Я стоял и смотрел на яйцо в термоконтейнере. Багряная скорлупа пульсировала ровным, спокойным светом, и от неё шла тёплая, густая аура, с тем особым оттенком чистого огня, который бывает только у драконьих зародышей в первые месяцы развития.

Вэллор. Ещё даже не вылупившийся. Ещё маленький, ещё тёплый комочек жизни за тонкой скорлупой.

Я перевёл взгляд на Артура. Он стоял, прижимая контейнер к груди, и смотрел на меня, ожидая ответа. Обычный молодой парень с яйцом дракона в руках, который пришёл к районному ветеринару на окраине Питера, потому что кто-то ему посоветовал.

— Я Покровский, всё верно, — сказал я.

Артур Горай кивнул. Открыл рот, чтобы что-то добавить, и не успел.

— Молодой человек! — голос Олеси ударил из-за моей спины с такой энергией, что Артур отшатнулся на полшага и прижал термоконтейнер к груди плотнее. — Подождите! Михаилу Алексеевичу нужно в травмпункт! В него только что магией выстрелили!

Я обернулся.

Олеся стояла в дверях стационара, ладони упёрты в бока, подбородок приподнят. На щеках горели красные пятна. Фартук, торчавший из-под куртки, придавал ей вид медсестры.

Артур перевёл взгляд с неё на меня, с меня обратно на неё. Он явно не понимал, куда деть руки и контейнер, и стоит ли ему вообще здесь находиться.

Я повернулся к Олесе.

И посмотрел на неё спокойным, весомым взглядом.

— Олеся, со мной всё в порядке, — сказал я. — Потерпи двадцать минут. Это важный клиент. Я поговорю с ним, и мы съездим в больницу. Обещаю.

Олеся помолчала, прищурилась и, судя по движению губ, мысленно взвесила мои слова на каких-то своих внутренних весах.

— Уже восемнадцать, — повторила она с интонацией, которая превращала эти слова в юридический документ. — Восемнадцать, Миша. Я засекла.

Кивнула и отступила к стойке администратора. Но уходить не собиралась, я это видел по тому, как она пристроилась на стуле Ксюши, скрестив руки на груди.

Мне было больно дышать, в правом боку при каждом повороте корпуса прокатывалась тупая волна, и голова гудела от десятка параллельных мыслей. При всём этом забота Олеси грела откуда-то изнутри, из-под рёбер, и я поймал себя на том, что даже боль в боку сейчас кажется терпимее, чем пять минут назад.

У входа в стационар мелькнула Ксюша. Она бежала от дверей с переноской.

— Ксюша, — я перехватил её на ходу. — Пухлю в стационар потом приведи, накорми и осмотри.

Ксюша кивнула, подхватила Пухлежуя под мохнатый бок и исчезла в стационаре.

Я обернулся к Артуру.

— Проходите сюда, — сказал я и двинулся к входу, стараясь не прижимать локоть к правому боку слишком заметно.

Артур шёл за мной через приёмную, его ботинки ступали по кафелю почти бесшумно. Олеся проводила нас от стойки администратора молчаливым надзирательским вниманием, и я кожей чувствовал, как она мысленно запускает обратный отсчёт.

Артур остановился посреди приёмной. Оглядел стены, стеллаж с расходниками, лампу над стойкой, дверь в стационар, откуда доносилось приглушённое шипение Искорки. Потом посмотрел на меня, на Олесю и его пальцы на ручке термоконтейнера побелели.

— Мне нужно поговорить, — он понизил голос и качнул подбородком в сторону Олеси. — С глазу на глаз.

Я кивнул на дверь хирургии.

— Проходите туда. Подождите минуту, я сейчас.

Артур скользнул в хирургию, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Я развернулся к коридору, собираясь рвануть следом, и из бокового прохода вышел сияющий Алишер с отвёрткой в правой руке и кусачками в левой. Лицо у него светилось счастьем мастера, закончившего работу вовремя и точно знающего, что закончил хорошо.

— Михаил Алексеевич! Принимай работу! Свет есть, силовая линия кинута, всё по уму!

У меня за дверью хирургии сидел человек, чьё имя в моей прошлой жизни произносили шёпотом на трибунах и выкрикивали в барах. Мальчишка, которому предстояло стать легендой. С яйцом дракона, чья смерть отправила меня сюда.

А я сейчас пойду смотреть на провода.

— Алишер, — я попытался улыбнуться и понял, что вышло криво, потому что бок снова дёрнуло. — Я тебе верю на слово. Сколько с меня?

— Тридцать, как договаривались, — Алишер убрал отвёртку за ухо, как карандаш. — Ни копейкой больше. Но пойдём, я тебе щиток покажу. Ты должен видеть, как всё устроено. Если что случится, когда меня рядом не будет, ты хотя бы будешь знать, какой автомат дёргать.

Он был прав. И я это понимал. И именно потому, мне хотелось тихо взвыть, потому что каждая минута у щитка отнимала минуту у Артура Горая.

— Пойдём, — сказал я и пошёл за Алишером в коридор.

Щиток висел на стене у входной двери, в той же металлической коробке с откидной дверцей. Алишер открыл её и начал показывать.

Новый автомат стоял в верхнем ряду, отдельно от остальных. Толстый медный кабель уходил от него в стену, в свежую штробу, аккуратно замазанную, но ещё не высохшую. Рядом, на внутренней стороне дверцы, Алишер приклеил полоску малярного скотча и подписал маркером: «ЭФИРОГРАФ — 25А — НЕ ТРОГАТЬ!!!»

— Вот этот верхний, двадцатипятка, медь, отдельная линия прямо от подъездного щитка, — объяснял Алишер, водя пальцем по схеме. — Фазный, нулевой, земля, всё раздельно. Если твоя машина опять жрёт слишком много, выбьет только этот автомат. Остальная клиника продолжит работать. Свет не моргнёт, холодильник не отключится, хирургическая лампа будет гореть. Понял?

Я кивал и слушал, видел автоматы с проводами и маркировкой на дверце.

А мозг работал в другом направлении. Зачем пришёл Горай? Яйцо ещё не вылупилось, эмбрион на ранней стадии, судя по спектру ауры. Артуру сейчас двадцать, может, двадцать один. В моей прошлой жизни о нём впервые заговорили лет через пять, когда Вэллор уже летал и ломал рекорды на региональных аренах. Сейчас Горай никто. Парень с дорогой курткой и яйцом в термоконтейнере, который почему-то ищет районного ветеринара на окраине Питера.

Откуда он узнал обо мне? От кого? И главный вопрос, на который я боялся получить ответ: знает ли он то, чего знать не должен?

— Михаил Алексеевич, — Алишер усмехнулся и наклонил голову. — Ты вообще меня слушал?

Я моргнул. Посмотрел на щиток. Посмотрел на Алишера.

— Вот этот новый автомат, двадцатипятка, медь, самое главное, — сказал я ровным голосом, потому что ухо всё-таки ловило слова фоном, пока мозг гонял свои мысли. — Остальное менее критично, потому что ты развёл линии так, что при перегрузке вырубает только эфирограф, а клиника работает.

Алишер помолчал. Улыбнулся.

— Ну вот, значит слушал, — он усмехнулся и протянул руку.

Я пожал. Ладонь у него была жёсткая, с мозолями от инструмента.

— Спасибо тебе, Алишер. Серьёзно, — ответил я, переводя тридцать тысяч оплаты.

— Михаил Алексеевич, ты мне тогда сильно помог, — Алишер убрал кусачки в сумку и закинул её на плечо. — Мать уже ходит, кстати. Третий день без палочки. Я ей про тебя рассказывал, она тебе плова обещала передать.

— Буду ждать, — сказал я.

Алишер кивнул, развернулся и вышел. Дверь за ним хлопнула.

Я закрыл щиток. Повернулся к хирургии.

— Осталось тринадцать минут, Миша, — голос Олеси догнал меня от стойки администратора. — И мы едем в больницу.

Я молча, не оборачиваясь, потянулся к ручке двери хирургии.

Колокольчик над входной дверью грохнул так, будто его дёрнули за язычок всей пятернёй, дверь влетела в стену с такой силой, что стёкла в стеллаже отозвались дребезжанием, а Олеся за стойкой вздрогнула и вцепилась в подлокотники стула.

На пороге стояли Саня и Ксюша. Оба тяжело дышат и красные. Саня держал перед собой железную переноску на вытянутых руках, подальше от тела, и из переноски доносились звуки, которые я бы описал как помесь шипения чайника с воплем рассерженного кота, усиленную в десять раз. Переноска ходила ходуном, мелкие рыжие лапы мелькали за решёткой, и по металлическому дну скрежетали когти.

Ксюша бежала следом, придерживая крышку переноски обеими руками, потому что суслик изнутри бился в неё головой с ритмичностью пневматического молотка.

Быстро она успела разобраться с Пухлей и вернулась к Сане. Слишком быстро… и именно тогда, когда этого не требовалось!

Я медленно убрал руку с дверной ручки хирургии.

— Мих! — Саня подскочил ко мне, держа переноску перед собой. — Чё с этим психом зубастым делать? Может, ему снотворного вкатить? Он мне руку прокусил, три раза! Я теперь умру от бешенства?

Саня продемонстрировал левую кисть. На тыльной стороне ладони, через ткань рабочей перчатки, проступали три маленьких красных пятна. Суслик кусался прицельно и с энтузиазмом.

— А Пуховик где⁈ — Ксюша обошла Саню и уставилась на меня круглыми глазами. — Их разве можно в один стационар ставить? Они же поубивают друг друга, суслик после эфирного выброса нестабильный, он Искорке в вольер влезет и…

— Так, — я поднял ладонь. — Тихо. Оба.

Голос вышел резче, чем я рассчитывал, и Ксюша осеклась на полуслове. Саня тоже замолк, хотя переноска в его руках продолжала ходить ходуном и шипеть.

Я закрыл глаза. Там, за дверью хирургии, сидел Артур Горай с драконьим яйцом. Олеся за стойкой отсчитывала минуты. Бок горел. А передо мной стояли два верных, преданных, бесконечно шумных раздолбая с бешеным сусликом в железной коробке.

— Суслика оставьте в переноске, — сказал я, открывая глаза. — Отнесите в дальний угол стационара, к пустым клеткам. Поставьте на пол и накройте тёмной тканью, любой, халат возьмите с вешалки. В темноте он успокоится за десять минут. Снотворного не надо, у него Ядро после выброса и так на пределе, лишняя химия добьёт. И не болтайте, у меня клиент за дверью.

Ксюша кивнула, подхватила переноску у Сани из рук, и они оба двинулись к стационару. Переноска продолжала шипеть и дёргаться, но уже тише, и Ксюша несла её ровно, прижимая к бедру.

Я повернулся к двери хирургии и в этот момент ощутил под курткой тёплое, мерное шевеление.

Пуховик за эти пятнадцать минут уснул, свернулся между свитером и подкладкой куртки калачиком и мирно сопел, уткнувшись носом мне в рёбра. По Сопряжению от него тянулось ровное, сонное:

«Тепло… хозяин рядом… спать…»

Я опустил подбородок и посмотрел на выпуклость у себя на груди. Из-под расстёгнутого ворота куртки торчал кончик белого уха, мерно подрагивающий в такт дыханию.

Будить его после сегодняшнего дня, после эфирного удара и пробитого Ядра, было бы свинством. Барсёнок перенёс за последний час больше стресса, чем за весь предыдущий месяц, и сейчас ему нужно было именно это: тепло, покой и близость хозяина.

Пусть спит.

Я осторожно, стараясь не потревожить Пуховика, взялся за ручку и потянул дверь на себя.

Хирургия встретила меня ярким, ровным светом.

Пять плафонов хирургической лампы горели в полную мощность, заливая помещение, под которым каждая деталь видна до мелочей.

Артур Горай сидел на металлическом стуле у дальней стены. Ровная спина, руки на коленях, ноги вместе. Термоконтейнер с драконьим яйцом стоял на хирургическом столе, в центре, под лампой. Крышка была полностью сдвинута, и яйцо лежало открытым. Багряная чешуйчатая скорлупа мягко пульсировала, отбрасывая на сталь контейнера тёплые красноватые блики.

Я закрыл за собой дверь с щелчком, проверив, что язычок замка вошёл в паз. Шум приёмной, шипение суслика, голоса Ксюши и Сани, всё это отрезалось разом и осталось по ту сторону.

Подошёл к столу. Каждый шаг отдавался в правом боку, и я дышал мелко, стараясь не расширять грудную клетку. Пуховик под курткой шевельнулся, устраиваясь поудобнее, и затих.

Я остановился напротив Артура. Между нами был хирургический стол с яйцом. Аура от яйца шла тёплая и густая, с тем оттенком чистого огня, который я за всю карьеру встречал ровно один раз.

— Слушаю вас, — сказал я. — Что вы хотели?

Артур поднялся со стула. Движение было быстрым, рывковым, и вежливая неуверенность, с которой он стоял на крыльце десять минут назад, слетела. Лицо изменилось. Скулы обострились и в глазах, вспыхнуло выражение, которое я хорошо знал по своей прошлой жизни. Так выглядят люди, которых загнали в угол и которым нечего терять.

Два длинных шага. Он оказался рядом, вплотную, перегнувшись через угол стола, и его пальцы вцепились в ворот моего халата чуть ниже ключицы, сминая ткань.

— Я знаю, Покровский, — выдохнул он. — Только ты можешь мне помочь.

Пуховик под курткой дёрнулся от рывка и тихо, обиженно пискнул. По Сопряжению от него пришло сонное, встревоженное:

«Чужой… хозяина трогают… кусать?..»

Я мысленно послал ему «нет, спи», и барсёнок неохотно утих.

Артур близко, в упор висел на моём вороте. От него пахло дорогим одеколоном и нервным потом. Пальцы у него мелко подрагивали на ткани халата. Зрачки расширены, на висках капля влаги.

Я не стал отдёргиваться. Не стал повышать голос. За свой опыт работы с людьми, потерявшими над собой контроль, я выучил одну вещь: резкие движения и резкие слова превращают истерику в агрессию, а спокойный голос и неподвижное тело работают как тормозные колодки.

— В чём дело? — спросил я, не меняя позы и не пытаясь снять его руки.

Артур вгляделся мне в лицо. По-настоящему вгляделся, будто пытался найти за моими глазами что-то, спрятанное глубоко и далеко.

— Ты помнишь? — прошептал он. — Скажи мне, ты помнишь⁈

— Что именно? — я по-прежнему не двигался.

— Как мы попали сюда! — Артур тряхнул меня коротко, судорожно за ворот. — Помнишь дракона⁈ Вэллора!

Я знал, что услышу это имя. Готовился к этому с той секунды, как увидел яйцо в термоконтейнере. И всё равно, когда оно прозвучало вслух, в хирургии моего маленького Пет-пункта, произнесённое хриплым шёпотом, меня качнуло.

Артур Горай тоже помнил.

Он тоже вернулся. Тоже попал сюда, в своё молодое тело, с памятью о будущем, которое ещё не наступило. Тоже просыпался по утрам и пытался понять, где он и когда он. Тоже искал ответы и не находил.

И он целенаправленно искал меня. Пришёл в районную клинику на окраине Питера с яйцом дракона и безумными глазами, потому что больше ему идти было не к кому.

Мозг переключился мгновенно. Паника, облегчение, десятки вопросов, всё это метнулось разом и тут же выстроилось в очередь, потому что профессиональная часть меня, та, которая принимала решения в операционных, когда вокруг горело и рушилось, уже взяла управление. Горай на грани. И нестабилен. Если я сейчас начну расспрашивать, он развалится. Посадить, напоить, и только тогда говорить.

Я поднял правую руку и мягко, но твёрдо отвёл его пальцы от своего ворота. Один палец, второй, третий, пока вся ладонь Артура не оказалась в моей.

— Успокойтесь, — сказал я. — Сядьте.

Артур выдохнул. Я почувствовал, как из него выходит напряжение, державшее его на ногах последние минуты. Он опустился на стул, уронил руки между колен и наклонил голову.

Я шагнул к двери хирургии. Отпер замок, приоткрыл, ровно настолько, чтобы просунуть голову в щель.

— Ксюша! Два чая, пожалуйста!

Мгновенный деловой ответ Ксюши прилетел из стационара:

— Сейчас!

И тут же с поста у стойки администратора раздался голос Олеси:

— У тебя осталось семь минут, Миша!

Я прикрыл дверь и вернулся к столу. Прислонился бедром к его краю, потому что стоять прямо становилось тяжелее с каждой минутой, бок пульсировал и ныл. Пуховик за пазухой тихо тарахтел.

Ксюша заглянула через минуту. Молча, без вопросов, поставила на край стола две кружки чая с чабрецом. Пар поднимался над кружками медленными завитками. Ксюша скользнула взглядом по мне, по Артуру, по яйцу на столе, и я увидел, как у неё мелькнуло короткое удивление. Она промолчала, вышла и закрыла дверь.

Я взял свою кружку. Артур, помедлив, взял свою. Отпил. Руки у него дрожали, и чай плеснул через край, побежал по костяшкам. Он этого не заметил.

Сделал глоток. Пуховик за пазухой мурлыкнул громче, почувствовав, как мне полегчало.

А затем посмотрел Артуру в глаза.

— Да, — сказал я. — Я помню. Свою прошлую жизнь. Арену. Поверженного Вэллора, к которому бросился. А потом как моргнул один раз и оказался здесь, в своём молодом теле.

Артур поставил кружку на колено. Закрыл глаза. Откинул голову назад, и его плечи, державшиеся всё это время поднятыми к ушам, поехали вниз и опали.

Он молчал секунд пять. Потом открыл глаза, и в них стояло такое облегчение, от которого у меня самого перехватило горло.

— Слава богу, — сказал он. — Ты не представляешь, как долго я тебя искал. Я думал, я сошёл с ума. Просыпался, смотрел на свои руки и не верил, что они молодые. Ходил по врачам, по психотерапевтам, чуть в психушку не загремел. Потом услышал про фамтеха на окраине, который лечит зверей методами невиданными ранее, и понял, что это ты. Ты тоже оттуда. Я так хотел узнать, что происходит, потому что у меня на самом деле есть миссия.

Мои пальцы на кружке сжались плотнее.

— Какая миссия?

Артур посмотрел на термоконтейнер. На яйцо, пульсирующее тёплым багрянцем под хирургической лампой. Потом перевёл взгляд на меня.

— Дело в том, что Вэллор… перед смертью… — голос у него сел, он сглотнул и договорил: — дракон сказал мне…

Артур смотрел в свою кружку. Мне казалось, он забыл, что начал фразу. Потом он медленно, подбирая слова заговорил.

— Я стоял на арене. Вэллор лежал. Левое крыло подломлено, из пасти шла кровь, и он дышал с хрипом, знаешь, с таким булькающим, когда эфир идёт не в каналы, а в лёгкие. Я бросился к нему, ору фамтехам, чтобы бежали. Гудят трибуны и никто не шевелится. В этот момент Сопряжение стало… другим.

Артур запнулся.

— Мы с Вэллором уже много лет в связке. Я привык чувствовать его фоном, как собственный пульс. А тут канал распахнулся целиком, и я впервые услышал его голос настоящими словами.

Я слушал, прижавшись бедром к хирургическому столу. Бок ныл. Пуховик за пазухой спал, уже создавая холод вокруг себя, который полз у меня по позвоночнику.

— И тут ты выбегаешь на арену с медицинской сумкой, — Артур поднял на меня глаза. — Единственный из всех. Падаешь на колени рядом, начинаешь рвать упаковку с инструментами, и я вижу, что ты тоже понимаешь, что поздно.

Я помнил всё это. Свои руки по локоть в драконьей крови, и то, как пальцы тряслись, когда я понял, что Ядро уже разрушено до точки невозврата, а я всё равно пытался, потому что так и не научился останавливаться вовремя.

— И тогда Вэллор сказал мне, — голос у него упал почти до шёпота. — Прямо в голову, через Сопряжение. Первый раз такое было.

Он помолчал, собираясь. Я ждал.

— «Эта несправедливость так и будет продолжаться. Я пал, потому что мой противник истерзан и накачан синтетикой. Они разрушили его, превратили в оружие, а потом направили в меня. Это был неравный бой. И издевательство над жизнью. Я перемещаю тебя в прошлое. Найди меня. Вырасти меня с самого начала, правильно. И этот фамтех, который сейчас пытается меня спасти… он тебе там пригодится. Я перемещу и его тоже. Найдите друг друга. И тогда мы прекратим этот беспредел. Вот увидишь».

Артур закончил. Допил остывший чай одним глотком. Рука уже не дрожала.

— И всё, — добавил он. — Вспышка. Белый огонь, от которого выжгло глаза. Потом я лежу в общаге на продавленном диване и смотрю в потолок. Мне двадцать лет, у меня зачётка по биомеханике на тумбочке и ни одного Фамильяра. Вэллора ещё не существует, мы с ним встретимся через три года на ферме под Выборгом, и я это знаю, потому что помню каждый день нашей прошлой жизни.

В хирургии было тихо. Багряное яйцо пульсировало мерно, и мне почудилось, что оно бьётся в ритме моего сердца. Потом я понял, что просто давно не дышал, и заставил себя вдохнуть.

Значит, вот как оно было. Никакой случайности, побочного эффекта смерти Ядра. Вэллор сделал это сознательно, вложив последние остатки чудовищной энергии двенадцатого уровня в перемещение двух людей через время. Дракон, умирая на арене перед тридцатью тысячами зрителей, успел составить план, выбрать исполнителей и запустить магию, для которой не существовало ни теории, ни прецедента.

И одним из исполнителей был я.

— Артур, — начал я.

Он вскинул голову.

— Мне шестьдесят один год, — сказал я. — По паспорту двадцать один, и бок болит так, что я не могу нормально дышать, а за этой дверью ждёт девушка, готовая в любую секунду потащить меня в травмпункт. Я провёл сорок лет в операционных, латая зверей, которых корпорации перемалывали, как мясо. Я видел, как это работает. И знаю, что система перетрёт любого, кто лезет ей поперёк, и плевать ей на драконьи завещания.

Артур открыл рот.

— Я не закончил, — голос мой остался ровным. — Менять ничего не хочу. На борца с системой не записывался. Я врач. Ко мне приносят больных зверей, я их лечу, беру деньги и покупаю расходники. У меня маленький Пет-пункт на окраине, рядом пекарня, где пекут нормальные пирожки, и соседи, которые ещё не сошли с ума. Мне этого достаточно.

— Тебе этого не достаточно, — Артур подался вперёд, и стул скрежетнул ножками по кафелю. — Вэллор так сказал. Ты нужен!

— Вэллор — это дракон, — ответил я. — Умирающий, который в агонии кастовал магию, которую никто до него не применял. Возможно, он ошибался. А может, его подвело Ядро или он просто хотел жить и цеплялся за единственную возможность, а мы с тобой, это побочный продукт его предсмертного рефлекса, и вся эта речь про миссию, попытка дать смысл тому, чему смысла нет.

Артур отшатнулся, будто я ударил его по лицу.

— Ты не веришь, — выговорил он.

— Что мы здесь, я верю. Что он нас переместил, тоже. А вот что двое могут сломать индустрию, которая кормит полпланеты, мне в это поверить уже сложнее.

Артур вскочил. Стул отъехал и ударился о стену с гулким лязгом, который наверняка услышали в приёмной.

— Ты хоть знаешь, через что я прошёл⁈ — голос у него поднялся до крика, и я услышал, как за дверью оборвался разговор Ксюши и Сани. — Понимаешь, как я это яйцо добывал⁈ Работал грузчиком на ферме, чтобы подобраться к инкубатору! Спал в подсобке, меня дважды ловила охрана, и один раз я неделю лежал в канаве с перебитыми рёбрами! А потом ещё пёр пешком в Питер, потому что в поездах сканеры! И всё это, чтобы найти тебя, потому что дракон сказал, что ты мне нужен! А ты стоишь тут и говоришь, что тебе достаточно пирожков⁈

Пуховик за пазухой проснулся от крика, дёрнулся и выпустил коготки, которые больно кольнули мне рёбра прямо по линии ушиба. Я скривился и прижал ладонь к боку.

По эмпатии от барсёнка пришло:

«Громко… плохой чужой кричит… кусать?.. хозяин, больно?..»

«Тихо. Всё нормально», — ответил я мысленно, хотя нормальным тут ничего не было.

Я посмотрел на Артура. Он стоял, раздувая ноздри, и вены на шее вздулись. Руки у него висели вдоль тела, и я заметил, что костяшки правой ладони покрыты старыми белыми шрамами, содранная кожа, зажившая без обработки.

И выдохнул.

— Сядь, — сказал я тихо.

— Я не буду…

— Сядь, Артур.

Он посмотрел на меня, а я выдержал его взгляд. За опыт работы я этим приёмом останавливал хендлеров и пьяных егерей, каждый из которых был в два раза крупнее и в десять раз злее этого парня.

Артур поднял упавший стул, поставил и опустился.

— Я не говорю «нет», — произнёс я размеренно. — Я говорю «не сейчас». Оставь яйцо мне в стационар. Я обследую эмбрион, проверю спектр Ядра, посмотрю, в каком состоянии скорлупа и мембраны. У тебя яйцо болталось в полевых условиях, и без полной диагностики я никаких мировых революций обсуждать не буду.

— Нет.

— Что — нет?

— Яйцо останется при мне, — Артур положил ладонь на край термоконтейнера. — Из моих рук оно не уйдёт. Ни в чей стационар, ни на минуту.

Я увидел, как его пальцы легли на контейнер. Так держат единственную ценную вещь в жизни, за которую заплачено переломанными рёбрами и шрамами на руках.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда жди. Мне нужно уехать в больницу, разобраться с боком, и вернуться. Сиди здесь, пей чай. Ксюша принесёт ещё. Никого не пускай и никому не показывай яйцо. Когда я вернусь, поговорим.

— Сколько ждать?

— Сколько потребуется.

Артур посмотрел на меня долгим взглядом. Я видел, как он взвешивает: довериться чужому фамтеху или уйти с яйцом обратно в ночь. Потом он кивнул одним движением.

— Ладно.

Я развернулся к двери, и бок тут же напомнил о себе тянущей судорогой от лопатки до поясницы. Пуховик за пазухой тихо заурчал, почувствовав мою боль по эмпатии, и ткнулся мне мокрым носом именно в то место, где болело сильнее всего. Я стиснул зубы и открыл дверь.

Олеся стояла в двух шагах от порога. Руки скрещены на груди, подбородок поднят. В её взгляде читалось одно, что торгов больше не будет.

— Двадцать три минуты, — сказала она. — Поехали.

Я не стал спорить.

— Ксюша, — я повернулся к приёмной, где Ксюша и Саня торчали у стойки администратора, старательно делающие вид, что не подслушивали. — В хирургии клиент. Принеси ему ещё чаю. Не трогай яйцо на столе, не задавай вопросов. Если он попросит поесть, дай бутерброд. Саня, ты тут пока за старшего.

Саня расправил плечи и приосанился, будто ему вручили маршальский жезл.

— Есть, Мих!

— Это означает: сидеть тихо, ничего не трогать и никуда не лезть. Особенно к суслику, — объяснил я.

Саня сдулся.

— Погоди, — я остановил Олесю у двери. — Две минуты. Пуховика осмотрю.

Олеся прищурилась. Ей уже сегодня дважды обещали «последние пять минут», и обещание номер три её явно не вдохновляло. Но она кивнула.

Я расстегнул куртку и осторожно вытащил барсёнка. Он обвис у меня в ладонях, зевнул и попытался зарыться обратно под свитер.

Я положил его на смотровой стол, навёл браслет. Данные побежали по экрану: пульс Ядра ровный, резерв двадцать три процента, критических отклонений нет. Кинетические фиксаторы на задних лапках уже плотно прилегали, пора их снимать. Эфирная стычка с сусликом оставила поверхностный ожог на передней правой и лёгкое покраснение кожи под белой шерстью.

Обошлось без худшего. Диагноз с Ядром, который предполагался изначально, не подтвердился.

Я набрал в шприц четверть кубика восстанавливающего состава и ввёл в холку. Пуховик дёрнул ухом, зевнул второй раз и расплылся по столу. По эмпатии пришло ленивое: «спа-а-ать…», и через десять секунд он уже сопел.

Я подхватил его и понёс в стационар.

Стационар встретил меня привычным набором звуков: Искорка тихо потрескивала в своём водяном вольере, суслик в дальнем углу затих под халатом, и Шипучка дремала, свернувшись в клубок.

С жёрдочки под потолком раздался знакомый скрипучий голос:

— Медицина должна быть бесплатной для пролетариата!

Феликс сидел нахохлившись, перья торчали в разные стороны, и его рептильные зрачки провожали меня с холодным презрением.

— Спи, Маркс, — сказал я и уложил Пуховика в его вольер, подоткнув мягкий плед. Барсёнок перевернулся на спину, выставил все четыре лапы вверх и окончательно отключился.

Я вернулся в приёмную. Артур, потерянный и угрюмый стоял у стены рядом с дверью хирургии, прижимая термоконтейнер к животу обеими руками.

— Так и будешь стоять? — спросил я. — Жди тогда. Ксюша принесёт чай, можешь сесть в хирургии. Я скоро.

Артур открыл рот, но я уже развернулся к выходу.

Олеся ждала на крыльце. Я подошёл, и Ксюша, возникнув из ниоткуда, протянула мне куртку. Я накинул её, и каждый рукав был как экзамен на терпимость к боли. Олеся заметила, как я дёрнулся при подъёме правой руки, и её губы сжались в ниточку, но она промолчала. Достала телефон и вызвала такси.

Я привалился к перилам крыльца и поднял лицо к серому питерскому небу.

Вэллор переместил нас намеренно, составил план и выбрал меня, случайного фамтеха, который оказался рядом в качестве инструмента.

Дракон, умиравший на арене от ран, нанесённых существом, которое накачали синтетикой до потери рассудка, в последние секунды жизни решил, что мир должен измениться. И выбрал для этого двух человек.

Лестно. И невыносимо тяжело. Я не хотел быть инструментом чьей-то воли, даже воли дракона. Мне хотелось лечить мурлоков, чинить проводку, есть пирожки Валентины Степановны и разговаривать с Олесей на кухне за чаем.

Такси подъехало. Жёлтый битый «Солярис» с трещиной через всё лобовое стекло. Олеся открыла мне заднюю дверь, и я сел, стараясь не сгибаться в правом боку. Она обошла машину и села рядом с другой стороны.

— В травмпункт на Комендантском, — сказала она водителю.

Водитель кивнул, и машина тронулась. За окном потянулись знакомые фасады спального района, пятиэтажки с балконами, увешанными бельём, детская площадка с погнутой каруселью. Знакомый Питер, в который я так старательно вписывался последние месяцы.

Олеся сидела рядом, достала телефон и водила пальцем по экрану. Её колено почти касалось моего.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— Что поехала со мной.

Олеся убрала телефон и повернулась ко мне.

— Миша, тебе в бок ударили магией. Ты думаешь, я тебя одного отпущу? — она фыркнула. — Ты пойдёшь туда и скажешь врачу, что тебе «не очень больно» и «наверное просто ушиб», а врач тебя отпустит, и ты пойдёшь обратно в клинику и будешь работать, пока не упадёшь. Я уже выучила эту программу.

Я хотел возразить, и понял, что не могу, потому что она описала мой план с точностью до запятой. В прошлой жизни я однажды работал с трещиной в ребре двенадцать дней, пока коллега не увидел, как я привалился к стене в коридоре, и насильно отвёз меня в рентген-кабинет.

— Я буду паинькой, — пообещал я.

— Не верю, — Олеся скрестила руки. — Поэтому и еду.

За окном проплыл перекрёсток с неработающим светофором, аптека «Живика», длинный забор стройки, за которым торчал скелет недостроенной многоэтажки.

Олеся сидела близко ко мне. Её бедро почти касалось моего. Она могла сесть у своей двери, вытянуть ноги, но вместо этого придвинулась ко мне и кончики её пальцев лежали на сиденье в трёх сантиметрах от моей руки.

Мне бы радоваться этому теплу, запоминать запах её духов, думать о том, как она поцеловала меня в щёку тем вечером, и строить планы, куда пригласить её на выходных. А я думал об Артуре.

Он полгода горбатился грузчиком на ферме, чтобы украсть яйцо дракона, которого любил всю свою прошлую жизнь. Пришёл с трясущимися руками, попросил о помощи.

А я ему сказал, что мне достаточно пирожков.

Профессиональный цинизм, полезная вещь. Он защищает врача от выгорания и чужих манипуляций. Но иногда цинизм становится обычной трусостью, и я эту черту полчаса назад переступил.

Артур не просил меня лезть на баррикады. Он просил помочь с яйцом. Осмотреть эмбрион, проверить мембраны, убедиться, что три месяца не убили зародыш. Это была моя работа, ради которой я открывал клинику. А я в ответ прочитал ему лекцию о бессмысленности борьбы с системой, потому что испугался слова «миссия».

Шестьдесят лет, а ума не нажил.

— С тобой всё в порядке?

Олеся внимательно смотрела на меня, видя сквозь любую отговорку.

— Ты какой-то злой, — добавила она.

Я усмехнулся. В другой ситуации я бы отмахнулся дежурным «всё нормально», но Олеся заслуживала лучшего. И она чувствовала фальшь очень точно, любая попытка соврать только усилила бы её тревогу.

— Меня гнетут мысли, — сказал я, и это была правда. — Из-за этого яйца дракона. Парень принёс его издалека, и ему нужна помощь, а я пока не знаю, что с этим делать.

Олеся помолчала. Потом тронула кончиками пальцев мою руку.

— Ты разберёшься, — сказала она. — Ты всегда разбираешься.

И отвернулась к окну, будто ничего не произошло, и я почувствовал, как от этого прикосновения по руке прошло тепло.

Травмпункт на Комендантском встретил меня казённым линолеумом. Олеся зарегистрировала меня у окошка, пока я сидел на стуле и старался не дышать правой стороной.

Дежурный врач был немолодой мужчина в мятом халате, он посмотрел мой снимок, подержал его против лампы, повернул на девяносто градусов и хмыкнул.

— Переломов нет, — сказал он привычно и устало. — Ушиб мягких тканей с контузией надкостницы. Обычное дело при энергоударах от петов. Мажьте «Эфиргелем» три раза в день, неделю без нагрузок, придёте на контроль через десять дней. Если начнёт отекать или температура поднимется, то сразу сюда.

— Спасибо, — сказал я.

— Без нагрузок, — повторил он, видимо уловив в моих глазах блеск пациента, готового забыть все рекомендации за порогом кабинета.

Олеся рядом кивала. Я был уверен, что она запомнила «три раза в день» и «неделю без нагрузок» лучше, чем я, и будет напоминать мне об этом каждое утро ближайшей недели.

Обратное такси попалось приличнее. Чистый салон, тихое радио и водитель, который молчал всю дорогу. Олеся сидела у своего окна и смотрела на проплывающие дома. Между нами было двадцать сантиметров сиденья, и нам не нужно было заполнять эту паузу разговорами, обоим хватало.

Такси остановилось у клиники. Я расплатился, и мы вышли на тротуар. Вечерело, воздух остыл. Через дорогу окна кафе «У Марины» светились, и за стойкой двигался силуэт. Марина убирала посуду после обеденной смены.

Олеся остановилась у крыльца. Я стоял рядом. Рентген был сделан, мазь куплена, повод быть вместе исчерпан, и мы оба это понимали, и оба не двигались. Я смотрел на неё, она на меня, и между нами повисло напряжение, что бывает в конце вечера, когда уходить уже пора, но не хочется.

— Ладно, — сказала Олеся. Голос у неё чуть дрогнул, и она смущённо улыбнулась. — Пора за работу. Марина там, наверное, заждалась. Она понимающая, но пользоваться ее добротой неохота.

Она развернулась и торопливо пошла через дорогу к кафе. У двери обернулась, махнула мне ладошкой и скрылась внутри.

Тепло шло от смущённого взмаха ладони, от того что Олеся поехала со мной в травмпункт и сидела рядом, и тронула мою руку в такси, и запомнила «три раза в день», потому что ей не всё равно.

Я развернулся и вошёл в клинику.

Внутри всё жило своей жизнью. Саня сидел за стойкой администратора, положив ноги на стул Ксюши, и увлечённо ковырялся в телефоне. Ксюша стояла у двери стационара с блокнотом и что-то записывала карандашом, высунув кончик языка от сосредоточенности.

Из хирургии доносился слабый багряный отблеск. Артур по-прежнему сидел там с яйцом.

У смотрового стола, на стуле для посетителей, сидела девушка в джинсовой куртке и прижимала к груди пластиковый контейнер с вентиляционными отверстиями. Из контейнера доносилось тихое стрекотание.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша подскочила ко мне. — Тут пациент, ждёт уже двадцать минут. Крошечная ящерица, я сделала первичный осмотр, вот данные, — она протянула блокнот, и я увидел аккуратные записи: вид, пульс Ядра, температура, уровень. — Стригущий дерматит на спинке, думаю, грибок, но я не уверена.

Артур появился в дверях хирургии.

— Покровский! Ну что, займёмся моим вопросом? — сразу спросил он

— Сначала срочный пациент, — сказал я, не оборачиваясь.

Я подошёл к девушке, улыбнулся ей и кивнул на контейнер.

— Покажите мне вашу красавицу.

Девушка открыла крышку. На дне лежала крохотная, Искрящая ящерка, цвета изумруда, с россыпью мерцающих чешуек вдоль хребта. На спинке, ближе к хвосту, виднелось мутное пятно. Кожа шелушилась и потеряла блеск.

— Две недели уже, — сказала девушка. — Я мазала «Рептогелем», но только хуже стало.

— «Рептогель» — это для холоднокровных без Ядра, — я навёл браслет, и по экрану побежали данные. Ядро стабильное, первый уровень, чистое. Обычная бытовая зверушка, здоровая во всём, кроме этого пятна. — У вашей девочки эфирный метаболизм, и «Рептогель» его блокирует. Отсюда грибок. Я помажу «Фунгостопом», через три дня пятно сойдёт. Неделю после этого никаких кремов, пусть кожа дышит.

Я достал из стеллажа тюбик, выдавил горошину на ватную палочку и аккуратно нанёс на поражённый участок. Ящерка вздрогнула, попыталась укусить палочку, но промахнулась.

— Два раза в день, утром и вечером, тонким слоем, — я отдал тюбик девушке. — Если через четыре дня не пройдёт, то приходите.

Девушка поблагодарила, расплатилась и ушла с ящеркой в контейнере. Я проводил её до двери и повернул замок.

В клинике стало тихо.

Я развернулся к приёмной. Артур стоял в дверях хирургии с термоконтейнером. Саня и Ксюша смотрели на нас от стойки.

Я посмотрел на Артура. На контейнер. На багряный отсвет, который падал из-под неплотно прикрытой крышки.

— Саня, Ксюша, на сегодня всё, закрываемся, — сказал я. — Идите по домам. Звери накормлены?

— Все сыты, — отрапортовала Ксюша. — Пуховик спит, суслик тоже, Искорка поела и булькает, Шипучка на лампе. Феликс требовал политического убежища, но я накрыла его покрывалом.

— Молодец. Спасибо обоим. Идите.

Саня нехотя поднялся со стула, забрал рюкзак и двинулся к двери, бросив на Артура настороженный взгляд. Ксюша задержалась у порога.

— Михаил Алексеевич, вы точно… — осторожно начала она.

— Иди, Ксюш. Всё хорошо.

Она кивнула и вышла следом за Саней. Дверь закрылась и мы остались вдвоём — я и Артур Горай, с яйцом дракона, чья смерть забросила нас обоих на сорок лет назад.

Я подошёл к хирургическому столу, включил верхнюю лампу на полную мощность, надел перчатки, достал из ящика чистую пелёнку и расстелил её на нержавейке.

Потом повернулся к Артуру. Профессиональная часть меня, та, которая ставила диагнозы и спасала жизни, она вернулась на привычное рабочее место.

— Ну, давай. Показывай своё драконье яйцо, — сказал я.

Артур стоял у хирургического стола, положив обе ладони на термоконтейнер. Тот был закрыт, видимо Артур решил не рисковать, ожидая меня.

— Открывай, — сказал я.

Артур потянул первый замок. Титановая скоба отщёлкнулась с коротким лязгом. Вторая. Третья. Внутри контейнера зашипел клапан выравнивания давления.

Артур сдвинул крышку.

Багряное яйцо в мелкой чешуйчатой скорлупе лежало в углублении из термоизолирующей пены и пульсировало ровным медленным светом. Плотная и вязкая аура шла от него. Стрелка на моём браслете качнулась вправо, фиксируя скачок эфирного фона.

В приёмной грохнуло.

Что-то металлическое ударилось об пол, покатилось по кафелю, и следом раздался голос Сани, громче, чем следовало в закрытой клинике в десять вечера:

— Я тебе говорю, я тут телефон оставил! Вот прямо здесь, на стойке, рядом с журналом!

— Ты его в карман положил, — ответила Ксюша, и по интонации я понял, что она объясняет это уже раз в третий. — Левый карман, задний.

— Нет у меня заднего левого кармана, Ксюх!

Артур дёрнулся и схватился за крышку контейнера, собираясь захлопнуть. Я перехватил его руку.

— Стой. Это свои.

— Какие свои? — Артур зашипел, и голос у него упал до шёпота. — Покровский, мы же договорились, с глазу на глаз!

Дверь хирургии распахнулась. Саня влетел первым, на ходу заглядывая под каждую горизонтальную поверхность, и Ксюша шла за ним, прижимая к груди рюкзак и связку ключей.

— Мих, извини, я быстро, мне только телефон… — Саня осёкся.

Он увидел яйцо.

Ксюша тоже увидела яйцо.

Оба замерли одновременно, и в хирургии стало слышно, как гудит лампа под потолком и тихо потрескивает скорлупа, отдавая тепло в холодный воздух.

Саня сглотнул.

— Это оно? — спросил он хриплым голосом. — Драконье?

Артур повернулся ко мне, и на его лице была злость и паника.

— Заходите, — сказал я обоим. — Дверь заприте. И ничего не трогайте.

Ксюша закрыла дверь и повернула замок. Саня медленно, бочком, вошёл в хирургию, обходя Артура и не отрывая взгляда от контейнера. Он натыкнулся бедром на табурет, но даже не вздрогнул.

— Покровский… — Артур начал.

— Это мои люди, — перебил я. — Ксюша, мой ассистент, без неё я не оперирую. Саня — главный помощник. На нем логистика, снабжение и критические ситуации. Оба умеют молчать, когда надо.

Саня отвлёкся от яйца, посмотрел на меня, приосанился и кивнул с таким видом, будто его только что произвели в генералы разведки.

— Могила, Мих, — подтвердил он.

— Сядьте оба у стены и не двигайтесь, — я вернулся к столу. — Раз уж пришли.

Ксюша послушно опустилась на табурет, положила рюкзак на колени и достала блокнот. Саня пристроился рядом, на перевёрнутое ведро, но сидел он на самом краю, всем корпусом подавшись вперёд.

Артур стоял по другую сторону стола, и я видел, как ходят желваки у него на скулах. Он промолчал. Это было единственное, что он мог сделать в данной ситуации.

Я наклонился к яйцу. Браслет на моей руке тихо пискнул, фиксируя показатели. Температура скорлупы: сорок два градуса. Пульс Ядра: ровный, глубокий, девять ударов в минуту. Эфирный фон внутри контейнера стабилен, а вот снаружи, в открытом воздухе, датчик показывал резкий перепад: минус восемнадцать единиц по шкале Вебера.

Перепад. Контейнер экранировал яйцо от внешней среды, и теперь, когда крышка сдвинута, эмбрион ощутил чужой эфирный фон.

— Артур, у тебя яйцо всё время лежало в закрытом контейнере? — спросил я, стягивая перчатку с правой руки.

— Конечно, — Артур нахмурился. — Я его только здесь открыл, ты что, я не дурак, я знаю, что эмбрион нельзя…

— Сколько месяцев держал закрытым?

— Три с половиной.

Три с половиной месяца в герметичном титановом контейнере с фиксированным эфирным фоном. Эмбрион привык к стабильной среде, его Ядро синхронизировалось с внутренним давлением капсулы. И вот крышка открыта, внешний фон другой, и зародыш чувствует разницу. Уже несколько часов, поскольку Артур открывал контейнер второй раз за вечер.

Я протянул руку к скорлупе. Пальцы коснулись тёплой, шершавой поверхности. Каждая сухая чешуйка была размером с ноготь мизинца.

По эмпатии пришло слабое, едва уловимое ощущение. Тёплое, тревожное. Воздух стал другим, и маленькому существу внутри это не нравилось.

Яйцо дрогнуло.

Я успел подумать: «Ну вот», и яйцо подпрыгнуло.

Подпрыгнуло, это мягко сказано. Оно выстрелило из моих ладоней вертикально вверх с силой, которой я от полуторакилограммового зародыша не ждал, ударилось о плафон хирургической лампы, отскочило под углом в сорок пять градусов, врезалось в стеклянную дверцу шкафчика с расходниками, сменило направление и полетело к дальней стене.

Стекло выдержало. Яйцо тоже.

— Ловите! — заорал Артур и бросился через стол, сметая локтем стойку с пинцетами. Металл загремел по кафелю. — Осторожно, оно бесценное!

Яйцо рикошетнуло от стены и полетело обратно, вращаясь. Я видел мелькание багряных чешуек и тёплый росчерк ауры, огненный след, как хвост маленькой кометы. По эмпатии пришла волна паники, глухое ошалелое «ЧТО? ГДЕ? ХОЛОДНО! ЧУЖОЕ!», и я понял, что зародыш в ужасе, и этот ужас конвертируется в кинетическую энергию через Ядро.

Саня рванул наперерез, вытянув обе руки. Яйцо прошло между его ладонями с зазором в два сантиметра, и Саня, не рассчитав, по инерции влетел лбом в верхний шкафчик. Дверца открылась от удара, и на Саню посыпались упаковки бинтов.

— Ёо-о… — простонал он, хватаясь за лоб.

Ксюша вскочила с табурета и сдёрнула с крючка полотенце. Яйцо сделало второй рикошет, от стены над раковиной, и понеслось в её сторону. Ксюша взмахнула полотенцем, промахнулась.

Из стационара, через закрытую дверь, донёсся скрипучий голос Феликса:

— Разруха начинается в головах!

Яйцо летело теперь низко, в полуметре от пола, набирая обороты и рикошетя от ножек стола и стула. Аура вокруг него раскалилась, я видел оранжевые блики на кафеле. Температура росла. Зародыш паниковал и выбрасывал энергию, разгоняя себя, и остановиться самостоятельно не мог.

Я просчитал траекторию. Яйцо шло по дуге вдоль левой стены, ударялось о стык стены и пола, взлетало на полтора метра, рикошетило от дверцы шкафа и возвращалось к столу. Замкнутый эллипс. При каждом витке амплитуда чуть менялась, но общее направление сохранялось.

Следующий проход, через четыре секунды.

Я развернулся к стойке у стены. Тяжелый свинцовый фартук, который шёл в комплекте с эфирографом, для защиты от излучения висел на крюке. Я сдёрнул его одной рукой.

— Все от стола! — крикнул я.

Артур, ползавший по полу между ножками стула, отпрянул к двери. Ксюша отступила в угол. Саня сидел на полу, держась за лоб, и его из игры уже вынесло.

Яйцо зашло на очередной виток. Ударилось о стык, взлетело, мелькнуло багряным росчерком перед моим лицом. Я накинул фартук, развернув его, как сеть, и поймал яйцо на лету. Свинцовая ткань обернулась вокруг скорлупы, и тяжёлый свёрток упал мне в руки.

Яйцо барахталось под фартуком. Я чувствовал глухие, слабеющие толчки через слои свинца. Который глушил эфир, экранировал внешний фон, и зародыш внутри постепенно переставал ощущать раздражитель. Паника по эмпатии угасала, «чужое» превращалось в «тепло… темно… тихо…».

Через двадцать секунд яйцо затихло.

Я стоял посреди хирургии, прижимая к животу свинцовый свёрток, и тяжело дышал. Бок горел, я забыл про ушиб, когда прыгал за фартуком, и теперь расплачивался. Пуховик в стационаре, через две двери, послал мне по эмпатии тревожное «хозяин, больно?», и я мысленно ответил «нет, спи» с такой скоростью, что вряд ли вышло убедительно.

В хирургии стояла рабочая тишина после катастрофы. На полу валялись пинцеты, бинты, три упаковки стерильных салфеток и опрокинутый лоток. Стеклянная дверца шкафчика уцелела, но на ней появилась тонкая трещина. Саня сидел на полу под открытым шкафчиком, прижимая ко лбу рулон бинта. На лбу у него наливалась красная шишка.

Ксюша стояла в углу, прижимая полотенце к груди, и глаза у неё были размером с блюдца.

Артур стоял на коленях у двери, упираясь ладонями в пол, и дышал так, будто пробежал стометровку.

— Оно целое? — выдавил он. — Покровский, скажи, что оно целое!

Я осторожно раздвинул складки фартука. Теплое и абсолютно невредимое яйцо лежало в свинцовом коконе. Чешуйки поблёскивали мягким светом. Пульс Ядра стабилен.

— Целое, — сказал я. — Скорлупа драконьего яйца рассчитана на температуру лавовых потоков и давление горных обвалов. Шкафчик с бинтами им не конкурент.

Артур закрыл глаза и уткнулся лбом в кафель. Плечи у него затряслись, и я решил, что он плачет, но он тихо, почти беззвучно смеялся.

Саня убрал бинт от лба и потрогал шишку пальцем.

— Мих, — сказал он задумчиво. — А чего оно летало? Это нормально? У драконов яйца всегда такие бешеные?

— Перепад эфирного давления, — я переложил свёрток на стол, придерживая рукой. — Яйцо три месяца лежало в герметичном контейнере. Зародыш привык к фиксированному фону. Не сразу, но он почувствовал внешнюю среду и запаниковал. Младенческий рефлекс, это выброс энергии через Ядро. У рептильных видов это стандартная реакция на стресс, у драконьих она помножена на десять.

— А свинец его успокоил?

— Свинец экранирует эфир. Под фартуком яйцо снова в стабильной среде, фон ровный, зародыш перестал нервничать, — я посмотрел на Артура, который поднялся с пола и отряхивал колени. — Его нельзя было открывать в неэкранированном помещении. В идеале нужна была свинцовая камера, контролируемый вывод, постепенное выравнивание давления.

Артур промолчал. По его лицу я прочитал, что он не знал. Он был чемпионом Арены, лучшим бойцом-проводником своего поколения, и он разбирался в тактике, в бронировке и в боевых приёмах Фамильяров.

Но он был не врач. Фамтехнология, эмбриология, неонатология магических рептилий, всё это проходило мимо него, потому что в его жизни этим занимались корпоративные специалисты, а Артур получал уже готового вылупившегося дракона.

Я натянул свежие перчатки и переложил яйцо из фартука на чистую пелёнку посреди хирургического стола, не снимая свинцовой ткани целиком, а оставив один слой снизу так, чтобы экран частично гасил фон, но давал мне доступ к верхней полусфере скорлупы.

— Ксюша, подай браслет-переходник из второго ящика. Длинный, с четырьмя контактами, — попросил я.

Ксюша метнулась к стеллажу, вернулась и протянула мне адаптер. Я подключил его к браслету, наложил контакты на скорлупу и запустил глубокое сканирование.

Данные побежали по экрану. Температура ядра эмбриона, спектральный профиль эфирных каналов, осциллограмма пульса. Я читал цифры и параллельно пальпировал скорлупу свободной рукой, чувствуя сквозь латекс мелкую вибрацию. Сонный встревоженный зародыш ворочался внутри, и по эмпатии от него тянулось слабое недовольное ворчание.

Артур стоял у моего плеча и смотрел на экран браслета. Саня сидел на полу, и старательно вытягивал шею, пытаясь увидеть показатели.

Я снял контакты. Выпрямился. Бок тут же напомнил о себе, и я стиснул зубы.

— Ядро нестабильно, — сказал я.

Артур побелел.

— Насколько? — голос у него сорвался.

— Ритм созревания сбился, — я развернул браслет к нему экраном, хотя он вряд ли понимал, что означают кривые на графике. — Пульсация идёт рваными волнами — семь-одиннадцать-шесть-девять ударов в минуту. Должна быть стабильная девятка с отклонением в полтора удара. Три с половиной месяца постоянных перемещений, тряски, перепадов температуры и эфирного фона сделали своё дело. Эмбрион жив и развивается, но если ритм не выровнять, он продолжит сбиваться. И через два-три месяца Ядро войдёт в асинхронную петлю, из которой уже не выйдет.

— Что это значит? — Артур подался вперёд и сжал край стола так, что костяшки побелели.

— Это значит, что яйцо не вылупится, — сказал я. — Эмбрион законсервируется внутри скорлупы на неопределённый срок. Ядро будет пульсировать, скорлупа будет светиться, но развитие остановится. Тёплый бесполезный сувенир, который можно поставить на полку.

В хирургии стало тихо. Яйцо на пелёнке мерно пульсировало багряным светом, и эти рваные перебои, незаметные глазу, я теперь слышал через эмпатию. Тревожное, аритмичное биение маленького Ядра, которое пыталось нащупать правильный ритм и промахивалось.

— Что нужно? — Артур говорил уже ровнее, и я отметил это. Паника схлынула, включился расчёт.

— Строгий температурный режим. Постоянный эфирный фон, выровненный по спектру его Ядра. В контейнере это невозможно, контейнер экранирует всё, включая полезный фон, яйцо в нём задыхается. Нужна термокамера с регулируемой средой.

— У тебя такая есть? — спросил Артур, обведя взглядом хирургию.

— Нет, — сказал я. — Но у меня есть стационарный вольер с подогревом, свинцовые пластины от рентгеновской стойки для эфирографа и руки, которые соберут из этого рабочую камеру за час. Яйцо ложится в стационар минимум на три дня. Каждые восемь часов я меняю эфирный компресс и корректирую фон. Через трое суток ритм должен выровняться.

Артур выпрямился.

— Я не оставлю его здесь.

— Артур, — я попытался достучаться до него.

— Ты не понимаешь, это яйцо я три с половиной месяца вылавливал. Я его из рук не выпущу, ни в чей стационар, ни на минуту. Ни за что!

Я посмотрел на него. Потом на яйцо.

— Тогда забирай, — сказал я. — Клади обратно в контейнер и неси, куда хочешь. Через два месяца у тебя будет красивый, мёртвый камень.

Артур дёрнулся, будто я его ударил. Он перевёл взгляд на яйцо, и я видел, как ходят мышцы у него на скулах. Он боролся с собой. Страх потерять контроль, против страха потерять Вэллора.

— Я останусь здесь, — выдавил он. — Раскладушка есть?

— Артур, я тебя первый раз в жизни вижу, — ответил я. — У меня в стационаре пять петов, из которых три весьма дорогие. Дорогое оборудование за стеной. Мало ли что тебе придёт в голову среди ночи.

— Я не трону твоих зверей.

— Я этого не знаю.

Мы стояли друг напротив друга через стол, и между нами пульсировало драконье яйцо, и ситуация не двигалась, потому что он не мог уступить и я не мог рисковать, и каждая лишняя минута била по моему терпению.

— Да ладно, Мих, — голос Сани раздался с пола.

Он по-прежнему сидел под шкафчиком и смотрел на нас обоих хитрыми глазами с ухмылкой.

— Я переночую с ним, — Саня ткнул большим пальцем в сторону Артура. — Заодно за Пухлей присмотрю, он после суслика нервный, и кто-то должен ему вечернюю дозу дать. Будем вдвоём караулить.

Артур повернулся к Сане. Саня ответил ему кривой ухмылкой.

— Ну вот и договорились, — сказал Артур.

Я закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на Саню, генератора хаоса, который предлагал присмотреть за параноиком с драконьим яйцом в помещении, где спали пять магических существ, и понял, что лучшего варианта у меня нет.

— Хорошо, — сказал я. — Ксюша, тащи из стационара третий вольер, тот, который с подогревом. И банку «Релакс-Эфира» с полки, зелёная крышка.

Ксюша вышла. Я повернулся к раковине, вымыл руки, достал из нижнего ящика ступку, пестик и три пузырька. Руки работали на автомате, за карьеру я готовил этот состав сотни раз для рептильных яиц на поздних стадиях инкубации. Густая паста на основе эфирной лаванды, камфорной смолы и лунного экстракта мяты, это успокаивающий компресс, который выравнивает пульс Ядра.

Я растёр компоненты в ступке до однородной зелёной кашицы, которая пахла хвоей и мёдом. Набрал пасту на лопатку и начал ровным слоем наносить на скорлупу. Яйцо отозвалось мгновенно. Вибрация затихла, пульсация замедлилась, и по эмпатии прошло долгое сонное «мм-м-м-м…», будто зародыш потянулся и устроился поудобнее.

— Ему нравится, — Саня наблюдал с пола, забыв про шишку. — Я прямо вижу, оно расслабилось.

— Ты видишь зелёную мазь на красном яйце, — поправил я, продолжая наносить компресс. — А расслабился — да, всё так. Пульс уже ровнее.

Ксюша вкатила вольер на колёсиках. Я уложил яйцо на термоподложку, выставил температуру, обложил скорлупу свинцовыми пластинами с четырёх сторон так, чтобы экранировать внешний фон, но оставить щели для циркуляции и закрыл крышку вольера. Через прозрачную стенку было видно, как яйцо лежит в гнезде из свинца и пелёнок, подсвечивая пространство изнутри ровным мягким багрянцем.

— Компресс менять каждые восемь часов, — я вытер руки и повернулся к Сане. — Состав в ступке на столе, хватит на два раза. Завтра утром я приготовлю свежий.

Саня кивнул, поднялся с пола и выпрямился, отряхивая колени.

— Дверь клиники на замок, — продолжил я. — Никому не открывать. В стационаре вести себя тихо. Искорку не будить, она спросонья плюётся паром. Шипучку не трогать вообще, она кислотная и ночью дёргается от любого шороха. К суслику не подходить. Феликса не кормить. Пуховику вечернюю дозу, четверть кубика из шприца, лежит в холодильнике, синяя маркировка.

— Мих, я всё это знаю, — Саня поднял руки ладонями вверх. — Я ж тут каждый день торчу.

— Знаешь, — согласился я. — Но повторить полезно, потому что с тобой Пухлежуй постоянно что-то жрёт.

— Это было один раз, Мих. Один.

— Два! Так ладно. Раскладушки в подсобке, бельё в шкафу за стационаром, — я повернулся к Артуру. — Яйцо в вольере, камера настроена, руками внутрь не лезть. Если пульсация начнёт сбиваться, то красный индикатор на крышке замигает. Тогда звони мне, номер у Сани есть, себе запиши.

Артур кивнул. Он стоял у вольера, положив ладонь на прозрачную стенку, и смотрел на яйцо с таким выражением, с каким отцы смотрят на детей в реанимации через стекло.

— Покровский, — сказал он тихо. — Спасибо.

— Три дня, — ответил я. — Через три дня оценим динамику. Если ритм выровняется, обсудим дальнейший план.

— А если не выровняется?

— Выровняется, — сказал я. — Я этим занимаюсь со… — фух, блин, чуть не сказал про сорок лет. — Очень долго.

Артур посмотрел на меня и, видимо, решил не уточнять.

Ксюша уже стояла в дверях приёмной с рюкзаком, готовая уходить. Я вышел из стационара, и она двинулась за мной.

— Михаил Алексеевич, — она говорила шёпотом, оглядываясь на дверь. — А этот Артур, он кто вообще? Зачем ему яйцо дракона?

— Долгая история, Ксюш. Расскажу, когда сам разберусь.

Она терпеливо кивнула и ушла.

Я проверил замок, выключил свет в приёмной и постоял у двери стационара. За ней слышались шаги, Саня и Артур расставляли раскладушки. Саня бубнил про одеяла, Артур молчал.

Вышел на крыльцо. Холодный ветер дунул в лицо. Окна кафе через дорогу уже погасли, стулья составлены на столы. Олеся закончила смену.

Я застегнул куртку, поморщился от боли в боку и пошёл домой.

Квартира встретила меня тёмным коридором и тишиной. На кухне горел тусклый свет.

Олеся сидела за столом, подперев голову рукой. Глаза полуприкрыты, волосы выбились из хвоста, и поза у неё была такая, будто она села на минуту и забыла встать. Перед ней стояла чашка чая, к которой она не притронулась, по стенкам осела коричневая каёмка.

— Привет, — сказала она, не поднимая головы. — Ты как?

— Нормально. Ты сама-то живая?

Олеся медленно тяжело кивнула и даже это движение далось ей с трудом. Она подняла на меня взгляд, глаза у неё были красные от усталости, от двенадцати часов на ногах, вечера с подносами, в которых она носила тарелки с борщом и котлетами, и улыбалась клиентам, вытирала столы, и мыла полы, и всё это за зарплату, которой хватало на аренду и макароны.

— Живая, — выговорила она. — Я спать. Ног не чувствую.

Она встала, покачнулась и схватилась за край стола. Мышцы в ногах свело от долгого стояния. Выпрямилась, убрала чашку в раковину и пошла к своей комнате.

На пороге кухни остановилась.

— Миша, — она обернулась ко мне.

— Да?

— Мажь бок. Три раза в день.

— Обязательно, — со всей серьёзностью отозвался я.

Олеся кивнула и ушла. Дверь закрылась тихо, без щелчка, она даже на это экономила силы.

Я посидел на кухне, слушая, как капает кран и гудит холодильник. Потом встал, погасил свет, прошёл в свою комнату и лёг, не раздеваясь. Бок ныл.

Проснулся от будильника в шесть тридцать, и первая мысль была: они там целую ночь. Саня и Артур. Наедине. С пятью магическими существами и драконьим яйцом.

Бок ныл, но слабее, чем вчера. Я намазал его «Эфиргелем», натянул свитер и вышел на кухню. Кирилла не было. Олеся уже ушла на утреннюю смену, и на столе стояла кружка с запиской на салфетке: «Мажь бок. Я проверю».

Я усмехнулся, сунул записку в карман, надел куртку и вышел.

Утро было холодное, с низким серым небом. По тротуару шли редкие прохожие. Питер просыпался медленно и неохотно.

У кофейного ларька привычно остановился. Василиса уже задорно улыбалась, увидев меня.

— Утречко, — она уже наливала мне американо в большой бумажный стакан. — Двойной, без сахара?

— Тройной, — сказал я. — День тяжёлый.

— Тройного не бывает, — Василиса покачала головой, но долила из второго крана. — Зато бывает язва, если так и дальше пойдёт.

Я расплатился, забрал стакан и пошёл к клинике. Кофе обжигал пальцы через картон, и я перекладывал его из руки в руку.

На полпути проснулась тревога. Саня, это генератор хаоса. Аксиома, подтверждённая десятками случаев, включая контрабандное яйцо Теневой Гончей и ситуацию с Комаровой.

Артур, параноик с синдромом мессии и сорванным контролем эмоций. Вместе они провели в моей клинике двенадцать часов, и за эти двенадцать часов могло произойти всё, начиная от банальной драки и заканчивая рикошетным полётом яйца по всему стационару.

Я ускорил шаг. Клиника показалась из-за угла, знакомая вывеска «Пет-пункт Покровского», крыльцо с перилами, окна с жалюзи. Снаружи всё выглядело нормально. Дверь закрыта, стёкла целы, никаких следов погрома.

Достал ключ. Вставил в замок, повернул, толкнул дверь и шагнул внутрь.

Колокольчик звякнул и затих.

В приёмной стояла тишина. Такая, от которой звенит в ушах. Стойка администратора пуста. Стулья для клиентов на местах. Свет выключен.

Из стационара ни бульканья Искорки, ни шипения Шипучки, ни храпа Пухлежуя, ни скрипа Феликса. Даже суслик, который грыз решётку непрерывно с момента поимки, молчал.

Я поставил стакан с кофе на стойку.

— Ау! — позвал я, и собственный голос прозвучал слишком громко в пустой приёмной. — Живые есть?

Ответа не было.

Я шагнул к стационару и потянул ручку двери. Из темноты ударило перегаром, остывшей пиццей и кислятиной похожей на прокисший кетчуп. Я отшатнулся, бок тут же отозвался тупой тяжестью под рубашкой, и пришлось хлопнуть по выключателю плечом. Свет залил стационар со всех плафонов разом.

Саня свесил с раскладушки правую руку до пола и присвистывал во сне так, что Искорка в водяном вольере подрагивала вместе с водой. На животе у него, свернувшись клубком, дремал Пухлежуй и облизывал Санину ладонь широким розовым языком. На полу, подложив под голову свёрнутую куртку, спал Артур Горай — на спине, с полуоткрытым ртом, одна нога закинута на перевёрнутое ведро. С губ его слетал почти беззвучный храп.

Между ними стоял термовольер с драконьим яйцом, и багряные толчки пробегали по скорлупе через равные промежутки. Вокруг громоздились четыре пустые коробки от пиццы, восемь бутылок из-под пива, смятая пачка чипсов и два стаканчика из-под лапши. Одна бутылка лежала на боку, на кафель из неё натекла лужица, а в пиве отражался свет яйца.

Шипучка свернулась у ног Сани, обвив хвостом его ботинок.

Пуховик спал в своём вольере, уткнувшись носом в плед, задние лапки в кинетических фиксаторах торчали вверх. Суслик забился в угол клетки и не двигался. Похоже, тоже переживал общее похмелье. А вот мантикоре, которую до сих пор не забрали, похоже было всё равно.

С жёрдочки над стеллажом раздался скрипучий и желчный голос:

— Пролетариат деградирует! Вместо подготовки к классовой борьбе устроили попойку! На баррикады таких гнать, а не в стационар пускать!

Феликс расхохлил перья дыбом и не моргая глядел на спящих жёлтыми рептильными зрачками.

— Доброе утро, Маркс, — сказал я вполголоса.

— Пиво — опиум для народа, — отчеканил Феликс и отвернулся к стене, оставив нам обозревать собственную спину.

Я постоял над этим натюрмортом. Алкоголь в стационаре, мусор рядом с оборудованием… по уму надо было рявкнуть на обоих так, чтобы Феликс лозунги от испуга перепутал.

Но я смотрел на Артура и видел другое. Три с половиной месяца этот парень тащил яйцо по стране, прятался от сканеров и боялся закрыть глаза, потому что рядом не было никого, кому он мог доверить своего дракона. Вчера он орал на меня в хирургии, вцепившись в ворот халата, и я хорошо помнил, какие у него тогда были глаза.

А потом Саня, который быстро заводит знакомства, притащил пиццу и пиво, и Артур впервые за это время заснул рядом с кем-то, не прижимая контейнер к груди.

Саня не знал, через что прошёл Артур. Он просто увидел напряжённого парня и сделал то, что умел лучше всего: расслабил обстановку. И ведь сработало.

Я подошёл к двери, снял с крючка швабру и ударил её древком по кафелю.

По стационару прокатился грохот. Искорка булькнула и выпустила облачко пара. Пухлежуй подскочил на Санином животе и завизжал, Суслик метнулся по клетке и врезался в стенку, а Феликс расправил крылья и заорал:

— Революция началась!

Саня подскочил на раскладушке, запутался в одеяле и сполз на пол, увлекая за собой Пухлежуя. Артур перекатился на бок и закрылся руками от удара, прищурился, увидел меня и швабру — и опустил руки, когда понял, что обошлось.

— Доброе утро, — сказал я.

— Мих… — Саня сел на полу, придерживая Пухлежуя, пытавшегося забраться ему на голову. — Который час?

— Без четверти семь. У вас десять минут, чтобы вымести отсюда крошки и вынести стеклотару, пока клиенты не пришли.

Саня посмотрел на батарею пустых бутылок, на коробки от пиццы и на Феликса, который с жёрдочки так и не сводил с него глаз.

— Всё было стерильно, Мих, — начал он. — Мы аккуратно…

— Восемь бутылок, Саня. Четыре коробки пиццы. Чипсы. Лапша. На полу лужа. И всё это рядом с вольером, где лежит зародыш ценой, которую сложно оценить. У вас десять минут, не больше.

Саня открыл рот, но потом кивнул и полез за мусорным мешком. Артур поднялся, отряхнул колени и принялся собирать бутылки. Без единого слова, аккуратно ставя стекло к стеклу.

Я вышел из стационара, закрыл за собой дверь и допил остывший кофе. За спиной звенела ссыпаемая в мешок стеклотара. Бок под рубашкой ныл ровно так, чтобы я не забывал.

Колокольчик над входной дверью звякнул, и Ксюша вошла, на ходу стягивая шапку.

— Доброе утро, Михаил Алексе… — она осеклась.

Из стационара, пятясь спиной к выходу, с мусорным мешком, вышел Саня. Из мешка торчали горлышки бутылок. За ним шёл Артур с мокрой тряпкой в руках. Оба помятые, с красными глазами, и от обоих несло перегаром.

Ксюша медленно осмотрела мешок, парочку и в самом конце меня.

— Это не то, что ты думаешь, Ксюш, — Саня поднял свободную руку.

— Я думаю, что вы пили в стационаре.

Саня вздохнул и потащил мешок к выходу.

— Ксюш, проследи за этими двоими, — я кивнул на помятую парочку. — Чтобы вылизали всё до блеска. Мне нужно начинать осмотр пациентов.

Ксюша выпрямилась за стойкой, поправила очки на переносице, Саню стало жалко заранее.

— С превеликим удовольствием, Михаил Алексеевич, — сказала она и повернулась к подопечным. — Так, начинаем с пола. Саня, швабра в углу. Артур… вас ведь Артур зовут? Вон то ведро наполните горячей водой, кран справа. И добавьте колпачок «Санитола» из синей бутылки под раковиной.

— Это обязательно? — Артур поднял бровь и посмотрел на Ксюшу.

— Обязательно, — Ксюша улыбнулась и подтолкнула его к подсобке.

Артур оглянулся на меня через плечо. Я пожал плечами, и он со вздохом потопал в подсобку за ведром.

Я оставил Ксюшу надзирать, прошёл в стационар и принялся за утренний обход.

Яйцо лежало в термовольере, компресс подсох, но аура шла ровная, и по эмпатии от зародыша тянулось ленивое сонное тепло.

Я сменил компресс, нанёс свежую пасту из ступки и проверил показатели браслетом. Пульс Ядра: восемь-девять-восемь-девять. Амплитуда сужалась, ритм выравнивался. До идеала далеко, но впервые за двое суток показатели ползли в нужную сторону.

Пуховик потянулся в вольере, зевнул, показав розовую пасть, и ткнулся носом мне в пальцы через решётку. По эмпатии пришло бодрое «утро! хозяин! еда?», и я почесал его за ухом. Кинетические фиксаторы на задних лапках сидели плотно, кожа под ними чистая, без раздражения — думаю, день-два, и можно снимать. Эфирный ожог на передней правой от вчерашней стычки уже подсыхал ровной коркой.

Суслик сидел в углу клетки, подобрав лапки, и смотрел на меня исподлобья. Гон, превращавший его два дня назад в маленькую бешеную торпеду, прошёл: зрачки сузились до нормальной ширины, шерсть пригладилась, и по эмпатии шло настороженное, но спокойное «чужой… наблюдаю… не трогай». Вчера на этом же месте ревел сплошной рёв «УБИТЬ ВСЕХ» — теперь хотя бы тон стал спокойнее.

Искорка тихо потрескивала в водяном вольере. Температура воды в норме, Ядро стабильное, терморегуляция работает штатно. Я поменял ей воду и добавил три капли минерального концентрата.

Мантикору я не трогал. Третьи сутки восстановительного сна после эфирного перегруза на выставке — разбуди её сейчас, и неделя коту под хвост. Огромный зверь лежал в дальнем вольере, бока медленно вздымались, и шерсть мерцала в полумраке тусклыми переливами. Браслет показывал стабильную картину: Ядро на тридцати процентах резерва, каналы восстанавливаются. Ещё минимум неделя покоя.

Шипучка перебралась из стационара в приёмную и обвилась вокруг ножки Ксюшиного стула. Ксюша, не отрываясь от надзора за уборкой, рассеянно почесала мимика, и тот заурчал, вытянувшись по всей длине стула.

С жёрдочки раздалось:

— Алкоголь разлагает трудящийся класс! Требую запретить ввоз спиртного на территорию лечебного учреждения! Декретом! Немедленно!

— Феликс, ты получишь завтрак через десять минут, — сказал я.

— Подкуп! — Феликс щёлкнул клювом. — Хлеб и зрелища для отвлечения масс от классовой борьбы!

Но замолчал и стал ждать завтрак.

Я вышел в приёмную. Саня домывал пол у стойки администратора, Артур протирал стеллаж с расходниками. Ксюша стояла посреди помещения со скрещенными руками на груди и следила за процессом с видом инспектора.

— В углу у двери, — Ксюша показала пальцем. — Там крошка.

Саня скривился, перевёл взгляд с угла на Ксюшу и поплёлся туда со шваброй.

Стационар трещал по швам. Я понимал это давно, но сегодня, глядя на два ряда вольеров, раскладушки между ними и термовольер с яйцом посередине, ткнулся в простую арифметику: места не хватает физически. Каждый новый пациент означал, что кого-то придётся двигать, а двигать уже некуда.

Мне нужно было второе помещение. Рядом, по соседству, чтобы пробить стену и расширить стационар вдвое. А единственный человек, способный это решить, был мой арендодатель, он же владел соседним помещением.

Но после покупки эфирографа от бюджета остались крошки. Придётся копить. Месяц, может два, при нынешнем потоке клиентов и если ничего экстренного не случится. В моей клинике эта оговорка тянула на самостоятельный диагноз.

Эфирограф стоял у дальней стены хирургии, там, где вчера Алишер тянул силовую линию. На передней панели горел красный индикатор ожидания.

Я подошёл, положил ладонь на корпус. Холодный металл, и под ладонью едва ощутимая дрожь. Миллион триста тысяч рублей, героический занос под ливнем с Панкратычем и тремя случайными парнями, выбитые пробки, прокладка кабеля и отдельный автомат с надписью «НЕ ТРОГАТЬ!!!» маркером на малярном скотче.

Я нажал красную кнопку. Аппарат загудел низко, ровно, и под подошвами едва уловимо повело кафель. Экран мигнул, вспыхнул синим и начал грузить интерфейс. По матовой поверхности побежали строки инициализации, а каждый калибровочный тест отмечался зелёной галочкой.

На экране проявилось рабочее пространство: трёхмерная координатная сетка, цветовая шкала эфирных потоков от фиолетового до красного. В правом углу засветился логотип «Резонанс-Б» и версия прошивки. Аппарат работал.

Я отступил от корпуса и поймал себя на том, что слишком долго не дышал. Выдох вышел длинным. Пальцы у меня едва заметно ходили, я сунул руки в карманы халата, чтобы не смотреть на это самому.

Раньше я пользовался моделями на три поколения новее, с голографической проекцией и автоматическим анализом. «Резонанс-Б» был для меня как печатная машинка после ноутбука. И при этом для текущей эпохи он стоил, как небольшая квартира, и давал диагностику, которую ни один браслет в городе обеспечить не мог.

Ровно в девять пришла первая пациентка. Женщина лет сорока в куртке, с переноской, из которой доносилось обиженное ворчание. Ксюша оформила карточку у стойки, я принял в хирургии.

В переноске сидел Неоновый Йорк, самка, с тусклой свалявшейся шерстью и мутными глазами. Хозяйка сказала, что собачка третий день отказывается от еды, и шерсть, которая обычно светится розовым, погасла.

Раньше я бы навёл браслет и получил базовые показатели. Пульс Ядра, уровень, общее состояние, а дальше работал руками. Пальпация, эмпатия. Минут пятнадцать на сбор картины и ещё пять на то, чтобы свести данные в голове. На обычных случаях метод работал. На редких браслет показывал «норму», а зверь под руками всё равно угасал.

Я положил йоркшира на платформу эфирографа. Собачка заворчала, но платформа уже была тёплая, и через пару секунд она улеглась, подобрав лапки. Я нажал «Сканирование», и экран ожил.

Над координатной сеткой выросла трёхмерная модель Ядра: прозрачная сфера с густой сетью эфирных каналов, подсвеченных цветовым кодом. Основные каналы горели здоровым зелёным, периферийные желтели, а в районе нижней доли, ближе к брюшной полости, два тонких канала мигали красным.

Микроразрыв эфирной мембраны. Третья и четвёртая ветви абдоминального узла. Утечка энергии идёт в мягкие ткани, отсюда воспаление, потеря аппетита, угасание биолюминесценции. На браслете это выглядело бы как «пульс Ядра: норма, состояние: удовлетворительное», и я бы потратил двадцать минут, прощупывая каждый канал вручную, пока не нашёл бы эти два.

На сканирование ушло три минуты, и за это время я успел разглядеть всё, что нужно.

— Микроразрыв третьей и четвёртой абдоминальных ветвей, — сказал я хозяйке, разворачивая экран так, чтобы ей было видно. — Вот здесь и здесь, красные точки. Утечка минимальная, каналы восстановятся сами при правильном режиме. Никакой операции. Неделя покоя, диета без эфирных добавок, и я выпишу капли для ускорения регенерации мембраны. По три капли утром и вечером, в корм.

Женщина смотрела на экран так, будто там показывали репортаж с другой планеты.

— Это что, рентген?

— Лучше, — сказал я и сам не удержался от улыбки. — Это эфирограф. Показывает полную картину Ядра и всех каналов в реальном времени.

Ксюша стояла в дверях и тоже смотрела на экран, поверх плеча хозяйки. Очки сползли на самый кончик носа, и она этого даже не замечала.

Хозяйка расплатилась и ушла с йоркширом и каплями. Я закрыл за ней дверь и повернулся к Ксюше.

— Три минуты, Ксюш, — сказал я. — Полная диагностика за три минуты. Раньше такой приём занимал двадцать.

— Это значит… — Ксюша начала считать в уме, загибая пальцы.

— Это значит, что мы теперь можем брать минимум в два раза больше пациентов. Я буду успевать всё.

Ксюша досчитала, заулыбалась так, будто ей подарили новый набор регистрационных журналов, и принялась загибать второй ряд пальцев — уже от радости.

Из приёмной раздался голос Сани:

— Мих, а ты включил эту шайтан-машину, да? Я слышу, она гудит, как трансформатор.

— Заходи, — я махнул рукой.

Саня заглянул в хирургию, увидел экран с развёрнутой 3D-моделью Ядра и присвистнул.

— Ого, — он подошёл ближе и наклонился к монитору. — Это мы этой штукой теперь собак смотреть будем? Прямо как в кино каком-нибудь, только красиво по-настоящему.

— Это не кино, это медицина, — поправил я, но не удержался от ухмылки. — И не только собак. Любого пета, от ящерицы до мантикоры.

— До мантикоры? — Саня даже жевать перестал. — Она же туда не влезет, Мих!

— Датчики выносные. Можно работать с крупными породами, не укладывая их на платформу.

Саня важно кивнул, будто всё это слышал ещё в техникуме. Понял он, конечно, едва ли четверть, но главное усвоил: штука работает, и это хорошо.

Из коридора возник помятый Артур. Он привалился плечом к косяку — на щеке красный след от свёрнутой куртки, волосы во все стороны, он мутно глянул на экран, потом на нас.

— Мы запустили эфирограф, — объяснила ему Ксюша. — Теперь диагностика будет гораздо быстрее.

Артур моргнул, попытался улыбнуться, но получилось криво, и пару раз хлопнул в ладоши. В тесной хирургии это вышло неловко; он сам это понял и тут же убрал руки в карманы.

— Поздравляю, — сказал он хрипло и ушёл обратно в стационар.

Саня проводил его глазами до двери стационара.

— Нормальный мужик. Мрачный, правда, но нормальный. Мы вчера разговорились — он, оказывается, в биомеханике шарит. Тоже из Питера, просто с другого конца. Ты его откуда знаешь, Мих? — спросил друг.

— Долгая история, — сказал я и пошёл встречать следующего пациента — тот уже маячил за стеклом приёмной.

До полудня я принял четырнадцать пациентов. При том, что двоих пришлось задержать на повторный осмотр, а у одного старого мурлока с хроническим артритом Ядра ушло десять минут на уговоры лечь на платформу, потому что он шипел на аппарат и пытался его укусить.

Четырнадцать за четыре часа. Месяц назад, с одним браслетом и голыми руками, я принимал шесть-восемь и к обеду уже еле стоял на ногах. Эфирограф делал то, что раньше требовало моей интуиции и пальпации. Быстро и с точностью, какую я при всём опыте не вытягивал вслепую.

Каждый снимок ложился в электронную карту пациента, и Ксюша, ответственная за записи, ходила вокруг стойки с видом ребёнка, которому впервые в жизни доверили взрослые игрушки. Теперь у неё под рукой были настоящие медицинские снимки вместо собственных карандашных набросков.

Без пяти двенадцать я закрыл карточку последнего пациента, погасил экран эфирографа, а желудок у меня протяжно заурчал. У Олеси как раз смена, а Марина варит борщ по четвергам, густой, с мозговой косточкой, от которого потом полчаса не хочется вставать из-за стола. Я снял халат, повесил на крючок и начал расстёгивать манжеты рубашки.

Колокольчик над входной дверью грохнул. Дверь хлопнула так, что в стеллаже зазвенели пузырьки, и на пороге встала… Эм-м… Олеся⁈

Она была в куртке и кроссовках, без фартука, и волосы, которые она обычно собирала в хвост на смене, сейчас рассыпались по плечам. Щёки разрумянились, дыхание сбито… Похоже она и в самом деле всю дорогу бежала.

Олеся прошагала через приёмную, обогнула стойку, за которой Ксюша подняла голову, и встала передо мной. Глаза у неё сразу скользнули к моему правому боку.

— Как бок? — спросила она. — Мазью мазал?

— Мазал, — ответил я. — Я в порядке, Олесь.

— Три раза в день, — напомнила она, сверяя мой ответ с тем, что запомнила в травмпункте.

— Три раза в день, — подтвердил я.

Олеся выдохнула, плечи у неё опустились, и она перестала сканировать меня взглядом.

— Вы вообще видели, что там происходит? — голос у неё взлетел так, что Ксюша за стойкой выронила ручку. — Они совсем охренели!

— Кто охренел? — спросил я. — О чём ты?

— Да выйдите вы на улицу! — Олеся махнула рукой в сторону двери. — Все! Прямо сейчас!

Мы с Ксюшей переглянулись — она вскинула брови. Из подсобки выглянул Саня с бутербродом в руке:

— Чего случилось?

— На улицу! — повторила Олеся и развернулась к выходу.

Мы потянулись за ней, я, Ксюша и Саня, дожёвывавший бутерброд на ходу. У двери стационара на шум вышел Артур и пристроился в хвосте, на отдалении.

Олеся толкнула входную дверь и вышла на крыльцо, и мы высыпали за ней.

На крыльце меня хлестнуло сырым воздухом. Через дорогу жёлтым светились окна кафе, у стены курил какой-то мужик в куртке, и пара автомобилей стояла у бордюра.

А рядом с кафе, через стену, кипела работа. Ещё неделю назад это помещение пустовало: заколоченная дверь, пыльные окна.

Двое рабочих в оранжевых жилетах крепили над входом вывеску. Неоновые буквы набирали яркость по мере подключения: «Элитная Пет-Клиника „Здоровое Ядро“». Каждая буква наливалась сочным изумрудным светом, и даже днём, под серым небом, на эту вывеску было больно смотреть.

За свежевымытыми панорамными окнами просматривалось помещение раза в два больше моего, с высоким потолком и свежим ремонтом. Белые стены, хромированные стойки, кожаные кресла для посетителей, плоский экран на стене с рекламной заставкой. У дальней стены я разглядел оборудование: новенький диагностический комплекс — точно не «Резонанс-Б», а поколением свежее, с удлинённой платформой под крупные породы.

Третий рабочий расклеивал на окне наклейки: «Скидка 30% на первый приём! Акция! Бесплатная диагностика для новых клиентов!»

Саня перестал жевать, и бутерброд так и завис у его рта.

Ксюша сняла очки, протёрла стёкла краем рукава, нацепила обратно и уставилась на вывеску заново — но изумрудные буквы никуда не делись.

Артур стоял чуть позади, привалившись к перилам крыльца, и смотрел на соседей через дорогу как на витрину магазина, в который не собирался заходить.

Олеся повернулась ко мне.

— Я с утра на них смотрю, — сказала она. — Грузовик с мебелью приехал, рабочие таскают коробки. Марина говорит, они арендовали это помещение ещё месяц назад, втихую, ремонт всё это время делали.

Я стоял на крыльце своего маленького Пет-пункта и смотрел через дорогу на сверкающую вывеску. Изумрудные буквы отражались в мокром асфальте, и лужи под окнами окрашивались зелёным. Бесплатная диагностика, скидка тридцать процентов, панорамные окна, кожаные кресла — и всё это в сотне метров от моей двери, ровно по линии, по которой ходят мои клиенты от ближайшей остановки.

— Мих, — Саня наконец проглотил бутерброд. — Это чего, конкуренты?

На следующий день конкуренты открылись.

С утра грохотала музыка, кто-то надувал гелиевые шарики у входа, и двое промоутеров в зелёных фирменных куртках настойчиво совали листовки прохожим. На листовках крупным шрифтом значилось: «Элитная Пет-Клиника „Здоровое Ядро“ Бесплатная Диагностика! Только сегодня!»

Я стоял у окна приемной и пил чай. Мимо промоутеров прошла бабулька с переноской, остановилась, взяла листовку, прочитала, покрутила головой и пошла дальше к нашему крыльцу. За ней топал мужик в спецовке с мурлоком на руках, который даже не глянул в сторону шариков.

Ксюша сидела за стойкой и грызла карандаш, чего за ней раньше не водилось. Журнал записей лежал открытым, но она смотрела в окно, где изумрудная вывеска горела поверх серого утра.

— Михаил Алексеевич, — сказала она, не отрывая взгляда от окна. — А вы видели, что у них платформа длиннее нашей? Прямо в окно видно. Туда мантикора целиком ляжет.

— Видел, — ответил я.

— И кресла кожаные.

— Тоже видел.

— И экран на стене, там крутится реклама с отзывами, я разглядела вчера вечером, когда домой шла. Они ещё не открылись, а у них уже отзывы. Сеть видимо какая-то.

— Ксюш, — я повернулся к ней. — Кресла лечат петов?

Ксюша моргнула.

— Нет.

— Экран с отзывами ставит диагноз? — продолжил я задавать вопросы.

— Нет.

— Тогда допей свой кофе и прими вон ту бабушку, которая топчется на крыльце. У неё в переноске кто-то скулит.

Ксюша выпрямилась, одёрнула халат и пошла к двери.

Из стационара выглянул Артур. Волосы мятые, глаза в красных прожилках он опять полночи сидел рядом с яйцом.

— Покровский, там через дорогу цирк, — сказал он, кивнув на окно. — Шарики и музыка. Это нормально?

— Конкуренты открылись. Не обращай внимания, — спокойно ответил я.

Артур хмыкнул и ушёл обратно в стационар. Яйцо занимало его больше любых вывесок.

Из подсобки появился Саня. Я посмотрел на него и чуть не поставил кружку мимо стойки.

На Сане был пиджак. Тёмно-синий, на два размера больше, с лоснящимися локтями и пуговицей, висевшей на одной нитке. Под пиджаком торчало знакомое серое худи, а из нагрудного кармана пиджака выглядывал сложенный рекламный буклет какого-то автосалона.

— Саня, — сказал я. — Ты чего?

— Маскировка, Мих, — Саня расправил лацканы. — Солидный клиент, пришёл на бесплатную диагностику. Разведка боем.

— Ты похож на свидетеля Иеговы, который украл пиджак у охранника ночного клуба.

— Это Кирилла, — Саня обиженно дёрнул плечом. — Олеся дала. Сказала, ему всё равно мал. Так какой план?

— Слушай внимательно. Берёшь Пухлежуя. Идёшь туда как обычный клиент, пришёл на бесплатную диагностику. Смотришь, какое оборудование, кто работает, как общаются, какие услуги на стенде. Запоминай цены, если увидишь прайс. Главное, не скандаль, ничего не трогай, и ради всего святого, не давай Пухлежую ничего жрать.

— Мих, обижаешь! — Саня приложил ладонь к груди. — Я же не первый день в разведке.

— Ты первый день в разведке, Саня.

Саня подхватил Пухлежуя из стационара, нацепил поводок и потащил к выходу. Пухлежуй, которому вообще было плевать на конкурентов, вывески и мировую экономику, радостно семенил рядом и пытался облизать Сане ботинок.

Ксюша проводила их от двери и повернулась ко мне.

— Михаил Алексеевич, он провалится, — вздохнула она.

— Конечно провалится, — согласился я. — Но он принесёт информацию. А Пухлежуй бесплатно пройдёт диагностику на чужом оборудовании, и я посмотрю, какие цифры они выдадут.

Ксюша задумалась, кивнула и ушла принимать бабушку с переноской.

Утро потекло в привычном режиме. Бабушка принесла старого мурлока с воспалением третьего эфирного узла, это стандартная возрастная история, капли и диета на две недели.

За ней пришёл парень с подростком-грифонёнком, у которого линяла хвостовая кисть, я прописал минеральную добавку и показал хозяину, как правильно расчёсывать перья в период линьки.

Третьей была женщина с аквариумной рыбкой-молнией, у которой тускнели электрические усики, это дефицит цинка в корме, элементарная вещь.

Эфирограф работал. Каждый снимок давал картину, которую я раньше собирал руками, и Ксюша заносила результаты в карточки.

К одиннадцати я закончил с очередным пациентом, вымыл руки и услышал за окном гудок. Чёрный фургон с тонированными стёклами остановился у крыльца. На борту не было ни логотипа, ни надписей. Глухой матовый кузов, дорогие диски и номера из тех, что не пробиваются через обычные базы.

Дверь приёмной открылась, вошёл мужчина лет тридцати пяти в тёмном костюме с тонкой папкой под мышкой. Он держался собранно, каждое движение отмерено, и по тому, как он мазнул взглядом по углам приёмной, я узнал выучку, которая не имела отношения к медицине или менеджменту.

— Михаил Алексеевич Покровский? — спросил он.

— Слушаю, — выпрямился я.

— Меня зовут Роман. Я от Виталия Андреевича Мордвинова. Прибыл забрать питомца.

Мантикора. Я вчера сделал контрольный снимок на эфирографе, Ядро стабилизировалось на тридцати восьми процентах резерва, каналы затянулись, эфирный фон ровный. Зверь был готов к транспортировке. Можно было выдавать, о чем я накануне и сообщил Мордвинову.

— Ксюша, подготовь Мантикору к выписке, — сказал я. — И принеси выписной лист из папки на стеллаже.

Ксюша кивнула и скользнула в стационар. Роман стоял посреди приёмной и молча ждал.

Через десять минут мы вывели Мантикору. Зверь занимал половину коридора. Массивный корпус, отливающая тусклым светом шерсть, могучие лапы, мягко ступавшие по кафелю. Мантикора шла спокойно, хвост покачивался в низкой амплитуде, зрачки сужены до нормальных щелей. Ксюша вела её за ремень, прикреплённый к ошейнику-стабилизатору, и зверь послушно переступал рядом, иногда поворачивая голову к Ксюше и тыкаясь мордой ей в бедро.

— Осторожно, она тяжёлая, — Ксюша передала ремень Роману. — И чешите ей за левым ухом, ей нравится. Только за левым, правое она не даёт. Еще укусить может.

Роман принял ремень без комментариев. Мантикора обнюхала его руку, фыркнула и повернула голову к выходу, как будто точно знала, куда её везут.

Я протянул Роману папку с выписными документами.

— Режим восстановления на три страницы, — сказал я. — Диета, график осмотров. Передайте Виталию Андреевичу лично, что никаких стимуляторов минимум два месяца. Ядро сейчас в фазе пассивной регенерации, любая химия сорвёт процесс, и в следующий раз перегрев закончится разрывом оболочки. Повторного спасения может не быть.

Роман взял папку и убрал её во внутренний карман пиджака.

— Понял. Передам.

Мантикору загрузили в фургон, за задними дверями оказался просторный отсек с мягкой подстилкой и климат-контролем. Зверь улёгся, подобрав лапы, и Ксюша напоследок почесала ему за левым ухом через проём двери. Мантикора прикрыла глаза и заурчала низким гулом, от которого дрогнули стёкла фургона.

Роман закрыл двери отсека. Развернулся ко мне. И достал из внутреннего кармана пиджака плоский прямоугольный футляр, обтянутый тёмным бархатом. Вещь была небольшая, с ладонь, но по тому, как он держал её двумя руками, чувствовался вес.

— Виталий Андреевич просил передать вам лично, — сказал он. — Знак признательности за конфиденциальность.

Я взял тяжелый футляр. Бархат под пальцами был плотный, с тиснёным вензелем «АК», в углу логотип Синдиката «Алмазный Клык».

— Передайте Виталию Андреевичу спасибо, — сказал я.

Роман кивнул, сел в кабину фургона, и машина плавно тронулась от крыльца. Я проводил взглядом тёмный кузов, пока он не свернул за угол.

Футляр лежал у меня в руке. Я не стал его открывать. Подарки от Синдикатов при курьерах не рассматривают. Потому что реакция на подарок, это информация, которая в руках Синдиката становится рычагом.

Так что я убрал футляр в карман халата и вернулся в приёмную.

Ксюша стояла у стойки и смотрела на меня.

— Что в коробочке? — с энтузиазмом спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — Посмотрю попозже.

— Михаил Алексеевич! Там бархат и вензель! Это от Синдиката! Это может быть что угодно! Ключ от хранилища, или контракт, или…

— Или карта лояльности на скидку в корпоративной столовой, — сказал я. — Ксюш! Позже!

Ксюша надулась и демонстративно уткнулась в журнал записей.

А из стационара раздался голос Феликса:

— Буржуазия покупает лояльность подачками! Не продавайся, пролетарий!

— Феликс, тебя никто не спрашивал, — сказал я в сторону стационара.

— Истина не нуждается в приглашении! — парировал Феликс, и с жёрдочки донёсся скрип когтей по дереву.

До обеда я принял ещё шестерых. Ритм устоялся: снимок на эфирографе, диагноз, рецепт, Ксюша вносит данные в карточку.

Между пациентами я заглядывал в стационар. Яйцо лежало в термовольере, компресс подсыхал равномерно, пульс Ядра держался на ровной девятке. Артур сидел рядом на раскладушке и читал какой-то затрёпанный учебник по биомеханике.

Пуховик спал в своём вольере, уткнувшись носом в плед. Суслик сидел в углу клетки и наблюдал за мной. Я проверил его данные, гон прошёл окончательно, эфирный фон стабилен, агрессия на минимуме. Через пару дней можно выпускать на осмотр Олесе и решать, что с ним делать дальше.

Без четверти час входная дверь сильно грохнула о стену. Пухлежуй влетел первым, волоча за собой поводок. Его шерсть блестела так, будто её покрыли мебельным лаком.

За Пухлежуем ввалился Саня. Пиджак расстёгнут, волосы в разные стороны, щёки красные, и он уже на ходу, давясь и хватая воздух, начал смеяться. Он прислонился к стойке и махнул рукой Ксюше, которая вскочила с места.

— Ну⁈ — Ксюша подалась к нему. — Что там⁈

Саня сполз на стул, утёр глаза тыльной стороной ладони и вдохнул.

— Мих, — выговорил он. — Расслабься. Можно спать спокойно. Это не клиника. Это цирк для богатых дур.

Он фыркнул, откашлялся и заговорил, перебивая сам себя и размахивая руками.

— Значит, захожу. Полы белые, мраморные, ноги скользят. Играет музыка, лаунж какой-то, у меня чуть зубы не свело. Девица на ресепшене в розовом костюмчике, улыбается так, что скулы трещат, и сразу: «Добро пожаловать в „Здоровое Ядро“! Вы к нам по акции?» Я говорю: «Да, бесплатная диагностика». Она кивает и ведёт меня в зал.

Саня перевёл дух. И продолжил:

— Зал, Мих. Там четыре кресла, кожаные, с подстаканниками. Стоит аппарат, я глянул, «Резонанс-В», поколением свежее твоего, с удлинённой платформой. Рядом столик с журналами и миска с печеньками. Для хозяев, Мих! Петам печеньки не полагаются, у них своё меню.

— Какое меню? — спросила Ксюша.

— Смузи! — Саня хлопнул по колену. — Из брокколи! «Эфирный детокс», написано на карточке. Я не шучу, Ксюх. Зелёная дрянь в стакане с трубочкой. Пухлежуй выхлебал два, пока ждали. Потом ему ещё когти покрасили.

Говорил же Шестакову ничем не кормить Пухлю. Ладно хоть смузи, его можно. Лишь бы в него ничего не подсыпали.

Я опустил взгляд на Пухлежуя. Все четыре лапы поблёскивали перламутровым лаком.

— «Эфирный маникюр», — пояснил Саня. — Входит в пакет «Премиум-знакомство». Бесплатно.

— А диагностика? — спросил я.

— Была! — Саня выпрямился. — Положили Пухлежуя на платформу, посветили, девочка в розовом посмотрела на экран и сказала: «У вашего питомца лёгкий стресс пищеварительного контура, рекомендуем курс массажа Ядра и процедуру „Гармония Меридианов“, десять сеансов по пять тысяч». Мих, у Пухли нет стресса пищеварительного контура. У Пухли стресс оттого, что он сожрал два смузи из брокколи, и третий бы сожрал, если б дотянулся.

Ксюша зажала рот ладонью и засмеялась. За что Пухля тут же облизал ей штанину.

— А «омоложение Ядра»? — я заметил в листовке, которую Саня вытащил из кармана пиджака, отдельную строчку, набранную золотым шрифтом.

— О-о-о! — Саня расплылся. — Это лучшее. Значит, они берут какую-то штуку, вроде массажёра, с вибрацией, водят ею по животу пета, и на экране рисуются цветные кружочки. Я спросил, что за аппарат. Девочка сказала: «Квантовый резонатор гармонизации эфирных полей». Мих, я не знаю, что это значит, но я точно знаю, что это ни хрена не значит.

Я взял листовку. Глянцевая, двусторонняя, с фотографией улыбающейся таксы и логотипом «Здорового Ядра». Прайс-лист шёл по правому краю: первичный приём, бесплатно, базовая диагностика, две тысячи, «Эфирный детокс», три тысячи, «Массаж Ядра» пять за сеанс. Внизу, мелким шрифтом: «Врачи клиники имеют сертификаты Академии интегративной пет-медицины».

Академия интегративной пет-медицины. За многолетний опыт в профессии, я слышал названия всех аккредитованных учебных заведений от Питера до Владивостока. Этого среди них не было.

— Мих, ты чего такой серьёзный? — Саня перестал смеяться. — Это же клоуны! Они петам лак на когти мажут! Они нам не конкуренты.

Я положил листовку на стойку.

— Ты прав, — сказал я. — Они нам не конкуренты.

Ксюша выдохнула и расправила плечи.

— Они хуже, — добавил я. — Они поставщики. «Гармония Меридианов» при хроническом воспалении мембраны ускорит деградацию каналов за три-четыре сеанса. «Квантовое Омоложение» с вибрационным массажёром на нестабильном Ядре вызовет микроразрывы, которые не видны на стандартном снимке. Хозяева будут платить по пять тысяч за процедуру и думать, что лечат. А через месяц-два понесут ко мне зверей с такими осложнениями, от которых мне придётся ночевать в хирургии.

Саня перестал улыбаться.

— Так это… хорошо? — он наморщил лоб. — В смысле, для нас? Больше пациентов?

— Хорошо для выручки. Плохо для зверей, которых покалечат, пока до нас дойдут. Но вариантов нет. Это всего лишь предположение, из-за которого лицензию у них не отберёшь, «Массаж Ядра» формально не является медицинской процедурой, это оздоровительная услуга. Они работают в серой зоне.

Ксюша медленно сняла очки и начала протирать стёкла. Саня ковырял заусенец на большом пальце.

— Значит, ждём, — я подытожил. — Работаем как работали. Серьёзные случаи всё равно окажутся у нас. А лак на когтях отмоешь Пухлежую ацетоном.

Саня кивнул и повёл Пухлежуя в стационар. Ксюша вернулась за стойку и открыла журнал. Через дорогу из дверей «Здорового Ядра» вышла девица в мехах, неся на руках крошечного пуделя с бантом, и остановилась прямо у нашего крыльца, листая телефон. На пуделе тоже блестел перламутровый лак.

Я отвернулся от окна и пошёл принимать следующего пациента.

Вечером Саня и Ксюша ушли. Артур задремал в стационаре, рядом с вольером. Он теперь засыпал только если видел яйцо через прозрачную стенку. Я проверил компресс, сменил пасту, записал показатели. Пульс Ядра: девять-девять-девять-восемь. Почти идеально.

Клиника затихла. Искорка булькала в водяном вольере, Феликс спал на жёрдочке, спрятав голову под крыло. Пуховик ровно сопел, и по эмпатии от него тянулось сонное тепло.

Я сел за стол в хирургии и достал из кармана халата бархатный футляр.

Повертел его в пальцах. Тиснёный вензель «АК» поблёскивал в свете лампы. Потянул защёлку и крышка откинулась с тихим щелчком.

На подложке из тёмного бархата лежал камень. Чёрный, размером со спичечный коробок, с ровными скруглёнными гранями. Поверхность матовая, без единой трещины и вкрапления, и в самом центре выгравирована руна, тонкие линии, которые при определённом угле начинали мерцать тусклым синеватым светом изнутри.

Я поднёс браслет. Экран мигнул и вывел ровный ряд нулей. Эфирный фон, ноль. Радиационное поле, ноль. Электромагнитный отклик тоже. Камень молчал. По всем показателям передо мной лежал обычный минерал без каких-либо аномальных свойств.

Я взял его в руку. Тяжёлый, холодный, с той тяжестью, которая ощущается непропорционально размеру. Эмпатия не откликнулась, в камне не было ничего живого, никакого отголоска Ядра или биологического следа. Руна под пальцами казалась гладкой, словно свет шёл из глубины материала.

За свою жизнь я повидал много специфических вещей. Артефакты Синдикатов, ритуальные предметы из Диких Зон, обломки метеоритного камня с аномальными свойствами, редкие минералы, которые использовались для калибровки эфирных сканеров. Этот камень ни на что из перечисленного не был похож.

Мордвинов передал его как «знак признательности за конфиденциальность». Вежливая формулировка, за которой мог скрываться десяток значений. Благодарность. Взятка. Тест на жадность. Маркер для слежки. Приглашение к сотрудничеству. Или просто дорогая безделушка, какими корпораты одаривают полезных людей, чтобы те чувствовали себя обязанными.

Руна мерцала. Я повернул камень, свет сместился, как будто источник был жидким и перетекал внутри за движением.

Я не знал, что это.

И мне это не нравилось.

Я убрал камень в футляр, защёлкнул крышку, прошёл к стеллажу и открыл нижний ящик, где стоял металлический сейф с кодовым замком. Набрал комбинацию. Внутри лежал «Эфирный экстрактор» Комаровой, завёрнутый в антистатическую плёнку. Я положил футляр рядом и закрыл сейф. Две вещи от двух разных людей и каждая из которых могла означать проблемы. Пусть полежат обе в укромном месте.

Я выключил свет, проверил замки, вышел на крыльцо. Через дорогу окна «Здорового Ядра» ещё горели, внутри кто-то двигался, убирая помещение после рабочего дня. Изумрудная вывеска отражалась в мокром асфальте зеленоватыми полосами.

Застегнул куртку и пошёл домой.

Утром я пришёл в семь, включил эфирограф, разложил инструменты, сменил компресс на яйце и открыл двери.

Ксюша появилась в восемь, Саня в половине девятого. Артур, который ночевал в стационаре третью ночь подряд, также сидел у вольера с учебником.

В девять пришёл первый клиент, мужчина с кошкой, нетипичное снижение эфирного тонуса. Я снял показатели, назначил курс капель, выписал рецепт. Мужчина расплатился и ушёл.

Потом началась тишина.

Десять часов, пусто. Я стоял у окна и смотрел, как из дверей «Здорового Ядра» выходит девушка с хаски на коротком поводке. За ней сразу зашла пожилая пара с переноской. Через пять минут подъехала машина, и мужчина в дорогой куртке повёл на ремне крупного пса с переливающейся рыжей шерстью, это какая-то полукровка, похожая на огнешёрстного мурлока.

Все шли туда.

Одиннадцать, пусто. Ксюша протирала стойку. Я видел, что она уже протирала это место дважды за последние полчаса, потому что капли дезинфекции не успевали высохнуть.

— Может, дождь? — предположила она, не поднимая глаз. — Люди в дождь реже ходят.

Дождя не было. Да и если бы был, он не мешал ходить в пет-клинику напротив, двери которого непрерывно открывались.

Двенадцать. Саня сидел за стойкой и крутил ручку между пальцами. Вид у него был как у человека, которому хочется пошутить, но он никак не может подобрать тему.

— Может, все болеть перестали, — сказал он. — Массовое исцеление.

Никто не засмеялся.

Я сел в хирургии, положил локти на стол и посмотрел на тёмный экран эфирографа. Миллион триста тысяч стоял у стены и ждал пациентов, которых не было. Сарафанное радио Зинаиды Павловны, очередь в первые недели, байкер с арахнидом, женщины с мурлоками, девушки с ящерками, куда это всё делось? Один день бесплатной диагностики и тридцатипроцентной скидки через дорогу не мог перечеркнуть месяцы работы и репутации.

Или мог?

Я потёр переносицу и заставил себя мыслить трезво. Люди ходят не к лучшему врачу. Люди ходят к удобному. К тому, у кого ближе, дешевле и кресла мягче. Компетентность они оценивают по результату, а его видят через недели. Скидку видят сразу.

Колокольчик звякнул.

Я поднялся с места и вышел в приёмную. Ксюша уже стояла за стойкой, расправив плечи, и на её лице читалось облегчение. В дверях стояла Зинаида Павловна. Аккуратное пальто, шляпка с искусственным цветком, в руках знакомая переноска с вентиляционными отверстиями. Из переноски доносилось ленивое урчание Барсички.

— Зинаида Павловна! — я шагнул к ней. — Здравствуйте. Что с Барсичкой? Снова заряд копит?

Зинаида Павловна не двинулась с порога. Она стояла, прижимая переноску к себе, и смотрела куда-то мимо меня, на стеллаж за моим плечом.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — Здравствуйте, голубчик. Вы извините.

Привычный мягкий голос звучал ровно, но в нём появился тон, который я за годы научился распознавать мгновенно. Так говорят пациенты, которые пришли не лечиться.

— Дайте мне, пожалуйста, медицинскую карточку Барсички на руки.

Ксюша за стойкой замерла. Я услышал, как она тихо опустила ручку на журнал.

— Зачем? — спросил я. — Что-то случилось?

Зинаида Павловна перевела взгляд на окно. За стеклом, через дорогу, изумрудные буквы «Здорового Ядра» горели уверенным светом.

— Я отнесу туда, — она кивнула в сторону вывески. — Ребятам напротив.

То есть эти конкуренты решили у меня постоянных клиентов забрать. Так дело не пойдет!

Я молча прошёл к картотеке, выдвинул ящик и нашёл карточку Барсички. Плотный картон, аккуратный почерк Ксюши, дата первичного приёма, три контрольных визита. Я помнил каждый. Конденсаторный заряд, который чуть не вышиб лампу в потолке — был самым первым.

Протянул карточку Зинаиде Павловне со словами:

— Вот, пожалуйста.

Она взяла её обеими руками и прижала к переноске. Барсичка внутри заурчала.

— Михаил Алексеевич, вы не подумайте, — заговорила она торопливо. — Я к вам со всем уважением, но у них там диванчики мягкие, и чай наливают, и девочка такая приветливая, она сказала, что у Барсички можно подтянуть ауру за три сеанса, представляете?

— Понимаю, — сказал я.

— И скидка тридцать процентов, это ведь существенно на пенсии, голубчик…

— Зинаида Павловна, Барсичка ваша, и решение тоже ваше. Если возникнут вопросы, мы здесь.

Она кивнула и попятилась к двери. На пороге обернулась.

— Спасибо вам, — выговорила она виноватым голосом и вышла.

Колокольчик над дверью тренькнул. Звук затих, и в приёмной осталась тишина.

Ксюша стояла за стойкой и смотрела на закрывшуюся дверь.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — Это же Зинаида Павловна. Она к нам с первой недели ходила. Она нам очередь собрала и всему двору рассказала. Если даже она ушла, значит…

— Значит маркетинг работает, — закончил я за неё. — Но ты права — это очень странно, что они так легко переманивают наших постоянных клиентов. От Зинаиды Павловны я такого не ожидал. Тут что-то не так…

Не уходят такие клиенты, как Зинаида Павловна просто из-за выгодных предложений. Обычно они верны тому, кто помог.

Из подсобки вылетел Саня, не дав мне договорить. Лицо красное, кулак уже занесён, и он врезал по стене так, что с полки над стеллажом съехал пузырёк с антисептиком. Ксюша поймала его на лету.

— Всё! — рявкнул Саня. — Хватит! Я пойду и эту вывеску изумрудную разнесу вместе с их лаком и смузи! Они у нас бабушек переманивают, Мих! Бабушек! Бесплатным сыром в мышеловке!

— Сядь, — велел я.

— Мих, да я…

— Сядь, Саня.

Он сел. Ксюша тоже опустилась на стул. Оба смотрели на меня и ждали.

Я прислонился к краю стойки. Бок ныл, я перенёс вес на левую ногу и скрестил руки.

— Мягкие диванчики и скидки работают ровно до первого серьёзного случая. Физику Ядра неоном не подсветишь. Их «гармония меридианов» и «эфирный маникюр» безвредны для здоровых зверей, но бесполезны для больных. А вот их вибрационный массажёр на нестабильном Ядре, который они подают как «квантовое омоложение», через месяц-два даст осложнения, которые на стандартном сканере не увидишь. Хозяева придут к ним с жалобами, а там разведут руками и посоветуют обратиться к специалисту. К нам.

Ксюша сняла очки и начала протирать стёкла. Саня сжал и разжал пальцы.

— И что, мы просто сидим? — спросил он.

— А что ты предлагаешь? Встать возле входа и говорить, что вас там обманут? К тому же это наше предположение, а не достоверный факт. Никто не знает, что там происходит на самом деле. Что там обман, мне лишь интуиция подсказывает. Не больше, не меньше. Так что мы работаем. Принимаем тех, кто приходит. Лечим тех, кого приносят. Когда волна осложнений дойдёт, у нас будет эфирограф, опыт и репутация. А у них претензии, которые диванчиками не закроешь.

Саня скривился, но промолчал. Ксюша водрузила очки на переносицу и открыла журнал.

— Ждём, — подытожил я и пошёл в хирургию менять компресс на яйце.

Прошло два дня. Клиника жила в режиме осадного положения, которое никто вслух так не называл.

Я приходил в семь, включал эфирограф, менял компресс на яйце, проверял зверей и открывал двери. К девяти подтягивались Ксюша и Саня. К десяти становилось понятно, что день будет длинным и пустым.

Пациенты приходили, но редко. Два-три за утро вместо прежних семи-восьми. Серьёзных случаев среди них почти не попадалось, только мелочь, которую я закрывал за пять минут и отпускал с рецептом. Эфирограф стоял тёплый и готовый, а работать ему было не над чем.

Через окно приёмной просматривалась дверь «Здорового Ядра», и там движение не прекращалось. Утром из такси выходили дамы с переносками, днём забегали мужчины в костюмах, ведя на коротких поводках породистых мурлоков, а к вечеру подъезжали машины с тонированными стёклами, из которых выносили контейнеры с вентиляционными отверстиями. Промоутеры в зелёных куртках по-прежнему стояли у входа, раздавая листовки, и изумрудная вывеска горела даже днём.

Саня от безделья взялся учить Пухлежуя трюкам. На второй день дрессировки Пухлежуй научился балансировать надутой бахилой на носу. Бахила неизменно заканчивала свой путь у него в пасти. Саня выдавал новую, и цикл повторялся. К обеду у нас закончились целые бахилы…

Ксюша перемывала инструменты. Я видел, как она берёт лоток с пинцетами, который протирала час назад, несёт к раковине и начинает заново. Движения точные, руки не дрожат, и только по тому, как часто она поправляла очки на переносице, можно было понять, что ей не по себе.

Артур жил в стационаре. Он вставал раньше всех, умывался в подсобке и садился у вольера с яйцом. Читал учебник по биомеханике, делал пометки на полях огрызком карандаша и время от времени прикладывал ладонь к прозрачной стенке вольера. Багряные отблески от яйца ложились ему на пальцы. Ритм пульсации выровнялся, девять-девять-девять-девять, стабильная девятка третьи сутки. Хороший знак.

Пуховик окреп. Кинетические фиксаторы я наконец снял, и барсёнок первые полчаса ходил осторожно, высоко поднимая задние лапы. Потом привык и рванул по стационару, снося миски. По эмпатии от него шло восторженное «лапы! свободно! бежать!», и я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Свободное время я тратил на два дела. Первое — мануал к эфирографу. Толстая техническая документация на триста страниц, половина, описание функций, знакомых мне из будущего, но в этой модели они работали грубее, с ограничениями, снятыми лишь в поздних версиях. Мне нужно было понять границы аппарата, чтобы не требовать от него невозможного.

Второе — тренировки Пуховика. Барсёнок дорос до третьего уровня, Ядро стабильно, каналы чистые, и организм просил нагрузки. Я выводил его в свободное помещение, закрывал дверь и давал простые упражнения: концентрация холода в передних лапах, выброс мелких ледяных игл в мишень из старого полотенца. Пуховик старался. Иглы получались кривые, летели мимо полотенца и втыкались в стену, в трубу отопления и один раз в Санин ботинок, стоявший у порога. Но с каждой попыткой разброс сужался, и я чувствовал по эмпатии, как барсёнок учится управлять потоком.

Утром, на третий день, когда я стоял у окна и смотрел, как очередной клиент заходит в «Здоровое Ядро», колокольчик звякнул.

Олеся вошла в приёмную, на ходу расстёгивая куртку. В руках она несла бумажный пакет. Волосы собраны в хвост, фартук из кафе торчал из кармана куртки.

— Привет, — она огляделась. — У вас тут как в морге. Где все?

— Саня в стационаре учит Пухлежуя новому трюку. Ксюша моет инструменты в третий раз, — невозмутимо ответил я.

Олеся поставила пакет на стойку. Внутри лежали три булочки с корицей.

— От Марины, — сказала она. — Передала вам, сказала, чтобы не голодали.

Она опёрлась бедром о стойку и посмотрела мне в лицо.

— Переживаешь? — спросила она тихо.

— Готовлюсь, — ответил я.

— К чему?

Я кивнул на окно, за которым светились изумрудные буквы.

— Думаю, что через месяц-два оттуда начнут приходить звери с осложнениями. Хозяева будут напуганы, злы и готовы платить за настоящее лечение. Нам нужно быть готовыми к этому потоку, потому что случаи будут тяжёлые.

Олеся помолчала. Потом кивнула.

— Тебе виднее, Миш. Ладно, мне пора, Марина одна не справится с обеденным наплывом.

Она развернулась к двери, и на пороге обернулась.

— Бок мажешь?

— Мажу, — кивнул я.

— Три раза?

— Три раза, Олесь.

Она прищурилась, оценивая степень моей честности, и видимо решила, что на этот раз я не вру. Кивнула и вышла.

Я взял булочку из пакета. Тёплое тесто мягко подалось под пальцами, корица пахла уютом, которого в клинике сейчас остро не хватало.

Из стационара донёсся Санин голос:

— Пухля, не жри бахилу! Балансируй! Ба-лан-си-руй!

Я откусил булочку и сел дочитывать мануал к эфирографу.

За окном «Здоровое Ядро» принимало очередного клиента. Я отвернулся от окна.

Ждать я умел.

Вечер третьего дня выдался мокрым. Дождь зарядил к шести. За окном приёмной фонари стояли в рыжих ореолах, и по стеклу ползли извилистые дорожки воды.

Саня ушёл в половине седьмого, утащив Пухлежуя под курткой. Ксюша задержалась на десять минут, она переписывала в журнал данные последнего пациента, старого мурлока с хроническим артритом Ядра. Потом аккуратно закрыла журнал и пожелала мне хорошего вечера.

— До завтра, Ксюш, — ответил я ей.

Дверь за ней закрылась и клиника опустела.

Артур уже спал в стационаре. Он теперь ложился рано, вставал до рассвета и первым делом проверял яйцо через стенку вольера. Багряные толчки шли ровно, Ядро стабилизировалось, и Артур наконец перестал дёргаться при каждом шорохе. Из-за двери стационара доносилось его ровное дыхание и тихое потрескивание Искорки в водяном вольере.

Я закрыл кассу, пересчитал дневную выручку, одиннадцать тысяч рублей, три пациента за день, и убрал деньги в ящик. Это были крохи. Если так и дальше пойдет, то клинику придется закрывать. У меня нет двух месяцев ждать осложнения зверей. Нужно было действовать. Иначе Панкратыч выпнет меня раньше, не дослушав на какой слог заканчивается слово «отсрочка».

Выключил эфирограф, погасил верхний свет. Осталась только дежурная лампа над стойкой администратора.

Сняв халат, надел куртку, и правый бок привычно отозвался тяжестью при подъёме руки. Ушиб заживал, но медленнее, чем хотелось бы, потому что «неделя без нагрузок», прописанная врачом, не особо исполнялась.

Я проверил замок на стационаре, прошёлся по приёмной, убедился, что окна закрыты. Последний взгляд на тёмную хирургию, на силуэт эфирографа у дальней стены и тусклый отблеск индикатора ожидания.

Сунул ключи в карман и двинулся к выходу. Нужно было заглянуть в эту клинику. Разведать самому пока никого нет.

Но тут в дверь ударили с такой силой, что стекло загудело и дребезжание прокатилось по всей раме. Я остановился в двух шагах от порога. Второй удар, третий, и между ударами, сдавленный, срывающийся голос:

— Откройте! Пожалуйста, откройте!

Через стекло, в мутных разводах дождя, я разглядел силуэт. Человек стоял на крыльце, прижимая к груди свёрток из куртки. Свёрток шевелился.

Я щёлкнул замком и потянул дверь на себя.

На крыльцо хлынул свет дежурной лампы, и я увидел лицо. Парень, мокрый до нитки. Тёмные волосы прилипли ко лбу, по скулам текла вода, и глаза метались из стороны в сторону. Он озирался так, будто ждал погони.

На нём был медицинский костюм розовато-серого цвета, тот самый, который я видел на сотрудниках «Здорового Ядра» через окно. Промокшая ткань облепила плечи, и на левой стороне груди болтался бейджик с фотографией и зелёным логотипом. Я прочитал: «Денисов Кирилл Игоревич. Главный врач».

Главный врач конкурентов стоял на моём крыльце и трясся. А этому что от меня надо?

— Вы Покровский? — выговорил он, и зубы у него стучали то ли от холода, то ли от страха. — Помогите. Умоляю.

— Заходите, — сказал я и отступил в сторону.

Он ввалился в приёмную, оставляя на кафеле мокрые следы. Я закрыл дверь и повернул замок. Дождь за стеклом продолжал сыпать, превращая улицу в размытую акварель.

Парень стоял посреди приёмной и прижимал свёрток к себе обеими руками. Из-под куртки доносилось хриплое, свистящее дыхание. Тяжёлое, с булькающими нотками, которые я узнал сразу, так звучит отёк эфирных каналов в лёгочной доле.

Я включил верхний свет. Плафоны мигнули и залили приёмную ярким, рабочим светом, от которого парень сощурился.

— На стол, — я кивнул на смотровой стол. — Кладите.

Он шагнул к столу и бережно, трясущимися руками развернул куртку.

На белой клеёнке лежал Изумрудный Питонец. Змеевидное тело длиной в полметра, обычно покрытое мерцающей чешуёй цвета бутылочного стекла, сейчас выглядело тускло. Чешуйки, потерявшие блеск, топорщились по краям, и между ними проступала воспалённая, багровая кожа. Питонец дышал открытой пастью, рёбра ходили рывками, и с каждым выдохом из ноздрей шла мутная, желтоватая слизь.

Я навёл браслет. Пульс Ядра: четыре… два… шесть… три. Хаотичные скачки, никакого ритма. Температура тела на шесть градусов выше нормы.

— Это пет Ирины Геннадьевны, — парень заговорил быстро, глотая окончания слов. — Жена Стрельцова. Депутат городской думы. Она привела его к нам на «эфирное омоложение Ядра» и спа-массаж, всё как обычно, по протоколу. Ассистентка провела процедуру, всё было штатно, зверь лежал спокойно. А через час он начал задыхаться. Чешуя потускнела за двадцать минут. Я подключил наш «Резонанс-В», а он показывает норму! Везде норма, понимаете⁈ А зверь задыхается прямо у меня на руках!

Он замолчал. У него подрагивал подбородок.

— Если он умрёт, — голос у него упал до шёпота, — Стрельцов меня закопает. У нас клиника работает всего-ничего.

Я стянул куртку и бросил её на стул. Надел халат, достал перчатки из ящика и натянул их на ходу, проходя в хирургию.

— Несите сюда, — сказал я через плечо.

Денисов подхватил питонца с куртки и понёс за мной, придерживая обеими ладонями. Зверь хрипел, и каждый хрип отдавался влажным бульканьем.

Я уложил питонца на платформу эфирографа. Включил аппарат, экран мигнул, выстроил координатную сетку. Наложил выносные датчики на три точки вдоль тела: голова, середина корпуса, хвостовая секция. Нажал «Глубокое сканирование».

Аппарат загудел. На экране выросла трёхмерная модель Ядра питонца. Основные магистрали горели тусклым жёлтым, периферийные мерцали красным, а в нижней доле, ближе к дыхательному узлу, три крупных канала пульсировали чёрным. Я такое видел дважды, и оба раза зверь был мёртв к утру.

Я наклонился к экрану. Увеличил масштаб. Чёрные участки медленно расползались по каналам, но неуклонно перекрывая проходимость. Это объясняло, почему «Резонанс-В» у конкурентов показывал норму. Стандартное сканирование не различало этот спектр, оно читало общий фон и получало среднее арифметическое, которое ещё держалось в допустимых границах. «Резонанс-Б» старше на поколение, но у него глубокий, медленный спектральный режим, и именно поэтому из поздних моделей его убрали ради скорости.

Денисов стоял у меня за плечом и таращился на экран.

— Что это? — прошептал он. — Что за чёрные пятна?

Я выпрямился и посмотрел на него.

— Ты ни при чём. Твоё «омоложение» здесь не виновато, — обозначил я.

Денисов моргнул. На его лице отразилась такая оглушительная надежда, что мне стало неловко.

— Правда? — выдохнул он. — А что тогда?

Я перевёл взгляд на экран. Чёрные пятна медленно, с равномерностью, которая в природе не встречается, продолжали расползаться по каналам питонца. Биологический яд работает волнами, с пиками и провалами. Этот шёл ровным фронтом.

— Его отравили, — сказал я. — Целенаправленно. Это «Пепельная роса» — синтетический блокатор магических каналов. Военная разработка, в свободной продаже не встречается. Кто-то ввёл его зверю до или во время процедуры. Яд блокирует каналы постепенно, симптомы проявляются через сорок-шестьдесят минут, и на стандартном сканере его не видно. Зверь должен был умереть у вас в клинике, на ваших руках, после вашей процедуры. И виноваты были бы вы.

Денисов медленно осел на стул. Руки повисли между колен, мокрый бейджик на груди съехал набок.

— Кто? — выговорил он. — Зачем?

Я не ответил. Потому что ответ на этот вопрос тянул за собой следующий, а за ним ещё десяток. Кому выгодна смерть дорогого пета жены депутата именно в новой клинике через дорогу от моего Пет-пункта?

Питонец на платформе хрипнул и дёрнулся. Жёлтая слизь из ноздрей потекла на металл. Пульс Ядра на экране скакнул до двенадцати и обрушился до двух.

Размышлять было некогда. Сначала, спасти зверя. Потом разбираться.

Я засучил рукава халата и открыл стеллаж с расходниками.

«Пепельная роса» работала по двум фронтам одновременно. Первый, блокировка дыхательных каналов, медленное удушение через перекрытие эфирного потока к лёгочным мембранам.

Второй, паралич периферийных каналов, из-за которого Ядро теряло связь с собственным телом и начинало качать энергию вхолостую, перегревая себя изнутри. Двойной капкан: зверь задыхается, и пока ты лечишь удушье, Ядро сгорает. Или спасаешь Ядро, а зверь перестаёт дышать.

Я знал этот яд. Я несколько раз сталкивался с ним в корпоративных клиниках, когда Синдикаты разбирались между собой чужими питомцами. Каждый раз зверь погибал, потому что фамтехи видели одну проблему и не замечали вторую. Стандартный сканер показывал либо дыхательную недостаточность, либо перегрев Ядра, но никогда обе картины вместе. А ключ был именно в одновременности.

Эфирограф на экране рисовал всё. Чёрные пятна ползли по каналам питонца, и я видел их в реальном времени, глубокий спектральный режим давал полную карту, от макушки до кончика хвоста. Двадцать шесть каналов поражены, из них восемь критических. Время до полной блокировки дыхательных магистралей, минут пятнадцать, может двадцать, если Ядро продержится.

Я развернулся к стеллажу. Руки уже работали, пока мозг считал.

Щелочной раствор, нейтрализует кислотную основу яда в периферии. Эфирный адреналин, принудительно расширит каналы и даст Ядру передышку. Камфорная настойка, стабилизирует мембраны и не даст им схлопнуться. Три компонента, три шприца, и вводить нужно в строгой последовательности с интервалом, потому что щёлочь при контакте с камфорой без предварительного расширения каналов адреналином даёт обратную реакцию и добьёт зверя за минуту.

Я расставил шприцы на лотке в порядке введения, подписал маркером на салфетках: «1», «2», «3». Повернулся к Денисову.

Он сидел на стуле, обхватив голову обеими руками, и раскачивался. Мокрый костюм тёмными пятнами прилип к спине.

— Встань, — сказал я.

Денисов поднял лицо. Глаза красные, на лбу капли.

— Мне нужны твои руки, — я кивнул на лоток. — Я буду вводить препараты. Ты будешь держать ему хвостовую секцию. Питонец при инъекции рефлекторно дернется, и если хвост хлестнёт по датчикам эфирографа, я потеряю картинку. А без картинки я работаю вслепую.

Денисов сглотнул.

— Я не могу, — выговорил он. — У меня руки трясутся, я уроню…

— Ты главный врач, — перебил я. — Встань и держи.

Он посмотрел на меня. Мне было плевать на его страх, на его мокрый костюм и трясущиеся пальцы. Мне нужны были две дополнительные руки, и его были ближайшими.

Денисов встал. Ноги у него подгибались, он схватился за край стола, выровнялся и шагнул к платформе.

— Обеими ладонями прижми вот здесь, — я показал на хвостовую треть питонца, где тело утолщалось перед кончиком. — Плотно, но без давления на рёбра. Если начнёт биться, прижимай сильнее, но руки не убирай.

Денисов обхватил хвостовую секцию. Питонец под его ладонями хрипнул и дёрнул головой, из пасти плеснуло жёлтой слизью на платформу. На экране эфирографа чёрные пятна подобрались к левой дыхательной магистрали.

Первый шприц. Щелочной раствор. Я нащупал точку введения, мягкий участок между третьей и четвёртой чешуйками от головы, где под кожей проходил центральный эфирный канал. Игла вошла мягко, я давил на поршень медленно, следя по экрану, как прозрачная волна щёлочи расходится от точки укола. Чёрные пятна на периферии побледнели, кислотная основа яда начала нейтрализоваться.

Питонец дёрнулся всем телом. Денисов вцепился в хвост и удержал. Датчики на платформе сохранили контакт. Картинка на экране мигнула.

— Держи, — сказал я. — Четыре минуты.

Четыре минуты ожидания, пока щёлочь отработает по периферии. Я стоял над платформой, следя за экраном. Чёрные пятна бледнели по краям, серая зона расширялась, но в центре, в районе дыхательных магистралей, яд держался плотно. Он туда проник глубже, и щёлочь одна его оттуда не выбьет.

Денисов стоял, вцепившись в хвост питонца, и дышал ртом. Взгляд у него метался между экраном и моими руками.

— Что это за тёмные… — начал он.

— Молчи. Считай до двухсот сорока.

Он замолчал. Я слышал, как он считает шёпотом, сбиваясь на каждом десятке.

Секундомер на браслете отщёлкивал время. Три минуты, три тридцать, три пятьдесят.

Четыре.

Второй шприц. Эфирный адреналин. Я сменил точку введения, теперь на двенадцать сантиметров ниже, между седьмой и восьмой чешуйками, там, где каналы расходились веером к дыхательным мембранам.

Эффект был мгновенный. На экране каналы вспыхнули яркой зеленью, расширились, и чёрная масса яда, до этого плотно сидевшая в магистралях, сдвинулась. Её потащило потоком расширившегося эфира к периферии, туда, где щёлочь уже ждала.

Питонец разинул пасть и издал звук, нечто среднее между визгом и шипением. Тело выгнулось дугой, и Денисов, которого рывком дёрнуло вперёд, навалился грудью на край платформы, но хвост не выпустил.

— Держу! — крикнул он сдавленно. — Держу, держу!

На экране чёрные пятна поплыли к краям, смешиваясь с серой зоной щёлочи. Зелёные каналы пульсировали, прогоняя яд из центра, и дыхательные магистрали начали розоветь. Питонец, глубоко, со свистом втянул воздух, это был настоящий вдох, первый за последний час.

Третий шприц. Камфорная настойка. Ещё четыре минуты ожидания, и я ввёл её в хвостовую секцию, которую держал Денисов, прямо между его пальцами, и он шарахнулся, но я перехватил его запястье и удержал на месте.

— Стой. Десять секунд, — велел я.

Камфора прошла по каналам и начала стабилизировать мембраны, укрепляя их стенки после удара щёлочи и адреналина. На экране эфирографа картина менялась: чёрные пятна исчезали, серые бледнели, зелёный разливался по всей сети каналов, постепенно набирающий яркость. Пульс Ядра на графике выровнялся: семь… семь… восемь… семь… восемь. Ровная кривая, с нормальной амплитудой.

Питонец закрыл пасть. Рёбра перестали ходить рывками и задвигались плавно, в размеренном ритме. Чешуя на голове, ближайшая к Ядру, начала наливаться тусклым, но узнаваемым изумрудным отливом.

Зверь дышал.

Я снял перчатки и бросил их в лоток. Выключил глубокий спектральный режим, переведя эфирограф в мониторинг. На экране осталась спокойная зелёная карта каналов с ровным пульсом Ядра.

Денисов стоял у платформы и смотрел на питонца. Руки у него по-прежнему лежали на хвостовой секции, он забыл их убрать.

— Можешь отпустить, — сказал я.

Он отдёрнул ладони, отступил на шаг и привалился спиной к стене. По ней съехал на пол, вытянув ноги, и запрокинул голову.

Я прошёл к раковине, вымыл руки, вытер полотенцем. Достал из стеллажа пустую стерильную пробирку с завинчивающейся крышкой. Вернулся к платформе, взял первый использованный шприц, в нём осталось полкубика щелочного раствора, смешанного с вытесненной из канала тёмной жидкостью. Яд. Я перелил остатки в пробирку, завинтил крышку и поставил на стол. Улика.

Потом взял стул, поставил его напротив Денисова и сел.

Мокрый, с красными глазами он сидел на полу. На лице у него читался осознаваемый ужас.

Я дал ему тридцать секунд. Потом начал:

— Кто имел доступ к зверю в вашей клинике?

Денисов поднял на меня взгляд.

— Все, — выговорил он. — Ассистентки, оба промоутера, уборщица, администратор на стойке. У нас открытая планировка, двери не запираются, мы так задумывали, чтобы клиенты чувствовали «атмосферу доверия».

— Камеры?

— Одна, на входе. Внутри не ставили, дизайнер сказал, что камеры портят интерьер.

Я кивнул. Дизайнер. Разумеется.

— В какой момент зверь оставался без присмотра? — продолжил я.

Денисов потёр лоб.

— Перед процедурой. Хозяйка сдала его ассистентке, ассистентка понесла на процедурный стол, а сама отлучилась за расходниками в подсобку. Минуты три её не было, ну максимум пять. Зверь лежал на столе в открытом зале.

Три-пять минут. Любой мог подойти и ввести содержимое шприца в мягкий участок между чешуйками. Быстрый укол, питонец даже не дёрнется, «Пепельная роса» начинает работать через сорок минут. К тому моменту зверь уже на процедурном столе, подключён к оборудованию, и когда симптомы проявятся, все решат, что виновата процедура.

— Ваша сеть зашла на этот район агрессивно, — сказал я. — Неделю назад здесь не было конкурирующих клиник. Вы арендовали помещение втихую, сделали ремонт и открылись с промоутерами и бесплатной диагностикой. Кто-то из местных теневых воротил посчитал это вторжением на свою территорию. Меня тоже несладко приняли.

Денисов уставился на меня.

— Каких теневых…

— Тех, которые контролируют рынок пет-услуг в этом районе. Гильдии, поставщики кормов, владельцы легальных и нелегальных бизнесов вокруг магической фауны. Вы об этом не подумали, когда открывались?

Он молчал. По лицу было видно, что нет. Что франшизу «Здоровое Ядро» им продали с готовым бизнес-планом, дизайн-проектом и списком оборудования, а о том, в чьё болото они сунулись, в бизнес-плане ничего написано не было.

— Зверь должен был сдохнуть у вас на столе, — продолжил я. — Жена депутата Стрельцова устроила бы скандал. Муж подключил бы свои связи. Проверки, суды, отзыв лицензии. Вашу клинику закрыли бы за месяц, и помещение через дорогу снова бы пустовало. Чисто, тихо, и никто не в курсе, кто заказал.

Денисов смотрел на меня с пола, и лицо его вытягивалось с каждым моим словом.

— А трупа нет, — я кивнул на платформу, где питонец мерно дышал, и первые чешуйки на спине уже отливали зеленью. — Зверь жив. Заказчик яда узнает об этом, и ему это не понравится.

Денисов закрыл глаза.

— Мне конец, — сказал он.

Я промолчал. Потому что он был прав: ему конец, если он останется один. Мажор с дизайнерскими амбициями, без опыта, связей и понимания, в какую игру его втянули. Его сожрут за неделю.

Я посмотрел на пробирку с тёмной жидкостью на столе. На питонца на платформе. На мокрого парня на полу моей хирургии.

И подумал: а ведь мне он тоже может пригодиться.

Денисов сидел на полу и молчал и я его не торопил. Пусть додумает сам. Пусть поймёт, в какой яме оказался, и оценит её глубину.

Он додумал.

— Что мне делать? — голос у него сел до хрипа. — Если я верну пета и скажу, что всё в порядке, заказчик поймёт, что яд не сработал. Если расскажу хозяйке про отравление, меня обвинят в недосмотре. Если пойду в полицию, Стрельцов решит, что я ищу отмазки. Куда ни ткни, я крайний.

Он посмотрел на меня и в его взгляде было то отчаяние, от которого люди совершают глупости. Денисов ещё не решил, какую глупость совершить, и именно в этом зазоре между паникой и действием нужно было его поймать.

Я откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди.

Сорок лет назад я бы ему посочувствовал. Помог бы бескорыстно, проводил до двери и пожелал удачи. А он бы через неделю ушел из клиники, сбежал в Москву, и на место главврача «Здорового Ядра» вышел бы другой, точно такой же. С лакированными когтями и смузи из брокколи. И всё повторилось бы сначала.

Мне этого не нужно.

Мне нужно, чтобы «Здоровое Ядро» стояло ровно там, где стоит, работало ровно так, как работает, и приносило мне пользу.

— Слушай внимательно, — сказал я. — Ты заберёшь пета. Отвезёшь в свою клинику и уложишь в стационар. Утром позвонишь хозяйке и скажешь, что процедура «эфирного омоложения» прошла успешно, но потребовалась глубокая седация для закрепления результата. Зверь спал, отдыхал и проснулся здоровым. Выставишь ей счёт за расширенный пакет. И никто никогда не узнает про яд. Но во время этого внимательно смотри за персоналом. Первый, кто пойдет куда-нибудь звонить или в туалет, и есть предатель. Его-то мы и будем раскалывать потом.

Денисов моргнул. Надежда ярко вспыхнула у него в глазах.

— Вы серьёзно? — выдохнул он. — Вы мне поможете?

— Я уже помог, — ответил я. — Зверь жив. Хозяйка довольна. Скандала нет. Ты и клиника продолжаете работать.

— А вы? — он облизнул пересохшие губы. — Что за это хотите?

Правильный вопрос. Единственный правильный, и он его задал, потому что при всей своей неопытности мальчик понимал, что бесплатно такие вещи не делаются.

— Три условия, — сказал я. — Первое. Косметические процедуры, стрижка когтей, чистка шерсти, спа, ваши смузи и ваш лак, всё это остаётся у вас. Бабушки с мурлоками, дамы с пуделями, мужчины с породистыми кобелями, которым нужен маникюр, а не диагноз, это всё ваше. Я за эту клиентуру не держусь.

Денисов кивнул. Это условие его устраивало.

— Второе, и самое важное. Каждый сложный случай каждого пациента, с которым ваш «Резонанс-В» и ваши ассистентки не справляются, ты тихо перенаправляешь ко мне. Под любым предлогом. «Направление к узкому специалисту», «консультация профессора», «расширенная диагностика», формулировку придумай сам. Хозяин приходит ко мне, я ставлю диагноз, лечу, беру деньги. Клиника сохраняет репутацию, потому что ты вовремя «направил к лучшему». Мои звери живы, потому что не прошли через ваш вибрационный массажёр. Все довольны.

Денисов сидел тихо. Я видел, как он переваривает. Он только что услышал, что «элитная клиника», где он служит главврачом, превращается в салон красоты при районном Пет-пункте. Фильтр, через который проходят лёгкие случаи, а тяжёлые уходят ко мне. Красивая обёртка над моим диагнозом.

Возможно, ему обидно. Но альтернатива, закопанная карьера и труп редкого питонца на совести.

— Третье, — я кивнул на пробирку с тёмной жидкостью, стоявшую на столе. — У меня есть записи с камер наблюдения. Твоё присутствие здесь вместе с петом Стрельцовой записано. Гарант того, что наша договорённость соблюдается.

Камер у меня не было, но Денисову об этом знать не обязательно. Зато есть скан данных с эфирографа. Там считался чип питонца и его посещение задокументировано. Но камеры в данный момент звучали солиднее. И более устрашающе.

Денисов посмотрел на пробирку. Потом на меня.

— Это шантаж, — сказал он тихо.

— Это страховка, — поправил я. — Шантаж, это когда требуют невозможного. Я требую разумного. Ты направляешь ко мне сложных, оставляешь себе лёгких и продолжаешь работать. Клиника живёт, клиенты довольны, депутатская жена рассказывает подругам, какое чудесное «омоложение» у них делают. Все счастливы.

Денисов молчал. Он думал. Я не мешал.

Питонец на платформе тихо дышал. Чешуя на спине набирала цвет, изумрудный отлив проступал всё отчётливее, и в свете лампы зверь выглядел почти здоровым. Ещё сутки покоя, и хозяйка не отличит его от того пета, которого сдала утром.

— Ладно, — Денисов выговорил это глухо, глядя в пол. — Согласен. На всё.

Я кивнул. Встал, прошёл к стеллажу, достал переносной термоконтейнер, выстелил дно мягкой пелёнкой и вернулся к платформе. Аккуратно переложил питонца внутрь. Зверь шевельнулся, по эмпатии от него пришло вялое сонное «тепло… дышать можно… спать». Я накрыл его второй пелёнкой и закрыл крышку.

— Вот рецепт, — я написал на листке. — Капли для восстановления мембран, по три в корм утром и вечером. Купишь в любой ветаптеке, если у вас нет. Зверь проспит до утра, к обеду будет есть. Чешуя полностью восстановит цвет за двое суток. Если к среде не восстановит, звони мне.

Денисов взял листок, термоконтейнер, поднялся с пола. Ноги у него уже не подгибались, но стоял он сутуло, будто весь вечер таскал мешки с цементом.

— Покровский, — он остановился у двери хирургии. — Спасибо.

— Первый сложный случай, — напомнил я. — Ко мне. Без промедлений. И помни — смотри за персоналом в день выписки.

Он кивнул, развернулся и вышел.

Я стоял в хирургии и слушал, как стихают шаги на крыльце. Дождь по-прежнему лил. За стеклом мелькнул размытый силуэт, Денисов побежал через дорогу к «Здоровому Ядру» вместе с петом.

Вымыл руки. Выключил свет. Повесил халат. Надел куртку.

Из стационара донеслось тихое сопение Артура и ровные багряные толчки драконьего яйца.

— Спокойной ночи, Маркс, — сказал я в темноту.

С жёрдочки ответило невнятное бормотание. Феликс спал, но даже во сне, похоже, репетировал лозунги.

Я вышел на крыльцо. Через дорогу в окнах «Здорового Ядра» горел свет, Денисов, судя по всему, устраивал питонца в стационаре.

Моя клиника. Мой конкурент. Моя страховка на записи эфирографа. И поток сложных пациентов, который мне теперь обеспечен.

Застегнул куртку и пошёл домой.

Утром я пришёл, как обычно. Включил эфирограф, отдельно сохранил данные с питонца, сменил компресс на яйце, пульс Ядра держал стабильную девятку, проверил зверей, открыл двери.

Ксюша появилась без пяти восемь, Саня в четверть девятого.

— Доброе утро, — Ксюша сняла шапку и заняла пост за стойкой. Открыла журнал, положила рядом ручку и приготовилась ждать.

Саня плюхнулся на стул у стены, вытянул ноги и уставился в потолок.

— Мих, может, листовки раздавать начнём? — предложил он. — Я могу у остановки встать. «Лечим зверей дёшево и сердито». Или нет. «Лечим зверей. Без смузи».

— Подожди, — сказал я.

В девять пришла женщина с кошкой, рутинный осмотр, рецепт, чек. В десять мужчина привёл мурлока с расчёсами на спине, была аллергия на новый корм, мазь, рекомендации. Между ними, пустота, и через окно всё тот же поток клиентов к изумрудной вывеске напротив.

Без четверти одиннадцать у крыльца остановилась тёмно-синяя «Тойота» с чистым кузовом и дорогими дисками. Передняя дверь открылась, и на тротуар вышел мужчина в кашемировом пальто. На руках он нёс крупную переноску с хромированными застёжками и логотипом питомника, название которого я видел в рекламе Гильдии «Белый Коготь».

Мужчина посмотрел на нашу вывеску. Перевёл взгляд через дорогу, на «Здоровое Ядро». Вернулся к нашей. И решительно направился к нашему крыльцу.

Мужчина вошёл в приёмную, огляделся и подошёл к Ксюше.

— Здравствуйте. Мне в клинике напротив сказали, что у вас здесь работает специалист по глубокой диагностике Ядра. Что мою проблему могут решить только здесь, — сказал он.

Ксюша подняла на него глаза. Потом медленно повернулась ко мне. Саня за её спиной перестал рассматривать потолок и сел прямо, уставившись на клиента.

— Вам сказали правильно, — я шагнул к смотровому столу. — Проходите. Что у вас?

Мужчина поставил переноску на стол и начал расстёгивать хромированные защёлки. Ксюша уже тянулась за чистым бланком карточки, и ее руки подрагивали от волнения.

Мужчина ушёл через сорок минут с диагнозом, рецептом и записью на повторный приём. Ксюша проводила его до двери, вернулась за стойку и уставилась на меня.

— Михаил Алексеевич, — прошептала она. — Они нам клиентов отдают?

Саня за её спиной сидел с открытым ртом.

— Пусть они красят когти, Ксюш, — сказал я. — А мы займёмся медициной.

Колокольчик звякнул снова. В дверях стояла женщина с переноской, из которой доносилось тревожное мяуканье.

— Здравствуйте, — сказала она. — Мне из «Здорового Ядра» посоветовали к вам обратиться. У моего кота третий день температура, а они говорят, что тут нужен профессор.

Ксюша расправила плечи, поправила очки и открыла журнал на свежей странице.

— Проходите, пожалуйста. Михаил Алексеевич вас примет.

Я пошёл к смотровому столу.

За окном «Здоровое Ядро» принимало очередную даму с пуделем в перламутровом лаке. А ко мне шли те, кому нужен был врач. Всё будет хорошо, пока владельцы клиники не начнут задавать вопросы своему главврачу. Зная людей слишком хорошо, я был уверен, что Денисов тут же расколется. И тогда… они придут знакомиться ко мне. Но на то и был расчет. Я встречу их по всем правилам.

До обеда я принял ещё четверых. Двоих перенаправил Денисов, двое пришли сами — постоянные, которые вернулись после недельного загула к конкурентам. Эфирограф работал почти без перерыва, Ксюша заводила карточки, Саня таскал переноски и сиял, как начищенный рубль.

К часу дня последний пациент ушёл. Я вымыл руки, снял халат и повесил на крючок.

— Ксюш, я на обед. Буду через час.

— К Олесе? — Ксюша подняла глаза от журнала.

— К Марине, — поправил я. — В кафе «У Марины». Борщ у них хороший.

— Ага, борщ, — Саня развалился на стуле и ухмыльнулся. — Борщ у них с длинным хвостом.

Я молча надел куртку и направился к двери.

— С длинным хвостом! — крикнул Саня вслед.

Колокольчик тренькнул, я шагнул на крыльцо и уже полез в карман за ключами, когда у бордюра остановился чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами. Номера московские.

Задние двери открылись одновременно, и из машины вышли двое.

Оба молодые, лет по тридцать. Первый высокий, худой, в оверсайз-пиджаке кислотно-зелёного цвета поверх чёрной водолазки. Волосы зализаны назад, в левом ухе крупная золотая серьга с изумрудом. Второй плотнее, шире в плечах, в малиновом бомбере и белых кроссовках. Серьга в правом ухе, тоже золотая, но с рубином. Оба загорелые, уверенные в движениях, с одинаковым прищуром людей, привыкших покупать всё, на что падает взгляд.

Зелёный достал из кармана телефон, глянул на экран, перевёл взгляд на вывеску «Пет-пункта» и остановился на мне. Улыбнулся. Улыбка дорогая, керамическая, и абсолютно холодная.

— Покровский? — спросил он.

Малиновый стоял на шаг позади и разглядывал крыльцо с выражением человека, оценивающего стоимость сноса.

Я убрал ключи обратно в карман. Борщ подождёт.

— Добрый день, — усмехнулся я. — Проходите.

А вот и хозяева «Здорового Ядра» пожаловали.

«Борщ подождёт», — сказал я себе и отступил от двери, пропуская гостей.

Зелёный вошёл первым. Он двигался так, будто пол приёмной расстилали специально для него, и каждый шаг в ботинках нёс оценку: линолеум — фу, стойка администратора — терпимо, Ксюша за стойкой, ноль внимания. Его взгляд скользнул по стеллажу с расходниками, задержался на подстилке Пуховика в углу и вернулся ко мне.

— Покровский, — повторил он. — Я Александр Флаберович. А это мой партнёр Ник Якубс. Мы владельцы клиники «Здоровое Ядро».

Малиновый за его спиной кивнул. Сунул руки в карманы и привалился к дверному косяку, перегородив выход.

— Очень приятно, — сказал я. — Проходите, садитесь.

Флаберович оглядел приёмную, задержавшись на каждой детали, и повернулся к Якубсу со словами:

— Ник, ты видишь этот вайб? Тут прямо двухтысячные. Линолеум, журнал записей на бумаге, и стеллаж с пузырьками, как в районной поликлинике. И сюда Денисов отправляет наших вип-клиентов? Какой кринж, боже. Тут антисанитария.

— Полная, — подтвердил Якубс. Он оторвался от косяка, прошёлся вдоль стены и провёл пальцем по полке стеллажа. Палец был чистый, потому что Ксюша протирала стеллаж трижды в день, но Якубс всё равно скривился, будто обнаружил трупный яд.

Ксюша за стойкой выпрямилась. Я видел, как у неё сузились глаза, и это было гораздо опаснее любого кислотного мимика.

— Присаживайтесь, — повторил я и кивнул на стулья у стены.

— Мы постоим, — Флаберович сложил руки на груди. Серьга с изумрудом качнулась у мочки. — Покровский, давай по-быстрому. Мы посмотрели отчёты. Наш Денисов кидает тебе лидов. Каждый сложный кейс, который идёт мимо нашей кассы, это потеря конверсии. Мы генерируем трафик, вкладываемся в промо, а ты снимаешь сливки.

Я прислонился к стойке и скрестил руки.

— Лиды, — повторил я. Слово мне не понравилось.

— Лиды, — подтвердил Якубс. — Клиенты, мальчик. Которых мы привели в район. Наша реклама, промоутеры, листовки. Ты их лечишь, с них деньги берёшь, а мы получаем ноль. Вот мы и говорим: тридцать процентов от каждого перенаправленного пациента, нам. Это бизнес, все честно.

Тишина в приёмной. За дверью стационара Феликс кашлянул скрипучим горлом, и оттуда донеслось приглушённое: «Буржуазия охренела!».

Якубс дёрнул головой в сторону стационара.

— Это чего?

— Попугай, — отмахнулся я.

— А, ладно, — Якубс потерял интерес и вернулся к теме. — Так что скажешь? Тридцать процентов и мы друзья. Можем даже дизайн тебе обновить, у нас есть человек. За твой счет, конечно.

Я перевёл взгляд с Флаберовича на Якубса. Два загорелых, ухоженных парня с золотыми серьгами, керамическими улыбками и абсолютной уверенностью в том, что мир крутится вокруг их маркетингового бюджета. Они приехали из Москвы, купили франшизу, наняли дизайнера, промоутеров и решили, что этого достаточно для ветеринарного бизнеса. Мне было смешно и пришлось приложить усилия, чтобы это не вылезло наружу.

— Господа, — я выбрал слово осознанно. — Давайте проясним одну вещь. Ваш Денисов направляет ко мне пациентов, которых вы не можете лечить. У вас нет оборудования для глубокой диагностики, нет специалиста по патологиям Ядра, и ваш «квантовый резонатор гармонизации» — это массажёр с лампочками. Ко мне приходят звери с реальными болезнями. Я их оперирую, вывожу из кризиса и возвращаю хозяевам живыми. За это я беру деньги. Свои деньги. За свою работу.

Флаберович приоткрыл рот. Якубс переглянулся с ним.

— Либо вы платите мне за то, что я вытаскиваю с того света петов, которых калечат ваши смузи и вибромассажёры, — продолжил я, — либо лечите их сами. Дверь за вашей спиной.

Якубс побагровел. Флаберович отреагировал иначе, он побледнел и выпрямился, и керамическая улыбка сменилась оскалом.

— Мальчик, — процедил Флаберович. — Ты не понимаешь, с кем разговариваешь. Мы сеть. У нас пятнадцать точек по стране. У нас инвесторы, юристы и медийный ресурс, который тебя размажет по всем площадкам, если ты будешь нам мешать.

— Я не мешаю, — возразил я. — Я лечу.

— Ты разрушаешь экосистему! — Якубс ткнул пальцем в мою сторону. — Мы ещё вернёмся. Ты не знаешь, на кого нарвался!

Он развернулся к выходу и рванул дверь. Флаберович задержался у порога, смерил меня взглядом и вышел следом. Дверь хлопнула, стёкла в стеллаже откликнулись привычным дребезжанием.

Через окно я проследил, как оба сели в чёрный «Мерседес», Якубс захлопнул дверь так, что машину качнуло. Двигатель завёлся, и «Мерседес» рванул от бордюра, обдав лужу веером грязной воды.

Я повернулся к Ксюше.

Ксюша молча достала из-под стойки баллон с антисептиком, подошла к месту, где стоял Флаберович, и тщательно обработала линолеум. Протёрла полку, которую трогал Якубс. Потом вернулась за стойку и убрала баллон.

— Михаил Алексеевич, — сказала она спокойно. — У них изумруд в серьге настоящий?

— Вряд ли, — ответил я.

— Я так и подумала, — Ксюша открыла журнал и поправила очки. — Они даже в бижутерии врут.

Из стационара донёсся голос Феликса, на этот раз громче:

— Экспроприация экспроприаторов, историческая неизбежность!

— Тише, Маркс, — сказал я. — Революция откладывается до обеда.

Саня, который пропустил весь визит, потому что водил Пухлежуя на прогулку, вернулся через десять минут и с порога уловил остаточное напряжение.

— Чего я пропустил? — он стянул куртку и повесил на крючок. Пухлежуй рванул к миске с водой и начал шумно лакать.

— Хозяева «Здорового Ядра» приходили, — коротко сообщила Ксюша. — Требовали тридцать процентов от наших пациентов. Михаил Алексеевич их выставил.

— Тридцать процентов⁈ — Саня вытаращился на меня. — За что⁈

— За «лиды», — сказал я.

— За чего?

— Не бери в голову, Сань.

Саня постоял, переваривая информацию, сунул руки в карманы и выдал:

— Мих, а мы точно с ними не подерёмся? Потому что я готов.

— Сядь, Шестаков, — сказал я и пошёл в стационар менять компресс на яйце.

После обеда клиника заработала в привычном режиме. Денисов перенаправил двоих, оба пришли с рекомендацией «расширенная диагностика у профессора». Мурлок с хроническим воспалением третьего эфирного узла и молодая виверна с подозрением на кристаллизацию вторичных каналов, это рутина для эфирографа, двадцать минут на обоих.

Около четырёх часов дня колокольчик звякнул, и на пороге возникла Зинаида Павловна.

Она вошла иначе, чем в прошлый раз. Тогда она мялась, прятала глаза и извинялась. Сейчас она шагала через приёмную с выражением человека, принявшего окончательное решение. Шляпка с искусственным цветком сидела набекрень и переноска с Барсичкой стучала по её бедру.

Ксюша подняла голову от журнала. Саня, чистивший миски у раковины, обернулся.

Зинаида Павловна подошла к стойке и положила на неё медицинскую карточку Барсички.

— Всё, — объявила она. — Я вернулась. К вам. Насовсем.

Ксюша открыла рот. Потом взяла карточку обеими руками, посмотрела на неё и аккуратно положила в ящик картотеки, будто та и не уходила.

— Зинаида Павловна, — начал я. — Мы рады. Что случилось?

Зинаида Павловна поставила переноску на пол, выпрямилась и заговорила с энергией, от которой Пухлежуй в стационаре навострил уши.

— Они, голубчик, меня за дуру держат! — она подняла указательный палец и направила его в сторону окна, за которым светилась изумрудная вывеска. — Написали на листовке: «Пенсионерам бесплатное обслуживание на год». Я обрадовалась, как последняя идиотка, побежала к ним с Барсичкой. Оформили, улыбаются, девочка в розовом чаёк принесла. А я, Михаил Алексеевич, привыкла мелкий шрифт читать, я много лет в ЖЭКе проработала, меня этому жизнь научила. Достала очки, перевернула листочек, а там! «Бесплатно: первичный осмотр ушных раковин». Ушных раковин, Михаил Алексеевич! А за каждый следующий шаг, по пять тысяч! И «массаж Ядра» пятнадцать тысяч за курс! Я спрашиваю: а зачем Барсичке массаж Ядра? А девочка мне: «Это для профилактики деструктивных эфирных паттернов». Я ей: какие паттерны, дочка, у моей кошки⁈ А она глазками хлопает и улыбается, как заводная!

Саня у раковины давился от смеха, зажимая рот мокрой рукой.

— Главврач у них, — продолжала Зинаида Павловна, понижая голос, — мальчик нервный, глаза бегают, руки трясутся. Я Барсичку на этот ихний стол ложу, а он мне: «Минуточку, сейчас ассистентку позову». И убежал! Пять минут его не было! А Барсичка на столе мёрзнет! Я её в полотенце завернула и ждала, как проклятая.

Я слушал и запоминал каждое слово.

— А хозяева — тьфу! — Зинаида Павловна махнула рукой. — Павлины крашеные! Один зелёный, другой малиновый, оба в серёжках, с телефонами и меня в упор не видят! Ну, голубки просто! Я к ним подхожу, говорю: «Молодые люди, у вашей ассистентки квалификация какая?» А зелёный мне: «Бабушка, мы не бабушкин бизнес, мы премиум-сегмент, идите на ресепшн, вам там помогут». Премиум-сегмент! Мне! Я много лет…

— … в ЖЭКе, — тихо подсказал Саня.

— Именно! — Зинаида Павловна даже не заметила подсказки. — И вот ещё, дорогой мой Михаил Алексеевич.

Она придвинулась ко мне и понизила голос до шёпота. Саня перестал смеяться и навострил уши.

— Чай у них странный.

— Какой чай? — спросил я.

— Фирменный, «успокаивающий сбор». Они его всем посетителям наливают, бесплатно, в красивых чашечках. Я попробовала, а у него привкус химический. Травяной сверху, а под травой что-то лекарственное. Горчит и оставляет на языке маслянистый след. Я в первый раз подумала, ну, может, мята такая. Но я во второй раз пришла, снова выпила и опять тот же привкус. И знаете, голубчик, что я заметила? После этого чая хочется там остаться. Прямо тянет. Сидишь в кресле, тебе хорошо, спокойно, девочка улыбается и музыка играет, и ты думаешь: а чего мне уходить-то? Может, и правда Барсичке массаж Ядра нужен? Может, правда за пять тысяч? А потом выходишь на улицу, ветер в лицо и как проснулась! И думаешь: Зинаида, ты чего, совсем сбрендила⁈

В приёмной стало тихо. Ксюша перестала писать и смотрела на Зинаиду Павловну. Саня застыл с тряпкой в руке.

— Вы уверены насчёт привкуса? — спросил я.

— Голубчик, — Зинаида Павловна выпрямилась. — Я много лет чай из термоса пила на работе. Грузинский, из пачки за тринадцать копеек. Я вкус настоящего чая от химии отличу.

— Спасибо, Зинаида Павловна, — сказал я. — Давайте Барсичку посмотрим. Ксюша, оформи карточку обратно.

— Уже, Михаил Алексеевич, — Ксюша повернула ящик картотеки, и карточка стояла на своём месте, аккуратно вставленная между «Б» и «В».

Зинаида Павловна просияла, подхватила переноску и понесла её к смотровому столу. Барсичка внутри сонно муркнула.

Я принял Барсичку. Стандартный осмотр, конденсаторный заряд в норме, Ядро стабильное, никаких патологий.

Зинаида Павловна ушла довольная, пообещав рассказать «всему двору и лично Марине из кафе», что единственный настоящий доктор, здесь.

Колокольчик над дверью тренькнул, и мы остались в приемной одни.

Саня подошёл ко мне, вытирая руки полотенцем.

— Мих, — сказал он вполголоса. — Ты слышал, что бабуля про чай рассказала?

— Слышал, — кивнул я.

— Это чего, они там людей травят?

Я прислонился к стойке и посмотрел в окно. Через дорогу изумрудная вывеска мерцала в ранних сумерках.

— Не знаю, — сказал я. — Пока не знаю. Но собираюсь выяснить.

Саня задумался. Я видел, как у него в голове крутятся шестерёнки, и по опыту знал, что ничего хорошего из этого вращения не выходит.

— Мих, — сказал он, и голос его приобрёл ту интонацию, от которой мне обычно хотелось сесть и закрыть лицо руками. — А знаешь, что? У нас тоже есть эксклюзив!

— Саня… — начал я.

— Подожди! — он поднял палец. — Ксюш, смотри!

Саня метнулся в стационар и быстро вернулся. На вытянутых руках он нёс Пухлежуя, который спал, свернувшись колбаской. Мохнатое тело свисало с Саниных ладоней, розовый язык торчал из приоткрытой пасти, и одно ухо загнулось внутрь.

Саня водрузил Пухлежуя на стул для посетителей. Питомец мотнул головой, причмокнул губами и продолжил спать.

— Подожди, подожди, — Саня полез в карман куртки и достал оттуда бордовый детский галстук-бабочку. Где он его взял, я боялся спрашивать. Саня нацепил бабочку на широкую мохнатую шею Пухлежуя, отступил на шаг и оценил результат.

Пухлежуй выглядел как подушка, на которую надели галстук.

— Вот! — Саня ткнул пальцем. — Вот вам элитный стиль! Вот вам премиум! Ксюш, оцени.

Ксюша оторвалась от журнала, посмотрела на Пухлежуя в бабочке и закусила губу.

— Шестаков, — выговорила она. — Это кринж, как сказали бы те двое.

— Подожди! Это ещё не всё! Пухля! — Саня щёлкнул пальцами перед мордой Пухлежуя. — Пухля, проснись! Сделай «аристократа»!

Пухлежуй приоткрыл один глаз. Посмотрел на Саню. Потом на Ксюшу. И широко, с протяжным утробным рокотом, от которого дрогнули пузырьки на стеллаже, отрыгнул шнурок. Мокрый, обильно политый слюной огрызок шнурка шлёпнулся на стул и остался лежать рядом с его задней лапой.

Ксюша закрыла лицо блокнотом.

— Вот это и есть наш вайб! — торжественно объявил Саня и даже не покраснел.

— Саня, — попытался я вмешаться.

— Мих, погоди! Финальный номер! Пухля, покажи «элитный спа-массаж»!

Пухлежуй, разбуженный и уже заинтересованный, сполз со стула, потянулся и огляделся в поисках развлечений. Развлечение нашлось мгновенно: из-за стойки администратора торчала знакомая белая мордочка. Пуховик, мой снежный барсёнок, еще минут двадцать назад выбрался из стационара через приоткрытую дверь и сейчас лежал на коврике у Ксюшиных ног, подставив солнцу из окна левый бок. Я за ним тщательно следил после прошлого его побега. Он растет и все время держать его взаперти уже не надо было.

Пухлежуй подкрался к нему на коротких лапках, ткнулся носом в барсёночье ухо и принялся его облизывать. Интенсивно, с причмокиванием и сопением, будто пытался добраться до чего-то вкусного внутри ушной раковины.

Пуховик вскинул голову. Глаза у него распахнулись до размера пуговиц, по эмпатии от него прилетело оглушительное «ЧТО⁈ МОКРО! ГАДОСТЬ!», и он влепил Пухлежую лапой по носу. Точно, с хлёстким шлепком, после которого Пухлежуй отпрянул и обиженно заморгал.

А потом Пуховик чихнул.

Морозный выдох ударил из маленького носа облачком ледяного пара, и в воздух взвились крошечные снежинки. Они закружились над стойкой администратора, сверкнули в свете лампы и начали медленно оседать.

Пухлежуй задрал голову и стал ловить снежинки пастью. Бабочка на его шее съехала набок, шнурок прилип к подбородку, и он прыгал, щёлкая зубами, промахиваясь и щёлкая снова, с выражением абсолютного, щенячьего восторга.

Ксюша опустила блокнот и засмеялась, сначала тихо, а через секунду уже в голос, и очки у неё поползли на кончик носа.

Саня стоял посреди приёмной с видом импресарио, чьё шоу пошло не по плану, но публике всё равно понравилось.

И я смеялся. По-настоящему, до рези под рёбрами, где ушиб до сих пор напоминал о себе, и мне пришлось опереться о стойку, потому что в правом боку свело и отпустило, а остановиться не получалось. Тысячи операций, десятки отравленных корпоративных петов, и вот я стою в своей маленькой клинике и хохочу над тем, как пушистая сосиска в галстуке-бабочке ловит снежинки, которые чихнул ей в морду снежный барс.

— Всё, Сань, — выдавил я, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Прекращай. Мы берём медициной, а не бабочками.

— Но ведь смешно же? — Саня подобрал Пухлежуя, снял с него мокрую бабочку и сунул обратно в карман.

— Смешно, — признал я. — А теперь убери шнурок со стула и помой пол.

Саня подобрал шнурок, скривился и понёс его к мусорке.

Пуховик фыркнул, отряхнул ухо задней лапой и ушёл обратно в стационар с достоинством, которому позавидовал бы любой аристократ из каталога «Здорового Ядра».

Вечер навалился быстро. К шести последний пациент ушёл, Ксюша закрыла журнал, Саня домывал пол в стационаре. Артур сидел у вольера с яйцом и водил пальцем по странице учебника, шевеля губами. Багряные лучи от скорлупы ложились ему на лицо тёплыми отблесками.

Я выключил эфирограф, протёр платформу и повесил халат на крючок. За окном мелко сеял дождь, фонари расплывались в жёлтые пятна, и вывеска «Здорового Ядра» через дорогу тоже горела, но тусклее обычного, то ли лампа перегорала, то ли мне так казалось от усталости.

В дверь тихо постучали.

Ксюша вопросительно посмотрела на меня. Я кивнул, и она открыла.

На пороге стоял Денисов. Без медицинского костюма, в обычной куртке и джинсах, и выглядел он лучше, чем в прошлый раз. Глаза уже не бегали, руки не тряслись. Но под этим относительным спокойствием сидело напряжение, я считывал его по мышце, подрагивавшей у левого уголка рта.

— Здравствуйте, — сказал он с порога и перевёл взгляд с меня на Ксюшу, с Ксюши на Саню, высунувшегося из стационара со шваброй. — Нам бы наедине поговорить, Покровский.

— Этим двоим я доверяю больше, чем себе, — ответил я. — Говори при них.

Денисов помедлил. Посмотрел на Саню, на Ксюшу. Саня привалился к дверному косяку стационара и скрестил руки. Ксюша осталась за стойкой, положив ладони на журнал. Артур из стационара не показывался, он или не слышал, или решил не вмешиваться.

— Ладно, — Денисов шагнул внутрь, и я закрыл за ним дверь. — Питонца забрали утром. Ирина Геннадьевна приехала лично, в шубе и с водителем. Зверь здоров, чешуя восстановилась, жрёт он с аппетитом. Она осталась довольна, сказала, что процедура «превзошла ожидания», и записалась на повторный курс через месяц. Счёт оплатила без вопросов.

— Хорошо, — сказал я. — А по существу?

Денисов сглотнул. Мышца у рта дёрнулась сильнее.

— Я сделал, как вы сказали. Внимательно следил за персоналом весь день. Утром, когда Ирина Геннадьевна зашла за питонцем, я стоял у ресепшена и смотрел, кто как реагирует. Администратор Лена, нормально, оформляет бумаги. Вторая ассистентка, Марго, тоже спокойная, готовит переноску. А вот третий…

Денисов запнулся и потёр переносицу.

— Гриша. Молодой, работает у нас ассистентом с открытия. Как только Ирина Геннадьевна зашла в зал, у него лицо вытянулось. Он отошёл к подсобке, достал телефон и набрал кому-то. Быстро, при этом озирался. Я видел через витрину, как у него ходили пальцы по экрану и как он прижимал трубку к уху, сутулясь. Потом он убрал телефон, вернулся в зал и до конца дня ходил бледный.

— Ты уверен? — спросил я.

— Уверен, — Денисов кивнул. — Это он. Больше некому. Лена и Марго работали на предыдущей точке, я их знаю полтора года. А Гришу нанял местный менеджер по рекомендации, и его я не проверял.

Саня оторвался от косяка.

— Так, а чего ты своим лучшим боссам об этом не сказал? Пусть бы они его уволили или ментам сдали, — сказал он.

Денисов медленно повернулся к Сане. На его лице проступило особое выражение: смесь усталости и брезгливости, которое говорило больше любых слов.

— Вы же их видели сегодня, — сказал он. — «Мы лучшие, мы генерируем трафик». Это на словах. А на деле, два павлина с инвестиционными деньгами и нулевым пониманием, куда они влезли. Расскажу им про отравление, они либо перепугаются до визга, либо повесят всё на меня, чтобы самим остаться чистыми. Им проще меня уволить и нанять нового главврача, чем разбираться с ядом и депутатской женой.

— Да они вообще похожи на пида… — начал Саня.

— Саня, — оборвал я.

— Чего? Я хотел сказать, на пижонов похожи!

Денисов покосился на Саню и сдержанно кивнул.

— Я бы мягче выразился, но по сути вы правы. Они манерные и ненадёжные. Я им не доверяю. Поэтому пришёл к вам, — закончил он.

Я молчал и смотрел на Денисова. Парень, объективно неплохой. Квалификации ему не хватало, опыта тоже, но он не побежал к хозяевам сдавать меня, когда мог. Притащил отравленного зверя ко мне через дорогу, потому что понимал, что его «Резонанс-В» бессилен. И теперь пришёл с информацией, которую добыл сам, по моей инструкции, рискуя тем, что Гриша его заметит.

Парень играл на моей стороне. Вопрос, насколько честно.

Потому что оставался один момент, который не давал мне покоя с того самого вечера, когда Зинаида Павловна рассказала про чай. Химический привкус, маслянистый след на языке, желание остаться и платить. Если «Здоровое Ядро» подмешивало что-то в напитки клиентам, Денисов, как главврач, не мог об этом не знать. Либо он знал и молчал. Либо не знал и был дурнее, чем казался. Оба варианта требовали проверки.

Мне нужен был тест, без права на уклонение. Соврёт, пойдёт обратно через дорогу, и дальше пусть разбирается с Гришей, павлинами и депутатской женой в одиночку. Скажет правду, будем работать.

Я выпрямился. Отвёл плечи назад, и бок отозвался привычной тяжестью, но я её проигнорировал. Посмотрел на Денисова. Он стоял посреди приёмной, под ярким светом плафонов, и ему некуда было спрятать глаза.

— Я помогу тебе с предателем, — сказал я. — Но сначала ответь на один вопрос.

Денисов подобрался. Плечи чуть приподнялись, подбородок дёрнулся.

— Какой?

Ксюша за стойкой перестала дышать. Саня в дверях стационара застыл с открытым ртом.

Я выдержал паузу. Ровно столько, чтобы Денисов успел прокрутить в голове все свои грехи и задуматься, какой из них я сейчас назову.

— Что именно вы подмешиваете в чай клиентам?

Денисов побелел.

Денисов стоял посреди приёмной и медленно белел. Скулы обострились, нижняя губа дёрнулась, и он открыл рот, закрыл, снова открыл.

Ксюша за стойкой замерла с ручкой в пальцах. Саня в дверях стационара перестал дышать. Даже Феликс на жёрдочке за стеной притих, хотя обычно любой чужой разговор воспринимал как повод для политической агитации.

Я ждал. Молча, привалившись бедром к стойке администратора. Бок ныл уже привычной тяжестью, но сейчас мне было плевать, потому что ответ Денисова решал, стоит ли мне вкладываться в этого парня дальше или отправить его обратно через дорогу.

Денисов сглотнул. Побледнение сменилось краской, уши порозовели, и по шее пошли красные пятна.

— Ничего мы не подмешиваем! — выпалил он, и голос у него сорвался на фальцет. — Это каркаде! Обычный дешёвый каркаде с клубничным ароматизатором! Мы его фасуем по фирменным пакетикам и подаём, чтобы скрасить ожидание.

Я смотрел на него. Пятна на шее не ползли вверх, дыхание выровнялось, зрачки не метались. Физиология врущего человека выглядит иначе: пульс учащается, руки ищут карманы или лицо, и глаза уходят вбок, к левому виску, где мозг конструирует ложь. Денисов смотрел мне прямо в переносицу с выражением оскорблённой честности.

Я рассмеялся.

Громко, так, что бок тут же отозвался тупым спазмом, и мне пришлось схватиться за край стойки. Ксюша вздрогнула. Саня открыл рот. Денисов уставился на меня с видом человека, не понявшего шутку.

Каркаде с ароматизатором. Зинаида Павловна, проработавшая полжизни в ЖЭКе и выучившаяся читать мелкий шрифт на уровне рефлекса, почуяла подвох в клубничном каркаде и была права. Подвох заключался в дешевом ароматизаторе.

Тест на честность Денисов прошёл. Он мог придумать историю про «натуральные травяные сборы по секретной рецептуре», мог уйти в глухую оборону, начать юлить. Вместо этого выпалил правду, которая его позорила, и это было ровно то, что мне нужно.

— Погодите, — Денисов нахмурился. — Я сказал «мы фасуем». Но имел в виду компанию. Фасуют-то на центральном складе в Москве. Я получаю готовые коробки с логотипом, запаянные, и что туда кладут, я понятия не имею. Может, там каркаде. А может, мои боссы и правда добавляют в чай что-нибудь такое, от чего клиенты становятся сговорчивее.

Смех оборвался. Я выпрямился, и бок снова напомнил о себе. А вот это уже было интересно.

В корпоративном мире Синдикатов случайностей не бывает. Франшизная сеть с пятнадцатью точками по стране, рекламный бюджет, инвесторы и бесплатный чай для всех клиентов. Экономика не складывается, если чай просто чай. Зачем тогда наливать его каждому?

— Добудь мне нераспечатанный пакет этого чая, — сказал я. — Прямо со склада, не вскрытый. Сможешь?

— Смогу, — Денисов кивнул. — Завтра как раз подвезут новый.

— Тогда мы в расчёте.

Денисов качнулся к двери, но я остановил его жестом.

— По Грише. Не трогай его. Увольнять не стоит, и ни в коем случае не меняй к нему отношения. Веди себя так, будто ничего не знаешь. Гриша — это наш канал. Через него мы будем кормить заказчика яда той информацией, которую захотим. Управляемая утечка полезнее, чем закрытая дыра.

Денисов помедлил. Потом кивнул.

— Понял. Я пойду работать.

— Иди.

Он развернулся и вышел. Колокольчик тренькнул, дверь хлопнула, и через окно я увидел, как Денисов перебегает дорогу к изумрудной вывеске «Здорового Ядра». Плечи у него распрямились.

Саня отлепился от косяка и подошёл ко мне.

— Мих, — сказал он вполголоса. — Ты серьёзно про этот чай? Думаешь, там реально что-то намешано?

— Не знаю, — ответил я. — Но пока не проверю, спать спокойно не буду.

Ксюша поставила ручку в стакан и посмотрела на нас поверх очков.

— Михаил Алексеевич, а чем вы собираетесь проверять? У нас же нет химической лаборатории.

— У нас есть эфирограф, — сказал я. — В глубоком спектральном режиме он различает органические соединения по эфирной сигнатуре. Если в чай добавлен компонент с магической активностью, аппарат это покажет.

— А если компонент обычный? Химический, без магии?

Я промолчал. Потому что Ксюша задала правильный вопрос, на который у меня пока ответа не было.

— Разберёмся, — сказал я. — Сначала получим образец. Потом будем думать.

На следующий день клиника ожила.

Без четверти девять я включил эфирограф, и низкий гул под подошвами стал привычным. Ксюша заняла пост за стойкой, разложив чистые бланки карточек. Саня протирал пол в приёмной, насвистывая себе под нос какую-то популярную песню.

Артур, помятый, с красными полосами на щеке от подушки, появился из стационара в половине девятого. Он молча прошёл к раковине, умылся, налил себе воды и вернулся к вольеру с яйцом. Багряные толчки шли ровной девяткой третьи сутки. Артур положил ладонь на стенку вольера и стоял так, прислушиваясь к чему-то, что слышал только он.

В девять пришёл первый пациент, женщина с дымчатым мурлоком, у которого третий день кровоточила десна. Эфирограф показал воспаление капиллярной сетки вокруг нижнего клыка, где эфирный канал проходил слишком близко к корню зуба. Десять минут, рецепт, следующий.

Без четверти десять в дверь проскользнул Денисов. Без медицинского костюма, в куртке, с рюкзаком через плечо. Он озирался с видом начинающего шпиона, которого не учили шпионить, и от этого каждое его движение выглядело подозрительнее, чем если бы он просто вошёл нормально.

— Вот, — он сунул мне в руки плотный фольгированный пакет без этикетки. — Прямо со склада. Нераспечатанный. Я пошёл.

И вышел, пригнувшись у двери, хотя дверной проём был на полметра выше его макушки.

Саня проводил его взглядом и повернулся ко мне.

— Мих, он всегда такой, или это у него обострение? — спросил он.

— Он учится, — со вздохом ответил я и убрал пакет в нижний ящик стола. — Анализ будем проводить вечером.

К полудню через Пет-пункт прошли одиннадцать пациентов. Троих перенаправил Денисов под предлогом «вам нужно экспертное сканирование Ядра, у нас через дорогу есть профессор». Формулировку он выбрал именно такую, и она мне понравилась: клиент приходил с уважением и готовностью платить, а «Здоровое Ядро» сохраняло репутацию элитной клиники, которая заботится о качестве.

Симбиоз заработал. Денисов отсеивал лёгкие случаи и оставлял их себе. Сложных отправлял ко мне. Я диагностировал на эфирографе, лечил и выписывал. Два потока клиентов, две кассы, один район.

Ксюша к обеду заполнила семь новых карточек. Она порхала между стойкой и хирургией, таская бланки, ручки и стаканчики с чаем, и при этом умудрялась не уронить ни одного предмета, что само по себе заслуживало отдельного восхищения.

Саня пересчитывал дневную выручку за стойкой и сиял.

— Мих, — сказал он, загибая пальцы. — Тридцать четыре тысячи за полдня. За полдня, Мих! Это больше, чем за прошлую неделю целиком!

— Не расслабляйся, — ответил я, хотя внутри тоже чувствовал подъём. — Это первый день нормального потока. Посмотрим, как пойдёт дальше.

— Да куда оно денется! — Саня откинулся на стуле. — Денисов нам клиентов гонит, мы их лечим, все довольны. Схема рабочая!

— Схема рабочая, пока Флаберович с Якубсом не узнают, что Денисов отдаёт нам больше, чем они думают, — поправил я. — Так что не трепись.

Саня изобразил на лице торжественную секретность и провёл пальцем по губам.

— Могила, Мих. Самая крутая и молчаливая.

— Как в прошлый раз с яйцом Теневой Гончей?

Саня обиделся.

После обеда поток схлынул, и клиника перешла в ленивый режим. Ксюша сортировала карточки. Саня кормил Пухлежуя в стационаре. Артур сидел у вольера с учебником.

Я стоял у эфирографа и просматривал утренние снимки, когда колокольчик над входной дверью звякнул.

На пороге стоял Семён Панкратович.

Я его едва узнал. Панкратыч, который обычно заполнял любое помещение своей громадной фигурой и командным басом, сейчас выглядел как сдутый воздушный шар. Плечи опущены, голова втянута в ворот куртки, руки висят вдоль тела. Фирменного рыка не было. Он молча прошёл через приёмную, сел на стул для посетителей и тяжело вздохнул.

Стул под ним жалобно скрипнул.

Панкратыч смотрел в пол. На скулах ходили желваки, брови сведены, и весь его вид говорил, что что-то случилось.

Я молча поставил чайник. Заварил крепкий чай с чабрецом в большой кружке и поставил перед ним на стойку.

— Семён Панкратович, — сказал я. — Выкладывайте. Что случилось?

Панкратыч обхватил кружку обеими ладонями. Он подышал паром, отпил и заговорил.

— Валентина… — он замолчал, набрал воздуха и начал: — Валентина Степановна в обиде на меня.

Голос у него был тихий и мрачный.

— Сказал я ей вчера глупость одну, — продолжил Панкратыч, глядя в чай. — Она спрашивает: «Семён, а тебе какой пирожок больше нравится, с капустой или с яблоком?» А я возьми и брякни: «Мне с мясом». Она говорит: «Я не про мясо спрашиваю». А я говорю: «А зачем спрашивать, если ответ и так очевидный?» Она губы поджала, фартук сняла, повесила на крючок и ушла в подсобку. С тех пор со мной не разговаривает.

Я открыл рот, чтобы ответить.

В этот момент из двери стационара бесшумно вылетело белое перьевое облако с рептильными зрачками. Феликс пересёк приёмную низким беззвучным планированием, прошёл над головой Ксюши, обогнул лампу и приземлился на стойку администратора, прямо напротив Панкратыча. Когти щёлкнули по дереву. Перья встопорщились. Жёлтые глаза впились в арендодателя.

Я обернулся к стационару. Из-за двери виновато выглядывал Саня.

— Я мыл клетку… — начал он шёпотом.

Феликс расправил крылья, добавив себе размера, и произнёс скрипучим и категоричным голосом:

— Вздор! Мещанские предрассудки! Пролетарий должен думать о мировой революции и строительстве коммунизма, а не рассиживать с кислой миной из-за баб!

Панкратыч отшатнулся так резко, что стул отъехал на полметра и ударился спинкой о стену. Чай плеснул через край и обжёг ему пальцы. Он смотрел на Феликса широко распахнутыми глазами, и челюсть у него медленно поехала вниз. Такого наезда он явно не ожидал.

— Твою ж дивизию… — выдавил он. — Покровский… оно разговаривает⁈

Феликс переступил на месте, царапнув когтями стойку, и наклонил голову набок — так, чтобы один рептильный зрачок смотрел Панкратычу прямо в лицо.

— «Оно» — это твоё классовое сознание, солдат! — отчеканил он. — Отставить уныние! Женщина, это товарищ по борьбе! Иди и строй ячейку общества, а не сопли на кулак мотай!

Панкратыч машинально выпрямил спину.

— Слушай, ты, пернатый! — гаркнул он, и в голосе прорезался прежний командный бас. — Ты кого учишь⁈ Я в Афгане служил! Я два ордена имею! Я тебя на одну ладонь положу и второй прихлопну!

Феликс распушил перья так, что увеличился вдвое, и заорал с интонацией замполита на плацу:

— А я идеи Маркса в массы несу! И пока ты тут киснешь, Валентина Степановна думает, что ты, бесчувственный солдафон, который её пирожки не ценит! Встал и пошёл извиняться! Дисциплина прежде всего!

Я стоял между ними и наблюдал, как двухкилограммовая сова с марксистскими убеждениями и стокилограммовый прапорщик-десантник орут друг на друга через стойку администратора. Ксюша за стойкой прижала ладонь к губам и мелко тряслась от беззвучного смеха. Саня в дверях стационара вцепился в косяк обеими руками и закусил воротник, чтобы не заржать в голос.

Они препирались ещё с минуту. Феликс приводил цитаты из «Капитала», Панкратыч парировал аргументами из боевого устава, и перевес качался из стороны в сторону, пока Феликс не выдал: «Гордость, это привилегия эксплуататорского класса! Рабочий человек просит прощения, когда виноват, и этим крепче буржуя!» — и Панкратыч осёкся.

Он замолчал. Посмотрел на Феликса и на меня.

— А ведь птица дело говорит, — пробормотал он, и басовые ноты в его голосе сменились чем-то задумчивым. — Как товарищ к товарищу пойду, дело-то ведь мужское нехитрое…

Он допил чай одним глотком, поставил кружку на стойку, поднялся и расправил плечи. Повернулся к Феликсу, вытянулся по стойке смирно и коротко кивнул.

— Спасибо, — сказал он.

Феликс молча моргнул.

Панкратыч развернулся и вышел из клиники строевым шагом, от которого дрогнули стёкла в стеллаже. Колокольчик над дверью звякнул, и через окно я увидел, как громадная фигура в куртке целенаправленно двинулась к пекарне.

Я мысленно посочувствовал Валентине Степановне. Прапорщик, берущий советы по личной жизни у говорящей совы-коммуниста, это та степень романтики, к которой женщину жизнь не готовит.

Я повернулся к Феликсу. Сова сидела на стойке, гордо выпрямив спину. Перья лежали гладко, рептильные зрачки смотрели на меня с выражением превосходства.

— Ну что, партизан, — сказал я. — Пойдём на место, или собираешься дымовую завесу устраивать?

— Революционер на боевом посту не устраивает диверсий против своих, — ответил Феликс с достоинством. — Проследую с тобой в штаб. Добровольно.

Я выставил предплечье. Феликс переступил на него, впившись когтями в рукав халата, и устроился с комфортом, слегка наклонив голову и полуприкрыв глаза. Со стороны мы, наверное, выглядели как пират с попугаем из дешёвого маскарада, только попугай был белый, с рептильными зрачками и политическими убеждениями.

Я вошёл в стационар.

Саня стоял посреди помещения, зажав швабру между колен, и делал вид, что протирает вольер Искорки, хотя стоял спиной к вольеру и шваброй водил по воздуху.

— Саня, — начал я.

— Мих, клянусь, я защёлкнул замок!

— Санечек, — Феликс повернул к нему голову, и один жёлтый глаз прищурился. — Саботаж рабочего процесса карается по законам военного времени. Ты оставил вверенный пост без охраны!

— Я мыл клетку! — Саня выставил швабру перед собой, как щит. — Я её мыл, и замок скользкий был, пальцы мокрые!

— Халатность на производстве, прямой путь к деградации пролетарского сознания! — Феликс распушил перья у меня на руке. — Покровский, требую дисциплинарного взыскания!

— Феликс прав, — сказал я. — Не про пролетарское сознание, а про замок. Саня, третий раз за месяц. Либо ты учишься защёлкивать клетку мокрыми руками, либо вытираешь их полотенцем перед тем, как трогать замок. Выбирай.

Саня вздохнул, опустил швабру и побрёл к полотенцу.

Я посадил Феликса на жёрдочку. Он устроился, расправил перья и посмотрел на Саню.

— И швабру отожми, — добавил он. — Сыро, как в окопах под Верденом.

Саня молча отжал швабру. И работа в стационаре вернулась на круги своя.

К шести последний пациент ушёл. Ксюша закрыла журнал, убрала бланки в папку и повесила халат на крючок. Саня домывал пол в стационаре, напевая вполголоса. Артур сидел у вольера с яйцом.

Я выключил эфирограф, протёр платформу и сел за стол в хирургии. Фольгированный пакет с чаем лежал в нижнем ящике, но сейчас мне было не до него. Анализ подождёт до завтра.

Потому что сегодня вечером я собирался сделать кое-что, на что не решался уже неделю.

Я достал телефон. Открыл контакт «Олеся». Написал: «Есть планы на вечер?» — стёр. Написал: «Хочешь поужинать?» — стёр. Написал: «Олесь, давай сходим куда-нибудь поесть, только не к Марине, а нормально, в центр» — перечитал и понял, что «нормально» звучит так, будто Маринин борщ ненормальный.

Стёр.

Сидел, уставившись в телефон, и не мог набрать три слова.

Написал: «Олесь, приглашаю тебя на ужин. Знаю место в центре, тебе понравится». Перечитал. Палец завис над кнопкой «отправить». Я вспомнил, как она тронула мою руку в такси, как ждала меня на кухне с остывшим чаем, как считала минуты у стойки администратора.

Нажал.

Ответ пришёл через очень быстро.

«Во сколько?». И смайлик. Довольный такой.

Внутри тут же разлилось тепло.

Я написал: «В восемь. Зайду за тобой». И убрал телефон в карман, пока не начал редактировать уже отправленное.

— Ксюша, Саня, — я вышел из хирургии. — Я ухожу пораньше. Закройте всё как обычно. Артур, если яйцу станет хуже, звони, номер знаешь.

Артур кивнул, не отрываясь от учебника. Ксюша подняла на меня глаза, посмотрела на мою физиономию и мгновенно просияла.

— Идите, Михаил Алексеевич. Мы справимся, — сказала она.

Саня высунулся из стационара.

— Мих, а ты чего такой… — начал он.

— Саня, — Ксюша повернулась к нему. — Швабру.

Саня посмотрел на неё, на меня и вернулся к швабре.

Ресторан «Бриошь» занимал первый этаж старого дома на Петроградской, между антикварным магазином и парикмахерской. Я нашёл его месяц назад, когда ходил покупать мембраны для браслета, заглянул в окно, увидел свечи на столах, тёмное дерево и узкий зал без экранов на стенах, и запомнил.

Олеся ждала у подъезда. Она надела тёмное платье, которого я раньше не видел. Оно было простое, без лишнего, но с такой линией по плечам, что я забыл, зачем достал ключи от клиники, которые машинально крутил в пальцах. Волосы распущены, и без рабочего хвоста она выглядела иначе, мягче.

— Привет, — сказала она и улыбнулась.

— Привет, — ответил я и убрал ключи в карман, потому что они были лишними, а я понял, что выгляжу с ними по-дурацки.

Такси довезло нас за двадцать минут. Мы сели у окна, в углу, за столик с маленькой свечой в стеклянном стаканчике. Официант принёс меню в кожаных обложках. Олеся открыла своё, и брови у неё поползли вверх.

— Миш, тут салат стоит как моя дневная зарплата в кафе.

— Бери два, — сказал я.

Она фыркнула и спрятала улыбку за меню.

Мы заказали. Рыбу, овощи, хлебную корзинку и графин домашнего лимонада, потому что Олеся после двенадцатичасовых смен на ногах пила только безалкогольное. Еда оказалась хорошей, тарелки маленькими, и порции такими, что Саня бы ушёл голодным после третьей, но для нас двоих хватало, потому что мы пришли сюда не есть.

Разговор пошёл легко. Олеся рассказала, как Марина утром уронила кастрюлю с бульоном и полчаса ругалась на бульон, будто он обиделся и нарочно пролился. Я рассказал про Панкратыча и Феликса, без подробностей о марксизме, но с деталями про стул, отъехавший к стене, и Олеся смеялась так, что официант обернулся от соседнего стола.

— А эти двое, — Олеся вытерла глаза салфеткой, — Флаберович и Якубс, они больше не приходили?

— Пока нет.

— Они вернутся, — Олеся покачала головой. — Такие всегда возвращаются. Они считают, что мир должен работать по их бизнес-плану, и если реальность не совпадает, виновата реальность.

Я посмотрел на неё. Олеся сидела, подперев щёку ладонью, и свеча подсвечивала её лицо, выхватывая скулу и ресницы. Она говорила про бизнес-план и реальность, но за словами стояло другое, она три года работала официанткой за зарплату, которой хватало на аренду и макароны, и она знала, как устроен мир, изнутри, через ноги, стоявшие двенадцать часов у стойки.

— Олесь, — сказал я. — Ты когда-нибудь хотела заниматься чем-то другим?

Она помолчала, покрутила стакан с лимонадом.

— Я хотела стать ветеринаром, — сказала она тихо. — В школе мечтала. Потом родители… ну, знаешь. Не сложилось. Кирилл пошёл в продажи, я пошла в кафе. Марина хорошая, работа честная. Просто иногда думаю, что могла бы…

Она осеклась и махнула рукой.

— Ладно. Неважно. Расскажи лучше, как там твой дракон?

Я запомнил это. И ветеринара, и «не сложилось», и махнувшую руку. Запомнил, потому что я тоже махнул рукой на то, чего хотел, и много лет растрачивал себя на чужие цели, пока судьба не выдала мне второй шанс.

Я рассказал ей про яйцо, без подробностей про Вэллора и Артура. Олеся слушала, подавшись вперёд, и глаза у неё горели тем огнём, который она прятала за фартуком и усталостью.

— Ты знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? — сказала она, когда я закончил.

— Скромность?

Олеся рассмеялась.

— Нет, Миш. Ты… — она подбирала слова, и я видел, как она становится серьёзнее, и шутливый тон отступает. — Ты их защищаешь. Всех. Зверей, Ксюшу, Саню. И меня тогда, в кафе, когда тот суслик… Ты закрыл своего барсёнка собственным телом. А я стояла за стойкой и видела, как ты упал, и думала… — она запнулась.

— Олесь.

— Нет, подожди, дай скажу. Я думала, что тебя убили. Секунду думала. И за эту секунду поняла, что мне не всё равно. Совсем не всё равно, Миш.

Она потянулась через стол и накрыла мою руку своей. Ладонь у неё была тёплая. Руки сейчас лежали на моих, а я чувствовал каждый палец.

Свеча потрескивала в стаканчике. За окном проплывали фары машин. Ресторан приглушенно шумел. Олеся смотрела на меня с выражением, которое не оставляло места для сомнений.

Сердце колотилось где-то в горле. Я пережил две жизни, и ни одна из них не подготовила меня к моменту, когда девушка, которая мне нравится, смотрит мне в глаза и говорит, что ей не всё равно.

Олеся чуть сжала мои пальцы. Губы у неё приоткрылись, и я видел, что она собирается сказать что-то ещё, что-то важное, что она несла в себе последние дни, и это «что-то» уже поднималось к горлу, и ещё секунда…

Телефон оглушительно заорал.

Резкий, дребезжащий вызов из кармана куртки, повешенной на спинку стула, ударил по тишине. Олеся дёрнулась. Я дёрнулся. Официант у соседнего стола обернулся.

Я вытащил телефон. На экране высветилось: «Ксюша-ассистент».

Ксюша, которая после семи не звонила никогда, потому что считала вечернее время священным и охраняла его с фанатизмом буддийского монаха, звонила мне в девять вечера.

Я посмотрел на Олесю. Её взгляд скользнул с экрана моего телефона на моё лицо, и выражение сменилось мгновенно, романтика отступила, включилась тревога.

— Бери, — сказала она.

Я нажал «ответить».

— Михаил Алексеевич! — голос Ксюши звучал высоко и сбивчиво, и я понял, что она напугана. — Простите, что звоню вечером! Вам нужно срочно приехать в клинику! Я зашла в Пет-пункт по… в общем по делам, и… они… Михаил Алексеевич, я не знаю, что с ними делать, они сломались!

— Кто сломался? — я уже стоял, свободной рукой снимая куртку со спинки.

— Саня и Артур! Они… я не могу объяснить по телефону, вам надо это видеть, они… я боюсь, они отравились!

Кровь отхлынула от лица. Отравление. «Пепельная роса»? Заказчик яда вычислил Денисова и ударил по моей клинике? Золотарёв вернулся? Флаберович с Якубсом решили действовать жёстче?

— Еду, — сказал я. — Ничего не трогай. Жди.

Я сунул телефон в карман, достал из бумажника купюры, положил на стол, не считая.

— Олесь, ЧП в клинике. Прости.

Олеся уже стояла. Куртка на ней, сумка через плечо, кроссовки, это её преимущество перед каблуками, уже на ногах.

— Я с тобой, — сказала она тоном, который исключал обсуждение.

Мы вышли на улицу. Я поднял руку, и через полминуты тормознуло такси. Я назвал адрес клиники, мы сели, и водитель рванул с места.

В голове крутились сценарии. Яд, самый вероятный. Гриша из «Здорового Ядра», которого я велел Денисову не трогать, мог действовать по своей инициативе. Или заказчик «Пепельной росы» решил, что питонец выжил подозрительно, и переключился на мою территорию. Отравить Саню и Артура, это удар по команде, предупреждение. Или диверсия, чтобы добраться до яйца, пока я в ресторане.

Яйцо. Если кто-то открыл термовольер…

— Миш, — Олеся положила ладонь мне на пальцы и сжала их. — Дыши. Мы справимся.

Я посмотрел на неё. Спокойная и собранная, она сидела рядом, и в её глазах стоял тот самый огонь, с которым она считала минуты у стойки администратора и тащила меня в травмпункт.

— Спасибо, — сказал я. — Что ты рядом.

Такси тормознуло у клиники. Я выскочил, не дожидаясь сдачи, и побежал к крыльцу. Дверь приёмной была приоткрыта, изнутри сочился свет.

Я рванул дверь на себя и ворвался в приёмную, готовый к крови, разгрому или вооружённым людям.

В приёмной было чисто. Стойка на месте. Стеллаж цел. Стёкла целы. Никаких следов взлома, борьбы или нападения.

Посреди помещения стояли два офисных кресла на колёсиках. Я узнал их, они пылились в подсобке с тех пор, как Алишер привёз их вместе с мебелью для стационара.

На креслах сидели Саня и Артур Горай.

Оба медленно, с вращением примерно один оборот в десять секунд, крутились вокруг своей оси. Глаза полуприкрыты. На лицах, одинаковые блаженные улыбки, расслабленные и бессмысленные. Ноги у Сани волочились по кафелю, оставляя чёрные следы от подошв. Артур поджал колени к груди и обнял их руками, отчего его кресло крутилось ровнее.

На полу, между креслами, раскинув все четыре лапы в стороны, лежал на спине Пухлежуй. Язык вывалился из приоткрытой пасти, глаза закатились, и по толстому мохнатому животу пробегали мелкие судорожные подёргивания. Из уголка пасти тянулась ниточка слюны.

Ксюша стояла у стойки администратора, прижимая к груди блокнот. Олеся вошла за мной и остановилась на пороге. Я слышал, как она тихо, медленно выдохнула.

Саня на своём кресле совершил очередной оборот и проплыл мимо меня. Его голова качнулась в мою сторону, полуприкрытые глаза вяло сфокусировались.

— Ми-и-иха… — протянул он голосом, тягучим и мягким. — Бра-а-ат… Скажи им, пусть остановят Землю… Меня укачивает… Но мне так хорошо-о-о-о… Слишком хорошо-о-о…

Кресло провезло его дальше, и он снова уплыл из поля зрения, блаженно улыбаясь потолку.

Артур на соседнем кресле хихикнул. Будущая легенда турниров, человек, который три месяца тащил яйцо дракона через полстраны, сейчас хихикал, подтянув колени к подбородку.

— А драконы… — выговорил он мечтательно, глядя куда-то сквозь потолок. — Они такие… фьють… — он изобразил рукой плавную дугу, — … и полетели…

Рука упала обратно на колено, и он снова хихикнул.

Я медленно выдохнул, выпуская из лёгких весь адреналин, который гнал меня от ресторана до крыльца.

Никаких врагов. Никакого яда и диверсии.

Два идиота на колёсиках!

Пухлежуй на полу подёргивал лапами и причмокивал, по эмпатии от него тянулось ленивое блаженство. Он не пострадал. Скорее наоборот, залез в чужое блюдце и нализался.

Я обвёл приёмную взглядом и увидел то, что искал.

На стойке администратора стояли две пустые кружки. Густой чёрный осадок покрывал дно, и даже с полутора метров я чуял травяную, чуть маслянистую сладость. Рядом лежала вскрытая фольгированная пачка. Та самая, которую Денисов принёс утром, и которую я убрал в нижний ящик стола анализа.

Ящик был выдвинут. Пачка оказалась пуста на первый взгляд. Но внутри еще было немного листьев.

Эти двое нашли образец чая, который я берёг для лабораторного исследования, заварили его на двоих и выпили.

— Ксюша, — я повернулся к ассистентке. — Сколько они выпили?

Ксюша оторвала блокнот от груди и заглянула в него, будто там могли быть ответы.

— Я пришла пятнадцать минут назад. Они уже крутились. На столе стояли кружки, и Пухлежуй лежал на полу. Я подумала, что их отравили, и позвонила вам. Пачку я не трогала.

— Правильно сделала.

Я подошёл к стойке, взял пустую пачку и заглянул внутрь. Они ссыпали весь порошок на двоих, граммов сорок минимум, и залили кипятком в обычные кружки. Концентрация ударная, раз в десять выше той, которую подают клиентам в «Здоровом Ядре».

На очередном витке Санино кресло развернулось ко мне, и он вытянул длинную руку в сторону Ксюши, пытаясь ухватить её за полу халата. Пальцы загребли воздух в двадцати сантиметрах от цели.

— Ксю-ю-юша… — протянул он голосом, который при других обстоятельствах мог бы сойти за серенаду, но сейчас напоминал стон. — Ты мой ангел… с диоптриями… Дай я тебя поцелую… один разочек…

Ксюша покраснела. Рот открылся. Потом она перехватила журнал записей обеими руками, размахнулась и с оттяжкой хлопнула Саню по вытянутой ладони.

— Шестаков, фу!

Удар пришёлся по костяшкам. Кресло откатилось к центру комнаты, Саня покачнулся и зажмурился.

— Больно… — нежно сообщил он. — Но приятно…

Олеся за моей спиной тихо фыркнула. Я посмотрел на неё. Она стояла, привалившись плечом к дверному косяку, и прикрывала рот ладонью. Плечи у неё мелко тряслись.

— Олесь, это не смешно, — сказал я.

— Я знаю, — она убрала ладонь, и губы у неё подрагивали от сдерживаемого смеха. — Совсем не смешно. Вообще.

Артур на своём кресле медленно проплыл мимо нас, поджав колени к подбородку, и тихим, мечтательным голосом затянул:

— Во сла-аву Лиги и Синди-ика-атов… Мы несём огонь побе-е-еды…

Стакан в моей руке остановился на полпути к стойке. Артур напевал Гимн Объединённой Лиги Синдикатов. Ту версию, которую утвердят через несколько лет. Версию, которой в этом времени не существовало.

Я закрыл лицо ладонью.

— Артур, — сказал я глухо, из-под руки. — Замолчи. Сейчас же.

— … и пусть враги дрожат от гро-ома на-аших Ядер… — Артур улыбался потолку и дирижировал свободной рукой. Его кресло мягко врезалось в стену, качнулось и поехало обратно.

Ксюша смотрела на Артура с озадаченным выражением.

— Михаил Алексеевич, что он поёт? Я такого гимна не слышала.

— Из головы выдумал, — ответил я быстро. — Бред от чая. Не обращай внимания.

Олеся перестала смеяться. Она смотрела на Артура с прищуром. Олеся замечала мелочи. Это качество я в ней ценил и одновременно побаивался.

Ладно. Хватит цирка. Надо было действовать.

Я подошёл к кулеру, достал два стакана и набрал ледяной воды. Вернулся к креслам, встал между ними, подождал, пока оба «космонавта» развернутся ко мне лицами.

И одновременно, в оба лица выплеснул воду. Саня вздрогнул. Вода потекла по лбу, по щекам и капнула с подбородка. Он заморгал, вытер глаза ладонью, посмотрел на мокрую руку и перевёл взгляд на меня.

— Миха… — произнёс он с мягким удивлением. — Зачем ты включил дождь в помещении?

Артур стряхнул капли с волос и неторопливо облизнулся. Зрачки у него по-прежнему были расширены, белков почти не видно.

Нулевой результат. Эфирная составляющая чая уже всосалась в кровь, прошла через слизистые и гуляла по организму, расслабляя нервную систему. Вода тут бессильна.

Я поставил стаканы на стойку.

— Олеся, Ксюша, — я засучил рукава. — Помогайте. Тащим этих двоих в стационар. Будем ставить капельницы.

Ксюша отложила блокнот. Олеся сняла куртку и повесила на крючок.

Саня при слове «капельницы» попытался встать и обнаружил, что ноги не слушаются. Колени подогнулись, он сполз с кресла и качаясь, повис на подлокотнике. Ксюша подхватила его под правую руку. Олеся подставила плечо слева. Между ними Саня обвисал, как мешок картошки, и мерно переставлял ватные ноги по кафелю.

— Мои ноги… — бормотал он, пока его тащили к стационару. — Мои ноги стали из желе… Ксюш, я серьёзно, я стал желейным медведем…

— Шестаков, заткнись и шагай, — Ксюша пыхтела под его весом.

— Ты красивая, когда злишься…

— Я тебя уроню.

— Ладно, молчу…

С Артуром оказалось сложнее. Он упёрся ногами в пол и вцепился в подлокотники кресла.

— Яйцо, — выговорил он мутно, но с неожиданной настойчивостью. — Я без яйца никуда не пойду.

— Яйцо в стационаре, — ответил я терпеливо. — В вольере, под компрессом, в той самой комнате, куда мы тебя ведём.

Артур обмяк. Я подхватил его за локоть, перекинул его руку через своё плечо и повёл к стационару. Бок тут же выстрелил тупой болью, от которой потемнело в глазах, но я стиснул зубы и дотащил Горая до ближайшей кушетки.

В стационаре горел дежурный свет. Искорка тихо побулькивала в водяном вольере. Шипучка спала, свернувшись клубком. С жёрдочки Феликс провожал процессию жёлтыми рептильными глазами.

— Деградация! — прокомментировал он скрипучим голосом. — Пролетариат травится суррогатами, вместо того чтобы точить оружие революции!

— Феликс, отбой, — бросил я.

Ксюша и Олеся усадили Саню на вторую кушетку, напротив Артура. Саня сразу завалился набок и попытался свернуться калачиком, но Ксюша поймала его за плечо и удержала.

Пухлежуя Ксюша перетащила из приёмной за задние лапы, и тот проехал по кафелю на спине, даже не проснувшись. Уложила его в вольер на плед.

Я открыл шкаф с расходниками. Два пакета физраствора, стандартные капельные системы, витамин B-комплекс в ампулах и флакон «Эфир-сорба», лёгкого антидота, который связывал магические компоненты в крови и выводил их через почки. Я набирал состав на автомате, руки работали по памяти, коктейли я готовил десятки раз, потому что в данном случае состав для животных и людей одинаков.

Смешал физраствор с витаминами и антидотом, проверил концентрацию, подвесил пакеты на стойки для капельниц, которые обычно использовал для внутривенных инфузий тяжёлых пациентов.

— Ксюша, держи руку, — я кивнул на Саню.

Ксюша перехватила Санину левую руку и прижала предплечье к кушетке. Саня попытался погладить её по волосам свободной ладонью, но Олеся перехватила его правую и тоже прижала.

— Шестаков, — Олеся наклонилась к его лицу. — Если ты её за волосы дёрнешь, я тебе завтра в кафе соль вместо сахара подам.

Саня притих. Даже сквозь эфирный туман угроза солёного кофе пробилась к инстинкту самосохранения.

Я обработал сгиб локтя спиртом, нащупал вену, вколол иглу и зафиксировал пластырем. Физраствор побежал по трубке, прозрачные капли мерно падали в камеру, одна за другой.

Перешёл к Артуру. Горай сидел смирно и смотрел на вольер с яйцом. Багряные толчки скорлупы отражались в его расширенных зрачках.

— Левую руку, — сказал я.

Артур протянул руку без сопротивления. Я вколол иглу, подключил систему и закрепил.

Два пакета физраствора медленно опустошались, и бедолаги сидели на кушетках, привязанные к капельницам.

Я выпрямился и вытер руки полотенцем.

Олеся придвинула мне стул. Я посмотрел на неё, а она на меня, и в этом взгляде было всё: сорванный ужин, недосказанные слова.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За всё.

Олеся опустила глаза. Потом тихо хмыкнула и пошла к раковине мыть руки.

Минуты потянулись. Капельницы работали. Я сидел на стуле и следил за обоими пациентами.

Через десять минут Саня перестал улыбаться. Блаженное выражение сползло с его лица, губы сжались. Он потёр висок свободной рукой и тихо застонал.

— Мих… — голос уже другой. — Башка раскалывается…

— Терпи. Это антидот работает.

Артур тоже морщился. Он упёрся затылком в стену и закрыл глаза, по лбу проступил пот. Эфирное похмелье накатывало резко.

— Что мы выпили? — выговорил Артур, не открывая глаз.

— Образец чая из конкурирующей клиники, — ответил я. — Который я хранил для анализа. Который вы нашли, вскрыли и заварили на двоих в ударной дозе. Спасибо, ребята. Вещественного доказательства больше нет.

Саня молча уставился в потолок. Артур открыл один глаз, посмотрел на меня и закрыл обратно.

— Там было написано «чай», — сказал он.

— На пакете не было вообще ничего написано, — поправил я. — Это фольгированный пакет без этикетки, из нижнего ящика стола, куда ни один нормальный человек не полезет за чаем.

— Саня полез, — уточнил Артур.

— Ты тоже пил, — напомнил Саня.

— Ты мне налил.

— А ты не отказался.

Олеся вернулась с кухни с двумя стаканами воды и молча поставила перед каждым из «пациентов».

— Пейте, — сказала она тоном, который Саня и Артур послушались мгновенно.

Ксюша стояла, прижимая к себе блокнот, и грызла кончик карандаша. Я видел, как она переводила взгляд с кружек на пакет и обратно. Вопрос, зачем она вернулась в клинику вечером, я отложил. Сейчас были дела важнее.

Капельницы мерно капали. Саня и Артур сидели на кушетках, сжимая стаканы с водой, и морщились от головной боли. Пухлежуй в вольере перевернулся на живот и сунул нос под плед. Феликс на жёрдочке нахохлился и спрятал голову под крыло.

Я прислонился к стене и закрыл глаза. Клиническая картина записана в моей голове, но для доказательства этого мало. Мне нужно было понять, что именно содержалось в пакете, пока хоть какие-то крупинки оставались на фольге.

Открыл глаза. Оттолкнулся от стены, подошёл к стойке администратора и взял почти пустой пакет. Фольга поблёскивала под лампой. На дне, в углах, ещё оставались крупинки — пыль, просыпавшаяся мимо кружек.

— Ксюша, Олеся, — я кивнул в сторону хирургии. — Пойдёмте. Посмотрим, что наши герои в себя влили.

Ксюша подхватила свой блокнот. Олеся сняла с вешалки свободный халат и на ходу набросила его на плечи. Я прикрыл дверь стационара, оставив Саню и Артура под капельницами. Оба сидели тихо, придавленные головной болью, и сбежать не могли при всём желании.

В хирургии горел верхний свет. Эфирограф стоял у стены, тёмный экран мерцал индикатором ожидания. Я включил его, дождался загрузки и положил пакет на белую пелёнку посреди стола.

Вывернул пакет наизнанку. На фольгу посыпались мелкие, неоднородные, тёмно-бордовые крупинки с вкраплениями чего-то бледного, почти серебристого. Настоящий Каркаде выглядит иначе: ровный цвет, одинаковая фракция. Здесь два слоя. Основа и примесь.

Я наклонился и принюхался. Кисловатая сладость каркаде, химическая клубничная нота, и под ними, едва уловимая, пряная горчинка с оттенком нагретой пыли. Этот запах я знал по прошлой жизни.

Довелось знать некоторых егерей, которые делали «сонный чифир» после рейдов в Дикие Зоны. Пыльца Сноходца, споры грибка, паразитирующего на эфирных мхах в местах падения метеоритов. В микродозах расслабляет нервную систему, его использовали для борьбы с бессонницей. А она часто встречалась у тех, кто возвращался из Диких Зон. Видали там егеря всякое, пока искали нужных зверей…

Я растёр щепотку между пальцами. Серебристые крупинки раскрошились в мелкую пудру с характерным жирноватым блеском.

— Дешёвый каркаде, — произнёс я вслух, чтобы Ксюша записала. — Сушёная клубника, ароматизатор. И микродоза эфирной пыльцы Сноходца.

— Сноходец? — Олеся подалась ближе и нахмурилась. — Это наркотик что ли?

— В чистом виде, нет. Вообще из него делают средство от бессоницы. Споры грибка с магическими свойствами, в аптечной классификации идут как нерецептурный седатив. В одной кружке это даёт лёгкую расслабленность, бабушка попьёт, расслабится, посидит в мягком кресле, почувствует себя уютно и запишется на повторный приём. Серая коммерция. Подлость, но формально в рамках закона. В упаковке рассчитано на разовую дозу, граммов пять-шесть на чашку. А эти двое ссыпали почти всю пачку на двоих. Получили концентрацию, сопоставимую с двумя литрами водки.

Олеся выдохнула. Плечи у неё опустились.

— Дураки, — сказала она с облегчением. — Просто дураки.

— Дураки, — согласился я. — Но полезные. Теперь я знаю, что в пакетах. Вещественное доказательство они уничтожили, однако, клиническая картина с двух подопытных кроликов записана в моей голове, а симптоматика эфирной пыльцы Сноходца достаточно специфична, чтобы подтвердить диагноз при повторном образце.

Ксюша строчила в блокноте, кончик карандаша летал по бумаге.

— Михаил Алексеевич, — она подняла голову. — Денисов знает, что в пакетах?

— Скорее всего нет. Он получает запаянные коробки с московского склада. Содержимое не проверяет. А хозяева франшизы подмешивают пыльцу на этапе фасовки, и ни один главврач на точке об этом не в курсе.

Я собрал крупинки с пелёнки в маленькую стеклянную пробирку из стеллажа с расходниками, закрыл пробкой и убрал в карман халата. Несколько миллиграммов, для полноценного анализа не хватит, но для подтверждения, достаточно.

— Завтра попрошу Денисова принести ещё один пакет, — сказал я. — На этот раз спрячу в сейф.

Из стационара донёсся протяжный стон.

— Миха-а-а… — приглушённый голос Сани долетел сквозь закрытую дверь. — У меня голова сейчас лопнет… Выключи, пожалуйста, свет… и Землю тоже выключи…

Я убрал пробирку глубже в карман. Олеся и Ксюша переглянулись. Мы втроём вышли из хирургии и вернулись в стационар.

Картина была поучительной. Саня скрючился на кушетке, обхватив голову свободной рукой, и раскачивался с амплитудой маятника. Лицо у него позеленело, под глазами залегли серые тени. Артур сидел ровнее, но лоб у него блестел от пота, глаза сузились до щёлок, и он тёр виски кончиками пальцев, вдавливая их по кругу.

Капельницы опустели наполовину. Антидот делал свою работу, связывал остатки пыльцы в крови и гнал их к почкам. Головная боль была нормальным побочным эффектом. Через час отпустит. Через два они будут способны передвигаться. К утру от трипа останется только мутное воспоминание и отвращение к травяному чаю.

Я молча посмотрел на обоих.

— Мих, только не ори, — Саня поднял ладонь. — Я и так при смерти.

Я открыл рот.

С жёрдочки над стеллажом раздался скрип когтей, шорох перьев и громкое прокашливание, похожее на звук ржавого дверного замка.

Феликс вытянул шею, расправил крылья и обвёл двух помятых пациентов рептильным взглядом, в котором горело холодное презрение.

— Доктор, — произнёс он скрипучим голосом, и каждый слог падал в тишину стационара. — Позвольте мне. Эти элементы нуждаются в идеологическом порицании.

Саня повернул голову к жёрдочке и побледнел.

— Нет, — сказал он. — Только не это. Мих, пожалуйста…

Я усмехнулся. Посмотрел на Феликса. Сов сидел, нахохлившись, перья торчали, и жёлтые зрачки горели огнём.

— Валяй, Феликс, — сказал я. — Расскажи им о вреде интоксикации.

Феликс раздулся вдвое. Перья встали дыбом, голова вздёрнулась, и он начал.

— Товарищи! — голос его заполнил стационар до последнего угла. — Употребление сомнительных веществ есть прямое предательство рабочего класса! Пролетарий, затуманивший свой рассудок, теряет классовое сознание, утрачивает боевой дух и превращается в безвольного раба капиталистической системы!

— О господи, — Артур прижал ладони к вискам.

— Каждый грамм интоксикации отнимает у трудящегося часы продуктивного труда! Каждая кружка дурмана, это удар по мировой революции! Буржуазия спаивала народ веками, товарищи! Веками! И вы, двое взрослых мужчин, добровольно влили в себя отраву, пока ваши товарищи ведут борьбу за справедливость!

Саня застонал и попытался натянуть одеяло на голову, но капельница в левой руке не давала поднять локоть выше уха. Артур вжался в стену, и от этого движения стойка капельницы покачнулась.

Феликс не унимался.

— Дисциплина есть основа победы! Дис-ци-пли-на! А вы, товарищи, продемонстрировали полное отсутствие самоконтроля! Найти в чужом ящике неизвестный порошок и немедленно его употребить, это не поведение сознательного пролетария! Это поведение мелкобуржуазного люмпена, неспособного отличить чай от химического оружия!

— Миха… — Саня скрючился ещё сильнее. — Птицу выключи… Пожалуйста… Я всё понял…

— Ничего ты не понял! — Феликс хлопнул крыльями. — Понимание приходит через страдание! Через осознание собственной ошибки! Через трезвый, суровый анализ антиобщественного поступка!

Я отошёл к дальней стене стационара, где стоял маленький столик с электрическим чайником. Олеся подошла и встала рядом. Я включил чайник, достал из шкафчика две чистые кружки и пакетик нормального чабреца, из аптечной упаковки.

— А он долго так может? — Олеся кивнула на Феликса, который развивал тему классовой ответственности за здоровый образ жизни.

— Рекорд — сорок минут, — ответил я.

— Организм трудящегося, его главное орудие производства! — гремел Феликс. — Разрушая его сомнительными субстанциями, вы подрываете экономический базис революции!

Артур медленно, с мукой на лице, повернулся к Сане.

— Это ты виноват, — прошептал он. — Ты нашёл этот пакет.

— А ты сказал «давай попробуем», — прошипел Саня.

— Тише! — рявкнул Феликс, и оба вздрогнули. — Взаимные обвинения есть признак мелкобуржуазной раздробленности! Пролетарии должны нести коллективную ответственность!

Чайник закипел. Я заварил две кружки, отдал одну Олесе. Она обхватила её и сделала глоток. Лицо у неё расслабилось, усталость проступила резче, двенадцать часов на ногах и незапланированный вечерний марафон, но в глазах стояла тёплая, тихая искра.

Мы стояли у стены и пили чай, пока Феликс на жёрдочке вещал о семнадцати причинах, по которым сознательный гражданин обязан отказаться от психоактивных веществ, и Саня с Артуром тихо, обречённо слушали, вжимаясь в кушетки.

Через пятнадцать минут Феликс выдохся. Последняя фраза, «и пусть это послужит вам уроком, товарищи!» — прозвучала уже хрипло, и сова нахохлилась, спрятала голову под крыло и мгновенно уснула.

В стационаре стало тихо. Только капельницы мерно отсчитывали капли.

Я допил чай, поставил кружку на столик и подошёл к кушеткам. Проверил пакеты, оба почти пустые. Саня уже не зеленел, цвет лица вернулся к нормальному. Артур разлепил глаза и посмотрел на меня осмысленным взглядом.

— Пульс, — я навёл браслет на Саню. Шестьдесят восемь ударов, ровный ритм. Давление в норме. — Поверни голову. Зрачки. Хорошо, реакция есть. Ты живой. Поздравляю.

— Спасибо, — Саня сказал это без привычной ухмылки. — Мих, прости. Серьёзно.

— Завтра поговорим, — ответил я и аккуратно снял иглу, прижал ватку, заклеил пластырем. — Сейчас пей воду, ешь бутерброд из холодильника и ложись. Утром голова пройдёт.

Артура я отключил следом. Горай молча кивнул, встал с кушетки, покачнулся и первым делом пошёл к вольеру с яйцом. Положил ладонь на прозрачную стенку. Багряные толчки мерно пульсировали, девять ударов в минуту, ровные. Плечи у Артура расслабились.

Саня поднялся со второй кушетки, ноги ещё подгибались, но держали. Я собрал капельные системы, выбросил использованные иглы в контейнер и убрал стойки к стене.

— Раскладушки на месте, — я кивнул на подсобку. — Двери на замок, зверей не будить, к чужим ящикам не лезть. Повторяю последний пункт: к чужим ящикам не лезть. Саня, это к тебе.

— Усвоил, Мих, — Саня шаркал к подсобке, придерживаясь за стену. — Намертво.

Я вернулся в приёмную. Олеся стояла у двери, уже в куртке. Она застёгивала молнию медленно, рассеянно, с выражением человека, думающего о чём-то далёком.

— Олесь, — я подошёл к ней. — Спасибо. За… вот это всё.

Она посмотрела на меня. Усталость лежала на её лице открыто, без маскировки: красные глаза, опущенные плечи. И сквозь эту усталость проступала короткая улыбка.

— Ты мне должен ужин, Покровский, — сказала она. — Нормальный. Без звонков и сусликов. Ну и без свихнувшихся мужиков на креслах.

— Обещаю.

— Не верю, — Олеся усмехнулась. — Но подожду.

Она открыла дверь. Фонарь на углу светил тускло, и мокрый асфальт отражал его как рыжее пятно.

— Бок мажь, не забывай, — бросила она через плечо.

— Мажу.

Олеся сбежала по ступенькам и пошла через дорогу к дому. Я стоял на крыльце и смотрел, как её фигура уменьшается в полумраке, пока она не свернула за угол.

Я закрыл дверь изнутри.

В приёмной горела дежурная лампа. Ксюша стояла у стойки администратора и убирала пустые кружки. Она держала их двумя руками, аккуратно и несла к раковине мелкими шагами.

Я смотрел на неё. Что-то цеплялось, что-то скреблось и я не мог ухватить.

— Ксюша, — начал я.

Она обернулась. Кружки в руках дрогнули и звякнули друг о друга.

— Да, Михаил Алексеевич?

Я остановился в трёх шагах от неё и сложил руки на груди. Она стояла в свете дежурной лампы с двумя грязными кружками, и ждала.

— Рабочий день закончился два часа назад, — сказал я. — Ты ушла, а через два с лишним часа звонишь мне из клиники.

Ксюша молчала.

— В прошлый раз ты сказала, что пришла за зонтом, — я кивнул на крючок у входа, где висел её складной зонтик с цветочным принтом. — Зонт на месте. Ты его даже не взяла. Так что, Ксюш, вопрос простой.

Я выдержал паузу и закончил:

— Зачем ты вернулась в клинику после рабочего дня?

Ксюша стояла, прижимая кружки к груди и жутко краснея.

Ксюша переступила с ноги на ногу, грязные кружки звякнули снова, и красные пятна расползлись от скул к ушам. Ксюша смотрела в кружки так, будто там, среди остатков заварки, лежал ответ, который избавит её от необходимости говорить вслух.

— Саня… — выдавила она. — Он мне написал.

— Написал, — спокойно повторил я.

— Смску. Вечером, — Ксюша поправила очки дрожащим пальцем, и от этого они сели ещё кривее. — «Приходи в клинику, мне без тебя темно». Я подумала… ну… что он хочет нормально поговорить. О чём-то серьёзном. Может, извиниться за… в общем. Прибежала, а он тут швабру обнимает и Пухлежуй на нём сопит.

Ксюша замолчала.

Кружки в её руках дрогнули, и одна чуть не выскользнула, она перехватила, прижала обе к груди и уткнулась в них подбородком.

Я стоял в трёх шагах от неё и пытался сохранить лицо. Это далось мне усилием, потому что внутри я снисходительно усмехался. Втюрилась наша отличница. В этого уличного вора, который путает анестетик с антисептиком и считает «стерильность» ругательством. А он, дурак, даже под эфирным расслаблением ей пишет. «Мне без тебя темно», это надо же было сочинить, Сашка Шестаков, романтик. Вслух я, разумеется, ничего такого говорить не стал, потому что Ксюша и без моей помощи горела так, что от неё можно было прикуривать.

— А ты прибежала, — констатировал я.

Ксюша вскинула на меня глаза, в них стояла паника, и она поняла, что ее только что вывели на чистую воду.

— Я… за клинику переживала! — выпалила она. — Они же тут одни, без присмотра, мало ли что…

— Ксюш.

— Ну ладно, — она опустила голову и выдохнула. — Ладно. Да. Прибежала. Потому что написал. Можете не смотреть на меня так, Михаил Алексеевич.

— Я никак не смотрю.

— Вы смотрите, как папа, который застукал дочь с двоечником.

Я закусил щёку изнутри, чтобы не рассмеяться. Сравнение было настолько точным, что спорить с ним означало бы врать. Саня Шестаков в роли двоечника, это даже не метафора, это диагноз.

— Ладно, Ксюш, — я кивнул на дверь. — Поздно уже. Иди домой. Выспись. Завтра разберёмся.

— Нет, — Ксюша вскинула подбородок, и кружки в её руках перестали дрожать. — Я останусь. Эти двое проснутся ночью и опять что-нибудь выпьют. Или разнесут. А потом будут лежать на креслах и петь. Нет уж.

Я посмотрел на неё. Халат мятый, под глазами тёмные круги после длинного дня, волосы выбились из хвоста и торчали антенной, а она стояла посреди приёмной в половине двенадцатого ночи и собиралась караулить двух взрослых мужиков. Потому как ей было не все равно, что творится с одним из них.

— Тогда завтра покупаю ещё пару раскладушек, — фыркнул я. — Поставим двухъярусные нары, объявим Пет-пункт казармой. Ты у нас за старшину будешь.

Ксюша покраснела ещё гуще и ушла в стационар.

Через секунду оттуда донеслось скрежетание раскладушки по кафелю, а потом злой, шипящий Ксюшин шёпот.

— Шестаков, подвинь ноги! Ты занял всю раскладушку! И прекрати храпеть, Пуховика разбудишь! Давай-ка перебирайся на пол! Артур, ты тоже. Вот вам пледы!

Из стационара донёсся сонный мычащий звук, Саня, не просыпаясь, подвинулся. Раскладушка скрипнула. Ксюша зашуршала одеялом.

Я выключил дежурную лампу и постоял в темноте, пока привыкали глаза. И вышел из Пет-пункта. Проверил замок на входной двери, подёргал ручку. Накинул куртку, и бок при подъёме правой руки дёрнулся привычной тупой тяжестью, ушиб не давал забыть о себе ни на минуту.

Фонарь на углу дома светил тускло, лужи на асфальте отражали вывеску «Здорового Ядра», и даже в полутьме изумрудные буквы выглядели самодовольно. Через дорогу, в окне кафе горела маленькая лампа, Марина убирала после закрытия. Я постоял на крыльце, глядя на этот огонёк, и поймал себя на мысли, что хочу зайти. Просто сесть за стойку, заказать чай и молча посидеть рядом с ней. Но часы показывали почти полночь, и я не имел права вваливаться к ней и разрушать её идиллию.

Я спустился с крыльца и пошёл домой.

Шёл через знакомые дворы, мимо пятиэтажек с тёмными окнами, мимо детской площадки с погнутой каруселью. Ботинки шлёпали по мокрому асфальту, и этот звук был единственным, что нарушало тишину района. Редкие машины проезжали по проспекту за домами, и их фары скользили по стенам.

Дома я разулся в прихожей, стараясь не греметь. Кирилла не было, его ботинки отсутствовали у двери. Олеся спала или лежала в темноте и читала с телефона, потому что свет в ее комнате не горел. Ну и заходить к ней я посчитал лишним. Желание конечно было, но… не сегодня.

Я выпил стакан воды, поставил стакан в раковину и ушёл к себе.

В комнате разделся, быстренько сбегал в душ, а потом завалился на кровать, закинул руки за голову и уставился в потолок. Тело гудело, бок ныл, веки тяжелели, но сон не шёл. Мозг зацепился за что-то и не отпускал.

Артур Горай. Я помнил его из той жизни, которую прожил до конца, до последнего дня, когда Вэллор скастовал магию и мир треснул пополам.

Горай-легенда. Человек с дисциплиной, от которой у тренеров челюсти отвисали, а у противников опускались руки ещё до первого раунда. Он вытягивал безнадёжные бои на Арене, потому что в нём работал внутренний расчёт, каждое решение было идеальным и единственно возможным.

Я видел записи его ранних матчей, Вэллор достался ему неопытным и допускал ошибки, промахивался на подлётах, а Горай компенсировал каждый промах тактикой. Читал противника за два хода вперёд. Менял стратегию на лету. Тренеры разбирали его поединки на конференциях, а комментаторы называли его «Метрономом».

А сегодня этот человек крутился на офисном кресле с блаженной улыбкой и дирижировал воображаемым оркестром.

Хихикал. Пел гимн, который ещё не написали.

Я перевернулся на левый бок и уставился в стену. За стеной негромко гудел холодильник, и этот гул забирался в уши.

Артур пришёл ко мне восемь дней назад. За это время он устроил скандал в хирургии, вцепился мне в ворот халата, напился пива с Саней, а потом залил стресс неизвестным чаем из чужого ящика. Мягкотелый, потерянный парень, который жался к вольеру с яйцом и засыпал на полу. Мальчишка, которому двадцать лет и которого мотало от крика до хихиканья за полчаса.

Это не стыковалось.

Между Гораем из моих воспоминаний и Гораем на моей кушетке лежала пропасть, а я не мог нащупать её края.

Я закрыл глаза и начал медленно перебирать варианты.

Первый вариант: дурное влияние Сани. Шестаков мог разложить кого угодно, у него был божий дар превращать любую ситуацию в посиделки с пивом и разговорами до утра. Любой напряжённый, уставший человек рядом с Саней расслаблялся за час, потому что он не умел молчать и его энергия была заразной.

Но это объясняло один вечер. Чемпион, которого я помнил, не сломался бы так быстро. Горай из моей памяти посмотрел бы на предложенную бутылку с вежливым терпением и полным игнорированием. Выпил бы чай из нормальной коробки, сел у вольера и читал бы учебник до рассвета.

Вариант отпадал.

Второй: перемещение во времени. Травма переноса, сбой нейронных связей, потеря части памяти или личности при перемещении. Но на мне оно так не сказалось. Я не стал инфантильным, не начал хихикать. Но рассудок, опыт, всё осталось на месте. Почему у Горая иначе?

Я повернулся на спину. За окном шуршал дождь, и с водосточной трубы мерно капало, отсчитывая секунды, которые я тратил на задачу без решения. Каждая капля в ночной тишине звучала чётко, и между ними мозг подбрасывал обрывки: искажённое лицо Артура в хирургии, когда он кричал на меня, без той брони, которую я привык видеть на нём в эфирах. Его пальцы на ручке термоконтейнера, которые жили только в одном режиме: «не отпускать». И глаза: тусклые, выцветшие, из которых ушёл тот огонь, который горел в нём на Арене ещё за минуту до свистка.

Может, дело не в переносе. Может, дело в том, через что он прошёл уже здесь, в этом времени. Без денег и единого человека рядом. Одиночество такой плотности перемалывает людей. Я видел это. Бойцы, которые уходили на длительные соло-контракты в Дикие Зоны, возвращались через полгода другими молчаливыми людьми с пустыми глазами. Психологи называли это «эфирной эрозией».

Но Горай не выглядел перегоревшим. Такие люди молчат, уходят в себя, строят стену. А Артур скандалил, хихикал и позволял Сане затянуть себя в посиделки с пивом. Это было поведение человека, который тянулся к контакту. Не выгорание. Что-то другое.

Я лежал в темноте и чувствовал, как ответ скребётся где-то на периферии сознания. Рядом, близко, но я не мог его схватить. С Гораем происходило что-то противоестественное.

Тяжёлый вязкий сон накрыл меня только под утро, и последнее, что я помнил перед тем, как провалиться, багряные толчки скорлупы, пульсировавшие под веками ровной спокойной девяткой.

Будильник выдернул меня из сна. Я полежал минуту, собирая себя по кускам, сел на кровати и потёр лицо ладонями. За окном серело. Бок при первом повороте корпуса отозвался знакомой тяжестью, уже терпимой, но настойчивой.

Мазь стояла на тумбочке. Я выдавил полоску, задрал футболку и намазал правую сторону рёбер.

Холодный гель обжёг кожу и через минуту начал греть. И потом ещё раз надо намазать до вечера. Олеся ведь спросит, и я смогу ответить честно.

До клиники я дошёл быстрее обычного, потому что подсознание торопило. Остановился у двери и прислушался. За стеклом было подозрительно тихо. Я потянул ручку, готовый к чему угодно, к перевёрнутому стеллажу, к луже на полу, к Феликсу на люстре.

Но приёмная сверкала. Стойка администратора протёрта до блеска, стеллаж с расходниками выстроен по линейке, пузырьки стоят этикетками наружу. Пол вымыт так, что дежурная лампа отражалась в нём жёлтым пятном.

Ксюша стояла посреди зала, ноги на ширине плеч, блокнот в левой руке, карандаш в правой. Вид у неё был такой, будто она провела ночь на командном пункте и к рассвету выиграла сражение.

Саня и Артур стояли на коленях у дальней стены и тёрли плинтус. Оба помятые, с серыми лицами и красными глазами. Саня работал тряпкой, сгорбившись и не поднимая головы. Артур тёр молча, уставившись в стык плинтуса и стены.

С жёрдочки над стеллажом раздался знакомый скрип:

— Труд — это единственное спасение от буржуазного разложения! Интенсивнее три элемент, Шестаков! Левый угол пропущен!

Саня скосил глаза на Феликса и промолчал. Вчера он бы огрызнулся. Сегодня у него на это не было сил.

Я окинул картину взглядом и ухмыльнулся. Ксюша заметила меня и выпрямилась ещё сильнее.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич. Стационар, приемная, хирургия вымыты. Вольеры проверены, корм задан, температура воды у Искорки в норме. Пуховик накормлен, суслик спокоен, Шипучка спит. Яйцо, стабильная девятка.

— Принято, старшина, — сказал я.

Ксюша дёрнула уголком губ, подавив улыбку, и вернулась к надзору.

Я прошёл к тумбочке, щёлкнул чайником и достал кружку. Горячая вода зашумела в нём, я потянулся к полке.

Колокольчик над входной дверью рванулся с такой силой, будто его оторвали от крепления. Дверь ударила в стену, стёкла отозвались дребезжанием, и в приёмную ввалился мужчина в расстёгнутом пуховике. Он прижимал к груди свёрнутое полотенце, и оно было красным. Не от краски.

— Врач! — он метнулся глазами по помещению. — Где врач⁈

Я поставил кружку на полку и пошёл к нему, на ходу натягивая перчатки из кармана халата.

— Сюда. Кладите на стол и разверните.

Мужчина положил свёрток на смотровой стол и отдёрнул полотенце. На белой клеёнке лежал Искрящийся Сокол, самка, с размахом крыльев в полметра. Левое крыло было распластано под неестественным углом, и между маховыми перьями, переливавшимися тусклой медью, открывалась рваная рана длиной в ладонь. Кровь шла густо, с эфирным мерцанием.

Я навёл браслет. Пульс Ядра скакал, двенадцать-четыре-девять, птица уходила в шок. Температура тела падала.

— Ксюша, в хирургию. Готовь зажимы, шовный набор, эфирный гемостатик. Быстро! — скомандовал я.

Ксюша уже бежала.

Сокол лежал на платформе под хирургической лампой. Я пережал повреждённую артерию зажимом, остановил кровотечение гемостатиком и взялся за иглу. Рана шла глубоко, задела сухожилие разгибателя крыла, и мне пришлось работать послойно, сначала сухожилие, потом мышечную фасцию, потом кожу. Восемь швов, каждый точный, с натяжением, рассчитанным на эфирную регенерацию, чтобы через неделю ткань срослась без рубцовой контрактуры.

Ксюша подавала инструменты молча, по взгляду, без единого лишнего движения.

— Стабилизирующий, два кубика, подкожно в холку, — сказал я, не отрываясь от последнего шва.

Она ввела. Пульс Ядра на браслете выровнялся: семь-семь-семь. Птица задышала ровнее, перья на груди чуть приподнялись.

— Будет летать? — спросил мужчина из-за порога хирургии. Он стоял, вцепившись пальцами в дверной косяк, и голос у него сел.

— Через три недели, — ответил я, снимая перчатки. — Повязку менять раз в два дня, я покажу как. Антибиотик в корм, утром и вечером, семь дней. И никаких полётов, пока я не разрешу.

Мужчина выдохнул. Быстро кивнул несколько раз подряд. Потом полез за бумажником.

Ксюша оформила карточку, выписала рецепт, приняла оплату. Мужчина унёс сокола.

Я вымыл руки, вытер лоб предплечьем и посмотрел на часы. Девять двадцать. Утро только начиналось.

Бутерброд с сыром нашёлся в холодильнике подсобки. Я откусил на ходу, прошёл через приёмную, где Саня уже сидел за стойкой и вяло листал телефон, а Ксюша заполняла карточку сокола. Артура в приёмной не было.

Я толкнул дверь стационара.

Тихо. Искорка побулькивала в водяном вольере. Пуховик дремал в углу, свернувшись в белый клубок. Суслик сидел неподвижно. Шипучка обвилась вокруг ножки пустой кушетки.

Артур сидел на полу, привалившись спиной к стене, рядом с термовольером. Колени подтянуты к груди, руки обхватили голени. Багряные толчки от яйца ложились ему на лицо тёплыми отблесками.

Я подошёл, сел на пол рядом, вытянул ноги и откусил бутерброд. Прожевал.

Артур смотрел на яйцо и не шевелился.

— Рассказывай, — сказал я.

— Что рассказывать?

— Как ты провёл три с половиной месяца. Где был? Как добыл яйцо? С самого начала.

Артур повернул голову. Глаза у него были тусклые, как у человека, который давно не высыпался и привык к этому.

— Какая разница, Покровский? Добыл и добыл. Оно здесь, а остальное неважно.

— Важно.

— Я просто устал, — он отвернулся к яйцу. — Оставь меня. Я переживаю за него. За то, что будет дальше.

Я дожевал бутерброд. Отряхнул крошки с халата. И сказал то, что думал всю ночь, пока ворочался в темноте.

— Ты ведёшь себя странно, Артур. Ты вообще не похож на того человека, которым должен стать. Ты сдался ещё до начала, — обозначил я.

Артур дёрнулся, будто я ткнул его в больное место. Повернулся ко мне, и в тусклых глазах мелькнуло что-то живое, обида или злость, я не успел разобрать, потому что оно сразу погасло.

Он откинул затылок к стене и уставился в потолок.

— Я не знаю, что со мной. Сначала, когда я попал сюда, я был как натянутая струна. Рыл землю носом. Устроился грузчиком на ферму, подбирался к инкубатору, спал в подсобке на бетоне. И мне было плевать, потому что в груди горело. Я знал, зачем живу.

Он замолчал. Багряный свет от яйца мерно пульсировал по его лицу.

— А потом я добрался до яйца, — продолжил он. — Взял его. Прижал к себе. И всё пропало. Как обрезало. Будто кто-то выкрутил кран и выкачал из меня всё. Радость, злость. Желание вставать по утрам. Я шёл с яйцом через полстраны и не чувствовал ничего. Ноги переставлял, ел, когда вспоминал, спал, когда падал. И думал только о том, чтобы не уронить контейнер.

Я молчал.

— Я вчера этот ваш чай пил, — Артур криво усмехнулся, — просто чтобы хоть что-нибудь почувствовать. Хоть какую-то эмоцию. Радость, злость, любую. Под этой дрянью мне впервые за два месяца стало хорошо, и это, Покровский, самое жалкое, что я могу о себе сказать.

Артур замолчал. Его руки лежали на коленях, и не шевелились.

Я сидел рядом и слушал, как капает вода в вольере Искорки. Мерные, ровные капли. В стационаре было тихо.

И внутри моей головы с оглушительным лязгом встал на место кусок, которого не хватало всю ночь.

«Всё выкачали. Пропало. После того, как нашёл яйцо».

Я посмотрел на Артура, а потом на термовольер. На багряную скорлупу, пульсировавшую ровной девяткой.

Эмбрион дракона. Живой зародыш с формирующимся Ядром. Которому нужна энергия для роста. Огромное количество энергии, драконьи Ядра пожирают ресурсов в десятки раз больше, чем любой другой вид.

Откуда эмбрион берёт эту энергию, если он лежит в термоконтейнере, оторванный от инкубатора, от подпитки, от всего?

Из единственного источника, который рядом. Из человека, который прижимал контейнер к груди и не выпускал из рук ни на минуту.

У меня похолодело между лопаток.

Это не депрессия.

Эмоциональная пустота, потеря мотивации, это классические симптомы хронического истощения.

Артур не сдался. Он истощён. Только что его убивает? Нужно было проверить срочно. И у меня была одна догадка.

Я быстро поднялся на ноги, отчего бок прострелило от рёбер до поясницы и в глазах потемнело. Но мне было плевать.

— Раздевайся, — сказал я.

Артур поднял голову. Моргнул. Посмотрел на меня, и на его лице проступило выражение, какое бывает у людей, когда они решают, что собеседник окончательно тронулся.

— Что?

— Раздевайся. Снимай всё до трусов. Живо, — велел я.

— Покровский, ты чего?..

Я наклонился к нему… Так, чтобы он видел мои глаза и понимал, что торг здесь закончился.

— Артур, — голос мой звучал тихо, и очень отчётливо. — Раздевайся, я сказал!

Артур отпрянул к стене и обхватил себя руками.

— Ты больной, Покровский⁈ Я не буду раздеваться! — громко заявил он.

— Снимай рубашку, — повторил я и шагнул к нему. — Или я тебя прямо сейчас в наркоз отправлю и сам раздену. У меня в хирургии есть всё, что нужно.

Артур прижался лопатками к холодной плитке и посмотрел на меня так, будто прикидывал расстояние до двери.

Я его понимал. Со стороны картина выглядела дико: районный ветеринар нависает над бывшим чемпионом Арены и требует снять одежду. Но мне было плевать на это, потому что в моей голове уже щёлкнул тот диагностический механизм, который я выучился ловить на подкорке, ещё до формулировки.

Эмоциональная пустота. Потеря мотивации. Хроническое истощение, которое не объяснялось ни стрессом, ни перемещением во времени, ни тремя месяцами скитаний с яйцом. Я это уже видел. Один раз, в моей прошлой жизни, на егере, который вернулся из Дикой Зоны и три недели не мог встать с кровати. Врачи списали на нервный срыв. А потом я обнаружил странную точку на его лодыжке.

— Артур, — голос мой стал тише, и именно поэтому весомее. — Мне нужно осмотреть твоё тело. Целиком. Если я прав, то твоя «потеря миссии» и «выкачанные эмоции» лечатся за неделю. Если я ошибаюсь, ты оденешься и посмеёшься надо мной. Снимай.

Артур втянул воздух сквозь зубы. Посмотрел мне в глаза и, видимо, прочитал в них упрямую уверенность.

— Ладно, — процедил он. — Но если кто-то войдёт…

— Дверь заперта.

Он расстегнул куртку, стянул через голову свитер и футболку одним движением. Кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха стационара, Артур передёрнул плечами и скрестил руки на голой груди.

Я включил верхний свет на полную и начал осмотр. Торс, руки, подмышки, шея, линия роста волос за ушами, участок за участком, как делал тысячи раз на зверях, только сейчас пациент стоял на двух ногах и смотрел на меня с нарастающим раздражением.

Чисто. Кожа бледная, без повреждений. На рёбрах следы старых ссадин, зажившие без обработки. Мышцы подсохли, объём ушёл, и по рельефу было видно, что ел он последние месяцы скудно. Я обошёл его, проверил спину, лопатки, поясницу. Тоже чисто.

Артур обернулся через плечо.

— Мне что, ещё и штаны снять? С трусами? Для полноты картины?

Я окинул его тяжёлым оценивающим взглядом.

— Штаны и трусы оставь. Носки снимай.

Артур уставился на меня. Моргнул. Открыл рот. Потом тихо, с интонацией человека, переставшего удивляться чему-либо, произнёс:

— Носки?

— Носки, — подтвердил я.

Он сел на край кушетки, стянул левый ботинок, правый, стащил носки и бросил их на пол. Босые ступни легли на холодный кафель, и Артур поджал пальцы.

— Пол ледяной, — пожаловался он.

Я уже не слушал. Опустился на корточки и взял его левую ступню обеими руками. Развернул к свету. Осмотрел подъём, пальцы, пятку.

Потом повернул ступню наружу и замер.

На внутренней стороне левой лодыжки, прямо над ахилловым сухожилием, белела крошечная точка. Размером с булавочный укол. Вокруг неё расползлось тусклое потемнение, почти незаметное на бледной коже, мутноватый ореол шириной в копейку.

— Вот оно, — выдохнул я.

Артур наклонился вперёд и уставился на собственную ногу.

— Что оно? Мозоль натёр? Это от ботинок, я три месяца в одних и тех же…

Я поднялся, достал телефон из кармана халата и вбил в поисковик два слова. Пролистал результаты, нашёл нужное фото и сунул экран Артуру под нос.

На фотографии, сделанной с хорошим увеличением, сидело мерзкое полупрозрачное создание. Скорпион размером с ноготь мизинца, с плоским телом и загнутым хвостом-жалом, тело стекловидное, почти невидимое на грунте. «Пустотный Скорпион. Ферал первого класса опасности. Ареал: Дикие Зоны, глубокие рейды, необследованные территории».

— Знакомься, — сказал я. — Пустотный Скорпион. Водится в Диких Зонах, на фермах рядом с необследованными территориями и в подвалах старых инкубаторов. Кусает жертву, впрыскивает микродозу нейротоксина, который не убивает. Токсин блокирует выработку дофамина и подавляет волевые центры. Жертва перестаёт хотеть жить. Становится вялой, теряет мотивацию. А скорпион сидит где-нибудь в щели и питается эфиром, который организм выделяет от тоски. Чем хуже жертве, тем сытнее паразиту.

Артур смотрел на фотографию. Потом на свою лодыжку.

— Твоё «опустошение», — продолжил я, — твоя «потеря миссии», «выкаченные эмоции», желание лечь и не вставать, это не стресс, Горай. Не перемещение во времени. Не экзистенциальный кризис. Это токсин в крови. Тебя укусила букашка на ферме, скорее всего в первые недели, когда ты спал на бетоне в подсобке. Ты ходишь с медленной химической депрессией уже три с половиной месяца, а эта тварь давно уползла и радуется.

Артур сидел на кушетке, босой, голый по пояс, и молчал. Я видел, как информация пробивается сквозь слои той самой апатии, которую он принял за часть себя. Он привык к пустоте. Он жил в ней так долго, что считал её нормой. И сейчас узнавал, что нормой она никогда не была.

— Так это лечится? — голос у него сел.

— Антидот называется «Серпентин-Д», — я взял со стола ручку и блокнот Ксюши, вырвал чистый лист и написал название, дозировку и схему. — В любой ветеринарной аптеке, без рецепта. Человеческие аптеки его не держат, потому что Пустотный Скорпион кусает в основном зверей, людей он цепляет случайно. Курс семь дней, по две таблетки утром и вечером, после еды. Через трое суток начнёшь чувствовать разницу. Через неделю токсин выйдет полностью.

Я протянул ему листок. Артур взял его и долго смотрел на мой почерк, не читая.

— Три с половиной месяца… — начал он тихо. — Я думал, что сломался. Что перемещение выжгло мне мозги. Что от прежнего меня ничего не осталось. Даже пару раз ходил к психотерапевтам, сидел на приёмах и объяснял им, что у меня пустота внутри. А это был укус скорпиона.

— Размером с ноготь, — добавил я.

Артур запрокинул голову и рассмеялся. Этот смех звучал как первый за долгое время. Не тот нервный хохот, который я слышал от него раньше, а настоящий, с облегчением, от которого опадают плечи и расслабляется челюсть.

— Покровский, — он посмотрел на меня мокрыми от смеха глазами. — Ты заставлял меня раздеться до трусов, заглянул мне под пятку и нашёл укус букашки. Ты вообще нормальный?

— Я фамтех, — ответил я. — Одевайся и бегом в аптеку. «Виталайф» на Комендантском работает.

Артур поднялся с кушетки. Ноги босые, торс голый, листок с рецептом в правой руке. Он постоял пару секунд, переваривая, а потом шагнул ко мне и положил ладонь мне на плечо.

— Покровский, — сказал он. — Ты гений. Серьёзно. Спасибо тебе.

Голос у него дрогнул, и рука на моём плече лежала тяжело.

Дверь стационара открылась.

Саня стоял на пороге с пустой миской Пухлежуя в одной руке и надкусанным бутербродом в другой. Его взгляд скользнул по картине: голый торс Артура, его ладонь на моём плече, разбросанные по полу носки, кушетка, на которой смялась простыня. Пауза, за которые Санино лицо прошло полный цикл от удивления через осознание к веселью.

Он прыснул в кулак. Бутерброд дёрнулся, и из него выпал кусок колбасы, но Саня этого не заметил.

М-да, видимо я всё же забыл закрыть дверь.

— Мих, — выговорил он, давясь. — Я не хочу прерывать миг глубокого мужского единения, но там уже трое клиентов в очереди. Бабулька с мурлоком угрожает написать в жалобную книгу.

Артур отдёрнул руку от моего плеча. Краска полезла ему по шее и ушам, он схватил с пола футболку и начал натягивать её, попав головой в рукав. Выругался сквозь ткань, вывернул, натянул правильно, подхватил свитер, куртку и носки в охапку и рванул к выходу из стационара, обходя Саню.

— Это был медицинский осмотр! — бросил он, проскальзывая мимо.

— Ага, — Саня кивнул с серьёзным лицом. — Я так и понял. Очень трогательный осмотр.

Я закатил глаза, сдвинул Саню с прохода плечом и вышел в приёмную.

У стойки администратора стояли трое. Бабушка с переноской, из которой доносилось недовольное урчание. Мужчина в рабочей спецовке с мурлоком на руках, у которого слезился левый глаз. И молодая мамаша с ребёнком лет пяти, который тащил на поводке крошечного искрящегося тритона. Питомец светился зелёным и оставлял на кафеле мокрые следы.

Ксюша стояла за стойкой и выписывала номерки. Увидев меня, она выпрямилась.

— Михаил Алексеевич, у мурлока конъюнктивит, я уже закапала первичные капли, чтобы не ждали. Бабушка с плановым, а тритон, похоже, линяет с осложнением. Ещё Артур только что пробежал через приёмную в одном носке и скрылся на улице.

— В одном? — переспросил я.

— Второй уронил у порога. Я подобрала, — Ксюша продемонстрировала чёрный носок, зажатый двумя пальцами на вытянутой руке. — Положить к нему в стационар?

— Положи.

Я надел халат, вымыл руки и начал приём. Мурлок с конъюнктивитом, стандартная история, воспаление третьего века от сквозняка. Капли, мазь, повязка на три дня.

Бабушка с плановым осмотром, перепроверка Ядра после курса капель, всё в норме, отпустил с рекомендацией прийти через месяц.

Тритон оказался интереснее: линька застопорилась на хвостовой секции, старая кожа не отслаивалась, и под ней скапливался эфирный конденсат. Пятилетний хозяин смотрел на меня круглыми глазами, пока я аккуратно снимал пинцетом ороговевшие чешуйки и промывал хвост раствором.

— Дядя, а ему больно? — спросил мальчик.

— Нет, — сказал я. — Ему сейчас щекотно. Видишь, хвост дёргается? Это он смеётся.

Мальчик засиял и повернулся к маме: «Мам, он смеётся!» Тритон действительно дёрнул хвостом и выпустил крошечный зелёный искровой залп, который угодил мне в перчатку. Перчатка задымилась. Ксюша молча протянула новую.

К одиннадцати поток схлынул. Я стянул перчатки, выбросил их в корзину и подошёл к стойке, где Ксюша заполняла карточки.

— Ксюш, — позвал я. — Сходи в «Здоровое Ядро» напротив. Осторожно попроси у Денисова пачку фирменного чая. Нераспечатанную, прямо в упаковке.

Ксюша подняла на меня глаза.

— Это связано с тем, что Саня и Артур отравились?

— Связано, — не было смысла отрицать очевидное.

Из стационара показался Саня. Он жевал яблоко и на ходу листал телефон.

— Мих, я могу сгонять, мне пять минут… — предложил он.

Ксюша развернулась к нему и отодвинула его плечом от стойки.

— Я сама пойду, — отрезала она. — Этому кадру доверия нет. Пока донесёт, сам этот чай заварит или обменяет на что-нибудь по дороге.

Саня открыл рот.

— Ксюх, ну ты чего…

— А того, — Ксюша поправила очки и посмотрела на него поверх стёкол, — что вчера ты нашёл в чужом ящике неизвестный состав и первым делом его выпил. Вместе с Артуром. Так что нет, Шестаков, ты никуда за чаем не пойдёшь.

Саня повернулся ко мне с лицом обиженного ребёнка.

— Мих, скажи ей…

— Ксюша права, — сказал я. — Раз не идёшь шпионить, дуй вольеры убирать. За Пуховиком и Пухлежуем.

Саня побледнел.

— Не-е-ет, — протянул он. — Мих, только не какашки. Пожалуйста. Я лучше полы помою. Два раза. Три раза! С хлоркой!

— Совок в подсобке, — сказал я. — Мешки под раковиной. Перчатки бери длинные, Пуховик утром ел много.

Саня постоял, глядя на меня с выражением приговорённого, взял совок из подсобки и побрёл в стационар. Из-за двери через минуту донёсся его сдавленный стон, а следом довольный голос Феликса с жёрдочки:

— Физический труд облагораживает пролетария!

Ксюша сняла халат, накинула куртку и вышла из Пет-пункта. Я вернулся к эфирографу, пролистал утренние снимки и занялся текущими записями.

Артур вернулся через сорок минут. Дверь распахнулась, и он вошёл быстрым шагом, сжимая в руке белый аптечный пакет. Куртка застёгнута криво, шарф размотался и волочился по полу, но на лице горело выражение, которого я у него ещё не видел. Нетерпение.

— Купил, — он бросил пакет на стойку. — «Серпентин-Д», упаковка двадцать штук. Фармацевт посмотрела на меня как на психа, когда я сказал, что это для себя, а не для пета.

Я вскрыл упаковку, выдавил из блистера две таблетки и налил ему стакан воды.

— Ударная доза. Две сразу, на полный желудок. Ты ел сегодня?

— Бутерброд утром.

— Мало. Ксюш… — я осёкся. Ксюши не было, она уже ушла за чаем. — Саня!

Из стационара показалась голова Сани в резиновых перчатках. Вид у него был как у человека, пережившего химическую атаку.

— Мих, я занят! У Пухлежуя там такое, что я теперь неделю есть не смогу!

— В холодильнике лежат контейнеры с едой. Разогрей один и принеси сюда. Живо.

Саня исчез. Через три минуты Артур сидел за стойкой администратора и ел разогретую гречку с котлетой. Я подождал, пока он доест, и положил перед ним таблетки.

— Пей, — велел я.

Артур взял обе, закинул в рот и запил водой. Поставил стакан и посмотрел на меня.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь ждём. Ударная доза начинает работать через десять-пятнадцать минут. Антидот связывает токсин в крови и блокирует его действие на рецепторы. Полный вывод займёт неделю, но первый эффект почувствуешь скоро.

Артур кивнул и откинулся на спинку стула. Я сел за стол напротив и открыл журнал записей. Минуты шли, я заполнял карточки и краем глаза наблюдал за Гораем.

На седьмой минуте он моргнул. Часто, несколько раз подряд, будто ему попала соринка. Потёр глаза тыльной стороной ладони.

На десятой выпрямился. Плечи поехали назад, позвоночник вытянулся, и Артур, который последние дни сидел сутуло, привалившись к ближайшей стене, вдруг занял стул целиком. Руки легли на колени, пальцы расправились.

Я отложил ручку и смотрел на него.

На двенадцатой минуте он повернул ко мне голову, и я увидел его глаза. Зрачки расширились, радужка потемнела, и из-под слоя вялой мути, которая заливала его взгляд все эти дни, проступило то, что я помнил по записям Арены из прошлой жизни. Фокус. Жёсткий, с хищным прищуром, каким оценивают противника за секунду до свистка.

Артур Горай сидел передо мной, и впервые за всё время нашего знакомства он выглядел так, будто знал, зачем проснулся утром.

— Охренеть, — сказал он, и голос у него изменился. Тише, с возвращающейся сталью, от которой у меня прошёл холодок по загривку. — Работает. Покровский, я снова всё чувствую. Злость, радость, всё сразу, и оно давит, и мне от этого хорошо. Последнее время я был как в вате, а сейчас вата сдёрнулась.

Он встал. Движение было быстрым, и стул отъехал к стене. Артур прошёлся по приёмной, два шага туда, два обратно, и каждый шаг ложился твёрдо, с пятки на носок.

— Мы должны спасти Вэллора, — сказал он и повернулся ко мне. — Я теперь это чувствую по-настоящему. Я готов, Покровский. Скажи, что делать.

Я откинулся на стуле и ухмыльнулся.

— То ли ещё будет, чемпион. Это ударная доза, она продержится часов шесть, потом пойдёт мягче. Полный эффект через три-четыре дня. А пока иди охраняй яйцо, — усмехнулся я.

Артур посмотрел на меня, и уголок его рта дрогнул. Он кивнул, развернулся и пошёл в стационар. Шаг у него стал другим. Уверенным.

Из стационара донёсся голос Сани:

— О, Горай, ты чего такой бодрый? Тебя Миха тоже заставил какашки убирать?

Ответ Артура я не расслышал, но Саня хохотнул, и это был хороший знак.

Ксюша вернулась через полчаса. Щёки розовые, очки запотели, и она протирала их на ходу, входя в приёмную с блестящим фольгированным пакетом в руке.

— Вот, — она положила пакет на стойку. — Еле выпросила. Он начал говорить что это все будет уже подозрительно. Пришлось сказать, что нам нужен образец для проверки.

— Умница, — сказал я и взял пакет. Плотная фольга с зелёным логотипом «Здорового Ядра», герметичная запайка, без состава на этикетке. — А теперь второе задание. Найди ближайшую экспресс-лабораторию в районе, которая делает хроматографию. Газовую или жидкостную, любую. И отнеси туда этот пакет на полный биохимический анализ состава.

Ксюша взяла пакет обратно и уточнила:

— Что именно искать?

— Всё, — сказал я. — Полный спектр. Пусть разложат на компоненты до последней молекулы. Заплати из кассы, чек принеси.

Ксюша кивнула и уже развернулась к двери, когда я добавил:

— И Ксюш. Если спросят, от кого, скажи, что от санэпидемстанции. Быстрее сделают.

Она поправила очки, сунула пакет в рюкзак и вышла.

Я принял ещё четверых, пока её не было. Между пациентами заглядывал в стационар: Артур сидел у вольера с яйцом, но уже не лежал на полу и не утыкался лбом в стенку. Он сидел прямо, с учебником на колене, и делал пометки карандашом. Саня домывал вольеры и ворчал себе под нос. Пуховик спал, свернувшись в белый клубок. Яйцо пульсировало ровной девяткой.

Ксюша влетела в клинику через два часа. Дверь грохнула о стену, и она пронеслась через приёмную, обогнув бабушку с переноской, которая ахнула и прижала кота к груди.

— Извините! — бросила Ксюша на бегу и затормозила у стойки, тяжело дыша. В руке она сжимала сложенный лист бумаги.

— Как быстро, — отметил я.

Ксюша горделиво поправила очки.

— Сказала, что от санэпидемстанции и что результаты нужны срочно, потому что есть подозрение на контаминацию в сети общепита. Лаборант побледнел и сделал за час. Контаминация это…

— Я знаю что это, Мельникова! Подозрение на инфекцию. Давай сюда результат.

Она протянула мне распечатку.

Я взял лист. Стандартный бланк химической лаборатории, логотип «ХимЭкспресс», дата, номер образца. Ниже шла таблица с результатами хроматографического анализа: колонка компонентов, концентрация, молекулярная формула.

Первые строчки, ожидаемое. Гибискусовая кислота, антоцианы, следы клубничного ароматизатора Е1520, стандартный набор для каркаде.

Потом шла пустая строка-разделитель.

А ниже три позиции, выделенные жёлтым маркером. Лаборант подчеркнул их от руки и поставил на полях восклицательный знак.

Я читал названия, и кровь отливала от лица, а потом возвращалась обратно, с приливом, от которого зазвенело в ушах. Потому что я ожидал увидеть в этом списке снотворное. Или лёгкий транквилизатор. Или какой-нибудь дешёвый седативный экстракт, которым барыги разбавляют корма, чтобы звери на выставках стояли смирно.

А увидел совсем другое.

Первый компонент: синтетический аналог окситоцина. Гормон привязанности. В микродозе, достаточной для формирования подсознательной ассоциации «место, удовольствие, возвращение». Клиент пьёт чай, чувствует необъяснимое тепло и желание остаться подольше, а потом тянется вернуться, сам не понимая почему.

Второй: модифицированный мелатонин с замедленным высвобождением. Расслабляет, притупляет критическое мышление. Хозяин пета, выпивший чашку, становится мягче, доверчивее, охотнее соглашается на дорогие процедуры и не задаёт неудобных вопросов.

Третий компонент я перечитал дважды. Потом в третий раз, потому что не верил собственным глазам.

Я-то думал, что там Сноходец, но по запаху их легко спутать с одним другим веществом. Поэтому я и делал анализ в лаборатории. Как показали результаты — не зря.

Потому что третьим был эфирный ингибитор класса «Молчун-4». Вещество, которое при попадании в организм человека на два-три часа подавляло его способность считывать эмоциональные сигналы от магических существ. Хозяин переставал замечать, что его пету плохо, что зверь нервничает и процедура причиняет боль. Пет мог скулить и дёргаться на массажном столе, а хозяин сидел в кресле с чашкой чая и думал, что всё прекрасно.

Вот почему Зинаида Павловна ушла. Вот почему клиенты возвращались в «Здоровое Ядро» снова и снова, несмотря на бессмысленные процедуры. Вот почему никто не жаловался на «вибрационный массаж» и «квантовое омоложение», после которых зверям становилось хуже.

Их хозяева физически не могли это заметить. Чай глушил единственный канал обратной связи между человеком и питомцем.

Пятнадцать клиник по стране. Сотни клиентов в день. Тысячи питомцев, чьи хозяева пили бесплатный чай и улыбались, пока их зверей калечили бесполезными процедурами.

Я поднял глаза от листа. Ксюша стояла напротив и ждала, теребя лямку рюкзака. Саня показался в дверях стационара, привлечённый грохотом двери.

— Михаил Алексеевич? — Ксюша наклонила голову. — Что там?

Я положил распечатку на стойку и расправил лист ладонью. Посмотрел на Ксюшу, на Саню, на зелёную вывеску за окном, которая горела ровным изумрудным светом.

— Это всё меняет, — ухмыльнулся я.

Ксюша медленно сняла очки и положила их на стойку. Саня перестал ухмыляться. Губы у него сжались в полоску, скулы обострились, и я увидел лицо, которое он обычно прятал за шуточками и ухмылками.

— Они это специально? — спросил он тихо. — Подсыпают?

— Фасуют на центральном складе в Москве. Денисов получает запечатанные коробки с логотипом. Содержимого не проверяет, он думает, что это каркаде. Сеть из пятнадцати точек по стране. Каждая точка раздаёт бесплатный чай, и после него ни один хозяин не замечает, что его зверю от «квантового омоложения» становится хуже. Идеальная схема.

— Что мы делаем? — спросила Ксюша.

— Мы делаем то, что умеем, — ответил я. — Лечим.

Я забрал распечатку, сложил её вчетверо и убрал во внутренний карман халата, к пробирке с остатками чайной крошки. Потом сел на стул за стойкой, откинулся на спинку и уставился в потолок.

В будущем, «Молчун-4» попадёт в реестр запрещённых препаратов. Серия скандалов с массовыми отравлениями в корпоративных столовых Синдикатов вскроет побочку, о которой сейчас не догадывался ни один фармаколог: при длительном применении ингибитор вызывал микронекрозы в коре головного мозга. Мелкие очаги отмирания ткани, которые накапливались месяцами и в итоге давали стойкое когнитивное снижение. Люди, годами пившие корпоративный чай на работе, к пятидесяти годам теряли память и способность концентрироваться.

Но это будет через десятилетия. Сейчас «Молчун-4» даже толком не классифицировали. Лаборант в «ХимЭкспрессе» выдал распечатку и не вызвал полицию, потому что формально вещество не числилось ни наркотиком, ни ядом. Серая зона, в которой можно было ходить годами, пока законодатели не очнутся.

Я мог пойти в полицию. Показать распечатку и написать заявление.

Представил, как сижу в кабинете участкового и объясняю ему разницу между окситоцином и мелатонином. Участковый смотрит на меня, кивает и записывает в протокол: «Заявитель утверждает, что в чае содержатся гормоны». Дальше, экспертиза на три месяца, суд на два года, и всё это время пятнадцать клиник продолжают поить людей, а звери продолжают страдать.

Плохой план. Долгий.

Я потёр переносицу и подумал о другом. «Молчун-4» держался на хрупком химическом балансе. Ингибитор работал только в кислой среде желудка при взаимодействии с гибискусовой кислотой каркаде, именно поэтому его намешали в этот конкретный чай, а не в апельсиновый сок или кофе. Кислота каркаде служила активатором. Убери кислоту или измени pH и ингибитор теряет свойства.

Я знал из своего будущего кое-что ещё. Через несколько лет фармаколог по фамилии Рыжов опубликует статью, в которой покажет, что «Молчун-4» мгновенно распадается при контакте с магнезией и экстрактом пустырника. Обычная аптечная настойка за сорок рублей. При распаде ингибитора образуется безвредный побочный продукт, от которого человека сильно, бурно и немедленно тошнит. Минут на пятнадцать. Ярко, показательно и абсолютно безопасно для здоровья.

Я убрал руки от лица и посмотрел на Ксюшу с Саней. Оба ждали.

— Ксюш, сколько стоит аптечная настойка пустырника с магнезией? — спросил я.

Ксюша моргнула.

— Рублей сорок. Ну, может, пятьдесят, — пожал я плечами.

— Купи десять флаконов. Завтра к открытию.

— Зачем?

Я достал телефон из кармана халата, пролистал контакты и нашёл нужный номер.

— Увидишь, — сказал я и нажал вызов.

Гудки шли три раза. Потом трубку сняли, и в ухо ударил знакомый голос, от которого у Пухлежуя в стационаре рефлекторно прижимались уши.

— Алло! Кто⁈ — рявкнула Зинаида Павловна. Судя по фоновому бормотанию телевизора, я оторвал её от вечернего шоу «Звезды с Алаховым».

— Зинаида Павловна, добрый вечер! Это Покровский, ваш врач!

— Ой, Михаил Алексеевич, голубчик! Здравствуйте! А я тут как раз Барсичке ушки чистила, она сидит, мурчит…

— Зинаида Павловна, — я добавил в голос строгости. — Мне нужно вас спросить. Вы почему Изумрудика так на плановый осмотр и не принесли?

На том конце зашуршало, Зинаида Павловна, судя по звукам, пересаживалась на диване.

— Так, а зачем, голубчик? Бегает, кушает, играет с Барсичкой. Я его вчера гладила, он урчал, всё хорошо…

— Зинаида Павловна, — я понизил голос, и Ксюша за стойкой насторожилась, — ему нужен контрольный осмотр на эфирографе. У нас теперь новый аппарат, я могу посмотреть глубокую картину за три минуты. Это важно для малыша. Жду вас завтра утром, к девяти.

— Ой, а это серьёзно? — голос Зинаиды Павловны мгновенно переключился. — Что-то может быть не так⁈

— Скорее всего, всё в порядке. Но лучше проверить. Заодно расскажете мне подробнее про тот чай, который вам наливали в «Здоровом Ядре». Вы говорили, привкус странный?

Пауза длилась ровно секунду.

— Завтра в девять, голубчик. Буду как штык. И Барсичку принесу, и Изумрудика, и соседку Тамару Ильиничну приведу, у неё тоже туда ходили и тоже этот чай пили! Я ещё Раисе Фёдоровне позвоню, она рассказывала, что у её мурлока после их массажа шерсть клочьями пошла!

— Зинаида Павловна, — я мягко остановил её. — Пока только вы. Завтра к девяти. Одна с Изумрудиком.

— Поняла, голубчик. Буду!

Она повесила трубку. Я убрал телефон и посмотрел на Ксюшу с Саней.

Саня сидел на краю стула и смотрел на меня. Глаза блестели.

— Мих, — сказал он. — Ты что задумал?

Я ухмыльнулся.

— Завтра Зинаида Павловна придёт ко мне на осмотр. Потом пойдёт через дорогу в «Здоровое Ядро». Выпьет там свой бесплатный чай.

Ксюша нахмурилась, и тут же глаза у неё расширились.

— Вы хотите напоить Зинаиду Павловну? Но пустырник с магнезией при контакте с «Молчуном» вызывает… А что, собственно, вызывает? — спросила она.

— Тошноту, — ответил я. — И никого я не собираюсь поить! Завтра все узнаете…

Саня медленно расплылся в ухмылке, которая становилась всё шире, пока не заняла половину лица.

— Миха, — выговорил он с восхищением. — Ты гений. Подлый, коварный гений.

— Я врач, Саня. Который защищает своих пациентов.

Из стационара донёсся скрипучий голос Феликса:

— Диверсия в тылу врага, это высшая форма классовой борьбы!

Я посмотрел в сторону стационара.

— Феликс, спи, — велел я.

— Революция не спит! — парировал Феликс, но замолчал.

Ксюша взяла ручку и записала в блокнот: «Пустырник + магнезия, 10 фл.» Подчеркнула дважды.

— Завтра к восьми, — сказала она. — Куплю по дороге.

Я кивнул. За окном вывеска «Здорового Ядра» мерцала изумрудным светом, и мне показалось, что она горит чуть слабее обычного. Хотя, наверное, просто лампа опять перегорела.

День заканчивался. Денисов перенаправил двоих со сложными случаями, я закрыл их за двадцать минут на эфирографе, Ксюша оформила карточки. Рутина, которая успокаивала лучше любого пустырника.

Без четверти пять колокольчик звякнул, и в приёмную вошла женщина в стёганой куртке. В руках она несла знакомую переноску, я узнал хромированные застёжки и потёртую наклейку с номером чипа.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я Светлана, хозяйка Грома. Вы его оперировали… — она замялась, подбирая слова, — когда арматура попала.

Я вспомнил мгновенно. Гром. Грозовой Гладкошёрстный кот, которого принесли ночью с железным прутом в грудной клетке. Операция при свете фонарика на скотче, Алишер ещё не закончил проводку, и хирургическая лампа работала от аккумулятора. Я зашивал диафрагму на ощупь, и синие искры от кота прыгали по моим перчаткам.

— Помню Грома, — я кивнул на смотровой стол. — Как он?

— Прыгает, ест за двоих и гоняет голубей с балкона, — Светлана поставила переноску на стол и щёлкнула застёжками. — Я его забрала на днях, ваша ассистентка выписала. Просто хотела показать вам, что шов…

Я посмотрел на Ксюшу. Та ответила спокойно:

— Регенерация Ядра у Грозовых идёт быстро, Михаил Алексеевич. Шов затянулся на вторые сутки, показаний для задержки я не нашла, и в стационаре каждый вольер занят. Я его выписала с рецептом, витамины и мазь.

Она всё сделала правильно. Грозовые коты регенерировали втрое быстрее обычных, за счёт электрического Ядра, которое ускоряло клеточное деление. Держать его в стационаре лишние сутки означало занимать место и нервировать кота, а Гром нервный и от нервов начинал искрить. Ксюша приняла правильное решение в моё отстутствие.

— Молодец, — сказал я ей.

Ксюша расправила плечи так, будто ей вручили орден.

Из переноски выбрался Гром. Крупный короткошёрстный кот графитового цвета, с мощными лапами и ярко-жёлтыми глазами, по зрачкам которых пробегали крошечные голубые разряды. Шерсть стояла дыбом от статики, и мелкие искры потрескивали между волосками. Гром сел на смотровом столе, обвёл приёмную взглядом и зевнул, показав внушительные клыки.

По эмпатии от него пришло ленивое, сытое:

«Помню тебя… руки тёплые… можно ещё поспать?».

Мои пальцы нащупали шов под шерстью, ровный, плотный, уже затянувшийся молодой кожей. Края сошлись идеально, рубцовой ткани минимум. Я навёл браслет: пульс Ядра стабильный, резерв семьдесят восемь процентов, электрические каналы работали штатно.

— Идеально, — сказал я и почесал Грома под подбородком. Кот прижмурился, по эмпатии пришло довольное «чешут… хорошо…», и разряды на шерсти стали мягче, ритмичнее. — Шов зажил, Ядро стабильное, можете не переживать. Витамины пропейте ещё неделю, мазь уже не нужна. И если начнёт искрить сильнее обычного, тогда ко мне.

Светлана кивала и прижимала ладонь к груди.

— Спасибо вам, — сказала она. — Я тогда думала, он не выживет. Когда увидела эту арматуру…

— Гром крепкий, — я убрал кота обратно в переноску, и он свернулся калачиком, уложив хвост на нос. — И Ядро у него сильное. С таким запасом энергии он ещё долго будет гонять голубей.

Светлана расплатилась и ушла. Дверь закрылась, и я повернулся к Ксюше.

— Грома она выписала правильно, Мих, — Саня подал голос из-за двери стационара. — Он тут всех достал. Искрил, шипел, а Пухлежую хвост прижёг. Ксюшка его и выгнала, от греха.

— Я его не выгоняла! — Ксюша покраснела. — Я его выписала по медицинским показаниям!

— По показаниям Пухлежуйного хвоста, — уточнил Саня, и Ксюша запустила в него колпачком от ручки.

Я усмехнулся, закрыл кассу и отправил обоих по домам.

В квартире пахло жареной картошкой и было тихо. В прихожей я разулся, повесил куртку и прислушался. Из кухни тянуло теплом, под дверью лежала полоска света, и слышалось тихое позвякивание, кто-то убирал посуду.

Я прошёл по коридору, и дверь кухни открылась.

Олеся шла навстречу с полотенцем в руках, вытирая пальцы. Волосы распущены и лежали на плечах мягкой волной. На ней был тонкий хлопковый халатик выше колен, перехваченный пояском. Ноги босые, на запястье тонкий браслет, который я раньше не замечал.

Мы остановились друг напротив друга в узком коридоре. Между нами было меньше метра.

— Ужин на столе, — сказала Олеся. — Картошка с курицей, салат в контейнере. Я спать.

Ого! Кто-то закончил свою диету.

— Спасибо огромное, — я отступил к стене, давая ей пройти. — Ты чудо, Олесь.

Олеся остановилась. Повернулась ко мне, и я увидел лукавый прищур, от которого у меня каждый раз сбивался внутренний хронометр. Уголок её губ приподнялся.

— Если бы пришёл пораньше, мы бы поболтали, — сказала она. — А сейчас я уже засыпаю на ходу. Так что, Покровский, не обессудь.

Она качнула полотенцем и добавила мягче:

— Спокойной ночи, Миш.

— Понимаю. Спокойной ночи.

Олеся прошла мимо, и тонкий хлопок халатика мазнул меня по локтю. Дверь её комнаты закрылась с тихим щелчком, и коридор опустел.

Я зашёл на кухню.

Тарелка с картошкой стояла на столе, накрытая другой тарелкой. Рядом контейнер с салатом и записка на салфетке: «Бок мазал? Я проверю. О.» Почерк круглый, с завитушкой на заглавной «О».

Я усмехнулся, сунул записку в карман, разогрел картошку в микроволновке и сел за стол. Кухня была пустая и тихая, капал кран, гудел холодильник, и от жареной картошки шёл пар.

Я ел медленно и чувствовал, как за день накопившееся напряжение уходит из плеч, из затылка, из ноющего бока. Олесина кухня работала лучше любого транквилизатора. Может, ей стоило запатентовать свой метод, «Терапевтический ужин Олеси, одна порция заменяет два часа сна».

Когда доел, убрал тарелку в раковину и уже потянулся к выключателю, и взгляд зацепился за прихожую. Обувь. Мои ботинки, Олесины кроссовки. И всё.

Ботинок Кирилла не было.

Я задумался. Кирилла я действительно не видел уже дня три. Ни утром, когда уходил, ни вечером, когда возвращался. Его куртка висела на крючке, видимо, вторая, зимняя, он взял другую. Кружка с логотипом салона связи стояла чистая на полке.

Олеся одна в квартире. И я тоже здесь.

Я выключил свет на кухне, прошёл по коридору и остановился у двери Олесиной комнаты. Свет из-под двери не горел. Стучать было глупо, и идти мимо тоже казалось неправильным, потому что вопрос про Кирилла жёг мне язык по причинам, которые я предпочитал не анализировать.

Тихо постучал костяшками.

Тишина длилась секунды три, и я уже решил, что она спит, когда из-за двери донеслось:

— Войди.

Голос спокойный и ясный, она не спала.

Я приоткрыл дверь.

Олеся сидела на кровати, поджав ноги, с телефоном в руках. Экран подсвечивал ей лицо снизу, выхватывая скулы и ресницы. Халатик чуть разошёлся на коленях, и босые ступни белели на тёмном покрывале. Волосы падали на плечи и на подушку за спиной.

Она подняла на меня глаза. Телефон погас, и в комнате осталась только настольная лампа с абажуром, которая давала мягкий свет. Олеся смотрела на меня, слегка склонив голову, и одна бровь приподнялась.

— С чем пожаловал? — спросила она.

Я привалился плечом к дверному косяку и постарался, чтобы голос звучал ровно.

— Слушай, а Кирилл где? Я его дня три не видел, если не больше.

Олеся убрала телефон на тумбочку и потянулась, закинув руки за голову. Движение было очень естественным, она просто разминала затёкшую шею и совершенно не предназначалось для эффекта. Но эффект оно производило, потому что халатик при этом натянулся, и тело внутри меня мгновенно зафиксировало линию плеч, изгиб шеи и то, как прядь волос скользнула по ключице.

— К родителям уехал, — Олеся опустила руки и устроилась поудобнее, подобрав ноги под себя. — В Тверь. Там ремонт, крышу перекрывают, а отец один не справляется. Кирилл еле из салона отпросился. Вернётся через пару дней.

— Понятно.

Олеся смотрела на меня. Свет лампы ложился ей на волосы, и она выглядела мягкой, домашней и красивой. Под глазами залегли тёмные тени от двенадцатичасовых смен, и кожа на скулах натянулась от усталости.

Она ждала. Я это видел, по тому, как она чуть сдвинулась на кровати, освобождая место у края, и как пальцы легли на покрывало, расправляя складку.

Я посмотрел на синяки под её глазами. На плечи, которые носили подносы. На руки, красные от горячей воды и моющих средств, с потрескавшимися кончиками пальцев от бесконечного протирания столов.

Олеся заслуживала вечера, когда никто от неё ничего не требует. Подушки и тишины.

— Отдыхай, Лесь, — сказал я. — Сладких снов.

Я отступил от косяка и взялся за ручку двери.

На лице Олеси мелькнула лёгкая досада, и тут же следом, благодарность. Я прочитал оба чувства одновременно: она хотела, чтобы я остался, и была рада, что я ушёл, потому что ноги у неё гудели, глаза слипались и сил хватило бы на пять минут разговора, после которых она бы уснула прямо при мне и была бы смущена до конца недели.

— Спокойной ночи, Миш, — сказала она тихо.

Я закрыл дверь.

Постоял в тёмном коридоре и пошёл к себе. Лёг, закинул руки за голову и уставился в потолок. За стеной было тихо.

Торопиться некуда. Она заслуживает нормального вечера, когда мы оба выспались и никуда не бежим. Позже. Когда звери здоровы, клиника стоит, а через дорогу больше не торгуют отравой.

Я повернулся на бок, и бок привычно дёрнулся.

Мазь забыл, блин. Олеся ведь проверит.

Я встал, намазал рёбра «Эфиргелем», лёг обратно и закрыл глаза.

Утро навалилось быстро. Будильник в шесть тридцать, мазь, свитер, холодный питерский воздух.

У кофейного ларька Василиса уже наливала мне тройной американо, не спрашивая. Я расплатился, забрал стакан и пошёл к клинике быстрее обычного.

Ксюша уже была на месте, за стойкой. На углу стойки стоял полиэтиленовый пакет, из которого глухо звякнули стеклянные флаконы, когда она подвинула его к стене.

— Десять штук, — сказала она. — Пустырник с магнезией. Четыреста тридцать рублей за всё.

— Умница. Возьми из кассы и запиши в тетрадь как расходы.

Ксюша кивнула и пошла делать записи.

Саня подтянулся следом с Пухлежуем под мышкой. Артур в стационаре уже сидел у вольера с учебником, он поднял на меня голову, когда я заглянул. За ночь «Серпентин-Д» продолжал работать. Горай выглядел собраннее, плечи расправлены, взгляд ясный.

— Утро, — сказал он.

— Доброе. Таблетку принял?

— После завтрака. Как ты и сказал.

Я кивнул, сменил компресс на яйце, пульс Ядра держал ровную девятку, проверил зверей и вернулся в приёмную.

В девять пришёл первый пациент, мужчина с хромым мурлоком, вывих эфирного сустава, рутина. Я вправил, наложил фиксатор, выписал рецепт. Ксюша оформила карточку.

Без четверти десять колокольчик над дверью грохнул.

Зинаида Павловна стояла на пороге. Пальто застёгнуто на все пуговицы, подбородок поднят. В правой руке была переноска с Изумрудиком.

— Михаил Алексеевич! — объявила она с порога. — Вот она я!

— Заходите, Зинаида Павловна. Давайте Изумрудика.

Она прошествовала к смотровому столу и поставила переноску. Я открыл крышку, и из неё выбрался Изумрудный сквозняк, маленький, с непропорционально длинной шёрсткой для обычного котёнка, которая переливалась изумрудом и клубилась, едва заметно испуская дымок.

Изумрудик сел на столе, повёл ушками и уставился на меня сосредоточенными розовыми глазами. По эмпатии пришло настороженное, но спокойное:

«знаю тебя… пахнет лекарствами… ладно…».

Я уложил сквозняка на платформу эфирографа. Аппарат загудел, экран выстроил координатную сетку, и над ней поднялась трёхмерная модель Ядра. Зелёная, ровная, с чистыми каналами и ярким свечением в центре. Изумрудик лежал на платформе спокойно и даже зевнул, показав крошечные клыки.

— Здоров, как бык, — сказал я, снимая сквозняка с платформы и почёсывая его за ушком. Изумрудик прижал другое ушко и заурчал. — Ядро в норме, каналы чистые, никаких отклонений.

Зинаида Павловна выдохнула с облегчением и прижала ладонь к груди.

— Слава богу, голубчик. А то я всю ночь не спала, думала, а вдруг…

— Зинаида Павловна, — я убрал Изумрудика в переноску и повернулся к ней. — Раз уж вы здесь. Помните, я просил рассказать про чай из «Здорового Ядра»?

Бабушка мгновенно подобралась. Плечи расправились, подбородок выдвинулся вперёд, и передо мной стояла уже не милая пенсионерка со сквозняком, а ветеран жилищно-коммунального хозяйства, перед которой дрожали сантехники трёх микрорайонов.

— Помню, — сказала она. — Привкус химический. И после него тянуло остаться.

— Я проверил анализы того фирменного чая, которым вас там поили, — я говорил ровно, спокойно, глядя ей в глаза. — И понял, почему вы туда так рвались.

Зинаида Павловна подалась вперёд.

— И почему же?

— Там экстракты, которые действуют как приворотное зелье, — я выбирал слова, переводя химию на язык, понятный Зинаиде Павловне. — Отупляют волю, вызывают желание остаться и платить. И самое поганое, они блокируют у хозяина способность чувствовать, что его питомцу плохо. Вы сидите в кресле, вам хорошо, а Барсичка на процедурном столе мучается, и вы этого не замечаете. Потому что чай отключает канал связи между вами и зверем.

Зинаида Павловна молчала. Лицо у неё менялось медленно. Сначала побледнело. Потом по скулам пошли красные пятна. Потом побагровело целиком, от подбородка до корней волос, и глаза загорелись тем огнём, который я видел у неё один раз, когда она рассказывала, как выгнала сантехника из котельной за поддельную накладную.

— Сволочи, — произнесла она тихо и отчётливо. — Ах они сволочи!

Ксюша за стойкой вздрогнула. Саня у двери стационара выпрямился.

— Да я их засужу! — голос Зинаиды Павловны начал набирать высоту. — Да я в Роспотребнадзор напишу! Да я им все окна побью! У меня зять в полиции, двоюродный, но всё равно! Я им такое устрою, они свой каркаде через трубочку в камере пить будут!

— Зинаида Павловна, — я мягко положил ладонь ей на плечо, и этот жест остановил её надёжнее любого слова. Она осеклась на полуслове и посмотрела на меня, тяжело дыша.

Я выдержал паузу и улыбнулся. Спокойной, чуть лукавой, от которого интерны в корпоративных клиниках понимали, что сейчас будет план.

— Не надо судов, — сказал я. — У меня есть идея получше.

Зинаида Павловна застыла. Гнев никуда не ушёл, но к нему прибавилось любопытство, и эта смесь делала её похожей на охотничью собаку, учуявшую дичь.

— Какой план? — спросила она.

Я придвинул ей стул.

— Присядьте, Зинаида Павловна. Сейчас всё расскажу.

Я перешёл дорогу и толкнул стеклянную дверь «Здорового Ядра».

Белый мрамор пола отражал неоновые лампы, хромированные стойки блестели, и на кожаных диванах у дальней стены сидели пять женщин пенсионного возраста. Зинаида Павловна занимала центр дивана, расправив плечи и выставив перед собой ридикюль с металлической застёжкой.

Справа от неё устроилась Тамара Ильинична, слева, Раиса Фёдоровна, и ещё двух я знал в лицо, но по именам не помнил. Перед каждой стоял столик с изогнутой ножкой, и на каждом столике — кружка с фирменным чаем «Здорового Ядра». Красноватая жидкость поблёскивала под лампами.

Ни одна из пяти женщин не сделала ни единого глотка. Кружки стояли нетронутые, и пар над ними уже осел.

Я на ходу мазнул взглядом по Зинаиде Павловне. Она чуть приподняла подбородок и коснулась пальцами застёжки ридикюля. Едва заметное движение, и больше мне ничего не требовалось.

За стойкой администратора стояла девушка в розовом костюмчике с бейджиком «Настя». Рядом вторая, в таком же, с бейджиком «Лиза». Обе улыбались заводной улыбкой, которая включалась при звуке дверного колокольчика и выключалась при закрытии кассы.

— Добро пожаловать в «Здоровое Ядро»! — пропела Настя. — Вы к нам по акции?

— Позовите руководство, — сказал я.

Улыбка Насти мигнула, как лампочка перед перегоранием.

— К сожалению, руководство сейчас на совещании и…

— Я видел их тонированный «Мерседес» на парковке, — перебил я. — Зовите, или я сам пойду по кабинетам.

Настя растерянно посмотрела на Лизу. Лиза посмотрела на Настю. Они обменялись быстрым взглядом. Настя скользнула за стеклянную перегородку и исчезла в коридоре.

Я стоял у стойки и ждал. Из динамиков под потолком лился расслабляющий лаунж. На плоском экране крутился ролик с отзывами, и улыбающаяся блондинка на экране сообщала, что после трёх сеансов «Гармонии Меридианов» её пудель стал «просто другой собакой».

Из стеклянной перегородки вышли оба.

Александр Флаберович шёл первым. Кислотно-зелёный пиджак, золотая серьга с изумрудом, зализанные назад волосы. За ним Ник Якубс, малиновый бомбер, белые кроссовки, серьга с рубином. Оба загорелые, раздражённые, и по тому, как Флаберович дёрнул манжет пиджака, я понял, что совещание прервали на середине.

— Опять ты, — Флаберович остановился в трёх шагах от меня и скрестил руки на груди. — Покровский, я думал, мы всё обсудили. Или ты передумал и принёс тридцать процентов?

Якубс хмыкнул и привалился к стойке, засунув руки в карманы бомбера.

Я набрал воздуха и заговорил громко, на весь зал, так, чтобы каждое слово долетело до кожаных диванов у дальней стены:

— Вы совсем охренели моих клиентов переманивать⁈ Вывеску повесили и решили, что стали хозяевами района⁈

Голос ударил по мрамору и отразился от панорамных окон, и Лиза за стойкой вздрогнула. Бабушки на диванах повернули головы в мою сторону. Зинаида Павловна сидела неподвижно и наблюдала.

Флаберович побледнел. И тут же подобрался, потому что публичный скандал в зале, полном клиентов, для него был опаснее любого разговора за закрытыми дверями.

— Покровский, ты реально пришёл сюда орать? — процедил он, понижая голос. — Мы сейчас охрану вызовем, и ты…

— Какую охрану? — я повысил громкость ещё на полтона. — У вас даже камер внутри нет, дизайнер запретил! Мне ваш Денисов рассказал!

Якубс оторвался от стойки.

— Слушай, мальчик, — он шагнул ко мне, и его малиновый бомбер натянулся на плечах. — Мы просто лучше работаем. Это свободный рынок. Наши клиенты выбирают люкс, а не твою линолеумную конуру. Если ты не можешь конкурировать, это твои проблемы, а не наши.

Мне этого и требовалось. Они сами повернулись лицом к залу, сами повысили голос, сами привлекли к себе внимание пяти пар глаз на кожаных диванах.

— Люкс⁈ — голос Зинаиды Павловны разрезал лаунж из динамиков, как ножовка по металлу.

Она поднялась с дивана. Медленно, с достоинством, которому научила её многолетняя работа, и которое не могли поколебать ни кожаные кресла, ни изумрудные вывески.

— Ваш люкс, это помои! — Зинаида Павловна подошла к ближайшему столику, взяла свою нетронутую кружку двумя пальцами, как берут дохлую мышь, и отодвинула её на край. — Чай — дрянь! Что за химическую бурду вы нам подсовываете⁈

Тамара Ильинична поднялась следом. За ней Раиса Фёдоровна. Две оставшиеся тоже встали и придвинулись ближе, и пять женщин выстроились полукругом, перекрывая Флаберовичу и Якубсу путь к стеклянной перегородке.

— У меня после вашего чая весь вечер голова кружилась! — Тамара Ильинична ткнула пальцем в сторону Якубса.

— А Барсичка три дня чесалась после вашего «массажа Ядра»! — добавила Зинаида Павловна.

— У моего мурлока шерсть клочьями пошла! — подхватила Раиса Фёдоровна. — После ваших процедур! А деньги вернуть отказались!

Флаберович и Якубс стояли, зажатые между стойкой администратора и наступающими пенсионерками. По плану мажоры к этому моменту должны были видеть перед собой мягких, расслабленных бабушек, поплывших от ингибитора в чае. Податливых, готовых кивать и записываться на повторные сеансы.

А видели они пять трезвых, разъярённых женщин, которые не сделали ни глотка.

— Женщины, ну подождите! — Флаберович поднял ладони. — Это какое-то недоразумение! Чай совершенно натуральный, это каркаде с клубничным…

— Натуральный⁈ — Зинаида Павловна развернулась к нему с интонацией прокурора. — Я химию от натурального чая отличу! У вашего каркаде привкус лекарственный и маслянистый след на языке!

Флаберович покосился на Якубса. Между ними прошёл один из тех коротких переглядов, когда оба понимают, что контроль над ситуацией ускользает, и никто не знает, как его вернуть.

— Настя! — Якубс щёлкнул пальцами и повернулся к девушке за стойкой. — Настюш, попробуй чай, скажи женщинам, что всё отлично. Ну вот прямо при них, чтобы видели.

Настя подняла взгляд на Якубса. Потом посмотрела на кружку, которую Зинаида Павловна придвинула к ней по столику. Настя работала здесь три недели, получала двадцать пять тысяч в месяц и наверняка мечтала о переводе в головной офис. Она потянулась к кружке.

— Нет, — сказал я.

Я шагнул вперёд и встал между Настей и кружкой. Девушка отдёрнула руку.

— Девочки тут ни при чём, — я повернулся к Флаберовичу и Якубсу. — Они за двадцать пять тысяч в месяц работают. Хозяева вы. Деньги стрижёте вы. Вот вы и пейте. Или боитесь собственного чая?

В зале стало тихо. Лаунж из динамиков продолжал мурлыкать расслабляющую мелодию, и на плоском экране блондинка снова рассказывала про пуделя, но её никто не слушал. Пять пар глаз смотрели на мажоров. Настя и Лиза за стойкой тоже смотрели. Я смотрел.

Якубс облизнул губы.

— Это бред, — сказал он и дёрнул плечом. — Обычный чай! Я его каждый день пью!

— Ну и выпей, — я кивнул на кружку.

— Я не собираюсь ничего доказывать каким-то…

— Пей! — Зинаида Павловна шагнула к нему, и Якубс отступил на полшага. — Пей при нас, раз он такой натуральный! Или я сейчас позвоню зятю в полицию, и он приедет с экспертизой!

Тамара Ильинична достала из кармана телефон и демонстративно начала набирать номер. Раиса Фёдоровна скрестила руки на груди. Оставшиеся две подвинулись ещё ближе, и полукольцо сомкнулось плотнее.

Флаберович и Якубс переглянулись.

Деваться было некуда.

Флаберович первым взял кружку со столика. Поднёс к губам и сделал небольшой и осторожный глоток. Якубс, помедлив, поднял вторую кружку и тоже отпил.

Я стоял, скрестив руки, и считал секунды.

Пустырник с магнезией. Десять флаконов, купленных Ксюшей. Зинаида Павловна, получившая от меня утром подробную инструкцию, аккуратно добавила в каждую кружку «фирменного чая», пока девочки-администраторы оформляли Тамаре Ильиничне карточку лояльности.

При контакте магнезии и пустырника с «Молчуном-4» происходила реакция нейтрализации. Ингибитор распадался на безвредные компоненты, и один из этих компонентов вызывал у человека бурную, немедленную и совершенно безопасную… тошноту.

Минут на пятнадцать.

Я ждал. Флаберович стоял с кружкой и кривился, пытаясь изобразить удовольствие. Якубс отпил ещё глоток.

Тридцать секунд. Сорок.

Лицо Флаберовича изменилось. Сначала побледнели скулы. Потом пошла зелень, от подбородка вверх, залила щёки и лоб. Глаза округлились, зрачки сузились, и он прижал тыльную сторону ладони ко рту. Кружка в другой руке накренилась, и красноватая жидкость плеснула на белый мрамор пола.

Якубс продержался подольше. Серая зелень залила его лицо, и он согнулся пополам, упёршись ладонями в колени.

— Какого… — выдавил он, и голос пресёкся.

Флаберович бросил кружку, и та лопнула на полу, разбрызгав красноватую жидкость по белому мрамору. Он развернулся к стеклянной перегородке и рванулся к коридору, зажимая рот обеими руками. Якубс побежал следом, сшибая плечом стойку с журналами, и глянцевые листовки про «эфирный детокс» разлетелись по мокрому мрамору.

Из-за перегородки донеслись характерные звуки.

Зинаида Павловна стояла посреди зала, выпрямив спину, и смотрела им вслед. Потом повернулась ко мне, и на её лице расцвело выражение глубокого морального удовлетворения.

— Вот и весь ваш люкс, — сказала она. — Все понятно с вашим чаем. Пойдемте, девоньки, расскажем всем какой у них тут чай и люкс на самом деле. Лохшери, тьфу!

Тамара Ильинична убрала телефон, так никому и не позвонив. Раиса Фёдоровна покачала головой. Бабушки переглянулись с видом людей, завершивших важное дело. Бабкин бунт удался на славу.

Настя стояла за стойкой, прижав ладони к щекам, и глаза у неё были размером с блюдца. Лиза уставилась на мраморный пол, залитый чаем и осколками, и пыталась понять, входит ли уборка продуктов жизнедеятельности начальства в её должностные обязанности.

— Девушки, — я повернулся к ним. — Вам я советую не пить тот чай, который вам присылают с московского склада. Серьёзно. Купите себе нормальный.

Настя медленно кивнула.

Из-за стеклянной перегородки продолжали доноситься звуки, свидетельствующие о том, что реакция «Молчуна-4» с пустырником проходила ровно так, как я рассчитывал.

Дверь кабинета в конце коридора приоткрылась, и из щели показалось лицо Денисова. Он смотрел на залитый чаем мрамор, на убегающих боссов, на бабушек, и по лицу у него пробегали эмоции с такой скоростью, что я разобрал только два: ужас и облегчение, причём облегчение шло вторым и оставалось дольше.

Я поймал его взгляд. Коротко качнул ладонью у бедра, жест, который мог означать что угодно для стороннего наблюдателя, но для Денисова означал одно, что всё идёт как надо. Потом тронул запястье, там, где обычно носят часы, и кивнул в сторону окна, за которым виднелась вывеска моего Пет-пункта.

Денисов моргнул. Кивнул. И бесшумно закрыл дверь кабинета.

Я повернулся к двери. Зинаида Павловна и её делегация уже стояли у выхода, готовые к организованному отступлению.

— Спасибо, Зинаида Павловна, — сказал я, когда мы вышли на крыльцо.

Зинаида Павловна застегнула пальто, поправила шляпку и посмотрела на меня.

— Михаил Алексеевич, голубчик, — она похлопала меня по руке. — Я тридцать лет в коммунальном хозяйстве. Вы думаете, меня мальчики в серёжках напугают?

Она развернулась и энергичным шагом повела свою делегацию по тротуару, и четыре фигуры в пальто двинулись за ней. Через дорогу, на крыльце моего Пет-пункта, маячили силуэты Ксюши и Сани. Ксюша прижимала к груди блокнот, Саня стоял, привалившись к перилам, и его ухмылка была видна отсюда.

Я спустился с крыльца «Здорового Ядра» и пошёл через дорогу, к своей вывеске, к своему линолеуму и стеллажу с пузырьками. Бок под курткой дёрнулся привычной тяжестью.

Колокольчик звякнул, и я шагнул в приёмную.

— Ну⁈ — выпалила Ксюша. — Михаил Алексеевич! Что там было⁈

— Мих, я всё видел через окно! — Саня подался вперёд. — Они реально блеванули⁈ Оба⁈

Я снял куртку, повесил на крючок и прошёл к стойке. Налил из кулера воды, выпил и только после этого заговорил.

— Зинаида Павловна добавила пустырник с магнезией в их фирменный чай, пока администраторы оформляли Тамаре Ильиничне карточку лояльности. Бабушки не стали пить сами. Когда мажоры вышли на мой крик, я устроил скандал на публику, бабушки его подхватили и потребовали, чтобы хозяева сами выпили свой чай. Те выпили. «Молчун-4» при контакте с пустырником распадается и даёт реакцию. Бурную, показательную и для здоровья безопасную. Минут на пятнадцать.

Ксюша прикрыла рот ладонью. Плечи у неё затряслись, очки окончательно съехали, и она их сняла, потому что смех мешал удерживать равновесие.

Саня откинулся на стуле и заржал. В голос, запрокинув голову, так, что из стационара донеслось недовольное «Тише, пролетарии!» от Феликса, и Пухлежуй под стулом Сани вздрогнул и ткнулся носом ему в щиколотку.

— Мих! — Саня утёр глаза тыльной стороной ладони. — Это лучшее, что я видел за весь месяц! За весь год! Зинаида Павловна, гений! Ей надо орден дать!

— Орден ей не нужен, — я усмехнулся. — Ей нужно, чтобы Барсичку больше никто не калечил вибромассажёром. Клиентов мы от них отвадили. Зинаида Павловна им теперь такую антирекламу сделает по всему району, что изумрудная вывеска будет гореть для пустого зала.

Ксюша водрузила очки обратно и пригладила волосы. Лицо у неё стало серьёзным, и я понял, что следующий вопрос будет по существу.

— Михаил Алексеевич, а полицию мы будем вызывать? Из-за яда в чае?

Я покачал головой.

— Полиция нам не поможет, Ксюш. «Молчун-4» формально не числится запрещённым веществом. Экспертиза затянется на месяцы, а юристы у них наверняка московские и дорогие. Пока суд, они закроют эту точку и откроют пять новых. К тому же у нас есть незакрытое дело поважнее.

Я умолчал о том, что пройдут годы, прежде чем его внесут в реестр запрещенных веществ. При том что прецедентов будет немало!

— Какое? — Саня перестал смеяться и выпрямился.

— Ждём Денисова.

Саня открыл рот, чтобы спросить ещё, но я кивнул на дверь хирургии и пошёл менять компресс на яйце. Пульс Ядра держал ровную девятку. Артур сидел на раскладушке с учебником и поднял на меня ясный сосредоточенный взгляд, «Серпентин-Д» продолжал работать.

— Всё прошло? — спросил он.

— Прошло, — ответил я. — Отдыхай.

Артур кивнул и вернулся к учебнику.

Я проверил зверей, погладил Пуховика за ухом, по эмпатии пришло сонное «хозяин… тепло…» — и вернулся в приёмную.

Денисов появился через сорок минут. Вошёл быстро, оглянулся на дверь и закрыл её за собой плотнее обычного. На нём был медицинский костюм, и на бейджике логотип «Здорового Ядра» болтался криво, будто Денисов одевался второпях.

— Садись, — я кивнул на стул у стойки.

Денисов сел. Потёр ладонями колени, выдохнул и заговорил:

— Они в бешенстве. Оба. Флаберович полчаса сидел в туалете, а Якубс, минут двадцать, и когда они вышли, на них лица не было. Зелёные. В прямом смысле. Лица у обоих такого цвета, что они своему пиджаку и бомберу теперь в тон.

Саня за моей спиной фыркнул и достал из кармана яблоко. Ксюша предупреждающе на него посмотрела, и он закусил губу.

— Они уверены, что это ты, — продолжил Денисов. — Считают, что ты подмешал что-то в чай, пока скандалил в зале. Якубс орал, что вызовет полицию и подаст в суд. Флаберович предлагал нанять частного детектива.

— Ну конечно, — я ухмыльнулся. — Кого же ещё винить. Это же я людей дурью пою, а не они. Пусть вызывают полицию. Пусть экспертиза разберёт, что именно у них в «фирменном чае». Мне даже интересно, как их московские юристы будут объяснять «Молчун-4» в каркаде.

Денисов дёрнул уголком рта. Улыбка вышла кривой, нервной, но в ней мелькнуло облегчение.

— Они сейчас заняты собой, — сказал я. — Здоровьем и репутацией. Зинаида Павловна к вечеру обзвонит половину микрорайона, и завтра утром у их двери будет стоять очередь из тех, кто хочет вернуть деньги за «массаж Ядра». Конкуренты нам пока не проблема.

Я замолчал. Посмотрел на Денисова. Тот ждал, и по тому, как он сидел, подавшись вперёд, с напряжёнными плечами, я понимал, что он тоже знает — разговор ещё не закончен.

Ксюша за стойкой перестала заполнять журнал и строго посмотрела на Саню. Тот убрал яблоко и выпрямился.

Я подошёл к столу, опёрся на него ладонями и посмотрел Денисову в глаза. Шутливый тон ушёл, и то, что осталось, было холоднее мрамора в его клинике.

— Ладно. С клоунами разобрались. Теперь пришла пора брать твоего Гришу за жабры. Нам нужно узнать, кто на самом деле заказал отравление питонца.

Денисов побледнел. Рука поднялась к шее, пальцы нашли мышцу под воротником и принялись мять.

— Брать Гришу? — переспросил он. — Михаил Алексеевич, если я на него наеду, он будет всё отрицать. Он хитрый. Школу в Тамбове закончил с золотой медалью, институт с красным дипломом, и при этом колет яд в чужих питомцев за конверт наличных. Такие люди в лоб не ломаются.

Я кивнул.

— Знаю. Поэтому тебе на него наезжать и не надо. Ты должен остаться чистым. Для своих боссов и Гриши. Да для всех в принципе. Мы его вытащим сюда на мою территорию.

Взгляд Денисова скользнул по двери, задержался на стеллаже с пузырьками и вернулся ко мне. Он прикидывал расклады, это читалось по тому, как у него подрагивало веко.

— Он сюда не пойдёт. Зачем ему? — не понимал Денисов.

— Пойдёт, если мы дадим правильную наживку. Слушай внимательно. Завтра вечером, перед самым закрытием, подойди к нему. С испуганным лицом. Можешь потренироваться перед зеркалом. Скажи ему вот что: «Покровский требует оригиналы бумаг на жену депутата. Грозится пойти в полицию».

Он прищурился. Понял, что имеются в виду карточки питонца, но кое-что у него не складывалось.

— Какого депутата? Он же не знает деталей.

— Любого. Гриша сам додумает детали. Ему будет важен сам факт: я якобы собрал на него компромат и хочу предъявить. Для хитрого человека это идеальная ловушка: он придёт, чтобы выведать, что я знаю. Может, попробует меня припугнуть. Или попытается предложить сделку. Скажи, что сам прийти не можешь, боссы не отпускают. Пусть идёт один.

Денисов облизнул губы. Подумал. Кивнул и поднялся со стула.

— Сделаю.

Он встал, застегнул верхнюю пуговицу медицинского костюма и пошёл к выходу. На полпути остановился.

— Покровский, а если он не клюнет? — спросил он.

— Клюнет, — сказал я. — Жадные и хитрые клюют всегда. Они просто не могут пропустить возможность убедиться, что контролируют ситуацию.

Денисов кивнул ещё раз и вышел.

Я развернулся.

Саня, болтая ногой, сидел на подоконнике и грыз яблоко с выражением зрителя, дождавшегося второго акта. Ксюша стояла у стойки и смотрела на меня знакомым взглядом, она ждала инструкций и одновременно уже прикидывала, какие инструменты доставать.

— Так, ребята, — я оперся бедром на стол. Бок дёрнулся, и я машинально прижал к нему ладонь. — Завтра вечером у нас будет гость. Человек, который за деньги вколол яд беззащитному питонцу. Я хочу, чтобы к его приходу здесь была создана определённая атмосфера.

Саня перестал жевать. Его глаза загорелись огнем.

— Мих, — он медленно опустил яблоко. — Мы будем играть в плохих копов?

— В определённом смысле.

— Чур я тот парень, который стоит в тени и зловеще хрустит костяшками! — Саня спрыгнул с подоконника и продемонстрировал хруст, от которого Пухлежуй под стулом вздрогнул и ткнулся носом ему в ботинок. — Я это всю жизнь хотел попробовать!

Ксюша поправила очки и открыла блокнот.

— Михаил Алексеевич, я подготовлю Шипучку, — сказала ассистентка. — Она на прошлой неделе новую кислоту выработала. Третьего типа, зелёную. Густая такая, капает медленно и очень эффектно выглядит. Абсолютно безвредная при попадании на ткань, я проверяла на старом халате, но об этом знаем только мы.

Я посмотрел на всех очереди.

Команда была готова. Оставалось срежиссировать спектакль.

Поэтому следующий день я провёл, готовя сцену и стараясь не думать о том, что бок при каждом наклоне напоминает о себе тупым пульсом. Олеся утром, перед уходом на смену, строго посмотрела на меня через кухонный стол и напомнила, что «терпеть», это не метод лечения. Я пообещал, что буду аккуратен. Она промолчала, но по тому, как она поставила передо мной кружку с чаем, со стуком, который был чуть громче необходимого, я понял, что мои обещания оцениваются по шкале достоверности где-то между прогнозом погоды и гарантиями Сани.

К шести вечера клиника была готова.

Я выключил верхний свет в приёмной. Оставил гореть настольную лампу на стойке администратора, развернув её так, чтобы конус света падал на стул для посетителей. Получилось что-то среднее между кабинетом следователя из кино и приёмной дантиста, от которого хочется бежать. Ксюша задёрнула жалюзи на окнах.

Пуховик сидел под столом, невидимый в полумраке, и от него тянуло привычным ледяным холодком. По эмпатии приходило ровное, спокойное «жду… хозяин… интересно…» — барсёнок чувствовал моё настроение и подстраивался.

Шипучка висела на верхней полке стеллажа, зацепившись хвостом за металлический уголок. Ксюша посадила её туда пятнадцать минут назад и дала команду «место», подкреплённую кусочком куриной печёнки. Мимик покачивался в темноте, поблёскивая чешуйками, и из приоткрытой пасти медленно, тягуче сползала капля густой зелёной слюны. Капля дотянулась до края челюсти, повисела и шлёпнулась на линолеум, оставив яркое пятно. Ксюша молча подложила под стеллаж поддон.

Пухлежуй лежал у двери стационара, положив морду на лапы. Он был сыт, доволен и готов облизать любого входящего, что в контексте нашего спектакля годилось как финальный аккорд.

Саня занял позицию у входной двери, скрестив руки на груди. Он репетировал угрожающий прищур и, судя по отражению в стекле стеллажа, выглядел скорее как человек, у которого попала соринка в глаз.

— Саня, — сказал я тихо. — Просто стой и молчи. Молчание пугает больше, чем любая гримаса.

— Понял, Мих. Я молчаливый и грозный, — он изобразил серьёзное лицо.

Ксюша встала по другую сторону от стойки, чуть позади. Руки сложила перед собой. В полумраке, с прямой спиной и спокойным лицом, она выглядела неожиданно внушительно. Маленькая, тихая фигура, от которой по какой-то причине не хочется отводить взгляд.

Я сел за стол. Положил перед собой папку с распечатками эфирных записей, результатами анализов и фотографией Изумрудного Питонца до отравления. Рядом поставил кружку с чаем. Остывший, я его пить не собирался, но кружка на столе добавляла нужный штрих.

Часы показывали шесть двадцать три.

Мы ждали.

В стационаре Искорка тихо зашипела, и по стенам пробежали оранжевые отблески. Артур, читал учебник по эфирной биологии и, судя по ровному пульсу яйца на мониторе, не собирался вмешиваться.

Феликс молчал, что само по себе было подозрительно: сов обычно выдавал комментарий на любое событие, а тут притих, словно тоже чувствовал, что готовится нечто серьёзное.

В шесть тридцать восемь колокольчик над дверью звякнул.

Дверь открылась. В проёме стоял парень. Среднего роста, с короткой аккуратной стрижкой, в сером свитере и джинсах. Приятное открытое лицо с ямочками на щеках. Гриша шагнул через порог и огляделся. Увидел полумрак, лампу, меня за столом, два силуэта по бокам. Усмешка тронула уголок его губ, но глаза при этом быстро пробежались по комнате, фиксируя выходы.

— Покровский Михаил Алексеевич? — спросил он. — Денисов просил передать какую-то бумажку. У вас тут что, электричество отрубили? За неуплату?

Голос был лёгкий, дружелюбный, со снисходительным любопытством.

Саня молча отошёл от стены, подошёл к двери, повернул замок. Щелчок в тишине приёмной прозвучал отчётливо. Саня опустил жалюзи на двери, повернул табличку обратной стороной к стеклу и вернулся на место.

Гриша проследил за его движениями. Усмешка не ушла, но стала чуть жёстче.

— Эй, — он повернулся ко мне. — Вы чего?

Я указал на стул перед столом. Тот самый, освещённый лампой.

— Садись, Григорий, — велел я.

Гриша посмотрел на стул, на меня и на Саню у двери. Улыбка ещё держалась, но плечи чуть приподнялись, и правая рука нащупала в кармане телефон.

— Послушайте, у меня нет времени на ваши…

— Садись, — повторил я. Негромко, без угрозы, но так, что возражения из воздуха вокруг стула словно вымело.

Он сел. Положил ладони на колени, выпрямил спину. Контролировал себя хорошо: дыхание ровное, лицо спокойное. Тренированная выдержка.

— Григорий, — я раскрыл папку и подвинул её ближе к лампе, чтобы он видел содержимое. — Мы знаем, что ты вколол «Пепельную росу» Изумрудному Питонцу Анастасии Сергеевны. У нас есть эфирная запись с аппарата «Резонанс-Б», на которой видно, как маркер препарата попал в кровоток зверя в промежутке между четырнадцатью и шестнадцатью часами. В это время доступ к питонцу имел только один человек. Вопрос у меня один: кто тебе заплатил?

Гриша смотрел на бумаги в папке. Глаза пробежали по верхнему листу, зацепились за график, скользнули к фотографии. Потом он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Вы бредите, — голос остался ровным, только на полтона выше, чем у входа. — Какая «роса»? Какие записи? Я медбрат, работаю по протоколу. Вы ничего не докажете. Я сейчас позвоню в полицию, и мы посмотрим, у кого тут будут проблемы.

Он полез в карман за телефоном.

Я тяжело вздохнул. Посмотрел на Ксюшу. Посмотрел на Саню.

— Я попробовал по-хорошему, — сказал я. — Выпускайте торпеды.

Три вещи произошли одновременно.

Из-под стола, прямо между ног Гриши, вылез Пуховик. Барсёнок двигался бесшумно, перетёк из тени к ножке стула и сел, задрав морду вверх. Огромные голубые глаза уставились на Гришу немигающим взглядом, и из приоткрытой пасти с тихим шипением выползла струйка морозного пара. Пар потёк вниз, к полу, и на шнурках Гришиных кроссовок начал нарастать белый иней.

Гриша дёрнулся и опустил взгляд. Увидел барсёнка. Рот у него приоткрылся, ноги рефлекторно подтянулись к стулу, но Пуховик сидел так близко, что деваться было некуда.

— Что за… — начал он и осёкся, потому что со стеллажа над его правым плечом свесилась Шипучка.

Мимик висел вниз головой, зацепившись хвостом за полку, и мерно покачивался в полумраке. Чешуйки тускло поблёскивали в свете лампы, и из приоткрытой пасти медленно, тягуче сползала капля зелёной кислоты. Капля дотянулась до края челюсти, повисела и шлёпнулась на линолеум в сантиметре от Гришиного локтя.

Шлёп. Яркое зелёное пятно осталось на сером полу.

Гриша отдёрнул руку и посмотрел на пятно. Потом вверх, на Шипучку. Следующая капля уже формировалась, поблёскивая в конусе света.

И в этот момент Пухлежуй, до того лежавший у двери стационара, встал, подошёл вразвалку и сел Грише на ногу. За это время он отъелся и теперь все пятнадцать килограммов мохнатого тела придавили кроссовку к полу, плоская морда задралась, и Пухлежуй начал облизываться, глядя на Гришино колено с выражением, прикидывающего, влезет ли это в рот.

Гриша вжался в спинку стула. Ноги он уже подтянуть не мог, Пухлежуй держал. Руки он убрал подальше от стеллажа, откуда капала зелень. Пуховик по-прежнему сидел прямо перед ним и дышал инеем.

— Уберите их, — голос у Гриши поднялся на октаву. — Они же ненормальные!

Саня отлепился от стены и прошёлся вдоль стеллажа. Руки по-прежнему скрещены, лицо серьёзное.

— Это они ещё не завтракали, — буркнул он. — Особенно вон та, с зелёным. Ей вообще всё равно, что растворять. Корм, кроссовки, пуговицы от рубашки… людей…

Шипучка, словно подтверждая, уронила очередную каплю. Эта легла точно на рукав Гришиного свитера. Гриша уставился на зелёное пятно, расползающееся по серой ткани, и побледнел.

— Ткань например растворяет за двенадцать минут. Время пошло, — сказала Ксюша спокойным, тоном.

Гриша схватился за рукав, попытался стряхнуть каплю и размазал зелень по ткани ещё сильнее.

И тут в дело вступил Феликс.

Я не видел, откуда он взялся. Сова спланировал бесшумно, как и полагается хищной птице, привыкшей охотиться в темноте. Белые крылья мелькнули в полумраке, поток воздуха качнул бумаги на столе, и Феликс приземлился на край стола прямо перед лицом Гриши.

Сел. Расправил крылья. Сложил. Повернул голову и уставился на Гришу одним рептильным жёлтым глазом.

Гриша застыл на стуле. Телефон выскользнул из пальцев и лёг на колени, экраном вниз.

— Предательство интересов пролетариата, — проскрипел Феликс голосом, от которого у меня самого побежали мурашки, хотя я слышал этот тон десятки раз, — карается высшей мерой социальной защиты. Ты продал рабочую солидарность за буржуазные подачки. Сознавайся, контра.

Сова щёлкнул клювом. Звук получился, отчётливый и очень похожий на взвод курка.

Несколько секунд в приёмной стояла тишина. Пуховик дышал инеем. Шипучка капала зеленью. Пухлежуй облизывал Гришино колено. А говорящая сова смотрела на него немигающим жёлтым глазом и ждала ответа.

Гриша закрыл лицо ладонями.

— Всё, — выдохнул он глухо, через пальцы. — Всё скажу. Уберите птицу. Она точно сумасшедшая.

— Феликс, — я протянул руку и подставил локоть.

Сова с достоинством перешагнул на мою руку, устроился и прикрыл один глаз, второй оставив на Грише. Контрольный.

— Кто заказчик? — спросил я.

Он убрал ладони от лица. Глаза были мокрые, нос покраснел, и от золотого медалиста с выдержкой не осталось ничего, кроме двадцатипятилетнего парня в полутёмной ветклинике, окружённого зверями.

— Это Денисов? — спросил я. — Флаберович? Якубс?

Гриша мотнул головой.

— Гильдия, — выдавил он. — «Северные Клыки».

Я перестал дышать. Рука, на которой сидел Феликс, дрогнула.

«Северные Клыки». Гильдия, проигравшая в моей прошлой жизни полуфинал «Авроре» и победившая в этой реальности, запустив цепочку событий, от которых у меня до сих пор холодело в животе.

— Рассказывай, — голос у меня был ровный, но ладонь на столе я сжал так, что побелели кончики пальцев. — Всё. С самого начала.

Гриша сглотнул, вытер нос тыльной стороной ладони и торопливо заговорил.

Выяснилось вот что. Люди из «Северных Клыков» вышли на Гришу три недели назад. Подошли после смены, двое в спортивных куртках с эмблемой гильдии на рукаве. Предложили подработку: вколоть «Пепельную росу» конкретному питомцу конкретного клиента. Питонцу Анастасии Сергеевны, жены депутата Фролова, которая вот-вот должна была обратиться в «Здоровое Ядро». План был прост: питонец заболеет, жена депутата устроит скандал, депутат натравит проверки на «Здоровое Ядро», клиника закроется, и «Северные Клыки» займут освободившуюся нишу. А может им просто помешали Флаберович и Якубс. История этого уже не узнает.

Золотарёв тут был ни при чём. Комарова, тоже. На районе шла тихая, совершенно незаметная война Синдикатов за передел сфер влияния, и Михаил Покровский со своим Пет-пунктом оказался посреди чужого поля боя, даже об этом не подозревая.

— Десять тысяч, — пробормотал Гриша, глядя в пол. — Они дали мне десять тысяч и шприц. Я просто…

— Просто вколол яд живому существу за конверт наличных, — закончил я за него.

Гриша втянул голову в плечи.

Я помолчал. Феликс на моей руке тяжело переступил с лапы на лапу, и когти мягко кольнули кожу через рукав халата.

— Слушай внимательно, — я наклонился вперёд, и лампа высветила моё лицо снизу, что добавило картинке нужной жути. — Ты продолжаешь работать в «Здоровом Ядре». Ведёшь себя как раньше. Улыбаешься, заполняешь карточки. Если кто-то из «Клыков» выйдет с тобой на связь, ты на все соглашаешься и идёшь ко мне. Сразу, вот прям в тот же день. Расскажешь, что просили, когда, с какими деталями. Ты понял?

Гриша быстро кивнул.

— А если я… — начал он.

— Шаг влево, — я посмотрел на Феликса, и сова, словно по команде, приоткрыл клюв и издал тихое шипение, от которого Гриша отшатнулся, — и я отдаю тебя птице.

Феликс щёлкнул клювом.

— Реакционный элемент будет ликвидирован, — добавил он скрипучим шёпотом. — В соответствии с решением трибунала.

Гриша вскочил со стула так резко, что Пухлежуй соскользнул с его ноги и обиженно хрюкнул. Пуховик шарахнулся в сторону, обдав Гришу облаком морозного пара. Шипучка на стеллаже качнулся и уронил сразу три капли, две из которых легли на спинку стула, а третья на пол.

Парень рванул к двери. Саня отступил, повернул замок и посторонился. Колокольчик брякнул, дверь хлопнула, и по тротуару простучали быстрые шаги.

Саня выглянул в окно, отогнув жалюзи.

— Бежит, — констатировал он с удовлетворением. — Через двор, мимо помойки, к остановке. Мих, он и правда быстрый. Золотой медалист, ёлки. По физре пятёрка небось была.

Я откинулся на стуле и выдохнул. Бок пульсировал, и я прижал к нему ладонь. Феликс перелетел с моей руки на стеллаж, устроился рядом с Шипучкой и принялся чистить перья с видом революционера, завершившего допрос.

Ксюша подошла к стулу, на котором сидел Гриша, и потрогала пальцем зелёное пятно на спинке.

— Двенадцать минут я, конечно, преувеличила, — сообщила она. — Часа четыре, если концентрированная. Но он этого не знает.

Саня опустился на подоконник и почесал Пухлежуя за ухом. Тот ткнулся мордой ему в ладонь и облизал пальцы.

— А мы крутая банда, док, — Саня улыбнулся. — Реально. Как в кино.

— Как мафия, — поддержала Ксюша, снимая Шипучку со стеллажа. Мимик обвился вокруг её запястья и прижался к рукаву. — Пушистая мафия.

Я слушал их и молчал. По-хорошему, надо было улыбнуться, похвалить, сказать что-нибудь ободряющее. Ребята отработали на отлично. Каждый из них, включая зверей, сыграл свою роль. Допрос прошёл чище, чем я рассчитывал.

Но мне было не до улыбок.

«Северные Клыки». Гильдия, переписавшая историю. Вот они, рядом, на расстоянии одного телефонного звонка от моей клиники, и я до сегодняшнего вечера даже об этом не подозревал.

Я думал, что главная проблема — это мажоры из «Здорового Ядра» с их «Молчуном-4». Оказалось, мажоры были ширмой, за которой стояла гильдия, и у неё хватало ресурсов, чтобы нанимать отравителей и планировать операции по вытеснению конкурентов с территории.

Я встал.

— Я проверю Артура и яйцо, — сказал я. — Ксюш, включи основной свет. Хватит нуара на сегодня.

— Есть, Михаил Алексеевич, — Ксюша щёлкнула выключателем, и приёмная залилась привычным светом, от которого полумрак, звери-торпеды и марксистский трибунал показались дурным сном.

Я пошёл к стационару. Толкнул дверь. Нужно было поговорить с Артуром. Он как никто другой знал подноготную «Северных Клыков».

Артур сидел на раскладушке, скрестив ноги по-турецки, и писал. Учебник по биомеханике лежал раскрытый рядом, но Артур давно забил на него и использовал как подставку для блокнота. Страницы блокнота были исчёрканы стрелками, кружками и короткими фразами, которые я прочитал с порога, когда вошёл в стационар со свежим компрессом для яйца.

«С. Клыки → рейд → ЗЯ → кто след?»

«Гриша = расходник, не игрок»

«Денисов знает? — нет»

«Ф + Я = фасад, реальный хозяин —?»

Я поставил ступку на край стола и подошёл ближе. Артур поднял голову. Глаза ясные, лицо собранное. Ни следа от размазни, которая хваталась за мой ворот в хирургии неделю назад. Щетина аккуратно подстрижена, видимо, одолжил у Сани бритву, и даже осанка изменилась. Спина прямая, плечи развёрнуты. Передо мной сидел тот самый Артур Горай, которого я помнил по трибунам, только моложе и злее.

— Приветствую, — сказал я. — Мне нужна информация про Северных клыков.

— Доброго времени суток, — сказал он и кивнул на блокнот. — Я слышал ваш разговор с этим Гришей. Сядь, Миша. Я уже кое-что накидал.

Я придвинул стул и сел. Бок ныл привычно, я уже перестал обращать на это внимание.

— «Северные Клыки» работают по схеме, — Артур повернул блокнот ко мне. — Гриша рассказал про питонца, и я начал раскладывать. Они подсылают человека в чужую клинику. Человек вкалывает яд конкретному питомцу конкретного клиента. Клиент с деньгами и связями устраивает скандал. Проверки, суды, отзыв лицензии. Клиника закрывается. «Клыки» занимают территорию через подставную франшизу или покупают разорённую точку за копейки.

Он ткнул пальцем в кружок с надписью «ЗЯ».

— «Здоровое Ядро» — их текущая цель. Флаберович и Якубс даже не подозревают, что их взяли в оборот. Им продали готовую франшизу с красивым пакетом, раскрутили район и ждут, пока жена депутата Фролова поднимет шум. Дальше по цепочке: проверки, крах, и «Клыки» перехватывают клиентскую базу.

— А мы? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Ты следующий, — Артур посмотрел на меня в упор. — Ты лечишь тех, кого они травят. Ты вытащил питонца, разоблачил Гришу, и теперь у тебя есть информация, которая ставит под угрозу всю операцию. Мордвинов уже тебя заметил, а у «Клыков» и «Алмазного Клыка» пересекаются интересы на этой территории. Покровский, ты стоишь на минном поле.

Я откинулся на стуле. За стеной тихо булькала Искорка. Пуховик дремал в вольере, и по эмпатии от него тянулось тёплое сонное «хозяин рядом… всё хорошо…».

— Что ты предлагаешь? — спросил я.

Артур закрыл блокнот и положил его на учебник.

— Яйцо стабилизировалось. Компресс работает, ты сам говорил, что ещё день-два и можно переходить на поддерживающий режим. Мне пора уходить.

— Куда?

— Сниму квартиру. Найду что-нибудь тихое, на окраине, со стабильным эфирным фоном. Соберу инкубатор из того, что ты мне покажешь, и буду менять компрессы сам. Рецепт я уже записал, Ксюша мне заботливо продиктовала.

Он помолчал и добавил:

— А потом пойду на арены.

Я посмотрел на него.

— На подпольные?

— На подпольные, — подтвердил Артур. — Тактиком. Мне нужны деньги и контакты. В низах крутятся бывшие гильдейские, отставные бойцы, мелкие букмекеры, барыги стимуляторами. Эти люди знают, кто с кем работает, кто кому платит и откуда растут ноги у каждой операции на районе. За два-три месяца я соберу сеть. И когда «Клыки» полезут к тебе, мы будем знать об этом заранее.

Я смотрел на Артура и видел то, чего ещё неделю назад в нём не было. Мальчишка, который хватал меня за ворот и тряс, превратился обратно в человека, привыкшего планировать на три хода вперёд. Чемпион, привыкший побеждать головой, проснулся и работал.

— Хорошо, — сказал я. — Когда уходишь?

— Завтра. Послезавтра. Как скажешь, что яйцо готово к переезду.

— Послезавтра, — решил я. — Утром сделаю последний полный снимок на эфирографе и покажу тебе, как калибровать инкубатор по показателям. И ещё одно.

— Что?

— Компресс хранится в холодильнике, в стеклянной банке с притёртой крышкой. Менять строго каждые восемь часов. Пасту растирать до однородности, наносить тонким слоем, толстый перегревает скорлупу. Если ритм собьётся, звони мне.

— Покровский, — Артур усмехнулся. — Я три месяца менял ему подстилку из ваты и газет в контейнере, каждые шесть часов, в поездах и на вокзалах. Справлюсь.

— Справишься, — согласился я. — Но напомнить полезно.

Артур поднялся, потянулся и подошёл к вольеру с яйцом. Положил ладонь на прозрачную стенку. Багряный свет пульсировал мерно, ровными толчками, и отблески ложились ему на пальцы.

— Скоро, малыш, — сказал он тихо. — Скоро у нас будет свой угол.

Я вышел из стационара и закрыл за собой дверь.

Рабочий день прошёл ровно. Шестеро пациентов, три рутинных осмотра, два рецепта и одна короткая манипуляция. Мурлоку с воспалённым третьим узлом поставил капельницу и отпустил через полчаса. Ксюша вела журнал, Саня таскал переноски и болтал с клиентами. Денисов перенаправил одного со сложной кристаллизацией, я закрыл его за двадцать минут на эфирографе.

К шести я закрыл кассу, снял халат, оставил Артура в стационаре и вышел на крыльцо.

Питер сыпал мелким дождём. Фонари расплывались в пятна на мокром асфальте. Через дорогу вывеска «Здорового Ядра» мерцала, и зелёный свет ложился на лужи.

Я стоял на крыльце, и мысль, которая бродила весь день, наконец оформилась. Кирилл уехал к родителям. Олеся одна в квартире. Вчера вечером она ждала меня на кухне, оставив ужин и записку.

Я прекрасно понимал, что планирую. Внутренний циник, переживший десятки корпоративных банкетов и три неудачных попытки личной жизни в прошлом, терпеливо объяснял, что покупать цветы ради девушки официантки, это поведение дурака. Тело дурака с ним не соглашалось.

По дороге домой я зашёл в цветочный магазин на углу.

— Мне орхидею, — сказал я продавщице. — В горшке. Белую.

Продавщица, посмотрела на меня оценивающе и выставила на прилавок горшок с фаленопсисом. Четыре белых цветка на тонком стебле, корни торчали из дырок в горшке, и на одном лепестке сидела капля воды.

— Девятьсот рублей, — сказала она. — Поливать раз в неделю, и не ставить на солнце. Девушке?

— Фитодизайн, — усмехнувшись, ответил я. — Для дома.

Продавщица хмыкнула и покачала головой, за прилавком видели и не такое. Я расплатился, забрал горшок и вышел.

Потом зашёл в суши-бар через два дома. Заказал сет «Премиум» на двоих. Забрал пакет и пошёл домой. Дождь усилился, капли стучали по целлофану, которым обернули горшок, и я ускорил шаг, прикрывая орхидею локтем. Один лепесток промок и повис.

Поднялся на этаж, достал ключ, вставил в замок. В голове крутился план: орхидею поставить на кухонный стол, тарелки достать, чай заварить. Олеся придёт с вечерней смены через полчаса, и это будет тот нормальный ужин, который я ей обещал. Тихий, спокойный, с едой и цветами.

Я открыл дверь и шагнул в прихожую.

В углу, рядом с Олесиными кроссовками, стояли мужские ботинки сорок третьего размера. Потёртые, со шнурками, заправленными внутрь, и с характерной царапиной на правом мыске, которую Кирилл посадил ещё в первую неделю моего подселения.

Я застыл с орхидеей в одной руке и пакетом суши в другой.

С кухни доносились голоса. Два голоса. Олесин быстрый, оживлённый. И Кирилла, низкий, сытый, расслабленный после трёх дней домашнего борща и пирогов с капустой.

Я посмотрел на орхидею. Орхидея смотрела на меня мокрым лепестком. Пакет с суши на двоих тихо шуршал, и из него пахло рисом и соевым соусом.

Вариантов было два. Развернуться, спрятать орхидею в подъезде и вернуться через час. Или зайти на кухню и импровизировать.

Я зашёл на кухню.

Олеся сидела за столом, подперев щёку ладонью, и слушала Кирилла, который занимал полстола своими локтями и рассказывал что-то про крышу и прогнивший шифер. Перед ним стояла тарелка с остатками каши. Увидев меня, Олеся вскинула голову, и глаза у неё метнулись от моего лица к орхидее, от орхидеи к пакету с суши, и обратно к лицу.

Я увидел, как она всё мгновенно поняла. Глаза у неё расширились, на скулах проступил румянец, и она прикусила нижнюю губу.

Кирилл обернулся.

— О, Мишаня! Привет! — он расплылся в улыбке и хлопнул ладонью по столу. — А я вернулся из Твери! Крышу починили, батя доволен, мама передаёт привет и банку варенья, там в коридоре стоит. А это чего у тебя?

Он кивнул на орхидею.

Я поставил горшок на стол. Мокрый целлофан хрустнул.

— Фитодизайн, — сказал я с убеждённостью, которой внутри не ощущал ни на грамм. — Орхидея очищает воздух. Ксюша посоветовала.

— Красиво, — Кирилл потрогал лепесток пальцем. — А зачем?

— Для кухни, — я поставил пакет с суши на свободный край стола. — Полить раз в неделю, и не ставить на солнце.

Я повторил слова продавщицы. Олеся подхватила горшок с такой скоростью, будто ей передали гранату.

— Гениальная идея, Миш! — произнесла она чуть громче, чем требовалось. — Я давно хотела цветок на кухню! Поставлю на подоконник, там как раз место есть!

Она пристроила орхидею на столе, и отступила. Руки у неё подрагивали.

— Ну а это, — я кивнул на пакет. — Суши. В честь приезда Кирилла.

Кирилл посмотрел на пакет. Потом на свой живот. И страдальчески скривился.

— Мишань, — протянул он. — Какие суши? Я три дня у мамы свинину с майонезом ел. Каждый день. На завтрак, на обед и на ужин. У меня желудок как барабан. Мне бы бульончику, куриного, жидкого…

Под столом раздался глухой стук.

Кирилл дёрнулся и ойкнул. Его правая рука метнулась под стол и схватила коленку. Глаза у него округлились, он перевёл взгляд на Олесю, которая сидела напротив с совершенно невинным лицом и глядела чуть мимо него.

Пауза длилась секунды две.

Кирилл медленно убрал руку из-под стола, выпрямился и расправил плечи.

— В смысле… — голос у него изменился мгновенно, и на лице проступило бодрое, несколько перекошенное воодушевление. — Я обожаю суши! Отличная идея, Миша! Давно мечтал!

Олеся кивнула и принялась раскладывать роллы по тарелкам.

Мы сели втроём за стол. Я раздал палочки. Кирилл взял ролл, повертел его в палочках, и откусил. Прожевал. Проглотил. Лицо у него приняло зеленоватый оттенок, но он справился.

— М-м-м, — выдавил он. — Вкуснотища.

Олеся ела молча, опустив глаза в тарелку, и я видел, как у неё подрагивают плечи от сдерживаемого смеха. Один раз она подняла на меня взгляд, и в нём стояло столько всего, досада, нежность, что мне пришлось отвести глаза, потому что Кирилл сидел в полуметре и жевал с героизмом, достойным медали.

За столом стояла такая оглушительная тишина. Слышно было, как шуршит рис между палочками и как Кирилл тяжело сглатывает каждый кусок. Орхидея на подоконнике белела в свете кухонной лампы.

Через пятнадцать минут Кирилл доел четвёртый ролл, отодвинул тарелку и встал.

— Спасибо, Мишань, — сказал он. — Шикарный ужин. Я, пожалуй, лягу. Дорога длинная была.

— Спокойной ночи, — ответил я.

— Спокойной, Кирюш, — Олеся помахала ему и подперла щёку ладонью.

Кирилл ушёл по коридору, дверь его комнаты закрылась.

Мы остались за столом вдвоём. На тарелке Олеси лежал надкусанный ролл. На моей, два целых. Орхидея на подоконнике мокро блестела.

Олеся подняла на меня глаза.

— Фитодизайн, — повторила она.

И засмеялась. Тихо, зажимая рот ладонью.

Я смотрел на неё и тоже не мог удержаться. Смех пробрался сквозь рёбра, ушиб дёрнул, и мне пришлось прижать ладонь к боку.

— Олесь, — выговорил я, когда отпустило. — Прости. Я не знал, что он вернулся.

— Я тоже, — она вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Он позвонил за час до твоего прихода. Я хотела написать тебе, но подумала, что ты всё равно придёшь, и будет проще объяснить на месте. А потом ты вошёл с этим цветком, и я поняла, что объяснять уже поздно.

Она взяла палочками ролл и откусила.

— Суши вкусные, — сказала она. — И орхидея красивая.

— Она очищает воздух, — на автомате повторил я.

Олеся фыркнула.

Она встала, забрала тарелки и понесла к раковине. На пороге кухни обернулась.

— Бок мажь.

— Мажу.

— И орхидею поливай.

Олеся ушла. Дверь комнаты закрылась.

Я убрал остатки суши в холодильник, вымыл тарелки, погасил свет и пошёл к себе.

На полпути по коридору остановился. Достал телефон и написал Олесе: «Спасибо за вечер».

Ответ пришёл сразу: «За какой именно? За тот, который ты планировал, или за тот, который получился?»

Я усмехнулся, убрал телефон и лёг спать.

Утром я пришёл в клинику раньше обычного, пока Олеся ещё спала. Вышел из квартиры тихо, стараясь не скрипнуть дверью. По дороге купил у Василисы двойной американо, который выпил в два глотка на крыльце, стоя под козырьком.

Мне было стыдно. Я вспомнил как вчера нёс орхидею через весь район под дождём, зашёл на кухню с видом Казановы и тут же наткнулся на Кирилла с его кашей. «Фитодизайн». Я потёр переносицу и вздохнул. Ксюша, если узнает, будет хихикать до пенсии. Ох уж эти шуры-муры мне. Ну не умею я ухаживать. В прошлой жизни не умел и в этой способность не появилась. Надо как-то ее прокачивать.

Рабочий день отвлёк. К восьми подошла Ксюша, к половине десятого Саня, и клиника завертелась. Денисов перенаправил двоих, ещё трое пришли сами, и к обеду я провёл пять полных осмотров на эфирографе, выписал два рецепта и прочистил засорившийся эфирный канал у юного грифончика, который от страха чуть не вцепился мне в палец.

В час дня я снял халат, повесил его на крючок и посмотрел в окно. Через дорогу окна кафе светились жёлтым светом. За стеклом мелькал Олесин силуэт, она несла поднос с тарелками к дальнему столику. Обычно я ходил обедать туда. Борщ, котлета, хлеб и компот, а Олеся ставила тарелку перед мной и задерживала пальцы на краю, чтобы коснуться моих.

Сегодня идти туда я не мог. Я представлял, как сяду за столик, Олеся подойдёт, и между нами повиснет вчерашний вечер. Орхидея, суши, Кирилл с зелёным лицом. Она наверняка улыбнётся, я покраснею, и всё это в зале, где сидят десять чужих людей и повариха Марина, которая видит сквозь стены.

Чего-то неохота мне сегодня борща.

Я повернулся к двери и вышел, а потом зашел в соседнюю дверь.

Валентина Степановна расширилась. Вернее, расширила бизнес. Раньше пекарня была просто прилавком с булочками и окошком выдачи. Теперь у правой стены стояли три высоких круглых столика на одной ножке, обшитых лакированным деревом. Над ними висел рукописный плакат: «Свежая выпечка — Кофе — Чай — Приятного аппетита!». Буквы выведены фломастером, с завитушками, и восклицательный знак украшен нарисованным сердечком.

За прилавком орудовала сама Валентина Степановна, румяная, в белом переднике, с подносом, на котором дымились свежие расстегаи. Увидев меня, она расцвела.

— Михаил Алексеевич! Голубчик! Заходите, заходите! Сегодня расстегаи с капустой и с мясом, и пирожки с яйцом, только из печи! А ещё, — она понизила голос и подмигнула, — кулебяка с сёмгой, одна осталась, я вам придержала!

— Два пирожка с яйцом и кофе, пожалуйста, — сказал я.

— Кофе у нас «три в одном», — Валентина Степановна виновато развела руками. — Аппарат дорогой, пока не окупилась. Но Семён Панкратович обещал помочь с подключением, у него знакомый электрик.

Семён Панкратович. Панкратыч. Я повернул голову и увидел его.

Мой арендодатель стоял за дальним столиком, тем, что ближе к стене. Огромная фигура в тесной куртке, стриженый затылок. Перед ним на столике стояла чашка чая с кусочком лимона на краю. Рядом лежала половина расстегая, аккуратно надкусанная с одного бока.

Панкратыч жевал и смотрел на Валентину Степановну. Увидев меня, он мгновенно сменил лицо на суровое и кивнул по-военному.

— Покровский.

— Семён Панкратович.

Я забрал у Валентины Степановны бумажный стаканчик с «три в одном» — горячий, с запахом порошкового молока и тарелку с двумя пирожками. Подошёл к Панкратычу и встал напротив.

Столик был рассчитан на людей нормального размера. Панкратыч за ним выглядел как медведь за детским пюпитром. Его локти свешивались за края, чашка казалась кукольной в его пальцах, и каждый раз, когда он переносил вес, ножка столика скрипела.

— Столики новые, — сказал я, кивнув на лакированную столешницу.

— Мои, — буркнул Панкратыч. — Сам делал. Из дубовых досок, от старого забора. Валентина Степановна попросила, я и… — он кашлянул. — Сколотил.

— Хорошая работа, — я откусил пирожок. Горячее тесто обожгло нёбо, я подул и откусил ещё раз. Яйцо внутри было щедро посолено и перемешано с укропом. — Вкусно.

— Она мастерица, — Панкратыч кивнул в сторону прилавка, и голос у него стал на полтона мягче. Потом спохватился и нахмурился. — Ну, то есть, печёт нормально. Качественно. Без претензий.

Мы молча жевали. За окном по тротуару прошла женщина с коляской. Валентина Степановна гремела противнями за прилавком и что-то напевала. Я допил кофе, сладкая порошковая жижа, но горячая, и после шести часов в клинике сойдёт.

Панкратыч доел расстегай, промокнул губы салфеткой и посмотрел на меня. Потом через плечо на Валентину Степановну, которая загружала новую партию в печь и стояла к нам спиной.

Лицо у Панкратыча изменилось. Суровость осталась, но под ней проступило что-то другое.

Панкратыч взял салфетку и начал мять её в кулаке. Бумага хрустнула и исчезла в его ладони, как снежинка.

— Покровский, — сказал он. Голос упал на октаву, и я едва расслышал его за шумом вытяжки. — Ты вот что…

Он снова оглянулся. Валентина Степановна стояла спиной, руки в муке до локтей, и напевала что-то про «калинку-малинку».

Панкратыч навалился на столик. Дубовая столешница жалобно скрипнула под его весом, ножка поехала по кафелю на полсантиметра, и чашка с остатками чая дрогнула. Он сгрёб скомканную салфетку в кулак, сжал и тяжело, с хрипотцой, выдохнул через нос.

— Ох, не хотел я тебя в это втягивать, Покровский, — пробасил он, глядя в столешницу. Потом поднял на меня глаза, и в них я прочитал то, чего от этого человека не ожидал увидеть. — Но дело такое. В общем… только ты можешь мне помочь.

Мы вышли из пекарни на улицу. Панкратыч придержал дверь, пропустил меня и аккуратно потянул ручку на себя, следя, чтобы петли не скрипнули.

Прохладный воздух ударил по лицу. Тротуар подсыхал после утреннего дождя, и на асфальте ещё стояли мелкие лужицы, в которых отражалось серое небо.

Панкратыч отошёл от двери, оглянулся на витрину пекарни, убедился, что Валентина Степановна стоит к нам спиной. Она загружала противень с пирожками. Он повернулся ко мне.

Я ждал. Смотрел на этого огромного человека, который минуту назад сидел за столиком как медведь за пюпитром и басил про столярку, а сейчас мялся на тротуаре и не мог начать.

— Покровский, — Панкратыч понизил голос, хотя на улице никого, кроме голубей, не было. — Короче. Я тут делов натворил.

Он засунул руки в карманы куртки и посмотрел на свои ботинки. Которые были начищены до зеркального блеска, армейская привычка, которая, видимо, включалась в нём каждый раз, когда он собирался к Валентине Степановне.

— У Валентины Степановны есть тестомешалка, — заговорил он. — Старая — просто жуть, но крепкая. Она её от матери получила, та от своей матери. Валентина эту штуку любит больше, чем весь остальной инвентарь, вместе взятый. С ней разговаривает, представляешь? Утром приходит, первым делом протирает корпус тряпочкой с маслом и говорит: «Ну что, Машенька, поработаем сегодня?»

Панкратыч замолчал. Кадык у него дёрнулся.

— Машенька? — уточнил я.

Это было как минимум необычно.

— Машенька, — подтвердил он и потёр затылок ладонью. — Тестомешалка. Так ее называет. Чугунный корпус, медные лопатки, эфирный привод на кристалле. Валентина Степановна говорит, что на ней ещё её бабка куличи пасхальные месила.

Я прислонился к перилам крыльца и посмотрел на Панкратыча. Он топтался на месте, переступая с ноги на ногу, и куртка на его плечах трещала при каждом движении.

— И что с Машенькой? — спросил я.

Панкратыч зажмурился. Открыл глаза. Набрал воздуха в грудь, от чего куртка затрещала ещё отчаяннее, и выдохнул.

— Я её сломал, — буркнул он в сторону.

— Тестомешалку.

Я прикусил щёку изнутри, чтобы не улыбнуться. Панкратыч смотрел на меня исподлобья, готовый к любой реакции, от хохота до ругани. Ему было дурно, щёки побагровели, а уши, обычно бледные, наливались красным цветом.

— Как это случилось? — спросил я ровным голосом, потому что смеяться сейчас значило потерять его доверие.

Панкратыч сглотнул и принялся рассказывать, глядя мимо меня, в точку над моим правым плечом.

— Я к Валентине Степановне зашёл, когда она на рынок ушла. Мы с Булочкой… ну…

— С фенеком, — подсказал я.

— С фенеком, — Панкратыч багровел дальше. — Играли. Она ко мне привыкла, Булочка. Я ей сосиску принёс, копчёную, она любит. И мы с ней возились в подсобке, она мне мячик носила, резиновый, я ей кидал, она бегала.

Мячик. Резиновый. Сто двадцать килограммов десантника кидает мячик маленькому фенеку в подсобке пекарни. Я перенёс вес с правой ноги на левую и продолжал держать лицо.

— Булочка принесла мне мячик, я потянулся за ним, и то ли я задел Машеньку локтем, то ли Булочка на обратном ходу влетела в подставку, но короб поехал, я попытался поймать, перехватил одной рукой за кожух, кожух отошёл, корпус вывернулся, и…

Панкратыч замолчал и посмотрел на свои ладони. Огромные, мозолистые, способные согнуть арматуру.

— Лопатка правая лопнула, — договорил он тихо. — Медная. Пополам. И кристалл из гнезда выскочил, я его поймал, но он треснул. Маленькая трещина, миллиметра два, но… она заметит. Валентина Степановна каждый кристалл на свет проверяет.

Я стоял на крыльце пекарни и слушал, как прапорщик с двумя орденами рассказывает мне о том, как сломал реликвию женщины, в которую влюблён.

— Дальше, — велел я.

Панкратыч скрипнул зубами.

— Дальше я запаниковал. Хотел вынести Машеньку, отвезти к мастеру, починить и вернуть, пока она не хватилась. Но коробка от неё, Покровский, — он развёл руки в стороны, и размах получился, как у грузовых ворот, — вот такая. Чугун. Сорок кило. Я бы вынес, мне-то по силам, но мимо прилавка не пронесёшь. Валентина Степановна вернулась через двадцать минут. Я едва успел кожух обратно нахлобучить и заправить края.

— И решил сделать ей столики, — до меня дошло.

Панкратыч моргнул. Потом кивнул, и в этом кивке было столько стыда, что мне стало жалко его по-настоящему.

— Три штуки за ночь. Из дубовых досок, от старого забора. Лакировал до четырёх утра. Утром принёс, расставил. Она обрадовалась, хвалит меня, «Семён, какой вы мастер, золотые руки», а у меня живот крутит, потому что я знаю, что Машенька стоит в подсобке со сломанной лопаткой и треснутым кристаллом, прикрытая кухонным полотенцем, и ждёт, когда хозяйка решит замесить следующую партию сдобного теста.

Я потёр переносицу. В моей голове, повидавшей всякое, эта ситуация укладывалась в одну категорию: здоровенный мужик натворил глупость и пришёл ко мне за отпущением грехов.

— И чего вы от меня хотите? — спросил я.

Панкратыч подступил на шаг ближе. Навис надо мной, и в тени его плеч стало прохладнее.

— Покровский, — зашептал он. — Ты зайдёшь к ней. Поговоришь про зверей, про Булочку, здоровье, про что хочешь. Минут двадцать. А я в это время вынесу Машеньку через заднюю дверь подсобки. Ночью отвезу к мастеру, починю, верну. Она и не заметит.

Я посмотрел на него.

— Нет, — сказал я.

Панкратыч дёрнулся.

— Покровский, ты не понимаешь…

— Я прекрасно понимаю, Семён Панкратович. Вы сломали вещь, которая дорога человеку. Вы хотите, чтобы я помог это скрыть. Ответ: нет.

Панкратыч набычился. Желваки заходили под кожей.

— Покровский, — голос упал на октаву. — Не забывай, кто тебе помещение сдаёт. Я тебе аренду могу поднять хоть завтра.

Я усмехнулся. Не удержался.

— Семён Панкратович, — сказал я. — Вы мне эту аренду три раза поднять хотели, и каждый раз, когда Пуховик тыкался вам в ботинок носом, вы забывали, зачем пришли. Не смешите меня.

Панкратыч побагровел до корней волос. Рот у него открылся, и по его лицу я прочитал, что он знает, насколько я прав, и ненавидит меня за это. Я стоял и ждал, пока он переварит.

— Идите и признайтесь, — сказал я. — Идите к ней, встаньте перед прилавком и скажите: «Валентина Степановна, я случайно сломал вашу тестомешалку. Вот, починю за свой счёт, простите». Это всё. Будьте мужиком.

Панкратыч стоял. Молчал. Руки в карманах сжались в кулаки.

— А если она… — начал он, и голос дрогнул.

— Что? Выгонит вас? Женщина, которая каждое утро печёт вам расстегай с мясом и откладывает кулебяку с сёмгой?

Панкратыч моргнул. Потом моргнул ещё раз, медленнее.

— Она откладывает? — переспросил он тихо.

— Каждый день, Семён Панкратович. Каждый раз она мне говорит: «Одна осталась, я вам придержала», а под прилавком стоят ещё две, завёрнутые в фольгу, с вашей фамилией на бумажке. Думаете, я не заметил?

Панкратыч уставился на витрину пекарни. За стеклом Валентина Степановна закладывала противень в печь и поправляла передник. Белая мука лежала у неё на щеке, и она этого не замечала.

Панкратыч дышал тяжело.

— И вот ещё что, — добавил я. — На фенека не смейте сваливать. Булочка зверь, она отвечать за себя не может. Если я узнаю, что вы соврали Валентине Степановне и обвинили животное, я лично приду и проведу полный осмотр, и всё выложу как есть. Мне не впервой.

Панкратыч обиженно дёрнул подбородком, но глаза у него притихли.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Ладно, Покровский. Допустим, я пойду. Допустим, скажу. Но мне нужно хотя бы…

Он замялся.

— Что?

— Вкусняшку для Булочки. Ту, специальную. У тебя в клинике были, ты давал, когда мы их знакомили. Фенек от них добрел и мурчал. Мне бы штук пять, чтобы задобрить, когда Валентина расстроится. Булочка к ней полезет, Валентина начнёт гладить, смягчится.

Он посмотрел на меня с выражением, в котором тактика уличного боя мешалась с романтическим отчаянием.

— Феромоновые лакомства, — поправил я. — Три штуки в день, максимум, от пяти у фенека начнётся перевозбуждение. Продам вам упаковку, по себестоимости.

Панкратыч кивнул.

— Пойдёмте в клинику, — сказал я и двинулся к Пет-пункту.

Панкратыч шёл за мной, тяжело ступая по мокрому асфальту. На полпути он обернулся к пекарне, и я увидел, как он посмотрел на витрину, за которой Валентина Степановна раскатывала тесто.

Выражение его лица я запомнил надолго. Я за свою карьеру видел тысячи операций, сотни отравленных зверей и десятки корпоративных мерзавцев, но такой смеси нежности, ужаса и решимости на одном лице не встречал ещё ни разу.

Мы вошли в приёмную. Ксюша сидела за стойкой администратора и заполняла карточку, кончик языка торчал из угла рта от сосредоточенности. Увидев Панкратыча, она выпрямилась и поправила очки.

— Ксюша, продай Семёну Панкратовичу упаковку феромоновых лакомств для фенеков, — сказал я на ходу. — Первая полка, зелёная банка. Я в стационар, нужно компресс на яйце проверить.

— Поняла, Михаил Алексеевич, — Ксюша уже выдвигала ящик с прайсом.

Панкратыч остался у стойки и полез в карман за бумажником. Я толкнул дверь стационара и закрыл её за собой.

Тишина. Искорка побулькивала в водяном вольере, пуская мелкие паровые колечки. Пуховик дремал в углу, свернувшись в белый клубок, задние лапки торчали вверх. Суслик сидел неподвижно и провожал меня настороженным взглядом. Шипучка обвилась вокруг ножки стула и тихо посапывала.

С жёрдочки над стеллажом раздался знакомый скрип когтей, Феликс повернул голову, один жёлтый зрачок уставился на меня, но сов промолчал. Видимо, копил силы для вечерней агитации.

Термовольер с яйцом стоял на привычном месте. Багряные толчки шли ровно, девять-девять-девять. Я проверил компресс, паста подсыхала равномерно, менять пока рано.

Раскладушка Артура в углу была аккуратно застелена, учебник по биомеханике лежал на подушке корешком вверх. Горай ушёл с утра, как сказал, на разведку. Искать квартиру и присматриваться к подпольным аренам.

Я не стал его задерживать. Яйцо стабилизировалось, Артур получал «Серпентин-Д», и от прежнего размазни мало что осталось. Глаза у него прояснились, движения стали точнее, и вчера он молча разложил передо мной на салфетке схему подпольной арены на Васильевском, с пометками по входам, охране и расписанию боёв. Я посмотрел на схему, кивнул и убрал салфетку в карман. Чемпион просыпался.

Остановился у вольера Пуховика. Барсёнок спал, и по эмпатии от него тянулось ровное сонное тепло. Белая шёрстка на боку поднималась и опускалась.

Мысли свернули туда, куда я весь день старался их не пускать.

Орхидея. Фито-дизайн. Кирилл с зелёным лицом и роллом.

Я потёр переносицу и тяжело выдохнул. Вчерашний вечер прокручивался в голове, как испорченная запись, и каждый повтор добавлял деталь, от которой хотелось провалиться сквозь кафель. «Она очищает воздух», я действительно сказал это вслух. При Кирилле. С горшком в руках и пакетом суши, стоя в дверном проёме кухни.

Две жизни. А ухаживать за женщиной я так и не научился. В прошлой жизни у меня хватало ума не пытаться. Работа пожирала всё время и все силы, и я привык считать, что личная жизнь мне просто не положена по штатному расписанию. А теперь, в молодом теле, с гормонами, которые гнали кровь к лицу при одном взгляде на Олесину улыбку, я вёл себя хуже любого двадцатилетнего болвана, потому что болван хотя бы имел право на ошибки возраста. Я нет.

Олеся вчера смеялась. Зажимала рот ладонью и глаза блестели. Она смеялась надо мной и вместе со мной, и в её смехе было столько тепла, что бок перестал болеть. Потом она написала: «За какой именно? За тот, который ты планировал, или за тот, который получился?» и в этом вопросе я прочитал то, что она хотела сказать, но вслух произнести пока не решалась. Ей было всё равно, какой именно вечер получится, если он будет со мной.

Пуховик во сне дёрнул ухом. По эмпатии пришло мутное, сонное: «хозяин думает… тёплое… мягкое…» — барсёнок считывал мои эмоции даже через сон.

Я погладил его по макушке через решётку вольера и вернулся к двери.

Хватит. Мне ни один дракон мозги так не выворачивал, как эта девчонка с хвостиком и фартуком.

Я вышел в приёмную.

Панкратыча за стойкой уже не было. Ксюша стояла одна, ручка застыла над журналом, и на лице у неё горело возмущение.

— Где Панкратыч? — спросил я.

— В туалет пошёл, — Ксюша кивнула в сторону коридора. Потом наклонилась ко мне и зашептала с такой интенсивностью, что слова сталкивались друг с другом: — Михаил Алексеевич, он мне только что деньги совал!

— Какие деньги?

— Пять тысяч! — Ксюша подняла пять растопыренных пальцев. — Наличными! Достал из бумажника и говорит: «Девочка, сходи к Валентине Степановне, поболтай с ней минут двадцать, купи булочек, я потом компенсирую». Я говорю: «Семён Панкратович, я на рабочем месте». А он: «Ну сходи в обед». Я говорю: «У нас обед в час». А он: «Ну сходи сейчас, я скажу, чтоб тебя отпустил, я тут главный, я хозяин помещения!»

Я закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на дверь, за которой скрылся Панкратыч.

Вот старый чёрт. Я ему только что прочитал лекцию о мужском достоинстве, он мне покивал головой, пообещал пойти и признаться, а сам при первой возможности попытался подкупить моего ассистента.

— Ты деньги взяла? — уточнил я на всякий случай.

— Конечно нет! — Ксюша обиделась. — Я ему сказала, что мой рабочий график утверждает Михаил Алексеевич, и если Семён Панкратович хочет перевести меня на должность промоутера булочек, пусть подаёт заявку через администрацию!

— Через администрацию, — повторил я. — Это ты ловко!

Я прислонился к стойке и опять прикусил щёку, чтобы не рассмеяться. Панкратыч пытался взять мою крепость в лоб, я отбил. Он зашёл с фланга, Ксюша отбила. Сейчас он, вероятно, сидит в туалете и разрабатывает третий план штурма.

— Упрямый мужик, — выдохнул я.

— Упрямый и хитрый, — Ксюша поправила очки. — Я у него в глазах видела, Михаил Алексеевич. Он не отступит.

Она была права. Панкратыч воспринимал отказ как вызов, а препятствие — как позицию противника, которую нужно обойти. Я мысленно прикинул. Минимум три попытки он ещё предпримет. Совесть дожмёт его до признания, но не сразу.

В этот момент из коридора раздались тяжёлые шаги. Я повернулся, ожидая увидеть Панкратыча из туалета.

Но он вышел из двери стационара.

Я остановился. Стационар находился в другом конце коридора, через две двери от уборной. Панкратыч шагнул в приёмную, застёгивая куртку, и лицо у него было такое нарочито-спокойное, какое бывает у людей, которые только что сделали нечто, требующее спокойствия.

— Вы чего там делали? — голос мой упал на полтона.

Панкратыч дрогнул. Взгляд у него скакнул к двери, перелетел на Ксюшу и вернулся ко мне. Одна секунда растерянности, и тут же лицо перестроилось, брови сдвинулись, подбородок выдвинулся, и передо мной стоял прапорщик, проводящий проверку личного состава.

— Да я порядок у тебя проверял, арендатор, — рявкнул он командным басом. — Вольеры грязные, кафель мокрый, на жёрдочке птица сидит непривязанная! Непорядок!

— Феликс — сова, — машинально поправил я. — И он никогда не бывает привязан.

— Вот и зря! — Панкратыч подхватил со стойки пакет с лакомствами, который Ксюша успела ему упаковать, и двинулся к выходу. У двери обернулся: — Не хочешь помогать и не надо, Покровский. Сам разберусь!

Дверь хлопнула. Стёкла в стеллаже отозвались привычным дребезжанием.

Я стоял посреди приёмной и смотрел на закрывшуюся дверь. Мозг выстраивал цепочку: Панкратыч пошёл «в туалет», но оказался в стационаре. Зачем? Стационар, это звери, оборудование и… коридор, из которого есть выход к подсобке, где обычно сидит Саня.

Из двери стационара выглянула знакомая физиономия.

Саня Шестаков прошёл через приёмную, засунул руки в карманы и остановился у стойки администратора.

— Ксюх, помощь нужна? — спросил он с такой невинностью, от которой у меня свело скулы.

Ксюша подняла на него глаза. На её лице промелькнуло раздражение, смущение, ещё раз раздражение, и она опустила взгляд обратно в журнал.

— Нет, Шестаков.

Саня пожал плечами и потянулся к банке с карандашами на стойке, собираясь покрутить один в пальцах. Ксюша переставила банку на свою сторону, Саня отдёрнул руку.

Из стационара раздался пронзительный визг с обертоном обиды и боли. Пуховик. Мой Пуховик!

Я рванул к двери. Два шага по коридору, плечом толкнул створку и влетел в стационар.

Пуховик стоял у своего вольера и тянул левую переднюю лапку, зажатую между прутьями решётки и скошенной задвижкой. Металлическая пластина, которая фиксировала дверцу вольера, была перекошена, сдвинута на сантиметр влево от штатного положения, и в образовавшуюся щель барсёнок сунул лапу, пытаясь дотянуться до пледа, упавшего снаружи. Лапа застряла, и Пуховик жалобно скулил, дёргая ей и тут же замирая от боли.

По эмпатии хлестнуло паническое:

«больно! лапа! застрял! хозяин!!!»

— Тихо, маленький, тихо, — я опустился на колени рядом с вольером и мысленно послал ему волну спокойствия. «Я здесь. Сейчас отпущу. Не дёргай».

Пуховик перестал дёргаться. Голубые глаза уставились на меня, и дрожь по телу постепенно стихала, но лапка оставалась зажатой, и по эмпатии шло ноющее, тревожное:

«больно… тихо лежу… хозяин поможет…»

Я осмотрел задвижку. Пластина была именно сдвинута, кто-то тянул её пальцами и не довёл до конца. Штатная задвижка ходила туго, Ксюша каждый раз нажимала обеими руками. Сама она сдвинуться не могла.

Я аккуратно отвёл пластину обратно в паз, и щель закрылась. Лапка Пуховика высвободилась, он тут же прижал её к груди и заскулил, но тише. Я вытащил его из вольера и посадил на колени. Провёл пальцами по суставу, опухоли нет, перелома нет, лёгкий ушиб мягких тканей. Пуховик ткнулся мне мокрым носом в ладонь, и по эмпатии пришло постепенно утихающее:

«лапа болит… но хозяин держит… уже лучше…»

Я прижал его к себе, погладил между ушей и встал с колен.

Кто-то трогал задвижку на вольере моего фамильяра. Панкратыч был в стационаре. Саня был в стационаре. И задвижка оказалась сдвинута.

Я вынес Пуховика в приёмную. Барсёнок обвис у меня на руках, прижав ушибленную лапку к моей груди, и тихо сопел.

В приёмной стояла одна Ксюша. Стойка администратора, журнал, ручка. Больше никого.

— Где Саня? — спросил я.

Ксюша подняла голову. На её лице отразилось раздражение, уже привычное, когда речь заходила о Шестакове.

— Ушёл, — ответила она.

— Куда?

Ксюша пожала плечами.

— Сказал, что вдруг жутко захотел пирожков.

Пирожков.

Я стоял посреди приёмной с Пуховиком на руках, и в голове с лязгом вставали на место детали, одна за другой.

Панкратыч зашёл в стационар. Встретил там Саню. Предложил ему то же, что и Ксюше, а может, и больше. Зная Саню, хватило бы обещания бесплатной аренды кладовки под Пухлежуйные игрушки. Саня согласился. Панкратыч сдвинул задвижку на вольере Пуховика, чтобы создать инцидент, который отвлечёт меня. И пока я буду возиться с барсёнком, Саня побежит в пекарню отвлекать Валентину Степановну, пока Панкратыч выносит Машеньку через заднюю дверь.

Прапорщик нанял лучшего генератора хаоса на районе.

Пуховик на моих руках тихо мяукнул и лизнул мне подбородок.

— Ксюша, — сказал я. — Закрывай журнал. Пошли.

Ксюша посмотрела на меня, на Пуховика, на дверь, за которой пять минут назад исчез Саня с его внезапной тягой к пирожкам. Ксюша была умная девочка.

— Они же там всё разнесут, — выдохнула она.

— Именно, — я аккуратно опустил Пуховика в переноску на стойке, подложив ему под лапку мягкую салфетку. Барсёнок заворочался и обиженно пискнул. «Скоро вернусь», я послал ему по эмпатии. — Пошли, Ксюха. Пока они Валентине Степановне всю пекарню не перевернули.

Мы вылетели из клиники и рванули. Ксюша семенила рядом, прижимая к груди рюкзак.

Благо, до пекарни было недалеко. Я прибавил ходу, и бок тут же откликнулся остаточной тяжестью под рёбрами, но сейчас мне было плевать на мазь и на рекомендации врача, потому что в голове крутился один вопрос: успел ли Панкратыч добраться до Машеньки?

Совет он, видимо, оценил по-своему.

Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился голос Сани.

Я остановился у порога пекарни и прислушался.

— … и вот он стоит, Валентина Степановна, стоит посреди склада, а Пухлежуй у него на голове сидит и облизывает лысину, а охранник орёт: «Уберите эту тварь!», а Пухля думает, что лысина, это такой большой леденец, и лижет ещё усерднее, и у охранника глаз дёргается, вот прямо так…

Саня стоял у прилавка, облокотившись на стеклянную витрину с ватрушками, и размахивал руками. Валентина Степановна слушала, подперев щёку ладонью, и на её круглом лице расплывалась улыбка.

Я толкнул дверь. Саня осёкся на полуслове.

Ксюша влетела следом, обогнула меня и с ходу ткнула Саню пальцем в грудь.

— Шестаков! Ты опять⁈ — предъявила она.

— Ксюх, я пирожки покупаю! — Саня выставил ладони. — Имею право! Свободная страна!

— Ты покупаешь пирожки двадцать минут и ни одного ещё не купил! — Ксюша ткнула его повторно, и Саня отступил, упёршись поясницей в витрину. Стекло дрогнуло.

Валентина Степановна подняла на нас удивлённые глаза.

— Михаил Алексеевич, здравствуйте, голубчик! А вы тоже за пирожками? Сегодня с вишней, свежие, только из печи, — улыбнулась она.

— Здравствуйте, Валентина Степановна, — я кивнул ей и повернулся к Сане. Взял его за локоть и отвёл на два шага, подальше от прилавка.

Ксюша встала рядом, скрестив руки на груди, и Саня оказался зажат между двумя парами глаз, как между двух огней.

— Мих, ну ты чего? — он понизил голос до шёпота и наклонился ко мне. — Лёгкие деньги! Прапорщик платит, мы спасаем его репутацию, бабка бы даже не заметила пропажи этого чугунного монстра! Он бы вынес, починил за два дня у знакомого и вернул на место. Все счастливы, никто не пострадал.

— Саня, — я говорил тихо, но так, чтобы он слышал каждое слово. — Ты помогаешь мужику красть тестомешалку у женщины, которая нас пирожками кормит. Женщины, которая Панкратычу фенека простила, которая нам булочки с корицей приносила, когда у нас клиентов не было. Ты стоишь тут и заговариваешь ей зубы, пока он лезет к ней в подсобку. Тебе самому-то не противно?

Саня открыл рот. Почесал затылок. На его лице промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее смущение, но через секунду вернулось привычное выражение человека, которого несправедливо обвиняют в преступлении.

— Мих, ну это же не кража! Это… оперативное перемещение с целью ремонта! — продолжал он придумывать оправдания.

— Это кража, Шестаков, — Ксюша поправила очки. — Статья сто пятьдесят восемь, часть первая.

— Ксюх, ты откуда номер статьи знаешь⁈

— Я с тобой работаю. Пригодилось.

Из подсобки пекарни раздался грохот.

Тяжёлый, с лязгом чугуна о бетонный пол, от которого задребезжали стаканы на полке за прилавком и подпрыгнул поднос с ватрушками. Следом донёсся сдавленный голос Панкратыча, и слова, которые он произнёс, в приличном обществе обычно заменяют многоточием.

Валентина Степановна вскочила со стула.

— Господи! — она схватилась за сердце. — Что там⁈ Кто там⁈

Саня посмотрел на меня. Лицо у него вытянулось, и впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло искреннее беспокойство.

— Кажется, заметила… — тихо выговорил он.

Валентина Степановна метнулась к двери подсобки, и мы побежали за ней, я первым, Ксюша второй, Саня замыкающим, на ходу втягивая голову в плечи.

Подсобка была маленькая, заставленная мешками с мукой и стеллажами с формами для выпечки.

Панкратыч стоял посреди этого пространства, и зрелище заслуживало отдельной рамы в Русском музее. Огромный, под потолок, в перепачканной мукой куртке, с масляным пятном на локте и белой полосой поперёк лба, это, видимо, вытирал пот грязной ладонью. Левая штанина задралась до колена и обнажила носок с дыркой. У его ног лежала Машенька, заваленная набок, которая при падении снесла стопку алюминиевых противней. Противни разъехались по полу, и один из них добрался до порога, ткнувшись Валентине Степановне в тапочек.

Задняя дверь подсобки была распахнута. От туда тянуло сквозняком, и на пороге валялся обрывок верёвки, которой Панкратыч, судя по всему, пытался обвязать мешалку для переноски.

Валентина Степановна остановилась в дверях и прижала обе ладони к щекам.

— Семён Панкратович… — выговорила она. — Что вы делаете с моей Машенькой⁈

Панкратыч поднял на неё взгляд. Я за свою жизнь видел, как люди выглядят в момент полного провала. Но ни один из этих людей не был стокилограммовым воякой, пойманным за кражей тестомешалки в пекарне женщины, которая ему нравилась.

Панкратыч открыл рот. Посмотрел на Машеньку, на верёвку, на нас четверых в проёме. Пути отступления перекрыты, алиби отсутствует.

Он выпрямился. Расправил плечи, одёрнул перемазанную куртку и уставился в точку над головой Валентины Степановны с выражением, готовящегося к расстрелу.

— Валентина Степановна, — голос у него сел на полтона ниже обычного командного баса и захрипел на согласных. — Я… это…

Он замолчал. Пальцы сцепились перед животом. Щёки побагровели, и Панкратыч стал похож на знамя с белым крестом.

— Машеньку я вам сломал, — выдавил он. — Когда с Булочкой играл. Лопатка лопнула. Кристалл треснул… Случайно вышло. Я… побоялся сказать. Думал, починю по-тихому. Столы вам сколотил, чтобы… ну… загладить. А сейчас хотел унести к знакомому, он бы за день починил, и я бы вернул, и вы бы даже…

Голос окончательно сел. Панкратыч опустил голову, и подбородок его упёрся в грудь. Громадная фигура в испачканной куртке стояла над поверженной Машенькой, и плечи у него ссутулились так, что казалось, ему физически тяжело держать собственный вес.

Валентина Степановна молчала. Я смотрел на неё и ждал. Ксюша рядом затаила дыхание. Саня за моей спиной вжался в косяк и мечтал провалиться сквозь пол, я это чувствовал по тому, как он дышал.

Валентина Степановна опустила руки от щёк. Постояла, глядя на Панкратыча, на мешалку, на мучной след от его ботинок по кафелю подсобки.

И всплеснула руками.

— Семочка, — произнесла она. — Ну какой же вы дурной! Зачем же красть-то? Сказали бы прямо, дело-то житейское! Чугун, он что, обидится? Лопатку мне Гришка-сварщик за полдня сделает, я его двадцать лет знаю, он мне и раньше чинил! А кристалл новый куплю, не дорогой он.

Панкратыч поднял голову. На его лице, сквозь багровые пятна, проступило такое оглушённое облегчение, что мне захотелось отвернуться, потому что смотреть на это было почти неприлично. Здоровый мужик, который столько времени строил укрепления вокруг собственной вины, только что увидел, как вся его оборона рухнула от одного ласкового слова.

— Валентина Степановна… — начал он.

— И столы вы мне за это сколотили? — Валентина Степановна покачала головой и прижала ладонь к груди. — Семочка. Я-то думала, вы просто добрый. А вы, оказывается, виноватый и добрый.

Она шагнула к нему, обошла поверженную Машеньку и похлопала Панкратыча по локтю. Панкратыч при этом прикосновении вздрогнул всем телом, и я увидел, как у него расслабилась челюсть, которую он сжимал последние минуты.

— Всё починим, — Валентина Степановна погладила чугунный бок мешалки. — Вы мне поможете поднять её обратно, Семочка? А то я её сама, знаете, уже не ворочаю, годы берут.

— Я… да… конечно, — Панкратыч нагнулся, ухватил Машеньку за станину и поставил её в вертикальное положение одним рывком, от которого у мешалки загудело чугунное нутро. — Я всё сделаю. За свой счёт. И лопатку, и если ещё что погнулось, и покрашу, и смажу. Лично. В лучшем виде!

— Вот и славно, — Валентина Степановна кивнула и повернулась к нам. — Михаил Алексеевич, вы-то зачем прибежали? Пирожков хотите?

Я покачал головой и улыбнулся.

— Мы мимо проходили, Валентина Степановна. Спасибо, в другой раз.

Ксюша рядом выдохнула. Саня за моей спиной уже пятился к выходу из подсобки, он линял с места преступления.

Я бросил последний взгляд на Панкратыча. Прапорщик стоял рядом с Машенькой, держа её за край станины, будто боялся, что мешалка опять упадёт. Свободной рукой он вытирал мучную полосу со лба и размазывал её ещё сильнее. Валентина Степановна потянулась к полке за чистым полотенцем и протянула ему, он взял, и пальцы у них соприкоснулись на ткани.

Мы вышли из пекарни.

На обратном пути Саня шёл на три шага впереди, засунув руки в карманы и насвистывая мелодию, которую сам же и выдумал на ходу. Ксюша молча шагала рядом со мной, и по тому, как она поджимала губы и косилась на Санину спину, я понимал, что её терпение ограничено метражом до клиники.

Мы дошли. Саня первым проскочил в приёмную, по привычке проверив, на месте ли Пухлежуй. Толстый мохнатый зверь лежал у стойки администратора и мусолил пустой пакет, который был обслюнявлен до прозрачности.

Я закрыл дверь. Повернул замок. Повернулся к Сане.

Саня стоял у стойки и уже тянулся к телефону, лежавшему рядом с журналом Ксюши. Увидев моё лицо, убрал руку и выпрямился.

— Мих, ну ты чего такой серьёзный? — он попытался улыбнуться. — Всё же хорошо кончилось! Прапорщик признался, бабуля его простила, Машенька цела. Я, можно сказать, поспособствовал воссоединению двух одиноких сердец!

— Ты поспособствовал краже, Саня, — мой голос стал строже.

— Ну какая кража, Мих! Временное перемещение! Он бы вернул через два дня!

— А если бы Валентина Степановна заметила пропажу раньше? Вызвала полицию? И полиция пришла бы к Панкратычу, который сидит в мастерской с чужой тестомешалкой? Ты об этом подумал?

Саня наморщил лоб. По лицу было видно, что такой сценарий в его картину мира не вписывался, потому что в Саниной вселенной полиция приходила только к плохим людям, а Панкратыч, при всей своей командирской рычливости, к плохим не относился.

— Мих, ну не вызвала бы она полицию, — Саня развёл руками. — Она добрая. Она бы расстроилась, поплакала, прибежала бы с утешениями, и через неделю все бы забыли.

— А Панкратыч бы ходил и знал, что украл. И при каждой встрече с Валентиной Степановной врал бы ей в лицо. И ты бы знал, что помог ему в этом. И я бы знал. И Ксюша.

— Я бы знала, — подтвердила Ксюша от стойки. Она уже сидела на своём месте, открыла журнал. — И мне бы это не понравилось, Шестаков.

Саня посмотрел на неё. Потом на меня. Потом на Пухлежуя, который бросил пакет и начал облизывать его кроссовок.

— Ладно, — Саня вздохнул и опустился на стул. — Ладно, Мих. Может, ты и прав. Но я хотел как лучше. И прапорщику помочь, и заработать. Он же мне три тысячи предложил. Три, Мих! За двадцать минут болтовни! Это же… — он прикинул в уме и с надеждой добавил: — Девять тысяч в час, если пересчитать.

Я смотрел на него и думал, что Саня, контрабандист с золотым сердцем и дырявой совестью, искренне не понимает, в чём проблема. Для него «помочь по-тихому» это нормальный способ существования, выученный в подворотнях и на барахолках, где всё решается договором между своими, а закон и мораль идут где-то параллельным курсом. Переучивать его было бесполезно. Я это понимал.

— Три тысячи верни Панкратычу, — сказал я.

— Мих! Я их ещё не получил!

— Тем лучше. Не бери. А сейчас иди в стационар и займись вольерами. У Искорки пора менять воду, суслику надо почистить подстилку, и Пуховику вечерняя доза корма через полчаса. Я его сейчас принесу.

Я кивнул на переноску, в которой всё ещё лежал мой питомец.

Саня помедлил, поднялся и подхватил Пухлежуя под пузо. Побрёл к стационару. У двери обернулся.

— Мих, а пирожки с вишней я так и не купил. Может, Ксюха сбегает? — спросил он.

Ксюша подняла на него глаза.

— Шестаков, — сказала она. — Вольеры.

Саня вздохнул и скрылся за дверью. Пухлежуй, свисая с его рук, успел лизнуть дверной косяк на прощание.

Я прислонился пошел следом, относя в стационар Пуховика. Потом вернулся и прислонился к стойке.

В приёмной наконец стало тихо.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша подняла ручку и посмотрела на меня. — У нас через пятнадцать минут запись. Мурлок с аллергией, повторный приём.

Я выпрямился, одёрнул халат и пошёл мыть руки.

К шести я закрыл кассу, выключил эфирограф и снял халат. Ксюша убирала бланки в папку, Саня гремел мисками в стационаре, и из-за двери доносился бубнёж Феликса про «деградацию трудовой этики в среде обслуживающего персонала».

Я вымыл руки, вытер их полотенцем и посмотрел в зеркало над раковиной. Оттуда на меня смотрел парень с тёмными кругами под глазами, трёхдневной щетиной и царапиной на скуле от грифончика, который утром дёрнулся при осмотре. Волосы торчали в стороны, рубашка мятая, и на правом рукаве зеленело пятно от Шипучкиной слюны.

Красавец. Просто мечта официантки.

Я пригладил волосы мокрой ладонью, застегнул верхнюю пуговицу рубашки и расстегнул обратно, потому что с застёгнутой выглядел как бухгалтер на собеседовании. Потом надел куртку и вышел

На крыльце остановился. Через дорогу окна кафе светились тёплым жёлтым светом, и за стеклом мелькал Олесин силуэт. Она убирала со столов, составляя тарелки стопкой на поднос.

Затем спустился с крыльца и пошёл через дорогу.

Дверь кафе открылась, и Марина за стойкой подняла голову. Она оглядела меня от ботинок до макушки и кивнула в сторону зала.

— Борщ закончился, Покровский. Котлеты есть, — прямо обозначила она.

— Я не за котлетами, Марина.

Она подняла бровь. Глаза у неё качнулись от меня к Олесе и обратно, и она молча вернулась к сковороде.

Олеся стояла у дальнего столика, спиной ко мне. Хвост перетянут резинкой, фартук испачкан на подоле, и левая кроссовка развязана. Она ставила стаканы на поднос и напевала что-то вполголоса.

— Олесь, — позвал я.

Она обернулась. Увидела меня и замерла со стаканом в руке. Глаза скользнули по моему лицу, по пустым рукам, в которых на этот раз ничего не было.

— Я вчера вёл себя как идиот, — сказал я. — С цветком, с суши, с этим «она очищает воздух». Всё это было глупо и неловко, и ты имеешь полное право надо мной смеяться до конца года.

Олеся поставила стакан на поднос, чтобы не звякнул.

— Давай просто пойдём гулять, — я говорил ровно, глядя ей в глаза. — Никаких ресторанов, суши и братьев. Ты, я и вечер. Всё.

Олеся смотрела на меня. Я видел, как привычная броня уставшей официантки, та самая, которую она натягивала каждое утро вместе с фартуком, дала трещину. Трещина побежала от уголка рта к глазам, глаза потеплели, Олеся улыбнулась, и от этой улыбки у меня ёкнуло под рёбрами сильнее, чем от ушиба.

— Давно бы так, Покровский, — сказала она. — Подожди пять минут, я переоденусь.

Она подхватила поднос, отнесла его за стойку и скрылась в подсобке. Марина проводила её взглядом и молча показала мне большой палец.

Я стоял посреди пустого зала, между составленных на столы стульев, и ждал. За окном моросил дождь. Бок уже не болел.

Олеся вышла. Джинсы, кроссовки, тёмная куртка с капюшоном, волосы распущены. Без фартука и подноса она выглядела куда моложе.

Она подошла, сунула руки в карманы куртки и посмотрела на меня.

— Ну, веди, — сказала она. — Куда идём?

— Понятия не имею, — честно ответил я.

Олеся рассмеялась и толкнула дверь кафе плечом. Мы вышли на улицу.

Мы шли по тротуару, и мелкий дождь оседал на куртках, на Олесиных волосах. Фонари вдоль тротуара горели через один.

Мы шли без направления. Мимо закрытого газетного киоска, мимо детской площадки с погнутой каруселью, мимо пятиэтажки.

Олеся шла рядом, засунув руки в карманы куртки, и рассказывала, как Марина утром уронила кастрюлю с компотом на собственный ботинок и десять минут ругала ботинок за то, что он подвернулся. Я слушал и смеялся, и смех выходил сам по себе, и бок при этом дёргался, но мне было плевать.

— А потом она говорит: «Олеся, подай половник». Я подаю. Она смотрит на половник, на компот на полу, на ботинок и выдаёт: «Знаешь, в чём разница между борщом и компотом? Борщ я бы не уронила», — Олеся развела руками, копируя Маринину интонацию, и голос у неё сел от смеха. — С такой обидой, Миш, будто компот её лично предал.

Мы свернули к скверу за библиотекой. Мокрые скамейки блестели под фонарём.

— А ты? — спросила она. — Расскажи что-нибудь. Ты целый день с больными зверями, там же наверняка случается дикое.

— Сегодня грифончик чуть не откусил мне палец при осмотре, — я показал ей царапину. — А вчера Пухлежуй съел пакет с лакомствами, пока Саня отвлёкся, и полчаса икал. Саня бегал за ним с полотенцем.

Олеся засмеялась, откинув голову, и капли дождя легли ей на щёки. Она их не вытерла.

С неё спадала усталость. Я видел это по тому, как менялась походка: в кафе Олеся двигалась экономно, берегла каждый шаг после двенадцати часов на ногах. А тут расслабилась, шаг стал шире, и она перестала щуриться от напряжения, которое держала весь день, пока носила тарелки с борщом и улыбалась клиентам.

— Знаешь, чего мне не хватает? — сказала она, глядя на мокрые кроны лип над аллеей. — Вот этого. Просто идти и болтать. Я прихожу домой после смены и падаю. Ноги гудят, голова пустая, сил хватает на душ и подушку. А разговаривать не с кем. Кирилл приходит, мы перекидываемся парой фраз, и всё. Он хороший, но он мой брат, ему не расскажешь про то, как тебя достала пьяная компания за третьим столиком и как хочется иногда просто сесть, закрыть глаза и чтобы кто-нибудь принёс тебе чай.

Она помолчала и добавила тише:

— С тобой я могу просто идти и не думать, о чём говорить. Слова сами находятся.

Я промолчал, потому что ответить было нечего. Вернее, было, но любые слова казались меньше того, что она сказала. Мы шли по мокрой аллее, капюшон её куртки съехал набок, и дождь мочил ей левое ухо, и она этого не замечала, а я не стал поправлять, потому что тянуться к её капюшону означало бы прикоснуться, а если бы я прикоснулся, то не убрал бы руку.

Аллея вывела к перекрёстку. Тихая улица, два фонаря, зебра с облезшей разметкой. Справа уходил проспект, по которому изредка проезжали машины, размазывая лужи.

Олеся остановилась у бордюра и подняла лицо к небу. Капли оседали ей на лоб и ресницы, и она зажмурилась, подставляя лицо дождю.

— Хорошо, — выдохнула она.

Я смотрел на неё и чувствовал разом всё. Тепло под рёбрами, мокрую куртку на плечах, и ту тихую радость, для которой профессор внутри меня так и не подобрал клинического термина.

Визг тормозов ударил по ушам.

Резкий, с подвывом, от которого у меня рефлекторно дёрнулась голова влево. На перекрёстке, метрах в тридцати от нас, тёмная тонированная машина вильнула, задние фонари мазнули красным по мокрому асфальту. Глухой удар, короткий, с мягким хлопком, и машина рванула дальше, не сбавляя скорости. Номера забрызганы грязью, задний левый фонарь мигнул и погас, и машина свернула за угол.

На мокром асфальте перекрёстка лежало что-то маленькое.

Я побежал. Бок прострелило от рёбер до поясницы, и я сцепил зубы на бегу. Олеся рванула следом, кроссовки шлёпали по лужам, и я слышал её дыхание за правым плечом.

На асфальте, в жёлтом конусе фонарного света, лежал детёныш. Вытянутое хищное тело размером с крупную кошку, короткие сильные лапы, длинный хвост. Шерсть пепельная, с тёмными пятнами-розетками вдоль хребта, и по этим пятнам пробегали синие электрические разряды, с треском, от которого волоски на моих руках встали дыбом.

Вольтовый Леопард. Детёныш, месяцев пять-шесть, по пропорциям черепа и длине хвоста. Ферал, судя по отсутствию ошейника и чипа. Удар пришёлся по правому боку, и зверь лежал на левом, дышал рвано и часто, рёбра ходили мелкими толчками. Из рассечённой губы текла тёмная кровь, и по ней проскакивали крошечные искры.

Я опустился на корточки. Навёл браслет, и экран мигнул от помех — Ядро дестабилизировано ударом, электрические каналы выбрасывали статику во все стороны, и датчики браслета захлёбывались в шуме. Я разобрал пульс: двадцать два удара в минуту, скачки, аритмия. Плохо.

Протянул руку к загривку, чтобы пальпировать рёбра.

Разряд прошил мне пальцы до локтя. Тело дёрнуло, мышцы свело, и меня отшвырнуло назад, на мокрый асфальт. Я сел, тряся кистью, в которой покалывало так, будто я сунул её в розетку. Пальцы не слушались, и перед глазами плыли цветные пятна.

Мокрый асфальт, дождь, вода замыкала контур, и статика от дестабилизированного Ядра била во все стороны. Зверь шипел, скаля мелкие клыки, и синие нити разрядов ползли по его шерсти всё гуще, заплетая тело в мерцающую сетку. Защитный рефлекс. Он генерировал поле от боли и страха, и любое прикосновение голыми руками на мокрой земле означало удар, от которого у меня уже онемел локоть.

— Миш! — Олеся упала рядом на колени. — Ты в порядке⁈

— Не трогай его, — я перехватил её за запястье левой, рабочей рукой. Правая по-прежнему не слушалась. — Убьёт!

Олеся посмотрела на мою руку, на зверя, на разряды, которые плясали по асфальту вокруг маленького тела. Детёныш хрипел, и по эмпатии от него шло такое острое, оглушительное «БОЛЬНО — СТРАШНО — ЧУЖИЕ — БОЛЬНО», что у меня заломило виски.

Олеся выдернула запястье из моих пальцев. Стянула куртку, скомкала её и набросила на зверя. Плотная ткань легла сверху, накрыла спину и бока, и Олеся прижала края ладонями, изолируя разряды от мокрого асфальта.

— Олесь, нет! — я рванулся к ней, но она уже подхватила детёныша вместе с курткой и прижала к груди. Разряд прошёл через ткань и ударил ей в пальцы, я увидел, как её руки дёрнулись, и по тыльной стороне ладоней пробежали всполохи. Олеся стиснула зубы, зажмурилась и не отпустила.

Она сидела на коленях в луже, в промокших джинсах и футболке, прижимая к себе электрического хищника. Разряды кололи ей пальцы, я видел, как мышцы на предплечьях сводило от тока, и губы у неё побелели от напряжения.

— Тише, маленький, — прошептала она. — Тише. Мы поможем. Всё будет хорошо.

Детёныш дёрнулся в её руках, хвост хлестнул по Олесиному бедру, и искра прожгла дырку в джинсах. Олеся охнула, но хватку не ослабила. Она гладила его по загривку через куртку, и голос у неё шёл мягкий, тот самый, которым она разговаривала с сусликом, которого подобрала у помойки.

По эмпатии волна изменилась. «БОЛЬНО — СТРАШНО» осталось, но сквозь панику проклюнулось робкое, растерянное: «…тепло?.. держат?.. не бьют?..»

Разряды стали реже. Синие нити потускнели и начали гаснуть, одна за другой, и мерцающая сетка на шерсти детёныша рассыпалась. Ядро по-прежнему пульсировало рвано, но защитное поле схлопнулось, потому что зверь перестал бояться. Он чувствовал руки, которые его держали, и голос, который не кричал и не командовал, и от этих рук шло тепло, а не удар.

Детёныш уткнулся мордой Олесе в рёбра и затих.

Я сидел на мокром асфальте и смотрел на неё. Девушка в луже, с дыркой в джинсах и красными от тока пальцами, которая баюкала раненого Вольтового Леопарда, прижимая его к промокшей футболке. Дождь сыпал ей на плечи, капли стекали по волосам и падали на пепельную шерсть детёныша, и по эмпатии от него теперь тянулось тихое, жалобное: «…больно… но держат… можно не бояться…»

Правая рука ожила. Я пошевелил пальцами, согнул, разогнул, онемение уходило, и я ощутил покалывание, которое означало, что нерв восстанавливается.

Встал. Колени были мокрые, бок дёргался, и голова гудела от эмпатического удара, но всё это было неважно, потому что на асфальте передо мной сидела Олеся с раненым зверем на руках, и по тому, как побледнело её лицо, я понимал, что ей нужна помощь.

Я присел рядом и осторожно, через ткань куртки, пропальпировал правый бок детёныша. Два ребра, второе и третье, треснули от удара, я чувствовал хруст под пальцами.

Внутреннего кровотечения пока нет, судя по температуре брюшной полости, но Ядро скачет, и если не стабилизировать его в ближайший час, электрические каналы начнут замыкать на внутренние органы.

— Олесь, — я посмотрел ей в глаза. — Встаём. Бежим в клинику. Срочно.

Олеся кивнула, прижала детёныша плотнее и поднялась. Ноги у неё подогнулись от долгого стояния на коленях, и я подхватил её под локоть, удержал, и мы побежали.

Мокрый асфальт чавкал под кроссовками. Олеся бежала рядом, прижимая свёрток к груди, и детёныш в куртке тихо поскуливал при каждом толчке, и по эмпатии от него тянулось слабеющее, сонное: «…больно… тепло… не отпускай…»

Вывеска «Пет-пункт Покровского» показалась из-за угла. Окна тёмные, Ксюша и Саня уже ушли. Я выдернул ключи из кармана на бегу, промахнулся мимо скважины, попал со второй попытки, провернул, дёрнул дверь.

— На стол, — я включил свет, рванул халат с крючка и натянул на ходу. — Клади на стол, прямо в куртке. Не разворачивай, пока я не скажу.

Олеся положила свёрток на смотровой стол. Детёныш внутри шевельнулся, и из-под ткани донёсся слабый электрический треск, последние остатки защитного поля.

Я вымыл руки, натянул перчатки и включил эфирограф. Низкий гул пошёл под подошвами, экран мигнул и начал грузиться. Руки работали, а мозг уже прокладывал маршрут: стабилизация Ядра, фиксация рёбер, купирование электрического выброса, обезболивание.

— Олесь, — я обернулся к ней. Она стояла у стола, мокрая до нитки, без куртки, и руки у неё тряслись от тока и холода. — Сядь на стул. Отдыхай. Ты молодец.

Олеся посмотрела на меня. На её бледном от холода и напряжения лице проступила короткая улыбка.

— Лечи, — сказала она. — Я подожду.

Я повернулся к столу, развернул края куртки и склонился над маленьким электрическим хищником, который лежал на моём смотровом столе и дышал мелкими рваными толчками.

Ночная смена начиналась бодро.

Эфирограф загружался медленно. Полоска инициализации ползла по экрану, а каждая секунда задержки стоила мне нервов, потому что детёныш на столе дышал всё реже, промежутки между вдохами растягивались, и по эмпатии от него тянулось слабеющее

«больно… темно… холодно…».

Я навёл выносные датчики на три точки вдоль тела, голова, грудная секция, хвост. Пальцы правой руки слушались через раз. После удара на дороге нервы ещё не восстановились, и я перехватил датчик левой и прижал к пепельной шерсти за ухом.

Экран мигнул и развернул трёхмерную модель Ядра.

Я выдохнул сквозь зубы.

Ядро выглядело как клубок перепутанной проводки, по которому пустили ток. Электрические каналы, те, что у здорового Вольтового Леопарда складываются в ровную симметричную сеть, сейчас перехлёстывались, замыкали друг на друга и вспыхивали синими разрядами. Два канала в правой грудной доле, где пришёлся удар, были разорваны, и из обрывков хлестала статика, расползаясь по соседним магистралям. Сломанные рёбра вдавились внутрь и пережали третий канал, тот ещё держался, но на мониторе мерцал жёлтым, готовый лопнуть в любую минуту.

Пульс Ядра скакал. Аритмия, хуже которой я видел за карьеру раз пять, и каждый из тех пяти случаев заканчивался одинаково.

Я открыл стеллаж с инструментами. Достал рёберный фиксатор, набор микрозажимов и шприц с «Эфир-стабом», последнюю ампулу из холодильника. Разложил на лотке. Натянул толстые изолирующие перчатки, с прорезиненным слоем, которые я держал для работы с электрическими породами.

Поднёс зажим к ране на правом боку. Раздвинул края рассечённой кожи, под которой виднелась вспухшая ткань с пятнами подкожных разрядов. Мелкие синие искры бегали между волокнами мышц.

Зажим коснулся мышечной фасции. Разряд прошил меня от пальцев до локтя, мышцы в предплечье скрутило судорогой, и я отдёрнул руку. Зажим лязгнул о край лотка.

Изолирующие перчатки, которые гасили статику у здоровых электрических пород, оказались бесполезны против хаотичного выброса дестабилизированного Ядра. Зверь генерировал ток из всего тела, каналы здесь были ни при чём. Ткани были пропитаны статикой, и любой проводящий инструмент замыкал контур прямо через мои руки.

Я потряс кистью, разгоняя судорогу, и посмотрел на экран эфирографа. Жёлтый канал моргнул оранжевым. Времени на раздумья оставалось минут десять.

Олеся сидела у стены на стуле. Мокрая футболка прилипла к плечам, волосы висели тёмными прядями, и её трясло мелкой дрожью, которая шла от рук к плечам. Остаточные разряды, ударившие ей через куртку на дороге, ещё гуляли по мышцам. Она прижимала ладони к коленям, стискивая пальцы, и от этого дрожь становилась заметнее, а лицо у неё было белое, с двумя красными пятнами на скулах.

Она смотрела на меня. Видела, как я отдёрнул руку и как сейчас разминаю пальцы, пытаясь вернуть в них чувствительность.

— Миш, — Олеся подалась вперёд на стуле. — Тебя бьёт?

— Терпимо, — соврал я и взял зажим снова.

Второй контакт. Разряд ударил слабее, потому что я ждал его и напряг предплечье. Но мышцы всё равно свело, пальцы разжались непроизвольно, и зажим снова соскользнул с фасции. По эмпатии от леопардёнка пришло слабое, паническое «НЕ ТРОГАЙ — БОЛЬНО», и на экране вспыхнул очередной синий разряд, прокатившийся по всей сети каналов.

Каждое моё прикосновение пугало зверя. Каждый раз, когда он пугался, Ядро выбрасывало защитную волну. Каждая волна била меня током и усиливала хаос в каналах. Замкнутый круг, из которого стандартными методами не выйти.

Олеся встала. Её босые ступни мягко прошлёпали по кафелю. Свои кроссовки она оставила у двери, они были мокрые насквозь.

Она подошла к столу с другой стороны и остановилась напротив меня. Посмотрела на детёныша. На синие искры, пробегавшие по его шерсти. На мои руки с зажимом. На экран эфирографа, где жёлтый канал перешёл в оранжевый.

Потом взяла полотенце с крючка у раковины, сложила его вчетверо и аккуратно, не касаясь зверя, промокнула мне лоб. Пот тёк по вискам и щипал глаза, я даже не заметил, когда успел вспотеть.

— Спасибо, — сказал я, не отрывая взгляда от раны.

Олеся положила полотенце на край стола и наклонилась к леопардёнку. Её лицо оказалось в двадцати сантиметрах от его морды. Детёныш приоткрыл мутный глаз, зрачок расширился, и по шерсти на загривке побежала новая волна искр.

— Тише, малыш, — Олеся заговорила негромким голосом, и каждое слово ложилось с одинаковым интервалом, монотонно. — Тише. Никто тебя не обидит. Ты в тепле. Ты в безопасности.

По эмпатии от детёныша пришло настороженное, замершее «…голос?.. знаю голос… тепло было… не били…». Он узнавал Олесю. Она держала его на дороге, и её руки были первыми, которые не причинили боли.

На экране эфирографа произошло то, чего я не ожидал. Синие вспышки, хлеставшие из разорванных каналов, стали тусклее. Частота разрядов упала с двенадцати в минуту до семи. Пульс Ядра выровнялся на три удара. По-прежнему далеко от нормы, но аритмия отступила.

Голос Олеси работал как седативное. Зверь расслаблялся, Ядро сбрасывало защитное напряжение, и статика в тканях слабела.

— Продолжай, — сказал я. — Говори с ним. Только успокаивающе.

Олеся кивнула и продолжила. Слова не имели значения, она перешла на что-то бессвязное, про погоду, про то, что завтра будет солнце, про молоко и тёплый плед. Важен был ритм, ровный, мягкий, от которого тревога стихала, и Ядро переставало колотиться в клетке сломанных каналов.

Я подождал двадцать секунд, следя за монитором. Синие разряды побледнели ещё сильнее. Статика в мышцах опала до уровня, при котором зажим больше не замыкал контур.

Поднёс инструмент к ране. Коснулся ткани. Лёгкое покалывание пробежало по пальцам и погасло. Терпимо.

Я раздвинул мышечную фасцию и добрался до рёбер. Второе и третье сместились внутрь, вдавливая хрящевое сочленение и пережимая эфирный канал. Мне нужно было вправить их на место, зафиксировать каркасом и при этом не задеть повреждённые электрические магистрали, которые проходили между рёберными дугами.

Левой рукой я подвёл рёберный фиксатор, тонкую титановую скобу с четырьмя зажимами, рассчитанную на мелких хищников. Правой, в которой ещё сидела остаточная судорога, взялся за зажим и начал вправлять второе ребро.

Кость подалась с мягким хрустом. Детёныш дёрнулся, и по эмпатии прилетело резкое «АЙ!», но Олеся тут же склонилась ниже и зашептала, и вспышка на мониторе угасла так быстро, что я успел выровнять ребро и зафиксировать первый зажим.

Третье ребро далось труднее. Оно сместилось глубже и легло на канал, который на мониторе горел оранжевым. Любое неточное движение могло порвать магистраль, и тогда Ядро потеряло бы последний стабильный путь к дыхательной мембране.

Я выдохнул. Пальцы правой руки подрагивали. Адреналин и остаточная судорога работали против меня. Левая держалась ровнее.

— Олесь, — позвал я тихо. — Положи ладонь ему на загривок. Только через полотенце, не голой рукой. Когда я начну вправлять, он дёрнется. Удержи голову.

Олеся набросила полотенце на загривок леопардёнка и прижала обеими ладонями. Детёныш заворочался под её руками, но не зашипел, он принял прикосновение. По эмпатии пришло тихое, сонное

«…давят… тепло… ладно…».

Я ввёл зажим между рёбрами, нашёл точку смещения и плавно, на миллиметр, повёл кость на место. Оранжевый канал замигал, давление уходило на него, и цвет медленно сполз к жёлтому, а через секунду зеленоватый отлив потёк от центра к краям.

Ребро встало. Я защёлкнул второй, третий и четвёртый зажимы фиксатора, и титановая скоба обхватила грудную клетку, удерживая кости в правильном положении.

Оставалось Ядро. Я набрал в шприц «Эфир-стаб», последние полтора кубика, нащупал точку введения на загривке, где центральный канал проходил ближе всего к поверхности, и медленно вколол.

Препарат пошёл по каналам. На экране я видел, как прозрачная волна стабилизатора расходилась от точки укола, заливая повреждённую сеть. Синие разряды, ещё тлевшие в периферийных каналах, гасли один за другим. Два разорванных канала в грудной доле перестали искрить, стабилизатор запечатал обрывки и утечка тока остановилась.

Пульс Ядра на графике выровнялся. Дыхание детёныша замедлилось, стало глубже, рёбра двигались плавно, и хрипы, с которыми он втягивал воздух на дороге, пропали.

На экране эфирографа каналы зеленели. Медленно, начиная от центра Ядра, зелёный свет заливал сеть, вытесняя жёлтые и оранжевые участки. Статика ушла полностью, ни одного синего разряда на всей карте.

Леопардёнок глубоко, протяжно вздохнул. Бока раздулись и опали. По эмпатии пришло длинное, тёплое «…не больно… тихо… спать…», и детёныш закрыл глаза. Мышцы расслабились, хвост перестал подёргиваться и лёг вдоль тела. По пепельной шерсти прошла слабая, последняя, едва заметная волна электрических искр.

Лечебный сон. Ядро стабилизировалось и переключилось в режим восстановления, направляя всю энергию на регенерацию каналов и срастание рёбер.

Олеся стояла напротив, ладони на полотенце, на загривке спящего зверя. Её руки дрожали от усталости и отходящего адреналина. Мокрая футболка прилипла к спине и волосы свисали вдоль лица.

Я снял зажимы с лотка, опустил их в стерилизатор и выпрямился. Бок прострелило и я перехватился за край стола, пережидая спазм.

— Он будет жить? — спросила Олеся. Голос у неё сел до хрипа.

— Будет, — сказал я. — Благодаря тебе. Без твоего голоса я бы его не стабилизировал. Статика не давала работать, а ты её выключила.

Олеся убрала ладони с загривка леопардёнка. Посмотрела на свои покрасневшие руки, в мелких белых пятнах от ожогов, оставленных разрядами на дороге.

— Я просто разговаривала, — сказала она.

— Именно.

Я аккуратно подвёл руки под спящего детёныша, поднял его со стола вместе с пелёнкой и понёс в стационар. Тёплый лёгкий зверь весил килограмма три с половиной, и по эмпатии от него шло ровное глубокое

«…спать… спать… спать…».

В стационаре я уложил его в заземленный изолирующий вольер, предназначенный для электрических пород. Толстые композитные стенки с медной сеткой Фарадея и внутренним керамическим покрытием гасили любые биоэлектрические импульсы и защищали соседние боксы от наведенного напряжения. Подключил термодатчик, выставил температуру на тридцать восемь градусов и закрыл крышку.

Через прозрачное окошко было видно, как леопардёнок свернулся на пелёнке, подтянув хвост к мордочке. Пепельная шерсть с тёмными розетками лежала ровно, искры погасли. Рёберный фиксатор поблёскивал титаном сквозь мех.

Из соседнего вольера Пуховик сунул нос в решётку и понюхал воздух. По эмпатии от барсёнка пришло любопытное «новый? пахнет грозой… маленький… спит…». Я почесал его за ухом через прутья.

— Спи, Пух. Не буди соседа, — сказал я.

Пуховик фыркнул, ткнулся мне в пальцы мокрым носом и улёгся обратно в свой плед.

Артур спал на раскладушке у дальней стены, учебник был раскрыт на груди. Багряные толчки яйца в термовольере пульсировали ровной девяткой. Искорка булькала в водяном вольере. Стационар жил своей ночной жизнью, и новый пациент вписался в неё так, будто лежал тут всегда.

Я вернулся в хирургию.

Перчатки я стянул у раковины. Латекс от статических разрядов разошелся по швам в трёх местах, края потемнели и свернулись. Я бросил их в мусорный контейнер, открыл кран и подставил руки.

Горячая вода ударила по ладоням, и пальцы отозвались пульсирующей болью. Кожа на костяшках покраснела, на указательном правой руки вздулся белёсый волдырь от ожога. Руки дрожали, мышцы предплечий ходили рябью, которую я никак не мог унять, потому что адреналин ещё гулял по крови и не собирался уходить.

Я намылил ладони, смыл, вытер полотенцем. Движения получались рваными, будто суставы забыли, как работать.

Олеся сидела на том же стуле, где я оставил её перед операцией.

Я открыл нижний шкафчик под стеллажом. Там, за коробкой с бахилами, лежал мой запасной свитшот, с логотипом ветеринарной выставки. Я держал его в клинике на случай, если халат пропитается чем-нибудь едким и придётся переодеться.

— Олесь, — я положил свитшот ей на колени. — Переоденься, а то простудишься.

Она покрутила свитшот в руках, перевела взгляд на меня. Подняла бровь.

— Я отойду, — сказал я и развернулся к раковине.

За спиной зашуршала ткань. Мокрая футболка шлёпнулась на стул, я услышал, как Олеся натянула свитшот, поёрзала, и рукава у неё наверняка свесились до кончиков пальцев, потому что свитшот был на меня, а я шире её в плечах раза в полтора.

— Можно, — сказала она.

Я обернулся. Свитшот сидел на ней как платье, до середины бёдер, рукава подвёрнуты, ворот сполз на одно плечо. Олеся поджала босые ноги на стуле и обхватила колени руками. Дрожь стала мельче, тело согревалось.

Часы показывали три сорок.

Я достал из шкафчика чайник, набрал воды и щёлкнул кнопкой. Вода зашумела. Пока она грелась, я достал две кружки. Чай с чабрецом.

Я протянул кружку Олесе. Она взяла, и наши пальцы столкнулись на фаянсовой стенке. Её рука была ледяная. Моя обжигала, кожа после ударов током горела, будто я час продержал ладони над конфоркой.

Олеся дёрнулась от контраста и посмотрела на меня.

— Ты горячий, — сказала она, и через секунду добавила: — В смысле руки. Руки горячие.

— Остаточный нагрев от статики, — объяснил я. — Это пройдёт к утру. Ну по крайней мере должно пройти.

Я привалился к стене рядом с её стулом. Колени подогнулись, и я поехал вниз по шкафчику, пока не сел на кафельный пол. Спина упёрлась в дверцу, затылок в холодный металл. Бок дёрнулся привычной тяжестью, но после полутора часов адреналина я его почти не чувствовал.

Олеся посмотрела на меня. Потом стянула ноги со стула, и села рядом, на полу, привалившись спиной к тому же шкафчику. Свитшот задрался, она одёрнула его на коленях и обхватила кружку обеими ладонями.

Мы сидели на кафельном полу хирургии, в три часа ночи, пили чай. За стеной спал стационар с магическими существами и одним чемпионом Арены. Через дорогу тёмными окнами смотрело «Здоровое Ядро» с его изумрудной вывеской. Дождь за окном утих, и капли с козырька крыльца падали в лужу с глухим размеренным стуком.

Олеся отпила чай и уложила кружку на колено. Пар поднимался тонкой нитью и растворялся в конусе света от хирургической лампы.

— Я испугалась, — сказала она тихо. — Когда тебя ударило на дороге. Ты отлетел, сел на асфальт, и рука у тебя висела. Я подумала, что сломал.

— Нерв отключило на пару минут. Уже в порядке.

— Миш, ты каждый раз говоришь «в порядке». Тебя сусликом шарахнуло, «в порядке». Рёбра ушиб, «в порядке». Током ударило, «в порядке». Когда ты скажешь «нет, мне плохо»?

Я отпил. Чай был горький, я забыл вытащить пакетик.

— Когда мне будет плохо, — ответил я.

Олеся повернула голову и посмотрела на меня. В полумраке хирургии, в свете единственной лампы, её глаза казались тёмными и очень большими. Мокрые волосы подсохли и начали завиваться на концах.

— А я испугался за тебя, — сказал я. — Когда ты голыми руками схватила электрического хищника с дестабилизированным Ядром. Олесь, он мог остановить тебе сердце. Ток через мокрую одежду, через кожу, прямо по грудной клетке. Одного сильного разряда хватило бы.

Олеся помолчала. Повертела кружку в руках.

— Он лежал на асфальте и скулил, — сказала она. — Маленький и мокрый. Я не думала.

— Вот именно. Ты сумасшедшая, Олесь.

Она фыркнула.

— Это ты мне говоришь? Человек, который полез оперировать электрического зверя голыми руками, потому что перчатки не выдержали?

— Это другое. Это моя работа.

— А моя работа, это таскать тарелки с борщом, — Олеся усмехнулась и уткнулась подбородком в ворот свитшота. — Но зверей я тоже не могу бросить на дороге. Так что мы оба сумасшедшие, Миш. Просто ты сумасшедший с дипломом.

Тишина растеклась по хирургии. Капли с козырька стучали по луже. Из стационара доносилось приглушённое бульканье Искорки. Чай в кружках остывал.

Адреналин отпускал. Я чувствовал, как он уходит, оставляя после себя гулкую пустоту в груди и ватные руки. Плечи опали, шея расслабилась, и мне стало так тяжело держать голову прямо, будто она весила втрое больше обычного.

Олеся рядом затихла. Её дыхание замедлилось, и кружка в руках наклонилась. Я осторожно забрал кружку и поставил на пол рядом с собой. Олеся не сопротивлялась, сил цепляться за фаянс у неё уже не осталось.

Её голова качнулась влево, к моему плечу, и мягко легла. Волосы щекотнули мне шею.

Я замер. Перестал дышать и думать. Все расчёты, все внутренние предупреждения, аргументы про возраст, разницу в опыте и неподходящее время, все они разом замолкли.

Олеся дышала ровно, прижавшись виском к моему плечу, и сквозь ткань моей рубашки я чувствовал тепло её щеки. Свитшот сполз ей на плечо, открыв ключицу, и в свете лампы кожа отливала мягким золотом.

Я повернул голову. Медленно, стараясь не спугнуть. Олеся подняла на меня взгляд, она не спала, просто закрыла глаза от усталости, и сейчас смотрела. Расстояние между нами было таким, что я видел тёмную точку родинки у неё под левым глазом и ресницы, на которых ещё блестела дождевая капля.

Она не отстранилась. Губы её чуть приоткрылись, и я подался вперёд, потому что тело приняло решение раньше головы, и оно было единственным правильным за весь вечер.

Дверь стационара скрипнула.

Я отдёрнулся. Олеся выпрямилась, убрала голову с моего плеча и машинально схватила кружку с пола, будто кружка могла объяснить, почему она сидела на полу в чужом свитшоте в четвёртом часу ночи.

На пороге стоял Артур Горай. Шорты-боксёры, мятая серая футболка, волосы торчали. В правой руке он держал пустую кружку.

Артур моргнул. Посмотрел на меня. На Олесю. На пол, кружки, на свитшот, свисающий с Олесиного плеча.

Повисла пауза, за которую Артур, судя по медленному расширению его зрачков, проснулся окончательно.

— Ой, — сказал он хрипло. — А я это… за водой. Сушняк от таблеток.

Олеся вжалась в шкафчик и натянула ворот свитшота до подбородка. Щёки у неё вспыхнули так, что в полумраке хирургии это было заметно.

Я мысленно пересчитал все предметы, которыми можно было запустить в Горая. Подходящих не нашлось, зажимы и скальпели в счёт не шли.

— Извините, — Артур начал пятиться. — Я ничего такого… вообще ничего не видел. Спал. Считайте лунатил во сне. Сейчас уйду.

Он отступал спиной вперёд к двери стационара, нащупывая за спиной ручку. Кружка в его руке покачивалась, и по его лицу ползла гримаса, отчаянно пытающегося придать себе выражение полного неведения.

Но уйти ему не дали.

Из темноты стационара раздался шорох перьев, и мимо отступающего Артура пронеслось белое пятно. Феликс пересёк хирургию бесшумным планирующим полётом, сделал круг под потолком, обогнул лампу и приземлился на край хирургического стола. Когти щёлкнули по металлу. Перья встопорщились, рептильные зрачки развернулись ко мне.

Сова оценил обстановку. Для марксистского сознания Феликса картина была прозрачнее стекла.

— Буржуазный разврат! — прогремело с хирургического стола. — На рабочем месте! В ночное время! Эксплуатация женского труда через служебные отношения!

— Феликс, — начал я.

— Молчать! — Феликс распушил перья. — Половая распущенность на производстве ведёт к деградации трудовой дисциплины! Статья четырнадцать морального кодекса строителя коммунизма! Товарищи обязаны соблюдать дистанцию в один метр на территории лечебного учреждения!

— Феликс, заткнись, — я попытался подняться с пола, но ноги после двух часов сидения затекли, и колени подломились. Я плюхнулся обратно, и локоть ударился о шкафчик.

Олеся рядом мелко тряслась. Я покосился на неё, она уткнулась лицом в ворот свитшота, плечи ходили ходуном, и из-под ткани доносились сдавленные всхлипы. Она смеялась, зажимая рот рукавом, и слёзы текли по щекам.

— Требую созвать товарищеский суд! — Феликс переступил на краю стола и вытянул шею, обращаясь к Артуру как к единственному незанятому свидетелю. — Ты! Парень в трусах! Подтверди факт моральной деградации!

Артур стоял в дверях с пустой кружкой и зажимал рот свободной ладонью. Плечи у него ходили ходуном, глаза покраснели и он смеялся. Каждый раз, когда ему почти удавалось справиться, Феликс добавлял очередную реплику, и Артура накрывало заново.

— Служебный роман, — Феликс ткнул крылом в мою сторону, — есть инструмент капиталиста для отвлечения пролетариата от классовой борьбы! Моральное разложение начинается с совместного чаепития на полу и заканчивается полным крахом революционных идеалов!

— Феликс, — я закрыл лицо ладонью. — Мы просто пили чай.

— «Просто чай»! — Феликс передразнил мой голос с издевательской точностью. — Так говорили все ренегаты перед тем, как предать дело рабочего класса!

Артур не выдержал. Смех прорвался сквозь ладонь, и кружка в его руке дёрнулась так, что он перехватил её второй, чтобы не уронить. Он согнулся пополам, упёрся лбом в дверной косяк и трясся, и каждый его вдох переходил в хрип, похожий на всхлип.

Олеся уже не пряталась. Она откинулась на шкафчик, зажмурилась и смеялась в голос.

Я смотрел на это и пытался злиться. На Артура, который пришёл за водой в самый неподходящий момент в истории мировых поцелуев. На Феликса, вместо сна устроил идеологическую проверку. На собственные затёкшие ноги, не давшие мне встать и закрыть дверь.

Злости хватило секунд на пять. Потом меня достало, и я засмеялся тоже. Тихо, сквозь ладонь, прижатую к лицу, потому что бок тут же отозвался болью, и смеяться в полную силу мне было больно. Но остановиться я не мог, потому что Феликс, заметив, что аудитория наконец реагирует, приосанился и набрал воздуха для следующей тирады.

— Революция требует жертв! — провозгласил он и раскрыл крылья для пущего эффекта. — В том числе отказа от мелкобуржуазных удовольствий!

Из стационара донёсся сонный голос. Пуховик, разбуженный хохотом Артура, послал мне по эмпатии озадаченное «хозяин?.. смех?.. опасность?.. еда?..», и я мысленно ответил «спи, всё хорошо», хотя «хорошо» тут было спорным определением.

Смех стих постепенно. Артур выпрямился, вытер глаза тыльной стороной ладони. Стыд и веселье боролись у него на лице, и веселье побеждало с большим отрывом.

— Пойду за водой, — сказал он сипло. Подальше от этого… — он кивнул на Феликса, — … трибунала.

Артур развернулся и ушёл. Шлёпанье его босых ног по кафелю приёмной затихло за углом.

Феликс проводил его рептильным взглядом, удовлетворённо щёлкнул клювом и перелетел с хирургического стола обратно в стационар. С жёрдочки донеслось последнее, произнесённое скрипучим полушёпотом:

— Бдительность, мать революции.

И затих. Стационарная дверь осталась приоткрытой, и через щель виднелись багряные отблески яйца.

Мы сидели на полу. Олеся рядом, привалившись плечом к моему. Смех ушёл, и осталась звенящая усталость, от которой все мышцы гудели.

Поцелуй сорвался. Очевидно и по вине говорящей совы с политическими убеждениями, будущего чемпиона с сушняком.

Олеся повернула голову и посмотрела на меня. Глаза у неё блестели, ресницы слиплись от слёз, и на щеках остались мокрые следы.

— Покровский, — сказала она, и голос у неё был хриплый от смеха. — Ты когда-нибудь доведёшь дело до конца? Или у тебя каждый раз будет вмешиваться попугай?

— Сова, — поправил я.

— Какая разница.

— Принципиальная. Попугаи повторяют чужие слова. Феликс генерирует собственные. Причём с библиографическими ссылками на Маркса.

Олеся тихо засмеялась и ткнулась лбом мне в плечо. Я почувствовал, как её лоб упёрся в ткань рубашки, и мокрые пряди щекотнули мне шею.

— Мне надо домой, — пробормотала она в моё плечо. — Через три часа смена. Марина убьёт, если опоздаю. Надо хоть немного поспать. Проводишь меня?

— Конечно, — ответил я Олесе.

Мы поднялись с пола. Олеся покачнулась, я придержал её за локоть, и она оттолкнулась от шкафчика. Свитшот сполз ей с плеча, и она одним движением дёрнула рукав обратно.

Я выключил свет в хирургии. Проверил замок на сейфе, прошёл через приёмную и щёлкнул ключом входной двери. Олеся, привалившись к косяку стояла у порога и глаза у неё закрывались сами.

На улице было тихо. Дождь кончился, асфальт блестел под фонарями, и в лужах отражалась мёртвая вывеска «Здорового Ядра». Буквы погасли, но стекло ловило уличный свет и отдавало его мутным отблеском.

Мы шли рядом. Олеся ступала медленно, и пару раз я чувствовал, как её плечо касалось моего. Кроссовки шлёпали по мокрому тротуару, и это был единственный звук на всю улицу.

Подъезд встретил тишиной. Лифт скрипнул, дёрнулся на четвёртом и открыл двери.

Квартира была тёмная. Из их комнаты доносился ровный храп Кирилла. Олеся у порога скинула кроссовки, я снял куртку и стараясь не лязгнуть молнией повесил на крючок.

Она прошла по коридору к двери. Остановилась, взялась за ручку и обернулась.

Свет уличного фонаря падал через кухонное окно, пробивался в коридор косой полосой и ложился ей на скулу, на ворот моего свитшота, который она так и не сняла. Волосы подсохли и завивались на концах, тёмные круги лежали под глазами, и губы обветрились от ночного ветра.

Я смотрел на неё.

Две жизни, одна из которых закончилась на арене под рёв трибун, а вторая тащила меня сквозь бессонные ночи в маленькой клинике на окраине Питера. Я ставил диагнозы драконьим эмбрионам, латал электрических леопардов, торговался с синдикатами и прятал говорящую сову от инспекторов. Я умел делать всё это с закрытыми глазами.

А вот стоять перед девушкой и не прятаться за иронией, усталостью, этому я так и не научился.

Хватит.

Я шагнул к ней. Олеся не отступила, только подняла на меня взгляд, и в её глазах мелькнуло легкое, быстрое удивление. Я взял её лицо в ладони. Кожа на моих пальцах всё ещё горела после ожогов от статики леопардёнка, и когда я коснулся её щёк, она тихо вздохнула от этого жара. Мои большие пальцы лежали на её скулах, и я чувствовал частый пульс у неё под челюстью.

Я поцеловал её.

Олеся замерла.

Потом её ладони легли мне на грудь, пальцы сжали ткань рубашки, и она приподнявшись на носках, подалась ко мне. Ее губы были тёплые, и отвечала она так, будто ждала этого весь вечер, с того самого момента, когда Феликс разогнал нас своим идеологическим трибуналом.

Я медленно целовал ее, зная, что торопиться некуда, потому что лучшие вещи в жизни не терпят суеты. Она отвечала, и её пальцы на моей груди разжались, ладони поехали вверх, к плечам, и я почувствовал, как рукава мазнули меня по шее.

Кирилл за стеной всхрапнул особенно громко, мы оба вздрогнули и Олеся.

Потом я мягко отстранился. Коснулся губами её лба, чувствуя под ними тёплую кожу.

— А теперь иди спать, — сказал я тихо. — У тебя смена через три часа. И под глазами синяки.

Олеся моргнула. Щёки у неё порозовели, и она улыбнулась так, что у меня перехватило дыхание.

— Вечером увидимся, — добавил я.

— Увидимся, — повторила она.

Она толкнула дверь комнаты, скользнула внутрь и обернулась в последний раз. На её лице осталась улыбка, от которой весь тёмный коридор казался теплее. Дверь закрылась с едва слышным щелчком.

Я постоял в коридоре. Прислонился затылком к стене, закрыл глаза и выдохнул.

Потом прошёл в свою комнату, сел на кровать, стянул рубашку. Бок ныл, но это было уже что-то остаточное. Я лёг, натянул одеяло и уставился в потолок.

Впервые за месяцы мне не нужно было перебирать в голове списки дел, показатели Ядер, графики кормления и расписание приёмов. Мозг, измотанный ночной операцией и одним поцелуем, просто отключился.

Я уснул с привкусом Олеси на своих обветренных губах.

Будильник разбудил меня в шесть тридцать. Четыре часа сна, и голова гудела так, будто внутри кто-то включил эфирограф на полную мощность. Я сел, потёр лицо ладонями и намазал бок.

На кухне я поставил чайник и сел за стол. За окном серело питерское утро, фонари ещё горели, и тротуар внизу блестел от ночного дождя. Обычное утро, в котором ничего не изменилось. Кроме того, что изменилось всё.

Чайник щёлкнул. Я налил кружку, достал из холодильника масло и хлеб, и в этот момент из коридора послышались шаги.

Олеся вошла на кухню. Собранная, в джинсах и футболке, волосы затянуты в хвост, фартук свёрнут и зажат под мышкой.

Мы встретились взглядами. В воздухе повисла тишина. Оба помнят, что было ночью, и оба решают, как теперь с этим жить на расстоянии полутора метров кухни.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — ответил я. — Чай?

— Угу.

Я налил ей кружку. Она взяла, обхватила обеими ладонями и отпила, глядя в окно. Мы молчали. Из комнаты Кирилла по-прежнему доносился храп, и это молчание было спокойным и ни один из нас не пытался его заполнить.

Олеся допила чай, поставила кружку в раковину.

Я допил свой, ополоснул обе кружки, вытер руки. Надел куртку, взялся за ручку входной двери.

— Стой!

Шёпот ударил так быстро, что я не успел повернуть замок. Олеся налетела на меня из коридора, схватила за лацканы куртки обеими руками и поцеловала. Крепко, так что я почувствовал, как её зубы задели мою нижнюю губу. Она отпрянула, щёки вспыхнули от подбородка до ушей, развернулась и метнулась обратно на кухню со словами: «Хорошего дня!». Из-за угла коридора донёсся стук её тапочек и сдавленный смешок.

Я стоял у двери с ключами в руке. Нижнюю губу покалывало. Как дети прям. И эта мысль меня почему-то радовала.

Вышел на лестничную площадку, закрыл дверь, спустился по лестнице и вышел на улицу. Сырой питерский воздух ударил по лицу, фонари ещё горели рыжим, хотя небо уже серело.

Я шёл к клинике и ловил себя на странном ощущении. Оно поднималось откуда-то из-под рёбер, из того места, где бок уже почти не болел, и расходилось по грудной клетке чистым теплом. Впервые с того момента, как я проснулся в чужом-своём теле, я не выживал. Не считал деньги до зарплаты, не прикидывал, какой зверь умрёт следующим, не прокручивал в голове схемы Синдикатов. Я просто шёл по мокрому тротуару, пил холодный утренний воздух и улыбался.

Циничный шестидесятиоднолетний профессор внутри меня попытался напомнить про эндорфины, нейромедиаторы и гормональный фон молодого тела. Я послал его к чёрту. Некоторые вещи не нуждаются в диагнозе.

У кофейного ларька Василиса уже протирала стойку.

— Доброе утро, Василиса, — сказал я.

— Утречко, — она потянулась к кофемашине. — Двойной, без сахара?

— Тройной. И сделай себе тоже, за мой счёт.

Она подняла бровь.

— Михаил Алексеевич, вы чего сияете? Миллион выиграли?

— Лучше, — ответил я и положил на стойку пятьсот рублей. — Сдачи не надо.

Она уставилась на купюру. Перевела взгляд на меня.

— Вы точно в порядке? — спросила она с искренней тревогой.

— В полном, — я забрал стакан и пошёл дальше.

Клиника показалась из-за угла. Вывеска, крыльцо с перилами. Через дорогу «Здоровое Ядро» ещё спало, промоутеры в зелёных куртках не появились, изумрудные буквы горели вполнакала.

Я поднялся на крыльцо, вставил ключ и вошёл.

В приёмной Саня возил шваброй по кафелю. Ксюша стояла за стойкой и раскладывала карточки в алфавитном порядке. Из стационара доносилось бульканье Искорки и сонное ворчание Пухлежуя.

— Доброе утро! — сказал я, и оба подпрыгнули.

Саня выпрямился, Ксюша подняла голову от карточек. Они переглянулись.

— Доброе, — осторожно ответила Ксюша.

Черенок швабры грохнул по кафелю, Саня выпустил его от неожиданности, и из стационара раздалось возмущённое «Разруха!» от Феликса.

— Ничего страшного, — я перешагнул через швабру. — Бывает. Ксюш, порядок в картотеке идеальный. Молодец.

Ксюша посмотрела на меня так, будто я заговорил на незнакомом языке.

— Спасибо, — запинаясь, выговорила она.

Саня поднял швабру и отступил к стеллажу, не сводя с меня глаз. Взгляд у него был настороженный.

Я прошёл мимо них, заглянул в стационар. Пуховик встретил меня восторженным «утро! хозяин! еда!» по эмпатии и ткнулся носом в решётку. Яйцо в термовольере пульсировало ровной девяткой. Леопардёнок спал, свернувшись в вольере. Искорка булькала.

— Всем доброе утро, — сказал я зверям и пошёл вешать куртку в подсобку.

За стойкой администратора Саня наклонился к Ксюше. Я слышал через приоткрытую дверь подсобки.

— Ксюх, — Санин шёпот был громким. — Он точно эфирных паров надышался. Или его леопард в мозг ударил. Ты видела? Он мне за швабру не вломил. И тебя похвалил. За карточки, Ксюха! Это всё, конец света.

Ксюша молчала. Я представил, как она морщит лоб.

— Может, температура? — предположила она. — Или побочка от «Эфиргеля». Там в инструкции написано, что в редких случаях вызывает эйфорию.

— «Эфиргель» мажут на рёбра, Ксюш. Он от ушибов. Какая эйфория от мази?

— Ну мало ли, — пожала она плечами.

Из глубины стационара раздался спокойный голос Артура. Он сидел на своей раскладушке с учебником по биомеханике. Я не видел его, но слышал, как он перевернул страницу.

— Расслабьтесь, — сказал Артур. — Он не сошёл с ума. Мужик просто влюбился.

В приёмной повисла тишина. Потом Саня крякнул.

— Да ладно, — выдохнул он. — В кого?

— Шестаков, ты серьёзно? — Ксюша. — В Олесю, конечно. Ты что, слепой?

— Я не слепой! Я просто… Ладно, может, слепой. Но это же Мих! Он же… Он не может… Он же всегда такой…

— Такой какой?

— Ну, такой. Суровый. Как рентгеновский аппарат в халате.

— А тебе не приходило в голову, что рентгеновские аппараты тоже иногда влюбляются? — голос Артура прозвучал с ленивой усмешкой.

Я стоял в подсобке, натягивал халат и прятал улыбку. Горай оказался проницательнее, чем мне хотелось бы. Впрочем, человек, проживший две жизни, распознаёт симптомы у человека, прожившего такое же.

Я застегнул халат, вышел из подсобки и прошёл к эфирографу. Нажал кнопку, экран мигнул, побежали строки инициализации.

Аппарат загудел. Рабочий день начинался.

Через полчаса я вышел в приёмную и хлопнул в ладоши. Звук получился резким, и Ксюша вздрогнула.

— Все ко мне, — сказал я. — Саня, брось швабру. Ксюш, оставь карточки. Артур, выходи.

Саня прислонил швабру к стеллажу с подозрительной аккуратностью. Ксюша закрыла журнал и вышла из-за стойки. Артур появился из стационара с недоумением в глазах.

Я провёл их через стационар к двери, которую раньше они видели запертой. Толстый навесной замок, ржавая скоба, слой пыли на петлях. Ключ от этой двери я забрал у Панкратыча ещё на прошлой неделе, когда мы торговались за условия аренды, и арендодатель, скрипя зубами, согласился отдать соседнее помещение в зачёт будущего ремонта.

Я вставил ключ. Замок щёлкнул, дверь подалась со скрипом.

За ней открылось пространство, которое по площади было больше всей моей нынешней клиники. Голые кирпичные стены, бетонный пол с трещинами, торчащие из потолка обрезки проводки. В дальнем углу стояла ржавая батарея, под окном лежал рулон старого линолеума.

— Стационар трещит по швам, — сказал я, обводя помещение рукой. — Вы это знаете лучше меня. Раскладушки между вольерами, яйцо на проходе, Феликс в углу. Начинаем копить. Как только соберём нужную сумму, расширяемся. Здесь будет полноценная хирургия с отдельной операционной, расширенный стационар и комната отдыха для персонала. Нынешнюю хирургию переделаем в первичный прием. А из нынешней приемной организуем большое пространство для клиентов. Чтобы в ожидании могли и кофе попить, и телевизор посмотреть.

Саня присвистнул. Восхищенный свист прокатился по пустому залу и вернулся эхом. Он двинулся вдоль дальней стены, постукивая по кирпичам костяшками пальцев, и я видел, как его глаза уже расставляют мебель, которой ещё не существовало.

— Мих, — он развернулся и ткнул пальцем в угол, — вон там поставим диван для нас. Нормальный, кожаный, чтоб не хуже, чем у этих зелёных через дорогу. И кофемашину. И телевизор с приставкой.

— Саня, это будет хирургия, а не лаунж-зона.

— А хирурги не пьют воду? Тебе вообще кулер нужнее всех, ты много часов на ногах стоишь.

Ксюша тем временем прошла в дальний конец зала, обогнула ржавую батарею и остановилась у низкой двери, которую я заметил ещё при осмотре, но не успел открыть. Она нажала на ручку, дверь подалась с хрустом, и в зал хлынул дневной свет.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша высунулась наружу и тут же повернулась ко мне. — Тут двор! Огороженный! С забором! Здесь можно сделать уличный вольер для выгула!

Я подошёл и выглянул через её плечо. Небольшой прямоугольный пустырь, зажатый между стеной нашего дома и бетонным забором соседнего участка. Земля утоптанная, в углу торчит скелет сирени, у забора валяется стопка поддонов. Площади хватит на вольер для средних пород с запасом. А за этим пространством был лес. Сначала редкий, а потом превращался в непроходимый. Если зацепить и его часть то это будет просто прекрасная природная площадка для выгула.

Ксюша уже что-то чертила в блокноте, который она выудила из кармана халата.

— Сетка-рабица по периметру, высота два метра, с козырьком внутрь, чтобы летающие породы не уходили, — бормотала она, водя карандашом. — Покрытие, резиновая крошка, лапам безопасно. Навес в углу от дождя. Поилка стационарная, с подогревом на зиму…

Артур стоял у порога. Он молча обвёл взглядом зал, окно, пустырь за дверью, вернулся ко мне и одобрительно кивнул.

Я смотрел на свою команду. Саня расхаживал по залу, прикидывая планировку с размахом архитектора. Ксюша исписывала блокнот, высунув кончик языка. Артур молчал, но в его глазах я видел ту же искру, с которой он говорил мне о миссии Вэллора, только направленную на конкретную, осязаемую задачу.

Они горели. Каждый по-своему, но горели общим делом, и мне от этого стало тепло в груди.

— Ладно, — я хлопнул в ладоши. — Планы утвердим вечером. А сейчас погнали зарабатывать на этот вольер.

Следующие три часа клиника работала как отлаженный механизм.

Эфирограф гудел, экран выстраивал трёхмерные модели Ядер одну за другой. Денисов сдержал слово и перенаправил четверых клиентов за утро, двое с рутиной, двое серьёзнее. Молодой грифонёнок с расслоением третьей эфирной мембраны, тут пришлось повозиться, и старый мурлок с хроническим артритом Ядра, знакомый мне по прошлым визитам, он опять пытался укусить платформу.

К ним добавились свои. Женщина с парой огнешёрстных хорьков, у обоих температурный сбой терморегуляции. Байкер, знакомый мне ещё по арахниду, притащил нового подопечного, молодого шипохвоста с надломленной крайней иглой. Девочка лет десяти привела на поводке лопоухую химеру, похожую на помесь таксы с ежом, у которой западал левый эфирный клапан. Быстрая процедура, укол стабилизатора и рецепт на капли.

Саня носился между стационаром и приёмной, подавая мне инструменты, принимая оплату и попутно развлекая клиентов в очереди байками сомнительной достоверности. Ксюша ассистировала с той выверенной точностью, за которую я её и держал, каждый пинцет в нужной руке, каждая карточка заполнена, каждый вольер продезинфицирован до моего напоминания.

Я работал и краем сознания считал выручку. Каждый принятый клиент, кирпич в стену будущего помещения. Каждый рецепт, фрагмент резинового покрытия для Ксюшиного вольера. Каждый повторный визит, это ещё один метр сетки-рабицы с козырьком от летающих пород.

К полудню в кассе лежало сорок две тысячи. За один день больше, чем за предыдущую неделю. Конвейер от Денисова заработал, и собственные клиенты тянулись по сарафанному радио, кто-то из утренних пациентов, видимо, уже успел рассказать соседке, что «у Покровского такой аппарат стоит, прямо космос, всё видно».

Без четверти час дверь приёмной открылась, и на пороге встала… Олеся.

В руках она держала два пластиковых контейнера с красной жидкостью, и по приёмной поплыл запах Марининого борща, от которого у меня свело желудок.

Саня не удержался.

— Ничего себе сервис у кафе стал! — он расплылся в ухмылке. — Прямо к операционному столу доставляют! А почему раньше не доставляли? Мы тут целыми днями голодаем!

— Во-первых, ты тут работаешь всего-ничего, Шестаков, — Олеся поставила контейнеры на стойку и стрельнула в Саню взглядом. — Во-вторых, я пришла пациента проведать. Как он?

— Спит, — ответил я. — Пойдём, покажу.

Мы прошли в стационар. Олеся шла за мной, и я слышал, как Саня за нашими спинами шепнул Ксюше: «Пациента она проведать пришла, ага, конечно», и как Ксюша ткнула его локтем.

Леопардёнок лежал в вольере, свернувшись на термоподложке. Глаза открыты, уши поджаты, хвост обвивал задние лапы. Пепельная шерсть поднималась и опускалась в ритме дыхания, и рёберный фиксатор поблёскивал титаном. По эмпатии от него тянулось тревожное, настороженное

«чужие… запахи… где мама?..».

Я надел толстые диэлектрические перчатки, купленные Ксюшей сегодня с утра. Резина доходила до локтей. Открыл крышку вольера, подвёл руки под тело детёныша и осторожно поднял.

Леопардёнок дёрнулся. Зашипел, вывернул голову и попытался цапнуть меня за запястье. По перчаткам побежали синие искры, короткие злые разряды. Шерсть на загривке встала дыбом, между розетками проскочили электрические дуги.

— Тише, маленький, — я удерживал его обеими руками, прижимая к груди. По эмпатии шло сплошное «страх! чужой! больно! отпусти!», и разряды учащались с каждым ударом его сердца. Кожу на предплечьях покалывало через перчатки.

Олеся шагнула вперёд.

— Дай мне.

— С ума сошла? — я отступил на полшага. — Ударит. Перчатки еле держат, а у тебя голые руки.

— Дай, — повторила она и протянула ладони.

Я хотел сказать «нет».

Открыл рот, чтобы объяснить ей про электрический контур хищника, про нестабильное Ядро и про то, что один сильный разряд через кожу остановит ей сердце. Но Олеся смотрела на меня тем самым взглядом, которым вчера ночью, на мокрой дороге, подобрала этого зверя с асфальта, и я понял, что спорить бесполезно.

Я медленно опустил леопардёнка ей в руки.

Искры погасли.

Мгновенно. Будто кто-то выдернул штепсель из розетки. Синие дуги, треск статики, всё схлопнулось в тишину. Шерсть легла, загривок разгладился, уши развернулись вперёд.

Леопардёнок уткнулся мордой Олесе в живот и замурчал.

Мурчание было низким, вибрирующим. Оно шло по всему телу зверя и Олеся вздрогнула от вибрации, а потом её лицо расплылось в улыбке. Детёныш прижался к ней плотнее, перебрал передними лапками по её футболке и зарылся мордой в складку ткани у пояса.

Я стоял с диэлектрическими перчатками по локоть и смотрел на это.

По эмпатии от леопардёнка шло длинное, сонное «тепло… тихо… мама рядом… безопасно…». Электрический контур, который только что жалил мне руки сквозь промышленную резину, полностью деактивировался. Я проверил браслетом, пульс Ядра упал с хаотичных скачков до ровных шести ударов в минуту.

— Олесь, — сказал я. — Ты понимаешь, что произошло?

Она подняла на меня глаза. Леопардёнок на её руках перестал мурчать, зевнул, показав розовую пасть с молочными клыками, и снова уткнулся ей в живот.

— Он просто успокоился, — сказала она.

— Он не «просто успокоился». Его защитный контур погас от контакта с тобой. Это электрический хищник, Олесь. Его Ядро генерирует разряды при любом прикосновении чужих рук, так устроена порода. Меня через перчатки било. А тебя голыми руками нет.

Я снял перчатки и бросил на край вольера. Подтёки от разрядов темнели на латексе.

— Твоя аура настолько лишена агрессии, что его Ядро считает тебя безопасным объектом, — продолжил я. — Защитный контур работает как предохранитель: реагирует на стресс, враждебность. У тебя ничего этого нет. Ты для него эфирный глушитель. Он рядом с тобой впервые за сутки перестал бояться.

Она посмотрела на зверя у себя в руках. Леопардёнок спал, мордочка утонула в складке её футболки, хвост свесился и покачивался. Пепельная шерсть лежала ровно, розетки отливали матовым серебром.

— Ему нужно имя, — сказал я. — Мы не можем вечно звать его «леопардёнок».

Олеся открыла рот, но не успела сказать, как хочет его назвать.

Потому что из приёмной грохнуло так, что стёкла в стационаре задребезжали. Тяжёлый удар, как будто кто-то пнул дверь ногой. Следом, скрежет стула по кафелю и звон, похоже, стойка с пузырьками на стеллаже пошатнулась.

Леопардёнок на руках Олеси дёрнулся и зашипел. По кончикам шерсти вернулись слабые, испуганные Искры. Олеся прижала его к себе плотнее, и разряды снова погасли.

— ГДЕ ТУТ МЕСТНЫЙ ЛЕПИЛА⁈

Хриплый бас ударил по стационару, как из динамика.

Искорка в водяном вольере булькнула и выпустила струю пара. Пуховик вскочил, прижал уши и послал мне по эмпатии «опасность! громкий! кусать⁈». Феликс на жёрдочке расправил крылья, но промолчал, редкий случай, когда даже сова-марксист счёл момент неподходящим для лозунгов.

Я вышел из стационара в приёмную.

Ксюша вжалась в стойку администратора и обеими руками держалась за край столешницы. Лицо побледнело. Саня стоял у стены с перехваченной наперевес шваброй, и по его лицу было видно, что он прикидывает шансы швабры против того, что стояло посреди приёмной.

Мужик занимал пространство, как шкаф. Два метра, с покатыми плечами борца и красной бычьей шеей, на которой вздувались вены. Кожаная куртка распахнута, под ней тельняшка, заляпанная чем-то бурым. Лицо мятое, небритое, с багровым носом и мелкими глазками, утонувшими в складках припухших век.

Он покачивался, и от него несло перегаром так, что я почувствовал запах от двери стационара, а до него было метров пять.

В правой руке он сжимал намотанный на кулак толстый поводок, натянутый до звона. Поводок уходил вниз, и на его конце билось и хрипело существо, от одного вида которого у меня прошёл холод по спине.

Бронированная Химера. Тварь размером с крупную овчарку, покрытая пластинами хитина грязно-бурого цвета. Пластины наползали друг на друга, как черепица, и между ними проступала воспалённая розовая кожа. Три ряда костяных шипов шли вдоль хребта, и каждый шип подрагивал, как антенна, ловя эфирные колебания в помещении. Пасть, вытянутая как у крокодила, щёлкала короткими частыми движениями, и с нижней челюсти тянулась густая желтоватая слюна, которая капала на кафель и шипела, оставляя мутные следы.

Четвёртый уровень Ядра или даже пятый. Химера рвалась с поводка, когти скребли по полу, и каждый рывок сдвигал пьяного хозяина на полшага вперёд.

— Ты лепила? — мужик ткнул в меня толстым и грязным пальцем. — Мне сказали, тут лепила сидит, который зверей чинит!

Я не ответил.

Мужик стоял покачиваясь посреди приёмной. Мятое лицо ждало ответа, нижняя губа подрагивала, и мутные глаза с полопавшимися капиллярами плавали, не в силах зафиксироваться на моём лице.

Я перевёл взгляд на химеру.

Правый бок панциря расколот. Три хитиновые пластины выломаны целиком, и в ране размером с мою ладонь стояла загустевшая эфирная кровь с маслянистым отливом. Четыре-пять часов на воздухе, если не больше. Края хитина вокруг пролома посерели, это начинающийся некроз. Между уцелевшими пластинами, там, где розовая кожа проступала полосками, расползался желтоватый налёт. Инфекция пошла по подкожным каналам.

Браслет считывая данные тихо пискнул. Пульс Ядра: двенадцать-четыре-пятнадцать-шесть ударов в минуту. Рваная аритмия. Ядро колотилось, пытаясь одновременно компенсировать потерю крови и удержать защитный контур хитина, проигрывало на обоих фронтах.

По эмпатии от химеры шло сплошным потоком:

«Больно-больно-больно-больно…»

Тонкий, захлёбывающийся детский голос на одной ноте, на грани ультразвука. Голос зверя, который уже не искал источник боли, просто жил внутри неё, задыхаясь и не понимая, почему ему не помогают.

Химера рвалась с поводка и щёлкала пастью, но я видел, что это рефлекс. При каждом рывке расколотый панцирь сдвигался, вдавливая осколки хитина в открытую рану, и зверь дёргался сильнее, пытаясь убежать от собственного тела. Мужик натягивал поводок крепче, и от каждого рывка ошейник давил на шейные позвонки, посылая спазм вниз по хребту. Шипы на спине вздрагивали один за другим.

За моей спиной тихо щёлкнула дверь стационара, Олеся увела леопардёнка, которого вынесла на пару секунд, когда услышала звук. Правильно. Электрический детёныш и бронированная химера в одном помещении, это комбинация, которая закончится пожаром.

— Ты глухой⁈ — мужик оттолкнулся от косяка и шагнул ко мне. Химера проехалась боком по кафелю, и из раны выдавилась густая тёмная капля. — Я спрашиваю, ты чинишь зверей или нет⁈

Он говорил так, будто привёз машину в гараж. Почини мотор, поменяй масло, чтоб к утру бегала. Зверь для него был инвентарём с поломанной деталью, и именно этот нетерпеливый тон я слышал в операционных десятки раз. Все владельцы бойцовых зверей разговаривали одинаково.

— Ваш зверь в шоке, — сказал я, и голос вышел тихим, с врачебной тяжестью. — Положите поводок на пол и отойдите на два шага. Иначе она откусит вам ногу от болевого спазма.

Мужик моргнул. Он ожидал суеты, что я кинусь к зверю, начну звонить куда-то, вызывать подмогу. Тихие команды его озадачили. Он стоял, переваривая, и нижняя челюсть у него двигалась, перемалывая слова, которые ещё не нашли выхода.

— Чё ты мне тут командуешь? — он набычился. Жилы на красной шее набухли. Кулак, на который был намотан поводок, стянулся до скрипа кожи. — Лечи давай! Мне её к завтра нужно, бой в восемь! Если тварь не будет на лапах — я тебе самому ноги переставлю!

По эмпатии от химеры голос сорвался:

«Не могу… лапы не держат… помогите…»

Я положил руки на пояс. Бок под рубашкой внезапно разнылся невовремя. Надо было лучше мазать, как Олеся говорила. Но детский крик в голове перекрывал всё остальное.

— Бой завтра отменяется, — я говорил медленно, разборчиво, проталкивая каждое слово сквозь его алкогольный туман. — У вашей химеры расколот панцирь, начался некроз эфирных каналов, инфекция подбирается к оболочке Ядра. Поставите её на арену и она умрёт в первые секунды. При разрушении Ядра четвёртого уровня эфирный выброс накроет первые три ряда зрителей. Это уголовная статья, от трёх до семи лет.

Статью я выдумал на ходу. Цифры действуют на пьяный мозг лучше любых слов.

Не сработало. Он побагровел ещё гуще, лицо из красного стало почти фиолетовым. Отпустил косяк и шагнул вплотную, наматывая свободный конец поводка на вторую руку. Я отвернул лицо, потому что перегар на таком расстоянии жёг глаза.

— Слышь, лепила, — он навис надо мной, и сверху мне было видно залоснившийся воротник тельняшки и проплешину на макушке. — Ты мне статьями тыкаешь? Да я тебя вместе с твоей лавочкой…

Химера у его ног завалилась на левый бок. Задние лапы отказали, а мышечный спазм прошёл по хребту, шипы на загривке дёрнулись разом. Зверь хрипнул и щёлкнул пастью в воздухе. Рефлекторный укус от боли. Жёлтая кислотная слюна брызнула веером, и Саня у стены отскочил, едва увернувшись.

— Мужчина! — голос Ксюши из-за стойки звенел. — Пожалуйста, не дёргайте поводок, ей же больно!

Мужик медленно повернул к ней голову. Потом обратно ко мне. Я прочитал в его глазах знакомую механику: он привык, что от него шарахаются. Два метра роста и пьяный рёв — этого хватало всегда. А тут никто не убежал. И это злило его больше, чем мой тон.

— Я врач, — сказал я, глядя ему в переносицу, в точку чуть ниже бровей. — Зверь умирает. Каждая минута, которую вы тратите на угрозы, — это минута, которую я не трачу на спасение вашего имущества.

«Имущество» я выбрал намеренно. Слово «животное» этого человека не тронет. А «имущество» бьёт по карману. Единственное место, которое у него ещё работает.

Саня у стены перехватил швабру двумя руками и развернул черенок поперёк. Ксюша за стойкой опустила ладонь ниже столешницы, к тревожной кнопке, которую я привинтил после истории с Золотарёвым.

Мужик моргнул. В мутных глазах мелькнул расчёт — медленный, вязкий, с трудом продирающийся через алкогольную пелену. Он посмотрел вниз, на химеру, распластанную на полу, хрипящую, с раной, из которой сочилась чёрная кровь. Потом обратно на меня.

Он открыл рот, и я увидел, что он сейчас качнётся вперёд — либо ударит, либо отступит, и его тело ещё само не решило.

В этот момент за моей спиной открылась дверь стационара.

Олеся вышла из-за моего плеча и встала рядом. Руки упёрлись в бока, подбородок вперёд. Фартук торчал из-под куртки, волосы стянуты в рабочий хвост. Леопардёнка она уже уложила в вольер, я ранее слышал щелчок задвижки.

У неё были прищуренные глаза, сведённые брови, и взгляд, от которого у Саниного Пухлежуя поджимался хвост.

Мужик уставился на неё. Новое лицо в его размытом поле зрения сбило фокус, и кулак на поводке ослаб.

— Так, мужчина! — голос ударил по приёмной, и мужик дёрнулся всем корпусом. — Вы куда с животным в таком состоянии прётесь⁈ Вы кровью весь пол залили! Кто это убирать будет, вы⁈

Он открыл рот. Олеся шагнула к нему.

— Вам врач русским языком сказал, положите поводок! Оформляйте животное и идите проспитесь! — она надвигалась на него, и мужик, который недавно нависал надо мной, подался назад. На целый шаг. — Или я прямо сейчас вызываю наряд за нахождение в нетрезвом виде в медицинском учреждении и порчу имущества! Будете в обезьяннике объяснять, какой вы крутой!

Мужик попятился. Он переводил взгляд с меня на Олесю и обратно, и нижняя челюсть у него отвисала. Он привык к простой схеме, наорал, испугал, получил. Здесь схема ломалась, и на его лице проступало тяжёлое замешательство, у которого выбили опору из-под ног.

Он споткнулся о лапу химеры, покачнулся и схватился за край стеллажа. Пузырьки на полке звякнули.

— Да лечите вы её, мать вашу… — он выпустил поводок, и тот шлёпнулся на пол. — Вечером заберу.

Развернулся, снёс плечом косяк так, что стеклянная вставка в двери задребезжала, и вывалился на крыльцо. Дверь хлопнула.

Саня медленно опустил швабру и вытер лоб ладонью. Ксюша за стойкой откинулась на стуле и шумно выдохнула. На кафеле перед стойкой блестела чёрная эфирная кровь, рядом шипели мутные следы кислотной слюны.

Химера лежала на боку и хрипела, поводок тянулся от ошейника по грязному кафелю.

Олеся повернулась ко мне. Щёки горели красными пятнами, грудь поднималась от частого дыхания, и я заметил, что руки, так уверенно упиравшиеся в бока, начали подрагивать. Она стиснула пальцы, чтобы унять дрожь, и сунула ладони в карманы.

Она тоже испугалась. Просто не показала.

— Удачи, Покровский, — сказала она. Подмигнула, и в этом подмигивании мелькнуло напряжение и адреналин.

Развернулась и пошла к двери. На пороге поправила фартук, толкнула дверь плечом и вышла. Через стекло я увидел, как она перебежала дорогу к кафе и скрылась внутри.

Я смотрел ей вслед. Олеся работала в кафе по двенадцать часов, носила тарелки, вытирала столы и каждую пятницу разруливала пьяные скандалы. Она вошла в приёмную, где стоял двухметровый мужик с бронированной химерой, и выперла его за дверь тем же инструментом, каким выносила грузчиков и дальнобойщиков. Просто по привычке.

Ну какая девушка, а!

Мне хотелось думать об этом дольше. О том, как она встала рядом, о подмигивании, о дрожи в пальцах, которую она спрятала в карман.

Но по эмпатии от химеры шло тихое, сиплое:

«Помогите… пожалуйста… больно…»

Времени не было.

— Ксюша, готовь хирургию, — сказал я. — Саня, помоги перетащить её на платформу эфирографа. Она весит килограммов сорок, одному мне с травмированным боком не поднять.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.