Копия Веры

© Качур Е., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026Часть 1

Глава 1

Поленька

Карета «Скорой помощи», воя сиреной, подъехала к городской больнице. Двое крепких санитаров переложили Веру Петровну с носилок на каталку и повезли в приемный покой. В это время из другой белой машины с красными крестами выкатили женщину, прикрытую по пояс белой простыней. В районе ног материя была запачкана кровью. Перед дверью санитары столкнулись, притормозили обе каталки, выясняя какие-то нюансы. Вера Петровна, уже до краев переполненная болью, повернула голову и встретилась глазами с другой пострадавшей.

– Авария? – спросила Вера одними губами.

– Роды, кровотечение, умираю, – так же беззвучно ответила женщина.

На лбу у нее дрожали гигантские капли пота, пространство от носа до подбородка было синим. Вера Петровна протянула руку, превозмогая боль, и дотронулась до живота роженицы. В ладонь ударилась крошечная нога ребенка, замурованного в полумертвом теле матери.

– Родишь, – сказала она, чувствуя, как из уголка рта по шее течет липкая струя. – Выживешь. А я уж нет.

Женщина не ответила. А может, и ответила, но Вера Петровна не слышала. Мозг ее помутился. Подоспел медперсонал, толкая каталку по бесконечным коридорам к лифтам и от лифтов – снова по бесконечным коридорам.

– Долго еще этот ремонт будут делать? – где-то далеко, в параллельной галактике, прозвучал недовольный голос одного из санитаров. – Заколебали уже таскать рожениц в травматологию. Пять палат под роддом забрали. А наших уплотнили, как кильку в банке. Друг на друге лежат.

– Да, кажись, финансирование отрубили, – ответил второй. – Теперь уже ремонт никогда не закончат.

«К чему мне эти сведения перед смертью?» – успела подумать Вера Петровна, и сознание покинуло ее окончательно.

Архипелаг

С рождения Вера обожала зиму. Небольшой поселок на границе Ленинградской области засыпа́ло снегом так, что невозможно было отыскать в заборе калитку. Дома, покрытые шапками сугробов, напоминали засахаренные терема Берендея. Наигравшись во дворе, накатавшись до одури на санках по застывшему озеру, они с сестрой приходили домой, ставили окоченевшие штаны рядом с печкой и смотрели, как те медленно оплывали, превращаясь из камня в тряпку. Мама сушила на морозе простыни. И, господи, каким же это было удовольствием – снимать с веревки заледеневший белый пласт и класть в рот самый его краешек. Вкус снега, ветра, далекого костра таял на языке, ткань хрустела и обмякала, мешаясь с горячей слюной. Эти белые простыни часто снились уже взрослой Вере, когда жизнь делалась беспросветной. Во сне они, как крылья, цеплялись за ее лопатки, врастали в них и тянули вверх, в небо, будто знали божью лазейку. Это были счастливые сны. После них из тупика находился выход.

Потом наступала весна, полноводная, заливающая огороды. За ней шло знойное лето, когда ловили тень от крыши и передвигали под нее лавочку у окна, чтобы хоть как-то спастись от солнца. Затем осень с зябким дыханием небес и гнильцой увядающих огородов. А дальше – зима! Любимая зима! Перед семнадцатой Вериной зимой ее отправили в Ленинград, учиться на швею в техникуме легкой промышленности. Она была милая, простенькая девочка. С детским личиком, аккуратной фигуркой, большими серыми глазами и небрежным крошевом наплеванных солнцем веснушек. Мальчишки таких не замечали, да и в целом мальчишек в их техникуме не водилось. А потому, сгрудившись над столом в общежитии, такие же милые, незамысловатые, похожие друг на друга девчушки с помощью иголки и нитки гадали на судьбу, на суженого, на будущих детей, на бесконечное счастье. Самые смелые писали в газеты объявления: «Познакомлюсь с приятным парнем…», ходили на свидания, а потом всему курсу рассказывали подробности. Как и стоило ожидать, вместо приятных, умных, смелых, красивых на встречу приходили маленькие, прыщавые, кособокие, шепелявые. И девчонки хватались за животы, из уст в уста передавая свои похождения. Дотерпев до девятнадцати лет, Вера тоже решила дать объявление в газету «Вечерний Ленинград». Текст составляли всей общагой. «Познакомлюсь с образованным молодым человеком без вредных привычек, ростом не ниже 170 см, весом до 80 кг, желательно блондином. О себе: учусь в техникуме, рост 158 см, вес 48 кг, приятной наружности. Вера». Оставили телефон коменданта тети Вали, полногрудой, добродушной женщины, помогавшей своим студенткам обрести счастье. Несколько ночей Вера не спала, разыгрывала в ролях первую встречу. Ее любимая зима кончилась, за окном рыдал дождями апрель, в комнате пахло сыростью и подгоревшими сырниками. Родители купили Вере новенькое зимнее пальто из голубого драпа с рыжим кроликом по воротнику, она им очень гордилась. А вот демисезонное пальтишко было потрепанным, стареньким, в нем идти на встречу Вера стыдилась. Жаль, что зима не длится вечно. Прошла неделя, другая. Вера ежедневно спрашивала тетю Валю, не звонил ли кто по ее душу, но комендантша сочувственно качала головой. Вера поплакала-поплакала, да и выкинула из головы эту историю. В газете появлялись все новые объявления, жизнь текла, на улице теплело, и Вера решила, что повторит свою попытку в июне-июле, когда можно будет надеть платье из польского фатина, сшитое мамой на школьный выпускной. Но внезапно, возвращаясь вечером с практики, она столкнулась в коридоре с сияющей тетей Валей.

– Верочка, тебя пригласили на свидание!

Тетя Валя завела ее в свою каморку, порылась в кипе исписанных блокнотных листочков, подоткнутых под телефонный аппарат, и подняла один высоко над головой.

– Что там? – задохнулась Вера.

– Красивый мужской баритон сказал, что ждет Веру внутри дома-колодца завтра в семь вечера. Адрес – набережная реки Фонтанки, 92.

– Что, прямо красивый голос? – захлопала ресницами студентка.

– Ну очень, – кивнула пухлая комендантша, – сладкий такой, густой, как гоголь-моголь.

В комнате Веры в ту ночь заседал штаб. Девчонки накидали на кровать все свои вещи, и Вера примеряла их перед мутным зеркалом внутри шкафа. Было решено, что наденет она собственное платье из голубого фатина, розовые туфли подружки Кати в тон ее же сумочке, пальто Женечки Петровой с соседнего факультета и тонкий шарф цвета пиона из гардероба тети Вали. Вере накрутили волосы на железные бигуди, и она всю ночь промучилась, будто спала на бильярдных шарах. С утра решила прогулять занятия, чтобы не растрепать прическу. Репетировала речь, придумывала эффектные фразы. Ехать пришлось далеко – с окраины в центр. Догоняя автобус, попала под дождь, ухнулась новыми туфлями в глубокую лужу, промочила ноги. Кудри ее предательски распрямились. Тушь на глазах размазалась. Платье кололось на спине. Духи, что позаимствовала у кого-то из девчонок, выдали кислый мускус и начали превращаться в запах тучного непромытого тела. Вера шла по набережной Фонтанки к заветному дому и мечтала о том, чтобы все быстрее закончилось. Она уже ненавидела любого, кто явится к ней на встречу. Нырнув под арку во двор-колодец, Вера взвизгнула – со свода ей за шиворот вылилась струйка дождевой воды. Она психанула, топнула ногой, разбрызгав в луже отражение своих аккуратных ножек и многослойной фатиновой юбки. Во дворе никого не было. Десятки окон, затворенных и приоткрытых, голооких или с ресницами неприхотливых занавесок, глазели на нее с праздным любопытством. В овале синего неба уместилось растрепанное облако. Вера, задрав голову, повернулась вокруг своей оси. Желтые стены колодца каруселью поплыли мимо. Она пошатнулась, потеряла равновесие и, борясь с головокружением, сфокусировала взгляд на арке, через которую вошла. Низкое закатное солнце впустило туда пучок своих лучей, поймав в контражуре фигуру человека. Со свода арки на него капала вода, подсвеченная золотом, а он ловил ее языком, двигаясь вперед-назад, как гимнаст, несущий на голове ассистентку. У Веры перехватило дыхание. Все, что раздражало ее вокруг – капли дождя, лужи, холодные стены, – этому человеку казалось величайшим удовольствием! Он топтался ботинками по хлюпающему асфальту, трогал ладонями влажные кирпичи, подставлял лицо стекающим струйкам и – блаженствовал.

– Здравствуйте! – крикнула она, слыша раскаты своего приветствия в многократном эхе. – Я – Вера!

«Вера… вера… вера… вера…», – усвоило урок эхо.

– И это прекрасно! – ответил густой, как гоголь-моголь, голос.

У Веры защекотало в районе солнечного сплетения, колени сделались ватными, глаза заволокло пеленой. Она влюбилась. Уже неважно было, какое чудище вынырнет сейчас из этой арки. Будет ли он беззубым, несимметричным, плешивым, дурно пахнущим. ГОЛОС! Этот голос она готова слушать всю жизнь, подчиняться ему, потакать его капризам, отдаваться, вовлекаться в непристойные истории, идти на смерть, в конце концов!

– Она была в пальто цвета приглушенной берлинской лазури и кобальта, сверху развевался шарфик – киноварь с белилами, – голос приближался, – ах, как вы элегантны, Вера!

Вера ничего не поняла, но игра слов ей жутко понравилась. Тот, кому принадлежал голос, подошел ближе и оказался очень эффектным молодым человеком с черными кудрями, зализанными в районе лба и свободно спадающими на плечи, глазами цвета морской капусты и крупными, резными, навек западающими в сердце губами. На нем была рыжая кожаная куртка, синяя в крапинку рубашка с отложным воротником и темные брюки-клеш.

– Архип Мустакас, художник, – представился он церемонно.

«Зачем ему знакомство через газету? – успела подумать Вера. – Он так хорош, что, вероятно, у него поклонниц пруд пруди!» Гораздо позже Архип открыл секрет этого трюка. Поспорил с однокурсниками, что сходит на свидание по объявлению и напишет фельетон в студенческую многотиражку. Но это было потом. А сейчас влюбленная по уши, одуревшая от счастья Вера шла под руку с Архипом и, открыв рот, слушала, слушала, слушала. За три часа первого свидания она ни разу не вспомнила о заготовленных фразах. Она вообще ничего не говорила, кроме междометий. Она забыла о своем существовании. Она потеряла чувство времени, пространства, страх, стыд, совесть и Катькину розовую сумочку. Оставила ее где-то на лапе каменного льва, сторожившего очередной мост. Через неделю Вера потеряла и девственность.

Архип Мустакас учился в Ленинградской художественной академии. Он был честолюбив и видел себя большим мастером. «Я в Лувре буду повешен!» – сообщил он Вере в первый же вечер знакомства. Она и не сомневалась. Собственно, на эту святую любовь и веру в его гениальность, на этот приоткрытый от восторга рот и распахнутые возбужденные глаза, на тонкие пальцы с ноготками в форме детского совочка он и повелся. Верочка была так себе, по его меркам. Но красивые женщины, коих он жаждал, над ним посмеивались, обрывали его бравурные речи и все пытались вставить какую-то информацию о себе. О своих желаниях, своих предпочтениях, своем видении мира. Верочка же ничего подобного не стремилась ему сообщить. Она была как то зеркальце из сказки – отражала только ЕГО, в самом выгодном свете, в самом эффектном ракурсе, с самого высокого пьедестала.

Иногда он брал ее лицо в свои руки, больно мял его, будто лепил статую, и говорил, обжигая дыханием:

– Вижу твои глаза. Графит, очерченный сильным нажатием карандаша, и темные крапинки, будто грифель раскрошился при штриховке.

У Веры кружилась голова. Кто бы еще мог так сказать об ее среднестатистических серых глазках? Кто бы мог так вкусно описывать мир сочетанием красок и техник, кто бы мог так глубоко рассуждать о роли творца во вселенной, о призвании, об уникальности? Да никто! Он зажимал ее в общежитских коридорах, на убогих квартирах друзей, в темных углах парков, благо лето стелило мягкие листья на теплую землю. Он катал ее на прогулочных катерах по Неве, жонглируя словами «разбеленный ультрамарин, королевский голубой, краплак, кармин, кобальт, серый Пейна…»

– Сегодня я добавил белил в кость жженую, замешал с сажей, капнул марганцевый фиолетовый и пастозно нанес на небо, – говорил он, открывая над ней зонтик.

– И что? – изумлялась Вера.

– И пошел дождь.

В том, что Архип управлял природой, рождал молнии, повелевал морями и реками, натирал до блеска солнце по утрам, Вера не сомневалась. Сам Всевышний подавал ему к ночи влажное полотенце, чтобы тот омыл свой лик от ежедневных забот. Хорошо, что Вера не видела фельетона, написанного по исходу их газетного свидания: «Неуверенная работница швейной промышленности в пальто не по размеру и вычурном платье не по случаю была безмолвна и безмозгла. Черная тушь с ее ресниц оплыла на взволнованные щеки, волосы от дождя прилипли к худой шее, в серых невыразительных глазах застыл испуг…»

С друзьями художник Веру не знакомил, порой надолго пропадал, но всегда возвращался и снова выспренними речами вызывал в ней огнедышащую любовь.

Встречались они года два. Оба уже оканчивали учебу, и незадолго до выпускных экзаменов он затащил ее в мастерскую старшего товарища Вени Чумакова. Полуподвальное помещение с небольшим окном было завалено набросками, этюдами, со стен на молодых людей смотрели репродукции великих художников, в углу лежал рулон новых заводских холстов, укрытый пыльным плюшевым пледом. Сдернутый на пол и сложенный пополам, этот плед и стал ложем для студентов. Накануне Вера отравилась пельменями из городской столовой, и сегодня не могла всецело отдаться чувствам, а потому, пытаясь не обидеть любимого, изображала страсть. Попутно она рассматривала картины, подвешенные к потолку на длинных цепях: неоконченные натюрморты с персиками, сцены охоты с гончими, пейзажи с полями и церквями. Ничего необычного. Но Вера ощущала на себе странный взгляд, сбоку, с левой стены, куда в силу неловкой позы не могла повернуть голову. Когда Архип, мокрый, рычащий, довольный, отпустил хватку и развалился рядом, она спросила, указывая на портрет бородатого мужчины с белым воротником и черным бантом:

– Архипелаг, кто это?

Архипу нравилось, когда она называла так величественно, и он жмурился от удовольствия.

– Это Васнецов. Виктор Михайлович, автопортрет. Веня приволок репродукцию из какой-то школы. Списали как устаревшую.

– А почему он так пронзительно на меня смотрит?

– Это эффект Моны Лизы, следящих глаз. Оптическая иллюзия. Когда зрачки направлены строго прямо, они будут двигаться за зрителем.

Вера поежилась. Мороз прошелся по всему телу, застыв в кишечнике. «Наверное, чертовы пельмени», – подумала она и начала одеваться.

– Как-нибудь, когда у меня будет своя мастерская, напишу тебя голой, – промурчал сладким голосом Архип, разглядывая ее приятную линию бедер и грудь, похожую на половинку лимона с сильно вытянутым соском. – Будешь висеть в Русском музее. А? Как тебе?

– Да не стоит, Архипушка, – Вера застегивала юбку, мучаясь бурлением в животе и буравящим взглядом Васнецова. – Мне как-то стыдно. Я же простая швея, зачем мне в музей?

– Почти все модели художников были простыми женщинами. В том-то и величие мастера, что он в простом увидит вечное и заставит восхищаться многие поколения. – Архип накинул на себя плюшевый плед и разгуливал в нем, как Македонский перед воинами. – Это словно капля воды. Пока она в тени, никто не обратит на нее внимания, а как попадет под луч солнца, так и превратится в бриллиант.

– Какой ты исключительный, Архипелаг, – восхищалась Вера, – как ты тонко обо всем рассуждаешь!

– Вот, например, девушка по имени Вера Мамонтова. Четвертая дочь мецената Саввы Мамонтова. Прямо-таки не красавица. Прямо-таки ничего примечательного. Никто бы о ней не вспомнил, если бы однажды сначала друг семьи Серов не нарисовал бы с нее «Девочку с персиками», а потом еще друг семьи Васнецов, – Архип указал пальцем на всевидящую репродукцию, – не написал бы ряд ее портретов. Я уж молчу обо всяких крестьянках, казачках и прочих простолюдинках, которых запечатлела кисть великих. Так и остались в вечности…

Вера кивнула, поспешно чмокнула его в смуглую щеку и скрылась за дверью – ей срочно нужно было в туалет. А через месяц с удивлением обнаружила, что беременна.

Дом на Поварской

В том, что Архип не захочет жениться, Вера почему-то не сомневалась. Слишком уж простеньким она была лоскуточком, чтобы вкраивать себя в дорогое парчовое платье. Сообщить Мустакасу о беременности – все равно что раздавить муху на блестящем самоваре: никто не оценит твоего поступка, а глянец будет замаран. Поэтому с печальным известием Вера вернулась в свой поселок, на границе Ленинградской области. Отец с матерью три дня кричали на нее, укоряли, называли шалавой, но потом сжалились и стали продумывать ходы. Мама вдруг вспомнила, что в Москве живет ее родная тетка, старая уже, за девяносто. Одинокая, еле двигается, помогать некому. И что давно уже просилась она к ним в поселок, доживать старость, дожидаться смерти. А тем временем владеет тетка двухкомнатной квартирой на последнем этаже в доме на Поварской да фрагментом чердака, что прямо над комнатами. Решено было тетку забрать к себе, а московскую жилплощадь отдать молодой паре. Может, на нее богоподобный художник, как описывала его Вера, и клюнет.

Так и произошло. Узнав о беременности, Мустакас долго заламывал руки, извергал в воздух слова, полные боли и муки. А двумя часами позже, получив информацию о квартире и чердаке, обещал подумать.

Павлик

Вера рожала сутки, и в итоге ей сделали кесарево сечение. Она долго была без сознания и, очнувшись уже в палате, увидела над собой лицо врача. По выражению его глаз сразу поняла, что Господь не спас. Врач, немолодой, уставший, сообщил, что родился мальчик. И что у мальчика серьезные проблемы с позвоночником. Вера, болевшая за жизнь от силы пару раз, ничего не понимала в медицине. Поэтому в предложении «недоразвитие, изменение конфигурации и количества позвонков стало пусковым механизмом для деформации хребта» не поняла ни слова.

– Доктор, – прошептала она, – мой ребенок что, инвалид?

– Да, – ответил врач, присаживаясь на край кровати, – врожденная аномалия развития позвоночника может привести впоследствии к расстройствам неврологического характера.

– Да говорите же вы по-русски! – взмолилась Вера.

– У ребенка кривая спина, – наступил на горло собственной песне врач. – По крайней мере, первые годы ему потребуются особые условия жизни.

– Какие?

– Специальные корсеты, инвалидная коляска. Но были случаи, когда хребет с годами крепчал и человек начинал самостоятельно ходить.

– У меня будет такой случай, – стиснула зубы Вера.

– Вы можете подписать документы и отказаться от ребенка. Тогда заботу о нем возьмет государство.

– Никогда, – сухо сказала Вера. – У меня грудь разрывается от молока. Принесите сына. Я хочу его покормить.

Медсестра принесла туго спеленутого малыша, смешного, сероглазого, с темными волосиками. Он хищно набросился птенцовым ртом на распухший сосок, и Вера застонала от боли и нахлынувшей нежности. Слезы, горячие, безудержные, выплеснулись на маленькую головку, и она размазывала их ладонью по шелковому затылку ребенка.

– Павлик, – всхлипывала она, – Павлуша, сыночек мой…

В обед под окном палаты послышались крики. К стеклу прильнули несколько родивших женщин, но по одной вернулись на свои кровати.

– Вера, это, кажется, тебя.

Негнущимися ногами, поддерживая рукой грубый шов на животе, Вера подошла к окну и со своего третьего этажа увидела Архипа с Веней. Они махали руками, кричали и радостно улюлюкали. Вера тоже помахала им в ответ, нарисовав пальцем на стекле букву «М».

– Мальчик? Мальчик? – по губам поняла она вопрос мужа и закивала.

Мужчины, стоящие на земле, обнялись и подняли большие пальцы вверх. Вера отошла от окна и заревела. Как она скажет Архипу, что их сын инвалид? Как удержит рядом с собой? Теперь московской квартирой с чердаком не отделаешься. А больше ничего у нее и не было. Неужели проклятая ОРВИ покалечила ее сына? Или Снежная королева зацеловала мертвыми губами его нежную спинку? Когда медсестра впервые развернула пеленки и оставила Павлушу голенького, Вера сначала ничего и не поняла. Обычная новорожденная козявка с большой головой и маленьким тельцем. Ну да, как-то плечики несимметричны, немножко неровная линия позвонков, одна коленочка смотрит вовнутрь. В остальном – малыш как малыш. Голова одна, и ладно. Вон, рассказывали, в пятой палате мальчонка лежал шестипалый. Ужасно некрасиво. А здесь, подумаешь, позвоночник! Вылечим!

На выписку Архип снова пришел с Веней. Передавая мужу кулек, перевязанный голубой лентой, медсестра предупредила:

– Осторожнее, папа, мальчик хрупкий, особенный. И немедленно вставайте на учет в ЦИТО^[3]. Ребенку уже нужно мастерить корсет.

Архип метнул на Веру огненный взгляд, но она промолчала, потупив глаза. Таксист на желтой «Волге» остановился у подъезда. В квартире, где Архип поставил кроватку и развесил воздушные шарики, Веня открыл бутылку шампанского и разлил по чашкам – бокалами Мустакасы пока не обросли. Троица выпила. Вера набрала полную грудь воздуха и, как могла, простым языком рассказала о недуге сына. Архип во время ее монолога темнел лицом и покрывался испариной.

– Это какая-то ошибка, Вера, – сказал он наконец, выдув из ноздрей горячий пар. – Это не мой сын. Мой ребенок не мог родиться больным.

Вера зарыдала. Веня Чумаков налил себе еще полный бокал шампанского и выпил залпом. Пауза, мерзкая, тягостная, липкая, зависла минут на пять. Прервал ее Павлик сначала тихим кряхтением, а потом требовательным голодным плачем.

– Так! – перекричал его будто проснувшийся Веня. – Ребенок наш. Мы его родили. Мы будем кормить, лечить и воспитывать. Мужайся, Архип. У великих людей всегда сложные судьбы!

Архип уже не хотел быть великим. Он ненавидел себя за то, что польстился на московскую квартиру, он корил себя за глупую шутку со знакомством по объявлению, он рвал на себе волосы: вокруг столько женщин! Столько красавиц! Те же Женечка Петрова в сером пальто или Катя с розовыми туфлями! А он выбрал единственную, которая родила ему инвалида…

Транс

– Художнику нужны только голова и руки, да ведь, мам? – улыбался взрослый Павлик, усаживая Веру Петровну за стол.

Мать сильно сдала за последний год после аварии. Врачи ставили ей прогрессирующую деменцию, вызванную ударом и последующим микроинсультом. Если раньше она была тихой и покладистой, то теперь ее периодически штормило, она становилась буйной, била кулаком по экрану телевизора или во время еды кидала вилку в деревянную дверцу кухонного гарнитура. Павлик по настоянию врача вел дневник ее поведения, чтобы отслеживать динамику болезни.

Бывало, Вера Петровна часами сидела на диване и смотрела в одну точку. Внезапно могла разразиться детским плачем, требуя сама не зная чего. Иногда начинала гулить, схватив случайный сувенир-игрушку с полки Павлика и размахивая им в руке. Временами засовывала большой палец в рот и неистово сосала его до тех пор, пока не засыпала. Павлик записывал все это в смартфон, датируя каждую выходку, и раз в неделю показывал лечащему врачу. Антона Андреевича Барбакина, немолодого, увенчанного степенями и званиями психиатра, ему посоветовал Денис-снеговик из мэрии. Павлик вспомнил о всемогущем знакомом месяцев через восемь после встречи в больнице, когда состояние матери стало резко ухудшаться. Позвонил, несмело представился, напомнил о себе.

– Павел! – радостно закричал Денис в трубке, будто они расстались только вчера. – Дружище, конечно, помогу! Подниму на уши всех своих! Найду лучшего врача!

– Как Ирина? Как дочь? – ради приличия спросил Павлик.

– Все отлично! Ирка – молодцом, Поленька – красавица! Гулит, палец сосет, начинает ползать на коленках, так забавно!

С Антоном Андреевичем Павлик сразу нашел общий язык. Помимо пичканья успокоительными и транквилизаторами, врач продумывал стратегию взаимодействия с Верой Петровной.

– Послушайте, – сказал он как-то, изучив дневник наблюдений Павла. – А давайте сделаем вот что. Подвесьте у мамы над кроватью игрушки. Ну такие карусельки, как у младенцев. Посмотрим, как она будет на них реагировать. И вообще, купите ей прорезыватели для зубов, такие силиконовые, знаете?

– Шутите, Антон Андреич? – опешил Павлик.

– Понимаете, судя по вашему дневнику, она впала в детство. Даже в младенчество, – начал рассуждать врач. – У меня за сорок лет работы не было такого опыта, честно вам скажу. Но давайте подумаем вместе. Если в ее поведении присутствуют такие паттерны, то, может быть, характерные для этого возраста предметы будут ее успокаивать. Все лучше, чем угнетать психику таблетками.

Павлик долго стоял в «Детском мире», выбирая надкроватную карусель. Он и представить себе не мог, что на карапузов работает целая индустрия. Изобилие форм и расцветок сбивало с толку. Мышки, рыбки, цыплята, цветочки, паровозики – ему захотелось скупить все! Он попытался вспомнить свои игрушки в квартире на Поварской. Но не смог. Их попросту не было. Краски, кисти, мастихины заменили ему привычный милый детский хлам.

– Помочь вам с выбором? – обратилась к нему женщина-консультант. – Для девочки смотрите или для мальчика?

– Д-для д-девочки, – заикаясь, ответил Павлик.

– Вот эти лошадки пользуются спросом, – консультант вытянула красивую упаковку. – Перед вами только дедушка внучке такие купил. Разные цвета и позы животных развивают наблюдательность.

Павлик пробил на кассе лошадок и пять прорезывателей для зубов в виде котиков, птичек, собачек – аж зажмурился от умиления. Закрепил карусель над маминым диваном, игрушки разложил на столе. Каково же было его удивление, когда мать, бьющаяся в истерике на полу, вдруг легла на диван и застыла, разглядывая коняшек. Под нехитрую музыку они плыли по кругу, а Вера Петровна, блаженно улыбаясь, дотрагивалась пальчиком до каждой. За этим занятием она могла теперь лежать часами. Павлик и сиделка, которую наняли присматривать за мамой, выдохнули и перекрестились. На следующий день сын нашел Веру Петровну грызущей в крошку силиконового петушка. Но тишина в доме царила недолго. Через неделю Вера Петровна поползла. На четвереньках она сначала неуверенно, а затем все шустрее и шустрее бегала по квартире, сшибая мебель. Приступы длились по часу-два в день, мать сбила в кровь ладони и колени, и Павлику пришлось застелить ламинат ковролином. Зрелище было ужасающим: насколько умилительно смотрелись большеголовые дети, перебирающие маленькими ручками и ножками по полу, настолько же нелепо, неорганично выглядела взрослая женщина, ползающая по ковру. Вера Петровна напоминала паука с маленькой головкой и длинными членистыми лапами. Сиделка вскрикивала, когда такой паук проносился мимо нее, жаловалась на невыносимую работу и грозилась уйти. Павлик еженедельно поднимал ей зарплату. Он очень устал за этот год. Почти не бывал в мастерской, доверил дяде Вене Чумакову потихоньку продавать свои картины. Ну как свои. Блестящие копии великих мастеров. В этом Павлу Мустакасу не было равных. Дядя Веня по-прежнему оставался его лучшим другом и наставником.

– Тебе надо отдохнуть, – говорил Веня, ненадолго заезжая в гости, – сгоняй куда-нибудь на море, перезагрузись. Ты сойдешь с ума. А я посижу с Верой.

– Не могу, – отвечал Павлик, – не имею права. Мама никогда не оставляла меня, пока я был болен. Не отдыхала ни разу за двадцать лет. И я тоже выдержу.

Но напряжение в доме росло, мамино безумие крепчало, и Павлик уходил в перезагрузку своим проверенным способом…

Ню

Просветление Архипа длилось недолго. Ровно один вечер. Следующим утром (а утро Мустакаса начиналось в полдень) он вкатил коляску Павлика в мастерскую, повесил перед ним свой натюрморт с графином водки, лимоном и умирающей рыбой на разделочной доске и забыл о сыне насовсем. В 13:00 к Архипу должна была прийти одна хорошенькая натурщица, которая согласилась позировать ему голой. Мустакас решил отныне творить в жанре «ню». Как-то раз он написал обнаженное женское тело, правда, не с натуры, а по памяти, и недавно его картина успешно продалась. Выложив заранее сколоченный постамент белой атласной материей (Вера по блату принесла ткань с «Большевички»), Архип выставлял свет и страшно волновался. Ровно ко времени в дверь мастерской постучали. Приятная полноватая женщина лет тридцати с розовыми щеками вошла и грудным голосом поздоровалась.

– Здравствуйте! – из своего угла ответил вежливый Павлик.

– Что значит «здравствуйте», – вспыхнула натурщица, – это кто, Архип?

– Это мой сын, – угодливо заблеял Мустакас, – не обращай внимания. Он инвалид, его некуда деть. Я учу его рисовать. Мы развернем коляску задом, и он ничего не увидит. Он даже не дернется со своего места, не переживай, Кира!

Архип одновременно пытался снять с женщины пальто и разматывал синий мохеровый шарф. Кира застегивала пуговицы снова и трясла головой.

– Ты хочешь, чтобы я села за растление малолетних? Ни за что!

– Я умоляю тебя, Кира, – лебезил художник, – двойная цена!

Натурщица посмотрела в угол, где сидел Павлик, и по безразличному лицу мальчика поняла, что, похоже, ей ничего не грозит.

– Он что, слабоумный? – спросила Кира.

– Типа того, – обрадовался подсказке Архип. – Раздевайся, хочешь чаю?

Пока Кира снимала с себя жилетки и свитера – мороз за окном свирепствовал, – Архип выключал электроплитку под чайником и разламывал в блюдце серую с белыми прослойками халву. Натурщица сделала несколько глотков и отодвинула чашку.

– Не, ща напьюсь, писать захочу, – засмеялась она, – а у тебя, поди, и негде.

– Можно в мой горшок, – ответил из угла Павлик.

Кира снова дернулась, как ошпаренная, а Архип подошел к сыну и, согнувшись коброй, прошипел:

– Не лезь не в свои дела, понял? Я сейчас буду работать. Долго. Часа три-четыре. Тебя здесь нет. Ты смотришь только в свой рисунок. Уяснил? – он ухватил ухо сына и с силой промял его между двумя пальцами.

Оскалившись от боли, Павлик закивал:

– Я все понял, меня здесь нет.

Архип развернул коляску спиной к подиуму, где уже устроилась Кира. Но поскольку мольберт, как и копируемая картина, остались левее, а произнести даже полслова Павлик боялся, он чуть качнул колесо коляски, чтобы подвинуться к своему рисунку. Архип о нем уже забыл, а Павлику краем глаза был виден красиво задрапированной постамент. К этому моменту он набросал углем контуры графина и лимона с серпантином обрезанной кожуры. Еще живая рыба, бьющаяся в предсмертной агонии, на картине выглядела слишком правдоподобно. За эту убедительность Павлик невзлюбил отцовский натюрморт. Он, знающий цену мукам, при виде чужой боли вибрировал всеми нервными волокнами. Рыбу было жалко. Павлик обозначил ее контуры и мысленно решил прекратить страдания – «погасил» изгиб тела, заштриховал глаза, будто прикрыл веками, «расслабил» рот, заглотивший последнюю порцию рокового воздуха. Он дал рыбе выйти из игры. Хотя его собственная игра только начиналась. Постамент сзади-слева поскрипывал от тяжелой женской фигуры. Ее, как мог видеть Павлик угловым зрением, Архип долго располагал на пьедестале, дотрагиваясь до абсолютного нагого тела дрожащими пальцами. Поначалу Кира Павлику не понравилась. Из женщин он видел голой только маму. Мама – стройная, сухонькая, теплая, с небольшими грудными мячиками, увенчанными розовыми ниппелями сосков. Мама пахла хлебом и молоком, шерстяным одеялом, выглаженными простынями – чем-то родным, безопасным, успокаивающим. Кира источала совершенно иной запах. Она была полноватой, со складками в подмышках, на животе, в районе паха. И эти складки, как губка, держали в себе влагу. Влага отдавала немного закисшей вишней, немного подвальной сыростью, немного приторным цветком примулы, которую мама выращивала в горшочке, немного ушной серой, немного той самой живой рыбой, издыхающей рядом с графином водки. Все это щекотало ноздри и мешало сосредоточиться. Кроме того, у Киры свисали дынеобразные груди и как-то неестественно торчали бордовые соски. Павлика это почему-то оскорбляло. Он очень хотел, чтобы она ушла. Три часа показались бесконечными. Его натюрморт уже обрел атмосферу, полутона и блики, а Кира все скрипела, жалуясь на жесткий пьедестал, на онемевшую руку и на пролежни, которые вот-вот возникнут, если Архип и дальше продолжит ее мучить. Наконец сеанс закончился. Кира оделась и допила из чашки остывший чай с глыбками графитовой халвы.

– Малец, а ты что ж не ел, не пил, не просился в туалет все это время? – подошла она к нему с набитым ртом.

– Спасибо, я не хотел, – ответил Павлик, хотя мочевой пузырь его готов был к извержению, а горло треснуло, как пересохшая земля.

Кира, потрепав его по мягким черным кудрям, тепло улыбнулась.

– Ты хороший мальчик, и рисунок у тебя восхитительный.

Архип, посмотрев на работу Павлика из-за спины, крякнул:

– А что с рыбой? Почему она у тебя неживая? Ты не видишь, какая она в оригинале? Ты так туп, что не замечаешь драмы на холсте? Ты обязан копировать предмет таким, какой есть, а не фантазировать своим слабым умишком.

– Хорошо, папа, – покорно ответил Павлик. – Просто мне больно за рыбу.

– Если ты хочешь быть великим художником, ты должен возвести земную боль в десятичную степень. – Отец тряс указательным пальцем у себя над головой. – Должен переключить тумблер этой боли на максимум! Чтобы у зрителя заломило челюсть, затряслись руки! А если ты не способен на это сам, тогда просто копируй гениев!

– Архип, ты слишком много требуешь от ребенка, – вступилась Кира. – Он прекрасно рисует, поверь мне, я не просто голая тетка, я позировала и бездарям, и талантам. И я что-то в этом да смыслю. Мальчик явно одарен. И ты должен быть к нему благосклоннее.

На следующий день Кира принесла калорийную булочку с изюмом и пористую шоколадку «Конек-Горбунок» в голубой обертке. Сама налила чашку чая и поставила перед Павликом на табуретку.

– Спасибо, тетя Кира, – Павлик сглотнул ком в горле. Кроме мамы, к нему еще никто не был так добр.

– А захочешь посикать, – она поднесла напомаженные губы к его уху, – не дергай отца, скажи: Кира, нужна твоя помощь!

В груди Павлика потеплело. Будто на выжженную поверхность души нанесли животворящей мази. Он тут же простил Кире ее странный, волнующий ноздри запах, ее груди-дыни с бордовыми, торчащими, как наглый кукиш, сосками, ее излишние складки, говорящие о любви к калорийным булочкам и шоколаду. Он стер ластиком свою освобожденную от мук рыбу и начал детально копировать отцовскую, умирающую. Попытался абстрагироваться от эмоций и просто переносить пропорции, изгибы, светотени. Кира приходила примерно через день в течение месяца. За это время Павлик перепробовал все возможные конфеты, которые на тот момент производил советский пищепром, и набрал небольшой жирок в районе щек и животика. Он привязался к Кире. В ее присутствии даже отец становился более щедрым. На горшок сажал как минимум дважды за сеанс и ни разу не давал затрещин. Увидев на рисунке рыбу, хватающую ртом воздух, Архип, как и в случае с Васнецовым, на секунду перестал дышать. Карп, или елец, поди его разбери, с рваниной от крючка на нижней губе, буквально бился о бумагу, переливаясь чешуей. Черно-белый рисунок, выполненный углем, превосходил в нюансах цветной масляный оригинал. Архип хмыкнул и положил перед ним новенькую фанерную палитру, набор кистей и полтора десятка начатых красок в алюминиевых тюбиках. Павлик, чувствительный, гуттаперчевый душой, снова растер кулаками нахлынувшие слезы. Но счастливое событие сменилось потерей. Кира поссорилась с Архипом и ушла. То ли он ей недоплатил, то ли не уложился в сроки, но, когда она хлопнула дверью чердака, отец повернулся к Павлику и рявкнул в сердцах: «Забудь эту суку!» Изображение Киры, впрочем, было практически завершено. В нем, по мнению Павлика, чуть не хватало живости и, как говорил отец, «драмы», но все это можно было дофантазировать и без Киры.

– Пап, давай я доведу Киру до совершенства, – осмелился предложить Павлик. – Вот эти складки ткани можно чуть оживить, ее щечки, ее улыбку сделать чуть лукавее, чуть шоколаднее, что ли. Ее пупочек утопить в животе послаще, как дырочку от изюма в булочке.

Он еще хотел сказать, что можно задорнее передать ее наглые соски цвета перезревшей бордовой розы, но постеснялся. И без того отец озверел и накинулся на него со словами: «Извращенец, еще молоко на губах не обсохло! Яйца курицу не учат!» и тому подобное. Но все же кое-как Архип довел картину до финала, покрыл лаком, обрамил в золотое барокко и довольно недурно выручил за нее, продав знакомым Вени Чумакова.

Следующей моделью была Маша. Мари, как называл ее на иностранный манер Архип. Мари являлась дочерью какого-то дипломата, имела в жизни абсолютно все, но ей было скучно. И от скуки она позировала художникам нагой. По задумке Архипа, материя, теперь красная, струилась с антикварного стула на пол, а на стуле, оседлав его, словно всадница, задом наперед сидела абсолютно голая натурщица. Срамную промежность прикрывала теперь поперечная перекладина, а вот грудь намеренно вываливалась меж продольных дуг венской спинки, на вершину которой Мари и положила свои гибкие руки в странных крупных перстнях. К Павлику Мари была холодна. Он ее не смущал, не удивлял, не вызывал жалости. Кажется, она даже не задала Архипу вопрос «кто это?». В отличие от Киры, Мари была тонкой, упругой, грациозной пантерой. От нее резко пахло неведомыми духами. В первую же встречу отец прижался носом к ямочке на ее шее, замычал и с видом эксперта произнес:

– Ммммм… Шанель?

– Герлен, – отрезала она. – «Шалимар».

Два незнакомых слова воплотились для Павлика в сгусток чего-то терпкого, грязно-цветочного с оттенком потрепанного кожаного кресла, в котором его принимал старик-ортопед, перед тем как выписать направление на новый корсет. «Шалимаром» пахла не только Мари, но и ее вещи, небрежно кинутые на табуретку, где раньше Кира оставляла лакомства для Павлика. Синие джинсы (ах, вот они какие!), льняная зеленая рубаха, отороченная красным вышитым кантом, черные бисерные бусы в несколько рядов. На всю жизнь этот стиль, впоследствии называемый «бохо», ассоциировался у Павлика со странным словом «Шалимар» и запахом винтажной кожаной обивки. Кучу Машиной одежды венчало белье из хлопкового кружева, какое никогда не носила мама. Мари часто жевала жвачку, отчего ее лицо становилось безразличным. На время сеанса Архип просил сделать взгляд соблазняющим, а губы приоткрытыми. Чтобы жвачка при этом не вывалилась, Мари засовывала ее Павлику в рот. Павлик ликовал. Оставшийся вкус апельсина и мяты будоражил вкусовые рецепторы, пожеванную резину можно было выдуть в большой шар, лопнуть и отдирать от носа сначала языком, а потом и перепачканными в краске руками. Когда сеанс заканчивался, вежливый Павлик пытался отдать жвачку обратно Мари, но та делала жест ладонью – дарю!

– Она очень щедрая, – говорил маме по вечерам Павлик, когда они прижимались друг к другу в постели.

Он передавал уже изжеванную резинку маме, и та, положив в рот, блаженно закатывала глаза и мычала: «Мммм… Вкуснотища!»

Во время Машиных приходов Павлик уже вовсю трудился над имитацией пейзажа Вени Чумакова, который отец отрыл в своих запасниках. Копировать Веню было чистым удовольствием. В отличие от статичных отцовских работ, на Вениных картинах все вибрировало, жило: травинки, васильки, небо, колокола в уходившей под облака часовне. Ухватить эту вибрацию для Павлика стало особым удовольствием. Он уже давно работал красками, поэтому все больше погружался в процесс и все меньше отвлекался на голую Мари, раздвинувшую ноги на стуле. Натура, несмотря на все плюшки и жвачки, вызывала у него чувство подташнивания и стыда, и он был рад, что отец не заставлял его писать жизнь такой, какая она есть.

Вскоре ушла и Маша, подарив ему на прощанье пачку пластинок Wrigley’s Spearmint. Павлик как-то в отсутствие отца внимательно рассмотрел его работу, обрамленную в строгую металлическую рамку. В принципе, Мари была похожа на себя. Отец сделал ее кожу цвета стали, выделив вишневым губы, ореолы сосков и нечто между ног, загороженное перекладиной стула. Павлик понял задумку: холодное тело на фоне красного спадающего бархата. Это было неплохо. Но от Маши не веяло «Шалимаром», из ее рта не шел цитрусово-мятный холодок жвачки, ее тело не хранило отпечаток узора рубашки «бохо». В ней не было жизни, стиля, шика. Павлик знал, как это исправить. Он чувствовал, куда нужно поставить блик на ее зубах, как затемнить воздух вокруг, как повысить градус пульсирующей на шее вены. Дай ему десять минут, и он бы все исправил, подняв стоимость картины в разы. Но за это отец минимум отвесил бы ему затрещину, максимум – лишний раз не спустил на горшок. А потому Павлик развернулся к полотну дяди Вени и скрупулезно начал отрабатывать травинки возле припыленной дороги.

Господь Бог и великая партия

За год отца посетили еще несколько женщин, выше, ниже, толще, худее, рыхлее, плотнее. Блондинки и брюнетки, русые и рыжие. Пахнущие сардельками и газировкой, шкварками и мармеладом. Павлик подрос, окреп, ему исполнилось семь, и Мустакасы долго думали, как наладить его обучение. Архип предлагал отдать в интернат для детей с проблемами развития, но Павлик умом с лихвой опережал сверстников, и Вера считала это кощунством. Ходить в обычную школу тоже казалось невозможным – ежедневно сто восемь ступенек вверх и вниз, не считая школьных этажей. Тогда Веня Чумаков, вернувшийся на время из бесконечных командировок, договорился с кем-то из районной администрации, и к Павлику приставили преподавателя начальной школы на дом. Для мальчика Веня готов был на все. Ворвавшись по приезде в мастерскую Мустакаса, заросший, как шурале из татарского фольклора, он облапал отца и сына могучими ручищами, исколов обоих хворостом рыже-палевой щетины. Не успев спросить, как дела, Веня кинул взгляд на стопку рисунков, что валялись в Павликовом углу, схватил их, полистал вперед и назад, остановился на угольном Васнецове, потом на рыбе, потом на тройке своих цветных пейзажей, затем снова вперился в Васнецова.

– Только не говорите мне, что это Павлик, – губы его задрожали в недрах могучей бороды.

Архип хмыкнул, Павлик покраснел, будто его поймали с поличным, но оба промолчали.

– Ты понимаешь, что он – гений? – обратился Веня наконец к отцу. – Понимаешь, что это нарисовал мальчик, не изучающий пропорций, геометрических фигур, анатомии человека! Я ведь знаю, ты ничему его не учил, просто сунул в руки уголь!

– Я учил, – соврал Архип, – я несу свой крест, как ты велел.

Веня, хоть и не поверил, обнял его еще раз и крепко прижал к груди. А потом сел перед коляской Павлика и взял в руки перепачканные масляной краской ладошки.

– Ты – талантище, ребенок, – его борода расплылась вширь, обнаруживая улыбку, – запомни на всю жизнь: ты – талантище, как бы ни складывалась судьба.

– Я просто копирую великих, – всхлипнул растроганный Павлик.

– Это не просто, дружище, – поднялся во весь рост Чумаков, – поверь мне, ой как не просто!

Балерина

Ее звали особенно – Магда. Белокожая, черноволосая, с высоким пучком на голове и струйками локонов вдоль щек. Щеки – впалые, скулы – выпирающие, высокие. Глаза – голубые. Рот – огромный, алый. Когда она говорила, был виден весь ряд моляров, вплоть до зубов мудрости. Когда смеялась – обнажала весь череп до затылка. Так, по крайней мере, казалось Павлику. Магда служила балериной в «Стасике» – театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. Из того, что она рассказывала отцу, Павлик понял: танцует она не просто в «кордяке», а уже корифей, исполняет партии в двойках-тройках, почти солистка.

– Мам, а что такое «кордяк»? – спрашивал Павлик ночью Веру. – У папы новая натурщица. Балерина.

– Не знаю, – обнимала она еще окольцованного корсетом сына, массируя ему шейку и плечики. – Может, кордебалет? Когда много-много балерин сзади сцены скачут.

– Как конница Александра Македонского? – попытался представить Павлик, одинаково не видевший наяву ни конницы, ни балета.

– Типа того, – отвечала мать, проваливаясь в сон.

Магду Павлик не смущал. Балерина сама могла смутить кого угодно. Когда она раздевалась, было чувство, что нагой из них двоих – он. Тело Магды состояло из кожи и спрятанных под ней сухожилий. Павлику хотелось подкачать танцовщицу насосом, чтобы добавить хоть какой-то плавности линий. Но Архип мнения сына не разделял. Он смотрел на Магду так, как ни на одну из своих натурщиц, куда более манких и сладких. Она позировала обнаженной в позе умирающего лебедя – в полушпагате, со склоненной к передней ноге грудью (что та грудь – самый мелкий урюк на рынке!) и костлявыми руками-крыльями, накрывающими голову. Павлик восхищался этой пластичностью. Его тело никогда не сложилось бы в столь замысловатый крендель. Часами пребывая в такой конфигурации, Магда могла спокойно разговаривать с отцом, и голос ее даже не дрожал.

– Ты знаешь, – говорила она, – а я могу организовать поход твоего сына в театр. Договорюсь с бабушками, они освободят ложу от кресел, и можно будет вкатить коляску.

– Да прекрати, это слишком хлопотно, – отвечал Архип. – Коляску еще нужно как-то втащить в эту ложу. Да и зачем ему балет? Слишком мал для таких впечатлений. Станцуй для него сама.

И правда, как-то после сессии, набросив на себя белье и сорочку, она сделала несколько па из вариаций Одетты на мозолистых, стертых полупальцах. Павлик смотрел завороженно: ее тело не имело ограничений, она резала воздух, создавая в маленькой мастерской ветер, и этот ветер колыхал рисунки на полу, синий атлас на постаменте (Архип писал ее наготу утопленной в золоченом ультрамарине), картины, бряцающие на длинных цепях. Павлик блаженно улыбался, загадывая как-нибудь в порыве транса опуститься в тело артиста балета, или воздушного гимнаста, или пловца-синхрониста. Внезапно взгляд его остановился на глазах отца, и блаженное оцепенение враз отпустило мозг. Архип был хищным, мечущим огонь, предвкушающим крупную добычу. Павлик никогда не видел его таким. Он испугался, вжав большую голову в узкие плечи, и тут же Магда издала животный вопль. Она рухнула на пол, подняв стопу к лицу и засунув большой палец в алый рот.

– Черт бы подрал ваши неотшлифованные доски! – она смачно сплюнула кровавую слюну на пол. – Заноза! Как я буду теперь танцевать?

Архип молниеносно кинулся за перекисью водорода в угловой тумбочке, зубами оторвал от рулона кусок ваты и упал перед ней, целуя влажными губами покрытую мозолями ногу. Павлик рванул коляску к отцовскому мольберту и из стаканчика инструментов достал тонкий пинцет, которым порой снимали сухую краску. Отец извлек пинцетом занозу, густо залил перекисью ранку и продолжал покрывать поцелуями сильные икры, переходящие в мышечные бедра. Тому, что случилось потом, Павлик нашел объяснение только годы спустя. Архип резко развернул его коляску, уперев сына лицом к стене. Павлик услышал за собой треск рвущейся материи, бряцание железа об пол (так обычно срывалась отцовская бляха, когда тот перед сном расстегивал ремень), странное рычание и стоны, будто ненасытный волк пожирал безвольную овечку. С каждой секундой крики нарастали, волк хрипел, овечка издавала страшные звуки, задыхаясь, словно ей перегрызли трахею. Павлик задрожал, представив сцену гибели бедного животного, до нюансов почувствовал его боль, сжался в комок и закричал что есть силы. Озверевший отец подскочил, влепил Павлику пощечину, вцепился в ручки его коляски, открыл дверь мастерской, и, пнув ногой заднюю брезентовую стенку, спустил сына по фанерному самодельному пандусу. Удар был таким, что коляска, пролетев пандус, по инерции преодолела следующий пролет из девяти ступенек и врезалась в окно, встроенное между этажами. Задние ее колеса оторвались от земли и повисли в воздухе, а передние уперлись в раму, образовав в ней глубокие паукообразные трещины. Лоб Павлика и толстое грязное стекло встретились, обоюдно разбив друг друга. По немытой годами поверхности потекла ярко-красная струйка. «Киноварь, – подумал Павлик. – Нет, все же кармин». По обе стороны от кровавой струйки был виден мир. Мир, в котором царил июль, благоухающий, врывающийся всеми парами в кургузую открытую форточку. Этажа до третьего доставал огромный куст чубушника, облепленного цветами, как обвалянное в мучном кляре рыбное филе. Листья, словно вырезанные из вощеной бумаги, любовно окутывали пучок желтых тычинок. «Лимонный кадмий на фоне титановых белил», – прошептал Павлик. На тычинках активно работала лапками толстая полосатая пчела, наматывая на бедра перемешанный с пыльцой оранжевый нектар. То ли красота московского лета, то ли сотрясение мозга стали отправной точкой, но Павлик совершенно забыл увиденное в мастерской. Магда с отцом существовали на какой-то побочной, запасной, придаточной частоте. Тогда, как во всеобъемлющем эфире, господствовала благодать. И от этой благодати душа набухала и распирала стенки грудины, блеклую закисшую кожу и грязный провонявший корсет. Наконец кто-то вспорол эту оболочку, и, словно сгущенка из проколотой ножом банки, душа фонтаном хлынула наружу. Улетать за пределы Земли не было ни малейшего желания. Слишком прекрасен был экватор лета, слишком маняще, с божественным индольным оттенком, дурманил жасмин. Слишком сладко подпевали пушистые соцветия липы. Пчелой! Хотелось быть только пчелой! И Павлик спустился в маленькое шерстистое тело, и передними щетинками, перепачканными в желтом месиве, начал набивать тонкой пудрой пыльцевые корзинки на задних ножках. Тяжелые ножки тянули книзу, лететь было все сложнее и сложнее, но пчелиный Павлик работал не покладая лап. Огромные, несуразные дети играли прямо под ним. В потных майках, в расхлябанных стоптанных сандалиях они мучились от жары и искали тени в ветвях чубушника. Павлик, переполненный пыльцой, сел на веснушчатый нос главного задиры, что дразнил его Черепаном, и пощекотал лапками пористую кожу. Задира завизжал, замахал руками, дети захохотали, Павлик поскользнулся на сальном носу и с большим углом крена, как падающий истребитель вырвался из смертельных ладоней пацана, взяв курс к улью под крышей дома…

В этот момент все оборвалось. Павлик очнулся в корсете собственного тела с непривычной болью в голове и желанием опустошить желудок. Соседка по квартире застала мальчика, впечатанного в окно между этажами, и пронзительно завопила. Она уравновесила опрокинутую коляску, попыталась взять Павлика на руки, но не смогла. Уловив звуки пролетом выше, она взбежала к мастерской Мустакаса и начала колотить кулаками в дверь. Открыл хозяин, странный, будто пьяный, раздетый по пояс. За ним спешно натягивала на себя юбку худая элегантная дама.

– Ваш сын, – завопила соседка. – Он, похоже, не справился с управлением и разбился об окно!

Архип отстранил женщину и прыжками спустился на площадку. Павлик лежал в коляске, запрокинув окровавленную голову. Изо рта у него шла пена.

– Звоните в «Скорую», срочно! – скомандовал отец соседке, которая тут же, стуча ногами, как рассыпанный горох, покатилась по ступенькам вниз.

Павлик смутно помнил происходящее. Его везли в какой-то машине. Какие-то люди в белых халатах что-то вводили шприцом ему в вену и непосредственно в лоб. Лоб при этом сделался каменным. Сосредоточенный доктор втыкал круглую иглу в этот бесчувственный камень и тащил за собой прозрачную леску, завязывая ее всякий раз смешными узелками. Позже, уже дома, растрепанная мама кричала на отца и била его туго скрученным полотенцем. Затем она мочила это же полотенце фурацилином и прикладывала к омертвевшему лбу. Архип извергал молнии из глаз, и Павлику эти молнии не нравились. В памяти тут же всплыли жуткие звуки, которые они издавали с Магдой, и что-то подсказывало, эта игра в жизни отца будет теперь главной.

Так и случилось. Через две недели оглушительного молчания Архип заявил Вере и Павлику, что уходит из семьи. Навсегда. Что больше не в состоянии терпеть этот ужас в виде больного ребенка и потерявшей человеческий облик жены.

– Ты посмотри на себя! – орал отец Вере. – В кого ты превратилась! Половая тряпка, изжеванная, бесцветная, безвкусная жвачка. Одно пальто на всю зиму, одно платье на все лето! Один пучок на непромытых волосах! Глаза цвета пыли! И этот выродок, от которого вечно воняет!

– Просто его тело преет под корсетом, он не виноват, он очень чистоплотный! – Вера защищала Павлика, даже не пытаясь оправдаться сама.

– Я ухожу, – заключил Архип. – Квартира остается тебе, треть выручки буду отдавать вам. Мастерская моя. Замок я поменяю. И чтобы этого… – он запнулся, – гения… там больше никогда не было.

Казнь

Изгнание из мастерской стало для Павлика настоящей трагедией. Он не мыслил себя вне холстов, палитр, рам, мастихинов, вне удушливого запаха краски и хвойно-скипидарного терпентина^[7]. Он не умел находиться дома. Хотя мама показала, как включать газовую плиту и разогреть обед, приспособила несколько сменных уток-мочеприемников, дала много книжек и даже детскую раскраску с карандашами. Павлик рыдал дни напролет. Он не притрагивался к еде, забывал ходить в туалет, раскраску порвал на мелкие кусочки. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что все испортил. Что закричал не вовремя, как оглашенный. Зачем закричал? Что такого произошло? Ну взрослые играли в какие-то игры. Люди вообще играют в игры. Дети во дворе играют в игры. Весьма жестокие, как успел он ощутить на себе, пока ждал с мамой такси. Его кусали, щипали, могли даже пнуть. Он просто вне людей, он не знает их правил, их принципов. И мама ему досталась какая-то не людская, нежная, трепетная. Поэтому отец ее оставил.

Павлику страшно не хватало отца. Его мужского слова, его интонаций, твердой, щетинистой атмосферы, которую можно было попробовать пальцами на ощупь. Ему не хватало затрещин, после которых мозг прояснялся, а руки сами рисовали, выйдя из-под контроля головы. Он хотел заслуженной казни. Он подкатывал коляску к овальному зеркалу возле раковины и бил себя по лицу. Но было не так больно, как после отца. Тогда он бил себя еще сильнее, еще, еще… Однажды после таких истязаний Вера, вернувшись с работы, нашла его без сознания в ванной комнате с распоротым швом на лбу…

Девушка с кленовой веткой

Тем временем Веня Чумаков приносил в свою мастерскую все больше художественных альбомов. Он доставал их, как всегда, по блату, сдав макулатуру (Веня выписывал «Правду» и «Известия») или подмазав директора книжного магазина. Павлик, затаив дыхание, рассматривал репродукции Рембрандта, Рафаэля, Шишкина, Коровина. Издания, порой иностранные, божественно пахли типографской краской и были невероятно гладкие на ощупь. Водя пальцами по глянцевым страницам, Павлик представлял шероховатость мазков, застывших то волнами от широкого флейца, то штилем от тонкой кисти. Любимым среди альбомов стало шикарное издание с картинами Васнецова. Поскольку контакт с художником был уже «налажен», Павлик особенно чувствовал изгиб каждой линии, бросок каждого штриха на его былинных полотнах. Помимо «Царевича на сером волке», «Богатырей» и «Витязя на распутье», Павлик бесконечно влюбился в один малоизвестный портрет. «Девушка с кленовой веткой. 1896 год. Абрамцево» – значилось внизу репродукции. Стеснительная, далеко не эффектная, не вот чтобы красивая, на него смотрела ВЕРА. В прямом и переносном смысле. Прообразом девушки была двадцатилетняя Вера Мамонтова, старшая дочь мецената Саввы Мамонтова. Та самая, что стала известна всему миру, позируя Валентину Серову на картине «Девочка с персиками». Но Вера с персиками – еще юная, непоседливая – больше напоминала Павлику детей из двора. А вот Вера с кленовой веткой, подросшая, набившая, возможно, шишек, была схожа с Люсей, мудрой, сдержанной, в белом ситцевом платье, с длинными голыми руками. Люся, кстати, быстро пропала с Поварской. Оказывается, она откуда-то из донских степей, недолго гостила у столичной бабушки. Павлику не хватало Люси, и он направил всю свою благодарность на абрамцевскую девушку с портрета. Он попросил Веню Чумакова рассказать о Вере Мамонтовой все, что тому известно. Но Веня, кроме общих фраз, ничего не знал, поэтому притащил в мастерскую стопку искусствоведческих журналов со статьями на заданную тему. Мелкий шрифт и скучный язык были непонятны Павлику. Он умолял маму читать ему на ночь и тут же давать разъяснения. Мама, почерпнувшая сама для себя нечто новое (монотонные будни на фабрике и бесконечная кухонная стряпня на двоих мужчин отрезала от нее остальной мир), вовлеклась в чтение, погрузилась в атмосферу Абрамцевской усадьбы и даже предложила игру в членов семьи Мамонтовых. Павлик выбрал роль Верушки – так ласково называли его любимицу с портрета и четвертого ребенка Саввы (Сергей, Андрей, Всеволод, Вера, Александра – детей величали по буквам отцовского имени), мама была то самим главой семейства, то его женой Елизаветой Григорьевной, деятельной особой, всецело посвятившей себя воспитанию чад. Каждый вечер, лежа в кровати (Павлик уже снимал на ночь корсет), Мустакасы-Мамонтовы принимали в усадьбе гостей – театралов, художников. Все трудились: Врубель в гончарной мастерской по проекту Саввы ваял майоликовые камины, Поленов и Васнецов создавали чертежи церкви Спаса Нерукотворного. Вера сама писала сценарии и ставила домашние спектакли, вместе с матерью шила одежду для девочек из бедных семей, училась ткать пояски и резать по дереву в Хотьковом монастыре, вместе с братьями ловила неводом рыбу. Павлик забыл о Москве, о дворе, об обидной кличке, о своем увечье. Он мысленно или в состоянии транса собирал с Верой «домашний музей» из крестьянских предметов быта – деревянные ложки, глиняные кувшины, пяльцы. Ездил с ее сестрами и братьями в Ростов и Ярославль, рассматривал Кремль и церковь Иоанна Богослова, копировал во всех подробностях рамку из алтаря, которую просил срисовать Василий Поленов для своих эскизов.

– А что они делали еще? – каждый вечер пытал маму Павлик. – Ну прочитай, прочитай.

– Путешествовали по Италии, лечились.

– Лечились? – изумлялся Павлик. – От чего?

– Ну второй сын Мамонтовых, Андрюша, страдал тяжелым заболеванием почек. И его возили в Италию «на починку», как говорил Савва Иванович.

– Правда? – восхищался Павлик. – Значит, болею не только я?

– Ну что ты, столько мучеников на Земле! – грустно усмехалась мама. – Андрей тоже был художником, мечтал стать архитектором, но умер в 22 года от отека легких.

– Двадцать два минус восемь будет четырнадцать, – бормотал Павлик, загибая пальцы. – Значит, мне еще осталось жить четырнадцать лет, – заключал он.

– Не говори ерунды! – вскипала мама. – У вас совсем разные судьбы!

– А во сколько умерла Вера? – спрашивал Павлик.

– Ей было всего тридцать два года. От пневмонии.

– Ого! Тридцать два! Такая старая! Старше тебя, мам! – Павлик выдыхал и успокаивался. – Мне еще долго жить. Я умру, как Верушка, в тридцать два.

Вера трепала его волосы своими худыми пальчиками и грустно вздыхала. От осеннего ветра, залетевшего с Поварской, качалась занавеска из серого тюля. Из кухни тянуло супом с куриными фрикадельками, который она наварила в десятилитровой кастрюле Павлику с Веней – на всю неделю.

– Давай лучше с Верушкой откроем приют для маленьких детей, – она попыталась отвлечь сына.

– Давай! А как? Где? – загорался Павлик.

– Например, в деревне Мутовки, что по соседству от усадьбы Абрамцево. Между прочим, занимаясь благотворительностью, Вера и познакомилась со своим будущим мужем – Александром Самариным. Они сразу полюбили друг друга. Но отец Александра – московский дворянин – не одобрил брак с дочерью «эпатажного» купца, водившего дружбу со всякими актерами и художниками. Влюбленным пришлось ждать несколько лет, пока отец не умер, чтобы пожениться.

– Так ему и надо, – сжал кулаки Павлик. – Он, видимо, вырос в нашем дворе, бессердечный.

– А вот, кстати, венчались Верушка и Александр тут недалеко, в церкви Бориса и Глеба на Поварской – семейной церкви Самариных.

– Мама, нам срочно нужно туда пойти! Срочно нужно съездить в Абрамцево! Умоляю!

– Ну что ты, лапушка! Церковь снесли в тридцать шестом году. Сейчас на ее месте музыкальный институт имени Гнесиных!

– А усадьбу Абрамцево тоже снесли? – ужаснулся Павлик.

– Нет, стоит нетронутая.

– И Верушка с кленовой веткой там висит?

– Наверное, любимка, не знаю. Спроси дядю Веню. Он на все даст ответ…

Дядя Веня пообещал, что свозит Павлика в Абрамцево. Но с условием – парень должен уже вставать с коляски. Павлик прикинул по своим «спортивным» достижениям, что это случится лет через пять-десять, выдохнул и втихаря, одновременно с Вениными шарами, пирамидами и параллелепипедами, играми света и тени, начал копировать портрет Веры Мамонтовой.

Забегая вперед, проговоримся: за годы «колясочного заточения» Павлик сделал десятки копий этой картины. Углем, акварелью, маслом, карандашом. Мастихином, кистью, пальцем, шариковой ручкой. Он так любил васнецовскую Веру, что воплотил ее на вырванном тетрадном листе в клетку, на стене Вениной мастерской, на своем портфеле (к старшим классам он все-таки учился в интернате), на фанере выжигательным аппаратом, и – ближе к двадцатилетию – на раскачанном бицепсе правой руки – цветной татуировкой, эскиз которой выполнил, конечно, сам. О Вере он знал все. Как дружище его, Виктор Михалыч Васнецов, поставил девушку возле зеленой изгороди и, недолго мучая, за несколько дней создал портрет. Причем правдой в нем было только ее лицо и гладкие длинные руки. Все остальное – «зеленку» на заднем фоне в виде лаврового листа (отродясь не рос лавр в Абрамцево) и ветвь, названную кленовой, а по факту виноградную, вьющуюся, художник выдумал сам. Дабы подчеркнуть ее невинность. Ее отстраненность. Ее чистоту. Ее античность – словно мраморная статуя в саду. Платье с пояском выше талии. Василек рядом с ромашкой в пучке волос, нужные не столько для красоты, сколько для отделения фона от прически. Так, сорвал цветочки под ботинком и воткнул в волосы.

– Дядь Вень, как думаешь, чем он выделил синий цветок?

– Васнецов-то? Да кобальтом или ультрамарином, – мельком смотрел Чумаков на репродукцию, отвлекаясь от своего пейзажа. – Он, кстати, французские краски любил, знаешь? «Лефран и Буржуа»^[8].

– А сейчас их можно достать? – спросил Павлик.

– Ну сейчас сложновато. Железный занавес, знаешь, французы от нас далеко. Но наступит такое время, верь моим словам, когда в любую страну человек сможет поехать, как только захочет. Вот тогда сгоняем к буржуям и закупимся у них. Хорошие краски! Матисс, Пикассо, Сезанн, Гоген ими рисовали. Поди, не дураки. У меня, кстати, с отцом твоим был один набор напополам. Да только пару пигментов осталось – охра и умбра, кажется. Посмотри, на дне коробки где-то валяются. Маленькие такие тюбики.

Павлик подкатил коляску к большой коробке из-под кинескопного телевизора и нырнул туда обеими руками. В картонном нутре чего только не было, «шара-бара», как любил говорить Веня. Перепачкавшись рассыпанной гуашью, обрезавшись старым мастихином, обчихавшись от какой-то серо-серебристой пыли, Павлик выудил-таки вожделенные алюминиевые тюбики с железными крышками-восьмигранниками на резьбе. Краска из них была выдавлена почти полностью, из-за чего хвосты тюбиков напоминали перекрученную ленту.

– Эти, дядь Вень?

– Да вроде.

– Вень, а что за холсты ты припер вчера? – Павлик наткнулся на пыльный, покрытый паутиной полотняный рулон.

– Да отец моего приятеля умер. Старик из Союза художников. Мастерскую его разбирали на Воздвиженке. А он, знаешь, потомственный живописец, еще прапрадеду эта мастерская принадлежала. – Веня отошел на два шага от своего этюда и, прищурив глаз, оценил работу. – Так вот, род прервался. Сын его спился, а дочь распродает остатки. Я и взял холсты. Конец девятнадцатого века, прикинь, а может, даже середина. Царские, добротно загрунтованные холсты. За копейки отдала. Ниче в этом не шарит.

– Дядь Вень, – задохнулся от чувств Павлик, – так, может, и Васнецов свою Веру на таком холсте писал?

– А че ж нет. На таком и писал. Они с Репиным бошки себе не ломали. Покупали заводские грунтованные и работали.

– Можно я отрежу один? – взмолился Павлик. – Веру на него скопирую…

– Да надоел ты с этой Верой, – засмеялся Чумаков. – На лбу себе ее нарисуй, чтобы шрам прикрыть. Бери, конечно! Гениям все позволено…

На следующий день, пока Веня бегал по делам, Павлик хозяйничал у него в мастерской. Отделил кусок холста сантиметров сорок с гаком в ширину и около шестидесяти в длину, очистил широкой мягкой кистью пыль, смахнул паутину. Залез в дальний угол, где штабелями к стене были привалены картины – свои, чужие, непонятно чьи. Достал один безымянный пейзаж (Веня говорил, ему лет как сто пятьдесят точно есть) и, аккуратно щипчиками вынимая ржавые гвозди, освободил его от подрамника. Затем на подоконнике, который Чумаков использовал для столярных работ, молоточком вернул гвоздям исходную форму, отбив себе пару пальцев. И наконец натянул новый антикварный холст на тот же каркас, прибивая его теми же гвоздями в те же дырки. Провозился целый день. К закату Веня нашел Павлика за своим мольбертом лессировочно наносящим на холст слой полужидкой французской умбры из раздавленного тюбика «Лефран и Буржуа».

– И для чего же это мы делаем имприматуру на старинном полотне и ворованном подрамнике? – поддел его Веня, трепля по кудрявой голове.

– Для будущей Веры, – ответил Павлик, гордо выпятив нижнюю губу. – Дядь Вень, прости, я расчекрыжил твой старинный пейзаж. Но я натяну его на новый подрамник. А этот мне оказался нужнее…

– А не пытаемся ли мы сделать копию, чтобы за баснословные бабки продать его на «Кристис» или «Сотбис»? – засмеялся Чумаков.

Павлик не понял ни одного слова. Он не знал, что такое «Кристис» или «Сотбис». Он не был знаком с некими «баснословными бабками». Он свою-то родную бабку из-под Ленинграда видел всего один раз в жизни, когда она с солеными огурцами приезжала на Новый год. Однако именно эту Венину фразу ему пришлось вспомнить сорок лет спустя. И убедиться, что предсказания Чумакова сбываются.

Океаны и материки

Боже, как Архип в нее влюбился! С первой минуты, с первого контакта, который они установили, направив зрачки друг на друга. Никогда никого в своей жизни, ни одну женщину, ни одного ребенка Архип Георгиевич Мустакас так не любил.

Он, дожив до шестидесяти лет, полагал, что любить не умеет в принципе. И придумал теорию особой расы, у которой напрочь отсутствуют чувства к себе подобным. Прадед Архипа, по семейной легенде, был потомственным греком, семья его жила на Крите, в Ираклионе. Да вот случись, на пороге двадцатого века потерял прадед разум от русской княжны, случаем в их краях оказавшейся. Женился, уехал в Россию, расположился в усадьбе под Астраханью, носил широкие штаны и сапоги с высокими голенищами, ловил с крестьянами рыбу, ухлестывал за дворовыми девками, многих, как гласит предание, обрюхатил. Княжну разлюбил. Она, правда, успела родить ему сына Азариаса, который подался в юристы, но души был тонкой и здорово рисовал на досуге. Заросшие камышом берега, кувшинки на подернутой ряской воде, утки с лоснящимся сине-зеленым горлом, рыба, хватающая ртом воздух в ведре пожилого удильщика. Картины деда Азариаса на стене Архип помнил с детства – с хрущевской двушки, в которой жил с мамой и младшим братом от отчима. Судьбу прадедовой усадьбы история закрасила широким мазком. Хозяев в революцию изгнали, в комнатах и гостиных расположился большевистский штаб. Дед примкнул к новой власти, женился на простой бабе из профсоюза ткачих. Вскоре ее бросил, но успел родить сына Георгия – тот тоже баловался красками, писал Волгу, рыбаков, лодки, сети с играющей в предсмертной агонии рыбой. Хотя и работал сталеваром. Жену Георгий по семейной традиции оставил вскоре после рождения сына Архипа. Мальчик, появившийся на свет среди картин на рыболовецкую тему, просто вынужден был унаследовать оба дара: бросать женщин и живописать картины. Но если отцы-деды рисовали для души, в свободное время, Архип решил, что своим талантом ни много ни мало покорит мир. «Я буду повешен в Лувре!» – говорил он направо и налево. Среди работ, которые он представил, поступая в Ленинградскую художественную академию, помимо прочего, был натюрморт с графином водки, обрезанным лимоном и бьющимся на разделочной доске астраханским карпом. Карп хватал воздух и извивался, как живой. Приемная комиссия сочла, что это весьма недурно, свежо, самобытно, и Архипа приняли. Среди студентов Архип распространил слух о своей редкой греческой родословной, где по мужской линии всякий был ловеласом и художником. Ему поверили в силу красивой черной гривы, глаз цвета зеленых водорослей и ямочек на щеке в виде насечек острым ножом.

И вот надо же, у его любоньки, у его прехорошенькой внучки Поленьки были такие же ямочки-насечки! Он зацеловывал их, так же как и сладкий животик с веселым шариком-пупочком. Фыркал, делал козу, тряс своей поседевшей гривой и просто заходился счастьем, когда Поленька хохотала над его уловками. Не было на свете красивей девочки. Где-то к полугоду в придачу к хитренькому взгляду на ее густо-голубых радужках появились неровные пятнышки пронзительного цвета морских водорослей. Архип ликовал. Ни у кого не было таких глаз! Это просто океаны, разделенные материками. Он плавал в них, он погружался в их глубину с аквалангом, он тонул в них «Титаником», гибнул, умирал и снова рождался – обновленным, вдохновенным, наполненным.

Это было наваждением. Да, Архип дважды был женат. Да, у него были дети. В первой семье – мальчик-инвалид, во второй – дочка. Про инвалида Архип не любил вспоминать. О дочке Ирочке думал спокойно, без придыхания. Выросла и выросла. Мать ее всю жизнь танцевала в кордебалете. Архип всю жизнь мотался по командировкам – разрисовывал здания по требованию партии, а потом – сменилось время – подался в иконопись, в реставрацию, вслед за другом Веней Чумаковым. А затем, получив еще одно высшее, стал искусствоведом, экспертом в области живописи. За большие гонорары определял нуворишам – оригинал они приобретают или копию. Снискал определенную славу. Иногда привлекался к экспертизе полотен в крупных музеях – Третьяковке, Пушкинском, Русском, Эрмитаже… Деньги полились рекой. Да только жизнь уже прошла, обе семьи распались. Слава богу, дочка Ирочка подпустила к внученьке – золотцу, булочке, любимушке!

Ирина к отцу тоже была равнодушна. Сколько она помнила свое детство – всегда сидела дома одна. Мама Магда вечно танцевала в театре, папа Архип вечно пропадал. Где? Непонятно. Когда ей исполнилось пять, родители вообще развелись, и у Иры появился отчим, человек более добрый и разговорчивый, но тоже очень занятой. Поэтому Ирочку отдали в круглосуточный садик. Забирали по выходным и тут же оставляли соседям или друзьям. Потом пошла в школу. Разумеется, с продленкой до конца дня. Всю жизнь ее воспитывали чужие люди. За деньги, что платили родители, приходили какие-то женщины, разогревали дома ужин, стирали, мыли посуду. Ни к одной из них Ирочка не прикипела. Училась нормально, на четверки. Преподаватели не ругались, но особо не хвалили. Увлечений не было. Магда часто таскала ее на спектакли, и Ира, пялясь в бинокль, пыталась найти свою мать в кордебалете. В отличие от прогнозов, озвученных еще Павлику, Магда не вышла из корифеев в солисты, а наоборот, из номеров в двойках-тройках снова скатилась в «кордяк». Шестой в пятом ряду Ира находила маму и очень за нее переживала. Ради такой незаметной капельки в массовке, Магда годами сидела на жесткой диете, убивала себя на репетициях, приходила домой со стертыми в кровь ногами, измотанная и раздраженная. Повторять ее судьбу Ирочка категорически не хотела. И, хотя прозанималась пять лет в балетной студии, поставив себе осанку, как только вошла в подростковый возраст, немедленно все бросила.

К художеству тоже склонности не имела. Пару раз, классе в первом-втором, отец возил ее в свою мастерскую на Поварской. Полчаса на автобусе или метро от Измайлово, где они жили уже с отчимом. Ирочка долго смотрела, как отец пушит хвост, как сыпет названиями пигментов и техник, как мажет что-то на холсте у мольберта. Девочка провела там часа два и просто взвыла: «Пап! Поедем домой!» Архип пытался дать ей в руки уголь, кисть, мастихин – твори чем хочешь! – но Ире было тоскливо. От скуки она рылась в каких-то пыльных рисунках и выудила альбомный лист с натюрмортом, написанным углем. Графин, лимон, рыба. Почему-то перед этой работой она замерла и долго водила пальцем по фигурам на бумаге. Палец стал черным, она прижала его к губам и облизнула.

– Пап, а кто это рисовал?

Архипа будто прожгло молнией. Щека его дернулась, челюсть свело неприятной судорогой.

– Бог мой! – усмехнулся он. – Из всего, что здесь висит, из десятка моих работ и прекраснейших репродукций ты выбрала этот черно-белый натюрморт?

Ирочка смотрела на него голубыми глазами. Такие же были у Магды. Она вообще была похожа на мать. Сухощава, с высокими скулами, большим ртом. Однако в Магде таилось что-то магическое, Ирочка же напоминала лягушонка. Она ничего не взяла от отца. Ни черточки. В этом Архип видел Магдины горделивость и презрение. Как бы Архип Мустакас ни угождал своей балерине, та только задирала подбородок. Семейная легенда мужчин-бабников внезапно дала трещину, а в расщелине Архипова черепа выросли рога. Он, вспомнив Магдины похождения, поморщился.

– Так кто же это, папа? – прервала его мысли дочь.

– Это нарисовал один мальчик, – встряхнулся Архип. – Ему было столько же лет, сколько тебе сейчас. Но ты тогда еще не родилась.

– Я хочу дружить с этим мальчиком, – ни с того ни с сего заявила Ирочка. – Познакомь меня с ним!

Архип снова дернулся, будто уронил руку на оголенный провод. «Надо же, какая родственная чуйка, – подумал он. – Словно легавая, вынюхала брата».

– Что ты молчишь? – не унималась дочь.

– Его уже нет в живых, – неожиданно для себя ляпнул Архип.

По факту Павлика вот уже семь лет он не видел. Первые годы, как и обещал, давал Вере каждый месяц деньги. Но потом Магда забеременела и взбесилась.

– Мы и так еле сводим концы с концами. Я временно не танцую. Ты вообще приносишь копейки. Сколько еще мы будем содержать этого пацана? Позвони своей Верке немедленно и сообщи, что прекращаешь финансирование! В конце концов, это она родила инвалида. Ты здесь ни при чем! Или я позвоню сама!

Вопрос решился. Архип вычеркнул Павлика из своей жизни и, если бы не Ирочка, нашедшая гениальную копию незнакомого брата, наверное, не вспоминал бы о нем совсем.

Дежавю

Поля любила гаджеты. Всякой полезной книжке она предпочитала дедов телефон, в котором очень быстро начала ориентироваться, залезая в первые российские соцсети и рассматривая видео и картинки. Лучшие она показывала Архипу, и он смеялся вместе с ней, удивляясь детской смышлености. Однажды вечером, кемаря у него на коленях и дожидаясь родителей, она листала пальчиком ленту и остановилась на подборке ностальгических фото из СССР, сопровождаемых лирической музыкой.

– Смотрррри, дед! – буква «р» четко вклинилась в ее речь, и она с удовольствием смаковала новое ощущение вибрирующего под нёбом языка.

Архип, расслабленный, позволивший к исходу дня бутылочку пива, уставился в экран и мгновенно протрезвел. На фото было объявление из газеты «Вечерний Ленинград»: «Познакомлюсь с образованным молодым человеком без вредных привычек, желательно блондином». Картинку микшером сменила следующая зарисовка, а Архип Мустакас остался сидеть парализованным, со стеклянным взглядом, направленным в никуда. Именно такие слова были в газете, через которую он на спор с однокурсниками встретился с Верой. «Надо же, какое совпадение, – пробурчал под нос Архип. – Сделали снимок именно этой газеты. А может, таких объявлений было тысячи?»

– Наберрррежная рррреки Фонтанки, девяносто два, – невинным голосом произнесла четырехлетняя Поленька.

– Чтооо? – На Архипа будто накинули петлю и выбили из-под ног скамейку. – Что ты сказала?

– Ррреки Фонтанки, – повторила Поля, потусторонне улыбаясь.

– Где такая река, роднуля? – прошептал Архип.

– В Ленингрррраде, – выговорила она название, которого уже не существовало в железнодорожных и авиа-справочниках.

Деда прошиб липкий холодный пот, и он снял девочку с колен. Поля побежала на кухню, схватила «сникерс» и зашуршала фантиком.

– Я – Вера!.. Вера… Вера… – эхом из памяти закричал питерский дом-колодец.

Пальто цвета приглушенной берлинской лазури и кобальта, шарфик – киноварь с белилами, такие же розовые туфли и сумочка. Ах да, сумочку она потом потеряла. А ведь Вера ему очень понравилась сначала. Нежные щечки, сладкие губки, которые все время молчали, а потом просто отдались его страстному юношескому поцелую. Боже, какие упоительные ночи были в летних ленинградских парках и подвальной мастерской Вени Чумакова! У Архипа по продольной морщине на щеке потекла крупная слеза. Как давно он не плакал. А плакал ли он вообще когда-нибудь? Вера… А может, это и была любовь? Не хвастовство, не выигранный среди мальчишек спор на хлесткую статью, не победный счет девчонок, с которыми переспал… Параллельно ведь еще целовал Свету, Юлю, Жанну… На свадьбе закрутил сиюминутный роман с Женечкой Петровой, что была влюблена в Веню… Какая глупость… Стерты даже лица. А лик Веры стоит перед глазами, как живой. Милая, непосредственная, доверчивая…

На следующий день Архип проснулся, приехал на такси к Поленьке – они жили на Ленинградском проспекте, – поболтал с ней, поиграл, погулял в парке – ничего подобного не повторялось. Архип Мустакас решил, что сходит с ума. Начальная стадия шизофрении или чего там еще? Может, попросить Дениса подобрать ему врача? А может, ничего страшного. Просто в жизнь ворвалось воспоминание? И Поленька ничего не говорила? И это трюк сознания? Игры разума?

Прошел почти месяц, наступила весна, и Архип перестал было думать о произошедшем. Они по-прежнему гуляли с Поленькой, он водил ее в развивающие кружки – на английский, на танцы, убегал пораньше с работы, благо в Центре экспертизы имел свободный график. Правда, последние годы все меньше брал заказов как реставратор – не хотел упускать ни секунды из жизни растущей внучки. Как-то, возвращаясь ни с очередного занятия в балетной студии (мама Ира хоть сама и бросила танцы, но дочке решила предоставить шанс), они проходили сквозь арку в маленький дворик, каких много на Бульварном кольце. Со свода арки капала вода, западное солнце почти горизонтально земле пустило свои лучи внутрь двора, и Поленька, поднявшись на цыпочках, стала ловить языком капельки дождевой влаги. У Архипа подкосились ноги.

– Что ты делаешь, лапонька? – тихо спросил он.

– У тебя красивый голос, Архипелаг, – крикнула Поля, вызвав арочное эхо. – А у меня глаза цвета графита с темным ободком, очерченным сильным нажатием карандаша…

– Нет, не смей! – подавился своим красивым голосом Архип. – Ты не Вера! У тебя океанские глаза с контурами зеленых материков! Ты Поленька! Моя внучка!

– Я ношу от тебя ребенка! – прошептала Поленька. – Не сомневайся, именно от тебя. Других мужчин у меня никогда в жизни не было.

Архип подскочил к Поле и дал ей легкую пощечину. Внучка вскинулась, схватилась обеими руками за лицо и заревела.

– Деда! Ты с ума сошел? Ты никогда меня не бил!!! – рыдая, прокричала она.

– Как тебя зовут? – тряс ее, как осеннюю яблоню, Архип. – Как твое имя? Говори!

– Поля-а-а-а, – рот подковой изобразил редкое горе, ручьи из глаз тут же впитались в мягкий шарфик.

– А я кто? – не унимался Мустакас.

– Деда-а-а-а, – ревела Поленька, – деда-а-а-а, да что с тобой???

Дед кинулся ее обнимать, покрывая поцелуями мокрые глазки, щечки, шарфик, рукава курточки.

– Родная моя, милая моя, любимая моя, – причитал он, – твой дед свихнулся. Твой дедушка постарел. Ему надо лечиться, иначе он умрет, – плакал Архип.

– Не умирай, деда-а-а! Я так тебя люблю-у-у-у! Я больше всех тебя люблю-у-у-у!

И когда Архип успокоился, вытирая слезы себе и внучке, и когда он взял ее за теплую руку и вывел наконец из чертова двора с аркой, и когда они пошли вдоль бульваров, наслаждаясь тающим в небе апрелем и запахом набухших почек, за шуршанием мелкого гравия под ногами, за гудками стоящих в пробке машин, за гулом весеннего ветра Мустакас услышал тихую фразу, выплывшую из уст Поленьки:

– Я больше всех люблю тебя, Архипелаг.

Оттенки и полутона

Архип все же обратился к зятю и попросил найти ему грамотного психиатра. Он побоялся рассказывать Денису с Ириной о выходках малолетней Поленьки, в страхе быть отлученным от любимой внучки.

– Только, Денис, умоляю тебя, – тихо сказал Архип за кружкой пива с крабами в дорогом кафе, – никаких имен-фамилий ему не называй. Пусть будет абсолютно инкогнито, все же у меня безупречная репутация. Просто некий Иван Пупкин хочет проконсультироваться, а может, и подлечиться.

– Да, конечно, пап! – Денис, не имея своего отца, называл тестя максимально родственно. – Не волнуйся. Я полагаю, у тебя и проблемы-то нет. Хоть намекни, что стряслось?

– Ну, считай, слышу голоса, которые рождают воспоминания, – сделал пенный глоток Архип.

– Ну ок. Я тоже порой их слышу. В голове, – Денис разгрыз красную крабовую клешню и вытянул губами сок. – Тоже рождают воспоминания. Это нормально. Но врача подгоню. Нет проблем.

Через неделю Архип уже встречался с прославленным Антоном Андреевичем Барбакиным. Представился ему Иваном Ивановичем Пупкиным, сталеваром. Психиатр сразу понял, что врет, прячется. Но платили ему не за личные данные пациентов. Поэтому первым вопросом стало «что вас беспокоит?».

– Только не прячьте меня сразу в психушку, – попросил Пупкин-Мустакас. – Моя любимая внучка говорит фразами моей бывшей жены.

– Это нормально, – улыбнулся врач. – Дети копируют выражения взрослых, даже если слышали их один раз.

– Да поймите, они никогда в жизни не пересекались, не виделись! Они не знают друг друга! – взъерошил волосы руками Архип. – Жена от первого брака, а внучку родила дочь от второго. У них нет даже общей крови, если вы хотите мне втереть, что это передается через гены, по наследству.

– Ну втирать, что фразы передаются по наследству, я не буду. Ужимки, мимика, жесты – да, передаются, – поправил очки Антон Андреевич. – А какие у вас ощущения возникают, когда вы слышите эти предложения?

– Мистический ужас и глубокое чувство вины, – выдавил из себя псевдо-Пупкин.

– Чувство вины, – утвердительно покачал головой врач. – Именно оно создает в вашей голове иллюзии. По идее, вам даже психиатр не нужен, достаточно поработать с психологом.

– Умоляю вас, займитесь мною лично, не перекидывайте другому специалисту, – попросил Архип.

– Да, конечно. Давайте подберем антидепрессанты и на этом фоне начнем терапию.

С этого дня раз в неделю Архип наведывался к врачу и шаг за шагом рассказывал ему о жизни с Верой. Он не знал, что при этом творилось в голове Антона Андреевича, но в его собственном сознании произошел настоящий переворот. Архип возненавидел себя. Он мысленно бил себя плеткой. Он истязал себя пощечинами перед зеркалом. Он казнил себя самой жестокой казнью. Он думал о Вере. Он жалел Веру. Он хотел просить прощения у Веры. Он мечтал вернуться в Ленинград семидесятых, на Поварскую восьмидесятых и начать все сначала. С чистого, незагрунтованного холста… И даже «антидепры», прописанные Антоном Андреевичем, не могли погасить этого желания…

Х-хромосома Сидоренко

На следующий же день они были в ведущем НИИ глазных болезней Москвы. Старый светила-профессор показывал Поленьке десятки картинок – бумажных и компьютерных, на которых среди пикселей одного цвета выделялся предмет или цифра другого цвета. Поленька их не различала. Профессор заглядывал в ее глазки через массу приборов, что-то записывал, цокал языком. Денис сидел в том же кабинете и нервно постукивал одной ногой о другую. От его ботинок вибрация передавалась столу профессора. Потряхивало крупный монитор, широкую клавиатуру, беспроводную мышь и дорогой кожаный органайзер для карандашей-ручек.

– Друг мой, дрожать не стоит, – посмотрел на него профессор. – Случай, конечно, редкий, не скрою. У девочки ахроматопсия – полная цветовая слепота. Весь мир она видит черно-белым, ну или в оттенках серого, если так понятнее. Дальтонизм гораздо чаще лишает человека какого-то одного или нескольких цветов. Выпадает, например, только зеленая часть спектра, или красная, или сине-фиолетовая. Здесь же, повторюсь, хроматического спектра нет вообще.

– Но откуда такая болезнь? – ответ профессора спровоцировал у Дениса еще больший приступ дрожи.

– Это не совсем болезнь, – врач попытался пальцем остановить дрожание компьютера. – У вашей дочери ничего не болит и не будет болеть никогда. Тьфу-тьфу-тьфу. Но это наследственная особенность, передающаяся по мужской линии через Х-хромосому. В ней и находится мутантный ген.

– Но в моем роду не было дальтоников! – вспыхнул Денис.

– Все когда-то с чего-то начинается, – философски заметил светила.

– Как лечить? Я отдам все деньги! У меня большие связи! – напирал отец.

– Да оставьте свои деньги при себе. И связи вам не понадобятся. Это не лечится. Это факт.

– Как же теперь жить?

– Живите как раньше! Ничего не изменилось! Девочка прекрасно приспособится к этому миру. Просто не будет называть вам цвета. А может, и будет, если запомнит последовательность, например, на светофоре.

– Красный, желтый, зеленый, – влезла в разговор Поленька.

– Вот видите! – улыбнулся врач. – Она замечает, что один из оттенков серого в данный момент становится ярче, приобретает свечение. И пожалуйста! Сейчас дальтоники спокойно сдают экзамены и водят машины.

– Стрелка на поворот тоже зеленая, – вставила свои «пять копеек» Поля.

– Умница! – поддержал ее профессор. – Будешь гонять, как Шумахер!

– То есть никаких ограничений? – уточнил Денис.

– Ну небольшие ограничения, конечно, будут, – доктор начал загибать пальцы. – Вряд ли она станет художником или графическим дизайнером. Вряд ли будет врачом. Все же нашему брату нужно отличать, сыпью какого цвета покрылся человек. Да и внутренние органы имеют оттенки, если мы говорим о хирургии. А вот, к примеру, специалистом УЗИ или рентгена – пожалуйста! Даже станет иметь преимущества перед нами, трихроматами^[10]. Да, девочка?

– Я не просто девочка. Я – Полина Сидоренко, – как-то по-Магдиному гордо ответила Поленька.

– Прекрасно! – засмеялся врач. – Чувство собственного достоинства гораздо важнее цветного зрения. Запомните это, папа Полины Сидоренко!

Обратный путь от клиники к машине, которую Денис припарковал на какой-то маленькой улочке в Хамовниках, пара преодолела совершенно в разном состоянии духа. Поленька бежала вприпрыжку, бодрая и радостная, ведь ее официально признали нормальной, и теперь не нужно хитрить, мучаясь с названиями этих дурацких цветов. Денис же шел с опущенной головой, сутулясь, будто на его плечи взвалили бетонную плиту.

Сидоренко. Он терпеть не мог свою глупую фамилию. Хуже только Сидоров. Драть как сидорову козу. От этого выражения у него с малолетства бежали мурашки. Он вообще не любил свой род, свою семью. Отец-алкоголик их рано бросил, мать всю жизнь работала нянечкой в садике и ненавидела детей. В том числе и собственного Дениса. Невольно считала его виновником мужниного ухода. Часто била тряпкой – не больно, но унизительно. Денис считал себя сидоровой козой. Хотя прозвище у него было – Крыса. Недолюбленный, обиженный, с вечно злой матерью, получающей копейки, он хотел вырваться из нищеты и искал похвалы у сильных мира сего. Сначала воспитателей, потом учителей, преподавателей юридического факультета, чиновников, мэров, губернаторов, депутатов Госдумы, сотрудников администрации президента. И это у него получалось. Физической силой и природной красотой он не отличался – низкорослый, с мелкими чертами лица, а потому нашел другой способ ползти по ступенькам вверх. Денис стучал. На мальчиков из группы, что не спят в тихий час и показывают пиписьки девочкам. На парней из класса, что курят в туалете и матерятся. На больших дядечек, которые воровали народное добро, не делясь со старшими. Стучал он не быдлово, а изысканно, филигранно. Например, говорил детсадовской воспитательнице:

– Наталья Петровна, я, конечно, могу быть неправ, и Коля Иванов очень хороший мальчик, но сегодня я видел, как он отнял конфеты у Насти Фадеевой. Мне кажется, нельзя обижать девочек, сделайте ему замечание.

Или же с глазами долу подходил к классной руководительнице:

– Ирина Самуиловна, я считаю, Володя Порошков должен возглавлять комсомольский комитет в школе. У него боевой характер, он умный, обаятельный. За ним пойдут десятки, а то и сотни учеников. Конечно, у него есть свои недостатки, он, например, пьет водку в раздевалке, но у кого их нет, правда?

В восьмом классе, осенью 1984-го, напившись как-то с Володей Порошковым и его товарищами, они ходили ночью по улицам и вырывали красные флаги из флагштоков. Раздевались догола, обматывались алыми полотнищами и орали нечто сумбурное. Потом в беспамятстве разошлись по домам, рухнули на постели и уснули. Жили все в одной пятиэтажке, недалеко от школы. Флаги сгрузили на лестничной площадке, рядом с квартирой Порошкова. На следующий день к Володе пришли милиционеры и забрали в кутузку. А после – исключили из комсомола, из школы, выгнали из партии его отца, разжаловали из начальников мать. Несложно догадаться, что под утро протрезвевший Сидоренко вышел к автомату, набрал 02 и тихим голосом сообщил:

– Вы знаете, хочу раскаяться, – всхлипывал он в трубку. – Пьяной компанией сдирали флаги СССР и обматывались ими голышом.

– Кто предводитель? – спросил дежурный.

– Володя Порошков, улица Бажова, дом 12, квартира 45. Флаги стоят у него на площадке…

Денису все прощали. Он был осознанный, хотел как лучше и очень беспокоился о судьбах тех, кого закладывал. Поэтому властные структуры его любили. Хороший, надежный парень. Крепкий комсомолец. Вляпался – признался, сделал выводы. Молодец.

После школы сразу поступить в юридический институт не удалось – провалил экзамены. И Денис Сидоренко устроился в районное почтовое отделение. Работал много, платили мало, вокруг одни потные, затюканные женщины. Но даже в этой ситуации он нашел свои плюсы. В детстве Денис увлекался марками. Не то чтобы серьезно коллекционировал, но так, собирал красивые экземпляры. То отпаривал с конвертов, которые часто присылала мамина сестра, то выменивал на булочки у товарищей, то покупал в киосках «Союзпечати» на сэкономленные от школьных обедов копейки. Теперь эти марки – маленькие, невзрачные и крупные, глянцевые – он продавал из окошечка небольшого почтового помещения. Чаще всего брали подростки и пенсионеры. Первые – как и он в младые годы для коллекции, вторые – для писем. Причем старики, ссылаясь на плохое зрение, просили Дениса самому приклеить марку на конверт. И это время навсегда запомнилось Сидоренко обильной слюной и привкусом декстрина с желатином, из которых делался марочный клей. В какой-то момент, когда очередной дедулечка подслеповато гладил пальцем конверт, Денису пришла в голову гениальная мысль. А что, если счищать с гашеных марок штемпели и продавать повторно, как новые? Кто будет отслеживать их оборот? Товарные и кассовые чеки за покупку не выдавались, сотрудники почтовых отделений, как правило, ставили штампы на самом краю марки, чтобы не портить изображение для коллекционеров. Поэтому аккуратно отскрести чернила не представляло никакого труда. Вооружившись пачками лезвий «Нева», Сидоренко рьяно приступил к делу. Отныне он задерживался на почте допоздна, вызывая удивление и уважение коллег. Отработанными движениями уголком лезвия он ловко зачищал марки, давая им новую жизнь, а себе – неучтенный дополнительный заработок. Как неудавшийся юрист Денис понимал, что ходит под статьей 159-й Уголовного кодекса РСФСР, карающей за подделку почтовой оплаты и проездных билетов. Однако был уверен, что быстро его не вычислят, а долго на почте задерживаться он не собирался – к следующему лету готовил новую попытку поступления в вуз. И правда, только спустя полтора года, как Сидоренко уволился, отчетность показала, что из данного отделения почты было отправлено на три с половиной тысячи маркированных конвертов больше, чем продано. Но Денис уже учился на юридическом факультете МГУ. Поступить туда удалось с помощью «почтовых» денег. Часть предложил районному комитету комсомола за блестящую рекомендацию к обучению, другую часть – экзаменаторам. Учился он хорошо, честно. Параллельно как юрист брался за любую работу. После окончания университета уже завел связи в районных и городских властных структурах. А дальше – понеслось. Годам к тридцати, к концу девяностых, Денис Сидоренко стал человеком, который в столичной администрации мог решить любой вопрос. Даже организовать личную встречу с мэром. Разумеется, не бесплатно. И люди этим активно пользовались. Его боялись. Перед ним лебезили. Это заменило любовь, в которой он так нуждался с детства.

С Ирочкой познакомился случайно, в кафе. Декабрь, лютый мороз, она грелась за столиком, прижимая зябкие пальцы к горячему глинтвейну. Тонкая, смешная, большеротая, но какая-то невероятно родная. Шел 2005 год, Денису было уже тридцать шесть, а ей – всего двадцать три. И тут безоговорочная сидоренковская чуйка на полезных людей дала сбой. Он влюбился просто так. С Иры Мустакас нечего было взять. Разве что звучную фамилию, но раскрутить ее с нуля было гораздо сложнее, чем остаться Сидоренко. Больше козырей не оказалось. Мать Иры – стареющая балерина из кордебалета, отец – малопопулярный художник, эксперт, пока непонятно, как это использовать. Правда, отчим оказался неплох – занимал высокий пост в городском уголовном розыске. С ним-то Денис и подружился в первую очередь, так же, как и Архипа, назвав «папой». Поженились молодые моментально. На свадьбе гуляла вся мэрия, Госдума, Совет Федерации и половина администрации президента. Ирочка обалдела от чинов, званий и погон. Она не была избалована. Не поступив после школы в институт, который год работала консультантом в магазине женского белья. Правда, дорогого. После замужества Денис сразу пристроил ее на иняз в один из столичных вузов. Она с трудом окончила, все больше мечтая родить ребенка. Но с детьми у пары долго не получалось. Проверились – оба здоровы, фертильны, но – никак. И вот, наконец, спустя пять лет – долгожданная беременность. Носила Ира тяжело, то и дело ложилась на сохранение. А перед родами и вовсе случился коллапс. Денис с ужасом вспоминал тот день. Чуть ее не потерял. Чуть не потерял лапушку Поленьку. По закону подлости, в роддоме, лучшем роддоме, который он оплатил, как только тест показал две полоски, затеяли ремонт и объединили с травматологией…

Кофе с порохом

В тот день лифт в доме на Ленинградском проспекте не работал. Архип, как всегда, держал Поленькину ладошку в своих руках и бестолково нажимал негорящую кнопку. Они опаздывали на подготовительные курсы к школе, которые Поля посещала с сентября. Дед нервничал, а лифт не ехал.

– Любонька, придется идти пешком, – сказал он внучке и тронулся вниз по лестнице с двенадцатого этажа, увлекая ее за собой.

Но Поля внезапно остановилась и сделал каменное лицо.

– Я никуда не пойду!

– Что ты, милая, мы опаздываем! Учительница будет ругаться!

– Я никуда не пойду! – Поленька встала как вкопанная и сорвалась на фальцет.

– Что все это значит? – изумился Архип.

– А то и значит! – зарыдала она, кинувшись в истерике на плиточный пол. – Двенадцать пролетов, сто восемь ступенек с тяжеленной коляской! Потом наверх – двенадцать пролетов, сто восемь ступенек порожней. Потом вниз – с негнущимся ребенком на руках еще двенадцать пролетов сто восемь ступенек! И всегда одна! Ты никогда не приходил на помощь! Ты всегда придумывал себе дела, когда нам надо было ехать в больницу!

Архип остолбенел. Шестиэтажка на Поварской открыла настежь свои подъезды и всосала через них его память. Да, он планировал командировки, отлучки, отъезды на те дни, когда нужно было везти Павлика к врачу. Он не страшился тяжестей, его ужасала мысль, что соседи увидят художника Архипа Мустакаса с больным сыном. Он стыдился Павлика, он стыдился Веры, которая, напротив, гордо несла по жизни своего калеку-ребенка. Как-то один приятель сказал ему, что в Европе делают тест на отцовство. Берут кровь детей и родителей, определяя, есть ли родство. Архип ужасно страдал, что в СССР такого теста еще нет. И мечтал когда-нибудь сунуть Вере в лицо бумажку – Павлик не его сын! В то же время Павлик влюбленно смотрел на него глазами цвета морской капусты с черными пушистыми ресницами, в точности такими же, как у него самого. Надо быть слепцом, чтобы сомневаться! Глупцом! Кретином!

Архип даже не пытался унять истерику Поли, стоял, стиснув пальцами виски. Виски жгло. Он чувствовал боль. Он видел себя заносящим руку над лицом сына и дающим хлесткую оплеуху. Такую хлесткую, что болела ладонь. Нежная мальчишечья щека краснела, вспухала, на краю лба проявлялась извилистая голубая венка.

– Прости, – шептал Архип непонятно кому, сжимая свою голову так, что трещал череп. – Прости, Павлик… Прости меня…

В такой же агонии он бился второй год дважды в неделю перед психиатром Антоном Андреевичем. Мог рассказывать один и тот же случай десятки раз, неизменно крича на весь кабинет: «Прости меня!!!» Врач, за сорокалетнюю практику видавший многое, отворачивался к окну и вытирал подолом халата слезы. Испытание не для слабонервных. Антон Андреевич не подозревал, что Павлик жив и можно просить прощения непосредственно у него. Пациент по фамилии Пупкин соврал, будто его сын умер. Пупкин-Мустакас боялся увидеть Павлика взрослым. Взрослого Павлика в большой инвалидной коляске. О жизни сына после того, как он спустил его вниз по лестнице, Архип ничего не знал. О жизни Веры – тоже.

– Деда, что с тобой! Ты весь красный, у кого ты просишь прощения? – голос Поленьки, обыденный, звенящий, вывел его из оцепенения.

Он посмотрел на часы и покачал головой.

– Мы с тобой везде опоздали.

– А давай прогуляем занятие и пойдем в кофейню, – хитренько предложил Поля, больше всех вкусняшек любящая кофе.

– Давай все-таки попытаемся попасть на урок, извинимся, а после окончания пойдем в кофейню, – предложил Архип.

– Ну ладно, – вздохнув, согласилась Поленька. – Только в ту, мою любимую, что рядом со школой. Чего стоишь? Побежали! Ведь лифт не работает!

Поля затопала детскими туфельками по ступенькам, и Архип, ошарашенный переменой во внучке, поторопился за ней.

После урока они пошли в кофейню, что была спрятана на перекрестке улочек рядом с Третьяковкой. Архип, конечно, по обычаю, потащил внучку в галерею, но Поля категорически отказалась.

– Дед, меня уже тошнит от картин. Я там каждый зал выучила.

Мустакас уступил, и они уселись на веранде, благо наступившее в октябре бабье лето позволило погреться на солнышке. К парочке подошел красивый официант, на его бейджике красовалось имя «Тимур».

– Мне латте с шоколадными круассанами, ну а дама закажет сама, – улыбнулся Архип.

Поленька как-то хитро прищурила глазки, не по-детски стрельнули ими в Тимура, погладила своей ладошкой его руку и дала знак, чтобы он наклонился поближе. Официант повиновался и поднес ухо к ее ротику.

– Мне омлет с ветчиной, вишневый штрудель и двойной капучино с порохом, – произнесла она довольно громко, улыбаясь, будто перехитрила парня.

Тимур вздрогнул, передернул мощными плечами в белой отглаженной сорочке и, уняв мурашки, тихо произнес:

– Лишь одна дама в этом кафе заказывала кофе с порохом. К сожалению, ее уже нет в живых. Откуда вы знаете этот рецепт, леди?

– Правда, откуда? – изумился Архип. Он не ведал о привычках Веры ПОСЛЕ их совместной жизни.

– Я же рассказывала вам, Тимур, рецепт привезла из Индии. Забыли? Черный перец, арахис, рис, семена горчицы, зира и гвоздика, – пожимая плечами, ответила Поля.

– Да-да, сейчас сделаем, – заторопился Тимур. – А как звали вашу бабушку? – внезапно спросил он.

– Почему звали? – удивилась умненькая Поля. – Обе мои бабушки живы. Одна – Магда, мама мамы. А другая Валентина – мама папы. Правда, с бабушкой Валей мы виделись два раза в жизни.

– Я понял, я понял. – Совершенно растерянный, Тимур ринулся внутрь кафе, собирая в кучу мозги.

Произошедшее не укладывалось у него в голове. Эта девочка не просто говорила словами погибшей на его глазах Веры Петровны, она повторяла ее интонации, ее взгляд, дотрагивалась до его руки так же тихо и манко, будто извиняясь, что мечтает соблазнить.

Отныне эта парочка – дед и внучка – бывали в его кафе частенько. И Тимур, как и раньше, заказывал бариста сварить двойной капучино с порохом. Потом этот рецепт перекочевал в меню, пользовался большим спросом и стал визитной карточкой заведения. Тимур поначалу думал, что сходит с ума, общаясь с Поленькой, которая то была обычной девочкой, то вдруг превращалась в Веру Петровну. Даже попросил знакомых найти ему психиатра. Но потом привык, смирился и находил удовольствие в том, что приобщен к тайне, в существовании которой он нисколько не сомневался.

Уколы по дереву

Когда Поленька пошла в школу, Архип стал видеться с ней реже. Он очень страдал, ему не хватало «любимки и лапушки», но Поля, как все современные дети, была перегружена. После гимназии сразу бежала на танцы, после танцев на дополнительные занятия по английскому, потом на китайский – Денис решил, что с этим языком связано будущее. Вечером, измученная, уставшая, садилась за уроки. Ей наняли гувернантку с автомобилем, которая следила за расписанием и возила туда-обратно. Архип погрузился в работу, все чаще вовлекался в экспертизу, взял несколько заказов как реставратор. По выходным звал Полю к себе в мастерскую (ту, на Поварской, он давно продал и творил в государственных или частных), продолжал прививать художественный вкус. Когда внучке исполнилось девять, Архипа пригласили в старинный особняк, который занимали научно-реставрационные мастерские. В комнатках с видом на набережную Москвы-реки работали с большими заказами: восстанавливали монументальную живопись, снятую со стен великих храмов, обновляли иконостасы крупных монастырей. Архип занимался «Спасом Вседержителем» из провинциального храма. Икона была в упор расстреляна шрапнелью во время крестьянско-дезертирского бунта 1919 года. Затем кустарно поновлена, перешпаклевана и расписана заново. Ныне храм решил заказать научную реставрацию, восстановив прежний вид и показав фрагменты утрат.

В воскресенье, когда в мастерских никого не было, Архип стеклянным шприцом с длинной иглой подводил под левкас^[11] осетровый клей, разглаживал вздутый пузырь, накладывал кусочек папиросной бумаги, проглаживал утюжком, просушивал и помещал под груз. Поля, открыв рот, стояла рядом. Такие манипуляции ей нравились гораздо больше, чем написание картин красками, которых она все равно не различала.

– Деда, ты делаешь дереву укол? – хитро спрашивала Поля.

– Да, лапушка, именно укол, – объяснял Архип, – ведь я лечу икону.

– Лечишь, как доктор?

– Именно как доктор. Когда икона заболевает, у нее усыхает доска, и левкас, или грунтовочный слой, встает дыбом, домиком. И моя задача – укрепить, приклеить левкас. А потом я заменю задние поперечные шпонки, которые держат доски. – Дед любовно гладил ладонью изуродованную поверхность с крупными междревесными швами. – Когда доски коробит от времени, их ведет по дуге, и они между собой расходятся. А я их соединяю.

– Доски коробит, как меня от китайского? – переспрашивала Поля.

– Да, – смеялся дед, – как нас с тобой от китайского. – Он ненавидел эти уроки, потому что они отнимали у него внучку.

– А что, следы от дробинок ты так и оставишь, не закрасишь?

– А ты видишь эти дробинки? – удивлялся Архип.

– Дед, ну я же не слепая, – обижалась Поля, – конечно, вижу. Они более светлые, чем вся остальная одежда дяди и его лицо.

– Это – не дядя, а Господь Бог, и у него не лицо, а лик. А дробинки я подшпаклюю и, может быть, точечно затонирую акварелью. Эта техника называется «пуантель».

– Пу-ан-тель, – повторила по слогам Поля, – будто Магда прошла на пуантах.

– Да, – удивился Мустакас ее находчивости, – действительно, словно носочками пуантов пройдусь по дереву.

– А может, просто все замазать, чтобы не было видно ран? – рассуждала Поленька.

– Тогда мы не расскажем людям историю, жизнь иконы, – объяснял дед. – А научная реставрация должна частично удалить олифу, верхний слой, снять все новые записи поверх исходной и показать, как иконе было тяжело, как она мучилась.

– Ты – великий, дед! – Поля от избытка чувств бросалась Архипу на шею, и тот глотал подкатившие слезы, ибо ничего прекраснее в его жизни не было.

– Да, Поленька! – говорил он дрожащим голосом. – В молодости я всем обещал, что буду повешен в Лувре. Это крупнейший музей в Париже, я тебе о нем рассказывал.

– Конечно, будешь, дед! Даже не сомневайся!

Мент Коля

Антон Андреевич слышал эту историю десятки раз. Он уже хотел передать сталевара Пупкина какому-нибудь психологу, психотерапевту, у него сводило челюсть, но Денис – протеже лже-Пупкина – хорошо платил за сеансы, и портить отношения с юристом из мэрии врач не собирался. Вот и сейчас, стиснув зубы, он погружался в чужую жизнь, где уже ничего нельзя было исправить…

Все началось в тот день, когда Архип не совладал со страстью к Магде и отправил своего сына-колясочника прямиком в окно. Магда тогда была замужем, но ранний брак трещал по швам и развалился бы даже без помощи Архипа. Валентин, супруг балерины, влюбленный в нее с первого класса, прощал многое – свободу взглядов, смену партнеров, ярое служение театру, что длилось порой до пяти утра (следуя ее объяснениям), но позирование обнаженной перед художником, который продаст ее лицо и интимные подробности совершенно незнакомым людям, стерпеть он не мог. И главное – зачем? Ради гонорара? Валентин работал в три смены, чтобы удовлетворить запросы Магды. Ради славы? Она и так танцевала в ведущем театре страны. Ради новых ощущений?

– Да, Валя, ради новых ощущений, если тебе знакома эта потребность, – отвечала ему жена, уставшая от претензий. – Я хочу остаться в вечности. Кто знает, сколько поколений людей увидят меня на холсте. Думаю, гораздо больше, чем на сцене. Век балерины короток, знаешь ли.

– Но почему ты должна сидеть на холсте в позе умирающего лебедя с голой грудью и без трусов? – трясся в исступлении Валя, которому Магда рассказывала всю правду, ибо тратиться на ложь ей было лень. – Почему бы не запечатлеть тебя в пачке, в сценическом костюме, на пуантах?

– Какой ты узколобый, Валя, трусоватый, непрозорливый, – раздражалась Магда. – Миром движут смельчаки, новаторы, изобретатели. Ты не из их числа. Нам нечего делать вместе.

Когда Магда вернулась домой после секса с Мустакасом, Валя уже стоял в двери с собранным чемоданом.

– Неужели вся твоя жизнь уместилась в один чемодан? – съязвила она.

– Причем то, что дала мне ты, занимает в нем не больше одного кармана, – подытожил муж.

Он ушел, не претендуя на жилплощадь. Она осталась одна в измайловской двушке. Разлеглась на диване. Продекламировала на всю квартиру:

– Магда Мустакас. Солистка Музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко Магда Мустакас. Да что там. Прима-балерина Большого театра Магда Мустакас. Да что там. Легенда театра Ла Скала Магда Мустакас.

Немудрено, что фантазия Магды разыгралась после слов Архипа о том, что он будет повешен в Лувре, и очень может быть – с ее «обнаженным умирающим лебедем».

О согласии выйти за Мустакаса замуж она сообщила на следующий день, хотя ее пока никуда не звали. У Архипа были жена и ребенок-инвалид, которого он растил, как умел, семь с половиной лет. Но брошенная Магдой фраза «Я готова стать твоей» вывернула его мозги наизнанку. Жить в отдельной квартире с эффектной женщиной, без детей, предаваться любви без стеснения, творчеству без рамок, оказаться в нужных кругах, где каждый первый – танцовщик, каждый второй – поэт, каждый третий – режиссер. Это ли не путь к Лувру! Архип вылез из плотной кожи ежесекундных обязательств, как змея выползает из собственной высохшей чешуи. Осталось за малым – сообщить Вере о том, что он уходит. Сообщать Павлику не было необходимости. Мать все ему расскажет.

Вера не спорила. Как может спорить человек, которого столкнули со скалы. Он просто летит, разбиваясь по пути о камни. Вера летела не одна – с коляской, с Павликом. Через месяц после того, как Архип покинул квартиру, они встретились в суде. Мустакас подал на развод, обосновал разными взглядами на жизнь. Вера пришла в сером платье, блеклая, сутулая, с ненакрашенными губами, как моль. Архипа это взбесило. Могла бы хотя бы на прощанье показать себя! Есть ли в женщине хоть капля самоуважения? У Веры дрожали губы. Перед судьей она покорно кивала, будто признавалась в тяжком преступлении. Да, некрасива. Да, не танцую в театре. Да, родила инвалида. Да, не заслуживаю внимания. Виновата, простите.

Архип вернулся домой в Измайлово с букетом цветов. Вере он никогда не дарил цветы. Не было потребности. Магду же хотелось осыпать бутонами каждый день. Она замерла в бордовом атласном халате, эффектно поставив ногу на носок. Голову венчал пучок, густо отороченный пуховыми перьями. Просто ферзь на шахматной доске, подумалось Архипу, и он припал к ее вечно израненным стопам.

– Все? – спросила шахматная королева.

– Все! – ответил Архип. – Я свободен.

Семечки

На следующий день они встретились возле памятника минометному полку «Катюша». У мента Коли в руках были содранные с клумбы бархатцы и газетный кулек абрикосов, который он купил у бабки на остановке. Магда пришла в дичайший восторг. Так за ней ухаживали во времена младшей школы. Коля сказал, что она прекрасно выглядит, и предложил посидеть на лавочке возле фонтана. Вручил цветы с короткими стеблями и веселыми рыжими кудряшками, протянул кулек – ешь!

– Они же немытые! – усомнилась Магда.

Коля кинулся к фонтану и под струей, что била ближе к краю, помыл абрикосы, нелепо перекладывая их сначала в могучую ладонь, а потом снова в кулек. На сочных боках фруктов отпечатались типографские буквы.

– Ты что, ухлестываешь за мной? – прищурила глаз Магда.

– А что, непонятно? – удивился Коля.

– И целовать меня будешь?

– Буду, – сказал Коля, схватил ее мокрой ладонью за богемный пучок волос и притянул огромные Магдины губы к своим.

Что там произошло у Магды в голове, которая чуть не оторвалась после хватки за пучок, сказать сложно. Но после Колиного поцелуя она поняла, что жить с Архипом больше не станет. А станет с Колей. И переобует его из сандалий в изящные туфли, и переоденет из затертой рубашки в модный нейлон, и поведет его по карьерной лестнице – ножками цок-цок-цок. И станет он гораздо более перспективным и могучим, чем Архип, который то ли будет повешен в Лувре, то ли не будет, черт его знает. Освободившись от десятиминутного ментовского засоса, Магда обмахнулась бархатцами – так себе веер, конечно, – и накинулась на абрикосы с типографскими буковками на бочках. Ела жадно, смеялась, как пьяная, и не чувствовала земли под ногами. Тем более по аллеям славы он нес ее на руках, словно пушинку. Не так, как несут партнеры по сцене, проклиная за лишний килограмм, а прямо вот со всеми съеденными абрикосами и двумя кружками выпитого кваса. Напоследок – шиковать так шиковать – купил кулек семечек, и они грызли их по дороге домой, плюя кожуру прямо на асфальт. Для рафинированного мира Магды это было самым что ни на есть новаторством – тем, что вело ее по судьбе, что заставляло менять вокруг лица и интерьеры, что позволяло чувствовать вкус жизни. Сейчас это был вкус абрикосов с газетной бумагой, кваса, семян подсолнечника и солоноватой Колиной слюны.

– Ну что, Маша, – подытожил он у остановки трамвая, – к тебе?

И они поехали к ней, и наслаждались друг другом в супружеской постели, забыв о дочке, что спала с няней в соседней комнате, забыв о муже, что красил в цвета заката флаги на пансионате, забыв о шкатулке с двадцатью двумя наименованиями ценных изделий.

Перу

Вера Петровна по-прежнему требовала кофе, но со временем стала делать это на английском и китайском. Китайского Павлик не знал, поэтому загуглил русское произношение и понял, что речь о том же кофе с порохом. Состояние матери с годами становилось все хуже. С одной стороны, у нее самопроизвольно появлялись новые знания, с другой – она стремительно дряхлела. Как будто одна сторона мозга накачивалась через неведомый насос информацией, а другая – атрофировалась день за днем. В десять утра она могла сказать что-то на хорошем английском, а в одиннадцать – сидеть на диване, беспомощно уронив голову на грудь. Внешне Вера Петровна тоже сильно изменилась. Умирающая часть мозга стирала признаки интеллекта на лице. Глаза округлились, нос заострился, шея сильно похудела несмотря на то, что аппетит у Веры оставался хорошим, и Павлик не скупился на деликатесы. Волосы поседели, стали жесткими, росли клоками и напоминали собачью шерсть. Павлик с сиделкой пытались закрасить Вере седину, обмотав шею полотенцем и накинув водонепроницаемый фартук. Но мать вырвалась, разметав раствор краски с перекисью по стенам и испачкав полквартиры. Сделать ей хорошую стрижку тоже не получалось. Приглашенного парикмахера Вера Петровна хватала за руки, из-за чего тот поранил ее ножницами и наотрез отказался оказывать услугу, каких бы больших денег это ни стоило. Врач Антон Андреевич просил Павлика постоянно делать фотографии матери на телефон, чтобы визуально контролировать изменения. Поначалу Павлик слушался, но однажды увидел в галерее милую женщину, которая кадр за кадром превращалась в безумную старуху, и психанув, расплакавшись, как ребенок, удалил все снимки начисто.

Как-то утром, выпив разрешенную чашку кофе, Вера Петровна попросила по-китайски лист бумаги и что-то черное. Она повторила просьбу несколько раз, и, записав в «Гугле» фрагмент речи, Павлик наконец расшифровал ее слова. Посадил маму за стол, выдал лист для акварели и простой карандаш. Вера привычными движениями (которых, к слову, никогда не имела) накидала абрис незнакомого мужского лица, затем прорисовала узкие глаза, нос, сломанный, как у боксера, помятые, опять же боксерские уши, тонкие губы, рассеченные трещиной у левого края, и полуулыбку, в которой можно было различить передний сколотый зуб. Павлик все это время смотрел не отрываясь. Мама никогда не умела рисовать. Даже лошадь или собаку она изображала в виде двух овалов – голова и туловище, из которых торчали уши и лапы соответственно. Здесь же Павлик увидел блестяще прорисованный, тонко схваченный портрет некрасивого мужчины с азиатскими корнями. Вера Петровна, не замечая сына, заштриховала тени у носа и на подбородке, а затем ластиком, что крепился к обратной стороне карандаша, стерла маленькие капельки в зрачке, сформировала отражение света – и глаза незнакомца ожили, вспыхнув агрессией.

– Мама, это блестяще! – только и сказал Павлик. – Но как? Откуда? Кто водил твоей рукой, и кто этот человек на бумаге, наконец?

Ответа не последовало. На следующий день Павлик принес портрет Антону Андреевичу.

– У вас круто получаются лица, – констатировал психиатр.

– Это не у меня, – ответил Павлик. – Это нарисовала мама, не умеющая рисовать.

Антон Андреевич долго всматривался в лицо Павлика, будто пытался найти намек, в чем лукавство и почему его дурят на протяжении вот уже стольких лет.

– Я понимаю, вы мне сейчас не верите, – продолжил Павлик, – но я был так поражен, что не догадался снять на камеру весь процесс. Я как будто смотрел ролик в соцсетях.

– …в соцсетях, – эхом повторил психиатр. – Подождите… да я ведь видел уже это лицо сегодня. – Он кликнул в компьютере на сине-белую иконку «ВКонтакте» и что-то вбил в поисковик. – Смотрите! Подойдите сюда!

Павлик обошел стол врача и вперился в монитор. На весь экран красовался черно-белый портрет того самого мужика, которого нарисовала мама. Внизу на темном фоне импульсом маячила надпись: «Внимание! Разыскивается опасный преступник! Назырбаев Агат Нюсупжанович, 1998 г. р.».

– Какое отношение этот Агат Назырбаев имеет к моей матери? – прошептал Павлик.

– Думаю, никакого, – закрыл картинку Антон Андреевич. – Но этого человека рисовал тот, чью жизнь частично проживает Вера Петровна.

– Вы сейчас говорите как врач? У вас есть научные обоснования? – спросил обескураженный Павлик.

– Павел, вашу мать! – взревел психиатр. – Да как врач я могу сказать вам лишь одно: того, что мы с вами наблюдаем, никогда не было, никогда не будет и не может быть в принципе! Но что-то же мы с вами наблюдаем, голубчик? Что же, на хрен, происходит с Верой Петровной??? И не задавайте мне вопросов, на которые нет научных ответов!

Павлик свел брови к переносице, отчего шрам на его лбу стал ярче, и внимательно посмотрел на врача. Потом пожал ему руку гораздо крепче, чем делал это обычно, и вышел из кабинета. На дворе стоял июль, нежаркий, по-городскому комфортный. Цокая тростью, он подошел к лавочке на Петровском бульваре, спросил у целующейся на краю парочки разрешения и сел, широко расставив ноги. Он мучительно думал о смысле фразы, произнесенной психиатром.

Дилерма

Снился ему перекресток. Но не земных дорог, а каких-то струящихся световых потоков. Свет невыносимо бил в глаза, просто выжигал сетчатку, поэтому Павлик постоянно жмурился и закрывал веки ладонями. Вдруг на одном из потоков, вдали, показалась белая матовая точка. Она неспешно двигалась и по мере приближения обретала очертания человека. Смотреть на него было уже не больно, а, наоборот, необычайно приятно. Человек оказался одетым в белые широкие штаны и длинную свободную рубашку. Ее полы развевались словно бы от ветра, хотя никакого ветра Павлик не чувствовал. Но зато грудь и ниже, район солнечного сплетения, наполнились ощущением запредельного счастья. Павлик, сам того не ожидая, засмеялся. Смех получился заливистым, детским, даже младенческим – когда кроха захлебывается от вида маминой улыбки. Человек подошел настолько близко, что можно было различить черты лица: крупные, рубленые, но очень пропорциональные. Глубокие морщины, как трещины во льду, покрывали его лоб и щеки. Большие карие глаза смотрели зорко, насквозь, губы, тоже в лучиках морщин, улыбались тепло и как-то по-отцовски. Возраст незнакомца обескураживал. С одной стороны, судя по лицу, ему было глубоко за восемьдесят, но с другой – мощная, стройная фигура выдавала молодость и крепость здоровья.

– Я – П-павлик, – не выдержал молчания Павлик.

– Я знаю, – ответил человек. – Я – Дилерма. Я ждал тебя много лет, почти всю жизнь.

– Зачем?

– Затем, что такие люди, как ты, рождаются раз в столетие.

– Что во мне особенного?

– А ты знаешь, что никто из ныне живущих не смог бы встретиться со мной здесь, на световом перекрестке? Никто просто не способен попасть сюда в принципе.

– А как здесь я?

– Силой мысли. Силой духа. Ты умеешь выходить за грань тела, за грань времени, за грань пространства. Ты можешь опуститься в любого человека, который живет или жил на Земле.

– Это правда. – Павлик смутился, никогда не считая свой дар чем-то особенным. – Но, куда бы я ни попал, я вновь возвращаюсь в свое уродливое тело.

– Да, и за это нужно благодарить Создателя, – улыбнулся Дилерма. – У тебя есть свое тело, свой домик в огромном бестелесном хаосе. Это богатство дается совсем ненадолго, и потом можно тысячелетиями бродить неприкаянным.

Павлик задумался. У него были руки, ноги, глаза, губы. Он мог видеть великое художественное наследие Земли. Полотна разных веков, разных художников. Он мог смотреть на маму. На ее усталое, покрытое нежным пушком лицо, такое родное, такое любимое. Он мог ладонями осязать ее кожу, ее первые морщинки, ее маленькую родинку на виске, ее тонкие пальцы с ноготками в виде детского совочка. Он мог дотрагиваться до нее губами, вдыхать ее запах – теплого супа и пирога с абрикосами. Прозрение случилось неожиданно и снова наполнило грудь счастьем.

– Спасибо, Дилерма, – задохнулся от нахлынувших чувств Павлик. – Я теперь буду любить свое тело. Отныне я не буду роптать. Мне просто хотелось ходить, хотелось, чтобы позвоночник держал мою спину прямо. И я был бы как все.

– О мой дорогой Павлик, – протянул к нему руки шаман и обнял, сомкнув их за лопатками. – К сожалению, тем, кто умеет летать, часто не дают чего-то значимого в жизни. Полет – сам по себе высочайшее дарование. Летающим необязательно ходить. Это мелочи, о которых Создатель забывает, наделяя мозг крыльями.

– Я понял тебя, Дилерма, – обнял его в ответ Павлик, почувствовав могучие мышцы на спине под белой рубашкой. – Я люблю тебя. Я люблю Создателя. Я люблю маму. И больше мне ничего не надо.

В этот момент ощущение сильного тела в объятиях растворилось, Дилерма исчез, оставив перекресток пустым. В глаза продолжал хлестать нестерпимо яркий свет, и Павлик застонал от того, как тот назойлив. От своего же голоса он невольно проснулся, приоткрыл глаза и увидел пронзительный луч, бьющий ему в лицо из окошка палатки.

– Где он? – прошептал Павлик, встретив взглядом мамины глаза. – Дилерма. Куда он делся?

– Здесь никого не было, – покачала головой Вера и расцеловала его в обе щеки. – Ты проспал пятнадцать часов кряду, я уже начала волноваться.

– Мама, мне не надо ходить, – Павлик сел на матрасе и откинул простыню. – Я все понял. Мне не нужно ни от чего лечиться. Зови Багатура. Поедем обратно…

Кровь землян

На следующий день Багатур вновь прицепился к Вальтеру, помощнику шамана, дабы узнать, что все это значило.

– Дилерма лечит парня отдельно от всех. Это решение нашего владыки, – сказал Вальтер.

– Такое было с кем-нибудь еще? – не унимался Багатур.

– На моем веку, а я служу шаману последние сорок лет, – никогда, – заверил помощник.

– И что делать дальше? – напирал Багатур.

– Сколько у вас сеансов, пять? – уточнил Вальтер. – Вот и приходите на каждую церемонию, как полагается. Если что-то пойдет не так, Дилерма даст мне знать.

В итоге Павлик с Верой прожили в кемпинге десять дней. Каждые вторые сутки Павлик приходил на церемонию, и всякий раз Дилерма отправлял его гулять по джунглям. Настроение улучшалось, обеденная похлебка с запахом крысиного яда стала казаться вкусной, бесформенные белые комочки, которые давали на завтрак – то ли слизни, то ли устрицы, то ли мокрицы, – вызвали радостный смех. Белорус Артем, у которого, напротив, в середине «лечения» прихватило сердце, не мог дождаться, когда наконец вернется на родину и ляжет в кардиоцентр. А Павлик с мамой даже не думали о Москве. Каждый раз, когда Вера спрашивала сына, где он гуляет по ночам, Павлик пожимал плечами.

– Не помню, мам. Помню мокрую листву. Помню хлесткие ветки. Помню крики птиц, рык животных, скрипы, вздохи, хлюпанье, шепот, шорох. Помню кромешную тьму. Иногда краешек луны. Помню запахи – влажные, сладкие, горькие, прогорклые, кислые. Больше ничего не помню. Ни дорогу в лес. Ни путь домой.

Ссадины и царапины на теле Павлика не оставляли живого места. Но они его будто не беспокоили. Багатур опять пристал к помощнику и раздобыл какую-то зеленую густую жидкость для обработки ран. Кожа затягивалась и регенерировала буквально за два дня, до следующей церемонии и «прогулки». Багатур тут же разработал в голове план, как добывать и поставлять на родину это средство в промышленных масштабах. В долю взял Вальтера и, кажется, самого шамана, который на земле вел себя вполне расчетливо.

Последняя церемония и последняя прогулка в лесу были назначены на завтра. Павлик нестерпимо хотел попрощаться с Дилермой, сказать ему важные слова, но вне церемонии нигде шамана не встречал. А отвлекать его от песнопения и ритуала с отваром он бы не посмел. В назначенные шесть часов вечера Павлик снова пришел в малоку вместе с остальными людьми, и так же после воскурения пало санто и затягивания икароса шаман велел ему погулять. Павлик, немного раздосадованный, что прощального разговора не состоялось, пошел в кромешно темные джунгли, вновь прорываясь сквозь заросли, сдирая в кровь ладони и босые (сандалии давно порвались) ступни. В какой-то момент среди лиан, кустарников и деревьев показался просвет, будто кто-то издалека помигал фонариком. Павлик пошел на него и оказался на узкой, утоптанной тропинке, ведущей прямо к горизонту. На стыке джунглей и неба висел огромный лунный диск, освещающий путь. Павлик двинулся в направлении луны, но она не отдалялась, как это обычно бывает, а, наоборот, становилась все ближе, словно была не спутником Земли, а каким-то лежащим на горизонте предметом. Лунный блин разрастался до небывалых размеров, кратеры становились все более выпуклыми, шероховатыми, и спустя полчаса Павлик понял, что идет уже не по земле, а по поверхности Луны. Шагать было гораздо легче, чем в джунглях, ничто не цеплялось за ноги, змеи-лианы не стягивали грудь, руки освободились, плечи расправились, и даже линия позвоночника из S-образной превратилась в прямую, словно отрезок от точки А к точке В. Луна вскоре тоже «закончилась», и Павлик ступил в яркую световую трубу, по которой тело просто плыло, как по реке, влекомое течением. Справа и слева от трубы были ответвления, при желании можно было свернуть в любое из них, но Павлику казалось, что нужно плыть дальше. Впереди он увидел знакомый перекресток, как тот, где он впервые встретил Дилерму, и понял: пора остановиться и ждать. Свет, как и в первый раз, слепил глаза. Павлик подумал, как хорошо бы купить солнечные очки, что продавались в Москве прямо на улицах. Он, честно говоря, мечтал о таких очках давно, потому что они делали любого человека крутым, похожим на героев зарубежных боевиков, но боялся признаться в этом маме: очки стоили половину ее зарплаты. Наконец на горизонте светового потока показалось белое матовое пятно. Мысли об очках сразу оставили голову, ибо смотреть на это пятно было комфортно и радостно.

– Дилерма! – закричал Павлик, не дожидаясь, пока фигура приобретет резкие очертания. – Я здесь! – и замахал рукой.

Шаман приблизился, крепко обнял Павлика и засмеялся:

– Привет, торопыжка!

– Я завтра уезжаю, я хотел с тобой попрощаться! – смутился Павлик.

– Нет никакой разницы, уезжаешь ты или остаешься, находишься ты в джунглях или в своей Москве. Как ты понял, мы общаемся с тобой не в физическом мире. А тебе до этого перекрестка – рукой подать. Просто задремать и выйти из тела.

– Так мы будем видеться и впредь? – обрадовался Павлик.

– Конечно, дружище, – прошелся пальцами по его ровным позвонкам Дилерма. – Только уж прости, поскольку хлопот в обоих мирах у меня гораздо больше, чем у тебя, я буду звать тебя на встречи сам.

– Как скажешь…

– И всякий раз буду ждать тебя здесь, на этом перекрестке. А теперь следуй за мной, я кое-что покажу.

Они пошли, или даже поплыли, сначала неспешно, потом все быстрее, стремительнее, и, наконец, достигли такой скорости, что у Павлика заложило уши. Он подумал, что, если бы по краям светового потока росли деревья или стояли дома, они мелькали бы в глазах, как мушки. А если это планеты и звезды? А если это галактики?

– Ты хочешь спросить меня, с какой скоростью мы движемся? – предвосхитил его вопрос Дилерма.

– Да.

– Ты мыслишь земными категориями, – продолжил шаман. – Скорость – это расстояние, поделенное на время. А мы с тобой вне времени и пространства. Мы просто нанизываем на себя свет и уходим вглубь него, чтобы перейти на следующий уровень потока.

– Я не понимаю, – сказал Павлик.

– Тебе, девятнадцатилетнему, и не надо, поживи с мое, и поймешь.

– С твое – это сколько?

– Мне тысяча триста восемьдесят шесть земных лет.

– И ты не умер? Ты все эти годы провел в своем теле? – изумился Павлик.

– Нет, конечно, – засмеялся Дилерма, – сейчас ты все увидишь.

Они остановились, или, по крайней мере, Павлику так показалось. Дилерма сделал жест рукой, будто открывал невидимую завесу. И действительно, тонна света схлынула куда-то в сторону и обнажила невероятную по своему великолепию конструкцию. Если бы Павлик был в привычном мире, он сказал бы – от горизонта до горизонта, от земли до неба. Так вот, насколько можно было видеть вширь и в высоту, перед ним предстала система стеклянных трубок разной толщины и оттенков, которые входили одна в другую и соединялись еще с тысячами иных труб. Однажды Вера принесла Павлику с «Большевички» образцы разных тканей – штук двадцать квадратных лоскутков – и приложила к ним лупу.

– Смотри, какое плетение нитей, – сказала она. – Везде разное. Где-то толще, где-то тоньше. Это и создает фактуру ткани, ее плотность, ее узор.

Так вот, стеклянные трубки были похожи на переплетение нитей, которое создавало особый, неуловимый для взгляда рисунок. Каждая труба на всем своем протяжении имела множество утолщений, своеобразных капсул, которые перетекали в узкие перешейки, а те, в свою очередь, вновь расширялись, превращаясь в следующую капсулу. И по всей этой системе струилась, переливалась, просачивалась через соединения красная жидкость разных оттенков – от ярко-алой до багрово-коричневой.

– Боже, какая палитра, – восхитился Павлик, – от киновари до ализарина малинового и красной охры. Что это такое?

– Это кровь землян.

Павлик поперхнулся. Он сразу вспомнил детскую поликлинику, куда его возила мама сдавать анализы. В коридоре фанерной стеной были отгорожены около десятка медсестер в белых халатах, чьи головы виднелись сквозь окошки в форме средневековых бойниц. К каждому окошку был приставлен стул, где сидел дрожащий ребенок. Павлика подвозили прямо на коляске. В бойницу он протягивал правую руку, которую сразу цепко хватала женщина в белом. Достав черный узкий скарификатор с жалом посередине (о боже, он выучил название этого инструмента инквизиции), медсестра остервенело протыкала им подушечку безымянного пальца и приставляла стеклянную трубочку, по которой кровь поднималась вверх. Он помнил колер этой жидкости – от насыщенно-красной, когда чувствовал себя неплохо, до бледно-розовой, водянистой, когда тяжело болел.

– Эту кровь выкачали из людей? – отряхнулся от воспоминаний Павлик.

– Нет, это аллюзия, схема, модель физического мира живых, – пояснил Дилерма. – Система контроля и управления, скажем так. Кровь, с одной стороны, гипотетическая, но с другой, если кому-то придет в голову взять ее пробы в данном участке трубки, то она окажется идентичной крови конкретного человека на Земле, который либо живет, либо умирает, либо в процессе перерождения.

– Я ничего не понял, – признался Павлик.

– Смотри, – Дилерма подвел его ближе, – возьмем вот этот отрезок трубы, – он показал на утолщение с темной, почти бурой кровью, в которой мерцали крошечные частицы. – Это я. Мерцающие частицы указывают на мои сверхчеловеческие способности. Темный оттенок говорит о том, что скоро моя физическая оболочка умрет. Лет через десять. Дальше, видишь, кровь перетекает в тонкий перешеек, у которого стоит заслонка.

– Вижу, – завороженно сказал Мустакас.

Действительно, дальнейшее течение этой дозы крови было перекрыто стеклянной дверцей.

– Что это значит?

– Это значит, – продолжил Дилерма, – что после смерти я какое-то время буду бестелесным. Может, век, а может, и тысячелетие. Пока заслонка не откроется, моя кровь не пройдет через фильтр (Павлик и правда увидел нечто похожее на многослойное мелкое сито) и не вольется в новую жизнь, новую оболочку.

– То есть пока мы не можем сказать, когда эта заслонка сработает?

– Совершенно верно.

– А кто этим управляет? – спросил Павлик, еле дыша от восторга.

– Этого даже я не могу сказать, – вздохнул Дилерма. – Полагаю, что Создатель. Хотя, судя по тому, что система трубок периодическим дает сбои…

– Какие сбои?

– Ну это бывает крайне редко, раз в столетие, например…

– Не томи, Дилерма!

– Видишь вот этот отрезок жизни, тьфу, трубы? – он показал на расширение в виде небольшой капсулы. – Это ты!

Павлик замер, разглядывая ярко-красную кровь с примесью каких-то черных нитей.

– Черные нити – это болезнь, верно? – сообразил Павлик.

– Верно. Но это как раз нормальное явление, так было задумано. Когда ты вылечишься, нити растворятся. Поломка заключается не в том.

– А в чем?

Дилерма достал из кармана большую лупу на черной ручке, какая была у мамы, и приложил к капсуле жизни Павлика.

– Видишь, стенки как будто запотели…

Павлик пригляделся и вычленил на стеклянном сегменте выступившую красную росу – капелька больше, капелька меньше, но она покрывала всю капсулу.

– Стекло, в котором заключена твоя кровь, имеет поры и пропускает влагу наружу, – пояснил шаман. – Это означает, что твоя земная оболочка не держит душу внутри. Поэтому ты можешь выходить за ее рамки. Поэтому ты здесь. Но так быть не должно! Категорически! Это поломка системы!

– Поломка, ты уверен? – прищурился Павлик. – Не задумка Создателя?

– А ты хитрый, – потрепал его по щеке Дилерма. – Нет, это сбой в работе. Как текущий кран или унитаз.

Они долго ходили вдоль системы труб, трогая пальцем участки с нежно-розовой кровью – здесь недавно родился младенец; с буро-ржавой кровью – умирал старик; с гнойной кровью – кто-то мучился на больничной койке. Павлик внимательно рассматривал отрезки «межкровья» – тонюсенькие трубочки с заслонками и фильтрами, которыми управлял Бог. Надо же, думал Мустакас, какое великое множество жизней полагают, что они протекают сами по себе, а в реальности запланированы, заряжены здоровьем или болезнями, снабжены талантами – иная кровь просто переливалась, как перламутр, или избавлены от них – тусклая, мутная жидкость.

– Итак, зачем я тебя сюда привел? – Дилерма обнял за плечи своего подопечного.

– Чтобы познакомить с самой грандиозной лабораторией во Вселенной, – нашелся Павлик.

– Да. И доказать, что ты уникум, прекрасная ошибка Бога. Или его задумка. А черных нитей в твоей капсуле со временем будет действительно меньше. Ты станешь ходить. Не так, как все, но тем не менее. Пойдем, я как раз допеваю последний икарос в малоке, а ты возвращаешься в палатку. Не прощаюсь, увидимся.

– Даже через десять лет, когда ты покинешь свое тело?

– Даже через двадцать. Запомни. На том самом перекрестке. Когда я позову.

Божья поломка

К лотку мороженого внезапно нахлынула толпа школьников, и продавщица еле успевала раздавать эскимо и стаканчики. Дети загораживали ей «красивого мужчину», который уже минут десять сидел на лавке с запрокинутой головой. Она испугалась, не умер ли он, не потерял ли сознание, и решила подойти, как только обслужит галдящую команду.

Павлик же в это время был далеко за пределами физического мира. Он дошел до знакомого перекрестка (хотя что тут может быть знакомым – на все четыре стороны свет) и ждал своего наставника, позвавшего, по обычаю, в самый неожиданный момент. Дилерма появился в широких штанах и белой рубашке, как привыкли его видеть при жизни (Павлик узнавал через Багатура, ровно десять лет назад шаман умер). Он тепло обнял Мустакаса, потрепав его по черным с проседью кудрям, и провел пальцами вдоль позвонков на спине.

– Рад тебя видеть, дружище, – сказал Павлик. – Ты, как всегда, выдернул меня из суеты сует.

– Мы не виделись несколько лет, – констатировал Дилерма. – Вере, как я понимаю, все хуже…

– Да, мама увядает. Причем не просто увядает, а ведет себя очень странно…

– Будто живет не свою жизнь… – продолжил шаман.

– Верно, – ответил Павлик. – Причем это жизнь ребенка, который растет, развивается и даже наделен талантами.

Они вновь на бешеной скорости преодолели несколько сотен световых слоев и оказались внутри Вселенской лаборатории. С момента первого «визита» прошло почти двадцать пять лет. Дилерма «захаживал» сюда часто, а вот Мустакас более никогда здесь не бывал. И вновь система ослепила его своей грандиозностью. На сей раз изгибы и переплетение труб, капсул и перешейков показались Павлику похожими на кишечник гигантского робота. Он замер от восторга и, наверное, стоял бы так вечность, но Дилерма взял его за локоть и повел куда-то влево. В массиве света, практически в невесомости парили две высоченные стремянки. Шаман предложил подняться по ним на последние ступени и уперся пальцем в отрезок трубы прямо перед глазами.

– Посмотри на эти две капсулы, – сказал он. – Что ты здесь видишь?

Павлик вгляделся. Две капсулы, как и все остальные, были соединены тонким перешейком. Кровь их наполняла одинаковая, бордово-коричневая с розовым отливом, цвета освежеванной печени, пленки которой бликуют на солнце. Но даже не оттенок крови удивил Мустакаса, ему показалось странным, что перешеек, в отличие от остальных отрезков, тоже полон. Он попросил у Дилермы лупу, приложил ее к самому тонкому месту перешейка и увидел фрагмент стеклянной заслонки, что лежала на дне трубки. Фильтр, который в других местах представлял собой многослойное сито, здесь зиял дырой, словно пробитое насквозь зеркало.

– Дилерма! – заорал в догадке Павлик. – Между этими капсулами рухнула заслонка и сломался фильтр. А это означает, что одна и та же кровь беспрепятственно циркулирует между двумя отсеками. – Он запнулся. – Между двумя людьми…

– Так и есть, – сказал Дилерма. – Вот тебе еще одна Божья поломка. Когда мы встречались с тобой в первый раз, здесь все работало идеально. Тринадцать лет назад твоя мать должна была погибнуть, попав под машину. Заслонка, по замыслу, обязана была остановить ее кровь на долгое время. И спустя века, когда бы подошел момент по Божьим часам, фильтр очистил бы ее кровь и она вошла бы вон в ту капсулу, что ответвляется книзу. Но случилось непредвиденное. Под напором клапан сорвало, так же, как и фильтр, и Вера «влилась» в только что родившегося ребенка. В результате душа ее распалась, частично оставшись в своем теле, а частично, неотфильтрованной, ушла в нового человека. Поэтому оба – и твоя мать, и ребенок, который сейчас растет, – это, по сути, расщепление одной Веры, принявшей форму двух разных людей. Причем один человек деградирует, а другой развивается. И поверь, оба страшно страдают.

– Но если в замкнутой системе произошел такой сбой, то по цепочке должны нарушиться и последующие связи?

– Ну на аварийный случай здесь предусмотрена система блокировки соседних капсул. Это, конечно, корежит судьбы многих людей, но зато сохраняет общий замысел Жизни, – пояснил Дилерма.

– Так мама существует еще в каком-то человеке?

– Да, копия Веры живет с вами на одном земном шаре. И чтобы восстановить свою нормальную работу, система (или Создатель, называй как хочешь) рано или поздно должна уничтожить одну из этих капсул.

– То есть убить либо маму, либо того подростка? – догадался Павлик.

– Да. Прости, – грустно ответил шаман. – Именно так. Если умрет один, жизнь другого станет полноценной.

– По сути, я должен желать смерти какой-то девочке или какому-то мальчику, чтобы к маме вновь вернулся разум и деменция остановилась?

– К счастью, от тебя это не зависит. Все решит Создатель, он же система.

– Зачем же ты позвал меня на этот раз, Дилерма? – расстроился Павлик. – Что даст мне это знание? Если я не могу повлиять на ситуацию.

– Попытайся найти копию Веры, – сказал шаман. – Каким бы ни был исход, ты будешь знать, в ком мамино продолжение.

– Но ты, я уверен, знаешь, в ком именно. Ты знаешь, кому принадлежит каждая капсула в этой лаборатории! К чему же эта загадка?

– К тому, что разгадать ее должен только ты сам. Все. Иди. Больше тебя не задерживаю.

Они обнялись, и могучее тело Дилермы постепенно растаяло в руках Павлика. Он почувствовал давление в ушах, как бывает от гигантской скорости, световой коридор мелькал поворотами и ответвлениями, Павлик несся по нему, зажмурив глаза, и буквально с размаху рухнул в собственное тело, сидевшее на Петровском бульваре. Распахнув глаза, увидел над собой женское лицо, и только спустя несколько секунд, попривыкнув к ломоте в спине и размяв затекшую шею, вспомнил, что это продавщица мороженого.

– Вам лучше? «Скорую» не вызвать? – Она выглядела сильно напуганной.

– Нет, конечно, все хорошо, просто я спал, – улыбнулся Павлик.

– Ваша карточка в правом нагрудном кармане, – сообщила продавщица.

– Даже не сомневался в этом. А где мое мороженое? – вдруг вспомнил Мустакас.

– Я взяла его у вас из рук и положила в морозилку. А то оно уже начало капать на брюки.

Павлик увидел жирную каплю на белых широких штанах и поймал себя на мысли, что одевается как Дилерма. «Копировать великих – мой удел не только в живописи», – усмехнулся Павлик. Он размял стопы и подвинул к себе красно-коричневую трость с разводами. Это была та самая палка из перуанского дерева, которую когда-то подарил ему шаман. Она оказалась вечной. С тех пор он менял только набалдашники и ручки. Нынешнюю, латунную, с головой собаки, ему сделал знакомый оружейник из Тулы. Продавщица поднесла Павлику откусанный смородиновый стаканчик, и он, чмокнув ее в щеку, пошел вдоль бульвара. Она, приложив ладонь к месту поцелуя, словно пытаясь удержать его на коже, долго смотрела вслед. Что-то было в этом человеке магическое. С лицом короля и фигурой Квазимодо, он удалялся, стуча тростью, в сторону Сретенки, а она все стояла и вздыхала: вот бы мне такого.

Глаша

Как ни странно, Павлик, затравленный ребятами в детстве, быстро привык к тому, что нравится женщинам. После того как он поступил в Строгановку, почти все однокурсницы оказывали ему знаки внимания. Угощали свежеиспеченными пирожками, звали на дни рождения, приглашали на медленные танцы. Впрочем, других Павлик и не танцевал. Отставив трость, он держал девушек за талию, удерживая равновесие одновременно сам. За счет этого юным девам казалось, что он как-то особенно крепко обнимает, не чета другим. И об этом даже ходили легенды.

С первой стипендии Павлик купил маме платье, а со второй – солнцезащитные очки в переходе метро, в которых выглядел как Джеймс Бонд. Носил их практически до зимы, так жаль было расставаться.

– Без шапки, но в очках от солнца, – смеялась мама, когда он, подмороженный, приходил вечером домой.

Вера не могла нарадоваться наступившей жизни. Распад страны, расцвет бандитизма, рэкет, разруха, приватизация заводов – все это было лишь негромким волнующим фоном, в то время как главное счастье – самостоятельность сына и учеба в университете – не могло затмить ничто. Вера каждый день спрашивала, с кем он общался, о чем беседовал, куда ходил, и оставалась довольна: Павлик перестал быть для общества «Черепаном». Совала денег и, пока он отнекивался, убеждала:

– Это на девочек, сынок. Угощай их газировкой, води в кино, покупай йогу`рты.

Вера смешно говорила это слово. И правда, первые импортные йогурты в разноцветных маленьких стаканчиках Ehrmann стоили четверть стипендии. Они продавались в стеклянном киоске возле Строгановки, и Павлик радовал ими своих подружек, когда только позволял кошелек.

Спина продолжала его мучить, и Веня Чумаков, которого Вера уже причислила к лику святых, нашел ему коммерческую клинику, где делали хороший массаж. Павлик ходил туда дважды в неделю. Поначалу массажисты попадались разные – здоровые мужики, прыщавые парни, женщины с сильными руками и… Глаша. Глаша училась на лечебном факультете первого меда, мечтала стать фтизиатром и подрабатывала массажистом по вторникам. График посещения у Павлика был плавающим, поэтому с Глашей они совпадали раз в месяц. Затем дважды в месяц, затем трижды, затем – почти постоянно. Причем Павлик для этого ничего не делал. Делала Глаша. Она задвинула учебу, лекции, зачеты, коллоквиумы для того, чтобы видеть Павлика как можно чаще. Ей нравилось в нем все: как он стучал тростью по коридору, приближаясь к кабинету; как со словами «извините, можно?» заходил в дверь; как, потупив взор, раздевался на стуле до трусов (Глаша подглядывала в этот момент из-за ширмы); как обнажал красивую татуировку на бицепсе с лицом строгой девушки; как ложился на живот, морщась от боли, и предоставлял ее рукам свою мощную, искореженную спину. Что это была за спина! Перепаханная малороссийским плугом земля, вывернутая большими глыбами, застывшими рядом с доисторическим хребтом динозавра. Хребтом, найденным фрагментами, а потому схваченным толстой проволокой в местах соединений. Все это бугрилось, вспучивалось, волдырилось, как кипящий чан, как харкнувший лаву вулкан, уставший после извержения. Мышцы, перекачанные, перетруженные, незнамо как держали эту конструкцию и поэтому требовали расслабления. Требовали ее, Глашиных, заботливых рук. И руки сами тянулись к этой грубой пашне и мяли, мололи, измельчали каждый кусок застывшего чернозема. Павлик всякий раз постанывал от боли и наслаждения, прикусывал губу, вытирал о подушку капельки горячего пота со лба. Глаша же, в мокром от напряжения халате, по окончании сеанса откидывалась в кресло и глубоко дышала.

– Знаешь, что, – как-то сказала она, – а это похлеще секса.

– У меня не было секса, – признался Павлик.

– Даже с этой? – она указала на тату.

– Это Вера Мамонтова, она жила в девятнадцатом веке, портрет Васнецова, – улыбнулся он.

– Тогда ладно, – успокоилась Глаша. – Вообще-то у меня тоже не было. Но на видеокассетах, которые у нас в меде передают из рук в руки, порно выглядит именно так.

Павлик не знал, как реагировать, но понял, что в следующий раз должен купить массажистке стаканчик «Эрмигурта». Он не понимал, нравится ему Глаша или нет. Она походила на милую ухоженную домашнюю мышку. С карими глазами-бусинками, острым носиком, выступающими передними зубками и нежной белой шерсткой. Глашины волосы, гладко зачесанные назад и собранные в тощий хвостик, были абсолютно белыми от природы. Светлые бровки, прозрачные реснички, которые она густо красила черной тушью. Розовая помада на губах. Глаша оказалась целеустремленной мышкой. После третьего «Эрмигурта» она закрыла кабинет на замок, предварительно наклеив на дверь записку «Ушла на 10 минут», и начала раздевать Павлика, который, собственно, только оделся. Все остальное сделала сама. Это оказалось легче, чем мять пашню-спину. Они уложились в десять минут. После этого Павлик ушел с ощущением, что изменил васнецовской Вере. Он погладил себя по плечу, и Вера из-под рукава рубашки безмолвно сказала, что не обижена, но на Глаше теперь он обязан жениться, а как иначе.

Глаша росла в огромной семье. Трехкомнатную квартиру занимали три бабушки, мама с папой и четверо детей, среди которых Глаша была средней. Павлик в двушке жил с мамой вдвоем. Выбор казался очевидным.

– Мам, а если представить, что я приведу в дом женщину? – спросил однажды Павлик Веру.

– Конечно, сынок! – не задумываясь, ответила та. – Если только она не цыганка с золотыми зубами и ей не сорок лет, я буду очень рада.

– Нет, мам, она младше меня на два года, учится на врача. Она делает мне массаж.

Вера подавила накатывающую слезу, сморщила щеки сына двумя ладонями и поцеловала его в нос.

– Павлик, я мечтаю о большой семье. Я хочу знать, что ты останешься не один, когда я умру. Поэтому, даже если она писает мимо унитаза и моет потолок половой тряпкой, я согласна.

Вера была недалека от истины. Глаша в быту оказалась ее полной противоположностью. Она включала конфорку и вспоминала о ней, только когда кастрюля подгорала, она пекла абрикосовый пирог фруктами вниз, она мыла пол и оставляла на паркете большие водяные разводы, из-за которых доски со временем прогнивали, она могла вытереть чашки полотенцем для ног, по ее же вине оказавшимся на кухне. Вера все это стоически выдерживала. Расписались молодые быстро. Свадьбу сыграли дома, пригласив трех Глашиных бабушек, родителей, сестер и братьев. Со стороны жениха были Вера и Веня Чумаков. Веня, съев оливье, селедку под кольцами лука и картофельный пирог, выпил водки, крикнул «горько» и тихо спросил Веру:

– А что она умеет делать? Невеста?

– Умеет сжечь суп, – скромно ответила Вера.

– А еще?

– А еще двухчасовой массаж спины.

– Хрен с ним, с супом, – подытожил Веня.

Подлинник

Собственно, мечта Павлика побывать в усадьбе Абрамцево и посмотреть васнецовский подлинник свершилась через пять лет после того, как он нанес имприматуру на старинный холст. Шел 1988 год, Вене Чумакову по великому блату привезли из Парижа три упаковки «Лефран и Буржуа». Бренд хранил традиции. Алюминиевые тюбики были точь-в-точь как двадцать лет назад, когда студенты Чумаков и Мустакас имели одну коробку на двоих. На пятнадцатый день рождения Павлика Веня подарил ему один деревянный ящичек с набором вожделенных красок, а также сдержал обещание и повез в Абрамцево. Чтобы разместить коляску, организовал рыжий маршрутный «рафик», на котором они проехали примерно 60 километров от Москвы по Ярославскому шоссе. Павлик, как и прежде, не ходил, но уже мог на пару минут привстать, не держась руками за колеса.

Усадьба оказалась сказочной, какой-то игрушечно-пряничной, утопающей в зелени, желтых одуванчиках и мелких белых цветах. Экскурсия начиналась с подсобных помещений, но Павлик молил Веню, чтобы его быстрее пустили в главный усадебный дом. Вскоре на крыльце собралось человек пятнадцать, и экскурсовод пригласил внутрь. Чумаков катил коляску по комнатам, где писали Аксаков и Гоголь, где выставлялись фрагменты каминов Врубеля, где висели портреты членов семьи Мамонтовых, но Павлик то и дело дергал его за брючину:

– Дядь Вень, где Вера? Когда будет Вера?

Но комнаты менялись, а Веры все не было. Дважды пришлось подниматься и спускаться по узким крутым лестницам. Веня спешивал Павлика, нес его на руках на второй этаж, затем складывал и тащил вверх коляску – компания из пятнадцати человек терпеливо ждала. А Веры все не было. Перед глазами у Павлика мелькали коллекции бабочек за стеклом, тарелки с синими птицами, львиные морды из обожженной синей глины, майоликовые павлины, сидящие на яблонях, а Веры все не было. Отдушиной для глаз стал карандашный портрет Васнецова, написанный Репиным (вот спасибо, дружище), и ответный же портрет Репина руки Васнецова. Шел второй час экскурсии. Павлик хотел пи`сать и пить, а еще он испугался, что Веры не будет вообще.

– Дядь Вень, а не могли ее куда-нибудь вывезти? – терзал Чумакова Павлик. – На реставрацию, например?

– Да черт его знает, – Веня и сам уже начал волноваться.

В какой-то момент поехали по парадной анфиладе. Слева за окном буйствовал май, справа за бархатными канатами на столбиках, отделяющими прошлое от настоящего, застыли во времени церемонные комнаты. В них ели, спали, плакали, спорили, вдохновлялись, творили… Павлик вспоминал игру в будни Мамонтовых, которую они на протяжении полутора лет вели с мамой. Сохранились ли шаги Веры на этих коврах, касалась ли ее рука этих кроватей, садилась ли она на эти кресла? Павлик рвался за красное ограждение, пытаясь дотянуться до мебели, но всякий раз его одергивал строгий голос:

– Молодой человек! Экспонаты руками не трогать!

Наконец, неутомимая горстка посетителей остановилась возле большого зала.

– Мы находимся в Красной гостиной, одной из центральных комнат усадебного дома в Абрамцеве, – патетично сообщила дама-экскурсовод. – Здесь Мамонтовы устраивали литературные вечера, постановки живых картин… Здесь вы видите мебельный гарнитур в стиле «жакоб», семейные портреты, скатерть с автографами гостей…

– Верааа! – заорал на весь дом Павлик, заставив вздрогнуть живых и разбудив призраков тех, кто оставлял автографы на скатерти. – Моя Вераааа!

На левой стене гостиной, над роялем из красного дерева с двумя бронзовыми подсвечниками, висела его богиня. В массивной золоченой раме – хрупкая девушка-несмеяна с карими умными глазами и взглядом, направленным прямо на него. Павлик рванул колеса коляски и, сбив столбики с красным ограждением, вкатился внутрь комнаты. Экскурсовод истошно завопила, люди ахнули, но Веня взял руки дамы в свои ладони и встал перед ней на колени:

– Умоляю, не гоните его. Он ничего не сломает. Он просто посмотрит на картину. Фронтально. Тет-а-тет. Он не преступник. Он художник. Очень талантливый. Оставьте его одного.

Дама неожиданно прониклась, но сделала строгое лицо, свела брови к переносице и выдернула свои кисти из лапищ Чумакова.

– Ровно пять минут. Под вашим присмотром. Ничего не трогать. Канат, как выйдете, поднять.

Затем обратилась к горстке своих слушателей и увела в следующую комнату. Павлик еле дышал. Он хотел припасть губами к Вериным рукам, держащим кленовую ветку, но их разделял чертов рояль. Он впитывал глазами каждый мазок мастера, где впротирку, жиденький, где плотный, пастозный, каждый авторский пропуск, каждую букву размашистой, выполненной красной охрой подписи «Вик. Васнецов». Он вновь вырвался из своего тела и увидел себя молодым человеком со впалыми щеками и клиновидной бородкой, перед глазами которого стояла живая Вера. Чуть смущенная, чуть заигрывающая, чуть уставшая.

– Вера, обещайте мне, что выйдете замуж за русского человека, – говорил бородач, набрасывая на холст жженой умброй Верино лицо.

– А если нет? – дразнила его Вера.

– А если нет, я не отдам вам этот портрет! Я же знаю, что среди претендентов на вашу руку сплошь иностранцы!

– Обещаю…

– А я вам посвятил стихи…

– Вы еще и поэт, Виктор Михалыч? – смеялась она.

– За неимением истинного поэта, знаете ли, пишу самодельно и домашним способом. – Васнецов перешел к подмалевку листвы. – Я сравниваю вас с образом России…

Этюд

Весь следующий день Веня Чумаков наблюдал за Павликом, не отрывая глаз. Потом, спустя годы, он рассказывал Вере и своим друзьям, что видел чудо. Сразу, как Мустакаса-младшего привезли в мастерскую, он начал молча кружить по чердаку, заглядывая во все углы.

– Ты что-то потерял? – спросил Чумаков.

– Дядь Вень, где холст, который я затонировал французской умброй лет пять назад? – Павлик разбирал картины, стоящие стопкой у стены. – Ты на нем что-то написал?

– Нет, – помедлил Веня, – кажется, он на шкафу.

Чумаков приставил табуретку к трехстворчатому шкафу и, чихая от пыли, вытаскивая то одно полотно, то другое, нашел, наконец, натянутый на подрамник холст болотно-коричневого цвета.

Павлик поставил его на мольберт и впервые дрожащими пальцами открыл новый ящичек «Лефран и Буржуа».

– Правда Васнецов писал ими? – уточнил он у Вени.

– Правда, – ответил Веня, замечая, как глаза Павлика затягиваются пеленой, а сам он внутри своей коляски начинает двигаться как-то совершенно иначе, чем пятнадцатилетний подросток.

Взяв палитру и выдавив на нее жженой умбры, Павлик тонкой кистью со щетинным ворсом накидал рисунок лица, затем умброй натуральной сделал подмалевок листвы. Остановился, подумал… и вновь вернулся к лицу, рисуя его циклично, накладывая первые цвета пастозно, постепенно объединяя их, выравнивая оттенки, отбивая сиеной тени и достигая фактуры мягкой девичьей кожи. Затем принялся за детали, с каждым разом прорабатывая их все тоньше и тоньше. Брови – мазки умбры с костью жженой, губы – киноварь со светлой охрой, щеки – примесь охры красной. Платье ниже пояска – охра с белилами – ушло в нижний край холста, не доставая краев. Веня понял, что Павлик пишет не копию, а будто бы предварительный этюд. Пишет по памяти или даже нет – с натуры! Но! Натуры перед ним не было, а собственные ресницы касались щек – глаза Павлика оказались закрытыми!!!

Далее он что-то бурчал под нос, будто бы с кем-то разговаривал, смеялся и продолжал наносить один мазок за другим. Листву теперь прописывал подробно охрой желтой с костью жженой в ее темных участках и кадмием желтым с окисью хрома – в более светлых. Потом отъехал на коляске, посмотрел издалека и вновь вернулся к глазам. Отчеркнул темноту радужки, усилил свечение белка, поставил зрачок и – кончиком кисти – небольшой блик. Портрет ожил и начал смотреть. Павлик заулыбался. Поднял, наконец, свои ресницы и принялся уточнять детали: поправил уголок рта, усилил бличок на веке, смахнул касание лица к фону для ощущения живого объема. Перекинулся на платье – отбил легкой тенью кружевной воротник от ключиц. Вернулся к ушкам, подправил на них красный румянец, выдающий молодость, осмотрел все в сотый раз и последним штрихом – ударом белил – сделал блик на кончике носа. С начала работы прошло четыре часа. Веня забыл про обед, завернутый Верой для себя и Павлика, забыл о назначенной встрече, забыл обо всем на свете. Слева внизу, поверх листвы, Мустакас тонкой кистью начертал имя «Вик. Васнецов». Красная охра потянула за собой предыдущие слои краски и уперлась в спадающую с талии полосатую зеленую ленту.

– Я завершил, – Павлик повернулся к Вене. – Голодный как зверь. Давай обедать.

– Нон-финито… – произнес впечатленный Чумаков. – Незаконченность в этюде. Ты сделал это намеренно?

– Я? – удивился Павлик. – Если честно, лично я только поставил бличок на нос. Все остальное сделал Васнецов.

– Ты уверен, что он перед картиной писал этюд?

– Не уверен, – пожал плечами Павлик. – Но что ему мешало сделать это спустя столетие моими руками? Так сказать, размяться, вспомнить прошлое?

Веня ни слова не понял из того, что сказал Павлик. И почему-то не захотел уточнять. То, что он видел, было чудом. Человек писал портрет с закрытыми глазами, не своими жестами, не в своей технике, не своим почерком. На мольберте стояла живая, дышащая Вера, еще не застывшая, готовая сойти с холста и сесть к ним за стол третьей. На столе тем временем Чумаков расстелил газету, порезал черный хлеб, разбил два крутых яйца и выловил пальцами из трехлитровой банки четыре пупырчатых соленых огурчика. Развернул холщовую салфетку, в которой уже остыл, но все еще пах на всю мастерскую курник, что мама Вера испекла утром. Разлил сливовый компот в подбитые граненые стаканы. Они чокнулись, будто изящными рюмками, – это была ежедневная традиция.

– За двух священных Вер – Веру Мамонтову и Веру-маму, – пафосно произнес Чумаков. – За то, чтобы никогда их не потерять.

Они плотно поели, Павлик убрал со стола нехитрую посуду.

– А знаешь что? – загадочно воскликнул Чумаков. – Давай покроем эту копию Веры старинным лаком. Чтобы она выглядела как будто и вправду написана в девятнадцатом веке.

– А это возможно? – удивился Павлик.

– По-моему, пришло время тебя кое с кем познакомить.

Контурные карты

Информация, полученная от Дилермы, не давала Павлику покоя. Он день за днем пристально смотрел на Веру Петровну, пытаясь разглядеть в ее лице того, второго молодого человека, в котором частично жила ее душа. Две соединенные капсулы с одной кровью снились ему в кошмарных снах. Одна из них непременно лопалась, орошая бордово-ржавыми брызгами близлежащие трубки. Кто же? Кто же уйдет первым во имя жизни другого? Как найти ее продолжение в этом мире? Павлик решил не рассказывать Антону Андреевичу, который так близко оказался к истине, о новом знании. И вообще старался больше не сообщать о чудачествах матери, связанных с расщеплением ее мозга и души. Просто докладывал, как мама все забывает, как теряет ключи, обвиняя в их краже сиделку, как наполняет ванну только горячей водой и может обвариться при попытке искупаться, как выходит на лестничную клетку абсолютно голой.

– Да, да, это классические проявления деменции, – подтверждал психиатр.

С какого-то момента Вера Петровна перестала узнавать себя в зеркале. Смотрела на свое отражение и кричала, что та страшная женщина, которую она видит, хочет ее убить. Павлику пришлось занавесить все зеркала в квартире. Однажды утром мать вдруг взглянула на часы и завопила: опаздываю на фабрику!

– Проход на «Большевичку» закрывается в восемь ноль-ноль, – плакала она. – Принесите мне кримпленовое платье и бежевые туфли!

Павлик помнил это кримпленовое платье. Мама носила его, не снимая, несколько лет, все его корсетно-колясочное детство. Он попытался купить нечто похожее, коричневого цвета, но Вера Петровна порезала его ножницами, рыдая, что «это не оно». На фабрику она «собиралась» каждое утро несколько месяцев подряд. Антон Андреевич кивал головой и назначал новые антидепрессанты с транквилизаторами. В то же время Верин мозг частенько переключался. Она продолжала разговаривать на английском и китайском, причем уровень языка постоянно совершенствовался. Она продолжала рисовать черно-белые портреты неизвестных ей людей. Она продолжала называть Павлика «дедом» и ластиться к нему, как кошка.

Побег

К началу осени 2024 года Веру Петровну навестила подруга. Та самая, соосновательница ателье, с которой они вместе таскали баулы в Турцию и обратно. После того как ее партнерша попала под машину, Натуся Пиратова взяла руководство бизнесом в свои руки. Все эти годы она звонила Павлику и справлялась о здоровье мамы, но ничего утешительного в ответ не слышала. Натуся не раз пыталась увидеть Веру, но Павлик препятствовал, не хотел лишних слухов и пересудов. И наконец Пиратова поставила вопрос ребром:

– Павлик, пойми, с твоей мамой у меня связаны лучшие годы жизни. Наше отважное предприятие, наши падения, взлеты, наработка клиентов. Мы начинали с того, что ездили в ателье на велосипедах. Влезали в долги, не могли оплатить аренду… А в итоге, после десяти лет пахоты, обе купили себе по «Мерседесу». Ну а с твоей подачи Вера и вовсе на «Лексусе» стала ездить. Я понимаю, что она тяжело больна. Но поверь, я должна ее увидеть.

Решили встретиться где-то в городе, погулять. Павлик предупредил Натусю, что Вера может ее не узнать, и та была готова ко всему. Договорились увидеться недалеко от родного ателье, в Измайлово. Павлик привез маму в уютный парк и припарковал машину на платной стоянке. Вопреки прогнозам, Вера Петровна была спокойной, обняла подругу и даже выказала подобие радости. Натуся сглотнула ком в горле.

– Как она изменилась, постарела…

– Я же говорил… – с досадой ответил Павлик. – К чему была эта встреча?

– Нет-нет, мне это очень важно! – спохватилась подруга.

Они сели на лавочку, Натуся взяла в свои руки ладонь Веры и неспешно гладила ее, рассказывая, как идут дела в ателье.

– Помнишь наших дам, Елену Викторовну и Елену Дмитриевну, жену и любовницу вице-премьера? – говорила как с равной Натуся. – Представляешь, кабмин уже сто раз сменился, а они все к нам ходят. Дмитриевна соблазнила нового министра, а Викторовна верна своему, хотя того перевели на менее приличную должность.

Вера Петровна слушала и отстраненно улыбалась. Чувствовалось, что тасовка правительственной колоды ее мало волновала.

– А знаешь, где мы теперь закупаем ткани? – продолжала монолог Натуся. – В Корее, в Узбекистане. Европа-то накрылась, а Турция немыслимо подорожала, да и Багатур купил отель и теперь обслуживает туристов.

Вера округлила глаза, будто бы удивилась. Подруга подумала, что нащупала хорошую тему, и продолжила рассказывать о закупках, расходах, доходах, обновлении оборудования и штата. Павлику тоже понравилась реакция мамы, он даже решил свозить ее как-нибудь в ателье, чтобы пробудить добрые воспоминания. Надо будет посоветоваться с психиатром, похоже, здравая мысль. Вспомнив об Антоне Андреевиче, он решил позвонить ему, так как пропустил два последних «отчета» о мамином здоровье.

– Теть Натусь, я отойду ненадолго, по телефону надо поговорить, – предупредил Павлик. – Буду минут через десять-пятнадцать.

– Конечно, – ответила Натуся, – нам еще с Верой многое надо обсудить.

Павлик скрылся за деревьями, и Натуся обняла подругу еще крепче, будто ранее стеснялась сына.

– А помнишь, Вер, как мы с тобой челночили? Помнишь, как помахивали сумочками перед таможней, будто несли в руках пару килограммов вместо двадцати? Помнишь, как еле взлетали перегруженные самолеты? А? – Натуся взяла лицо Веры Петровны в свои ладони и попыталась поймать ее взгляд. – Да такие, как мы, обеспечивали треть российского импорта, Веруня!

Веруня вроде как кивала, но зрачки ее были направлены куда-то левее, за спину подруги. Там, возле киоска с надписью: «Закуски. Горячие напитки» двое парней прихлебывали кофе с бутербродами. Вера Петровна задрожала, но Натуся этого не заметила, продолжая упиваться воспоминаниями. Глоток за глотком, что пили ребята, отзывались в мозгу Веры Петровны ударами набата. В теле ее началась настоящая ломка, мышцы разболелись, голова распухла, сердце колотилось, как свежая рыба в садке. В этот момент у Натуси зазвонил телефон, и она, выпустив Верину руку, сначала долго рылась в сумочке, а потом, выудив аппарат, начала разговаривать, откинувшись на спинку лавки. Говорила Пиратова не более пяти минут, но, завершив звонок, обнаружила, что Веры Петровны рядом нет. Натуся испугалась, заметалась, побежала направо-налево, покричала, что есть мочи «Вераааа! Вераааа!», но подруга не отозвалась. Подошел Павлик и застал Натусю в слезах.

– Я только отвлеклась на звонок, она сидела рядом со мной, и вдруг ее нет, – всхлипывала Пиратова.

– Я в эту сторону, а вы, теть Натусь, в ту! – скомандовал Павлик.

Он кинулся в сторону киоска, обошел его со всех сторон, но мамы не увидел. Поспешил, стуча тростью, по аллее, заглядывая за каждые кусты, рассматривая людей на лавках, но тщетно. Спустился к озеру, вглядываясь в лица прохожих, – никакого результата. Наконец позвонила Натуся. Павлик с ликующим сердцем готов был услышать, что мама нашлась, но Натуся сообщила обратное.

– Я хожу и расспрашиваю людей, не видели ли они пожилую женщину, седую, с безумным взглядом, но все отвечают «нет», – запыхавшимся голосом известила подруга.

– Теть Натусь, через двадцать минут встречаемся у той же лавки, – выпалил Павлик.

Он понял, что был полным идиотом. Конечно, нужно же спрашивать людей! Но слова «пожилая, безумная» не вязались у него с образом матери. С образом женщины, которая вырастила его, вытащила из всех бед, была самой трезвой и самой разумной во всех неоднозначных ситуациях. Павлик взял себя в руки и начал опрашивать гуляющих. Никто никого не видел. Он дошел до исходного киоска с едой и сунул голову в окошко:

– Простите, у меня пропала мама. Она лет семидесяти пяти, седая, с короткой стрижкой, она немного неадекватна, безумна, понимаете? Вы ее не видели?

Парень азиатской внешности в грязно-белом фартуке дружелюбно кивнул головой.

– Видил, она подбирать пустые стаканчик из-под кофи. Я вышыл и предложить ей полный стакан, она его взял и ушел куда-то в лесопосадок.

Павлик хлопнул себя по шрамированному лбу: какой же дурак, спроси он об этом полчаса назад, маму можно было бы найти. Подбежала Натуся, сказала, что женщины видели Веру Петровну идущей к пруду.

– Но это же совсем в разных сторонах: лесополоса и пруд, – завис, как старый компьютер, Павлик.

– Слушай, нужно срочно звонить в полицию и сообщать о пропаже! – задыхаясь от давления, сказала Пиратова.

Павлик лихорадочно набрал в телефоне три цифры – 102. Дежурный принял у него информацию и сказал подойти в отделение, дать точные описания и фото. Павлик был в ужасе: он стер все мамины фотографии, кроме тех, где она была здорова. А на них, пятнадцатилетней давности, Вера Петровна выглядела совершенно другим человеком. Он позвонил Вене Чумакову и взмолился помочь. Веня пригнал на своем синем «Саабе» через полчаса с двумя товарищами. Начало смеркаться. Чумаков с друзьями вооружились фонариками и врассыпную пошли «по кустам». Очумевшую от страха Натусю отпустили домой. Павлик поехал в отделение полиции. В предбаннике, около окошка дежурного, толпилось несколько старух. Павлику пришла в голову мысль, что они «потеряшки», так же, как и его мама. В душе затеплилась надежда. Может, и Веру Петровну найдут сейчас и приведут сюда, в маленький коридорчик с жутким сквозняком. Но дежурный из-за стекла проорал Павлику, чтобы тот писал заявление с подробными деталями: кто пропал, где, при каких обстоятельствах, как выглядит. Пока Павлик старался, бабульки то и дело пробивались к стеклянному окошку, совали свои бумажки и ругались за место в очереди. Мустакас понял, что на потеряшек они не тянут.

– Что у вас произошло? – спросил он у близстоящей старушки.

– Да телефонные мошенники, – ответила та. – Объегорили меня, код им от «Госуслуг» сообщила. Теперь трясусь, кредит какой возьмут. Сын сказал, дуй быстрее, пиши заявление.

– А эти женщины зачем пришли? – уточнил Павлик.

– За этим же. Всех обманули по телефону.

– Везет же…

– В смысле – везет? – оскалилась бабулька. – Вы соображаете, что говорите?

– Везет, что у всех есть мозги, все пользуются телефонами, могут сами сформулировать заявление, – пояснил Павлик. – А у моей мамы тяжелая деменция, и она потерялась.

– О милок, прости. Не серчай. Эти, – она кивнула головой в сторону дежурного, – ни в жизнь не найдут. Даже искать не будут. Если сама не придет, считай, кранты.

Павлик все же подробно изложил ситуацию на бумаге и опять продрался к окошку.

– А кто будет рассматривать это заявление? – спросил он дежурного.

– Участковый, – ответил тот.

– Сегодня? – уточнил Павлик.

– Вы в своем уме? – усмехнулся дежурный. – Сейчас время двадцать один нуль-нуль. Участковый работает до семи по будням. А он еще и в отпуске. Выйдет послезавтра.

– Это вы в своем уме? – взревел Павлик. – У меня мама пропала, сумасшедшая, не сумеет ни дорогу найти, ничего. И вы предлагаете два дня ждать?

– Это ты не ори, умник горбатый, – взвился мент, – в обезьянник захотел? Если мать ку-ку, так в психушке ее надо держать, в смирительной рубашке! – Он пробежался по заявлению Павлика глазами. – Пропала два часа назад! Охренел? Иди ищи сам, далеко не ушла!

Следующие три ночи были самыми страшными в жизни Павлика. О Вере Петровне не поступало никаких известий. Они с Веней и его друзьями прочесали весь парк вдоль и поперек, опросили всех прохожих и сотрудников. Никто ничего не видел. Натуся напечатала две сотни объявлений «Потерялся человек!» и расклеила чуть ли на каждом столбе по району. Предупредила всех работников ателье, вдруг Вера Мустакас, бывший совладелец, зайдет в гости – срочно запереть. Никакие меры не помогали. Обезумевший, не спавший трое суток, Павлик приезжал в полицию и пытался прорваться к участковому. С двадцатой попытки его пустили в коридор к кабинету номер семь. Участковый, загоревший, упитанный, явно приехавший с моря, нашел в стопке на столе заявление Павлика и впервые его прочитал.

– Фотографию прикрепите, – сказал он вяло.

– Понимаете, фотографии последних лет нет, а старые совершенно неинформативны, – оправдывался Павлик. – Можете вы составить фоторобот по моему описанию?

– Ну щас прям. Фотороботы у нас только на опасных преступников составляют. Обращайтесь в общественные организации по розыску людей. «Лиза Алерт» или еще куда.

– Послушайте, – Павлик встал во весь рост и наклонился над участковым, – сколько я должен заплатить, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки?

– Обалдели? – вскипел мент, показывая на камеру над дверью. – Дача взятки должностному лицу? Статья 291 Уголовного кодекса РФ!

– Не валяйте дурака, – понизил голос Павлик. – Помогите мне, и я не останусь в долгу.

– Ладно, сядьте, – участковый взял трубку служебного телефона и нажал какую-то кнопку. – Жора? Жор, помоги, лично тебя прошу. Портрет нужно составить сложный, по описанию. Фоторобот не справится. Привлеки своего человека.

Некий Жора что-то ответил на том конце трубки, и участковый посмотрел на Павлика уже более благожелательно.

– Третий этаж, тридцать пятый кабинет. Георгий Суханов. Скажите, от меня. Объясните ситуацию. Он поможет. О благодарности договоримся позже.

Мент сунул ему визитку со своим мобильным телефоном и уткнулся в следующее заявление из неразобранной за отпуск кипы на столе. Павлик кинулся на третий этаж, постучался в кабинет, где сидели пять оперов. Жора оказался симпатичным умным парнем лет двадцати пяти.

– Сделаем так: вопросов вы никаких не задаете, – сказал он, когда Павлик объяснил суть. – Работа будет сделана частным образом. Запишите голосовое сообщение с подробнейшим описанием вашей мамы. Я подчеркиваю – подробнейшим. Отправьте мне в мессенджер, а я, в свою очередь, отправлю специалисту. На следующий день я вам по электронке присылаю портрет. Дальше вы делаете с ним что хотите. Хотите – размещайте в соцсетях, хотите – клейте на столбы. Хотите – обращайтесь в частный розыск.

– Постойте, – перебил Павлик, – не проще ли мне общаться со специалистом напрямую. Ведь портрет по описанию надо корректировать. Невозможно же нарисовать его с первого раза.

– Нет, не проще, – отрубил Жора. – Вы помните, с чего мы начали? Вопросов вы никаких не задаете.

Павлик поблагодарил Суханова и в полной растерянности вышел из отделения. Бессонные нервные ночи сделали свое дело. Павлик понял, что не способен анализировать и контролировать ситуацию. Более того, он не способен войти в транс и влиться в тело своей матери. Мустакас сел в машину, взял телефон и наговорил десять минут подробнейшего, как просил Жора, описания Веры Петровны. К его собственному ужасу, в сообщении звучали фразы «безумный смех», «волосы, похожие на собачью шерсть», «волчий взгляд». Мама, прости! После этого он нажал кнопку «отправить», завел мотор, приехал домой и рухнул в одежде на постель. Телефон упал рядом на пол и, вибрируя, двигаясь по паркету, начал беспрерывно трезвонить. Звонил Веня, звонила Натуся, звонила сиделка, звонили люди по объявлению, чтобы сообщить, что видели каких-то бомжих. Но Павлик ничего не слышал. Он провалился в бездонный, бесконечный, кромешный сон.

Портрет

Проснулся он через двадцать часов. Золотое сентябрьское солнце прорывалось сквозь щели в шторах-блэкаут. Телефон все еще ползал по паркету и давился «Грозой» Вивальди, которую Павлик поставил на звонок. Он нащупал рукой гладкий экран и нажал на зеленую трубку с громкой связью.

– Павлииик! Мать твою! Павлииик! Что с тобой, почему ты сутки не отвечаешь??? – орал голос Вени Чумакова. – Какие новости?

– Никаких, – глухо ответил Мустакас. – А у тебя?

– Тоже никаких. Где ты был, засранец?

– Я спал. Спал, как подонок, – сказал Павлик, садясь на кровати.

– Ну слава богу, я думал, ты застрелился, – выдохнул Веня на том конце трубки. – Набери меня, как что-то прояснится.

Павлик встал, сварил себе кофе, насыпал туда специй из шкафчика, что запирали от мамы. Ужаснулся оттого, что, по сути, из-за этого кофе Вера Петровна и сбежала. Что какой-то добрый таджик в киоске угостил ее дешевым варевом в одноразовом стаканчике, и она удрала, чтобы ее не поругали. Бедная, милая, маленькая мама! Павлик разрыдался. Словно в детстве, начал лупить себя по щекам. Да лучше бы он застрелился, как предполагал Веня. Убогий хромоножка, дурак, козел!

На смену истерике пришло опустошение. Павлик наконец разделся и принял контрастный душ. Потом он выдавил на щетку толстую гусеницу пасты и начал перед зеркалом чистить зубы. Туда-сюда, туда-сюда. Этот прием работал безотказно. Павлик всегда отрывался от своего тела и мог «приземлиться» в кого угодно. Но сейчас, когда нужно было отыскать, погрузиться в маму и ее собственными глазами увидеть обстановку, ничего не получалось. «А может, она уже мертва? – подумал Павлик и чуть не задохнулся от ужаса. – С другой стороны, мне же и в мертвых удавалось попасть. Тех же художников, например…» Мустакас растерся докрасна полотенцем, пожарил яичницу на сале из четырех яиц и сварил еще одну чашку кофе. Мозг начал оживать.

В очередной раз зазвонил телефон. Он поднял трубку и увидел светящееся имя Георгия Суханова.

– Алло, – сказал Жора, не поздоровавшись. – Портрет готов. Срочно скидывайте мне имейл, отправлю вам по почте.

Антон Андреевич

Антон Андреевич Барбакин не любил двух своих пациентов: шизофреника Ивана Пупкина, или кто там прятался за этим именем, и красивого, но скрученного, как кривое дерево, Павла Мустакаса. Оба таили для врача скрытую опасность. Пупкина с его классическими галлюцинациями нужно было давно определить в психушку, а после рассказов Мустакаса психушка плакала по самому Антону Андреевичу. У матери Павла, по идее, была обыкновенная деменция, но сын преподносил это как нечто сверхъестественное. Похоже, психическое расстройство Веры Петровны потянуло за собой и сдвиг сознания самого Павла. Возможно, он спроецировал свое детство и взросление на поведение матери и вложил в ее уста и в ее действия формирование собственной личности, которое по тем или иным причинам не смог осознать в моменте. К примеру, он плакал младенцем и требовал к себе внимания, но мать не подходила. Или имел способности к портретированию, а мать не могла этого оценить. И сейчас, когда Вера Петровна стала беспомощной, как бы отыгрывал ту заботу, которую она ему недодала. Поменялся с ней ролями, с той лишь разницей, что теперь он был «хорошим» родителем и делал для своего «ребенка» все. Конечно, портреты рисовал он сам. Да и языки, видимо, учил в школе сам. Короче, имел место процесс интроспекции себя на беспомощную мать. Так размышлял Антон Андреевич в одиночестве, но, встречаясь с Мустакасом, всякий раз говорил совершенно иное: ваша мама – не та, за кого себя выдает. Эта игра была придумана с одной целью: не потерять во всех смыслах дорогого клиента. Во-первых, Павел Мустакас хорошо платил. Во-вторых, его покровитель (как, впрочем, и патрон Пупкина) – Денис Сидоренко – был крайне нужен Антону Андреевичу. Проблема, которая реально волновала Барбакина, касалась вовсе не Пупкиных с Мустакасами и иными пациентами. Вот уже много лет он вел борьбу с законом по поводу клочка земли в ближнем Подмосковье. Клочок представлял всего-то пятнадцать соток, но находился на запретной территории – внутри Энского заповедника. В середине девяностых с разрешения местного чиновника, которого лечил еще дед Барбакина, семья построила здесь элитный дом. Место шикарное, в глубине соснового леса. Запах хвои, янтарной смолы, шапочки грибов величиной с десертные тарелки, лоси и зубры, заглядывающие за забор и просящие мягкими губами яблоки с морковкой. У Барбакина здесь росли, набираясь здоровья, дети и внуки. Но вот незадача. Каждая смена чиновника в подмосковном департаменте природы и экологии (как только этот орган не назывался за последние десятилетия) начиналась с постановления – снести дом и освободить заповедную территорию. Сколько уже денег было потрачено на взятки и подношения – Барбакины не могли и пересчитать. Глав департаментов и комитетов возили на дорогие курорты, лечили их матерей и внуков, покупали элитные машины. И дом стоял, врастал фундаментом в местный грунт, роднился своим обликом с окружающей средой, поддерживал красной черепичной крышей заповедное небо. А уставший, измотанный бредовыми идеями Пупкиных и Мустакасов Антон Андреевич приезжал в конце недели в это гнездо, вдыхал смолистый аромат, пропитавший комнаты, укутывался в пледы, утопал в диване и потягивал виски под щебет подрастающей ребятни – будущих психиатров Барбакиных, которые так нужны людям. Ведь возьми любую семью – кто-нибудь на определенном этапе да чокнется. И тут уж хорошего специалиста пойди найди. А лучше Барбакиных за последние полвека в столичной психиатрии и не было.

Но очередному периоду расслабления пришел конец. На должность начальника подмосковного экологического департамента взошел некто Виктор Честных. Видимо, фамилия стала в его судьбе определяющей, потому что, как уверяли знатоки, взяток он не брал, на курорты не ездил, машины в дар не принимал, умалишенных в семье не имел. И его распоряжение о сносе дома висело над Антоном Андреевичем дамокловым мечом. Познакомиться и поговорить с Честных лично Барбакин боялся, будучи наслышан о непреклонности чиновника. Тогда психиатр решил кинуться в ноги ко всемогущему Денису Сидоренко, посулив крупный гонорар за решение проблемы. Денис не отказал, но, провернув полтора десятка разных вариантов, развел руками.

– Антон Андреич, ну ничего поделать не могу, – выпивая вдвоем в ресторане, признавался психиатру Сидоренко. – Уж на него и московские начальники давили, и криминальный мир подтянули, слабые места его искали – дети, внуки, – пытались звонить, угрожать. Непробиваемый мужик. Честно говоря, я аж сам оробел. Надо нам как-то иначе к этому вопросу подойти. Надо не кнутом его заставить отречься от постановления, а пряником. Чтоб он сам к вам пришел и предложил дом оставить.

– Да как же так сделать-то? – пыхтел подвыпивший Барбакин. – Если ж ему ничего, кроме принципов его гребаных, в жизни не нужно? Он и знать-то меня не знает. Так, подмахнул постановление о сносе какого-то дома и забыл…

– Тоньше надо мыслить, Антон Андреич, – поднял запотевшую рюмку Сидоренко. – Еще тоньше…

– Куда уж тоньше? – икал психиатр.

– Предела-то нет человеческому уму, – говорил Сидоренко.

– Предела нет безумию, мой дорогой, – подливал Барбакин, – а ум-то человеческий конечен. Это я вам как доктор говорю!

Мужчины взяли паузу. Антон Андреевич тихо рвал на себе волосы, а Сидоренко продумывал очередную (уже какую по счету) стратегию. Прежде всего он искал случая познакомиться с Честных лично, попасть к нему в дом. Но так, не топорно, непринужденно, изящно. И случай представился. Его приятеля Степку из бухгалтерии московской мэрии, близкого друга Честных, пригласили на дружеский обед в ближайшие выходные. Денис, узнав об этом (поговаривали, у Сидоренко уши вмонтированы в каждую стену столичного правительства), сводил Степку в дорогой ресторан и попросил разыграть небольшую сцену. Мол, едет он к Виктору Честных на машине из Владимирской области и попадает в аварию на дороге. Ситуация долго проясняется, Степка на обед опаздывает, постоянно звонит, извиняется и, наконец, сообщает, что все нюансы улажены, но в машине у него старый школьный приятель, и Степка должен закинуть его домой. Ну еще часа полтора-два, не больше. Что сделает радушный хозяин? Правильно! Пригласит в гости вместе с другом. Так Честных и сделал.

– Алло, дружище, – кричал он Степке, уже слегка подвыпивший, – ну неужели я буду ждать тебя еще два часа? Чеши ко мне вместе с другом! Давай, жду!

И вот Денис Сидоренко, смущенный, робкий, глаза долу, оказался-таки в пенатах неподкупного чиновника. Честных жил в районе Мытищ, в двухэтажном коттедже на краю леса. Дом его, добротный, но без излишеств, был увит виноградом, на сентябрьском газоне полыхали огнем влюбленные в себя гладиолусы и глазели во все стороны желтыми серединками веселые садовые ромашки. Серая в полоску кошка, из тех, что рыщут по помойкам, сидела на крыльце и намывала лапой гостей. В самодельной конуре виднелась морда крупной дворняги – помесь Бобика с Тобиком. «Мужик простой, от сохи. Изыски не любит, – пометил себе в голове Сидоренко, – дорогими подарками действительно не подкупишь». Зашли на первый этаж, в просторную гостиную деревенского стиля, сели к резному дубовому столу, за которым осталось человек пять гостей. Жена Татьяна, некрасивая худощавая женщина с короткими седыми волосами, без маникюра, принесла полный тазик оливье – видимо, уже не первый – и разложила по тарелкам. На блюдах еще оставалась простая закуска – соленые огурчики, селедка, лук, свежая зелень. Несколько пустых бутылок водки уже стояли на полу, а друзья наливали себе из запотевшего графина дорогую «Белугу». Никакого другого спиртного – ни в стеклянном серванте, ни на столе у Честных не было. Хозяин, тучный, с оплывшим лицом, свиными глазками и бородавкой на левой щеке, смотрел на жену нежно и каждый раз, как она проходила мимо, незаметно гладил ей руку или целовал плечо. «Студенческая любовь, до гроба, – продолжал свой списочек наблюдений Денис, – значит, на красивую бабу не клюнет и любовницу не заведет. Да и кроме водки ничего не пьет. Кремень, а не мужик». Разговор шел о Степкиной аварии: как, да с кем, да кто кого, да на сколько попал. Степка врал неуклюже, а потому подключился Сидоренко, объяснив, что, мол, виноваты, задели чужой «Мерседес», у самих только краска содралась, а заднее крыло «мерса» – всмятку. Пострадавший водила начал выжимать деньги, Степка – дурак, не дождался ментов, ну да ничего, расплатимся, главное, что все живы, да еще через эту аварию посчастливилось с таким мировым мужиком познакомиться. И тут же поднял тост:

– Виктор Иваныч, Татьяна Петровна, я впервые в вашем доме, но хочу поделиться своим впечатлением. Не ругайте меня, я человек несложный, как и Степка, бухгалтер, с цифрами дружу, со словами – нет. Но вот зашел я к вам и будто попал в настоящий русский дом. Где все просто, неподдельно, искренне. Если кошка – то полосатая, если собака – то дворняга, если цветы – то ромашки, если выпивка – то водочка, если закуска – то наша, родная селедка с огурчиками. Все неизбывно и как-то подлинно. И так на душе от этого хорошо. А от вашей взаимной любви, дорогие хозяева, прямо мурашки по коже бегут, ей-богу. Давно я в таких домах не бывал. Спасибо вам за тепло, и давайте выпьем!

Он поднял хрустальную рюмку советских времен и чокнулся с загудевшими от одобрения гостями и грузным, поднявшимся со стула хозяином дома. Лицо Честных расплылось в улыбке, в глазах засверкали слезы умиления. По всему было видно, что речь нового гостя его тронула. Что и сам он так считал, и сам так мыслил, а когда кто-то в точности формулирует твои мысли, он невольно становится товарищем. И Честных с этого момента подсел к Сидоренко, и завязалась у них душевная беседа, постепенно перерастающая в глубокую взаимную привязанность.

– Пойдем-ка что покажу, – сказал Виктор Иванович Денису, когда все уже засобирались домой. – Никому никогда не показывал, но тебе сам бог велел.

Они поднялись по деревянной винтовой лестнице на второй этаж и прошли в одну из небольших комнат, служившую, судя по всему, кабинетом чиновника. Обстановка здесь была такая же бесхитростная, но добротная. Все в матово отшлифованном дереве – от письменного стола до шкафа со множеством выдвижных ящичков. Голубые занавески, на стенах – фотографии жены, детей, внуков, полосатой кошки и Бобика-Тобика в деревянных же, неполированных рамках. Честных вытянул на себя один из увесистых ящиков и достал какую-то папку – дорого отделанную кожей и золотыми позументами. Руки его тряслись, но вовсе не от водки, а от какого-то священного трепета, исходящего прямо из грудины.

– Глянь сюда, – с придыханием сказал он, доставая пожелтевший листочек с мелким почерком, помещенный в плотный прозрачный файл.

– Что это? – Денис наклонился и увидел красивые взмывающие вверх загогулины над буквой «д» и витиеватую Ѣ в тексте.

– Это утерянная страничка из письма Гоголя к своей матери, – голос Виктора Ивановича вибрировал, срывался, в глазах стояли слезы, которые он вытирал тыльной стороной неуклюжей мужицкой ладони. – Тысяча восемьсот двадцать девятый год. Нет ни в одних официальных источниках, из частной коллекции, ори-ги-нал…

Последнее слово он произнес так, будто в бреду открывал внукам пароль от личного кабинета Сбербанка или шифр сейфа с золотыми слитками. Неудивительно, что письмо хранилось под толстым слоем прозрачного пластика, потому что Честных, читая его строки, реально плакал, заливая слезами драгоценный экспонат.

– Молитесь обо мне, добрейшая матушка! Мне так всегда бывает сладко в те минуты, когда вы обо мне молитесь! – что-то типа этого декламировал Виктор Иванович, но Денис его уже не слышал.

В голове Сидоренко, в его виртуальной записной книжке возник пункт, обведенный жирным красным маркером: «Коллекционирует подлинники!!!»

– Это потрясающе, это просто чудо какое-то! – наполнив свои глаза актерской влагой, восклицал Денис. – Где же вы его раздобыли?

Честных горячо рассказывал какую-то историю о петербургских родственниках и об их предках, которые знавали Гоголя, Белинского, Жуковского и еще бог знает кого. О каких-то старых квартирах, потерянных и найденных после революции документах… Денис его не слушал, он нетерпеливо ждал паузы, чтобы вставить волнующий его вопрос:

– Виктор Иванович, дорогой, а у вас уникальные экспонаты только в области литературы?

– Нет, что ты, – хлопнул его по плечу Честных. – У меня подлинник чертежа станка Андрея Нартова – личного токаря Петра Первого, тысяча семьсот пятнадцатый год!!!

– Что вы говорите?

– Да, у меня холст Айвазовского «Судакский вид». Оригинал находится в Симферопольском художественном музее, но ты же знаешь, что Айвазовский сам писал копии на свои картины. И вот одна из них, кисти самого мастера, находится у меня!

Честных провел Дениса во вторую комнату, что была спальней. Над дубовой супружеской кроватью висело полотно в простой раме со спокойным пейзажем: фрагмент Судакского залива, дальние горы в дымке и нехитрые фигурки отдыхающих татар под развесистыми деревьями.

– Вторая половина девятнадцатого столетия, ты только подумай! На ней дыхание самого гения!

– Немыслимо, грандиозно, великолепно! – поддакивал Денис, радуясь, как ребенок, предвкушению решенной задачки.

Снизу его уже настойчиво звал Степка. Сидоренко обнял чиновника и тихо произнес:

– Вы – уникальный человек, Виктор Иванович! На фоне внешней простоты и даже аскетизма вы так тонки душой, так чувствительны к искусству! Коллекционировать подлинники – это так достойно! Я в восхищении! Почту за честь еще раз побывать в вашем доме. Если не откажете.

Честных сгреб его в охапку и по-отцовски постучал могучей ладонью между лопатками.

– Ну что ты, дружище! Всяк коллекционер счастлив, когда может похвастаться своими экспонатами. Любой коллекции нужны глаза, понимаешь? Я рад, что ты оценил мои скромные потуги. Не каждому другу я могу так полно раскрыться. Ты – просто находка, Денис. Жду тебя в любое время!

Обоюдосчастливые, они расцеловались у крыльца дома, спотыкаясь о кошку полосато-шпротного окраса. Тобик-Бобик что-то буркнул на прощанье из конуры, некрасивая, но любимая Татьяна подарила Денису банку собственноручно закатанных соленых огурцов. Серый «Опель» Степки фыркнул и укатил по мытищинским буеракам в благословенную Москву. Где вершились судьбы. Где позвякивали бокалы грядущего триумфа. Где витал в воздухе грандиозный проект Сидоренко, чьи хромосомы, возможно, оставляли желать лучшего, но не здесь и не сейчас.

А здесь и сейчас, в бессонной ночи, Антон Андреевич Барбакин, сходивший с ума по неминуемой потере семейного гнезда, взял трубку и услышал заветные слова:

– Ну что, глубокоуважаемый светило отечественной психиатрии! – звенел злой и одновременно радостный голос Сидоренко. – Ваш вопрос решаем!

– Да что вы говорите? – не поверил Барбакин.

– Готовьте деньги. Много денег. Очень много денег. Они могут понадобиться в любую минуту.

Впервые за многие месяцы психиатр смог унять непрерывный тик правого глазного яблока. Он спокойно опустил веки и почувствовал, как бойкотирующая его дремота наконец соизволила спуститься в старое измученное тело. Еще дед говорил: если проблема может решиться с помощью денег – это не проблема. А значит, его внуки и правнуки будут кормить с рук молодых оленят сладкой морковкой и собирать грибные шляпки величиной с десертную тарелку… Никто не выдворит Барбакиных из заповедных мест. Ведь сами они, Барбакины, священны, неприкосновенны и должны быть хранимы государством. Жаль, что последнее берет за это слишком высокую плату.

Старый чердак

Петя Рыжий евреем не был. Но в девяностые, когда толпа его друзей эмигрировала в разные страны, начал готовить себе почву для законного переселения в Израиль. Почему-то ему казалось, что именно там он сможет найти себе клиентуру согласно осуществляемой деятельности. А именно маргинальной реставрации икон. И судьба немедленно откликнулась на Петин запрос. В ночном клубе «Титаник» на Беговой, где Рыжий периодически растлевал подопечного Володьку, он познакомился с Адой – веселой, красивой девушкой, попавшей сюда случайно: ее подруга отмечала день рождения и пригласила в свою компанию. У Ады были потрясающие глаза в черных пушистых ресницах и не менее потрясающие ноги в черных сетчатых колготках. Между ногами и глазами имелась грудь с черной нательной иконкой. На всю эту комбинацию – глаза, ноги, грудь, иконка – и среагировал не совсем трезвый Петя. Вначале он танцевал с Адой под убойный металл, потом сосался на медляках под Юру Шатунова, потом целовал ее грудь под визг ментовской сирены, потом нашел себя с Адой рядом с лавочкой возле ипподрома. Стоял август, активно падали звезды. Или это были фары проезжающих мимо машин, ибо лежали полуночники на асфальте и смотрели в сторону горизонта.

– Как красиво, – Ада еле двигала губами.

– Иконка у тебя – фуфло, – не внял ее восторгам Петя. – Хочешь, нарисую тебе классную? Или вообще обрамлю небольшой кусок старинной иконы, и будешь носить на груди? Восемнашку, семнашку?

– Ты о чем?

– Ну восемнадцатого века образочек могу вырезать из старой иконы и перенести тебе в медальон.

– А че, круто, – ответила Ада. – Знаешь, я в этом мало шарю, а тебя с отцом моим надо свести. Он очень иконописью интересуется. И антиквариатом.

– А какая у него фамилия? – оживился Петя.

– Шлессельман, – заплетаясь языком, ответила Ада, – как и у меня.

– А хочешь, я женюсь на тебе? – вдруг вскочил Петя.

– На хрена? – изумилась Ада.

– А че мы как не люди, – рассудил Петя. – Целуемся, обнимаемся под лавкой. Пусть уж у нас дети будут, внуки. Я твою фамилию возьму. Уедем в Израиль, на Землю обетованную.

– Вообще-то мы и так собираемся уезжать, – окончательно протрезвела Ада.

– Тогда айда в ЗАГС, – Петя поднял руку с крупным циферблатом. – Через шесть часов он откроется…

Возвращение

Тем временем истинным пациентам Барбакина было не до мировых новостей. Мустакас-старший сходил с ума от видений и голосов в своей голове (принять, что слышит слова бывшей жены от любимой внучки, он просто не мог). А Мустакас-младший вторую неделю искал свою мать. Портрет, переданный ему опером Сухановым, работал железно – Павлику по нескольку раз в день звонили люди и сообщали, что видели точь-в-точь такую женщину. То она рылась в помойке, то попрошайничала за столиками возле какой-то шаурмичной, то грелась в предбанниках магазинов, откуда ее сейчас же выгоняли. Павлик вместе с Веней, как две гончие, срывались с места и ехали по названным адресам. Но застать Веру Петровну нигде не могли. Она растворялась, как мираж, исчезала в переулках и подворотнях города, будто бы рыскала не в реальной Москве, а в параллельном мире, изредка материализуясь перед случайными прохожими. И вот на десятые сутки поисков случилось чудо. Павлик взял трубку в ответ на очередной звонок и услышал сдавленный шепот с ярким нерусским акцентом.

– Павил, эта ви?

– Да, слушаю вас, – ответил Мустакас.

– Срочна приезжать в моя кафи, в Измайлава, – коверкал слова голос. – Твой мама у миня. Она голодный. Я вынес ей два бургер и три стакан кофи. Гони, брат. Я ее задержать.

Павлик, минуя лифт, маневрируя тростью, неуклюже, как сдутый мячик, скатился по ступенькам с восьмого этажа, спустился на подземную парковку, сел в свою «бэху» и включил зажигание. Надежный немец неожиданно зафыркал, забулькал и отказался заводить мотор. Чертыхаясь и матерясь, Павлик выбрался из машины, бестолково обошел ее со всех сторон, сел в салон и повторил попытку. «Бэха» не завелась и на этот раз. Он плюнул, буквально собрав всю слюну во рту, и поковылял к маминому «Лексусу», стоящему на этом же паркинге. Павлик давно хотел его продать, но в эпоху засилья китайских машин жалел расставаться с истинным японцем. Раз в несколько месяцев он мыл черный «Лексус», ежегодно покупал на него страховку, по старинке вписывая в нее себя и маму, иногда ездил сам, но в остальное время машина простаивала без дела. Ключи от обоих автомобилей висели у Павлика на одной связке. Черный мамин богатырь завелся без капризов. Мустакас вырулил из тонкого кишечника парковки наружу и рванул в Измайлово, подсекая другие машины, несясь по выделенке и нарушая все правила. За последние десять дней ему на телефон пришло штрафов на десятки тысяч рублей. Подкатив к парку, въехав с боковой дороги прямо на его территорию (что тоже запрещено), Павлик остановился буквально в ста метрах от кафе-киоска. Он вышел из машины и украдкой, стараясь не стучать тростью, приблизился к будке с вывеской «Закуски. Горячие напитки» со стороны лавки, где они десять дней назад сидели с Натусей. Все тот же таджик в несвежем фартуке, убиравший грязную посуду, увидел его и кивнул головой в сторону дальнего столика. Там, худая, дрожащая, грязная, в стоптанных кроссовках Гуччи, стояла его мама и допивала из пластикового стаканчика кофе. Кадык Павлика задрожал, тело затряслось в нахлынувших рыданиях, но таджик помотал головой и приложил палец к губам. Павлик послушался, совладал с собой, осторожно, не опираясь на трость, подошел к Вере Петровне и легко коснулся ее плеча. Мама подскочила, выстрелила всем телом, будто пружина, и хотела было бежать, не оборачиваясь, но сын уже больно сжал ее руки. Она закричала, как подстреленная птица, попыталась вырваться, но тут же подбежал таджик и ухватил огромными лапищами ее за талию.

– Мама, мамочка, родная, тихо, тихо, это я, Павлик, – бормотал Павлик, сжимая ее руки все сильнее и продавливая на них синяки. – Поедем домой. Я покормлю тебя, я дам тебе кофе. Сколько хочешь! С любимыми специями. С порохом!

На слове «порох» Вера Петровна как-то смягчилась, перестала вырываться и заглянула в лицо Павлика почерневшими, впавшими глазами.

– Деда, – из раскрытого ее рта шел отвратительный тухлый запах. – Почему ты так долго не приходил? Я соскучилась. Купишь мне зефира?

Павлик, потрясениям которого за последние дни не было конца, даже не удивился подобной просьбе. Буквально позавчера он отправил курьером оперу Суханову сто упаковок зефира из «Магнита» для неведомого портретиста. Как минимум две коробки с шуршащим целлофаном остались у него на кухне. Конечно, если копия Веры любила это лакомство, то рано или поздно мать должна была его попросить.

– Обязательно, деточка, – подыграл вдруг Павлик. – Зефир ждет тебя дома, поедем скорей.

Вера Петровна обмякла и окончательно перестала сопротивляться. Единственное, она вырвала из рук сына свою ладонь и вцепилась в огромный пакет из «Пятерочки», откуда высовывалась груда пустых стаканчиков.

– Не волнуйся, маленькая, это мы возьмем с собой, – успокаивал Павлик и, воспользовавшись моментом, сунул таджику несколько свернутых пятитысячных купюр.

– Что ты! – возмутился таджик. – Я не нищий! Мать – это святой. За это деньги не брать! – и затолкал упругий сверточек обратно Павлику в карман.

Мустакас похлопал его по плечу и сквозь слезы произнес:

– Спасибо, дружище! Дай бог тебе здоровья!

– Маме твой здоровье! – ответил на прощанье тот. – Такой горе. Мать больной…

Таджик еще что-то причитал, вытирая грязной тряпкой столы, пока Павлик аккуратно вел Веру Петровну к машине. Он держал ее нежно, но в каждую секунду готов был тисками сжать грязные худые запястья, чувствуя, насколько покорность матери нестабильна. Внезапно, увидев свой «Лексус», Вера Петровна остановилась и засмеялась.

– Это твоя машина, мама. Помнишь? – ласково спросил Павлик, гладя ее по вонючим слипшимся волосам.

– Моя машина, – повторила она, улыбаясь. – Я хочу на ней поездить.

– Конечно, мама, – обрадовался Павлик хоть какому-то диалогу. – Обязательно поездишь. Ты и в страховку вписана, и ключи – вот они, висят у меня на брелоке.

Он осторожно открыл пассажирскую дверь и усадил мать на переднее сиденье, водрузив ей на колени дурацкий пакет со стаканчиками. Затем торопливо обошел машину и быстрее сел за руль в страхе, что мама сорвется и убежит. Но Вера Петровна сидела с блаженным лицом и гладила липкими пальцами полированную деревянную панель и кремово-белую кожу кресел. До дома доехали без эксцессов. Павлик завел маму в квартиру, закрыл дверь на три замка и цепочку, посадил ее, грязную, на диван и только тогда позвонил Вене, сообщив, что мать нашлась.

– Дядь Вень, обзвони всех, расскажи эту новость. В первую очередь Натусе. Я уже не в состоянии. Сейчас вызываю сиделку, и будем маму купать. Все подробности потом.

Святыни

На следующий же день Павлик сел в отремонтированную «бэху» и отправился в Абрамцево. За пятнадцать лет усадьба мало изменилась. Те же пряничные деревянные домики на фоне осеннего леса, та же церковь Спаса Нерукотворного, построенная по эскизу Васнецова. Те же росписи Поленова, Репина, Врубеля. В главный усадебный дом, где висела Вера, так же не пускали без экскурсии. Павлик, сверяя свои ощущения с детскими, стоял на крыльце и, теребя в руках входной билетик, ждал сбора группы. К его великому изумлению, по усыпанной мелким гравием дорожке к дому прошуршала инвалидная коляска. В ней сидел мальчик, везомый своим папой. Глаза мальчика были скошены к носу, ладони и стопы неестественно вывернуты. «Бедняга, – подумал Павлик. – Интересно, справился бы с ним Дилерма?» Когда группа собралась, экскурсовод, пожилая дама (уж не та ли, которая встречала еще колясочника Павлика?), повела людей по комнатам и анфиладам. Павлик, зная экспонаты наизусть, больше наблюдал за мальчиком-инвалидом. Тот явно воспринимал все, что ему говорили, улыбался и хмурился впопад и даже задавал неглупые вопросы, но дурацкая земная скорлупа корежила его мозг чудовищным несовершенством. Павлик представил одну из капсул в огромной Вселенской лаборатории с кровью, нашпигованной черными нитями – болезнью. Очистится ли эта кровь со временем? Сработают ли заслонка и фильтр, когда жизнь бедняги подойдет к концу? Вольется ли через столетия уже новая кровь в здоровый отсек? Пока Павлик размышлял, невольно страхуя колясочника по ходу движения и помогая его отцу поднять и спустить сына с крутой узкой лестницы, дошли до Красной гостиной. Все те же экспонаты, те же картины, та же скатерть с росписями гостей дома Мамонтовых. Тот же рояль из красного дерева и бордовые столбики с бархатной лентой, мешающие подойти к Вере вплотную. На этот раз Павлик не пытался крушить заграждения и просто встал максимально близко к боковой стене, где в массивной золоченой раме висела Вера. Они посмотрели друг другу в глаза. Это было легко, ибо Васнецов повернул зрачки своей любимицы вправо. Вера слегка улыбнулась. Она подросла, стала более женственной, и ее линия губ явно затмевала улыбку Джоконды.

– Ты как? – не открывая рта, спросила она.

– Кручусь потихоньку, – мысленно ответил Павлик. – Прости, не заглядывал к тебе давно. Мама болеет, знаешь?

– Знаю, – просто сказала Вера. – Дилерма рассказывал мне об этом.

– О! Ты тоже с ним встречаешься? – воскликнул Павлик.

– Ну да, на том перекрестке, где и ты.

– Передавай ему привет. Мне очень не хватает его совета.

– Ищешь копию Веры? – лукаво прищурив глаз, спросила Мамонтова.

– Да, – кивнул Павлик и подавился подкатившими слезами. – Ты и об этом знаешь?

Она рассмеялась. Легкий кракелюр отреставрированного лака на миг разошелся, подвинув краски на холсте.

– Копия Веры вскоре будет продана с аукциона как оригинал почти за два миллиона долларов.

– Ты о чем, Вера?

– О твоем этюде, что ты написал в юношестве.

– Что за бред?

Павлик потряс головой и растер кулаками глаза. Журчание экскурсовода продолжалось, люди вокруг глазели по сторонам, мальчика-колясочника привлек подсвечник, что стоял на рояле, и он тянулся к нему непослушными кривыми ладонями.

– Экспонаты руками не трогать, – предупредила экскурсовод.

Павлик снова посмотрел на Веру в надежде увидеть ее классическое, застывшее в полотне выражение, но она снова улыбалась джокондовской улыбкой.

– Вера, не дури меня, – серьезно сказал Павлик, и на него неожиданно обернулись все участники группы. – Я говорю о своей матери. Где мне найти ее копию?

На этих словах на Мустакаса уставился даже мальчик с ДЦП, в его скошенных глазах промелькнуло неподдельное удивление. Павлик тряхнул головой и пробормотал «извините».

– Ты на правильном пути, – ответила Вера, возвращаясь к привычному выражению несмеяны. – Только не оставляй маме ключи.

Павлик выдохнул и так сильно прижался к заградительной ленте, что экскурсовод посмотрела на него как на вандала.

– Вы что-то хотели спросить, мужчина? – окликнула она его.

Чтобы не выглядеть умалишенным, Павлик кивнул головой и с видом знатока произнес:

– Есть ли у вас данные, Виктор Михайлович Васнецов писал эту картину с первого раза или к ней имелись предварительные этюды?

Экскурсовод сразу оживилась и посмотрела на Павлика с бо́льшим уважением.

– Прекрасный вопрос, – воодушевленно начала она. – Вы знаете, мы были уверены, что картина художника существует в единственном экземпляре. Но недавно иностранные газеты написали о будто бы найденном этюде к этому полотну. Но пока доказательств никаких нет, и мы, абрамцевцы, с нетерпением следим за развитием этой новости.

Павлик поблагодарил приятную седую даму, незаметно послал Вере воздушный поцелуй, поймав в ответ такой же, и, прошагав мимо последней залы в экспозиции, направился на выход. Сумбур в его мозгах только крепчал. Возвращаясь за рулем по Ярославке домой, он прокручивал в голове полученную информацию – достоверную и вымышленную. Итак, достоверно: экскурсовод сказала о якобы найденном этюде к картине «Девушка с кленовой веткой». Ну что ж, почему бы и нет. Кто бы запретил Васнецову набросать этюд к картине? Вера упомянула что-то о его, Павлика, юношеской копии. Стоп, а это уже фантазии. Конечно же, Вера ничего не говорила. Это его воспаленный, измученный поиском мамы и бессонными ночами мозг выдал несуществующий диалог. Просто слово «этюд», произнесенное работницей музея, спроецировалось у него на реальный этюд, который он написал в детстве. Все. Точка. На этом закончим. Но там были еще слова о правильной дороге и каких-то ключах. Павлик настежь открыл окно и закурил, выпуская дым наружу. «Ну что ж, зачем-то же я ездил к Вере? Видимо, для того, чтобы нащупать нужную мысль, – ходил уже по второму кругу Павлик. – И вот она, мысль: я на правильном пути, и у меня есть ключ к отгадке. Стоп, какой, на хрен, ключ, какой путь???» Павлик хотел было набрать телефон Вени и поделиться с ним впечатлениями о поездке, но пожалел бедного старика, перегруженного чужими проблемами. Однако потребность поговорить оказалась настолько мучительной, что он ткнул на экране автопанели телефон Володьки и, услышав в ответ «алло», прокричал ему:

– Я еду к тебе, слышишь?

– Слышу, не ори, едь, – спокойно сказал Володька.

– Приготовь мне какой-нибудь фронт работ! – орал Мустакас. – Немедленно!

– Какой еще фронт? – лениво спросил Володька.

– Да хоть клей перемешать, хоть мастерскую подмести! – не снижал децибел Павлик. – Мне надо поработать руками и выключить голову. Иначе я свихнусь.

– Да ты всегда был с прибабахом, – констатировал Володька. – Ну ладно, приезжай, жду. Я как раз над Владимирской работаю…

Кафе на Третьяковке

Приближался ноябрь. Внутренний зверь Павлика выл от безысходности наступающей зимы и ухудшения маминого здоровья. Она обессилела настолько, что большую часть времени лежала в постели и монотонно повторяла какую-то словесную абракадабру. От частого употребления кофе у нее скакало давление, но лишить мать любимого лакомства и пережить еще один побег Павлик был не готов. Более того, ее привычный пакет со стаканчиками лежал рядом с диваном, ежедневно наполнялся сиделкой и был в постоянном пользовании у Веры Петровны. Она машинально опускала руку в пакет, долго шуршала полиэтиленом, доставала стакан и выливала себе в рот кофе, попутно проливая жижу на чистую постель. Раз в неделю в ней появлялась какая-то сила, она вскакивала, начинала рыться в своих вещах и в ящиках коридорной тумбы.

– Что ты ищешь, мама? – спрашивал Павлик.

– Деда, ну когда мне начнут давать ключи от машины! – своенравно вопрошала она. – Я уже давно выросла, а папа уже с год как научил меня водить!

Аукцион

Денис Сидоренко обожал аукционы. Не только официальные, но и вымышленные, которые устраивал в своей голове. Ему нравилась игра по ставкам на повышение. Она обнуляла понятие «совесть», которое он недолюбливал. Первые эмоции от аукциона Денис испытал еще в школе, когда отнес на Тишинскую барахолку латунную статуэтку в виде лежащей на постаменте полуголой женщины со спадающей с бедер материей. Эту фигурку, величиной с буханку хлеба, сдавал в пункт приема цветмета его одноклассник. Денис принес в этот же пункт кусок провода и, увидев добычу товарища, укравшего нимфу со стола отца, предложил ему гораздо большую сумму, чем приемщики. Природное чутье Сидоренко будто ставило на вещи (или впоследствии сделки) электронный маячок с горящей ценой. Поэтому слово «продешевил» никогда не фигурировало в мыслях молодого предпринимателя. На барахолке, растянувшейся между «Белорусской» и «Маяковской», Денис за небольшую мзду прибился к столику одного продавца и поставил на статуэтку немалую цену – 5 рублей. Через десять минут к нему подошел лысый мужчина средних лет с пухлыми влажными губами и начал доставать деньги из кошелька. Пока он это делал, обнаженную нимфу взял в руки еще один мужик – высокий, с орлиным носом и густой шевелюрой.

– Даю пять пятьдесят, – сказал он Денису, оттирая первого покупателя.

– Шесть! – спохватился влажногубый и вырвал из лапищ волосатого латунную женщину.

– Минуточку, – не уступал длинный. – Семь рублей. И нимфа моя.

– Ну уже нет, – капал слюной лысый, – я первый начал ее покупать. Молодой человек, имейте совесть, скажите этому жердяю, что отдаете товар мне.

Денис смотрел на схватку двух совершенно разных по типажу людей и млел от удовольствия.

– Ничего личного, – ухмылялся он, – возьмет тот, кто предложит большую сумму.

В результате незатейливого аукциона цена полуголой женщины возросла до девяти рублей, а соперники вцепились друг в друга лапищами. Лысый сжимал в кулаках шевелюру длинного, а длинный скреб желтыми ногтями по черепу лысого. Денис, испытывающий кайф, близкий к оргазму, наблюдал за происходящим и потирал потные руки. В итоге в заварушку вмешалась немолодая женщина, похожая формами на саму нимфу, и купила статуэтку за пятнадцать рублей.

– Вы – лихоимец, молодой человек, стяжатель и корыстолюбец, – кричал влажногубый. – Как вам не стыдно?

Но Денису не было стыдно. Правила аукциона придумали задолго до его рождения. Ему лишь понадобилось немного терпения и наблюдательности. Он наслаждался своей властью – кукловода, дергающего за ниточки безвольных марионеток, и впредь решил играть в жизни именно эту роль.

Пока все получалось. Этюд Васнецова выставлялся на торги «Кристис» 25 января 2025 года. К этому времени на онлайн-платформе аукционного дома в качестве потенциального покупателя зарегистрировался некто Никита Анберг, израильский предприниматель. На иностранные счета Анберга, проверенного годами агента, Денис перечислил два с половиной миллиона долларов – столько Сидоренко в итоге содрал с Антона Андреевича, обещая ему в случае чего вернуть «сдачу». Барбакин, сняв все деньги со своих счетов, продав по ходу лишние машины и брошенную дачу в Саратове (давно хотел избавиться от ненужной недвижимости), а главное – набрав кредитов, ходил белее савана. Даже пациенты – сплошь шизоиды и параноики – заметили, что психиатру самому нужна помощь. Настолько по-крупному Антон Андреевич никогда не играл. Порой он даже подумывал, а не легче было бы расстаться с заповедной дачей, но, посоветовавшись с женой, решил стоять до победного конца. Каждое зимнее утро Барбакин разглядывал себя в зеркале: седые, уложенные назад волосы, ухоженная кожа, крупный нос, держащий на себе непомерно дорогие очки – все вроде бы неплохо. Все внушает доверие, а это самое главное для человека его профессии. Но вот то, что скрывалось за линзами очков, вызывало у Антона Андреевича тревогу. А за ними прятались измученные бессонницей, голубовато-водянистые, бегающие, трусливые глаза. Никогда в жизни они не выглядели так по-кроличьи беспомощно. Барбакин даже заказал еще одну оправу с затемненными стеклами, чтобы обмануть пациентов и самого себя.

– Мариша, случись что не так, мы останемся нищими, – плакал он по вечерам на коленях жены. – Сумма моих кредитов равна стоимости нашей квартиры. И никакого жирка, никакого запасного парашюта, никаких подушек безопасности для детей. Не сошел ли я с ума? А вдруг этих денег не хватит, чтобы выиграть аукцион? А вдруг Честных не захочет принять в дар эту картину? И что? Мы будем на улице, возле помойки прикрывать причинные места каким-то этюдом Васнецова? Сорок на шестьдесят сантиметров?

– Не нагнетай, Антоша, – гладила его по волосам супруга. – В конце концов, если эта картина не достанется нам, мы сэкономим деньги, но потеряем лосиный дом. А если достанется, но Честных не захочет ее забрать, мы продадим картину и вновь вернем свои деньги. Да, опять потеряем дом. Но, в конце концов, значит, так тому и быть. Главное – мы вместе. Вспомни нашу молодость! Вспомни студенчество, первый мед^[20], пирожки за десять копеек, рваные сандалии! Сколько мы пережили! Переживем и это.

Он глубже тонул в домашнем платье на ее коленях, напитывая шелк слезами, и постепенно тяжелая каменная плита, давящая сердце, сползала, дыхание выравнивалось, мозг прояснялся. Барбакин успокаивался и понимал, что главный в жизни аукцион – свою бесценную жену – он уже давно выиграл.

Игра

Денис решил не торопиться с посвящением психиатра в таинства аукциона. Он знал, что расчет с «Кристис» займет у Анберга не меньше недели, затем перевоз картины в Москву (опять же, нужно подстелить соломки на таможне), оформление всех документов, отечественная экспертиза – это могло затянуться на несколько месяцев. Главное дело было сделано – Васнецов принадлежал Барбакину, остался второй этап, где все зависело исключительно от самого Дениса, – договориться с Честных. Перед этим непростым шагом Сидоренко решил сделать паузу, взял недельный отпуск и увез Ирину с Поленькой на Мальдивы. Периодически на белом пляже с гигантскими пальмами у Дениса разрывался телефон от звонков Антона Андреевича, но Сидоренко тянул время в предвкушении победной фразы, которой он готовился осчастливить партнера.

– Пап, да возьми уже трубку, задолбал твой Моцарт, – капризничала Поленька, подставляя округлые бока для солнечных поцелуев. – Или я сама отвечу. Кто такой Барбакин? – глядела она на светящийся контакт в айфоне.

– Барбакин – человек, который должен мне по гроб жизни, – отвечал счастливый отец, наблюдая, как все ярче становится разница между загаром на груди дочки и ее белой кожей под купальником.

Наконец, после двадцатого звонка, Денис не выдержал.

– Да-да, – произнес он томно, лежа в шезлонге и потягивая манговый фреш из высокого стакана.

– В смысле, да-да, Денис? – орала обсыпанная белым песком трубка. – В чем дело? Почему ты не отвечаешь? Меня сейчас инфаркт трахнет! Пресса пишет, что обладателем картины стал какой-то бизнесмен из Израиля! Как это понимать, мать твою? – Барбакин в истерике перешел на «ты».

– А вы хотели, – прищурил глаза Денис, – чтобы пресса написала, что Васнецов достался психиатру Барбакину, который хочет посредством этого творения вернуть себе загородный дом?

– Ну дык как же так? – спотыкался о междометья Антон Андреевич. – Я требую объяснений!

– Бизнесмен из Израиля – это мой агент, имеющий двойное гражданство. Мы выиграли аукцион, милый мой Антон Андреич. Картина – ваша собственность, и вскоре вы сможете ее лицезреть! Поздравляю!

– Фуууу, – выдохнула трубка. – Ну вы меня и напугали, Денис. Дайте отдышаться…

– Дышите, Антон Андреич, – растянул рот в улыбке Сидоренко. – Дышите как можно глубже. И лучше где-нибудь на морском курорте, как делаю это я. Нам предстоит еще вторая часть Марлезонского балета.

– Морском курорте, – обиженно повторил Барбакин. – Я потратил все деньги, скоро буду стоять перед вами в рваных носках. Какие мне щас курорты?

– Ну, не прибедняйтесь, голубчик, – Денис глядел поверх барашков на лазурной поверхности Индийского океана. – У вас такая обширная практика. За год-другой заработаете себе на новую пару носков и еще пару автомобилей. Благо умалишенных, маньяков и иных тревожных идиотов в России туева хуча.

– Вы совершенно не разбираетесь в классификации психопатологий, – пробурчал Антон Андреевич.

– А это и вовсе не мое дело, – осек его Денис. – Зато я знаю толк в человеческой алчности, трусости и иных пороках. И умею использовать их, как ни один другой игрок…

Заповедный дом

Антон Андреевич суетился как ужаленный. Постоянно дергал Дениса, звонил ему даже ночью. Где встретиться с Честных? В кафе? В московской квартире? В заповедном доме? Что сделать с картиной? Повесить на стену? Обрамить в багет? Оставить в кофре? Денис отбивался от него короткими фразами, как метелкой от комара:

– Не психуйте, психиатр, дайте подумать.

И придумал вот что. Решил все-таки пригласить Честных в городскую квартиру Барбакина, предварительно замаскировав в ней излишнюю роскошь: вывезти пару мраморных скульптур, дорогие штучки в стеклянных витринах – духи, шкатулки, хрустальные шедевры Баккара – заменить на книги. Убрать с полов пушистые иранские ковры с витиеватым узором, а супружескую кровать в спальне покрыть более простым пледом, спешно купленным на «Вайлдберриз». Квартира Антона Андреевича сразу поблекла, погрустнела, приблизилась к среднестатистической. Жену Барбакина Сидоренко попросил собственноручно приготовить обед, а не заказывать по привычке блюда из ресторана.

– Денис, да я уже двадцать лет ничего не готовила, – возмутилась Мариша.

– Ничего, вспомните, – Денис был непреклонен. – На кухне должно пахнуть домашней едой. В комнатах должно быть сдержанно-аскетично. Вы должны ходить в скромном платье и тряпочных тапочках. Никаких дорогих украшений. Крошечные серебряные сережки и обручальное колечко на пальце – все! Честных должен почувствовать в вас родную душу.

– Но я не ношу серебра, – разводила руками Мариша. – Надену вот эти платиновые гвоздики, никто не отличит.

– Добро, – кивал Денис, расхаживая по квартире и рассматривая, какую бы еще красоту задрапировать ветошью.

Картину решили оставить в кофре, на полке шкафа в кабинете Барбакина, предварительно очистив шкаф от дорогих бутылок коньяка, подаренных благодарными пациентами. Для пущей таинственности в комнате опустили темные шторы и занесли пару светильников. В завершение пятнистую кошку породы ашера, с длинными ногами, шерстью ягуара и рыжими глазами, в которых светился ценник в десять тысяч долларов, отправили к соседям. Взамен Денис взял на «Авито» подслеповатого бело-серого котенка и водрузил его на кровать, к обморочному ужасу хозяев.

– Ну, с богом! – перекрестился Сидоренко и взглянул на бледного Барбакина. – Завтра к девятнадцати ноль-ноль мы будем.

Денис заехал за Честных и привез его к дому психиатра, когда уже стемнело. Юрист был расслаблен, болтлив и, казалось, не придавал никакого значения будущему знакомству. Честных же застыл на пассажирском сиденье каменным идолом и даже не моргал.

– Что-то ты слишком напряжен, Виктор Иваныч, – толкнул его легонько Сидоренко.

– Да как-то нелепо все выглядит, – признался чиновник. – Еду в чужой дом, смотреть на чужую картину. Как чурбан какой-то. Может, ну его на хрен, развернемся и поедем в кабак?

– Ну ты даешь! – рассмеялся Денис. – Какие проблемы? Я просто с одним своим другом приехал в гости к другому своему другу. Ведь таким же образом я и к тебе попал в дом, не помнишь?

– Ну да, вроде ничего особенного, – согласился чиновник.

– О картине я ему даже не заикался, – продолжил Денис. – А зачем? Посмотрим ее спонтанно. Я как бы случайно заведу разговор. Он, радушный хозяин, должен показать. А дальше – как пойдет…

Честных вытер испарину со лба, расправил в области паха взмокшие костюмные брюки, и они вошли в подъезд старинного дома во дворах за Садовой-Кудринской. Денис нажал кнопку винтажного, отороченного бронзой звонка («Вот черт, – подумал Сидоренко, – не заметил, надо было замазать белой краской»), но чиновник на эту деталь не обратил внимания. Как только открылась дверь, навстречу гостям выкатился маленький плешивый кот и начал тереться гнойными глазами о брюки Честных.

– Ох, боже мой, простите, – засуетилась Мариша, хватая котенка на руки. – Недавно к нам прибился, не успели вылечить.

– Да-да, – подметил Денис. – Ребята всю жизнь подбирают бездомных животных, спасают, пристраивают…

– Ох, как это похвально, – обрадовался Честных. – Мы нашу кошку Маняшку тоже на помойке нашли, выходили, обласкали, теперь любимица!

– Знакомьтесь, это Мариша и Антон. А это мой дружище Виктор Иванович! – хлопотал Денис, раздеваясь в просторном холле, откуда накануне убрали дубовые резные вешалки.

– Просто Виктор. – Честных пожал руки хозяевам. – Как у вас вкусно пахнет!

– Да вот решила приготовить шурпу и эчпочмаки, – подхватила Мариша. – Знаете, у меня в детстве нянечка была – татарка, она меня многому научила.

Чиновник вновь радостно закивал, не подозревая, что с самого утра на кухне Барбакиных стряпал приглашенный повар из узбекского ресторана.

– У меня тоже жена сама варит, сама печет, сама консервирует, – признался Честных, – я считаю, что женщина в семье должна создавать уют.

Уселись за стол, Мариша в мягких тапочках, купленных утром в «Пятерочке», разливала шурпу по простым тарелкам (немецкий винтаж Денис заблаговременно спрятал у соседей вместе с орущей кошкой из саванны), раскладывала на блюде дымящиеся эчпочмаки (разогрела в микроволновке), разливала недорогую, но качественную водку. Беседа лилась непринужденно, говорили обо всем и ни о чем. Выяснилось, что Барбакин тоже не любит роскошь, никогда не берет подарки от пациентов («Я же деньги получаю за свою работу!»), обожает рыбалку (ни разу там не был), мечтает купить квадроцикл, да кататься негде. Единственную дачу вынужден продать по не зависящим от него обстоятельствам (эту фразу они репетировали с Сидоренко целый вечер накануне).

– Да что вы? – удивился уже подвыпивший Честных. – Что же за обстоятельства?

– Да видите ли, дачу дед еще строил, все поколения в ней выросли, а выяснилось, что стоит она посреди заповедной зоны. Велено снести. Я волосы рву. Решил вот продать, пока не снесли. Хоть какие-то деньги вернуть, новую себе построить. Покупатель, как ни странно, нашелся, хотя знает, что домик стоит незаконно. Видимо, какие-то связи у него с властью. Может, и договорится.

– А о каком заповеднике речь? – покосился на него чиновник.

– Энский, считай, ближнее Подмосковье, места райские. Кстати, пока не снесли, приглашаю туда на чай. Шашлыки не обещаю, места заповедные, костры жечь нельзя, но чай Мариша заваривает отменный, сама травы собирает.

Мариша, в жизни не собиравшая трав, рьяно закивала. Честных поперхнулся куском эчпочмака и глухо закашлял. Денис вскочил и услужливо похлопал его по спине.

– Это не тот ли двухэтажный дом, с красной черепичной крышей и резным крыльцом? – выдавил багровый от кашля Виктор Иванович.

– Тот… – Антон Андреевич смотрел на Честных растерянно, хлопая ресницами, – а вы откуда знаете?

– Так я сам и распорядился его убрать с заповедной территории, не пойму, как он вообще там стоял все это время до моего правления!

Повисла пауза. Мариша тихо звенела половником, наливая в стаканы абрикосовый компот. Веселый блохастый котенок играл широкой штаниной Сидоренко и неокрепшими зубами кусал его за лодыжку. Из-за стены раздавалось дикое «мао» – так орал у соседей депортированный кот-ашера.

– Вот это поворот… – тихо сказал Денис, отбрыкиваясь от котенка.

– Так это вы на меня давили через московских чиновников и угрожали кражей моих внуков, чтобы я оставил дом в покое? – взревел Честных.

– Боже упаси, Виктор! – ужаснулся психиатр. – Я простой врач. У меня и связей-то никаких нет в чиновничьих кругах. Только Денис в мэрии работает, но я с ним это даже не обсуждал… Я вот единственно грешен, – оправдывался Барбакин, – решил продать дом, хотя, наверное, права уже не имею… А его судьбу уж будет новый владелец решать…

– Я думаю, этот новый владелец на тебя и давил, Виктор Иваныч, – предположил Денис. – Раз он покупает дачу под санкциями, значит, имеет возможность их обойти.

– Похоже, что так, – начал понемногу успокаиваться Честных. – Надо же, какая история… А что, дачу-то вы уже окончательно продали?

– Нет еще, но все документы риелторы готовят… а что, уже нельзя? – робко, потупив взор, ответил Барбакин.

– Да вообще-то уже нельзя… – пробормотал Честных. – Некрасиво получается… Не знал я, что дом таким хорошим людям принадлежит. Но ведь закон есть закон? – спросил он, отведя глаза на стену с приятным натюрмортом.

– Закон есть закон, – поддержал его Денис. – И давайте выпьем за тех, кто в наше непростое время его еще соблюдает!

Они чокнулись и с тяжелыми сердцами выпили. Закон стоял у всех поперек горла. Чтобы как-то перевести тему, Честных снова взглянул на картину.

– Какие чудные грибочки! – тупо сказал он.

– Это мой дед рисовал, – виновато улыбнулся психиатр.

– Да что грибочки! – спохватился Денис. – А знаешь ли ты, Виктор Иваныч, что Антон Андреич недавно подлинник Васнецова на аукционе купил! Я не проболтался, а, Антон Андреич?

И тут вторая часть Марлезонского балета развернулась во всем своем великолепии. Под фанфары вылетели танцовщики в костюмах охотников на дроздов, перья растерзанных птиц парили по всему театру, Людовик Тринадцатый, аплодируя своей постановке, чуть не вывалился из королевской ложи^[23]. Так, по крайней мере, видел сие действо Денис Сидоренко в собственных фантазиях.

По факту события разворачивались с изяществом, свойственным задумке незабвенного юриста мэрии. После сытного ужина друзья отправились смотреть картину Васнецова. Барбакин зажег тусклые торшеры, напоминавшие фигуры оплавленных свечей, достал из шкафа черный кофр и с придыханием распахнул створку. На пьяненького Честных строго посмотрела Вера Саввична Мамонтова, состаренная, покрытая кракелюром и темными пятнами. Взгляд ее, пронзающий насквозь, будто упрекал чиновника за отжатую у врача дачу. Рука мастера чувствовалась в каждом мазке, в каждом изгибе девичьего лица, в каждой букве выведенного имени «Вик. Васнецов».

– Грандиозно, – только и смог вымолвить Честных. – Где ж ты столько бабла-то взял, Антоша?

– Да, Вить, я ведь деньги-то тратить не умею, дорогие вещи мне не нужны, – икая, начал объяснять Барбакин, – а врач-то я выдающийся, и зарплата у меня нехеровая. И прадед мой был гениальным психиатром, и дед, и отец. Скопилось наследство. Куда его девать? А тут семейная легенда. Картина-то раньше моим прапрадедам была подарена, а потом затерялась. Захотелось вернуть, приобщиться к чему-то великому, вечному, понимаешь? Какое-нибудь вложение сделать. Чтобы внуки, правнуки оценили…

– Понимаю, друг, ох как понимаю, – похлопал его по плечу Честных. – Я бы, знаешь, тоже многое отдал, чтобы заиметь такой подлинник…

На этом, по правилам игры Сидоренко, обе стороны взяли паузу. Поохали, помечтали, поцокали языками, обнялись по-дружески и разъехались.

– Ну что? – спросил Честных у Дениса, как только они сели на заднее сиденье машины, заказав, как полагается, трезвого водителя.

– Что? – изображая непонимание, переспросил Сидоренко.

– Что делать-то? – напирал чиновник. – Картину хочу, мочи нет.

– Дык предложи ему дачу оставить взамен, – просто сказал Денис, – раз уж судьба такой шанс дала!

– А как же закон? – застопорился Виктор Иванович.

– А что закон? – удивился Денис. – Я так понял из твоих слов, эта дача стояла там пятьдесят лет и еще столько же простоит.

– А ты бывал на ней? – спросил Честных.

– Да я ваще о ней первый раз услышал, – соврал Сидоренко. – Антон скрытный, знаешь. Я о купленной им картине-то случайно узнал. И то тебе разболтал.

– А совесть? Как жить-то потом с этим? – Честных, словно ребенок, жевал кончик своего бордового в крапинку галстука.

«Как Саакашвили в 2008-м», – подумал Денис и решил, что пришло время бомбить крупными снарядами.

– Как жить, Витя? – он позволил себе фамильярность и перешел на короткое имя. – А как ты живешь с тем, что мы отмазали твоего внука от криминальной истории? А? Ведь мы не знаем, как было на самом деле! Факты говорят, что он был в той комнате. Если ты понимаешь, о чем я. Но мы же исправили факты, правда? И ты как-то с этим живешь?

– Зачем ты об этом? – обиделся Честных. – Мы же друзья!

– Вить, да я не хочу тебя ранить, – обнял его за плечи Денис, – просто я юрист, и такого насмотрелся за годы своей практики… Люди имеют закон и так, и эдак. А потом строят из себя невинных барашков, вспоминая о совести. Тьфу! Ненавижу лицемерие. Ты ведь не такой, не притворщик, не ханжа. Ты же видишь, сидит перед тобой простой врач, заслуженный, но не зарвавшийся. Кошек бездомных лечит. Не ворует. Все деньги вбухал в настоящую ценность, сокровище. Ну че его гнать-то со своей дачи? Ну че, он в этом заповеднике больше насрал, чем твои лоси? Одна-единственная дача у мужика. Он даже постеснялся на тебя выйти, попросить о помощи! Безропотно прощается с родимым домом. А ты ему даже продать его не разрешаешь! Да и ваще, о чем мы говорим? Может, он никогда не согласится обменять картину на дачу? Дач-то этих в России пруд пруди, а подлинник Васнецова один. Что в итоге ценнее?

– Ты прав, ты прав. – Честных прослезился, вытирая кончиком галстука красные глаза. – Он ни на что свою картину не променяет, ни на какую дачу. Какой я наивный идиот… Ты друг, Денис! Ты мне всегда говори правду. Я на правду никогда не обижусь.

– Ладно, не ссы. – Они уже подъехали к дому Дениса и собирались прощаться. Честных пересаживался на такси и держал путь до Мытищ. – Попытка не пытка, верно? Будет оказия, спрошу у Антона.

Сидоренко вышел, мысленно отбивая степ апельсиновыми штиблетами по апрельскому асфальту. Он практически уже сидел в белых штанах на курорте Рио-де-Жанейро, а бесконечный Марлезонский балет подходил к своему грандиозному по красоте и замыслу финалу. Осталось дождаться заслуженных оваций и бесстыжих, дерзких гонораров.

Экспертиза

Апрель и май прошли под флагом бесконечных переговоров. Сидоренко разрывался между Честных и Барбакиным, якобы уговаривая того и другого совершить выгодную сделку, хотя оба о ней только и мечтали. Но психиатр отрепетированно заламывал руки и стонал, что, мол, дача-то таких денег не стоит и картина со временем будет иметь гораздо большую цену, чем домишко в лесу. Тем более он присмотрел другой домишко, чуть подальше от Москвы, на берегу Волги. Места шикарные, рядом деревня, парное молочко, а главное – все законно. Честных обещал, что и эту дачу узаконит на века, сделает ее частью заповедника, а кого-нибудь из семьи Барбакиных назначит на должность лесничего, ветеринара или еще какого полезного штатного сотрудника национального парка.

– Да, Вить, вот ты уйдешь с поста, и снова начнется катавасия, – зудел Антон Андреевич, – проверки пойдут, опять меня начнут дергать. И останусь я без дачи, без картины…

– Да я так все оформлю, – убеждал Честных, – что комар носа не подточит. Праправнуки твои будут там жить, зубров-лосей кормить, ни о чем не думая… И Денис мне в этом поможет. Он же гений, да, Денис?

– Не знаю, ребята, – отвечал Сидоренко, изображая усталость от нерешительности сторон. – Как вы скажете, так и будет. Попросите помочь, помогу, нет – так и просто выпью с вами водки. В принципе, Антон прав – картина дороже дачи. Но и дача для него – место святое. А для Вити важен принцип, закон, совесть. Дороже их тоже ничего не придумаешь. Так что думайте, друзья, без меня. Я – человек маленький, мизинцев ваших не стою.

По расчетам Сидоренко, оба были уже готовенькими, как яичница на тлеющих углях. Он с чистой душой взял паузу и дал возможность своим марионеткам канителиться без его участия. А пока больше проводил времени с семьей, катался с дочкой на машине, сажая ее за руль, водил жену в театры и даже решил собрать всех родственников, включая Архипа, Магду, Колю с последней женой и Жорку Суханова на пятнадцатый день рождения Поли. Май выдался холодным, листва куталась в почках, боясь простудиться от ночных заморозков, лужи по утрам еще хрустели тонким льдом, но солнце все дольше засиживалось по вечерам на верандах ресторанов, предвосхищая долгожданное лето. На одной из таких веранд, укрывшись пушистыми пледами, и собралась семья Сидоренко-Мустакасов-Сухановых. Вино лилось рекой, все говорили одновременно, делились новостями, хохотали над свежими анекдотами и косо посматривали на Жорку с Полей, которые как-то не по-братски шептались на краю стола. Денис был пьян и совершенно счастлив. Он любил всех этих людей, чокнутых, переменчивых, со своими насекомыми в извилинах, со своими претензиями друг к другу и все же умеющих забыть обиды и мирно выпивать за одним столом. Денису нравилось думать, что делали они это благодаря ему, некогда замухрышке и неудачнику, безотцовщине и нищеброду, а ныне – большому человеку из мэрии, способному разрулить любые проблемы. Он с удовольствием смотрел на красивую, розовощекую Поленьку, на влюбленного в нее Жорку, на сухую, ярко накрашенную Магду с идеальной балетной осанкой, на ее бывших мужей – уверенного мента Колю и мятущегося художника Архипа. Архип, кстати, последнее время вызывал у Дениса некую тревогу. Тесть похудел, осунулся, побелел шевелюрой и покрылся глубокими морщинами. Вот и сейчас он, сидя рядом с Поленькой, мало пил и напряженно всматривался в Жоркино лицо – не обидишь, не предашь, не бросишь мою внученьку? Сидоренко почувствовал прилив нежности к Архипу, так трепетно любившему его дочь. Он подсел к нему, обнял за плечи и сердечно спросил:

– Пап, че грустишь?

– Да не грущу, Динь, – слабо улыбнулся Архип, – просто чувствую, как проходит время. Вот и Поленька выросла, – голос его дрогнул, – скоро совсем я стану ей не нужен…

– Да, пап, Полька выросла, – подтвердил Денис. – Скоро мы все станем ей не так нужны, как в детстве: ни я, ни Ирка, ни ты… Это закон жизни.

Архип положил руку на ладонь зятя и крепко сжал пальцы:

– Какое счастье, Динь, что вы мне ее подарили, – сказал Мустакас. – Она – лучшее, что было в моей жизни…

– Ну, пап, что-то ты совсем захандрил, – попытался взбодрить его Денис. – Почему было? Что за прошедшее время? Мы все еще живы и проживем ого-го сколько! – У Дениса в голове вдруг сверкнула молния. – Слушай, а не подкинуть ли тебе работенку, пока ты совсем не закис?

От внезапно пришедшей гениальной идеи Сидоренко бросило в приятную дрожь. Он был безумно благодарен тестю и захотел его по-настоящему вознаградить. В отработанный финал Марлезонского балета Денис решил добавить изящную импровизацию, которая внесла бы в это занудное помпезное действо немного радужной пыльцы.

– Па, а подтверди подлинность одной картины, – уже совершенно бодрым голосом сказал Сидоренко. – За большие бабки, 180 тыщ долларов!

– Ты че, ополоумел, Динь? – изумился Архип. – Эт за какую картину такой гонорар дают?

– Один этюдик Васнецова, купленный моим другом на «Кристис».

– Твой друг что, купил Васнецова, сомневаясь в его подлинности?

– Да в том-то и дело, что нет. – Денис раскраснелся и выглядел как распаренный помидор. – Там все чисто, все документы имеются. Просто ему нужна наша, российская экспертиза. Ну такой у него пунктик. Тебе ж не сложно?

– Да нет, не сложно, – пожал плечами Архип. – Это моя работа вообще-то.

– Вот и я говорю, – Денис понизил голос, чтобы не услышали соседи по столу. – Сгоняешь на эти бабки с Полькой в кругосветное путешествие, повозишь ее по миру, музеи покажешь.

Денис задел самую чувствительную струну в душе Архипа. Побыть со взрослеющей внучкой наедине, поездить по разным странам, показать мировые шедевры, подержать в своей руке ее теплую ладошку, ее ускользающие нежные пальчики… Морщины на лице деда разбежались в разные стороны, он счастливо улыбнулся и смахнул слезу со щеки.

– Я готов!

Нон-финито

Архип Мустакас действительно был взволнован и потрясен. Хотя полагал, что никто не заметил его священного трепета перед этюдом Васнецова. И трепет этот определялся не тем, что он увидел неизвестный доселе подлинник, а каким-то странным ощущением, что к нему в виде девушки-несмеяны пришла Божья весть. О чем, зачем – Архип пока не понимал. Он сидел над картиной, рассматривая каждый штрих. Однозначно, рука Васнецова. Характерный для Васнецова авторский пропуск, непрокрашенный задний план, когда мазок закончился и остался пробел, который автор использует как игру фона. Присущая художнику нон-финито – неоконченность в этюдах, брошенный фрагмент руки, недописанная листва. Типичная для Васнецова подпись красной охрой – буквы вязнут в краске, а значит, подпись была нанесена в момент написания картины, а не позже. Архип, глядя в микроскоп, увеличил первую «В». Без сомнения, васнецовская «В» с двумя выступающими хвостиками сверху и снизу. Причем, очень специфично для конца XIX века, мастер подписывал свои работы «Вик. Васнецов». Позже сказочные предреволюционные полотна он уже подмахивал как «В. Васнецов» или «Виктор Васнецов». Другое дело, зачем он вообще подписал этюд? Наброски, как правило, не подписываются… Но, может, он изначально планировал кому-то подарить «пробник» Веры? Архип навел объектив на красный слезник в глазу Мамонтовой. Черт, какая правдоподобная прорисовка. И бличок на носу по-васнецовски филигранен, не придерешься. И все же что-то Архипу не давало покоя. Он отправил Веру на рентген, и снимок не показал ничего непредсказуемого – отсутствие рисунка в нижних слоях (да кто делает рисунок на этюде?), холст второй половины XIX века, древесина подрамника того же периода, лак люминесцирует светло-зеленым оттенком, что говорит о его приличном столетнем возрасте. Равномерный кракелюр во всех слоях краски и грунта. Можно, конечно, отколупать фрагмент мазка и исследовать на газовом хроматографе – вдруг выявится нехарактерный для того времени пигмент или растворитель, – но этот вандальный способ разрушит и без того поврежденный красочный слой. Нет, Архип этого делать не будет. Тем более, если злоумышленник настолько владеет техникой Васнецова, он точно использует краски «Лефран и Буржуа», а бренд до сих пор выпускает их по технологиям полуторавековой давности. Мустакас лично писал запрос производителю и получил ответ: бережем традиции, делаем по старинным рецептам. Конечно, возможно, французы поменяли растворитель у двух-трех пигментов, но чтобы это понять, нужно расковырять всю картину и, по сути, ее уничтожить.

Архип третий день ходил сам не свой. Казалось бы, угомонись, подпиши экспертизу, получи деньги и гуляй с Полей по земному шару. Перед тобой истинный Васнецов. Но череп буравил раскаленный штопор, будто пытался расковырять костный покров и, как сквозь горло бутылки игристого, кометой выпустить наружу мозги. В этой Вере Мамонтовой был какой-то секрет. И в этом Васнецове был какой-то секрет. Ну же, эксперт, не души свою чуйку, она единственное, что ты развил за свою жизнь! Мустакас лежал ночью в постели с закрытыми глазами и представлял полотна художника: «Три богатыря», «Аленушка», «Бой Добрыни Никитича со Змеем Горынычем», «Воины Апокалипсиса», портрет Архипа Куинджи, автопортрет… В мгновение молния ударила Мустакаса в сердце, и он подскочил на кровати, схватившись за грудь. Автопортрет! На потолке, освещенном полной луной из окна, он буквально наяву увидел, как ложатся на бумагу штрихи углем. Как детская рука уверенно покрывает белый лист светотенями, как рождается под этой рукой портрет молодого художника, до одури похожий на оригинал. Техникой, линиями, дыханием…

– Господи, Павлик! – вскрикнул Архип и задохнулся. – Павлик! Только ты мог нарисовать такую картину!

Не дожидаясь утра, Архип вскочил, дрожащими пальцами схватил телефон и набрал номер Вени Чумакова. Они не общались больше десяти лет. Не виделись, не созванивались. Сонный недовольный голос на том конце трубки произнес несколько матерных слов и, наконец, выдавил: «Але».

– Веня, Веня, это Архип… – Мустакас всхлипывал и тяжело дышал.

– Архип? – удивился голос. – Мустакас? Да я твой номер давно удалил из книжки. Ты что, умираешь?

– Почти, Веня, – вибрировал Мустакас. – Ты мне очень нужен! Можешь приехать в центр экспертизы на Болотной набережной?

– Прямо сейчас? Ты ополоумел, два часа ночи. Я никуда не поеду.

– Ну давай с утра, пораньше, как только сможешь.

– Ну к девяти буду, – буркнул недовольный Веня. – Сладких снов.

Снов, ни сладких, ни горьких, Архипу сегодня уже не снилось. Он еле дожил до утра, ворочаясь с боку на бок. В семь часов принял холодный душ, пшикнул в глаза спрей от покраснения и отеков, наспех оделся и прыгнул в машину. В своем кабинете был уже за час до назначенного срока. Выпил кофе на голодный желудок, накапал под язык сердечных капель. Веня не опоздал. Ровно в девять дверь кабинета открылась, он вошел и, не здороваясь, сел на стул.

– От тебя дико несет корвалолом, – сказал он Архипу.

– Ты тоже сильно постарел, – огрызнулся Мустакас.

Они сидели так друг напротив друга, два институтских товарища, некогда борзых и куражных, а сейчас абсолютно седых, покрытых кракелюром морщин и возрастными пятнами цвета затонированных умброй холстов.

– Ну, здравствуй, – наконец, встал со своего кресла Архип и обнял друга.

Веня на минуту поддался нахлынувшему чувству, прильнул, похлопал товарища по спине, троекратно приложился губами к щеке, но затем осекся, отстранился и принял официальный вид.

– Давай без соплей, – сказал он. – Чего звал?

Архип молча открыл кофр, лежащий у него на столе, и развернул картину лицом к Чумакову.

– Что скажешь?

Лицо Вени преобразилось. Он закрыл рот правой рукой, а левой судорожно пытался достать очки из нагрудного кармана. Когда оправа была водружена на нос, Чумаков приблизился к Вере и провел пальцами по ее лицу, так нежно, как трогают любимую женщину после разлуки.

– Невероятно, – прошептал он. – Мой мальчик, мой сынок, мой маленький бог, как же ты талантлив!

Архип, содрогаясь от слов «мой сынок», перестал дышать, но через минуту взял себя в руки и тихо спросил:

– Это Павлик?

– Это Павлик, – кивнул Чумаков.

– Ты уверен? Не может быть ошибки?

– Без сомнения, – улыбнулся Веня, опрокидываясь в воспоминания, – ему исполнилось пятнадцать лет, он писал Веру у меня на глазах. Я стал свидетелем этого чуда. Я наблюдал за этим несколько часов…

– У него были закрыты веки? – спросил Архип, вспоминая, как Павлик периодически впадал в транс.

– У него были закрыты веки… А где ты взял эту картину? – спохватился Чумаков. – Долгие годы она лежала у меня в мастерской, потом, когда я переезжал, временно отдал кому-то на хранение. И все, она потерялась. Смотри-ка, валялась где-то на холоде, постарела, растрескалась, бедняжка.

Веня продолжал гладить Веру по щекам, шее, рукам, белому платью на груди. Девушка, казалось, вздрагивала от его прикосновения и тихонько рдела кожей. Мустакас почувствовал, что присутствует при какой-то очень интимной сцене.

– Отдай ее мне, Архип, – Веня поднял глаза на друга. – На хрена она тебе? Ну хочешь, я ее выкуплю.

– Выкупи. За два миллиона долларов, – съязвил Мустакас.

– Это ты сейчас так пошутил? – обиделся Веня.

– Это цена, которую заплатил за нее мой клиент на аукционе «Кристис», где картина была продана как подлинный этюд Васнецова.

Лицо Вени за минуту поменяло выражение от внезапного испуга до полного удовлетворения. Через гнев, отрицание, принятие и смирение.

– Браво, – наконец, вымолвил он. – Браво, Павлик. А кто продавец?

– Какой-то английский бизнесмен. Говорят, об этом писали в прессе. И на сайте аукциона есть.

– Я не слежу за прессой, – откинулся на спинку стула Веня, – мне последнее время не до этого. Вера тяжело болеет… Павлик сбился с ног… Но, впрочем, тебе до этого нет дела…

– Ты сказал, сбился с ног? – оторопел Архип. – Это образное выражение?

– Вполне себе прямое. Павлик тридцать пять лет назад встал с коляски. Красавец, умница, был женат. Странно, что ты об этом не слышал. Он очень популярен в наших кругах. Как копиист, конечно…

– А Вера? – сглатывая комок, спросил Мустакас.

– Серьезно? – недобро рассмеялся Веня. – Ты сейчас спросил о Вере? Его величество решило поинтересоваться судьбой бывшей жены, которую он бросил с больным ребенком?

– Не глумись надо мной, прошу. Я только и думаю об этом на закате жизни.

– Вере очень плохо, – смилостивился Чумаков. – Пятнадцать лет назад она попала в аварию, и у нее помутился рассудок…

– Я недавно видел женщину, похожую на Веру. Она рылась в помойных баках и собирала пустые стаканчики…

– Это была наша Верочка…

– Боже, как я виноват перед ними… – Мустакас отвернулся к окну, чтобы Веня не видел его слез.

– Все в твоих руках, – сухо ответил Чумаков. – Ты можешь увидеться с Павликом и поговорить.

– Нет. Нет! – замахал ладонями Архип. – Я не могу. Я не смогу. Иди, Вень. И прошу, не говори о нашей встрече. Пусть считает меня подонком.

– Ты и есть подонок, – беззлобно ответил Чумаков и ушел, хлопнув дверью.

Архип вновь склонился над картиной и, как Чумаков, потрогал Веру пальцами. Нащупал трещины лака, его шершавость, его истончения и проплешины в некоторых местах. Ну да, художники, как правило, не покрывали этюды толстым слоем лака, а зачем? Так, подмахивали слегка поверх высохшей краски. Гениальная подделка. Учтено все, до мельчайших деталей. И ведь ненамеренно! Без жажды наживы! Просто следуя врожденному чутью, тончайшей вибрации, на которую были настроены антенны его мозга. Сынок. Мой сынок. Архип вспомнил эти слова в исполнении Вени Чумакова и грустно улыбнулся. Павлик по-прежнему оставался в надежных любящих руках…

Вечером Мустакас-старший пришел к Поленьке, но она задерживалась в школе. Дома уже были Денис с Ириной. Они легко поужинали суши из японского ресторана и выпили белого вина. Пока Ира готовила сладкий стол на кухне, Сидоренко взял под локоток тестя и отвел его в комнату.

– Пап, ну че? – Денис поигрывал полупустым бокалом в руке. – Прошла неделя, а ты молчишь, как партизан?

– Ты о чем? – хитро прищурился Архип.

– Ой, какие мы непонимающие! – покачал головой Денис. – Архип Георгиевич, не канифольте мне мозги! Где экспертиза на картину?

– На какую картину?

– Ах, ну да, давайте поиграем в игру перед чайной церемонией. Мой ход: на подлинник Виктора Васнецова «Девушка с кленовой веткой». Теперь ваш ход!

– Это подделка, – просто ответил Архип.

Денис дернулся, будто его подрезали лассо, вскинулся руками и выронил бокал на пол. Осколки со звоном разлетелись во все стороны, у ног задрожала лужица «Шато Лафит».

– Пап, ты совсем охренел? Так и до инфаркта недалеко. Что за идиотская шутка?

– Это подделка, Динь, – пытаясь не попасть тапком в стеклянные брызги на полу, повторил Мустакас. – Блестящая, филигранная подделка.

– Да как же так? «Кристис» же все документы приложил. Там до фига всяких экспертов, там даже некий Петр Шлессельман, известный знаток, его фамилия под кучей подлинников стоит!

– Петя Шлессельман! – внезапно захохотал Архип. – Ты серьезно? Да если бы я знал, что экспертиза подписана Петей, я бы с закрытыми глазами сказал, что это паль! Это же Петька Рыжий, наш маргинальный реставратор, он стольким свои фейки втюхал!

Денис, покрытый бисеринками пота, осел в ближайшее кресло и сделался малиново-красным.

– Динь, ты че? Е-мое! – испугался Архип. – Что случилось? «Скорую»?

Сидоренко слабо помахал ладонью, давая понять, что «Скорая» не нужна. Архип побежал на кухню за Иркой, та принесла таблетки от давления и впихнула мужу в рот.

– Ирк, уйди, родная, – отослал ее Денис, – мы с папой тут проблемы решаем.

Архип обмахивал зятя рекламным журналом и беспрестанно прикладывал ладонь к его лбу, будто бы это имело какой-то целебный эффект.

– Динь, ну ты че? Так расстроился, да? – суетился тесть. – Ну эка невидаль, кому-то продали подделку. Первый раз, что ль?

Денис, из ярко-малинового сделавшийся клубнично-розовым, схватил Архипа за ворот рубашки и грубо притянул к себе.

– Папа, – тяжело дыша ему в ухо, отчеканил Сидоренко. – Неважно, что там с картиной на самом деле, ты должен заверить ее как оригинал.

– Я не могу этого сделать, Денис, – отпрянул Мустакас. – Я рискую своей безупречной репутацией, своей работой, своим именем, наконец!

– Папа. А я рискую жизнью. Ирка рискует жизнью. Поля рискует жизнью, – соврал Сидоренко. – Ты многого не знаешь. Это я виноват, я впутал тебя в это дело, – он смягчился и погладил тестя по руке. – Но картина будет подарена одним частным лицом другому частному лицу. Оба – абсолютные дилетанты в искусстве. Уверяю тебя, она нигде не всплывет, и имя твое никогда не будет засвечено. И потом – все же за нее дают немалый гонорар.

– Но я не продаюсь! – оскорбился Архип.

– Все мы продаемся, папа, – вздохнул Денис. – Одни дешевле, другие – дороже. Ты же умный. Ты же мудрый. Ты же любящий отец, дед. Сделай это ради нас всех…

Просветление

Вера Петровна открыла глаза и посмотрела на луч солнца, протянувшийся от щели в задернутой портьере до одеяла, накинутого поверх ее слабого тела. Странный вязкий кисель в голове, из которого она многие годы безуспешно пыталась прорваться в реальность, вдруг растворился, мерзкий липкий туман рассеялся, сознание стало светлым, как лежащий на постели луч. Она подумала, что однажды этот луч уже будил ее майским утром и сулил хороший день. Память совершила резкий кульбит, но удержалась на ногах и перекинула ее на пятнадцать лет назад, в свою квартиру, в свою кровать, в свое вполне еще сносное тело. Вера Петровна отчетливо вспомнила, как поднялась, умылась, подошла к шкафу и вытянула оттуда красный комплект белья. Сейчас перед ней была другая комната, другая портьера, другой шкаф. Но она зачем-то подошла к его лакированным дверям, открыла створки, порылась в своих старых шмотках (Павлик перевез все мамины вещи к себе домой) и нашла-таки кружевной бюстгальтер с прикрепленными к нему трусами и нарядной итальянской биркой. Она сорвала бирку зубами и надела лифчик, долго путаясь в застежке на спине. Потом натянула трусы и рассмотрела себя в зеркале. За полтора десятилетия она сильно постарела и похудела. Белье висело на ней как седло взрослой кобылы на новорожденном жеребенке. Тем не менее Вера Петровна, покопавшись еще раз на полках, выудила нежно-розовый мятый пеньюар, накинула его на плечи и вышла в ванную. Сиделка, встретив ее в коридоре, как обычно, пожала плечами – чудачества у подопечной были нормой жизни.

– Доброе утро, Дарья, – с достоинством произнесла Вера Петровна, закрывая за собой дверь. – Сделайте мне кофе и яичницу, пожалуйста.

Сиделка оторопела и кинулась к телефону. Чокнутая бабка, которую порой приходилось кормить насильно, никогда не называла ее по имени и не заказывала завтрак. Набрав номер Павлика, уехавшего по делам, Дарья тут же доложила о поведении и внешнем виде матери.

– Так сделайте ей кофе и яичницу, в чем проблема? – раздраженно ответил Павлик. – Она же не крушит зеркала и не бьет посуду!

– Вот это и странно, – пробурчала сиделка и поторопилась на кухню.

Вера Петровна вышла из ванной посвежевшей, пахнущей зубной пастой. Аккуратно села за стол, положив ногу на ногу, отделила ножом и вилкой кусочек яичницы, отхлебнула кофе.

– Где я была? – спросила она сиделку. – Сколько прошло времени? Я же собиралась заехать за рулонами ткани и поболтать с Натусей!

– Не знаю, Вера Петровна, – смутилась сиделка, – за последние пять лет, пока я у вас работаю, вы не ездили ни за какими рулонами. А с Натусей встречались, да. В тот день, когда сбежали из дома.

Вера Петровна посмотрела на Дарью как на сумасшедшую, но промолчала. Она поела, сложила посуду в раковину и подошла к окну. Май близился к концу, распахивая двери в грядущее лето. Птицы щебетали на ветках, голуби гурлили, собираясь кучками на откосах окон. Вера Петровна отчетливо вспомнила кормушку возле кафе на Третьяковке, в которой была попрана даже надежда на социальную справедливость. Воробьи пролезали сквозь прутья к корму, а голуби – нет. В голове возник образ молодого официанта Тимура, их нехитрый диалог. Потом она встала и направилась к своей машине. А что было дальше? Вот здесь память расставила ржавых капканов, преодолеть которые Вера Петровна уже не смогла.

– Хотите чего-нибудь сладкого? – спросила, стуча кастрюлями, сиделка. – Я буду готовить вишневый штрудель сегодня.

– Спасибо, пока не хочу, – ответила Вера Петровна. – Вы очень вкусно готовите, Дарья. А я что-то устала, пойду отдохну. И погладьте мне, пожалуйста, пеньюар, я оставлю его на стуле.

«Господи, нормальная баба, вежливая, добрая, – подумала сиделка, глядя ей вослед. – Неужели все это время притворялась, издевалась над нами?»

Вера Петровна же действительно сняла с себя пеньюар, оставив его в коридоре, и вернулась в спальню. Закрыла за собой дверь, легла на пол, залезла рукой глубоко под диван и нашарила ключи от своего «Лексуса». Как они там оказались, она не помнила, просто знала наверняка – ключи здесь. Совершенно точно нужно было сесть в машину и поехать. Куда? Куда-нибудь. На склад, за тканью, в ателье к Натусе. Надо было прорваться сквозь капканы памяти и выйти на свет. Барахтаться в мутном киселе сознания она больше не хотела.

Вера Петровна достала из шкафа первое попавшееся платье, надела его, поверх набросила пиджак, сунула ноги в балетки и решительно двинулась к двери. Напоследок стянула с зеркала какую-то темную тряпку, взглянула на себя и отпрянула от неожиданности. В глубине стекла стоял человек в белом – широкие штаны, длинная рубашка, седые до плеч развевающиеся волосы. Вера Петровна хотела закричать, но подавилась звуком, который издало ее горло.

– Вера, не паникуй, это я – Дилерма. Куда собралась? Зачем взяла ключи?

– З-здравствуйте, – трясясь от страха, пролепетала Вера Петровна. – Х-хочу на ма-машине по-покататься. С-съездить п-по делам.

– Да брось, еще не время, – улыбнулся Дилерма. – Положи ключи обратно, и айда, погуляем.

Вера Петровна покорно легла на живот и затолкала брелок с логотипом «Лексуса» к дальней ножке дивана. Затем встала, отряхнулась от пыли и вплотную подошла к зеркалу. Человек в белом протянул ей руку, она послушно вложила свою ладонь в его огромную кисть и шагнула вперед. На удивление, никакой твердой поверхности, отделяющей реальный мир от зазеркалья, не было, и Вера Петровна удивилась, почему она раньше не гуляла по ту сторону своего отражения.

– Ты не узнала меня, Вера? – тепло спросил белый человек.

Вере Петровне стыдно было сказать, мол, нет, не узнала, но она уже любила этого могучего старика и испытывала невероятное счастье, шагая с ним рядом в пространстве цвета белых морозных простыней, что висели во дворе у мамы.

– Ты привозила ко мне своего сына, я поднял его с коляски, – напомнил он.

– Господи, Дилерма, шаман! – подпрыгнула от радости Вера Петровна. – Это ты? Мы же виделись всего десять минут. Ты многое мне сказал, но я ничего не поняла. Уяснила только, что судьба моя изменится к лучшему, а через тридцать пять лет мы встретимся.

– Так вот мы и встретились, – шаман обнял ее за плечи, пока они шагали по бесконечному световому коридору, не имеющему пространственных границ.

– Надо же, – засмеялась Вера Петровна, – встретились под конец жизни!

– После конца жизни, – поправил ее Дилерма.

Вера Петровна подняла на шамана глаза, как маленькая собачка, не понимающая, о чем говорит хозяин, но верящая в него безоговорочно.

– Мы встретились с тобой, Вера, ПОСЛЕ конца жизни, – продолжил как ни в чем не бывало Дилерма. – Я давно умер, ты тоже.

– А как же? Но я же? А почему я тогда в квартире Павлика? – заметалась она.

– Чтобы ответить на этот вопрос, я и решил с тобой прогуляться.

– Долго нам еще? – уточнила Вера Петровна. – Мне натерли балетки, новые, неразношенные.

– Сними и выбрось, они тебе больше не нужны, – посоветовал шаман.

Вера Петровна с облегчением стянула балетки, которые тут же унеслись назад, будто их выкинули из последнего вагона поезда. Вера вдруг осознала, что они движутся с Дилермой на невидимом траволаторе и что их шаги не имеют значения по сравнению с гигантской скоростью самой реактивной дорожки. Из растертых пяток сочилась темно-бордовая кровь, которая впитывалась в пространство, как в шматок медицинской ваты, оставляя мутные следы в абсолютно белом безмолвии. Наконец они остановились. Никакого указателя, никакой двери перед ними не было. Но Дилерма будто смахнул рукой невидимую занавеску, и тонна света схлынула куда-то вправо, обнажая гигантскую лабораторию из трубок, капсул и перешейков.

– Будто плетение твидовой ткани под микроскопом! – ахнула бывшая швея Вера Петровна.

Дилерма улыбнулся и прочитал попутчице лекцию о крови землян и принципе работы стеклянной системы, которую когда-то изложил Павлику. Затем они поднялись по одной из парящих стремянок и уперлись в две капсулы с одинаковым цветом крови, похожей на ту, что сочилась у Веры Петровны из растертых пяток.

– Видишь, между этими капсулами лопнула заслонка, и кровь свободно циркулирует из одной в другую? – спросил Дилерма.

– Вижу, – подтвердила Вера Петровна.

– Ты должна была умереть пятнадцать лет назад, но произошла ошибка, и твоя душа, твоя метафизическая кровь расщепилась между двумя телами, – пояснил шаман. – Ты влилась в родившегося ребенка, который никаким образом с тобой не связан. И теперь ты одновременно угасаешь и растешь вместе с ним.

Вера осунулась. Взгляд ее стал острым, ум сосредоточенным, память кристально прозрачной. Она вспомнила все: удар машины, больницу, странный кисель, наполнивший сознание, из которого она выныривала то в собственную раненую оболочку, то в маленькое тельце, требующее материнского молока. Она увидела себя с одной стороны красивой девушкой, рисующей портреты и флиртующей с молодым ментом, а с другой – безумной бабкой, мытарящей сына и подбирающей кофейные стаканчики. Но главное – она увидела лицо своего мужа, которого ненавидела, будучи старухой, и которого до дрожи обожала, оказываясь девочкой.

– Ах вот, значит, как, Архипелаг, – тихо сказала Вера, – и ты научился любить…

Это откровение было для нее главным. Непонятно, что хотел сказать Создатель, допустив такую оплошность, но ей, Вере Петровне Мустакас, нужно было почувствовать любовь Архипа каждой клеточкой своего тела. И она смогла это сделать, ошибочно примерив на себя тело чужого ребенка.

Дилерма не мешал ее мыслям. Он, прикрыв глаза, покачивался взад-вперед, мыча под нос какую-то мелодию. Наконец, прожив в полном сознании последние свои пятнадцать лет, обдумав каждый шаг и поступок, Вера Петровна тронула его рукой.

– Что еще я должна знать о жизни после своей смерти? – спросила она.

– Приглядись к этим капсулам внимательнее, – попросил Дилерма, – что их отличает от остальных?

Вера наклонилась к трубкам так близко, что они запотели от ее дыхания. Обе капсулы обволакивала еще одна стеклянная оболочка, настолько тонкая, что она заметила ее только сейчас. Скорее даже эта оболочка походила на прозрачную паутину, а капсулы выглядели в ней как мухи, укутанные в кокон пауком.

– Они словно обособлены от остальной структуры, – пробурчала себе под нос Вера Петровна.

– Совершенно верно, – подхватил Дилерма, – система обнаружила ошибку и заблокировала ее, окутав умным стекловолокном. Теперь одна из капсул подлежит уничтожению, а другая будет соединена со следующим отсеком по всем правилам – с помощью фильтра, заслонки и так далее.

– То есть либо я, либо эта девушка умрем, – догадалась Вера Петровна, – и ни в кого больше не превратимся?

– Это так. Просто кто-то из вас исчезнет без права воплотиться в другом теле даже через века, – кивнул Дилерма.

– Но логичнее, если умру я, ведь мой век уже давно подошел к концу, а она так молода…

– Необязательно. У системы своя логика. У нее нет приоритетов: она не жалеет пожилых и не дает дорогу молодым. Это лишь наше земное очеловечивание справедливости. А здесь все решает только ей одной ведомый математический расчет. Разве ты не знаешь случаев, когда из сгоревшего дома спасают стариков, а грудные дети оказываются погребенными под пеплом? Когда столетний слепоглухой дед продолжает ежедневно просыпаться в своей кровати, а его внук-подросток разбивается на мотоцикле?

– Система жестока, – поджала губы Вера Петровна.

– Вовсе нет. Она просто функционирует по своим законам, основанным отнюдь не на привычной морали. Осуждать ее так же бессмысленно, как жаловаться на молнию, попавшую в детскую коляску.

– И что мне теперь делать? – Вера Петровна подняла на Дилерму воспаленные глаза.

– Иди обратно домой. И жди финала.

– Ты меня проводишь?

– Нет, – обнял ее на прощание Дилерма. – Следуй по кровавым следам, которые ты оставила, пока мы шли сюда. Не потеряешься…

Мутно-бурые пятна, расплывшиеся, словно по волокнам промокашки, вереницей уходили вдаль и не обещали конца дороги. Вера Петровна шла, перебирая ногами и одновременно проносясь сквозь световой коридор на скоростном траволаторе. По мере продвижения ее ясный ум затуманивался, голова наполнялась вязким киселем, и она уже не помнила, как и зачем попала в это пронзительно-яркое пространство. Она периодически поднимала руки к глазам и видела то морщинистые, побитые пигментными пятнами пальцы с ногтями, напоминающими детский совочек, то напитанные влагой, ухоженные молодые кисти с красивым нежно-розовым маникюром. Кто она, чьи это ладони и что за следы, по которым ноги сами неслись незнамо куда, Вера Петровна не имела ни малейшего представления.

Достояние нации

Прошло счастливое лето. Почему счастливое? Да потому, что все получили желаемое. Честных стал обладателем прекрасной картины. Барбакин вернул себе дом, заручившись такими документами, которые закрепили его права окончательно и бесповоротно. Сидоренко заработал приличный гонорар. Архипу Мустакасу поднесли конверт с немалыми долларами за экспертизу. Все выдохнули, дело было сделано. У Антона Андреевича наконец перестал дергаться глаз, он взял отпуск и, просыпаясь каждый день в родном заповедном доме, видя за окном сосны и облака, думал о том, какой же он все-таки молодец. Риск оправдал себя. Он выходил в запахнутом халате на крыльцо, прижимал к себе жену, наблюдал за тем, как внуки кормят морковкой зубров через забор, как кот-ашера играет во дворе с подросшим и уже глазастым серо-белым котенком, и тихонько, по-детски смеялся. Мариша знала: такой смех мужа случался только в минуты счастья. Они так долго прожили вместе и так преданно друг друга любили, что заслужили это счастье вопреки всему. На кухне ждали блинчики с шоколадом и тыквенная каша с абрикосами. Да, заказанные в ресторане, ну и что? Разве бесконечной домашней стряпней измеряется любовь? Держась за руки, как и в студенчестве, они сели за длинный семейный стол – сколько поколений Барбакиных видел этот гигант! – и с аппетитом позавтракали. Жизнь ничего уже не могло испортить… После еды Антон Андреевич погрузился в кресло-качалку и блаженно прикрыл глаза. Хвойный ветерок доносился из окна, колыхая белую занавеску и обдувая лицо. Барбакин думал, что все те люди, которых он ненавидел столько тяжелых месяцев – хитрожопый жук Сидоренко, недалекий тяжеловес Честных, полоумный эксперт Мустакас, – оказались не такими уж и плохими. Все сдержали свое слово, все сделали свое дело профессионально. В конце концов, каждый был искренним в своих порывах: Денис любил деньги, Виктор Иванович любил подлинные вещи, Архип Мустакас любил деньги, подлинные вещи, да еще и зятя с внучкой. После того как все документы были подписаны, а картина передана, они больше не встречались и не созванивались. Да и зачем? Взрослые люди. Каждый понимал, что игра окончена и проигравших в ней нет. Правда, психиатр не оставлял надежды поплотнее поработать с обоими Мустакасами, но те почему-то прекратили свои визиты к нему. Ну ничего, Антону Андреевичу и самому требовался покой. Отдохнет, позвонит им сам, предложит бесплатное лечение в рамках научного эксперимента.

В это же время в недалеких Мытищах наслаждался жизнью и Виктор Иванович Честных. Он тоже взял отпуск, каждый день ездил на рыбалку, зазывая к себе Дениса, но тот почему-то не приезжал. Ну что ж, понятно, дела, работа. Вот починит Честных свой квадроцикл – и Сидоренко точно прискачет к нему на радостях! Жена Татьяна без устали стояла у плиты и готовила блинчики с шоколадом, тыквенную кашу с абрикосами и многое другое – ведь любовь к мужу измеряется домашней стряпней, в которую вкладываешь всю душу! Полосатая кошка приносила в зубах мышей, внуки играли в саду с Тобиком-Бобиком. Честных сидел в кресле-качалке с блаженно прикрытыми глазами – вот оно, счастье! По вечерам он доставал из шкафа кофр, открывал и любовался Верой Саввичной Мамонтовой, строго смотревшей на него из-под кракелюра. Чиновник уже заказал для картины дорогую раму с растительным узором, который вручную выпиливали из ореха. Ложась ночью в супружескую постель, они с Татьяной подолгу обсуждали, как здорово будет смотреться Васнецов на стене, противоположной Айвазовскому. Вот стучится в окно первый луч солнца – и ложится прямиком на картину. «Достояние России» – частенько вспоминал Честных слова Сидоренко. «Надо же, гордость нации будет висеть у нас в спальне напротив кровати, да, Тань?» – Честных млел, закрывал глаза, обнимал любимую Таню и засыпал счастливым. Рама была готова уже через месяц. Честных вызвал мастера на дом, чтобы Васнецов не покидал пределов его комнаты. Мастер – седой мужичок с крепкими руками, надев мягкие перчатки, укрепил картину и посмотрел на нее издалека, оценивающе.

– Ну что скажете, – спросил Честных, распираемый гордостью.

– Дык, хозяин, по мне, рама дороже полотна смотрится, – сказал мужик. – Больно картина твоя старая, темная, в трещинах вся. Ты бы, хозяин, может, ее отреставрировал?

Мастер ушел, а его слова засели в сердце Честных жирной занозой. Легко сказать, реставрировать такого уровня картину! Кому же это доверить? А вдруг испортят, достояние нации, как-никак! Отдашь в официальную реставрацию – заберут картину в какой-нибудь государственный музей (так Денис сказал, а он в этом деле шарит), отнесешь частникам – уничтожат шедевр! С этого момента стал Виктор Иванович сам не свой. По ночам он долго ворочался, блинчики с шоколадом ел без аппетита, все чаще в одиночестве пил водку, закусывая божественными Таниными огурцами, и мрачнел, мрачнел, мрачнел. И вот к октябрю подозвал он к себе любимую жену, посадил за стол напротив, налил «Белугу» и заставил опрокинуть рюмочку.

– Я ж не пью, Витюш, – удивилась Татьяна.

– А сейчас надо, – приказал Честных, и она, зажмурив глаза, выпила водку по-женски, маленькими глотками.

Потом всплеснула руками, поежилась плечами, пропустила поток мурашек вдоль позвоночника и спешно заела все кислой помидориной и бутербродом с домашней кабачковой икрой.

– Вот к какому решению я пришел, Танюша. – Честных тяжело дышал и смотрел ей в глаза. – Васнецова надо вернуть государству.

– Эт как же? – изумилась жена. – Зачем?

– Негоже народному достоянию висеть в нашей спальне, где мы с тобой, извини, храпим, пердим, а иногда и любовью занимаемся…

– Так давай повесим в кабинет, какие проблемы? – недоумевала Татьяна.

– Не в этом дело, – перебил ее муж. – Нечестно это – в одиночку обладать тем, что должно принадлежать людям. Нашим, российским гражданам. Понимаешь? Ее, картину эту, и отреставрируют достойно, и в зал повесят, и освещение сделают правильное. И будут ходить к ней ценители, и любоваться на нее, и гордиться ею!

Татьяна, подперев подбородок двумя руками, неожиданно для себя почувствовала облегчение. Она уже давно ловила себя на мысли, что ревнует мужа к Вере Саввичне Мамонтовой. Ну правда, носится с ней, как с любимой женщиной, каждую свободную минуту только о ней и говорит. Такого с подлинной страничкой Гоголя и какими-то там чертежами петровских времен и в помине не было. Не говоря об Айвазовском. Таня посмотрела на Честных, на его медвежью фигуру, заплывшее тяжелое лицо, детские глаза и от прилива нежности чуть не прослезилась.

– Витюш, какой же ты у меня справедливый. Как же я тебя люблю!

Честных просиял. Верная подруга жизни не подвела и на сей раз. Он окончательно убедился в правильности своего решения и задумал провести акцию великодушия с грандиозным размахом. Через неделю Честных обзвонил все информационные агентства, объявил о передаче государству подлинника Васнецова и созвал небывалую по масштабу пресс-конференцию. Его помощники связались с Третьяковской галереей и заручились поддержкой с одним лишь условием: Третьяковка предварительно проведет собственную экспертизу. Пока картину передавали специалистам, Честных мелькал на всех телеканалах – больших и малых, рассказывая о том, как получил в дар недавно обнаруженный этюд великого художника и посчитал своим долгом передать его в федеральный музей.

Гвоздик

Никогда Виктор Иванович Честных не чувствовал себя таким значимым. Всю жизнь он был на вторых ролях, начиная со школы и заканчивая работой в областной администрации. Всегда чей-то заместитель – замкомсорга в классе, замстаросты в институте, замначальника отдела, замруководителя департамента. И нечаянно, после внезапной смерти главы экологического депа, его поставили на первую ступень. Но и здесь пахоты было больше, чем славы. Честных первые месяцы только и делал, что исправлял косяки умершего начальника. Все хотелось сделать по-честному, разгрести авгиевы конюшни, решить спорные ситуации, пролить свет на черные дыры. Это требовало времени, а глава области, которому он уже подчинялся напрямую, все гнал и гнал – тому нужны были результаты, а не патологическая дотошность нового чиновника. И вот, наконец, Честных стал национальным героем. О нем писали в газетах, его показывали по телевизору, ему жали руки в коридорах администрации, на него с интересом стали смотреть красивые секретарши. Нет, конечно, кроме Тани, ему никто не был нужен, но приятно же, черт побери. Теперь, ложась спать в супружескую постель, он живо представлял себе кадры будущих выпусков новостей: стоит такой красивый Честных, в новом костюме и галстуке, и вручает директору Третьяковки черный кофр. Ларчик открывается – а там! национальное достояние! И все аплодируют, все ликуют, все пьют шампанское! Только бы камера снимала с правого боку, а то на левой щеке у него бородавка. Ничего страшного, но не очень красиво. А он все-таки в храме искусства. Татьяна начала замечать, что ее муж стал улыбаться во сне, купил себе новые модные часы и даже записался к косметологу на удаление бородавки. Будущее казалось радостным и бравурным. Хмурой была лишь погода – осень заливала Москву меланхоличными дождями. И вот однажды таким хмурым снаружи, но солнечным в душе утром Виктору Ивановичу позвонили. В телефоне значился контакт специалиста из Третьяковки, и Честных, хитро подмигивая жене, взял трубку.

– Виктор Иванович, вынужден вас расстроить, – сухим голосом сообщил специалист, – мы не можем принять в дар вашу картину. Наша экспертиза показала, что это… копия.

Черные тучи, полные не воды, но горьких слез, обрушились на Честных с небес и лишили возможности дышать. Делая обрывочные вдохи, чиновник рухнул на диван в костюме и галстуке (он вот-вот выезжал на работу) и ударился головой о деревянный подлокотник.

– Что вы такое говорите, – захлебываясь, будто в толще воды, выдавил из себя Честных. – Картина куплена на аукционе как подлинник, российские спецы тоже подтвердили ее оригинальность!

– Это правда, – ответил товарищ из Третьяковки, – но такое бывает часто. Зарубежные эксперты по ряду русских художников не обладают таким уровнем насмотренности, как мы. Ведь у нас перед глазами почти полная коллекция работ Васнецова, и нам есть с чем сравнивать. А наш отечественный эксперт просто ошибся. Подобное тоже случается.

– Как же вы определили подделку? – прохрипел Честных. – По какому признаку?

– Приезжайте, Виктор Иванович, – предложил эксперт. – Мы вам все покажем.

Спустя час Честных был уже на Лаврушинском переулке перед фасадом музея, выполненным по проекту до боли родного Виктора Васнецова. Его встретил приятный мужчина средних лет в накинутой на белую рубашку куртке и провел через боковую дверь в отдельный кабинет.

– Александр, эксперт по русской живописи восемнадцатого – двадцатого веков, – представился он, пока они шли по коридорам.

В кабинете у Александра на столе лежал раскрытый кофр, в котором невозмутимо покоилась Вера. Честных рухнул в кресло и ослабил давящий галстук.

– Вы можете забирать свою картину, вот заключение экспертизы, – Александр протянул чиновнику несколько скрепленных между собой листов.

– Объясните же, что здесь не так! – взмолился Виктор Иванович.

– Видите ли, копия действительно высочайшего качества, мы исследовали ее две недели. У нас не было претензий ни к стилю, ни к краскам, ни к лаку, который покрывает полотно. Все они соответствовали заявленному времени. Мы даже возили картину к нашим коллегам в Абрамцево, где висит подлинник «Девушки с кленовой веткой», к которой якобы был написан этот этюд. Техника художника передана блестяще, копиист даже нашел холст того времени, а вот манера обработки подрамника в сравнении с оригиналом вызвала у нас сомнения.

– Я ничего не понимаю, какого подрамника?

– Мы заметили, что гвозди, которыми холст крепился к дереву, отличаются от гвоздей большой картины. Логично предположить, что этюд был набросан за несколько дней, максимум недель до главного полотна, но тогда и материалы художник должен использовать аналогичные. Гвозди принципиально отличаются от исходных. Как, впрочем, и порода древесины для подрамника.

– Но неужели нельзя допустить, что Васнецов сколотил подрамник другими гвоздями или взял где-то уже готовый? – возмутился Честных.

– Мы тоже так думали, – кивнул Александр, – но, отогнув холст и исследовав под микроскопом каждый сантиметр, мы увидели, что в некоторых местах дырка от гвоздика не совпадает с самим гвоздиком. И в этих отверстиях, куда не попали гвозди, содержится ржавчина. А это верный знак того, что старый подрамник был использован повторно – с него сняли прежний холст, удалив при этом гвозди, а затем натянули новый, постаравшись попасть этими же гвоздями в старые дырки. Но, увы, попали не везде.

– Твою ж мать… – только и сумел пролепетать Честных.

Александр аккуратно отогнул полотно и кончиком зачехленного узкого скальпеля указал на какие-то дырки, которые невооруженным глазом чиновник просто не увидел.

– Мы пошли дальше, – продолжил эксперт. – Подозрение, основанное на изучении подрамника, дало нам право использовать инвазивный метод и отделить кусочек цинковых белил от платья девушки. Вот здесь, посмотрите, в самом низу, на стыке платья с загрунтованным холстом. – Александр продолжал тыкать куда-то скальпелем, но у Честных уже все плыло перед глазами. – Использовав газовый хроматограф и прогрев на нем этот кусочек краски, мы по температуре испарения определили связующее вещество, которое стали добавлять в цинковые белила гораздо позже – четверть века спустя. Хотя да, мастер использовал палитру фирмы «Лефран и Буржуа», не изменяющую своим вековым традициям. Но везде есть свои нюансы. Просто их нужно знать.

– Твою ж мать, – как заведенная игрушка, повторял Честных. – И вы назвали этого ублюдка мастером?

– Да, представьте себе, мастерски сделанная копия тоже стоит больших денег.

– Но не двух миллионов долларов? – взревел чиновник.

– Не двух, – беспристрастно ответил Александр.

– Послушайте, я вас умоляю, – Честных практически лег грудью на стол эксперта, – можете не говорить об этом прессе? На кону моя репутация, мое честное имя. Давайте просто замнем это дело. Скажем, например, что картина поехала гастролировать по стране, а потом потерялась.

Александр откинулся в кресле, и в лице его появилось смятение.

– Знаете, дорогой Виктор Иванович, не вовлекайте нас в чужие игры. Мы, конечно, благодарны вашему порыву подарить нам картину, но Третьяковская галерея – серьезное учреждение. Мы громких заявлений в прессе не делали и теперь вынуждены на все запросы СМИ сказать правду: картина является копией. Всего доброго.

Виктор Иванович шел по Лаврушинскому переулку к своей машине, высоко подняв воротник куртки и держа под мышкой черный кофр с копией Веры. Ему было физически плохо: от боли разрывалась голова, тошнило, болел желудок, жгло в области горла. Мерзкий дождик накрапывал на редеющие волосы, левая щека ныла от удаленной накануне бородавки. Он горел ненавистью. Он готов был своими руками придушить художника, который обвел всех вокруг пальца, как лохов. Он представлял себе прожженного хитроумного мужика, ехидно орудующего кистью и гвоздодером. Кто бы мог подумать, что, отбивая себе молотком нежные пальцы, десятилетний мальчишка-колясочник вколачивал эти чертовы гвозди в старинную древесину? Просто потому, что был любопытен. Просто потому, что любил Васнецова. Просто потому, что хотел нарисовать Веру – верящую в него, в отличие от всего остального мира. Честных было этого не понять. Но он отчетливо осознавал: над ним посмеялись. Впарили подделку взамен на разрешение оставить в заповеднике дом. Выставили посмешищем перед всей страной. Он сел в машину, со злостью бросил кофр на заднее сиденье и приказал водителю трогаться. Сам же набрал телефон Барбакина и, услышав в трубке его голос, прошипел, как разъяренная кобра:

– Я тебя уничтожу, подонок… Я подам на тебя в суд… Этот дом больше никогда не будет тебе принадлежать…

Затем Честных примчался в мэрию к Сидоренко и устроил истерику прямо в приемной перед секретаршей. Он молотил кулаками в закрытую дверь кабинета и изрыгал проклятья. Наконец дверь открылась, Денис выпустил посетителя и холодным тоном пригласил чиновника войти. Честных вылил на него ушат помоев, обвинив в особо крупном мошенничестве и сговоре с Барбакиным.

– Ты думаешь, падла, – кричал он, – я не понимаю, что это вы сначала пытались давить на меня через мэрию, вы угрожали жизни моим внукам, а потом решили пойти другим путем! Обменять дом на подделку!

– Сильно ты меня обидел, Виктор Иваныч, – скорбно вздохнул Денис, вклинившись в паузу между ругательствами. – Я думал, мы – друзья, а ты решил все с больной головы на здоровую перевалить. А не хочешь вспомнить хронологию событий? Это ты влюбился в картину и решил заполучить ее на халяву. Ты умолял меня организовать обмен Васнецова на твою вонючую подпись под документом. Вспомни! Барбакин вообще не хотел ее отдавать. Сколько ты его уговаривал! Кто же знал, что картина – фейк? Ты документы «Кристис» видел? Ты независимую российскую экспертизу видел? Ты видел стоимость этюда на сайте аукциона? Вот кто действительно попал в этой ситуации, так это наш Антон Андреич. Столько бабла отвалил. А ты-то че? Ты чем рисковал?

– Именем своим честным! – Честных дал петуха, переходя на писк, и потряс пальцем над головой.

– Нет у тебя никакого имени, – язвительно прошептал Сидоренко. – Ты всегда был шавкой и шавкой останешься. Славы захотел? Решил подарить картину Третьяковке? Похвально. А че ж ты не сделал это по-тихому, благородно. Кто поднял всю прессу, а? Кто светил своей жирной рожей на всех каналах, а? Куда ни ткни – везде Виктор Честных дарит музею картину! Каков красавец! Заварил кашу – вот и расхлебывай теперь сам! Но знай, ты мне больше не друг и помогать я тебе не буду!

Честных вышел из мэрии оплеванным. Поняв, что с Сидоренко как с гуся вода, и здесь прав, и здесь прав, он решил-таки еще раз выместить свой гнев на Барбакине. Ворвавшись в его приемный кабинет и вышвырнув за шкирку очередного несчастного шизофреника, Честных бросил кофр с картиной на кресло и заплевал ядовитой слюной стол и лицо врача. Чиновник буквально харкал на глаза и щеки Антона Андреевича давнишнюю недолеченную мокроту и убеждал, что если не отнимет дом законом, то просто его сожжет. Обладая не столь устойчивой психикой, как Сидоренко, Барбакин схватился за сердце и упал в обморок. Удовлетворенный Честных вышел из кабинета, хлопнув дверью, и буркнул секретарше, что «ее босс, кажется, сдох». Но босс не сдох. Через минуту он поднялся и позвонил Денису.

– Как же так, голубчик? – дрожащим голосом спросил психиатр. – Дом я потерял. Кто же мне вернет деньги? Вы хотя бы отдайте долю, которую я вам выплатил в качестве гонорара?

– Дорогой Антон Андреич, – голос Сидоренко был чист и светел. – Я вам очень сочувствую, правда. Но я выполнил свою нелегкую работу. Разве вы возвращали деньги пациентам, которые умерли или которых вы так и не избавили от паранойи? Разве вы вернули деньги моему протеже Павлу Мустакасу, матери которого хуже день ото дня? Нет. Потому что вы сделали свою работу. Так же и я. Я не виноват, что мой тесть, высочайший эксперт, ошибся. А до этого ошиблась целая плеяда экспертов «Кристис». А вот на «Кристис», кстати, вы и подавайте в международный суд. Я вам в этом помогу.

Осознав, что Денис юридически неуязвим, а стребовать денег с «Кристис» абсолютно нереально, Барбакин опустился в кресло и размешал в стакане с водой пачку нейролептиков. Он понимал, что мучиться будет недолго – от двадцати таблеток быстро остановится сердце. Но все-таки мысль о том, что в этой ситуации он оказался крайним – беззубым терпилой, безвольной овечкой, – выворачивала наизнанку. Он хотел, чтоб кому-то было еще хуже. Он жаждал кого-то уничтожить, над кем-то надругаться. И он понял, кто станет его жертвой. К этому времени подоспела «Скорая», которую вызвала секретарша. Барбакину померили давление, вкололи дибазол и посоветовали не утруждать себя мыслями. Как только врачи погрузились в машину с красными крестами, Антон Андреевич встал и шаткой походкой направился к своему автомобилю. Был вечер, Москву сковали пробки. Барбакин выставил навигатор до центра экспертизы на Болотной набережной. Ехал неспешно, прокручивая в голове каждое едкое слово, которое скажет обманщику Архипу Мустакасу. Вероятность того, что его пациент окажется на рабочем месте, была невелика. Но, к своему горю, Архип оказался в мастерской. Антон Андреевич попросил охранника провести его к главному эксперту. Архип как ни в чем не бывало пожал руку психиатру и пригласил его в тот же кабинет, где еще недавно принимал картину.

– Ну, что скажете, мошенник, взяточник и лгун Иван Иваныч Пупкин, он же Архип Георгиевич Мустакас? – прищурив глаз, выдавил Барбакин. – Настало время расплаты?

– Какой расплаты, вы о чем? – притворился несведущим Архип, хотя несколько часов назад по телефону имел разговор с зятем.

– Да ладно, не хитрите, я как профессиональный психиатр вижу вас насквозь. Итак, первое – вы мне отдадите свой незаконный гонорар, полученный в конверте. – Барбакин сделал длинную театральную паузу. – Второе – я сообщу прессе и всему художественному миру, что вы продажный эксперт, не разбирающийся в живописи, да и к тому же имеющий диагноз «шизофрения». Вашей карьере пришел конец. И наконец, третье – я расскажу вашей любимой внучке, какой вы садист и как вы издевались над своим покалеченным маленьким сыном. В тех подробностях, которые излагали мне вы. И я вам обещаю, ваша девочка никогда, слышите, НИКОГДА не будет вам верить и вас любить. Потому что вы – страшное, омерзительное, больное чудовище. И не должны жить на этой земле.

– Нет, – закричал Архип, закрывая рот руками. – Вы не имеете права рассказывать ничего Поленьке. Это врачебная тайна. Вы дискредитируете себя как профессионал!

– А вы? – мстительно улыбнулся Барбакин. – Вы имеете право давать заведомо ложную экспертизу?

– Это была ошибка! Все ошибаются, и врачи тоже!

– Значит, на сей раз ошибка обойдется вам максимально дорого.

Антон Андреевич вышел из центра экспертизы с поднятой головой. Он был удовлетворен. Он подумал, что зря перевел в никуда пачку дорогих нейролептиков. Подумал, что сейчас приедет домой, обнимет Маришу и съест отличный кусок свинины. Подумал, что реально будет судиться как с «Кристис», так и с Честных. Подумал, что хватит быть терпилой и слюнтяем. Белое, как саван, лицо Архипа, оставшегося в кабинете, тешило его самолюбие. Как я его! Раздавил, словно таракана, всмятку. Пускай теперь дед помучается! Он это заслужил!

Крыло Ришелье, зал 818

Звонок от Архипа Мустакаса, как и в прошлый раз, раздался в середине ночи. Веня, только прикорнувший после нескольких часов бессонницы, сбросил вызов и выключил звук, но телефон светился и плясал джигу на прикроватной тумбочке. Окончательно разбуженный Чумаков не выдержал, схватил трубку и заорал на всю квартиру:

– Архип, ты охренел звонить по ночам! Кто ты такой, чтобы вообще мне наяривать? Исчезни из моей жизни!

Чумаков с силой бросил телефон на пол, но пушистый ковер смягчил удар. Экран по-прежнему продолжал гореть и вибрировать, будто бы черт из преисподней пытался достать Веню своим фонариком. Веня спустил голые ноги на ковер, стиснул кулаки и вновь поднес трубку к уху.

– Я к тебе приеду через пятнадцать минут, – послышался сдавленный голос Архипа. – Только попробуй мне не открыть.

Чумаков матюгнулся, набросил на себя засаленный холостяцкий халат и пошел на кухню выпить кефира. О продолжении сна можно было забыть. Архип позвонил в дверь ровно через четверть часа. Веня, босой, всклокоченный, с кефирным полумесяцем над верхней губой, открыл и тут же отпрянул от неожиданности. Архип стоял перед ним в черном смокинге, белой рубашке и розовой бабочке. Чернильные лаковые ботинки на его ногах блестели ярче Вениной коридорной лампочки. Чумаков жестом предложил войти, но Мустакас сделал всего пару шагов и замер.

– Извини, что прервал твой сон. Я ненадолго, – сказал он без приветствия.

– Ты похож на дирижера симфонического оркестра, – заметил Веня.

Архип не улыбнулся. Его глаза были воспалены, губы покусаны, седая кудрявая шевелюра разметалась, как на знаменитом портрете Бетховена. Он достал из внутреннего кармана смокинга голубой запечатанный конверт и протянул Вене.

– Вот, – пересохшим горлом сказал Архип. – Здесь сто пятьдесят тысяч долларов. Отдай эти деньги Павлику, пусть потратит на лечение Веры.

– Но ты…

– Не перебивай, – осек он Веню. – И еще скажи моему сыну, что я им очень горжусь. Что я прошу у него прощения, и что он гораздо талантливее меня как художник. Это все.

– Но ты мог бы передать эти деньги, а главное, эти слова сам! – воскликнул Веня. – Павлику важно их услышать от тебя!

– Нет, – отрезал Архип. – Он меня не простит.

– Павлик? – нервно хохотнул Веня, вытирая ладонью кефирные усы. – Да он прощает всех! Он даже комара отпускает с руки, когда тот напьется крови.

– Я не имею права быть прощенным, Веня. Иди спать. Я потревожил тебя, дружище. Спасибо, что вырастил моего сына.

Мустакас открыл дверь и вышел. Лифт по ночам не работал, и он долго стучал лаковыми штиблетами по лестничным ступенькам.

– Архип! – окликнул его Веня, упершись в перила и глядя вниз пролетов. – Мы еще увидимся?

– Как знать, – крикнул тот, и подъездное эхо троекратно повторило его слова.

Веня поежился. Архип в черном смокинге выглядел демонически, потусторонне. Чумаков отметил, что он по-прежнему красив и величественен. Нехорошая мысль пробежала ледяной змейкой по спине. «Да нет, – отмел ее Веня, снова укладываясь в постель, – этот никогда ничего не сделает себе во вред». Он попытался заснуть, но образ Архипа-дирижера навязчиво кружился в голове, и Чумаков, терзаемый думами, провозился на мятых простынях до самого рассвета. Утром же он отправился к Павлику с голубым конвертом и твердым намерением помирить отца и сына. Ведь этому, по мнению наивного Вени, не было уже никаких препятствий.

Метель

Денис с Ириной решили утаить от Поленьки, что ее любимого деда больше нет. Они как могли скрывали заплаканные лица, натянуто улыбались и бодро интересовались ее делами каждое новое утро. Но никаких дел у Поли не было. Она неподвижно лежала в кровати и ни о чем ни у кого не спрашивала. Павлик узнал о смерти Архипа от Дениса. Веня – от Павлика.

– Ну что ж, его предсказание сбылось, – вздохнул Чумаков, когда они с Павликом с горя глушили водку. – Он таки был повешен в Лувре.

– Бедный папа, – всхлипывал Павлик, как ребенок, размазывая слезы кулаком. – Как же он страдал…

Портрет

Возле реанимации, как и пятнадцать лет назад, стояли Павлик и Денис. Оба в наглухо застегнутых одноразовых голубых халатах, бахилах и шапочках. Денис вновь был похож на снеговика, обтекаемый, с воспаленными глазами и красным влажным носом. Павлик напоминал высеченную изо льда корявую глыбу. Халат в районе лопаток неравномерно вспучился, на лбу ярко выделялся белый шрам, губы потрескались, как пересохшая земля. Они молчали и всматривались в никелевую ручку двери, гипнотизируя ее каждый своими молитвами. Наконец ручка повернулась, и в коридор вышел врач, также укутанный в голубую материю с головы до ног. Он снял маску, окинул взглядом ожидающих вердикта мужчин и сухо произнес:

– Сидоренко!

– Я! – с ужасом выпалил Денис и вытянулся в струнку.

– Девушка в удовлетворительном состоянии. Как ни странно, серьезных переломов и травм не обнаружено. Сотрясение мозга и множественные поверхностные ранения мелкими стеклами. – Он сделал паузу. – Мустакас!

– Я, – с дрожью в голосе ответил Павлик.

– Вы – сын Веры Петровны? – уточнил врач.

– Сын, – кивнул Павлик.

– Ваша мама скончалась. К сожалению, мы ничего не могли сделать. Если вам будет легче, то она умерла от инфаркта, переломы черепа и грудной клетки уже ни на что не повлияли.

Колени Павлика подкосились. Денис подхватил его за пояс и, удерживая, прижал к себе.

– Крепись, Паша… Крепись… Я все возьму на себя, похороны, полицию… Ты ведь теперь нам родной, ты член нашей семьи… Мы тебя не оставим…

Павлик странно, без эмоций посмотрел сквозь Дениса-снеговика, держась за стену, добрел до ближайшей кушетки, сел и запрокинул голову назад. На сей раз скоростной поток сбил его с ног, он рухнул на колени, затем на четвереньки и в таком положении донесся по световому коридору до заветного перекрестка. Дилерма поднял его и обнял могучими руками.

– Как-то так, сынок, – похлопал шаман по спине. – Как-то так.

Павлик зарыдал, но слезы его моментально впитывались в белую вату пространства, как если бы их промакивала со щеки аккуратная медсестра.

Дилерма отвел безвольного Павлика в гигантскую лабораторию, подставил стремянку и показал на место, где еще недавно две капсулы перетекали друг в друга. Сейчас здесь было все идеально, будто рваную ткань заштопал искусный портной. Система исправила свою ошибку. На существование «неправильного» отсека Веры Петровны не было даже намека. Капсула Поленьки соединялась с помощью фильтра и заслонки со следующим звеном.

– Пусть живет девочка, правда? – улыбнулся Дилерма. – В конце концов, это справедливо даже с вашей, человеческой точки зрения.

Павлик, всхлипывая, кивнул.

– И хватит уже копий, сынок. Даже гениальных, даже очень правдоподобных…