо еще, кроме пляски висельника в петле.
Фернан поежился от холода и, судя по лицу, принялся сочинять предлог для бегства. Альваро, напротив, наполнился вдохновением. Здесь царила полная гармония между формой и сутью, декорациями и сюжетным действием. Это гниющее поместье идеально подходило для того, чтобы в нем свихнуться и отгрызть себе руку!
Красная лента вела из зала в коридор, откуда имелись две двери – влево и вправо. Хавьер подвел гостей к левой двери.
- Здесь был кабинет мерганца. Можете зайти и осмотреть: тут все осталось в том же виде, как в последний день.
Они вошли. Фернан охнул.
Посреди кабинета стоял стол с книгами, кипой бумаг, писчими приборами и связкой ключей. Все это густо покрывала пыль, но вовсе не она заставила Герейру содрогнуться. На стенах висели портреты - не благородных идальго в доспехах, не пафосных дам, затянутых в корсеты, и даже не самого ван Хальма. С портретов глядели владыки бездны во всем своем жутком великолепии. Ай-Хинар скалил черные клыки, Крушитель Кораблей извивался исполинскими кольцами, Мать-и-Отец раздвигал створки, выпуская в мир новорожденное склизкое чудовище.
- Работать в такой обстановке! Не диво, что он свихнулся… - выдохнул Фернан.
- О чем и речь, - согласился Хавьер.
- Я пока промолчу, - сказала сеньора Маркес.
Альваро осмотрел бумаги на столе. То были черновики «Философии ужаса», которую ван Хальму не суждено было окончить. Они обрывались на той же главе, что и изданная книга. Судя по слою пыли, к ним давно никто не прикасался. Имелось и несколько черновиков писем, но ни одно не было адресовано Фатиме либо доктору Хуанесу. Ведя с ними переписку, ван Хальм постарался уничтожить следы.
- Теперь прошу в спальню, сеньоры. Там все и произошло.
Уже сама дверь этой спальни навевала оторопь. В прочном дверном полотне было пропилено оконце, подобающее тюремным камерам. Петли и ручку покрывала ржавчина, от замочной скважины вниз тянулся темный потек. Альваро потрогал его пальцем и успокоил Фернана:
- Это не кровь, а только масло. Замок неаккуратно смазали.
- Сквозь это окошко, сеньоры, можно заглянуть в спальню. Это и сделал фабрикант, когда приехал днем. Он увидел такое, что решил немедленно помчаться за доктором. Представьте себе: вон в том углу, на сорванной шторе сидел мерганец и обгладывал собственную руку!
Альваро посмотрел в оконце и представил. Первой мыслью было не мчать аж в Лаэрту за докторишкой, а немедленно войти и перевязать раны бедолаги. Видимо, дон Мадуро испугался так, что лишился трезвости рассудка… Либо имел веские причины не входить без свидетелей. Следующим утром он привел Хуанеса и местного Хавьера...
Гид толкнул дверь. Она открылась до жути тихо, наведя на мысль о приведениях. В спальне оказались кровать и тумба, кресло и столик, рукомойник с полотенцем, шторы на окне. По сравнению с остальным зданием, она была вполне пригодна для жизни.
- Смотри и ищи, - шепнул да Силва Фернану.
- Что искать?
- Все необычное!
Альваро медленно двинулся по комнате, настраивая глаз. Что здесь не так? Ван Хальм прожил тут почти два года, а свихнулся в последний месяц. Что изменилось?
Кровать. Мягкая, удобная и смердящая. На простынях – пятна мочи. Это, конечно, не причина безумия, а следствие.
Стены. Драпировка в мелкий цветочек. Где-то Альваро читал рассказ про убийцу, который запускал в комнату жертвы змею через отверстие в стене. Нет, никаких отверстий, стены как стены.
Тумба. Несколько книг с отгрызенными корешками. Бедняга от голода жевал переплеты. О чем книги? Все - о философии. Без ужасов, классические теории от корифеев науки.
Кресло. Возле него пахнет особенно скверно. Почему?.. В углу – куча засохших экскрементов.
- Он поставил кресло поближе, чтобы нюхать?..
- Нет. Задвинул кучу креслом, чтоб не видеть, а к запаху уже привык.
Это действие не лишено рассудка. Значит, он свихнулся не сразу, как очутился взаперти, а лишь погодя.
Что еще? Рукомойник, мыло, стакан, полотенце. Альваро открыл кран – вода потекла. Ясно, почему ван Хальм не помер от жажды. Полотенце – в кровавых пятнах. Штора сорвана с карниза и тоже испачкана кровью. Логично: он пытался перевязать раны.
За шторой – окно. Забрано решеткой из толстых прутьев.
- Хавьер, а на остальных окнах тоже есть такие? Я не заметил.
- Их и нет. Только здесь.
Друзья осмотрели решетку. В отличие от остальных металлических изделий в здании, прутья были совершенно чисты от ржавчины.
- Любопытно…
Альваро перешел к двери. Провел пальцем по срезу окошка – на пальце остались крупицы стружки.
- Недавно прорезали отдушину в двери и установили решетку. Эта спальня превратилась в темницу.
Хавьер улыбнулся:
- Многие так говорят! Но я всем отвечаю одно: дверь была открыта. То есть, закрыта, но не заперта. Мы просто повернули ручку и вошли.
Альваро тоже взялся за ручку. Повернул – язычок скрылся в дверном полотне. Повернул обратно – язычок выдвинулся. Все исправно…
Писатель осмотрел замок. Он был из тех, которые просто фиксируют язычок и не позволяют ручке повернуться. Не самый подходящий замок для тюремной камеры, но все же – замок.
- А ключ торчал в скважине? Внутри или снаружи?
- Лежал на столе в кабинете, как и сейчас.
- Хавьер, вы не видели, кто его туда положил? Не фабрикант ли случайно?
- Маэстро, на связке ключей уже тогда был слой пыли. Я не знаю, кто его положил, но явно – задолго до нашего прихода.
- И дверь открылась так же просто, как сейчас?
- Точно так.
- А когда она открылась, ван Хальм схватился и побежал?
Гид понизил голос:
- Маэстро, то было одно из самых страшных зрелищ в моей жизни. Не раны на руке – этим меня не проймешь. Но то, как изменилось его лицо… Будто весь ужас бездны навалился на мерганца в одну минуту – в ту самую, когда мы появились! Если бы вместо нас вошли скелеты в обрывках плоти – он и тогда не испугался бы больше. А потом он заорал безумным голосом, оттолкнул нас и помчался в подвал. Когда мы пришли туда, он сидел в кромешной темноте и давился заплесневелым сыром…
- О, Древние! – пролепетал Фернан.
Альваро спокойно уточнил:
- Хавьер, вспомните: кого именно он испугался? Вас? Доктора? Фабриканта?..
- Признаться, маэстро, я и сам тогда струхнул. Точно не поручусь, но, по-моему, всех сразу. А может быть, и вовсе не нас, а самого вида открывающейся двери. Если человек сидит взаперти и думает, что его никогда не выпустят, но потом дверь все-таки открывается – он должен сильно обрадоваться, верно? Вот и мерганец почувствовал сильное, но не радость, а испуг. Как будто чувства у него перемешались.
Альваро еще раз обошел комнату, присматриваясь к каждой детали. Он не нашел ничего нового, кроме влажных потеков на драпировке под окном. Хавьер легко объяснил их появление:
- Тогда был мороз, а потом потеплело. В оконных щелях застыл иней, потом растаял и потек.
- Логично, - согласился Альваро.
Он знал, он чувствовал близость разгадки. Где-то здесь, в этой комнате прятался ключик к тайне. Но ничего, достойного внимания, да Силва больше не нашел. К облегчению Фернана и к собственной досаде пришлось сказать:
- Ладно, можем идти.
Перед выходом они заглянули в подвал. Обычный погреб для хранения припасов, никаких новых штрихов к загадке. Но Альваро ничего от погреба и не ждал. Ван Хальм свихнулся в спальне, из-за спальни, вследствие спальни! Разгадка – именно там! Просто друзья не смогли ее увидеть.
Они сели в бричку и двинулись в обратный путь. Как тут Фернан догадался спросить:
- А все же, зачем были нужны ленты?
Тогда сеньора Маркес потерла ладони, будто говоря: ура, мой черед! И сказала страшным низким голосом:
- Этот дом проклят!
* * *
Последним благородным владельцем Дома Наверху был идальго Эрнесто Эрмидоро. Он погиб с копьем в руке на ристалище – то бишь, в месте, более чем подходящем для гибели идальго. Вопрос был не в месте, а в способе смерти. По какой-то причине Эрнесто решил поразить не своего противника, а его коня. За секунду до сшибки он опустил копье, метя в грудь вражеском жеребцу. Наконечник ударил в плечевую кость, да так неловко, что отразился еще ниже. Эрнесто не совладал с копьем, оно ушло вниз и вонзилось острием в землю. Злосчастный идальго вылетел из седла, описал дугу и упал вниз головой. Все трибуны слышали, как хрустнула его шея.
Потомки и наследники Эрнесто не стали возиться с приходящим в упадок замком, а сбыли его с рук. Поместье приобрел известный кондотьер, капитан отряда арбалетчиков, по случаю собственной свадьбы. Спустя месяц молодоженов обнаружили в зале для тренировок. Обнаженный труп девушки стоял у стены. Его фиксировал в стоячем положении арбалетный болт, попавший точно в глазницу и прибивший череп к доскам. На голове девушки гнило яблоко. Кондотьер болтался в петле, у его ног лежал арбалет.
Наследников не осталось, и замок долго простоял пустым. Потом в него вселился грабитель банков. Он не имел никаких прав, но дом стоял на серой земле и не имел владельца. Раз так – почему не взять? Спустя три года грабитель подорвал двери одного подземного хранилища. Он столь точно рассчитал пороховой заряд, что потолок рухнул, замуровав подрывника в подземелье. Альгвасилы откопали его и продали в рабство для возмещения убытка от разрушения хранилища…
За следующие два столетия дом на горе еще много раз менял владельцев. История помнит не всех из них. Но те сведения, что сохранились, были кропотливо собраны сеньорой Маркес.
Ее заведение формально звалось кофейней. Для подтверждения такого названия тут имелись два столика со стульями и газовая плита с кофеваркой. Всякому, кто отличает видимость от сути, было ясно: это не кафе, а музей неудач.
Тут стоял рыцарь в доспехах, со сломанным копьем и шеей.
Висел череп, прибитый болтом к стене, и петля на потолочных стропилах.
Лежала колода карт: семерка пик разорвана в клочья.
Пробирки с разноцветными жидкостями стояли на газетной статье: «При опытах с соляной кислотой ослеп известный химик».
Дрожащий свет лампады освещал любовное письмо.
- Взгляните, маэстро: он всего лишь неверно поставил запятую. Это привело к ужасным последствиям.
- Казнить нельзя помиловать. Право же, это банально!
- Он поставил запятую вверху над словом, заменив пропущенную букву. Так делают только на королевских островах, а мы в те годы воевали с ними.
В одной из витрин лежали игральные кости и медальон с портретом темнокожей девушки.
- А это что?
- Судьба последнего владельца перед Лиессом ван Хальмом.
- Он проиграл в кости и разорился?
- Он выиграл. Его соперник назвался дангарцем и поставил на кон девушку – свою рабыню. Наш парень - он носил имя Нивендей - выкинул четыре шестерки. Год наслаждался девушкой здесь, в Доме Наверху. Потом приехали люди муарийского султана. Девушка оказалась его пятой женой, украденной из гарема. И у нас, и в Муарисе давно запретили торговлю рабами. Девушку вернули в гарем, Нивендея арестовали и бросили в темницу на каком-то острове…
- Давно это случилось?
- Около пятнадцати лет назад. Мы собрали городской совет и постановили: предупреждать всякого, кто хочет поселиться в Доме. Я открыла это кафе и стала собирать коллекцию, чтобы каждый мог увидеть проклятие в деле. Много лет это помогало, Дом Наверху стоял пустым. Но потом приехал Лиесс ван Хальм. Я сказала ему все, что говорю вам. И он ответил: «Проклятье – это прекрасно! Мой шанс выглянуть за край мира».
Альваро и Фернан слушали ее с выпученными глазами.
- И вы верите… - Фернан сглотнул, - что проклятье действительно существует?
Сеньора Маркес развела руками:
- Разве это вопрос веры?
- Простите, но, с вашего позволения, зачем вы пустили нас туда?! У меня, между прочим, молодая жена, и до сих пор нет детей! Моя Люсиль не переживет, если…
- Сеньор, можете успокоить супругу. Вы же не выходили за ленточки, верно?
- О, Древние! Чем это поможет?!
- Как вы знаете, в доме побывало множество людей. Среди них – и я, и Чего-Нибудь Нужно, и многие другие из Трес Молинос. Все мы ходили только по этому маршруту. Ни с кем из нас ничего плохого не случилось. Где-то в доме живет проклятье, но между лент – безопасная дорога.
Альваро уточнил:
- Это вы повесили ленты или ван Хальм?
- Мы. Когда начали водить экскурсии.
- Вот что странно: ленты позволяют войти в спальню философа. Но он сошел с ума именно там.
Маркес покачала головой:
- А идальго Эрнесто погиб на ристалище, далеко за пределами замка. Где-то в доме живет проклятье, но вступает в силу не сразу. Ван Хальм был проклят и даже не заметил. Потом пошел к себе, лег спать. И уж тогда…
- Какой кошмар, - обронил Фернан.
Альваро спросил:
- Сеньора, по вашему мнению: как именно сработало проклятие?
- Право, маэстро, это очевидно: свело мерганца с ума.
Он почесал подбородок.
- Не хочу быть невежливым, сеньора, только боюсь, вы ошибаетесь. Ван Хальм ел свою плоть – и понимал, что надо забинтовать рану. Испражнялся, но чувствовал отвращение и прятал экскременты. Он обезумел, это верно, но далеко не сразу, как очутился в спальне.
- Я и говорю: проклятье вступает в силу спустя много времени.
- Я о другом, сеньора. Пока он еще не был безумен - что мешало ему повернуть дверную ручку и выйти?
* * *
Вечером друзья завалились в комнату гостиницы «Комфортные номера». Фернан вслух мечтал о сладком сне, Альваро бурлил энергией.
- Дружище, рано спать! Мы должны разобраться, что это за чертовщина!
- Пожалуйста, Альваро… Разве столпы мироздания рухнут, если мы разберемся завтра?..
Да Силва не хотел признаваться другу - да даже и себе самому - что мысли его подстегивают темные глаза, изящные руки и полные груди Фатимы Ир-Рейи. Он презирал эту обманщицу в прежней ситуации – когда ей ничто не грозило. Но проклятье, нависшее над прекрасной незнакомкой, изменило всю картину. Недостойно и бесчестно - презирать женщину в смертельной опасности! Правильно будет сперва спасти ее, а уж потом окатить ледяным дождем равнодушия.
- Начнем с того, Фернан, что я не верю в проклятия. У всякого события есть рациональные причины.
- Вот и слава Древним. Давай спать.
- Не смей, а то водой оболью! Итак, пойдем с начала. Ван Хальм – действительно философ, без дураков. Я прочел его книгу – блестящий образец мысли. Он приехал сюда ради занятий наукой. Но потом каким-то образом получил сведения о героях Соланты. Каким? Увидел в Колодце? Вряд ли. Во-первых, так сказала Беатрис – значит, это ложь. Во-вторых, Колодцы показывают не людей, а монстров. Ладно, так или иначе философ узнал скверную правду – ну, например, из старых документов. Он решил шантажировать наших героев и вызвал их сюда.
- Всех, кроме Родриго да Виры, - включился Фернан.
- Конечно, ведь он знал, что да Вира мертв. Возможно, как раз в этом он хотел уличить остальных героев. Итак, философ отослал слуг и лично, в одиночестве принял Фатиму, генерала и прочих. Что они сделали? Очевидно, заплатили. Шантажистам платят двумя способами: свинцом или золотом. Раз ван Хальм остался жив, значит, они выбрали второе.
- Постой! – вскричал Фернан. – Вот же идея! Они не заплатили, а заперли его в спальне! Решили не стрелять, а уморить голодом!
- Зачем? Пристрелить проще…
- Слушай дальше! Они его заперли, а месяц спустя Мадуро приехал и отпер дверь! И все, никаких следов преступления не осталось! Правда, ван Хальм не помер, а только свихнулся, но это тоже устроило паразитов!
Альваро задумался. Звучало как-то скверно… в первую очередь потому, что тогда приходилось признать: Фатима способна заморить человека голодом. Или, по крайней мере, принять в этом участие.
- Неправда.
- Почему?
- Ну… ммм… вот! Решетка на окне! Они что же, своими руками поставили решетку?! Фатима может установить разве что бокал на стол!
- С нею были охранники, они бы сумели.
- Да, верно… А оконце в двери?! Зачем было пропиливать оконце?
- Может, его еще раньше прорезал сам ван Хальм? Мало ли, душно было в спальне. Знаешь, бывают люди, которым всюду душно. Может, он – из таких?
- Нет, друг, ты ведешь меня по ложному пути! Фатима не морила бы человека голодом. Она, конечно, лживая змея… но не жестокая акула, в самом деле. А еще она – далеко не дура. Можно было запереть в подвале и не мучиться с решеткой.
Фернан расхохотался:
- Друг, тебе тоже надо поспать. Твой разум дает очевидные сбои. Нельзя заморить человека голодом в подвале, где полно харчей!
С холодным спокойствием Альваро ответил:
- Можно – жаждой.
- Прости?..
- В спальне есть рукомойник с водой. В погребе его нет. Хочешь убить узника – не оставляй ему воду.
Фернан сник.
Потом просиял:
- Так ведь это же нарочно! Во всем чувствуется бездушный расчет Королевы Гадюк!
- Знаешь, ты явно предвзят. Ты строишь лишь такие гипотезы, которые делают Фатиму чудовищем.
- Нет, Альваро, это ты предвзят! Вопреки здравому смыслу пытаешься выгородить эту гадину. Но взгляни правде в глаза: лишь она была способна измыслить такую хитрость. Ты только оцени беспощадный рептильный рассудок! Чем платить шантажисту? Конечно, смертью! Если деньгами – спустя время, он захочет еще. Застрелить? Останется дырка от пули, а весь городок видел, как герои Соланты ехали сюда. Запереть в подвале, чтобы помер от жажды? Но тогда все сразу поймут, что ван Хальма заперли! Нет, не то. Нужно запереть его в собственной спальне, да так хитро, чтоб никто этого не понял. Ключи оставить на столе, пускай пылятся, а дверь просто подпереть клином. Спустя месяц прийти, выбить клин ногой – и никаких улик!
Да Силва нахмурился. Нет, он совершенно не хотел признавать, что отдавался страсти с женщиной, мыслящей так беспощадно. Да ладно страсти – все гораздо хуже! Он спал с нею в одной постели и позволил ей положить на него ножку!
- Ха-ха, вспомнил! Дверь открывается вовнутрь. Клин, вставленный снаружи, не помешал бы открыть ее!
- Тьфу, Альваро, ты цепляешься к мелочам. Ладно, не клин, а палка под ручкой двери. Можно подпереть ручку так, чтобы она не повернулась.
Сам того не зная, Фернан гнал да Силву в тупик. Тупик, за которым – пропасть, а на дне – клыкастый Ай-Хинар с лицом Фатимы уже раскрыл хищную пасть.
- Да нет же, не верю, она не такая!..
- Но почему не веришь? Очень похоже на нее.
Альваро издал победный клич:
- Ура! Да вот почему! Хавьер сказал, что философ отпустил слуг на следующий день после визита героев. На следующий день, понимаешь? Фатима не могла запереть его – слуги бы отперли!
Фернан встряхнул головой:
- Как – на следующий день?
Альваро проскакал по комнате, исполняя победный танец:
- На следу-ющий де-еень! На следу-ющий де-еень! Та-да-та-там! Та-да-та-там!
- Ты путаешь. Хавьер сказал: мерганец отправил слуг еще до того, как вызвал героев Соланты. Посадил в поезд и услал неведомо куда.
- На следу-ющий де... Стоп, что?!
Альваро споткнулся и упал на койку.
- Говорю…
- Я слышу, что ты говоришь. Я и сам помню: Хавьер сказал, что слуги уехали поездом еще до морозов. Потом стало очень холодно, а мерганец отправил пачку писем.
- Ну, вот!
- Никаких «ну вот». Хавьер сказал так. Но потом, позднее, он сказал: «На следующий день после отъезда героев философ отпустил слуг. Может, ему надо было чего-нибудь, но я не мог приехать, поскольку болел».
Фернан уставился на Альваро.
- Да, я тоже вспомнил… Ради Древних, как это возможно? Он отослал слуг до приезда героев, а потом - еще раз, уже после?!
* * *
Сколь бы твердо Альваро ни заявлял, что не верит в проклятья, убедить в этом свою собственную душу ему не удалось. В сновидения да Силвы ворвалась Фатима-аллен – и принялась страдать от всевозможных бед. Она пришла в анатомический театр, чтобы побаловать себя очередным вскрытием. Но разрезанный труп внезапно ожил, встал с секционного стола и принялся пожирать зрителей. Фатима успела выбежать из зала, очутилась на улице, прыгнула в свою машину. Угрюмая извозчица по имени Фрей дернула за рычаг – и тут паровой котел взорвался. Машина разлетелась на куски, Фрей оторвало голову, но Фатима чудом выжила. Покрытая ожогами, она доковыляла до больницы и взмолилась: “Дайте анестезию!” Доктор ответил: “Ничего не могу поделать, врачебная ошибка” - и налил ей цианистого калия...
Не диво, что после таких сновидений Альваро проснулся в самом решительном настрое. Фернан тоже укрепился духом, поскольку смог наконец-то выспаться. Друзья вышли из номера с твердым намерением: дать бой всем проклятьям, загадкам и тайнам!
Первыми под руку попали агенты генерала. Они сняли комнату прямо напротив номера друзей и всю ночь держали дверь полуоткрытой – чтобы вести наблюдение. Да Силва напустился на них:
- Сеньоры, хотите способ стать еще более заметными? Закажите куртки с надписями: “Агент секретной службы”.
- А была бы неплохая маскировка, - отметил старший агент.
- Тысяча чертей, я говорил с сарказмом! Вы третесь возле нас, будто воздыхатели. Увеличьте дистанцию, скройтесь с глаз!
- Мы должны обеспечить вашу безопасность.
- Вовсе нет! Мою безопасность обеспечивает Фернан, это самая надежная защита! А ваше дело – поймать шпиона, который следит за нами.
Герейра выпятил грудь колесом, поиграл челюстью и веско молвил:
- Да!
Агенты переглянулись.
- Генерал дал нам два приказа. Один – выследить шпиона, это верно. Второй – защитить вас.
- Так сосредоточьтесь на первом деле! А то вы напрочь забыли о нем.
- Никак нет, маэстро. Вчера мы заметили очень странную пару. Вполне вероятно, это и есть шпионы. Сегодня продолжим наблюдение.
Альваро заинтересовался:
- Что за пара?
- Мужчина и женщина. Явно не местные. У мужчины слишком заметные усы – вероятно, накладные. Женщина носит шляпу с огромными полями, чтобы скрыть лицо в тени. Смеется неестественно звонко. Они расхаживали по улице рука об руку без видимой цели. При любом случае целовались, изображая счастье. Весьма подозрительно.
Альваро уступил другу право отчитать идиота. Фернан воскликнул:
- Сеньоры, какие подозрения?! Это же просто пара счастливых влюбленных! Почему прогуливались? Приятно прогуляться с любимой, представьте себе! Почему смеются? Потому что весело, вот вам причина! А почему не местные? Может, они здесь прячутся от строгого отца или ревнивого мужа.
- Пока не словите настоящего шпиона, не попадайтесь нам на глаза! - довершил разгром Альваро.
Оставив пристыженных агентов, друзья вышли из гостиницы и переместились в “Святого тореро”. Там они заметили новую жертву: своего вчерашнего гида, Хавьера Салама. Тот вместе с десятком местных жителей попивал утренний чай и ожидал поезда из Бреги, пассажирам коего можно что-нибудь продать.
Друзья заказали омлет с ветчиной и уселись за столик Хавьера.
- Маэстро Альваро, сеньор Фернан! Доброго утра. Вам чего-нибудь нужно?
- Да, сеньор Салам, нужны объяснения. Вчера вы нам солгали!
- Как я мог?.. То есть, как вы можете?.. Вернее, о чем вообще речь?
- Вы сказали: “Мерганец отпустил слуг, а потом отправил пачку приглашений”. Позже вы сказали: “Проводив гостей, он отпустил слуг и остался один”. Так что же, сеньор: он их отпустил дважды? Не помню, чтобы вы говорили, будто слуги возвращались!
Хавьер Салам пожал плечами:
- Сеньоры, да это ведь не ложь. Вы уплатили двадцать эскудо за экскурсию и рассказ о мерганце. Вы это получили. А о слугах-то спросу не было.
- Что ж, теперь спрашиваю. Выкладывайте все начистоту!
- Пять эскудо, маэстро.
- Вы шутите?! Сами вчера наврали, а теперь просите доплаты!
Хавьер поднялся и обратился к залу:
- Сеньоры, маэстро вчера уплатил за экскурсию в Дом Наверху. Я провел ее как полагается, сеньора Маркес подтвердит. Теперь маэстро хочет узнать о слугах, но это уже другая информация. Она требует отдельной оплаты, вы согласны?
Все в зале согласились с его доводом. Писатель вздохнул и выложил монеты.
- Так бы сразу... Слуша йте.
Негодник Салам поведал то, о чем вчера “позабыл” с выгодой для себя. В первый раз Лиесс ван Хальм не только уволил слуг, а и нанял взамен новых. По какой-то причине мерганец не доверял местным из Трес Молинос. Новые слуги, как и прежние, приехали издали – но не из Мерганы, а из империи. Было их шестеро: высокий сильный мужчина с недобрым лицом, трое отставных солдат, один молодой парень, и еще женщина. Они не носили браслетов и говорили меж собой по-дангарски. Только двое свободно владели каталийским: высокий здоровяк и юноша.
Явились они на день раньше, чем отбыли прежние слуги. Приехали эти шестеро, поселились в Доме Наверху, а следующим днем высокий отвез прежних слуг на вокзал. У него был свой экипаж: закрытая серая повозка, запряженная парой коней.
- Вот и все, - заявил Салам. - Больше ничего интересного.
- Как это – ничего?!
- А так, что все прочее отвечает моему вчерашнему рассказу. Жили они в Доме Наверху, ничего особого не творили, спокойненько служили мерганцу. То ли месяц, то ли два – срок небольшой, даже говорить особо не о чем. Уехали - как я и говорил: назавтра после визита важных гостей. Ночью укатили фабрикант с доктором, дамочкой и прочими, а следующим днем – эти дангарские слуги. Как видите, сеньоры, ничего особого не поменялось в картине. В тот месяц, когда мерганец голодал в спальне, он был дома один.
Альваро нахмурился:
- Нет уж, сеньор, кое-что все-таки изменилось. Выходит, эти дангарцы последними видели ван Хальма в здравом рассудке. Верно?
- Ну, да.
- Опишите-ка их подробнее. Вы говорите: трое отставных солдат. Откуда известно, что они – солдаты?
- Сеньор, так ведь у них ружья были.
- Какие ружья?
- Обычные кременные фузеи. В газетах пишут, что у всех дангарцев такие.
- Тысяча чертей! А их лидер – этот высокий – у него были какие-то приметы?
- Ну, он весь – примета. Здоровый, сильнющий, а взгляд такой, что, кажется, убьет – недорого возьмет.
- И вы так спокойно об этом говорите?! Хавьер, да эти люди и были убийцами, а не слугами! Сами посудите: главарь – вылитый наемник, при нем три солдата с оружием, мелкий щенок-проныра и дамочка для отвода глаз. Чем не диверсионный отряд?!
Хавьер ничуть не смутился:
- А тем, маэстро, что не совершили они ни малейшей диверсии. Ничего не подорвали, никого не убили, из Дома Наверху не взяли ни вещички. Если хотите знать, в целом городе за время их присутствия не случилось ни одной кражи.
- Как – ни единой кражи? Это ж серая земля!
Хавьер вновь обратился к землякам:
- Подтвердите, что дангарцы вели себя по-человечески. Маэстро не хочет верить.
Все, кто был в зале, заговорили наперебой. Выходило с их слов, что дангарцы были славными мужиками. Никого не побили, никого не обокрали, даже грубого слова от них никто не слышал. Те трое с фузеями каталийским не владели, зато кланялись при любом удобном случае. Да и вообще, старались пореже выходить в город – стеснялись, знамо, своего невежества. А их командир, здоровяк, был мрачным, зато очень спокойным, и по-нашему говорил почти как лаэртянин. В общем, хорошие люди, все бы приезжие были такими.
- А фузеи? – воскликнул Альваро. – Что ж эти добряки вооруженными явились?!
- Так и вы при револьвере, маэстро, - резонно отметил Хавьер.
- То есть... вы прямо-таки утверждаете, что отряд дангарцев за все время не причинил никакого ущерба?!
- Это и утверждаем. На вашем месте мы бы даже не звали их отрядом - обычная компания людей. А что дангарцы – ну, и не страшно. Не всем же каталийцами быть.
Друзья притихли в замешательстве, не найдя новых вопросов. Хавьер Салам предложил:
- Коль вас интересуют все приезжие, могу продать еще сведений. Вчера одним поездом с вами приехали двое очень странных сеньоров. Вот уж кто замышляет недоброе, так это они! А неделю назад прибыла влюбленная парочка с секретом. Пять эскудо за парочку, десять за злодеев.
- Нет уж, покорно благодарим!
Окончив завтрак, друзья расплатились и вышли прогуляться. Стояла отменная ясная погода. В Лаэрте при таком солнце душила бы жара, но тут царила приятная свежесть. Повсюду зеленели деревья, аккуратные домики ласкали взгляд, а могучие горы добавляли картине величия. Милая опрятность городка так славно сочеталась с мощью природы, что Альваро всерьез задумался провести здесь недельку-другую. Восхитительные виды возбуждают творческую фантазию; тишина и малолюдность помогают писать без помех. И местные люди не лишены очарования – со своим запасом традиций, легенд и суеверий. Было бы здорово приехать сюда с умной женщиной, вместе насладиться тишиной, наговориться всласть. Вряд ли эсфера Права сможет целую неделю обойтись без Фатимы-аллен, но на три-четыре дня, пожалуй...
Альваро оборвал себя: какая еще Фатима?! Та, что выброшена из сердца, не оставив и следа?! Решительно позабыв о ней, писатель вернулся к мыслям о загадках.
- Итак, что нового мы узнали?
Тут получила подтверждение известная истина: чувства мешают рассудку. Фернан Герейра, не отвлекавшийся на сентиментальные глупости, продвинулся по пути мышления намного дальше друга.
- Одно понятно: эти дангарцы держали ван Хальма в заложниках. Решетка на окне новая, пропил в двери свежий – по всему, это дело их рук. Дангарцы явились, изгнали старых слуг, проследили, чтобы те сели в вагон. Превратили спальню в тюремную камеру и заперли философа. Видимо, они же заставили его разослать приглашения солантийским героям. Ван Хальм был знаменитым исследователем всего запредельного. Когда он написал, будто видел героев в Колодце, - они поверили и приехали.
- Весьма разумно, - сказал Альваро с ноткой зависти.
- К несчастью, дальше мы на полном ходу влетаем в тупик.
- Это как же?
- Суди сам: когда герои приехали – ничего плохого не произошло! Зачем бы имперским агентам устраивать всю канитель? Ну, скажем, чтобы убить героев. Подложить мину и высадить в воздух поместье со всеми гостями. Но этого же не случилось! Все как вошли живыми, так и вышли. А на следующий день уехали и сами дангарцы. Получается, они взяли ван Хальма в плен – просто затем, чтобы месяц подержать в плену?
Альваро задумался.
- Может быть, они стали шантажировать героев? “Дон Мадуро, говори секреты новой пушки, иначе убьем вас всех, и философа впридачу!”
- Ха-ха. Дружище, ты совсем ничего не знаешь о работе заводов. Фабрикант – последний человек, кто владеет секретами технологий. Тут нужен главный инженер или начальник цеха, или на худой конец, мастер участка, но вовсе не жирный паразит. А вдобавок, неужели потом, после такого шантажа, Мадуро просто уехал бы, не отомстив бандитам? Напомню: с ним была толпа охраны.
- А может, дело в проклятье? Дангарцы заманили героев в Дом Наверху, чтобы... проклясть?
- Ты ж не веришь в него.
- Не верю, – твердо кивнул Альваро. – Но надо учесть все возможности. Наслать безумие на генерала Дезерея – с точки зрения дангарцев даже полезнее, чем просто убить. Безумный полководец может угробить всю армию.
- Чепуха. Нет, то есть, ты прав: безумный генерал – находка для противника. Но он же так и не свихнулся! Мы видели и генерала, и эль Нинью – оба в здравом рассудке. Сошел с ума только философ, который как раз не мешал империи.
- Слушай, так может, проклятье не подействовало? Дангарцы уповали на него – но ничего не вышло!
Фернан усмехнулся, весьма довольный своим интеллектуальным превосходством:
- Стали бы сами дангарцы жить в этом доме, если б верили в проклятье? Друг мой, опередив тебя, я давно продумал все эти варианты. И вот к какому выводу пришел: дангарцы сидели тише воды, ниже травы, как самые настоящие слуги. Они даже не виделись с героями Соланты! Понимаешь ли, среди героев был Дезерей. Если бы при нем сказали хоть слово по-дангарски – он всех поголовно уволок бы на допрос.
- Хм... А может, не в героях дело? Дангарцы приезжали, чтоб завладеть новой книгой философа. Она очень успешна в продажах, гонорар – целое состояние.
- Так ведь не завладели. В итоге книга издана под именем ван Хальма, а не какого-нибудь обер-фон-барона. Нет, дружище, не справишься ты с этой загадкой.
- Куда мне до лучшего интеллекта среди Трех Быков!
Фернан приосанился:
- Не стану скромничать: сегодня я в ударе. Вот, например, ты зовешь этих парней агентами кайзера. Но кто же входит в секретную команду шпионов? Громила-костолом и три идиота с кремневыми фузеями, которые даже не говорят по-каталийски! Наши защитнички тоже не блещут умом, но даже до них дошло бы: не таскать стволы на виду и не болтать на иностранном языке!
Друзья оглянулись и обрадовались, не заметив агентов генерала.
- Я делаю вывод, - продолжил Фернан, - что эти дангарцы – не агенты когтей, а простые дезертиры. Их взяли в рабство и погнали на фронт, а они, не будь дураками, дали деру. Я бы тоже так поступил: если ты раб, то сбежать – святое дело. Сбежали, значит, через границу к нам, и тут задумались. Свобода – это хорошо, но жить-то на какие средства? Без браслета эсферы работу не найдешь, разве только самую черную. Как тут они услыхали про философа, который живет на отшибе и пишет книгу. Придумали такой план: взять автора в заложники, издать от его имени, а гонорар забрать.
- Так не издали же, - мстительно ввернул Альваро.
- А я и не окончил. За месяц или два, пока жили в Доме Наверху, дангарцы против воли подружились с ван Хальмом. Оказался он умным и интересным человеком, еще и говорил на их языке. А дангарцы, напомню, не разбойники Тени, всего лишь беглые рабы. Начала их мучить совесть. Ведь сами-то недавно страдали в неволе, а теперь – ни за понюх табаку неволят честного человека. И тут произошло еще одно событие: приехали в гости герои Соланты, а с ними стая охранников. Сказал бы ван Хальм два слова Дезерею, тот отдал приказ – и солдаты всех дангарцев прижали бы к ногтю. Но философ пожалел беглых рабов. Те совсем расчувствовались и на следующий день сказали: “Хороший ты мужик. Будь свободен, не держи зла”. Выпустили его из заточения и по-доброму уехали.
- Вот просто так взяли и выпустили? Всего лишь из-за совести?!
- Ну, сам посуди. Через месяц приехал фабрикант, и дверь в спальню была отперта, и ключ лежал в другой комнате под слоем пыли. Это первый довод. Затем, черновик книги находился в кабинете, а ван Хальм – в спальне. Очевидный же посыл: выходи из спальни и садись, пиши за столом. Будь философ по-прежнему заперт, книгу бы ему засунули в камеру. Это второе. И наконец, имеется куча дерьма. Одна, не слишком большая. В последний месяц бедняга узник голодал, ему было особо нечем испражняться. Но перед тем, пока дангарцы были в доме, - они ж его кормили, верно? Куда же делись продукты жизнедеятельности? В темницах для этой цели обычно имеется ведро, оно же - параша. Но мы ее в спальне не нашли, а что это значит? Дангарцы убрали парашу перед тем, как уйти! И дверь в спальню отперли, и книгу оставили в кабинете! Каждым своим действием сказали: “Ты больше не в темнице. Выходи и живи!”
Последним фекальным аргументом Фернан окончательно сразил да Силву. В своем творчестве Альваро был сторонником высокого стиля и избегал описаний грязной физиологии. Так укоренился в нем эта привычка, что Альваро уже не только не писал, а даже и не думал о дерьме, машинально огибая мыслями сей противный предмет. А Фернан вот подумал – и пришел к ценнейшему выводу...
Чтобы скрыть горечь поражения, да Силва стал глядеть по сторонам. Друзья шли по главной аллее. Туда и сюда неспешно прогуливались люди. Приятно шумели деревья, покачиваясь на ветру. Из-за красных черепичных крыш выглядывали пресловутые мельницы, бойко вертя лопастями. В конце аллеи высилась водонапорная башня с забавною пузатой цистерной, выкрашенной как апельсин. А поблизости от друзей зазывно маячила вывеска магазина “Всякая всячина”. За окнами магазина висела густая сетка против солнца, создавая эффект зеркала. Альваро поглядел на отражение своей сконфуженной, но все же привлекательной физиономии, и приободрился.
- Давай зайдем поглядеть, что там за всячина.
В магазине оказалось тенисто и уютно. Полки и витрины заполняла домашняя утварь, а также крепеж и рабочий инструмент. Винты, гайки и гвозди помещались в ячейках согласно размерам. Отвертки и ключи строились строго по росту, как бойцы на параде. Пилы блестели наточенными зубьями, плоскогубцы лежали приоткрытыми, словно им не терпелось кого-нибудь ухватить. Важно оттопырив ручку механизма, красовалась на почетном месте дрель. Весь товар выглядел столь заманчиво, что Альваро, в жизни ничего не делавший руками, ощутил порыв купить инструмент и немедленно что-нибудь починить. Его взгляд привлек ломик – такой ладный, увесистый на вид, что буквально просился в руку. Альваро взял красавца, наслаждаясь гладкостью металла.
Тут продавец обратил на себя внимание:
- Маэстро, этот инструмент идеально подходит для выдергивания гвоздей и взламывания дверей. Но если желаете совершить домовую кражу, то я вам этого крайне не советую. В Трес Молинос не принято воровать. Вас ждет неприятный опыт: быть схваченным и поколоченным.
- Я не замышляю преступления, сеньор, а предаюсь ностальгии. Ломик напомнил мне об очень романтичном свидании.
- Тогда другое дело. Если ваша дама предпочитает мужчин с прочным инструментом, могу предложить также разводной ключ.
Альваро взял ключ и цокнул языком:
- И правда, хорош... А скажите, неужели в Трес Молинос действительно не бывает краж?
- Вот уже два года как не было.
- Даже в то время, пока тут жили дангарцы?
Продавец покачал головой:
- Маэстро, не стоит судить плохо о чужеземцах лишь потому, что они выглядят иначе. Дангарцы были прекрасными людьми, вели себя вежливо и тихо, за все покупки платили сполна. Их старший – тот, что с клеймом на груди, - купил у меня много инструмента и не стал торговаться, а даже переплатил. Кстати, он хорошо говорил по-каталийски.
- Клеймо на груди? – удивился Альваро. - Я слыхал, рабам клеймят руки.
- Нет, я точно помню. Я ведь топил печку, было жарко. Он расстегнулся, и показались буквы вот здесь, пониже ключицы.
- Что же за буквы?
- Я не разобрал.
- А какой инструмент он приобрел?
Продавец скрестил руки на груди.
- Маэстро, я торгую вещественным товаром, а не сведениями.
- Позвольте, угадаю, - предложил Фернан. – Ножовки по дереву и металлу, молоток, железные хомуты, стальные прутья примерно вот такой длины, а также клинья, которые можно вбить в стену.
- Вы угадали, и мне это не по вкусу. Что за игру вы затеяли, сеньоры?
Фернан принялся что-то сочинять, дабы оправдать свой интерес к дангарцам, а Альваро поглядел в окно. Мимо как раз проходила пара влюбленных – видимо, тех самых, что всполошили агентов генерала. Парочка задержалась у окна и, подобно Альваро, посмотрелась в него, как в зеркало. Мужчина подкрутил роскошные матадорские усы, женщина поправила широкополую шляпку. Они нежно поцеловались и со счастливыми улыбками двинулись дальше. Альваро не смог узнать эту женщину – хотя видел ее прежде и много думал о ней, и даже оплакивал ее гибель.
- С меня хватит, - заявил продавец. – Вы шовинисты, сеньоры! Судите о людях лишь по их народности и черните дангарцев без никаких причин. Покупайте что желаете, но кончайте эти разговоры.
- Я возьму ломик, - сказал Альваро.
- А я фонарь, - Фернан схватил первое, что попалось под руку.
С новыми покупками друзья вышли на улицу.
- Зачем тебе лом?
- Я же не спрашиваю, зачем тебе фонарь.
- Могу ответить. Вдруг ты снова захочешь потащить меня в мрачнющее местечко, вроде вчерашнего. Тогда я хоть как-то...
И в этот миг раздался женский смех. Звонкий, хрустальный, игривый, как вода горного ручья. Никогда в жизни Альваро не слышал этого смеха - зато слышал его описание, и этого хватило! Он повернулся на звук, увидел пару влюбленных, удалявшихся по улице, и воскликнул:
- Изабель?..
Женщина обернулась, и смех угас. Глаза наполнились страхом и тоской, лицо побледнело... Вот теперь Альваро без колебаний узнал ее:
- Изабель эль Нинья!
Он быстро зашагал к ней, как был – с ломиком в руке и револьвером на поясе. Любовник доньи выхватил шпагу и преградил путь да Силве:
- Больше ни шагу, сеньор!
Альваро понял причину такой реакции и отшвырнул инструмент.
- Остыньте, я не причиню ей вреда. Но я обязан сказать! – Глядя поверх плеча любовника в лицо Изабель, он выкрикнул: - Вы поступили жестоко!
Донья попробовала огрызнуться:
- Маэстро, вам ли осуждать? За вами – слава обольстителя.
- Я говорю не об измене. Вы исчезли, не сказав мужу ни слова. Он думает, что вы погибли!
- И пускай.
- Пускай?! Я видел дона Карлоса. Он беспробудно пьет и умирает от горя. Пытался застрелиться у меня на глазах, пистолет дал осечку! Напишите ему, объяснитесь. Вы должны!
- Ничего она не должна, - отрезал любовник, заслоняя собою даму. – Знали бы вы, через что она прошла с этим тираном.
- Она любила его, а он – и теперь любит. Она его жена, в конце концов! Донья, напишите ему!
- Тогда он меня найдет, - пролепетала Изабель. – Я этого не сделаю.
Да Силва отчеканил:
- В таком случае, напишу я.
Изабель вздрогнула. Обошла защитника, подбежала к Альваро вплотную и заговорила тихо, но с пылом:
- Не смейте! Думаете, Карлос - жертва? Вы сильно ошибаетесь! Он сделал меня своим имуществом, вещью, запертой в сундуке. Запретил выходить одной, видеться с подругами, отправлять письма. О знакомых и родичах мужского пола не шло даже речи. Головорезы Карлоса постоянно следили за мной, не давая ступить и шагу. Даже в доме мне запрещалось делать что-либо – якобы, из заботы, чтобы не пострадала! О, ради Древних, вы же видели: Карлос не позволял мне даже самой налить чаю!
Альваро помнил этот эпизод и был тогда удивлен. Помнил и парадокс: как веселая девушка со звонким смехом превратилась в печальную страдалицу? Но все же не верил, что Изабель говорит правду.
- Вы преувеличиваете. Карлос любит вас. Будь он так ужасен, вы не пошли бы за него.
- Он всегда был собственником. Любил повторять: “Моя пташка не улетит из клетки” – и думал, это очень мило. Но поначалу он сдерживал себя, а в последний год – словно обезумел!
Важный смысл звоном колокольца отозвался в голове.
- Обезумел?! Не после того ли, как съездил к философу?
- Нет, нет... – Изабель отмахнулась. – Он остался в своем уме, не как мерганец. Но в том, что касалось меня, сделался деспотом. Наверное, дангарские рабы имели больше свободы, чем я. Помните зрелище в Колодце? Лоза обвивала цветок и душила насмерть... Такими стали мы с Карлосом! Колодец просто показал правду!
- Колодец... – повторил Альваро, и колокольчик в голове зазвенел еще громче. – Я как-то позабыл о нем...
- Маэстро, я лишилась всего: друзей, подруг, семьи, работы. Я была мастером искусства, как и вы, пока муж не запретил мне покидать темницу. У меня не осталось иной жизни, кроме той, которую по капле отпускал Карлос. Что бы вы делали на моем месте?
Но драма доньи Изабель уже не занимала да Силву. Колокольчики смысла зазвучали в унисон, и Альваро начал различать мелодию.
- Карлос вел себя так, будто ужасно боялся вас потерять? Как скряга над сундуком золота, верно?
- Да, и даже хуже!
- А началось это после его поездки к ван Хальму?
- Я очень мало знаю про ван Хальма – лишь то, что писали в газетах. Но, кажется, примерно тогда.
- Знакомо вам имя: Родриго да Вира?
- Штурман со шхуны мужа. Да, он рассказывал.
Альваро посмотрел ей в глаза.
- Желаете, чтобы я ничего не говорил Карлосу?
- Обещаю: я напишу сама. Когда буду готова.
- Услуга за услугу, донья. Я промолчу, а вы расскажете все о Родриго да Вире. Как он на самом деле погиб? В чем виноваты солантийские герои?
Как показать в тексте ход времени? Расхожее сравнение с песком в стеклянной колбе отражает быстротечность минут. Но что, если речь не о быстрых минутах, а напротив – об огромных, мучительно долгих промежутках?
Человеческое тело содержит десять пинт крови. При потере примерно половины из них наступает смерть, сердце останавливается, и кровотечение прекращается. Таким образом, только пять пинт крови могут покинуть тело через рану.
Из этих пяти одна пинта пропитает одежду, остальные четыре протекут на землю и просочатся в нее. Верхний фут грунтовой подстилки приобретет цвет ржавого железа. Всего один фут – длина штыка лопаты. Достаточно изъять землю на один штук в глубину – и не останется никаких следов крови.
А теперь вообразим, что таким способом следует выкопать колодец.
* * *
В густом лесу, около поселка под названием Дунквальд находилась яма. По центру ямы глубоко в землю был забит столб, а к столбу – прикован зверь. Солнце восходило и заходило. День становился короче, затем длиннее. Снегопад сменялся грозой, июньская жара – осенним листопадом. Где-то в Хофштадте раз за разом высыхала священная река, и люди праздновали божий месяц. Где-то в Лаэрте Великий Свиток прибавлял к своей длине рулон за рулоном. Сменялись годы – зверь оставался в яме.
Большую часть времени он проводил в полусне. Ел и спал, испражнялся и зарывал экскременты, бродил вокруг столба, обтирал тело снегом или омывался струями дождя – и ничто из этого не являлось жизнью. Движения были медленны и вялы, глаза – затянуты туманом. Огонь загорался в них лишь тогда, когда зверь убивал.
Иногда люди с ружьями приводили к яме человека со связанными руками. Человек в сутане читал молитву и сотворял знамение. Люди с ружьями развязывали руки осужденному – и сталкивали его в яму. Зверь расправлялся с ним.
Одни осужденные умоляли зверя, другие молились богу, третьи пробовали драться. Конец был одинаков. Никто не выстоял против зверя, и никто не получил пощады.
Смерть никогда не бывала быстрой: зверь хотел, чтобы сердце жертвы билось как можно дольше. Он отрубал лопатой кисти рук или вскрывал живот, откусывал нос или уши. Зверь не трогал крупные артерии: обильное кровотечение убивало слишком быстро. Зверь любил медленную смерть: она производила больше крови. Если зверь был настроен милостиво, он оглушал жертву ударом головой о столб, и лишь потом принимался кромсать тело.
Когда жертва испускала дух, а кровь прекращала течь из ран, зверь брался за лопату. Бережно, тщательно он изымал весь грунт, пропитавшийся багрянцем, и ссыпал в кадку. Труп он раздевал и оставлял себе уцелевшую одежду. Потом люди с ружьями спускали сверху два крюка. На один из них зверь вешал кадку с землей, другим цеплял мертвое тело. Солдаты поднимали то и другое. Труп отдавали похоронной команде, а землю в кадке проверяли, чтобы зверь не хитрил. Вся земля до последней унции должна быть пропитана кровью.
Далее, в награду за казнь, зверю давали вкусно поесть: жареного мяса с пивом или шнапсом. А затем огонь в нем угасал, и зверь впадал в спячку до нового убийства – на долгие недели или месяцы.
Первую казнь он исполнил на следующий день после того, как был прикован. Яма тогда была не ямой, а просто вмятиной в земле со вбитым по центру столбом. Видимо, когда-то кто-то копал здесь колодец. Видимо, его цуштанд требовал присутствия столба. Шёнбрун, конечно, не получился. Яму зарыли, не потрудившись выдернуть столб. А рыхлая земля просела от дождей, и вокруг столба образовалась впадина. В нее-то и поместили зверя, приковав железной цепью к столбу.
Цепной зверь рыскал по впадине кругами, когда к нему привели первую жертву. Сперва стали собираться камни: десять, двадцать, полсотни, сто... Собрались все, кто мог ходить – поскольку так им было приказано. Потом камни расступились, освободив проход, и конвоиры подвели к яме связанного человека. Следом за ними в центр вышел барон Ландау и объявил, что за чудовищные грехи на зверя наложен цуштанд небывалой жестокости: цуштанд, убивающий душу. Камни затрепетали от этих слов, а Ландау продолжил:
- Первой жертвой зверя станет этот человек. Он виновен в попытке разрушить шёнбрун и убить раба, принадлежащего гильдии. Если он сможет победить зверя, то останется жив. Если зверь победит, то использует кровь жертвы для своего цуштанда.
Конвоиры рассекли веревки и толкнули осужденного в яму. Зверь ненавидел барона Ландау. Возможно, он пощадил бы жертву на зло барону - если б жертвой был другой человек. Но осужденным оказался бригадир.
Вдох или два они глядели друг на друга, а потом бригадир бросился на зверя, сбил с ног ударом плеча и припечатал затылком о столб. Зверь обмяк, оглушенный. Бригадир встал коленом ему на грудь и принялся бить кулаками по звериной морде. Камни кричали: “Давай! Давай! Давай!” Бригадир обхватил руками шею зверя и стал душить. Но зверь еще был в сознании. Он согнул вдвое цепь, которой был прикован, и наотмашь хлестнул бригадира. Тот шатнулся, зверь скинул его с себя и хлестнул вновь. Теперь уже человек лежал, корчась от боли, а зверь сидел на нем и бил, бил, бил железом по лицу. Треснули челюсти, разлетелись зубы, расплющился нос – но зверь все больше входил в раж. Ударами цепи он вымещал свою ярость и ненависть, отчаянье и горе. Когда он остановился, бригадир был давно уже мертв. Жуткое месиво, покрывавшее переднюю часть головы, нельзя было более считать лицом.
Солдаты убрали труп. Зверь выбросил лопатой окровавленную землю – ее оказалось не так уж и много. Барон лично проверил и одобрил, затем позволил зрителям разойтись. В испуганном молчании камни побрели прочь.
С тех пор поселком Дунквальд овладел страх.
Люди частенько погибали в тех местах: от холода или хвори, от трудных цуштандов – но не от смертной казни. Камни не бунтовали и не убегали, камни были смирны и покорны. Даже прежде, до появления зверя, они редко совершали преступления. А уж теперь стали тише воды и ниже травы – ибо зверь привел их в ужас.
Раньше казни совершались в церкви, на алтарном камне. Приговор исполнял сам священник, говорил перед смертью: “Забочусь о тебе” - и пускал милосердную пулю в затылок. Никаких мучений не было, кровь несчастного доставалась священному камню, а душа улетала к Сеятелю. Теперь все стало иначе.
Зверь убивал медленно и жутко. Не в церкви, а на дне постыдной ямы, где сам же испражнялся. Что хуже всего, зверь наслаждался убийством! Казалось, он приносил жертвы каталийским чудовищам из бездны. Души тех, кого он убил, никогда не попадут к Сеятелю.
* * *
Каждый второй день зверя навещала Грета. Это не возбранялось.
Девушка приносила ему воды и мыла, теплого чаю, вкусной еды. При виде подарков на глазах зверя выступали слезы. Он говорил:
- Оставь меня, забудь. Я тебя подвел. Выберись отсюда!
Она и не думала его забывать. Казалось, именно теперь, когда он стал зверем, она полюбила особенно трепетно. Грета старалась отогреть его любовью, говорила: “Милый, родной”, - но зверю становилось лишь хуже. Она говорила: “Надейся и верь, все изменится к лучшему” - он рычал от досады. Она рассказывала все новости и слухи, чтобы развлечь его.
Она даже принесла доску и мел, и продолжила, как раньше, обучать его дангарскому языку. В каждый визит они проходили пять новых слов и составляли десять предложений. Когда зверю удавалось сказать правильно, нечто похожее на радость проступало в его глазах. Он все еще испытывал одно человеческое желание: познавать.
Грета несказанно обрадовалась, что смогла заинтересовать его. С помощью вновь изученных слов она стала рассказывать зверю о боге.
- Ты поступил очень плохо, когда убил солдат. Это неправильно, это тяжкий грех! Но Сеятель заботится обо всех нас. Он дал тебе новую жизнь, чтобы искупить грехи. Не думай, что бог на тебя злится. Наоборот: он верит, что ты сможешь исправиться, и лишь поэтому подвергает наказанию.
Слова о боге злили зверя. Девушка знала способ успокоить: как только гнев загорался в его глазах, она садилась на край ямы и целовала его. Спускаться вниз не разрешалось, но в первые годы яма была совсем не глубока. Грете стоило лишь сесть на край, а зверю – встать в полный рост, и их губы соприкасались.
Любовь и забота трогали зверя до глубины души. Он чувствовал себя слишком жалким, затравленным, униженным – именно зверем, а не человеком. То, что девушка по-прежнему любила его, казалось чудом едва ли не большим, чем создание шёнбруна. Он никогда не думал о ее мотивах, лишь благодарил Древних за то, что Грета – есть. Однако мы позволим себе заглянуть в душу девушки и разобраться в причинах столь сильной любви.
Прежде, до побега, Рэд восхищал Грету. Он был дерзок, отважен, решителен, легко бросал вызов кому угодно, хоть даже самому богу. Лихая неукротимая сила бурлила в нем. Это притягивало и возбуждало, но и пугало в то же время. Если Рэд так хорош, сможет ли Грета его удержать? Выбравшись на волю, он встретит множество свободных девушек. Выдержит ли она конкуренцию? В далекой Лаэрте Рэда ждет женщина, мать его сына. Что будет, если он встретится с нею?.. Такие мысли не давали покоя.
Не менее важна была вера. И мыслями, и поступками Рэд отрицал те идеалы, в которые верила Грета. Сеятель завещал людям смирение, кротость и заботу. Каталийский бандит презирал все это - но вдруг стал любимцем Сеятеля и смог вырыть шёнбрун. Не ошибается ли Грета в своих взглядах? Может, мир устроен совсем не так, как она думает? Скверные сомнения вторгались в ее душу, заставляя спорить то с Рэдом, то с самою собой.
Но затем любимый стал зверем – и все переменилось к лучшему. Он очутился на цепи и больше никуда не мог исчезнуть. Никакие каталийские красотки уже не угрожали чувствам Греты. Теперь Рэд полностью принадлежал ей.
Сеятель не дал Рэду сотворить чудо, а напротив, жестоко наказал за гордыню. Тот, кто бросил богу вызов, очутился в яме на цепи. Дерзости и наглости в нем заметно убавилось. Рэд больше не бунтовал против Сеятеля, а стал его инструментом: убивал тех, кто согрешил. Вера Греты получила мощнейшее подтверждение. Даже лучше: Сеятель дал ей возможность проявить свою веру. Ведь никто, кроме нее, не заботился о Рэде! Все страшились зверя, лишь она одна приходила к яме, чтобы воплотить главный принцип Сеятеля: «зорге ум дихь». Не Рэд, а именно Грета оказалась любимым ребенком бога! Вот почему чувство не убывало, а только крепло: это была любовь не только к Рэду, а и к богу, и к себе самой.
Однако Грета заблуждалась, полагая себя единственной заботливой натурой. Еще один человек заботился о звере, хотя и совершенно иным способом. Заглянем и в его душу.
Обер-фишмайстер Фридрих фон Ландау понял все о Рэде на поляне могильного камня. Едва въехав в круг света, каталиец схватил пистолет и выстрелил в барона. Не стал умолять или угрожать, не выразил удивления, даже не позлорадствовал, что застал врага врасплох, - сразу вскинул оружие и пальнул. Рэд был хищником, прирожденным убийцей. Ландау оценил это.
Хитрец Йориксен нагородил массу лжи, но в одном был совершенно прав: хороший цуштанд – тот, что соответствует натуре копателя. Но Йориксен не понял натуру Рэда. Девочки, песенки, каталийские ночи – все мишура. Этот камень не был ни бабником, ни певцом, ни даже каталийцем. В самой глубине, в фундаменте души Рэд был зверем.
С такими мыслями барон изменил наказание. Он планировал пригнать Рэда в Дунквальд, поставить на виду и сделать так, чтобы камень сам себя задушил. Но теперь Ландау нашел лучший путь: назначить Рэду цуштанд. Уникальный цуштанд, невиданный прежде, чудовищный по сути… но ведь и копатель – чудовище!
Очень скоро барон убедился в своей правоте. Рэд убивал с мастерством и сноровкой, а главное – с чувством. В день казни зверь буквально оживал. Как только начинала собираться толпа, он уже рыскал по яме с голодным нетерпением, крутил в руках цепь и лопату, предвкушал, как пустит их в ход. А после казни, едва угасала горячка боя, зверя накрывала печаль. Он напоминал пьяницу, который смотрит на дно опустевшей бутылки.
Будь Рэд человеком чести, он отказался бы исполнять казни. Мог бы просто опустить руки и позволить осужденному убить его самого. Барон Ландау на месте Рэда поступил бы именно так – ведь лучше умереть, чем жить в яме на цепи. Но зверь слишком любил свою жизнь и чужую кровь. Для зверя это было одно и то же: жить – равнялось убивать. Он жил и убивал.
В паузах между казнями зверю становилось худо. Он падал в апатию и тоску, целыми днями спал в грязи или рвал цепь и выл, как волк. Маялся простудой или желудком, бранился на чем свет стоит, бился головой о столб… Но в дни казни вся хворь исчезала, как дым. Зверь был бодр, силен и страшен. Он жил ради таких дней.
Именно в этом – хотя мало кто понимал ситуацию до такой глубины – и выражалась забота барона о звере. Ландау позволял ему быть собой, наполнял смыслом звериную жизнь! Беда лишь в том, что случай выпадал очень редко.
Обер-фишмайстер не был ни зверем, ни убийцей. Он не мог казнить невинных. В яму зверя попадали те, кто действительно провинился, - а таковых было очень мало. Камни – кроткие, смиренные люди; недаром именно они – любимцы Сеятеля. Ослушание, мелкая кража, драка сгоряча – вот и все преступления, на какие они способны. Ничто из этого не карается смертью. Крайне редко кто-нибудь пытался бежать или отказывался трудиться над цуштандом. Вот таких уже можно было отдать зверю, что барон и делал. Но за год страх перед зверем пронизал весь Дунквальд. Попытки бегства прекратились, копать не отказывался никто, каким бы тяжким ни был цуштанд. Ландау рапортовал магнусу гильдии рыбаков: «В Дунквальде достигнут идеальный порядок, все цуштанды исполняются с предельной аккуратностью». Но на душе у него скребли кошки: зверь подолгу оставался голоден и несчастен. Имелся риск, что подохнет от тоски.
Барон Ландау делал для зверя все, что мог. Он больше не велел камням смотреть на казни, даже напротив, давал выходной в этот день. Но несколько камней все равно приходили – а потом рассказывали остальным, и рассказы эти были страшнее самого зрелища. Облако ужаса продолжало висеть над поселком.
Барон договорился с властями окрестных городов и деревень. Теперь всех осужденных на смерть в радиусе сотни верст передавали зверю на расправу. Но людей в этих краях жило не так уж много, и большинство из них были законопослушны, как все честные дангарцы. Слишком редко зверю доставалась работа. Долгие месяцы он проводил в земляной яме, все глубже проваливаясь в тоску.
Ландау не мешал шлюшке обхаживать зверя. Он даже стал реже назначать Грету в качестве приза – чтобы она имела больше времени на заботу. Но барон прекрасно понимал: бабские нежности – слабая замена убийству. Без крови зверь не продержится долго.
Единственным надежным источником крови остались закупки рабов. Новые камни, только прибывшие в Дунквальд, еще не знали ни здешних порядков, ни грозной славы зверя. И смысла цуштандов они не понимали, потому трудились с большой неохотой, норовя сбежать. Весьма иронично: зверь чаще всего казнил именно таких строптивцев, каким прежде был сам. Он бы знал это, если б хоть раз удосужился поговорить с осужденным. Но, на памяти барона, такого не случалось.
А каждой весной, ровно раз в год, для обер-фишмайстера наступал решающий день. В Дунквальд приезжали армейские собиратели подати. Любой рабовладелец – даже гильдия рыбаков – обязан отдавать в имперское войско подушный налог: одного камня из каждой сотни. Фон Ландау сопровождал офицеров, пока они осматривали рабов и делали выбор. Каждую весну они заглядывали в яму и говорили:
- Ого! Этот выглядит сильным и свирепым. Наверное, хороший боец.
Вот тогда барону представлялся выбор. Он мог ответить: «Служу кайзеру! С радостью уступлю вам этого камня». И зверь бы исчез вместе со всеми проблемами. А потом, пожалуй, уехал бы и сам Ландау. При том идеальном порядке, какого он добился в Дунквальде, барон мог потребовать места получше.
Но странное дело: с каждым годом в день сбора подати обер-фишмайстер испытывал все большую тревогу. Зверь был его детищем, его проектом, объектом его заботы. Пусть вояки заберут кого угодно – но не зверя!
Тогда барон Ландау обращался к камню. Ровно раз в год, всегда одинаковыми словами:
- Каталиец, покажи грудь.
Зверь разводил рубаху, и офицеры поднимали брови:
- Ничего себе! Что он натворил?
- Пытался сбежать и убил одиннадцать солдат.
- Целых одиннадцать?!
- Да.
- Они что, спали?
- Они его конвоировали. Все при оружии. Итак, возьмете зверя?
Ландау знал ответ наперед. Принять на службу камня, готового убивать камней, - все равно, что поселить лиса в курятник.
Офицеры уходили, а Ландау еще минуту смотрел в яму и произносил два слова - существительное с артиклем:
- Ди бестиа.
По-дангарски это и значило: зверь.
* * *
Текло время, менялись люди. Одни умирали, других забирали в солдаты, третьи дряхлели, становились неспособны копать и перепродавались по дешевке. Гильдия закупала новых копателей. Все меньше оставалось тех, кто помнил Рэда человеком, а не зверем.
Лейтенант Вольф Кляйн посещал каждую казнь, с интересом наблюдая жуткое мастерство Рэда. Но как-то раз, под конец второго года, пришел к яме один и подал зверю стакан крепкого пойла. Зверь хлебнул и согрел душу, туман тоски слетел с глаз.
- Я уезжаю, - сказал коготь кайзера на сносном каталийском. - Фритьоф сдержал обещание и замолвил за меня словечко. Меня переводят в Хофштадт.
- Хорошо тебе, - сказал зверь, внимательно глядя на ногу Вольфа.
В то время яма была еще не глубока, зверь легко мог схватить его за лодыжку.
- Не я тебя загнал сюда, - сказал коготь. - Ты знаешь, кто это сделал.
- Но ты можешь меня забрать.
- Не могу. Ты – собственность гильдии и любимый зверь барона.
- Дай пистолет.
Коготь усмехнулся:
- Все еще не понял, да? Ты в Дангаре. Здесь правит порядок, а не хаос. Пока нельзя – ты не выберешься.
- Ты же тогда дал мне нож!
- Я дал тебе урок. Жаль, ты не усвоил.
Внезапно зверь бросился к Вольфу, но тот был настороже и вовремя отскочил.
- Прощай, каталиец. Если когда-то увидимся – мне будет любопытно, что из тебя вышло.
- Провались в бездну!
Якка пришел к яме дважды. Первый раз – в самом начале, после казни бригадира. Пришел сказать, что не одобряет поступок Рэда: убивать людей нельзя. Если Рэд считал Якку другом, то больше пускай не считает. Охотник вернул долг и рад, что больше ничем не связан с Рэдом.
А потом Якка пришел лишь три года спустя. К тому моменту зверь хорошо понимал дангарский.
- Рэда, я отсюда ухожу. Больше меня здесь не будет.
- Как – уходишь?..
- Я вольный человека. Могу уйти – вот и ухожу. Барона сильно злится, но я же не его человека.
- Куда ж ты пойдешь? Оленей стрелять?!
Якка погладил ружье:
- Может, и так. Посоветуюсь с Эйкхой, вместе решим.
- Но почему? С чего ты?..
- Скверно здесь стало, - охотник вздохнул и покачал головой. - Цуштанды пошли совсем плохие.
- Будто раньше было легче!
- Легче, да. Ты не знаешь, какие цуштанды теперь. И хорошо, что не знаешь.
- Как же так?! Якка, скажи мне: почему рабы все это терпят?! Если б восстали – барон бы костей не сосчитал! Я один уложил дюжину солдат!
Якка поморщился и дал ответ:
- Из-за тебя и терпят, Рэда. Все боятся зверя в яме.
- Но почему – меня?! Барон с ними все это делает! Барон их посылает на казнь!
- Барона наказывает только тех, кого надо наказать. А ты радуешься, когда убиваешь.
- Но я же... Послушай, все не так! Я не радуюсь, просто... живу! Я ж месяцами напролет сижу в могиле. И только в эти моменты... ну, я жив, когда дерусь, понимаешь?!
Якка протянул ему трубку, огниво и кисет с табаком.
- Оставь себе, Рэда. Не думай, что я на тебя злой. Но ты стал зверем. Из-за тебя и барона тут слишком холодно.
* * *
Пятый год в яме вышел особенно скверным. Казней выпало мало. Колодец достиг самой отвратной глубины в четыре ярда. До воды еще очень далеко, но солнца уже почти не видно, и до верху не дотянешься, чтобы поцеловать Грету. Кроме того, Рэд изучил все слова, которые знала она, и уроки дангарского исчерпались. Его накрыла небывалая прежде тоска.
Грета сразу ощутила беду и принялась помогать любимому. Она привела служителя церкви – того самого, который когда-то беседовал с Рэдом у фрески. Храмовник стал убеждать каталийца:
- Я хочу объяснить тебе, почему ты страдаешь. Надеюсь, от этого станет легче. Бог стучится в твое сердце, но ты его не принимаешь. Бог учит терпению и вере, но ты борешься с ним. Тебя гнетет не сама неволя, а уверенность, что должно быть по-другому. Ты думаешь, что судьба несправедливо горька, и ты заслуживаешь иной.
- Так и есть, - бросил Рэд.
- Но подумай: именно эта мысль и привела тебя сюда. Раз за разом ты отвергал то, что послал Сеятель. Пытался сбежать, дрался, убивал людей – и от этого лишь становилось хуже. Твоя жизнь подобна узлу, который затягивается от каждого рывка. Если научишься смирению и прекратишь рваться, этот узел ослабнет.
Рэд не имел сил, чтобы спорить. А храмовник продолжал:
- О каждом из нас Сеятель заботится, как о сыне. Его забота бывает горька – но такую же горечь чувствует дитя, наказанное отцом. Пойми, что наказание – часть заботы, и прими горькую микстуру с той же благодарностью, как принимаешь мед. Это трудный урок, хотя и простой для понимания. Нам, служителям бога, его преподают наглядно.
Храмовник закатал рукав и показал рабское клеймо в виде имени Сеятеля. Рэду пришлось встать и приглядеться, чтобы увидеть диковину: клеймо заживало! Причем не все одновременно, а буква за буквой. Первые буквы слова совсем пропали с кожи, средние остались в виде тонких силуэтов, лишь последние две все еще состояли из грубых жженных шрамов.
Храмовник объяснил:
- Такое клеймо ставят каждому камню, служащему церкви. После того, как оно сойдет с кожи, камень может стать полноправным священником. Но когда это случится – неизвестно наперед. У одних может заживать по букве в год, у других – по букве в три года, а у кого-то – вовсе не заживает. Но одно известно точно: если отчаяться, клеймо перестанет заживать. Лишь тот, кто имеет терпение и веру, сможет дождаться и получить сан.
Рэд сказал:
- Мне сан не нужен.
Храмовник ответил:
- Но ты носишь свое священное клеймо. Имей терпение и веру – лишь тогда Сеятель тебе поможет.
С тех пор раб в сутане часто приходил вместе с Гретой. На пару они уговаривали Рэда научиться терпеть.
Тем временем фон Ландау на несколько месяцев уехал в столицу. Магнус гильдии рыбаков пригласил его на аудиенцию и, по занятному совпадению, похвалил терпение и кротость барона. Для рыбаков младших рангов служба в Дунквальде должна длиться десять лет. Но столь знатный мастер, как Ландау, может ожидать особых привилегий. Если за целых пять лет службы барон не подал ни одного ходатайства о переводе, то кротость и смирение делают ему честь.
Ландау предпочел не понять намека. Ответил магнусу, что научная работа сильно его увлекла, и нет лучше места для экспериментов, чем Дунквальд. Магнус также спросил мнения Ландау о Йориксене, и барон не стал чернить хитреца. Он дал Фритьофу высокую оценку, тепло распрощался с магнусом и отправился в тюрьму. А затем в другую тюрьму, и в третью. На средства гильдии он приобрел десять преступников, приговоренных к смертной казни, и оплатил их конвоирование в Дунквальд. Возвращаясь из столицы, он посетил многих уездных дворян и сделал им любопытное предложение.
Следующие десять месяцев стали пиршеством для зверя. Ровно раз в месяц вельможи и богачи приезжали в Дунквальд, дабы увидеть бой и сделать ставки. Против зверя из ямы выставляли отъявленных бандитов, разбойников и головорезов. Каждая казнь превращалась в отчаянный поединок. Все силы, все мастерство требовалось зверю, чтобы уцелеть. Однажды бой продлился целый час. Рэд получил три колотых раны и к концу схватки не мог стоять на ногах. Он завалил противника, придавил к земле своим весом и задушил цепью. Потом барону Ландау пришлось спуститься в яму и забинтовать его раны – больше никто не рискнул подойти к зверю. Раны заживали целый месяц, Рэд едва успел выздороветь к следующему бою.
Десять месяцев пролетели, как один, а колодец углубился на целый ярд. Но потом пиршеству пришел конец. Окрестные помещики убедились, что играть против зверя бессмысленно, и ставки сошли на нет. А магнус вежливо, но твердо попросил барона не тратить деньги гильдии на то, что должны делать тюрьмы за свои средства. Зверю снова пришлось голодать…
* * *
А затем исчезла Грета. Храмовник пришел проповедовать Рэду один, без нее. Рэд спросил о Грете – камень не знал ответа.
Она не появлялась неделю, другую, третью…
Спустя месяц Грета пришла... вместе с мужчиной.
Рэд едва узнал этого парня. Сильно же он возмужал за годы: избавился от прыщей, расправил плечи, отъел круглые румяные щеки. Стал пускай не орлом, но добротным сытым зайцем.
- Что, пришел помолиться мне, как тогда?
- В следующем году я получу плащ фишмайстера и уеду отсюда, - сказал писаренок. – Хочу выкупить Грету и забрать с собой.
Рэд не нашел, что сказать. Он же сам все эти годы уговаривал ее: «Забудь меня, найди способ выбраться!» Ну, и вот. Нашла…
Грета спустила Рэду на веревке коробку с угощением. Последнюю, надо полагать.
Писаренок с умилением посмотрел на девушку и разразился монологом. Он сказал: Грета – невероятное создание! Долгие годы она старательно заботилась о таком ничтожном животном, как Рэд. Беглец и убийца не заслуживает даже мизинца на ее руке, но она вложила всю свою душу. Грета – любимица Сеятеля, почти что святая. Всякий раз при виде ее сердце писаренка переполнялось восторгом. И вот, он решил сделать для удивительной девушки самое малое, что может: подарить ей свободу.
Грета краснела и прятала взгляд. Когда писаренок окончил речь, Рэд сказал ей:
- Молодец, устроилась.
Грета залилась слезами. Писаренок сделал строгую гримасу и заявил, что Рэд не имеет права упрекать ее. Рэд вообще не должен говорить со святой женщиной и пачкать своей грязью ее чистую душу! Об этом будущий фишмайстер отныне позаботится.
«Спаситель» взял Грету под руку и увел. А она, плача, зачем-то положила руки на живот.
Рэд увидел ее вновь через три месяца, когда исполнял казнь.
Писаренок, как будущий фишмайстер, пытался подлизаться к барону. Ландау, разумеется, пришел на казнь. Мелкий отирался возле него, а вместе с мелким пришла и Грета. Стоял теплый осенний день. Легкое платье на девушке не могло скрыть округлость живота. «Вот оно как», - подумал зверь… И прикончил осужденного одним свирепым ударом лопаты.
Писаренок отпустил какой-то комментарий, предназначенный для ушей барона. Ландау только отмахнулся и велел ему убираться. «Спаситель» ушел рука об руку с беременной «святой». Солдаты унесли труп, разошлись удивленные зрители. Барон задержался и наклонился над ямой. Долго смотрел на Рэда, и показалось, сейчас он что-нибудь скажет. Что-то еще, кроме «ди бестиа» раз в год. Затем барон качнул головой и ушел.
От его долгого молчаливого взгляда Рэда накрыло предчувствие беды.
* * *
Остаток осени и вся зима прошли без казней. Зверь провел это время в спячке, словно медведь. Грета, видимо, уже родила и уехала с ребенком в места получше, чем это. Камни близко не подходили к яме. Только раз в день солдат охраны спускал зверю пищу, да раз в три дня приходи храмовник со своей проповедью. Он говорил о ценности смирения, и это, по правде, было довольно глупо. В целой губернии не нашлось бы камня, более смиренного, чем Рэд: в течение долгих лет он делал исключительно то, чего требовал барон Ландау. Но Рэд внимательно слушал слова храмовника, даже при случае отвечал. Без этого он, глядишь, забыл бы человеческую речь.
Большую часть времени зверь спал, зарывшись в груду вещей, снятых с трупов. Когда валил снег, над ним вырастал сугроб.
Потом пришла весна, и зверь пробудился от спячки. Не из-за тепла и пенья птиц, но от предчувствия крови: когда кончаются морозы, кто-нибудь пытается сбежать.
И верно, вскоре наступил день казни.
Утром к яме подошел обер-фишмайстер, странно поглядел на зверя и сказал:
- Сегодня.
Затем стали собираться камни. Рэд не видел их, яма была слишком глубока, но по звукам шагов понимал: нынче людей собралось много. Наверное, тоже соскучились за долгое время затишья. Воцарилось молчание – видимо, привели осужденного. Ландау неразборчиво объявил приговор. Солдаты разрезали веревки и столкнули осужденного в яму.
Тогда - впервые за множество казней – зверь заговорил с жертвой.
- Грета?!
Он схватил девушку и поднял на ноги, и воскликнул:
- Почему ты здесь? Что натворила?!
Она зажмурилась, со всей очевидностью ожидая удара. Рэд встряхнул ее:
- Открой глаза, ответь! Как так вышло? Разве тебя не выкупили?!
Она сказала:
- Я согрешила. Ты должен это сделать.
- Я не стану тебя убивать.
Сверху смотрели барон, солдаты, камни. Рэд задрал голову и крикнул:
- Расходитесь! Я не убью ее!
Ландау смерил его долгим взглядом.
- Она приговорена. Ты должен убить. Таков цуштанд.
- Я не стану, - ответил Рэд просто и буднично, словно это зависело лишь от его желания.
- Из ямы выйдет живым только один из вас.
Грета сказала:
- Ты слышал? Меня все равно убьют. Лучше ты… Только, пожалуйста, быстро.
В ответ он обнял ее.
Грета стала бить его кулачками:
- Сделай это! Так надо. Так решено!
Рэд сжал ее крепче и крикнул вверх:
- Слышали меня? Ничего не будет. Расходитесь.
Толпа растерянно зашепталась. Что делать в таком случае – никто не знал, даже обер-фишмайстер. Никто, кроме зверя, не может казнить осужденную, ведь это нарушит цуштанд. Помиловать – нелепо, коль она виновата. Принудить зверя? Охотников спуститься к нему не нашлось.
А тем временем грянул гром и началась гроза. Барон постановил:
- Каталиец, даю тебе время до завтрашнего полудня. Охрана, если осужденная вылезет из ямы – прострелите колени и сбросьте назад. Все прочие – разойтись.
Камни разбежались, а охрана разошлась от ямы, чтобы укрыться под деревьями. Рэд остался наедине с Гретой. Крепко обнял ее, поцеловал и стал укутывать, пряча от дождя.
- Зачем? – лепетала она. – Ты должен исполнить!.. Я грешна, я провинилась. Мне нужно искупить грехи!
- Раздевайся – искупишь.
- Не шути! Бог велел тебе убить меня! Такова наша судьба. Так нужно, слышишь?!
- Дуреха ты. Зря я тебя слушал все время. Давно надо было плюнуть и завязать.
- Рэд, милый, нельзя иначе! Убей меня, так будет лучше для всех!
Он поцеловал ее.
- Заладила: убей да убей… Кончай пороть чушь. Давай лучше подумаем, как выбраться отсюда. В запасе целая ночь, и ты не связана. Есть одна идея…
Грета в испуге оттолкнула его:
- Как - выбраться?! Ты что, снова хочешь сбежать?!
- Ну, да. Одному тут еще можно стерпеть, но для двоих - тесновато. Моей любимой нужен терем получше.
- Любимой?! Ты все еще меня любишь?
- Конечно!
В доказательство он крепко схватил ее пониже талии.
- Но я предала тебя!
- Судя по тому, что ты очутилась здесь, это тебя предали. А ты поступила так, как я советовал: выбирайся, если сможешь.
- Нельзя бежать, нельзя! Пойми: будет только хуже! Бог нас накажет за это!
- Срал я на вашего бога.
Тогда Грета помедлила… Струи дождя хлестали ее, волосы паклей прилипали к шее… Она вздохнула поглубже, глянула Рэду в глаза и выпалила:
- Я не отправила твое письмо.
- Что?..
- Я обманула тебя. Знала, что ты пишешь своей женщине. Хотела, чтоб ты любил меня, а не ее.
Рэд отшатнулся, исступленно затряс головой:
- Нет, нет!..
- Да. Я послала пустой конверт. Письмо выбросила.
Он попятился, споткнулся о цепь, шлепнулся в грязь. Грета присела рядом и произнесла:
- Сделай то, что велит бог.
* * *
Фридрих фон Ландау решил прийти к яме ровно в полдень. Но за час до того в Дунквальд приехали армейские собиратели подати.
- Крепкой руки, герр барон. Будем признательны, если покажете нам камней.
- Крепкой руки, офицер. Не желаете ли перекусить с дороги?
- Всю ночь лупил дождь. Сейчас просветлело, но снова собираются тучи. Лучше покончить с делами, пока не хлынуло опять.
- Разумно. Идемте со мной, офицер.
- Герр барон, мы бы хотели взглянуть на каталийца.
Они подошли к яме за двадцать минут до полудня. Фон Ландау хмурился. Он планировал явиться точно в срок, и, если зверь не исполнил приговора, – немедленно принудить его. Всю ночь барон изучал научные труды, ища ответ: допустимо ли в таком случае применить силу обер-фишмайстера? На минуту сделать зверя своей марионеткой и казнить жертву его руками, как своими? Пусть и в малой степени, но это нарушит цуштанд: хотя казнь исполнит зверь, его телом будет управлять разум барона. Однако именно шёнбрун дал Ландау такую силу, и ни в одной монографии не встречалось упоминаний о том, чтобы один шёнбрун навредил другому. Барон решился действовать, но только в назначенный срок. А теперь, из-за явления сборщиков, придется двадцать минут ждать возле ямы.
Первым вниз заглянул старший офицер и воскликнул:
- Там труп!
Тогда посмотрел и Ландау. В сплошной луже, покрывавшей дно ямы, лежало тело шлюхи. Горло было разрублено – видимо, лезвием лопаты. Шлюхина кровь перемешалась с водой, наполнив всю лужу багрянцем.
Обер-фишмайстер ощутил двойное чувство. С одной стороны, зверь поступил очень умно. Понимая, что казни не избежать, не стал ерепениться и убил-таки девку. Но сделал это во время сильного дождя, чтобы кровь, смешавшись с водой, пропитала значительный слой земли. От нынешней казни колодец вырастет больше обычного.
С другой стороны, если б зверь хоть раз отказался убивать – барон различил бы в нем отдаленное сходство с человеком…
- Ты каталиец Рэд? – спросил офицер у зверя.
Тот стоял, опершись на столб, и в ответ молча кивнул головой.
- Ты жив и здоров?
Зверь снова кивнул.
- Мы его забираем.
Ландау повел бровью.
- Должен сказать: это не лучший выбор. Каталиец, покажи грудь.
Зверь послушно расстегнул мокрую рубаху. Выжженные буквы «НЕ УБИЙ» багровели от ключицы до ключицы.
- Офицер, вам следует знать: этот камень убил одиннадцать солдат охраны. В наказание я дал ему цуштанд, который разрушит его душу. А в назидание остальным камням я заклеймил этого зверя данной надписью.
Старший сборщик подати приблизился к Ландау и сказал с неформальной доверительностью:
- Герр барон, будь моя воля, я бы пятой дорогой обошел эту тварь. Только воля – не моя. Имею приказ взять именно его.
- Кто ваш командир?
- Генерал от инфантерии Браушвиц. Но, коли желаете с ним подискутировать, имейте в виду: рекомендация взять каталийца поступила от когтей кайзера.
- Кляйн… - сплюнул Ландау.
- Герр барон, на вашем месте я бы не затевал конфликта с когтями. Если только этот камень не слишком вам дорог.
Ландау бросил последний взгляд на зверя, скрипнул зубами и скомандовал:
- Охрана! Извлечь труп. Расковать каталийца, подготовить к перевозке.
- Друг Фернан, нынешним утром ты бросил мне вызов. Логика и здравый смысл утверждают: дангарская банда могла явиться сюда только с лихими намерениями. Но ты стал отрицать сию очевидную аксиому и даже приписал дангарцам наличие так называемой совести. Я намерен доказать твою ошибку.
Друзья шагали вверх по продуваемой ветром дороге. Городок Трес Молинос, оставшийся внизу, в ущелье, уже утопал в вечерней мгле. Лишь лопасти мельницы да апельсиновая цистерна водонапорной башни еще торчали выше уровня тени, но и их вот-вот поглотит сумрак. Зато старинный замок на горе ярко освещался лучами заката, обретя в этот час тревожную красоту.
- Начну с того, что в своих рассуждениях мы с тобой упустили два крайне важных факта. Первый: водонапорная башня находится гораздо ниже поместья. И второй: в ночь визита солантийцев на горе было очень холодно.Дабы больше не забывать об этом, я стану именовать разрушенный замок Последнею Зимой.
- Уффф... – ответил Фернан.
Он запыхался на подъеме, да и Альваро дышал с трудом. Приходилось говорить медленно, разбивая речь большими передышками.
- Теперь я обращу твое внимание на то, какую роль играет в деле мирна удачи. Доктор Хуанес буквально обложился пузырьками со средством для понижения давления. Но Элига посмеялась над ним: по невероятному стечению случайностей Хуанес выпил сперва неверное лекарство, а потом вдобавок - крепкий бонк. Это его и сгубило. Подобное случилось и с Карлосом эль Ниньей. Он берег жену изо всех сил, буквально не давая ей проходу. Но именно его удушающая забота и заставила донью Изабель броситься в объятия любовника. От горя Карлос пытался застрелиться – но Элига не позволила этого. Она будто хотела сказать: “Неудачник, ты уже потерял главное сокровище. Мелочи, вроде паршивой жизни, можешь оставить себе”. В обоих случаях люди потеряли то, что ценили больше всего, и виновна в этом случайность.
Друзья добрались до выбитых ворот Последней Зимы и остановились отдышаться.
- Ван Хальм тоже потерял самое дорогое, - сказал Фернан. – Он утратил способность мыслить. Для ученого – нет утраты хуже.
- Ты прав, но к ван Хальму мы еще вернемся. Сперва расскажу о другом человеке. Идем...
Вдоль несуразно длинной тени, отбрасываемой остатком стены, друзья подошли к жилому крылу здания.
- Много лет назад жил на свете такой моряк: Родриго да Вира. Был он злобным костоломом, чуть что – пускал в ход кулаки или саблю. Никому не давал спуску, однажды выступил даже против самого капитана. При всей команде предъявил ему: “Ты, капитан, неправ!” А надо сказать, Родриго старался поступать по справедливости, и в тот день правда, скорее всего, была за ним. Карлос эль Нинья – именно он был капитаном – мог решить дело по пиратскому обычаю: выхватить саблю и выпустить наглецу кишки. Но вот проблема: незадолго до того Родриго сделался штурманом. А эль Нинья хоть и был капитаном, но в навигации смыслил слабо. Прикончить штурмана он не мог, потому устроил словесную дуэль и переиграл да Виру. Штурман ушел ни с чем, а капитан затаил зло.
Альваро вытащил из щели ключ и отпер дверь.
- Так и знал, что пригодится! – сказал Фернан, зажигая масло в фонаре.
Шагая вдоль красной ленточки, Альваро продолжил рассказ.
- Прошло немного времени, и Карлосу эль Нинье выпала удача. Он был ловким контрабандистом и торговал любым товаром. Однажды на каком-то острове у чернокожего моряка он приобрел карту. Ни много, ни мало: карту подхода к Соланте, между рифов и течений. Карлос показал ее влиятельному знакомому – фабриканту Мадуро: “Ты смыслишь во всякой политике. Скажи: можно ли заработать на делах с Солантой?” Мадуро дал ответ: “Муары не позволят. У них с Солантой монополия”. Карлос предложил: “А если мы их немного подвинем?” Сели они, покумекали – и построили план того, что теперь известно как Солантийская экспедиция. Запросили в эсфере Войны взвод морской пехоты для придания делу официоза. Нашли достойную переговорщицу – молодую, но очень красноречивую, еще и выросшую на Соланте. Наняли даже судового врача из эсферы Медицины, хотя обычно пиратская шхуна обходилась без подобной роскоши.
Друзья вошли в спальню безумца. Альваро открыл свою сумку и вынул мешочек, наполненный чем-то твердым. Привязал его к ручке двери, и мешочек повис, прижимаясь к замку. Да Силва сел в кресло:
- Садись и слушай дальше.
Фернан брезгливо опустился на край грязной кровати.
- Что за мешок?
- Потом узнаешь. Слушай. Экспедиции также требовался толковый штурман. Провести шхуну через те воды, даже при наличии карты, - задача не из простых. Эль Нинья показал карту да Вире: “Справишься?” Тот согласился и, несмотря на малый опыт, удачно провел судно. Но в пути произошел один казус. Штурман почему-то страдал от кашля и решил показаться доктору: пока есть судовой врач, отчего не воспользоваться случаем? Гарсиа Хуанес осмотрел его - и диагностировал неизлечимую саркому легких. Подводя шхуну к Соланте, да Вира уже знал, что в скорости умрет. А доктор, имевший длинный язык, взял и рассказал капитану о болячке штурмана.
- Хуанес много болтал?
- Именно так. Дальше случилось все, что описано в книгах и документах, с одним только маленьким отличием: да Вира не погиб от гранаты. Живой и здоровый, он был в форте, когда солантийский дож явился на переговоры. Все прошло с блеском, Фатима отменно сыграла свою роль, Соланта приняла условия. Но уязвленная гордость побудила дожа к мести: “Выдайте мне человека, который провел ваше судно. Фарватер на Соланту – тайна. Тот кто знает его, должен умереть”.
- И они отдали да Виру?
- Годами позже веселый и пьяный дон Карлос рассказал молодой жене про этот случай. Он был в восторге от того, как здорово все уладилось. “Пташка, вообрази: сама Элига пришла мне помочь! Штурман затаил на меня зуб и думал выкинуть из капитанской каюты, а солантийский дож хотел отыграться за свою трусость. Но Элига послала штурману болезнь, а врачу – длинный язык, чтобы я об этом знал. И я отдал да Виру дожу: вот человек, знавший фарватер! Тысяча чертей, Родриго даже не пикнул ни слова против! Знал, что все равно помрет, вот и не стал кочевряжиться. А дурак дож так и не понял, что это я добыл карту”. Словом, много лет все герои думали, что остались в победителях. Все, кроме да Виры, конечно. Но потом... О, это чудесное “но потом”! Сколько поворотов сюжета начинается с него!
В комнате царил ощутимый холод. Несмотря на куртку из овчины, Фернан начал постукивать зубами.
- Альваро, зачем мы сюда приперлись? Сильно ли ты будешь возражать, если я тебя дослушаю в каком-нибудь теплом месте?
- Запросто. Можем уйти.
- Ты, наконец, насытился этим чертовым домом и готов убраться?
- Да, конечно. Открывай.
Фернан вскочил с кровати и крутанул ручку двери.
Она не повернулась.
Он сдернул с ручки мешок, который повесил Альваро, отбросил на кровать и крутанул снова. Ручка не пришла в движение.
- Последняя Зима не отпускает нас! – жутким шепотом изрек да Силва.
Фернан начал яростно дергать ручку. С каждым тщетным порывом его движения становились все истеричнее, а глаза наполнялись ужасом.
- Что происходит?! Я здесь не останусь! Хочу выйти!
- Многие хотели, но замок выпустил не всех. Вот как убивает проклятие. Фернан, если я умру первым, можешь съесть мое тело.
- Ааааа!
Герейра уже не пытался дергать, а с криками лупил плечом в дверное полотно.
- Не выбьешь: она открывается внутрь. Но если сломаешь плечо, можем отгрызть руку в месте перелома. Ее хватит на несколько дней...
- Неееет!
Герейра ударился о дверь в последний раз и бессильно сполз на пол. Тогда Альваро развязал мешочек и высыпал в умывальник влажные кубики льда.
- Дружище Фернан, ты снова забыл важнейший факт: в ту ночь было чертовски холодно. Дверной замок ржавый, как и все железо в доме. Чтобы его не клинило, дангарцы смазали и механизм, и язычок. Но от холода смазка загустела, механизм заклинило, и ручка перестала вращаться. При этом замок не был заперт – вот ирония Элиги! Перед уходом дангарцы действительно убрали парашу и вынесли книгу в кабинет, и бросили ненужные ключи – все, как ты сказал. Но замок заклинило, и ван Хальм не смог выйти.
- А мы?.. – простонал Фернан. – Что с нами будет?
- Вероятно, дангарцы ушли, пока философ спал. Потом он проснулся и подергал дверь – она не отперлась. Он пришел к логичному выводу: дангарцы оставили дверь запертой; язычок фиксирует ключ, торчащий в замке с другой стороны. Но в доме было тихо, не слышалось шагов и голосов, а кроме того – из комнаты вынесли писчие приборы. Мерганец похолодел от осознания: его оставили погибать голодной смертью. Хуже того: они забрали бумагу и перья, чтобы лишить последнего утешения – научной работы. В этом чудовищном положении Лиесс ван Хальм пробыл месяц. А тем временем...
Альваро поднес к замку горящий фонарь.
- ...случилось нечто еще более жуткое: пришла оттепель, дом прогрелся от солнца. Смазка восстановила текучесть, дверь уже можно было открыть – но ван Хальм не пробовал, уверенный, что замок заперт. Представь же себе его чувства, когда Мадуро с Хуанесом сделали вот это.
Да Силва повернул ручку и потянул дверь на себя.
Она открылась.
Долгое время Фернан не мог вымолвить ни слова. Он вращал ручку туда и сюда, глядя как язычок исчезает в полотне двери и появляется на свет. Потом выдохнул:
- Чудовищно...
- Да, так и есть. Теперь мы знаем, в какой момент Лиесс ван Хальм окончательно утратил рассудок: когда узнал, что мог свободно покинуть пыточную камеру!
- Ради Древних, это действительно похоже на проклятие.
- Оно самое. Последняя Зима прокляла ван Хальма, как и многих других.
Фернан воскликнул:
- Что ты говоришь?! Ты же не верил в проклятье!
- Я ошибался. Все дело в нелепом названии. Сложно поверить, что какой-то там “дом наверху” способен проклинать. Едва я переименовал замок, как сразу познал истину.
Недолго думая, Фернан ухватился за красную ленточку и выскочил в коридор.
- Пойдем отсюда! Скорее!
- Да отчего же ты так невнимателен? Я сказал: мы не заметили двух важных фактов. Двух, друг мой! Первый – мороз – уже сыграл свою роль. Остался второй: положение водонапорной башни. Как ты помнишь, она стоит выше городка, но ниже Последней Зимы. Во всех домах Трес Молинос имеются умывальники, подключенные к водопроводу. Это никого не удивляет, поскольку соответствует законам физики... – Альваро открыл кран рукомойника, и вода полилась на тающие кубики льда. – Но объясни мне, будь добр: откуда вода берется здесь, в замке?! Мы на полсотни ярдов выше водонапорной башни!
Фернан не успел ответить, поскольку внимание друзей привлек шум. Со двора донеслись звуки, похожие на рокот двигателя, а потом крик одного из генеральских агентов:
- Маэстро, вы здесь? Мы поймали шпиона!
Альваро нахмурился, ибо три часа назад, после исповеди доньи Изабель, пришел к выводу: никакого шпиона не существует.
- Идем глянем, кого они поймали...
- Слава Древним! – выкрикнул Фернан и умчался, будто ветром унесенный.
Альваро поспешил за другом.
В замковом дворе уже стояли потемки. Последние красные лучи солнца проникали сквозь бреши крепостных стен, и казалось, там, за стенами, угасает пожар. Посреди двора стояла машина, выпуская густые облака пара, словно котел был перегрет от долгой езды. В кабине, под охраной людей генерала, сидела рыжеволосая девица.
- Вот шпионка! – с торжеством объявил старший агент.
- Здравствуйте, маэстро, - сказала Золотое Перо. – Будьте добры: объясните стражам, кто я такая.
Альваро сощурился:
- Что-то не могу разглядеть. Сеньоры, подведите ее поближе.
Агенты вывели Беатрис из машины и поставили пред ясны очи маэстро.
- Ага, теперь припоминаю! Эта девица следила за мной по всей Лаэрте. Шагу не мог ступить без ее наблюдения.
- Она продолжила свое дело и здесь, - доложил старший агент. - Приехав в город, начала собирать сведения о вас. Хавьер Салам за пару монет доложил ей, что вы пошли в замок. Мы устроили засаду на дороге. Едва она сунулась сюда, попала к нам в руки.
- Хорошо говорит по-нашему, - добавил младший агент. – Но волосы выдают ее с головой. Не бывает рыжих лаэртянок.
Беатрис подбоченилась для уверенности и потребовала:
- Маэстро, скажите им: я не шпионка!
Альваро поймал себя на том, что успел соскучиться по этой семейке.
- Сеньорита, как будущая писательница, вы должны уважать строгий смысл слов. Есть люди, которые говорят одно, а имеют в виду совсем другое. Не уподобляйтесь им, выражайтесь метко и точно. А если говорить с точностью, то в данный момент вы – именно шпионка. Вы же приехали следить за мной и Фернаном.
- Так вы ее знаете? – нахмурился агент.
- Да. Это Уноко, пьяница и распутница.
- Не слушайте его! – вскричала Беатрис. – И вообще, я не следила за вами! Если хотите знать, я в Трес Молинос по своим важным делам.
- По каким же?
- По важным! Мать велела: никогда, ни в коем случае, не суйся в поместье ван Хальма!
Альваро согласился:
- Уважительная причина. Сеньоры, будьте добры, отпустите ее. И займите посты: вдруг появится настоящий шпион.
- Сперва мы заглянем в дом, поищем теплую одежду. Больно холодно становится.
- Я бы не советовал. Дом проклят.
- Мы разберемся.
Агенты двинулись к дому, игнорируя предупреждение.
- Хотя бы не выходите за ленточки... – посоветовал Альваро. – Нет, постойте. Зачем вы явились сюда? Тем более, вдвоем?
- Мы схватили шпионку.
- Одного хватило бы, чтобы стеречь девицу. Зачем оба?.. Скажите по правде: что именно вам приказал Дезерей?
И в этот миг раздался звук. Весьма похожий на выстрел, но звонче, с металлическим отливом. Данг! Старший агент генерала уставился на свою грудь, посреди которой возникло красное пятно. Потом осел на колени и рухнул лицом вниз.
- Прячьтесь! – выкрикнул второй агент.
Все четверо кинулись врассыпную. Альваро метнулся к дверям дома, на ходу хватая Беатрис. Она выбрала другое укрытие и побежала к машине, выскользнув из рук писателя. Фернан упал за кучу камней, что когда-то были верандой. А агент бросился к конюшне, на ходу доставая пистолет.
Данг!
Пуля подсекла агента на бегу. Он упал, перекатился на бок, выстрелил наобум – раз, второй, третий. Он не видел нападавшего. Никто не видел. Эхо от каменных стен не давало даже по звуку понять направление.
Данг!
Агент дернулся и обмяк на земле. Убийца позволил ему пострелять в пустоту, и лишь потом добил пулей в голову. Эхо отдалось от стен, как колокольный звон.
Альваро уже сидел в холле, прижавшись к стене, с револьвером наготове. На пол-глаза высунувшись в дверной проем, пытался высмотреть врага. Безнадежное дело! Весь двор в густой тени, зато вход в дом на виду: Беатрис не погасила фары. Друзья будут убиты, едва высунутся из укрытий, а стрелок так и останется невидим.
Эхо угасло, повисла тишина. Альваро осознал положение. Убийца, вероятно, засел где-то на стене: оттуда легко простреливать весь двор. А да Силва в доме, и дом велик. Можно подняться на второй этаж, выглянуть в разные окна, высмотреть стрелка. Но Фернан и Беатрис во дворе: он прячется за кучей камней, она – за дверцей своей машины. Оба безоружны. Если их не прикрывать, убийца просто подойдет и застрелит обоих.
“Бегите ко мне!” – хотел сказать Альваро, но прикусил язык. Стрелок уложил агента на бегу и в тени. Он слишком хорош. Друзья не добегут до дома живыми.
И тихо-то как! Жуткая, студящая кровь тишина. Нельзя не подумать: убийца крадется на новую позицию. Заходит в спину.
- Псс!.. Маэстро!..
Беатрис приоткрыла дверцу и собиралась залезть в кабину. Пар еще есть, можно сразу рвануть с места. Но при этом голова покажется над бортом машины. Рыжая голова – как яблочко мишени.
- Нет, нет! Не высовывайся!
Данг!
Выстрел – колоколом по ушам. Альваро аж подпрыгнул на месте, Беатрис прижалась к колесу. А Фернан завопил от боли. Его нога показалась из-за камней – и пуля пробила ее насквозь.
- Ааа, умираю! Мне не жить!
Фернан кричал и корчился, хватаясь за ногу. Зато Альваро кое-что понял: стреляли сверху и справа, с других направлений нельзя было попасть. Там, справа от въездных ворот, стояла сторожевая башня. И, кажется, кто-то шевельнулся в просвете бойницы.
Альваро дважды пальнул туда. Пули вжикнули, срикошетив от камня. А он вскочил и побежал в глубь дома, вверх по лестнице, в зал второго этажа. Подскочил к окну, услышал “данг!” – и крик Фернана: “Еще жив!” Стрелок промазал – в первый раз за все время. А да Силва впервые заметил его: темный нарост на верхушке башни, лишний зубец. Писатель распахнул окно, взял револьвер обеими руками и выстрелил четырежды подряд. Бах! Бах! Бах! Бах!
“Зубец” исчез, не издав ни звука. Или убит наповал, или все пули в “молоко”.
- Получай, мерзавец! – выкрикнул Альваро.
Прижался к стене, отщелкнул барабан, высыпал гильзы, принялся заряжать патроны. И вдруг окно разлетелось вдребезги у его уха. Звук выстрела раздался не с башни, а снизу, из двора. Их что, двое?!
С замиранием сердца Альваро выглянул во двор. Темный человек стоял у машины, левой рукой держа Беатрис за шею. А в правой руке был револьвер, нацеленный девушке в висок.
- Да Силва, выброси оружие, - приказал человек.
Альваро скрипнул зубами. Тысяча тысяч проклятий! Он встречал такую сцену во множестве книг. Из нее нет удачного выхода, ни один автор еще не придумал. Едва герой бросит оружие – что помешает злодею убить его? Но если не бросить – злодей прямо сейчас пристрелит Беатрис. Труп девушки тоже сгодится как щит.
- Ма... ма... – попробовала выдавить студентка, убийца крепче сжал ее горло.
- Бросай!
Альваро выругался и швырнул револьвер в окно.
- Теперь выходи.
С медлительностью приговоренного к казни да Силва побрел вниз по лестнице. Он хотел бы что-то придумать, но в голову лезло только: “Фатима, я отдал жизнь за твою дурную дочь. Правда, ее потом тоже убили. Прости, глупо получилось”.
Он вышел во двор. Убийца указал стволом: остановись в свете фар. Встав на свету, Альваро показал пустые руки.
- Да Силва, я тебя предупреждал, - произнес убийца.
И писатель вспомнил, где слышал его голос.
* * *
В зале Последней Зимы, освещенном масляными фонарями, находились два палача и три жертвы. Фернан стонал, лежа возле клавесина; Беатрис пыталась забинтовать ему ногу обрывками штанины. Альваро сидел на полу, заложив руки за голову, как было велено, и наблюдал за убийцами. Один из них стоял в центре зала, держа наготове оружейное чудо: винтовку со скользящим затвором. Второй возвышался над пленниками, как кот над придушенной мышью. В его распоряжении были оба револьвера: его собственный и да Силвы. Второго убийцу писатель знал в лицо. Знал даже в двух ипостасях: как бандита из Старого Порта, который прострелил ему руку, и как Сальвадора, наемного пса фабриканта Мадуро. Личность этого типа давала друзьям легкую надежду на спасение.
- Тебя зовут Сальвадор, верно? Ты служишь дону Мадуро. Ты велел мне бросить книгу, а я не послушал. Но мои друзья ни в чем не виноваты, отпусти их.
- Заткнись, - бросил Сальвадор.
- Ты не знаешь, кто они. Рыжая заноза – дочь Фатимы-аллен. А страдалец с ногой – помощник Мор из Бреги. Если тронешь их, Фатима объединится с Мор, чтобы всыпать перца твоему хозяину.
- Кончай болтать. Сейчас я спрошу, а ты ответишь.
- Нет, все-таки послушай! Помнишь, как ты в цеху подобрал оторванный палец? Никого не калечил, только воспользовался ситуацией. И меня в Старом Порту пощадил. Но теперь ты угробил двух человек на серой земле! Покушаешься на дочь примы права! Дон Мадуро взбесится, когда узнает.
Сальвадор шагнул к Беатрис, ухватил за волосы и небрежно, будто куклу, впечатал лицом в стену. Отшвырнул на пол, с прежним равнодушием пнул в живот. Вытер грязную подошву о ее платье, переступил ее и вновь подошел к Альваро.
- Все уяснил?
Да Силва сглотнул комок.
- Тебе плевать на всех. Захочешь – убьешь любого.
- Правильно. Теперь отвечай: кто такой Родриго да Вира?
- Если отвечу, отпустишь друзей?
- Будь уверен: если не ответишь, никто живым не выйдет. Ответишь – может, кому-то повезет. Итак: ты знаешь да Виру?
- Штурман «Санта Элизы».
- Где его найти?
- На кладбище.
Ребра Альваро чуть не хрустнули, когда на них опустился сапог убийцы.
- Не ври.
И тут в голове что-то переместилось. Удар пришелся по ребрам, но сдвинул какой-то рычаг в мозгу, и мысли хлынули в ту область, куда не добирались прежде.
Сальвадор уверен, что Родриго жив. А что, если вправду жив?!
Что, если не сын да Виры мстит за отца – а он сам?
Альваро скорчился и застонал, чтобы выиграть время. Нужно подумать хотя бы несколько секунд!
Дон Карлос сказал: «Был такой моряк, да не стало». Но это же не значит, что он точно погиб. Он мог всего лишь перестать быть моряком!
Да Вира начал мстить через много лет. Почему лишь теперь? Очевидно, прежде не мог. Находился там, где было не до мести. Там, откуда он вернулся в обществе дангарских дезертиров и с выжженным клеймом на груди. А также - там, где умеют применять Колодцы.
О, древние владыки! Вот теперь-то все сложилось!
- Где найти Родриго да Виру? – занося ногу для удара, спросил Сальвадор.
- Не знаю. Иначе б сам давно нашел.
- Это правда. Но ты знаешь о нем многое. Выкладывай все.
Альваро покосился на друзей. Беатрис плакала, зажимая разбитый нос. Фернан пытался завязать ногу, под раной растекалась лужа крови. Убийца с винтовкой рассматривал их, словно жуков на булавках.
Тем не менее, писатель чувствовал гордость. Хотя бы теперь, пускай в последний час жизни, но он раскрыл эту загадку!
- Да Вира провел судно на Соланту, но в пути узнал от доктора, что смертельно болен. Солантийский дож захотел казнить того, кто выведал секретный фарватер. Команда сдала да Виру. Но дож не повесил его, а продал в рабство! Это была более изощренная месть: годы мучений вместо двух минут пляски в петле. Так Родриго очутился в Дангаре. Сперва он побывал в рабстве у рыбаков и узнал кое-что о Колодцах. Но потом был перепродан и попал в армию. Он нашел товарищей среди камней, которых подговорил бежать. В Дангаре это было невозможно, но Олландская война дала им шанс. Где-то на поле боя товарищи улучили момент и дали деру. Родриго привел свою команду в Каталию.
- Все это знаю без тебя. Давай больше.
- Да Вира давно понял, что эль Нинья сдал его, дабы убрать конкурента, а доктор ошибся с диагнозом. Кроме того, у Родриго остался в Лаэрте маленький ребенок – и сослуживцы не позаботились о нем. Он решил отомстить, но не хотел убивать. Его самого не убили, но сломали жизнь. Он хотел ответить тою же монетой. Однажды да Вира услыхал, что в Трес Молинос есть проклятый дом, чьим хозяевам вечно не везет. После многих лет в Дангаре он сразу понял, чем это пахнет. Возле того дома есть Колодец, жители пьют из него – так и появляется проклятие.
- Темный шёнбрун, - подсказала Беатрис. Она пришла в себя, вытерла слезы и снова стала помогать Фернану.
- Родриго со своей бандой приехал сюда, захватил замок Последняя Зима и взял в плен хозяина – Лиесса ван Хальма. По указке да Виры философ написал пять приглашений для героев Соланты: дескать, я видел вас в шёнбруне; приезжайте в гости – обсудим видение. Они приехали, поскольку хотели знать: как много ван Хальму известно про их настоящий «подвиг»? Философ напоил их водой из темного шёнбруна, и месть Родриго да Виры пришла в действие.
- Каков был улов? – странно спросил Сальвадор, но Альваро понял смысл.
- Хочешь спросить, что они выпили из Колодца? Неудачу! Яд с зубов змеиной морды Элиги! Каждому предстояло по дикой случайности потерять именно то, что для него всего дороже. Доктор Хуанес умер от эликсира собственного приготовления. Карлос эль Нинья так сильно полюбил жену, что она от него сбежала. Ван Хальм утратил рассудок и потерял способность писать. Философ не был врагом да Виры. Наверное, он просто пил эту воду по незнанию, еще до приезда Родриго.
- А остальные? – потребовал убийца. – Дезерей? Мадуро? Фатима?
- О Мадуро тебе лучше знать: сам же не пустил меня к нему. С Дезереем пока не случилось беды, но он очень боится войны с империей. Наверное, катастрофа ждет его на поле боя. А Фатима… встретила прекрасного мужчину и полюбила всем сердцем. Но часто ему врала, а он по случайности узнал – и бросил ее.
Альваро отчаянно хотел верить, что проклятье Фатимы состоит именно в этом. Иначе - плохо дело. Коль Фатима-аллен дорожит и дочкой, и любовником, то сейчас – самый подходящий момент потерять обоих.
- Звучишь убедительно, - похвалил Сальвадор. – Вернемся к главному: как найти да Виру?
- Есть одна слабая зацепка. Путана по имени Карменсита родила от него. Да Вира очень хотел ребенка. Вернувшись из рабства, он сразу…
- Знаю, – перебил Сальвадор. – Он даже писал из Дангара этой девке. Но как ее найти?
- Ну… Да Вира не был гурманом по части женщин. Не выискивал что-нибудь этакое, а просто и без затей ходил в моряцкий бордель. Найди матросов с «Санта Элизы» - не офицеров, а простых матросов. Пожалуй, они знают и бордель, и Карменситу.
Если каменная рожа Сальвадора выражала что-либо, то это была тень интереса, а не гнева.
- Молодчик. Теперь скажи: как считаешь, Карменсита знает, где да Вира?
Альваро вздохнул. Лгать не хотелось – сильно уж болели ребра.
- Не должна знать. Понимаешь, тут два варианта: либо она дорога да Вире, либо нет. Если дорога, он не сказал ей ничего ради ее же безопасности. А если не дорога – то зачем доверять тайны портовой шлюхе?
Сальвадор оскалил зубы:
- Ну, тогда думай дальше. Трудись.
Альваро не знал, что еще сочинить. Но тут подал голос Фернан:
- У да Виры есть совесть. Не то, что у вас.
- Да неужели?
- Ну, да. Он никого не обидел, кроме тех, кто заслужил. Спас нескольких парней из дангарского рабства, а ведь рабство – это вам не сахар. Ван Хальма отпустил живым и здоровым, и не его вина, что дверь защелкнулась. И даже… Альваро, помнишь, что рассказывал Хавьер? Да Вира купил философу все, что было нужно для науки: чернила, перья, бумагу…
«…зеркала» – вспомнил продолжение Альваро. Но этого слова Фернан не сказал.
- Что с того, подстреленный? Ну, купил – и дальше?
- Дело не в покупке, сеньор убийца, а в совести. Родриго всегда щадил невиновных, колодезной воды хорошим людям не давал. А вы найдите этот шёнбрун и напишите статью в газету: дескать, там-то и там-то открыт детский дом, сиротки пьют водичку из старого Колодца. Родриго приедет спасти мальцов.
- Дурак, - бросил Сальвадор. – Не в питье дело. Для рыбалки надо смотреть в воду.
- Это не меняет сути, сеньор. Напишите статью, как невинные люди страдают от темного шёнбруна. Я думаю, Родриго вмешается.
- Ты думаешь… - фыркнул убийца. Однако, поразмыслив, оценил идею. – А если, положим, соглашусь – где найти шёнбрун неудачи?
- Вам ли не знать? Дон Мадуро видел Колодец, а вы ему служите.
- Дону служат многие. В ту ночь я был не с ним. Отвечай, где шёнбрун, или грош цена твоей идее.
Альваро кашлянул и поднял руку:
- Отстань от страдальца, Сальвадор. Я знаю, где шёнбрун. В другом крыле Последней Зимы.
- Ты видел?
- Вычислил. Во-первых, крыло заколотили наглухо. Родриго сделал это как раз затем, чтобы никто чужой не пострадал. Во-вторых, в доме холодина, но закрыли южное крыло, а для жизни выбрали холодное – северное. Значит, в южном есть опасность.
А еще, ван Хальм заказывал зеркала, и в северном крыле дома их нет. Но об этом Альваро промолчал.
- Молодчик.
Сальвадор погладил Беатрис по голове. Она сжалась под его рукою.
- Да Силва, хочешь спасти рыжую?
- Очень хочу, - признал Альваро. – И Фернана тоже.
- Такая идея: ты и напишешь статью про шёнбрун. Ты ж у нас писатель.
- Это все? – Альваро не поверил ушам. – Просто напишу – и они свободны? Тащи перо и бумагу!
- Не совсем, - ухмыльнулся убийца. – Сначала ты посмотришь в шёнбрун. Потом я посмотрю, что произойдет. А уж потом – напишешь.
Писатель нахмурился.
- Зачем это нужно? Я напишу и без Колодца! Если сильно хочешь убить – лучше просто пристрели. Уволь от того, что было с ван Хальмом.
- Без этого нельзя, я же должен убедиться. Говоришь, шёнбрун неудачи? Проверим. Ты сильно хочешь спасти этих двоих? Иди и посмотри в воду. Если они помрут каким-нибудь диким способом – я узнаю, что рыбалка состоялась.
Фернан залепетал:
- Пожалуйста, сеньор, не нужно! Я не хочу помирать лишь потому, что да Силве не повезло! Проверьте на ком-то другом. Вот на рыжей, например…
- Эй, сеньор Герейра!..
- Да-да, на ней! Она мечтает стать писакой – ну, и не станет. Велика беда!
- Заткнись, - оборвал Сальвадор. – Решено: проверит да Силва. Идем.
- Тогда хотя бы оставьте меня здесь! Я ранен, нога болит!
- Размечтался. Рыжая, потащишь его.
Убийца с винтовкой обследовал здание и нашел коридор, ведущий в южное крыло. Потом все пятеро построились по приказу Сальвадора. Раненый Фернан поднялся, опираясь на плечо Беатрис, и с грохотом повалился на пол.
- Ой, меня постигла неудача… - заявила студентка.
Сальвадор пригрозил ей кулаком. Беатрис на сей раз по-честному помогла Фернану, и оба встали впереди группы. Следом решил идти сам главарь с револьвером наготове, потом да Силва, а замыкающим – убийца с винтовкой.
- Сальвадор, там темно, и проход заколочен.
Взяв фонарь и ломик, главарь поразмыслил о том, кому их вручить.
- Я понесу лом, - предложил Альваро. – У меня ностальгия по любимой…
Сальвадор фыркнул и оставил ломик при себе. А фонарь отдал самому безопасному из пленников: страдальцу Фернану. Пятеро двинулсь в путь по холодным пыльным коридорам.
Последняя зима феодализма. Мертвое гнездо забытого благородного семейства. Альваро подумал: не самый худший удел – погибнуть в таком месте. У меня будет общая могила с целой великой эпохой!
Потом подумал: впрочем, еще лучше – не погибать.
И он сказал:
- Знаешь, Сальвадор, в тебе есть нечто странное. Ты часто себе противоречишь.
Убийца не велел заткнуться. Любопытство взяло верх.
- Ты о чем?
- Ну, ты заставлял меня бросить книгу. Видимо, затем, чтобы я не раскопал, что над твоим сеньором Мадуро навис меч Элиги. Мадуро-то метит в аллены, а кто его пустит за Высокий Стол, узнав, что он – проклятый неудачник? Это было логично, это я понимаю и даже не сержусь за дырку в руке. Но теперь ты хочешь, чтоб я написал статью про темный шёнбрун. Так ведь эта статья уничтожит Мадуро! Что, уже не проблема?
- Пиши осторожнее, не упоминай дона.
- Положим, смогу, только это ж не все. Сначала ты меня запугивал, дабы я не копал под солантийцев. А потом стал следить в надежде, что я же приведу тебя к да Вире! Что ж по-твоему я должен делать? Сидеть и не высовываться – либо найти для тебя штурмана Родриго?
- Сделай хоть что-нибудь. Только меньше болтай.
Они пришли в тупик: заколоченная дверь преграждала путь. Фернан плюхнулся на пол, дав Беатрис передышку. Вперед вышел Сальвадор и принялся ломиком выдирать гвозди. А Альваро продолжал:
- Я мог бы сочинить такой сюжет. У крутого парня из заводской охраны было два нанимателя: один явный – фабрикант; а другой скрытый. Фабрикант велел крутому парню напугать некоего писаку, который сунул нос не в свое дело. Наш герой так и поступил, но попутно послал весточку другому хозяину. И вскоре от него пришел приказ, прямо противоположный приказу фабриканта: “Не трожь писаку, только следи! Он копает в нужную сторону. Глядишь, выведет тебя на Родриго да Виру”.
Сальвадор оторвал от двери доску с гвоздями и бросил в сторону Альваро. Впрочем, не попал.
- А интрига сюжета состоит в вопросе: кто же этот скрытый наниматель? По тексту разбросан ряд улик. У нашего героя есть сообщник, вооруженный винтовкой со скользящим затвором. Это – чудо военной инженерии; такую не купишь в магазине. Такую простому смертному вообще не купить... зато можно украсть прямо в цеху. Далее. Наши парни слишком легко убивают на серой земле. Любого каталийца терзала бы совесть, а этим – хоть бы что. И наконец, наш герой называет Колодец шёнбруном. Так делает и Беатрис – но она же умница-эрудитка. А откуда охраннику с завода знать лихие дангарские слова?
Сальвадор выдрал последний гвоздь и повернулся к Альваро, поигрывая ломом.
- Ну, и что ты надумал?
- Ты – дангарский шпион.
Сальвадор замахнулся, и да Силва замахал руками:
- Нет, не подумай плохого! Я не шовинист! Дангар – так Дангар, я не против!
- Так и чего мелешь языком?
- Просто курьезно вышло. Я никогда не верил в шпиона – а оказалось, он все время был рядом.
- Вперед, - скомандовал Сальвадор.
Беатрис со вздохом подала руку Фернану. Он обхватил ее за плечи и поковылял, причитая на ходу:
- Простите, сеньорита... Я не хотел доставлять неудобство... Нога так сильно болит – ох-охо-хо!..
Фонарь в его руке раскачивался влево-вправо, сполохи света прыгали по стенам.
- Ты служишь когтю кайзера, верно? – продолжил да Силва. – Знаешь, это очень круто! Всяко лучше, чем паразит-фабрикант. Но одного не пойму: зачем вам сдался да Вира? Мне – для сюжета, а вам? У вас же есть эти...
- Фишмайстера, - подсказала Беатрис.
- Да, они. Словом, хвататет мастеров по Колодцам. Или дело в том, что да Вира – простой раб - узнал секрет шёнбрунов? Его надо убить, чтобы тайна не разлетелась?
- Помалкивай, - бросил Сальвадор.
Стало ясно, что теперь он зол. Альваро прикусил язык.
Из коридора они вышли в трапезный зал. Фернан разогнал тьму фонарем – и у писателя перехватило дух. По периметру зала несли последнюю вахту рыцари. Тускло блестели латы – благородная сталь наивысшей марки, по сей день не тронутая ржавчиной. Покоились в ножнах клинки, коим больше никогда не услышать песню битвы. Дремали в пирамидах копья, которым уже не суждено испить сладкой крови, пробив вражеский доспех. Между слепых окон распластались по стенам вымпела: с солнцами и башнями, птицами и стрелами. Все выцветшие, как слава былых столетий.
А в центре зала чернел безразмерный стол с дубовыми стульями вдоль длинных сторон и мрачным резным креслом во главе. Если бы сейчас вокруг стола возникли призраки рыцарей с дымящимися кубками, а в почетном кресле – скелет герцога с горящими глазами, Альваро даже не удивился бы.
- Потрясающе!.. – выдохнул он и, зачарованный, подошел к ближайшему рыцарю. Коснулся латной перчатки, огладил рукоять кинжала на ремне...
- Не трожь! – рявкнул Сальвадор. – Ищи шёнбрун.
Альваро вздохнул:
- Нет в тебе романтики... Колодец – там, куда ведут трубы. У ван Хальма из рукомойника течет вода. Значит, на чердаке бак и насос с ветряным приводом, а от него – трубы к Колодцу.
Фернан при помощи Беатрис прошаркал вдоль стен и осветил фонарем каждый ярд. Труба нашлась за спиной однорукого латника. Она вела к небольшой дверце в углу, и там ныряла в прорезь.
- Туда! Калека – первый.
Беатрис дотащила Фернана до дверцы.
- Ох, простите, сеньорита... Намучались вы со мной. Еще чуточку потерпите...
Дверца открылась легко, за нею показались ступени вниз.
- Спускайтесь!
- Ой, тяжело как. Сеньорита, пожалуйста, вы первая. Становитесь твердо... теперь я обопрусь, можно? Ох...
Они поковыляли вниз с такими стонами, будто два покойника силою волшебства восстали из мертвых, а на исходе ночи спускались назад в собственную могилу. Сальвадор двинулся за ними, следом Альваро, а убийца с винтовкой остался наверху, поскольку на лестнице было тесно.
- Тут дверь, сеньор...
- Так открывай!
- Дайте ломик... А, нет, и так открывается. Только ничего не видно.
Скрипнула дверь, за нею стояла кромешная темень.
- Подними фонарь и посвети, идиот!
- Ой, кажется, он погас...
Свет, действительно, едва теплился, будто Фернан умудрился задуть фитиль.
- Кретин, - ругнулся Сальвадор, ринувшись вперед.
Альваро шагнул за ним и оказался во мраке подземелья, и в этот миг Фернан вскинул фонарь.
- Смотрите!!!
Весь потолок вспыхнул огнями, словно звездное небо! Десяток отражений фонаря полыхнули сверху. Сальвадор машинально запрокинул голову...
В этот миг Фернан отпустил плечо Беатрис, развернулся и ударил убийцу фонарем по лицу.
Звякнуло стекло, брызнуло горящее масло, закричал Сальвадор, прижимая к глазам руки. Альваро давно ждал этого мига. Ждал от самого несказанного слова “зеркала”. Он бросился вперед, словно барс, и вырвал револьвер из кобуры Сальвадора. Палец нашел спусковой крючок, левая рука отдернула курок назад. Бах! В упор, прямо в бок убийце.
Сальвадор с криком замахал руками, а масло текло по лицу и шее, огонь бежал с волос на воротник. Альваро забыл о нем и развернулся. Три пули - в серый проем верхней двери. Бах! Бах! Бах!
Тень мелькнула за проемом и исчезла. Тот, с винтовкой, успел отскочить.
- Маэстро!..
Крик Беатрис смешался с ревом Сальвадора. Убийца пылал уже весь, освещая подвал, словно факел. Жуткий огонь отражался в зеркалах. Горящей рукой он схватил Альваро за горло и потащил к себе, к лицу, с которого сползала кожа.
Серая земля, - подумал писатель и нацелил ствол в плечо Сальвадору.
Потом подумал: это выстрел милосердия.
Бах!
Убийца перестал кричать и обвалился на пол комом горящей плоти. Альваро отскочил, потирая шею.
Данг! Здесь, в каменном мешке, выстрел винтовки грянул, словно гром. Пуля свистнула над ухом, ударила в пол, отразилась в стену, несколько раз срикошетила с пронзительным визгом. Фернан и Беатрис с криками прижались к камням. Альваро выпустил вверх свою последнею пулю, а потом захлопнул дверь.
- Все живы?..
- Пока да, но, знаешь ли...
- Маэстро, смотрите: темный шёнбрун!
При свете фонаря и догорающей одежды на трупе они увидели всю комнату. Строго по центру в полу зияла черная дыра, огражденная кованой решеткой в виде черепов и скрещеных костей. Все зеркала заглядывали в раскрыв дыры...
- Черт, не смотрите! И в зеркала – тоже! Лучше помогите мне: дайте второй револьвер.
Девушка подобрала оружие, которое выронил Сальвадор, и передала да Силве. Он встал сбоку от двери, держа проем под прицелом.
- Теперь кто-то из вас должен обыскать труп.
- Он еще горит, - сообщил Фернан.
- Будто я не заметил! Но уж как-нибудь постарайтесь. Тот, с винтовкой, слишком силен. Нам нужны оба револьвера, найдите патроны.
Будто в подтверждение, из рыцарского зала грянул выстрел. По центру верхней трети двери появилось отверстие. Если б кто-то стоял прямо за дверью, пуля попала бы в грудь.
- Ладно, я...
Фернан на четвереньках подполз к мертвецу, обматывая руки носовыми платками.
- А я наберу воды!
Беатрис бросила в Колодец ведро на веревке.
- Нет, слишком опасно!
- Маэстро, как же вы невежественны в делах Дангара. Почитайте хоть что-нибудь. В шёнбрунах – обычная вода, ею можно гасить огонь, ничего не случится.
Данг! Еще одна пуля пробила дверь. Отверстие легло в каком-то дюйме от первого.
- Ради Древних, он чертов мастер...
- Беатрис, вы скоро?
- Простите, ведро очень тяжелое...
- А тело все еще горит. И я не знаю, где искать патроны! Альваро, хочешь – сам поищи!
- Молчите, - велел да Силва.
Держа револьвер наготове, он осторожно, с самого краешка, приник ухом к двери. Наверху, в рыцарском зале, царила кромешная тишь. Если б призрак герцога чихнул – Альваро бы услышал.
Тишина отдалась морозом по спине. Когда такой опытный убийца не издает ни звука – он точно замышляет недоброе.
- Он может нас запереть? – шепотом спросила Беатрис.
Да Силва показал пистолет:
- Выбьем замок... Молчите же!
Сверху раздалось очень тихое, на самом пределе слуха: клац-клац-клац, фшшшш... Потом: тун, тун, тун – будто что-то круглое скатывалось по ступеням.
- У него есть гранаты... – обронил Фернан, словно некий малозначимый факт.
- Ложииись! – заорал Альваро и сам прыгнул прочь от двери.
Грянул взрыв.
Такой мощи, что покраснело в глазах.
Дверь вспыхнула и, сорвавшись с петель, отлетела в Колодец. Альваро подбросило в воздух и ударило о стену. Он рухнул на пол, оглушенный. Голову наполнял мучительный звон, перед глазами плыло. Мысли стали вязкими, словно табачная жвачка.
Он видел, как Беатрис отползает за Колодец, пытаясь спрятаться за оградой. Как Фернан трясет руками, сбивая с них огонь. Каждое движение – медленно и вяло, будто он гладит жену, засыпая в собственной постели. А сам Альваро пытался навести револьвер. Сейчас сюда войдет убийца, нужно выстрелить и попасть, для этого – прицелиться в дверной проем. И рука с револьвером поворачивалась куда нужно, но со скоростью минутной стрелки часов. Что жутче всего – он слышал шаги по лестнице: шарк, шарк, шарк... Они звучали медленно, давая целые ведра, цистерны времени. Но рука Альваро двигалась еще медленней.
В двери показалась винтовка – сумрачный шедевр военной мысли. Потом возник ее обладатель. Альваро спустил курок. Он так и не успел навести револьвер... Но, раз уж всюду творятся чудеса, почему бы Элиге с Алессиной вместе не повернуть пулю куда нужно?
Вместо одного выстрела грянуло как будто два: ба-бах. Рука убийцы повисла плетью, винтовка упала на пол.
- Спасибо, двуликая!
И лишь теперь мушка совпала с силуэтом врага. Альваро снова рванул курок. Бах! Нога убийцы брызнула кровью. Он повалился на труп своего бывшего напарника.
Альваро медленно встал, не спуская с него глаз. Ногой отодвинул винтовку. Спросил:
- Фернан?..
- Да, я жив, если это начало тебя занимать. Сегодня я ощутил больше заботы от Беатрис, чем от собственного друга.
- Беатрис?..
Золотое Перо сидела у Колодца, приникнув к ограде.
- Маэстро, как это вышло? Я же видела: вы не попали. Но он выронил оружие!
- Элига устала быть змеей и повернулась к нам добрым лицом.
Он оперся на ограду, склонился над Колодцем.
- Двуликая, если ты живешь там, прими мою...
Женский голос выкрикнул три слова. Голос был тот, коего Альваро больше не ждал услышать. А слова были:
- Негодница, ты здесь?
Так и не заглянув в шёнбрун, он повернулся на звук. Скользящею походкой, как опытный стрелок, в комнату втекла Фрей. За миг оценила обстановку и остановилась над раненым убийцей, взяв его на мушку.
А следом вошла Фатима Ир-Рейя.
- Альваро, пожалуйста! Даже мне на зло не смотри в этот Колодец.
* * *
Беатрис скорчила недовольную рожицу:
- Мама, зачем ты явилась? Твоя опека совершенно излишня. Мы прекрасно справлялись и сами!
- Еще как сами, – обронила Фрей, поигрывая револьвером, из ствола которого поднимался дымок.
- Не мечтай, дочь: я здесь не ради тебя. Я предупредила тебя об опасности и запретила сюда ехать. Этого предостаточно для заботы о ребенке, у которого есть голова на плечах.
- Тогда зачем ты приехала?
- Ради Альваро, конечно, - Фатима повернулась к писателю. – Я догадывалась, что ты захочешь посетить дом ван Хальма, и была уверена: ты справишься один. Потом мне доложили, что компанию тебе составил видный деятель партии левых. Я начала тревожиться. А потом узнала, что еще и Беатрис решила к вам присоединиться. Тогда поняла: без моей помощи тебе не обойтись.
Альваро рассмеялся.
- О, что ты! Беатрис совсем не мешала, только делала приключение опасней и интересней. Если б она не стала заложницей, мы победили бы злодеев еще три часа назад.
Золотое Перо надула губки от возмущения.
- Между прочим, я выполняла очень важную роль!
- Это какую же?
- Во-первых, заботилась о раненом. А во-вторых... ну... я разбавляла мужское общество! Знаете, как уныло, когда общаются одни мужчины? Даже в книгах скучно читать главы, в которых совсем нет девушек.
Фатима не улыбнулась шутке.
- А в-третьих, ты отвлекла агентов генерала, верно? Один тяжело ранен, второй убит. Если б они следили не за тобой, а за врагами...
Альваро вступился за ученицу:
- Беатрис не виновата, агенты пострадали по собственной дурости. Покинули пост вдвоем и прозевали убийц. Зачем-то поперлись в дом, хотя должны были дежурить снаружи. Полагаю, у них был скрытый приказ, касавшийся этого замка. Возможно: проверить, добрался ли я до Колодца.
- Дезерей ведет свою неумелую игру...
- В отличие от тебя, - хмыкнул да Силва.
Фатима обратилась к нему и дочке:
- Я приехала не только для того, чтобы помочь вам. Я также хочу начать играть честно – по-крайней мере, с вами. Думаю, будет правильно все рассказать начистоту.
Альваро кивнул:
- Буду очень рад. Впрочем, мы уже знаем почти все.
- Это облегчает дело. Расскажу лишь то, чего не знаете. С Родриго да Вирой у меня не было ничего общего, а уж тем более – романа. Терпеть не могу агрессивных громил. Право, ты меня сильно рассмешил этим предположением! По молодости лет, я была высокомерна и вызвала у да Виры ответное презрение. Так что и он меня невзлюбил. Не скрою: я обрадовалась, когда он угодил в солантийскую тюрьму. Я помогла эль Нинье выиграть суд и спрятать концы в воду. На основе наших показаний да Виру признали мертвым. Никто не пытался спасти его и выкупить из рабства. Впрочем, мы считали его смертельно больным и не мучились от угрызений совести.
- Будто с тобой бывает иначе, - вставила Беатрис.
- Много лет спустя Лиесс ван Хальм написал нам пятерым, что видел нас в Колодце, и пригласил к себе в замок. Мы были заинтригованы и приехали. Кто как, а я ожидала попытки шантажа и взяла с собой несколько проверенных бойцов. На удивление, ван Хальм действительно показал нам Колодец! Только в нем виделись не люди, а... надеюсь, вы этого никогда не узнаете. Мы разъехались в недоумении. Никто не понимал, что произошло. Но потом, пару дней спустя, Карлос получил письмо от да Виры.
- Анонимное?..
- Отнюдь. До того дня мы не подозревали, что Родриго жив. Думали: давным-давно умер от саркомы, как предвещал доктор. Но да Вира хотел, чтоб мы знали, за что расплачиваемся. В письме он дал понять, что побывал в рабстве и пережил подлинный кошмар. Он винил нас за то, что бросили его и наслаждались жизнью, пока он погибал. Также – за то, что не позаботились о его сыне. Послание кончалось словами: “Месть уже свершилась. Пуля двуликой скоро попадет в цель”. На обороте листа был нарисован секретный маршрут до Соланты – дабы мы не сомневались, от кого письмо.
- Как странно, - отметил Альваро. – Штурман писал эль Нинье в открытую, а доктору зачем-то послал анонимку.
- Нет, это была я.
- Что?!
- Я пришла к Хуанесу узнать, как же так получилось, что “смертельно больной” человек угрожает нам спустя много лет после “смерти”. Хуанес ничего не слушал и твердил, как баран: “Никакой ошибки. Диагноз был правильным. Штурман давно помер”. Я говорила: “Эль Нинья получил письмо с угрозой!” А Хуанес: “Чепуха, эль Нинья врет”. Я вышла в полном бешенстве. Чертовски хотелось ткнуть его носом в его глупость. Потому взяла и состряпала анонимку.
- Хм. При всем множестве гипотез, до такой мы не додумались... А за что пострадал ван Хальм? Разве он как-то провинился перед да Вирой?
Фатима вздохнула с грустью.
- Насколько успела его узнать, ван Хальм был подлинным ученым: не только умным, а и отважным. Он посмотрел в Колодец по доброй воле. Хотел выйти за грань нашего мира и исследовать мир хаоса. Увы, это знание досталось слишком дорого. Зато благодаря ван Хальму я поняла, как работает Колодец неудачи.
- Благодаря ему?..
- Конечно. Мадуро в ужасе рассказал мне, что случилось с философом. Пару дней спустя я приехала сюда поездом, инкогнито, с одной только Фрей. Две скучающих дамы в поисках забавы... Мы побывали на экскурсии с Хавьером Саламом и стали первыми его клиентками. Заглянули в кофейню сеньоры Маркес, изучили историю проклятий. Вернулись в дом, разобрали замок, нашли ржавую деталь. Мы поняли, как все произошло. Позднее, когда умер Хуанес, я уже знала, что нужно искать: цепь невероятных случайностей. На нашем свидании в анатомическом театре я обнаружила последнее звено этой цепи.
Фатима обошла Колодец кругом, скользя пальцами по ограде из бронзовых черепов и костей.
- Этот шёнбрун работает согласно трем законам. Первый: жертвами становятся те, кто посмотрит в воду в определенное время. Я не знаю этого времени в точности, потому заклинаю вас: не смотрите никогда. Ни саму на воду, ни на ее отражение в зеркале. Второй закон: беда приходит случайно. От этого нельзя уберечься, но можно учесть: с жертвой возможны любые события, даже самые странные. И третье: неудача бьет по самому дорогому. Если для жертвы дороже всего на свете другой человек – неудача может его отнять. Потому, как бы нелепо ни звучало...
Она посмотрела в глаза дочке, затем писателю.
- ...не становитесь для меня слишком дорогими.
Беатрис нервно засмеялась:
- В моем случае, это будет легко!
Альваро покачал головой:
- А у меня могут возникнуть сложности.
Он обнял и поцеловал Фатиму.
Беатрис прижала ладонь ко рту, будто боролась с тошнотой. Фернан зажал пальцами нос.
- Ага, смердит горелым мясом, - согласилась Фрей.
- Нет, сеньора, лицемерием субъекта, который зовется моим другом. Когда я намекал на романтику такого сорта, он строил оскорбленную невинность. А теперь – только поглядите!
- Продолжим в месте, свободном от ханжей, - шепнула Фатима да Силве.
И все они покинули тайную комнату под рыцарским залом. В качестве трофея Альваро прихватил винтовку убийцы с запасом патронов.
* * *
Оказалось, Фатима привезла с собой десять вооруженных альгвасилов и целый караван из пяти машин. Одна из них уже уехала: увезла в госпиталь агента с простреленным легким. В другую погрузили трупы и связанного выжившего убийцу. В остальные экипажи расселись живые и свободные люди. Беатрис объявила свою “Эсперанцу” наиболее защищенной от проклятий машиной, и Фернан немедленно уселся на место пассажира. А да Силва, конечно, поехал с Фатимой. Дорога до Лаэрты должна была занять несколько часов и обещала стать весьма приятной. Едва машина тронулась, Альваро притянул к себе Прекрасную Незнакомку.
- Вижу, как ты ужасно соскучилась. Не могу больше мучить тебя ожиданием.
Она сказала:
- Какое счастье, что вы оба живы!
В голосе было не только счастье, а и тревога.
- И это значит, что беда еще впереди? Либо мы умрем, когда ты полюбишь нас больше, чем теперь, либо случится что-нибудь похуже.
- Это проблема завтрашней Фатимы, - ответила прима права и прильнула к его губам.