Третье правило диверсанта: никогда не оставляй за спиной живых врагов! (полковник Илья Григорьевич Старинов).

Как только схлынула горячка рукопашной, я обратил внимание на удивительную легкость во всем теле. Странную, пьянящую… Я стоял, слегка покачиваясь, среди трупов в серых мундирах, и вдруг осознал — ничего не болит. Совсем. Даже подвернутая лодыжка перестала беспокоить.

Это было неправильно. В моем возрасте после такого боя, «акробатических упражнений» на танке, стрельбы из станкача, рукопашной, борьбы «в партере» с тем здоровенным немцем, тело должно ныть и скрипеть, как несмазанная телега. Позвоночник — особенно поясница — должен напоминать о себе тупой, изматывающей болью. Колени — хрустеть.

А я сейчас не чувствовал ничего. Вообще ничего!

Я поднял руки и впервые за этот час внимательно их рассмотрел. Ладони. Тыльную сторону. Пальцы.

Это были не мои руки.

Мои — все в шрамах. Белые рубцы от мелких порезов и коричневые пятнышки заживших ожогов — следы многочисленных мелких «производственных» травм.

Эти руки были молодые. Кожа грубая, с въевшейся в поры грязью, но без единого шрама. Пальцы длинные, с обломанными ногтями и свежими ссадинами на костяшках.

Я судорожно задрал левый рукав гимнастерки. Ткань жесткая, неподатливая, пропитанная потом и пылью. На предплечье, чуть ниже локтя, должен был красоваться звездчатый шрам от пулевого ранения. Память о снайпере под Орехово, во время «контрнаступа». Пуля прошла навылет, раздробила кость, военно–врачебная комиссия потом долго решала — списывать меня или нет.

Сейчас предплечье было чистым. Гладкая, загорелая кожа. Никакого шрама.

— Вовчук! Мать твою за ногу, ты живой! — раздался сзади громкий голос.

Я обернулся.

Ко мне бежали двое. Первый — высокий, широкоплечий парень с лихо закрученными вверх кончиками пшеничных усов. На вид — лет двадцать пять. Лицо обветренное, красное от напряжения, но глаза сияют радостью. На воротнике выгоревшей добела гимнастерки виднеются красные петлицы с двумя треугольниками. Я с трудом вспомнил, что означает эта «геометрия» — звание сержанта.

Второй — совсем молодой, лет восемнадцати, тощий, но жилистый, ощутимо сильный, с острым кадыком и большими оттопыренными ушами. В руках держит винтовку СВТ с примкнутым ножевым штыком. Причем клинок в крови по самую гарду.

Они налетели на меня, как ураган. Сержант хлопнул по плечу так, что я едва удержался на ногах, а второй горячо обнял.

— Мы ж тебя за мертвого приняли! — в голосе сержанта звенела неподдельная радость. — Когда после артобстрела откопали. Лежишь, глаза стеклянные, не дышишь. Думали — всё, отбегался Володька. А ты, гляди ж ты…

— Вовчук, как же так? — тощий парень почти всхлипывал. — Ты ж не шевелился! Я тебя за руку брал — а ты холодный!

Я молчал. Язык прилип к небу. Я совершенно не знал, кто эти люди. Я не знал их имен. Я не знал, где я. Я не знал, кем был тот Владимир Сошников, за которого они меня принимают. Что он любил? Как говорил? Какие у него были привычки, жесты, интонации? Одна ошибка — и меня примут… ну, не за шпиона, конечно же, вот за сумасшедшего — запросто.

— Чего ты молчишь, Вовчук? — не унимался тощий. — Тебя контузило, да?

Контузия…

Точно!

Это выход.

Я моргнул. Раз. Другой. Постарался, чтобы взгляд стал мутным, расфокусированным. Рот приоткрыл. Покачнулся.

— Башка… — прохрипел я. Слова выходили каркающие, чужие. — Гудит… Ни черта не помню.

Сержант нахмурился. В его глазах мелькнуло беспокойство.

— Чего не помнишь–то?

— Ничего, — я обвел рукой вокруг. — Ничего не помню! Всё как в тумане. Как звать — и то с трудом… А вас… тоже не помню.

Я замолчал, изображая крайнюю степень растерянности.

Сержант присвистнул. Поскреб щетинистый подбородок. Переглянулся с тощим бойцом.

— Крепко тебя приложило, — констатировал он. Потом хмыкнул. — Ну, бывает. У меня в финскую одного парня так шарахнуло — он неделю вообще немой ходил. Потом отпустило…

Он шагнул ближе и заглянул мне прямо в глаза. Взгляд у него был цепкий, оценивающий, но не злой.

— Значит так, боец. Ты — Владимир Сошников. Вовчук. Девятнадцать лет тебе. Мы — из 54–й отдельной разведроты. Я — сержант Вячеслав Зимин. Можно просто «Зима». А это, — он кивнул на тощего, — твой детдомовский дружок. Красноармеец Олег Орлов. Помнишь его?

Я медленно перевел взгляд на тощего. Тот смотрел на меня с надеждой и страхом одновременно.

— Олег… — повторил я, словно пробуя слово на вкус.

— Да, Вовчук! — закивал тощий. — Мы ж с тобой с пятого класса вместе!

— Извини, — я покачал головой. — Не помню.

Лицо Орлова вытянулось. В глазах блеснула влага. Он сглотнул комок в горле, но ничего не сказал.

— Ладно, переживешь, — сержант Зимин хлопнул меня по плечу. — Сейчас главное — живой. А память… вернется. В бою быстро возвращается. Проверено.

Он оглянулся. Поле боя постепенно затихало. Наши собирали трофеи, перевязывали раненых, оттаскивали убитых. Раздавались стоны, тихая матершина, команды редких командиров. Неподалеку чадно горел танк, из него доносился характерный треск — рвались патроны.

— Слышь, Орлов, — Зимин мотнул головой. — Давай–ка отведем нашего героя в блиндаж. Пусть отойдет немного. А то после такого боя и здоровый с катушек слетит, а тут — контузия.

— Я его сам отведу, — Олег решительно взял меня за локоть. — Пойдем, Вовчук. Пойдем. Чайку выпьем, пока затишье. У нас вчерашние пирожки еще остались — некогда было сегодня угощаться. А теперь, вишь, пригодились…

Я молча кивнул и позволил вести себя по изгибам окопа.

Орлов шел впереди, то и дело оглядываясь. Я шел следом, жадно впитывая каждую деталь. Надо было запомнить всё. Каждый поворот. Каждую стрелковую ячейку. Каждого встречного бойца. Это была моя новая реальность, и от того, как быстро я в ней освоюсь, зависела моя жизнь.

Окоп был глубокий — в полный рост. Стены укреплены плетнем из ивовых веток и кое–где даже обшиты досками. Под ногами — земляной пол, устланный соломой. Всё это явно готовили не сегодня и даже не вчера — это были добротно построенные в мирное время позиции. Люди явно готовились к обороне, основательно закопались в землю.

Бойцы, мимо которых мы проходили, провожали меня доброжелательными взглядами. Кто–то кивал. Кто–то улыбался. Один, немолодой, с седыми висками и обожженным лицом, хрипло сказал:

— Здорово ты их разделал, парень. Правильно. Так им, гадам, и надо.

Я кивнул. Слов не было.

Оружие, которое я видел по пути, было как в учебниках истории и музейных экспозициях. Винтовки Мосина с примкнутыми игольчатыми штыками. Ручные пулеметы Дегтярева, «ДП–27» с характерным дисковым магазином сверху. В одной из ячеек сидел пулеметчик и как раз набивал диск патронами. Движения у него были быстрые, точные, привычные — видно, не одну сотню магазинов снарядил.

Потом стали попадаться красноармейцы почти поголовно вооруженные самозарядками «СВТ» и автоматами «ППД» — скорее всего мы дошли до «располаги» разведроты. Чуть дальше я заметил у одного из парней еще более редкий образец — автоматическую винтовку Симонова, «АВС–36». Я слышал, что это оружие было снято с производства еще до войны — обычным стрелкам оно казалось слишком сложным и капризным. Но здесь, в разведроте, ценили, видимо каждый ствол, способный вести автоматический огонь, и умели с ними обращаться.

Через пару минут ход сообщения вывел нас к блиндажу.

Я ожидал увидеть что–то примитивное — землянку с парой накатов из тонких жердей, с низким лазом, завешанным рваной плащ–палаткой. Но то, что предстало перед глазами, заставило задержать дыхание. Это было серьезное фортификационное сооружение. Входной проем закрывали створки, сколоченные из дюймовых досок. Перекрытие — три наката толстенных бревен, а сверху — слой утрамбованного грунта не менее двух метров толщиной.

Когда я вошел внутрь, мои глаза еще несколько секунд привыкали к полумраку. Блиндаж был просторный — метров шесть на пять. Стены аккуратно обшиты горбылем. Пол выложен досками. Справа и слева от входа — двухярусные нары, на которых валялись вещевые мешки и скатки шинелей. Посередине — длинный стол. Вокруг него — лавки. Всё очень добротное, сделанное на совесть и рассчитанное на длительную эксплуатацию.

На столе была разложена полевая карта, испещренная цветными, красными и синими, карандашными пометками, стояла карбидная шахтерская лампа. Пахло табачным дымом, оружейным маслом, сырой землей и мужским потом. Тяжелый, но привычный запах обжитого военного укрытия.

— Заходи, заходи, — Орлов подтолкнул меня к столу. — Садись. Вот сюда.

Он усадил меня на лавку и тут же засуетился. Достал из вещмешка бумажный кулек, развернул. В нем оказалось десяток пирожков — холодных, помятых, но все еще румяных и аппетитно пахнущих. Я не удержался, сразу схватил одного из «красавцев», одним махом откусил половину, и принялся торопливо жевать. Олег вытащил эмалированную кружку, налил в нее холодного чая из большого жестяного чайника.

— Ешь, Вовчук. Ешь. Восстанавливай силы. Тебе сейчас надо…

В блиндаж вошел Зимин. Сел напротив, достал папиросу, но закуривать не стал, вертел ее в пальцах, не зная, наверное, с чего начать разговор. Кучеряво живут — младший комсостав папиросами балуется. Впрочем, это довоенные запасы и они скоро закончатся, все массово перейдут на самокрутки из газетной бумаги и махорки.

— Ну что, Володь, — сказал он, наконец решившись. — Давай я тебе объясню ситуацию. А то ты сейчас, как дитё малое. А враг не ждет.

Я только кивнул, продолжая уплетать за обе щеки чудесные пирожки, даже не понимая, из чего состоит начинка. Вкус еды еще не восстановился.

— Значит так, — сержант понизил голос. — Мы с тобой служим в 54–й отдельной разведывательной роте 75–й стрелковой дивизии. Которая входит в 28–й стрелковый корпус 4–й армия. Вспоминаешь?

Я покачал головой.

— Ясно. Ну, слушай дальше. Комвзвода у нас… был… лейтенант Дроздов. Он погиб полчаса назад. «Наган» у тебя за поясом — судя по всему — его. Не дергайся, оставь себе. Комроты — капитан Тарасов. Он был ранен на рассвете, но остался в строю, с нами, стало быть. Командир он неплохой, но как человек — говнистый. Всё у него по правилам должно быть. Наша рота в батальон или полк не входит, а подчиняется непосредственно штабу дивизии. Комдив — генерал–майор Недвигин. Хороший мужи… мужчина, — сержант явно хотел сказать «мужик», но постеснялся так назвать генерала. — Мы стоим на позициях около городка Малорита. Это южнее Бреста, километров сорок. Левый фланг Брестского оборонительного района. Что–нибудь вспомнил?

Я кивнул.

— Брест и Малорита. В Бресте вроде бы какая–то старая крепость есть, а в Малорите штаб дивизии стоял?

— Верно! Ну вот — начинаешь потихоньку отбитые мозги в кучку собирать! — обрадовался сержант, но под осуждающим взглядом Орлова поперхнулся и добавил официальным тоном: — В смысле — хорошо, что память возвращается.

— А какая обстановка на… фронте? — осторожно подбирая слова, спросил я.

— Похоже, что это уже… война! — тяжело вздохнул Зимин. — Для провокации как–то всё… слишком! Немцы переправились через Буг сегодня утром, в четыре часа. Сразу в нескольких местах. Связь с командованием сразу пропала. Что происходит на других участках границы… в смысле — фронта, мы не знаем. Один из стрелковых полков дивизии окружен недалеко от берега. Мы предприняли несколько контратак, но так и не смогли сбросить немцев с плацдармов. Недвигин приказал отступить на запасные позиции. И с восьми утра мы отбиваемся здесь.

— Сильно фрицы напирают? — спросил я. Голос постепенно окреп и стал немного увереннее.

— Не то слово, — Зимин сплюнул. — Уже четыре атаки отбили. А между атаками — артобстрелы. Как по расписанию. Все траншеи перекопали.

Господи… Я с ужасом понял, что это только начало. Полдень первого дня войны… Самое начало пожара, в котором сгорят миллионы советских людей, как военных, так и гражданских.

Меня пробрала дрожь. Не от холода — от осознания масштаба катастрофы, свидетелем начала которой я стал.

Я знал будущее. Я знал, что будет с этими людьми. С этим сержантом, с тощим мальчишкой Олегом, с сотнями тысяч таких же парней в выгоревших гимнастерках. Они еще не знают. Они еще верят, что врага остановят через неделю, что вот–вот подойдет подкрепление, что…

— Ты чего? — Зимин насторожился. — Побелел весь.

— Голова, — я провел ладонью по лицу. — Голова раскалывается.

— Ты ешь, ешь. И чай пей.

Я отхлебнул остывшего чаю. Жидкость освежила пересохшее горло, и стало чуть легче.

— Слушай, «Зима», а что это за мужик меня хвалил после рукопашной? — спросил я. — Седой такой, на петлицах две звезды?

— Вот ведь чёрт… Да ты реально совсем с головой рассорился, Володя, — с жалостью сказал сержант. — Это же и был наш комдив — генерал–майор Семен Иванович Недвигин. Последнюю контратаку он лично возглавил. Эх, Володька… Надо ж такое ляпнуть. Мужик со звездами… — передразнил он меня.

— «Зима», а откуда комдив меня знает? — задал я животрепещущий вопрос. — Он меня по фамилии называл.

— Так ты неделю назад отличился! — улыбнулся сержант. — В пункте постоянной дисклокации шпиона схватил! Тот под поляка замаскировался, а ты и говоришь: мол, акцент у него немецкий. Ну, патрульные его приняли… под белы рученьки. В Брест отвезли потом, в управление НКВД. Оттуда через два дня донесение: так и так, действительно шпион, выражаем благодарность за содействие. Вот тогда комдив тебя к себе вызвал и обещал медаль дать. Но за сегодняшнее геройство тебе вообще орден полагается!

Орлов подсел ближе, заговорил тихо и быстро:

— А помнишь, Вовчук, как мы с тобой вчера вечером на посту стояли? Ты еще говорил — тревожно что–то. Шум с той стороны слышен. Моторы гудели за Бугом. Мы Дроздову доложили, а он отмахнулся: «Провокация, — говорит, — не поддаваться». А утром…

— Заткнись про утро! — внезапно рявкнул Зимин. В его голосе прозвенел металл. — Утро уже было. Теперь день. И нам его пережить надо.

Орлов замолчал, втянув голову в плечи.

Я смотрел на них и пытался запомнить каждую черту лица. Зимин, хоть и молод, но явно опытный вояка. Прошедший финскую, уверенный в себе, но веселый, компанейский. В глазах — усталость, но не обреченность. Такой будет драться до конца.

Орлов — с виду — совсем мальчишка. Худой, угловатый, но чувствуется в нем сила — как физическая, так и духовная. Он несколько раз ранен — на левой скуле глубокая царапина, кисть правой руки замотана грязным бинтом. Но не ноет и не канючит. Значит, есть в нем стержень.

Мои… товарищи.

Именно бок о бок с ними мне предстоит воевать.

— Ладно, пойду парней проверю, я теперь во взводе за старшего, — Зимин встал. — Ты, Володька, приляг пока, отдохни. Вот твое место, вот твой «сидор» лежит, скатка. Полчаса тишины у тебя точно есть, пока немцы опять не попрут. Если совсем худо станет — кричи. А ты, Орлов, бегом на пункт боепитания, принеси еще патронов. Заодно проверь, как там комроты, не поплохело ли ему. Понял?

— Понял, — Орлов вскочил, схватил «СВТ» и исчез в дверном проеме.

Зимин задержался на пороге, обернулся.

— Память вернется, — сказал он уже мягче. — Ты главное, Володь, не кисни. И еще… То, что ты сегодня сделал… Когда на танк полез… Это просто трындец… Но ты нас всех, почитай, спас. С нас всех магарыч. Конечно же после войны.

Он вышел, и в блиндаже стало тихо.

Я улегся на указанное место, подложил под голову скатку и задумался. Наконец–то мне выпала минутка покоя, чтобы оценить всё произошедшее со мной за неполные два часа.

Я погиб при штурме «укрепа». Факт.

Я каким–то образом попал в прошлое. Факт.

Мое сознание перенеслось в тело девятнадцатилетнего парня. Факт.

Сейчас — двадцать второе июня 1941 года и я нахожусь на линии фронта. Факт.

С фактами не поспоришь!

Что делать?

Выжить. Первое — выжить. Второе — использовать свои знания. Я знаю, как минировать и разминировать. Я знаю тактику немецкой армии. Я знаю, где они нанесут главные удары. Я знаю всё это — но как передать знания тем, кто меня даже слушать не станет?

Никак. Пока — никак. Надо сначала заслужить доверие. Стать своим. Показать себя в бою — что я, собственно, уже начал делать. А потом — понемногу, шаг за шагом, влиять на события.

Я приподнялся на нарах и развязал горловину вещевого мешка. Что оставил мне предшественник? Половинка куска мыла, зубная щетка с натуральным ворсом, баночка с зубным порошком. Бритвы и помазка нет — видимо, бриться рановато, не отросло ничего. Комплект летнего белья — синие сатиновые трусы–семейки, белая майка–алкоголичка, рулончик чистого полотна — запасные портянки. Пилотка с жестяной пятиконечной звездочкой зеленого цвета. Коробочка с двумя иголками, и маленькими катушками ниток — белой, черной и зеленой. Обычный нехитрый солдатский набор…

А что в нагрудных карманах?

Комсомольский билет. Плотная серая бумага. Фотография — молодой парень, стриженный под полубокс, сильно похожий на меня в молодости. «Сошников Владимир Михайлович. Год рождения — 1922. Дата вступления в ВЛКСМ — 1938 год». Отметки об уплате членских взносов…

В том же кармане — помятая черно–белая фотокарточка «5×9» с «фигурно» обрезанными краями — волной. На ней запечатлена девушка в летнем ситцевом платьице. Совсем юная, с косами, уложенными вокруг головы. Глаза светлые, смеющиеся. На обороте — мелкие буквы: «Вовчуку от Кати. Помни и жди. 1940 г.»

И сложенный вчетверо листок желтоватой бумаги, исписанный аккуратным девичьим почерком. Я развернул его. Чернила чуть выцвели, бумага потерлась на сгибах.

«Вовчук, здравствуй! Пишу тебе уже третье письмо, а от тебя всё нет ответа. Знаю, у вас ученья, но ты уж черкни хоть пару строк, я волнуюсь. У нас в колхозе начали сеять яровые, я теперь звеньевая, представляешь? Тетка смеется — говорит, ты у меня теперь начальница. Когда у тебя отпуск? Приезжай — я тебе пирог с капустой испеку, как ты любишь. Береги себя, Вовчук. Не лезь куда не просят. Помни, что тебя ждут. Целую. Катя».

Я прочитал письмо дважды. Потом еще раз. От этих простых, теплых слов из другой, невозможной уже мирной жизни, на глаза сами собой навернулись слёзы.

Этого парня любили. Его ждала девушка, пирог с капустой обещала.

А ведь он погиб здесь, на этом клочке земли, во время артобстрела — не зря Зимин говорил про стеклянные глаза, а Олег добавил про холодные руки. Умер Вовчук, так и не узнав, чем кончится война. Но теперь его фамилия не станет очередной строчкой в списке потерь. И неизвестная мне Катя не получит похоронку — каким–то непонятным образом его тело ожило. И в нем — я. Тоже Владимир Михайлович Сошников.

Я теперь — он. И его долг — это мой долг. Я должен выжить. Должен дойти до Берлина. Должен сделать то, что не успел тот, прежний парнишка, чью жизнь я принял в наследство.

Я аккуратно сложил письмо и спрятал в нагрудный карман. Вместе с фотокарточкой и комсомольским билетом.

Это были не мои вещи. Но теперь они стали моими.

Разобравшись в своих чувствах, я слез с нар и вышел наружу, не в силах сидеть на месте. Снаружи сильно припекало солнышко, высоко в голубом небе носились и чирикали какие–то птички. Потревоженные, должно быть, канонадой.

Зимин стоял в двадцати метрах от блиндажа. Он замер, немного высунувшись из окопа, всматриваясь в тонкую ниточку кустарника на дальнем конце поля. Увидев меня, оторвался от своего увлекательного занятия и пробурчал недовольным голосом:

— Ты чего вскочил, Володька? Велел же тебе отдыхать!

— Не спиться, «Зима», башка трещит, словно с похмелюги!

— Ладно, постой здесь, подыши свежим воздухом, — разрешил сержант. — Это тоже полезно.

Мы несколько минут постояли молча, вглядываясь в линию горизонта. Но никакого движения не обнаружили.

— «Зима», а где моё… оружие? — осторожно спросил я. — А то у меня только «Наган» остался, да и тот без патронов! — я, словно в подтверждение своих слов, вытащил из–за пояса револьвер с пустыми каморами в барабане.

— Так ведь твой винтарь… того, — неопределенно выразился сержант. Поймав мой удивленный взгляд, Зимин дополнил информацию: — Твою винтовку в щепки размолотило. Когда тебя… ну, когда тебя… накрыло.

— А у меня обычная трехлинейка была? — предположил я, пощелкав пальцем по клапану одного из патронташей на поясе — обычные винтовочные обоймы как бы намекали, что «СВТ» или «ППД», замеченные мной у остальных разведчиков, моим штатным оружием не являлись.

— Трехлинейка была! — кивнул сержант. — Но не обычная! А штучной работы, с оптическим прицелом.

— Так я что — снайпером был? — удивился я.

— Хм… был… — нахмурился Зимин. — Надеюсь, что ты им остался — жаль будет терять такого меткого стрелка. Ты точно ничего не помнишь, Володька?

— Надеюсь, что в нужный момент руки сами… хм… вспомнят! — пожал я плечами.

— Патронов к «Нагану» я тебе отсыплю, есть у меня небольшой запас, а вот с винтовкой… — сержант призадумался, потирая подбородок. — Такую винтовку сейчас не достать. Второй такой даже на дивизионном складе вооружения не было. Возьми пока «дегтярь» — вон тот, в соседней ячейке стоит. Хозяина его, Гришку Дубченко, час назад убило. Осколок прямо в лоб…

Я двинулся в указанном направлении, чтобы вступить во владение ручным пулеметом, но тут раздался хорошо знакомый гул. Похожий на звук работы реактивного двигателя, но более тонкий.

К нам летел артиллерийский снаряд.

Рефлексы сработали раньше, чем я успел осознать.

— Ложись!!! — заорал я, и в три прыжка преодолел разделявшее нас расстояние. Бесцеремонно схватил сержанта за шиворот — гимнастерка затрещала, — и швырнул его вниз, в подбрустверную нишу. Сам упал сверху, прижав его к земле.

И в этот момент рвануло буквально над головой.

Снаряд лег перед бруствером, точно напротив того места, где только что стоял Зимин. Комья земли, камни, осколки — всё это ударило в стены окопа, забарабанило по плетеной обшивке. Мое тело тряхнуло так, что зубы лязгнули.

А потом наверху рвануло еще раз. И еще. И еще. Снаряды выли на разные голоса — одни чуть выше, другие чуть ниже. Их было много. Слишком много. Немцы били методично, квадратно–гнездовым способом. Такой плотности огня я не видел даже в разгар боев за село Вербовое на Запорожье. Земля стонала. Каждый близкий разрыв отдавался во внутренностях глухим болезненным ударом. В воздухе висела пыль пополам с пороховым дымом, от которых першило в горле. Воздух сделался плотным, вязким. Дышать стало тяжело.

Спустя несколько минут — вечность — обстрел начал стихать. Разрывы удалялись, смещались на левый фланг. Потом всё стихло.

Наступила тишина. Пронзительная, звенящая, как натянутая струна.

Я оторвался от спины Зимина, откатился в сторону и сел. По лбу текло что–то теплое — я провел рукой по лицу — на ладони осталась грязь пополам с кровью. Похоже, что кожу посекло мелкими камешками. Пустяки.

Сержант медленно поднимался, держась за стену окопа.

— Ты… Ты мне жизнь спас… — он посмотрел на меня с изумлением, граничащим с ужасом. — Откуда ты… Как ты понял, что он летит в меня?

— Да я и не понял, — устало ответил я. — Услышать, куда упадет снаряд, невозможно. Сочтемся, — я поднялся на ноги. — Надо готовиться — немцы сейчас опять полезут.

И, словно в ответ на мои слова, откуда–то донесся крик:

— Противник с фронта! К бою!

С дальней стороны поля, где виднелась длинная полоса кустарника, донесся протяжный свисток. За ним второй. Третий. На открытый участок выбралась неровная цепь немцев. Они постояли несколько десятков секунд, дажидаясь, видимо, когда соберутся все и двинулись в нашу сторону неспешным, на первый взгляд, шагом. Правильно — если в атаку бежать, то умрешь уставшим! А на самом деле — рывок надо делать только на последнем отрезке.

— Красиво идут, суки! — пробурчал Зимин и вдруг заорал, оглядываясь по сторонам: — А ну–ка подъём, орлы! К бою!

Из укрытий начали вылезать бойцы разведроты. Они, негромко переговариваясь, протирали запорошенные глаза, стряхивали с оружия пыль, вставляли магазины, клацали затворами.

— Веселее, парни, веселее! — громко подбадривал их Зимин. И добавил, понизив голос: — Пятая атака за день. Без танков, одна пехота. Но много, много. Очень много, мать их за ногу.

Я машинально дернулся к брустверу, но сержант удержал меня за плечо.

— Погодь, Сошников. Не суетись. Сначала оружием обзаведись, герой. — Он сунул руку в карман галифе и вытащил оттуда горсть патронов — револьверных, с рантом у донца и утопленной в горловину пулей. — Держи. Заряди свой «Наган».

— Спасибо, «Зима»! — искренне поблагодарил я, сразу же, машинально, начал заряжать свое единственное оружие — откинул крышечку сбоку барабана и затолкал патроны в каморы по одному.

— Не за что, Володька! — отмахнулся сержант. — Но это не всё — принимай «нового друга»! — Зимин указал рукой в сторону правого фланга, где окоп делал резкий изгиб, уходя полукольцом к небольшому бугру, поросшему высокой травой. — Вот там, метров через тридцать — стрелковая ячейка. Хорошая, добротная. Гришка Дубченко на совесть окопался, пока его… пока не накрыло. В ячейке «дегтярь», патроны, гранаты. Давай туда! Бегом!

Я кивнул и быстрым шагом двинулся по ходу сообщения. Артобстрел знатно перепахал окопы. Стены местами осыпались, поддерживающие их плетни кое–где порвало в клочья, кое–где выгнуло наружу. Под ногами хрустели щепки, комья спекшейся глины и осколки.

Пару раз перебрался через завалы и свежую воронку — снаряд угодил прямо в траншею, разворотив ее на три метра в стороны. На дне виднелись какие–то красные комочки. В нос ударил запах сгоревшей взрывчатки, и чего–то сладковатого — похоже, что прямо здесь разорвало чье–то тело, а ошметки плоти перемешало с землей. Я отвернулся и пошел дальше. Не время рассматривать. Не время.

По пути увидел несколько стрелковых ячеек — маленькие ответвления окопа, прикрытые брустверами из утрамбованного грунта. В них стояли бойцы с оружием наизготовку, пристально глядевшие в сторону приближающегося противника. Огонь пока никто не открывал.

Через тридцать метров я обнаружил пулеметное гнездо. Не такое просторное, как под станковый пулемет, но весьма «уютное», оборудованное с особым тщанием. Поверх бруствера лежала широкая доска, а на ней куски дерна. В этой импровизированной амбразуре стоял «Дегтярев пехотный», прикрытый от пыли куском мешковины. Сразу было видно, что прежний хозяин позиции, героически погибший пулеметчик Дубченко, относился к своему оружию с большим уважением.

Я быстро изучил ячейку. Земляной пол аккуратно выровнен и даже присыпан соломой. Под бруствером чернели две большие ниши. В одной из них аккуратной стопкой лежали три дисковых магазина. В другой — две гранаты «РГД–33». На полу стояла цинковая коробка с патронами. Я присел, заглянул внутрь цинка — бумажные пачки с патронами занимали чуть меньше половины. Неплохо — есть чем воевать!

Я снял мешковину с пулемета, отсоединил магазин и несколько раз передернул расположенную под ствольной коробкой рукоятку взведения затвора. Хорошо смазанный механизм работал безупречно. Вернул на место магазин, прихлопнув его сверху ладонью, и взвел затвор. Всё — «легенда» готова к бою!

«Приняв на баланс» вооружение и боеприпасы, я выглянул в амбразуру. Немцы незначительно приблизились — стрелять по ним, конечно, уже можно, вот только хрен попадешь — на дистанции в шестьсот–семьсот метров человечки кажутся муравьями. Только зря израсходуешь патроны и раскроешь огневую позицию. Надо подождать, когда подойдут ближе. Метров на двести. Вот тогда и врезать от всей души!

Фрицы двигались грамотно, умело, короткими перебежками. Периодически постреливали с колена. Пулеметчики изредка давали одну–две короткие очереди, используя в качестве подпорки спину второго номера расчета. Работали очень слаженно — было видно, что это опытные солдаты. Потренировались предварительно на лягушатниках и пшеках.

Солнце припекало все сильнее. Июнь, макушка лета. Воздух над полем дрожал и плавился, немного искажая видимость. Трава, еще утром зеленая и сочная, сейчас покрылась слоем серой пыли, поднятой взрывами. На горизонте, километрах в трех–четырех, темнела полоска леса. А за ним поблескивала полоска воды — должно быть река Буг.

Чтобы немного отвлечься, я достал из–за пояса «Наган» и повторно проверил его состояние. Барабан полон, остается лишь взвести курок и стрелять. Прикосновение к потемневшим от времени деревянным «щечкам» рукоятки непонятным образом успокоило меня — обычный предбоевой мандраж совершенно прошел. Я вдруг ощутил странное, почти неестественное спокойствие. Мозг начал работать четко, холодно, как мощный компьютер. Время замедлилось. Звуки стали глуше, краски — ярче. Я видел каждую деталь: как ветер колышет выгоревшую траву перед бруствером, как блестит на солнце каска ближайшего немца, как плывет над полем сизый пороховой дым. Теперь я весь был, как сжатая пружина, готов к любому развитию событий.

— Ну, давай, давай, сволочи, идите к папочке, — прошептал я, глядя на приближающиеся фигурки. — Ближе. Еще ближе. Я насыплю вам свинцового горошка.

Немцы словно услышали мой призыв — начали двигаться быстрее, ускорили шаг. Дистанция постепенно сокращалась. Вот до них уже четыреста метров. Триста пятьдесят. Триста. Я ждал, положив палец на спусковой крючок пулемета и припав щекой к прикладу.

Двести пятьдесят. Двести.

Пора.

Я плавно нажал на спуск.

Приклад лягнул в плечо, ствол выплюнул первую короткую, на три патрона, очередь. Вырвавшийся вперед немец, видимо слегка «охреневший в атаке», и потому бежавший в полный рост, споткнулся на ровном месте и рухнул лицом в траву. Его товарищ, что был чуть левее, замер на мгновение, потом схватился за живот и медленно осел.

Я перенес огонь на следующую группу. Каждая короткая очередь — один–два убитых немца. Меткость была удивительной даже для меня самого. То ли сказались «моторные» навыки молодого Сошникова, не зря получившего «специальность» снайпера, то ли мне невероятно везло. Я даже особо и не целился — просто смотрел на врага и стрелял, и пули «сами» летели точно в цель.

Пулемет работал как часы. Затвор ходил плавно, без заеданий — спасибо заботливым рукам прежнего хозяина. Горячие гильзы «струей» вылетали снизу ствольной коробки и со звоном падали под ноги, на солому.

— Получайте, суки, — цедил я сквозь зубы, ловя в прицел очередную серую фигуру. — Получайте…

Первый диск опустел как–то внезапно. Я быстро сменил магазин и снова припал щекой к прикладу. Второй «порции» хватило секунд на двадцать. Третьей — на полминуты. Патроны расходовались со страшной скоростью.

Немцы, однако, тоже были не лыком шиты. Ответный огонь не заставил себя ждать. Сначала надо мной засвистели редкие, одиночные винтовочные пули. Потом по брустверу застучало часто и зло, фонтанчики земли взлетели перед амбразурой, из доски над головой вырвало щепу. Я инстинктивно пригнулся — мою огневую точку засек вражеский пулеметчик. В голове пронеслась мысль: надо сменить позицию. Логичное решение. Сейчас фриц скорректирует прицел, и следующая очередь ляжет точно в амбразуру.

Но я взглянул в поле и отбросил эту мысль. Немцы под прикрытием своего пулеметчика резко ускорились. Они уже практически бежали вперед, сокращая дистанцию до наших окопов. Если я сейчас замолчу, если «дегтярь» перестанет косить их ряды, через минуту они будут здесь. Я вставил последний магазин и быстро оглядел поле, выискивая своего настырного «антагониста» — поиск увенчался успехом — из–за небольшого пригорка, метрах в трехстах от меня, торчал ствол в дырчатом кожухе.

Я тщательно прицелился, впервые за этот бой, и плавно нажал на спуск. Очередь. Еще одна. Пули коллеги–соперника свистели вокруг, но я не обращал на них внимания — просто долбил короткими очередями в одну точку, и за секунду до того, как затвор встал на задержку, попал — ствол «МГ–34» задрался вверх. Дуэль закончилась моей победой.

Я упал на дно ячейки, прислонившись спиной к прохладной земляной стене. Сердце колотилось где–то в горле. Руки дрожали, пальцы, сжимавшие шейку приклада, онемели. Но времени на передышку не было — надо срочно восполнить боезапас. Прямо сейчас. Немедленно. Я схватил пустой диск, придвинул цинк с патронами и принялся снаряжать магазин.

Я делал это первый раз в жизни — поэтому попытался скопировать движения нашего пулеметчика, увиденные полчаса назад. У того парня это получалось легко и непринужденно. И вроде бы относительно всё просто — левой рукой крутишь верхнюю часть диска за специальный кожаный хлястик, взводя пружину, и по одному вставляешь патроны в щель подавателя. Однако процедура требовала сноровки. Которой у меня, конечно же, не было.

Мало того — я умудрился до крови прищемить палец, попав его кончиком между гильзой и губками подавателя. Вот ведь позорище! Привык, понимаешь, всё делать в перчатках, неотъемлемой части тактической экипировки современного бойца.

Проклятый механизм требовал точности, а у меня дрожали руки, и пот заливал глаза. Я вытирал лоб рукавом гимнастерки, размазывая пыль и кровь, но упорно продолжал свое занятие.

Наконец один диск оказался заполнен. Я привстал, выглянул из амбразуры и выругался сквозь зубы. Похоже, что времени на снаряжение второго у меня нет — немцы были уже близко. Метрах в ста, не больше. Их лица стали различимы — молодые, злые, потные. Я слышал, как они орут что–то друг другу, подбадривая. Они перебегали, залегали, вскакивали и снова бежали, периодически вставая на колено и вскидывая винтовки. Какое–то несоответствие кольнуло сознание — а где автоматы? В фильмах про войну фрицы поголовно носились с «МП–40», а сейчас я, кроме карабинов «Маузера» и «МГ–34», другого стрелкового оружия у них не видел.

«Свежий» диск встал на место с характерным щелчком. Я передернул затвор, и снова припал к прикладу, ловя в прицел группу из пяти немцев, которые вырвались чуть вперед. Они были уже совсем близко — какие–то пятьдесят метров. Орали что–то матерное, брызгая слюной. Я различил слова «Hurensohn», «Arschloch» и «Wichser». На мгновение я встретился взглядом с одним из них — молодым парнем с прядями мокрых от пота рыжих волос, торчащих из–под каски. В его глазах плескалась злоба. Как, наверное, и в моих.

Я дал длинную очередь, не считая патронов — просто давил на спусковой крючок, пока немцы не упали. Все пятеро. Рыжий рухнул последним, схватившись за грудь, и замер, уткнувшись лицом в сухую траву.

Вторая очередь — по следующей группе. Третья… Я водил стволом, как садовым шлангом во время полива, и серые фигуры падали, падали, падали. Гильзы звенели под ногами, ствол раскалился так, что жар от него обжигал лицо.

Диск опустел после четвертой длинной очереди. Пулемет замолчал. Я зачем–то рванул рукоятку взведения затвора — бесполезно. Всё. Опять пусто.

И тут откуда–то с левого фланга я услышал голос. Громкий, командный, перекрывающий шум боя.

— Гранаты к бою! Приготовиться к контратаке!

С нашей стороны, из окопов, полетели гранаты. Но и немцы не остались в долгу. Одновременно с нашими гранатами в воздухе замелькали длинные деревянные ручки немецких «колотушек». Они вращались, словно гимнастические булавы. И одна из них шлепнулась прямо перед моей амбразурой.

Я замер.

Вот она. М–24. «Stielhandgranate», «Толкушка», «Колотушка». Я смотрел на нее и не мог отвести взгляд. Серый металлический цилиндр на длинной рукоятке. Где–то внутри уже горел запал. Я знал — у этой гранаты время замедления около семи секунд. Семь секунд. Целая вечность. Или одно мгновение.

Первым порывом было — схватить ее и бросить обратно. Но для этого надо было высунуться из амбразуры до середины тела. Это было бы рискованно, но эффектно.

Но что–то меня остановило. Какое–то внутреннее, глубинное чувство осторожности. А вдруг запал уже горит какое–то время? А вдруг я просто не успею?

Я схватил ставший «родным» «ДП–27», и вместе с пулеметом рухнул на дно ячейки. Сгруппировался. Открыл рот, чтобы уберечь барабанные перепонки.

Грохнуло над самой головой. Сильно, но не смертельно. Сверху посыпалась земля, мелкие камешки, обломки доски — похоже, что амбразуру полностью разворотило. В нос ударил запах сгоревшей взрывчатки. Я встряхнул головой, прогоняя звон в ушах. Жив. Цел. Только весь в пыли.

Я оглядел пулемет — он не пострадал. Поставил его вертикально, бережно прислонив к стене ячейки. Отдохни, дружок!

Нагнулся к второй нише и вытащил две «РГД–33». Провернул предохранители сразу на обеих, до появления красного маркера. Выглянул наружу. Немцы были уже в двадцати метрах. Трое. И сразу за ними еще двое. Я размахнулся и швырнул гранату. Она полетела по крутой дуге и упала точно под ноги самому шустрому.

Взметнулся фонтан земли и дыма. Первого фрица слегка подкинуло вверх, два его соседа упали рядом на колени, хватаясь за окровавленные лица. Я немедленно бросил в них вторую гранату. Оно упала между ранеными. Я пригнулся, ожидая взрыва.

Но его не произошло!

Я ждал. Секунда. Две. Пять. Тишина.

Осечка. Видимо я недостаточно энергично сделал замах. Черт бы побрал эти «чудесные» взрыватели.

— В атаку! — раздался зычный голос командира.

— Ура–а–а–а–а–а!!! — заревели десятки глоток.

Мне показалось, что в этот момент Земля содрогнулась. Причем не почва под ногами, а вся планета. Из полузасыпанных окопов выскакивали красноармейцы со штыками наперевес. Они лезли через бруствер и бежали навстречу врагу. Я выхватил из–за пояса «Наган», взвел курок и хотел уже было присоединиться к общему порыву, но… Выбраться из ячейки оказалось непросто — она была глубокая, почти в полный рост, а бруствер возвышался надо ней еще на полметра. Я подпрыгнул, ухватился левой рукой за обломок доски, прикрывавший амбразуру до взрыва вражеской гранаты. Подтянулся. Носы сапог скребли по земляной стене, ища опору. Пришлось отложить револьвер и задействовать правую руку. Я рванулся вверх и вывалился на вывороченную землю, усеянную мелкими осколками.

Наши бойцы уже схлестнулись с фрицами, закипела рукопашная. Я кинулся догонять. Ноги сами несли меня вперед. Горячий воздух с натугой проходил в легкие. Пот заливал глаза. Но вместо усталости я ощущал только злое, холодное возбуждение.

Но поучаствовать в схватке не довелось — уцелевшие немцы вдруг резко развернулись и «дали по тапкам». Лишь шляпки гвоздей на подошвах засверкали. Их боевой порыв мгновенно иссяк. Они бросали винтовки, пулеметы, патронные сумки — всё, что мешало бежать. Неслись к спасительной полоске кустов, спотыкались, падали, вскакивали и снова бежали. Это было не организованное отступление — это было паническое бегство.

— Бегут, сволочи! — заорал кто–то рядом со мной. — Получайте!

Наши бойцы, разгоряченные боем, бросились вдогонку. Кто–то на бегу стрелял из винтовки. Но большинство, пробежав метров пятьдесят, остановились. Во–первых, преследовать убегающего врага без поддержки — самоубийство. За кустами их могли ждать резервы. Во–вторых, сказывалась элементарная усталость. Люди выдохлись. Сил бежать дальше не было.

Я тоже остановился и смотрел, как серые фигуры исчезают вдали. Поднял «Наган», и попытался прицелиться в отставшего немца, который, сильно хромая, еле ковылял. Но поймать его на мушку не удалось — руки ходили ходуном от чудовищного «отходняка».

Наши бойцы начали возвращаться к окопам. Они шли медленно, тяжело ступая, опустив оружие к земле. Адреналин схлынул, оставив после себя опустошение и усталость. Кто–то вел под руки раненого товарища. Кто–то нес на плече трофейный немецкий пулемет. Кто–то просто брел, глядя в землю, спотыкаясь о кочки.

Я сунул «Наган» за пояс и пошел искать трофеи. Подобрал сразу три винтовки, снял с трупов подсумки с патронами (вместе с ремнями), пока мне в голову не пришла светлая мысль: получить хоть какие–то сведения о противнике — я полез в нагрудный карман к наименее окровавленному. Пошарил там и достал тонкую книжицу в коленкором переплете, влажном от пота. На обложке было написано «Soldbuch» и красовалась эмблема в виде орла, держащего в когтях венок со свастикой.

Я раскрыл книжицу. С левой стороны — фотография. Молодой парень, лет двадцати, может, чуть старше. Светлые, зачёсанные назад волосы, упрямый подбородок, губы сжаты в тонкую линию. Он не был похож на убийцу. Обычное лицо. Такое можно встретить где–нибудь в заводском цеху или за рулём грузовика.

Справа — ровные строчки, выведенные старомодным готическим шрифтом.

Gefreiter Kurt Weber.

III. Bataillon, Infanterie–Regiment 465

255. Infanterie–Division

Ефрейтор Курт Вебер, 3–й батальон 465–го пехотного полка 255–й пехотной дивизии. Номер части ничего мне не говорил.

Я пролистал дальше. Записи о прививках. Группа крови — А(II). Отметка о выдаче сухого пайка от 21 июня 1941 года. Последняя запись — вчерашняя. Курт Вебер ещё не знал, что жить ему осталось меньше суток.

Я захлопнул книжицу и сунул её в свой карман. Разведке пригодится. Теперь я хотя бы знаю, что за подразделение нам противостоит. Для «контроля» я забрал «Зольдбухи» еще у троих. Все они, ожидаемо, были из одного батальона того же полка той же дивизии.

Потом я вспомнил байки своего приятеля–реконструктора, который рассказывал о месте хранения немцами перевязочных пакетов. Решив, что лишние бинты нам пригодятся, расстегнул мундир мертвого ефрейтора. Приятель оказался прав — на внутренней стороне с левой стороны обнаружился узкий длинный карман. В котором лежал такой же узкий и длинный сверток из коричневой оберточной бумаги, перевязанный шпагатом.

Обрадованный находкой, я принялся обходить тела фрицев и собирать пакеты.

— Красноармеец Сошников! — раздался сзади громкий, хорошо поставленный «командирский» баритон. — Где ваш головной убор? Почему воротник расстегнут?

Я повернулся. Ко мне подходил, буквально полыхая праведным гневом, мужчина в зеленой коверкотовой гимнастерке, фуражке с красным околышем, синих бриджах и высоких хромовых сапогах. Его левая рука, с забинтованной кистью, висела на аккуратной чистой перевязи–косынке.

Я оторопел. Он это серьезно? Только что отгремели выстрелы, а он про воротник спрашивает? Должно быть, шутит. На ЛБС мы ходили одетые по «форме номер восемь» — что достали, то и носим. Там больше ценилась твоя эффективность в бою, а не внешний вид.

— И чем ты тут занимаешься? Мародерничаешь? — насупился грозный командир, увидев у меня в руках перевязочные пакеты. — Да за это… За это полагается… Расстрел!

Ну, вот… Приехали, блин…

Мужик стоял передо мной и сверлил мрачным взглядом. Глаза светлые, почти бесцветные, с красными прожилками. Левая рука на перевязи — аккуратная белая косынка, но бинтом замотана только кисть. Сукно гимнастёрки на груди потемнело от пота, на воротнике — малиновые петлицы с одной рубиновой шпалой'.

Я тоже смотрел на этого непонятного мужика и пытался сообразить: это кто? Понятно, что офицер, или, как сейчас принято говорить — командир Красной Армии. Он не удосужился представиться и обращался ко мне по фамилии — значит, знал лично.

— Что молчишь, Сошников? — рявкнул незнакомый командир. Голос у него был сухой, с металлическим скрежетом, как плохо смазанный затвор, и я чувствовал, как внутри у него кипит гнев — глухой, сдерживаемый, оттого ещё более опасный. — Ты понимаешь, что такое мародёрство?

Я выпрямился, как мог, вытянул руки по швам, молодцевато выпятил грудь.

— Понимаю!

— И что же ты понимаешь? — язвительно уточнил мужик.

— Мародёрство — это хищение имущества у убитых и раненых, а также у гражданского населения! — четко отбарабанил я. — Наказание в военное время — вплоть до высшей меры!

Командир чуть склонил голову набок. Его левая рука на перевязи дрогнула — то ли от боли, то ли от удивления такой четкой, отточенной формулировкой.

— Хорошо, что ты знаешь законы, Сошников. Тогда объясни, что ты собирал с трупов?

Я медленно выдохнул и оглянулся. Поле вокруг нас было усеяно серыми фигурами — убитые немцы лежали вповалку, некоторые друг на друге. Наши активно собирали оружие и боеприпасы — кто–то лязгал затвором «Маузера», кто–то вытряхивал патроны из вражеского подсумка.

— Я собирал перевязочные пакеты, товарищ командир! — я протянул ладони, на которых лежали свертки, обмотанные шпагатом. И, подумав, добавил: — И документы. Больше ничего не брал.

— Какие еще документы? — удивился командир.

— Удостоверения личности. Там написаны фамилии солдат, номера частей. Они могут пригодится разведотделу дивизии.

— Самый умный, да? Ты, Сошников, я давно заметил, любишь умничать! — глухо проворчал командир.

Я открыл было рот, чтобы вставить еще «пять копеек», но тут он оглушительно рявкнул:

— Молчать! Как стоишь⁈ Смир–рно! Тело командира вашего взвода ещё не остыло, а вы уже распустились до полного безобразия! Где временно исполняющий его обязанности? Где сержант Зимин⁈

Последние слова он выкрикнул громко, обернувшись в сторону окопов. Я стоял навытяжку, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Только что закончился тяжелый бой, а этот непонятный хрен в практически идеально чистой гимнастерке, с белейшей косынкой на руке, «строит» меня, как пацана.

Сзади послышались быстрые шаги. Я скосил глаза — к нам бежал Зимин. Он мгновенно оценил ситуацию и встал между мной и командиром, загородив меня широкой спиной.

— Товарищ капитан! — выдохнул он, вытягиваясь по стойке «смирно». — Докладываю: после успешного отражения атаки, вверенный мне взвод занимается сбором трофейного оружия и боеприпасов. Собрали три пулемета и тридцать две винтовки. Патронов найдено…

— Зимин! — перебил сержанта капитан. — Что происходит? Почему Сошников шарит по карманам немцев?

Сержант скосил на меня глаза через плечо. Я показал ему свертки и произнес всего одно слово:

— Бинты!

И умница Зимин сразу понял, что это означает.

— Красноармеец Сошников действовал по моему приказу. Я лично приказал собрать с тел врагов перевязочные материалы, — четко отрапортовал сержант. — У нас во взводе почти не осталось бинтов. Виноват, если что не так.

Капитан пристально посмотрел на Зимина. Взгляд у него был тяжёлый, буравящий. Он понимал — сержант выгораживает бойца. Понимал и то, что формально Зимин прав: есть приказ непосредственного командира — нет нарушения. Но именно это понимание и раздражало его больше всего. Сержант, который должен быть опорой дисциплины, выступает на стороне нарушителя.

— Сержант, — голос капитана стал сухим, — ваша задача — командовать взводом, а не адвокатствовать. Красноармеец Сошников будет препровождён под арест до выяснения обстоятельств. Если его действия признают правомерными — вернётся. Нет — ответит по законам военного времени. Выполняйте приказ!

Зимин колебался долю секунды. Я видел, как напряглись мышцы на его шее, как пальцы сжались в кулаки. Нарушить прямой приказ — прямой путь под трибунал. Сержант знал это лучше меня.

— Есть, — выдохнул он сквозь зубы. И повернулся ко мне: — Сдай оружие, Сошников.

Я молча вытащил из–за пояса «Наган», протянул Зимину рукоятью вперёд. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и сержант едва заметно сжал мою ладонь.

А капитан всё не унимался — жестом подозвав двух стоящих неподалеку и наблюдающих за «бесплатным спектаклем» бойцов, он громко скомандовал:

— Отконвоируйте красноармейца Сошникова на гарнизонную гауптвахту!

— Шагай, Сошников! — велел Зимин упавшим голосом.

Мы двинулись в сторону окопов. Сержант возглавил процессию, словно показывая дорогу. Через два десятка шагов он повернулся ко мне и тихонько проворчал:

— Тарасов что–то совсем с катушек съехал. И чего лютует? Ты топай, топай, Володька. Сейчас надо подчиниться. В штабе разберутся.

Так вот кто этот грозный товарищ — командир отдельной разведывательной роты капитан Тарасов. Как и предупреждал Зимин — «говнистый мужик». Теперь стало понятно, что «Зима» имел в виду.

Мы миновали первую линию окопов и по длинному ходу сообщения двинулись в тыл. Вскоре траншея, обогнув плоскую голую вершину холма, вывела нас на обратный скат, на хорошо натоптанную и довольно широкую тропинку, ведущую к виднеющимся вдалеке домикам Малориты. Здесь сразу стало тише — звуки военного быта остались позади. Где–то справа, в ложбине, за купами деревьев, тарахтел маломощный движок. Слева, километрах в двух, поднимался чёрный столб дыма. Солнце висело в зените и припекало немилосердно. Воздух над полем дрожал и плавился, искажая очертания дальнего леса. Пахло нагретой травой и чабрецом. Птицы — какие–то мелкие пичуги — носились над кустами орешника, оглашая окрестности звонким щебетом. Они словно не замечали войны.

Тропинка спустилась к подножию холма, где стояло три домика — что–то вроде предместья городка. Белые мазанки под соломенными крышами, утопающие в густой зелени садов. На вишнях, что росли вдоль плетней, уже зеленели первые ягоды, на яблонях появились первые завязи — но будущий урожай достанется немцам, если, конечно, его вообще будет кому собирать. Липа у крайней хаты только начинала зацветать, и сладкий медовый запах плыл над тропинкой, смешиваясь с горьким дымом далёкого пожара.

Мы шли молча. Под ногами хрустели мелкие камешки, комья спекшейся глины. Кое–где поблёскивали стреляные гильзы — латунные, совсем свежие, блестящие, еще не успевшие позеленеть.

У первого домика, в тени раскидистой липы, стояла группа мужчин в военной форме — пять человек. Все в фуражках, зеленых коверкотовых гимнастёрках, в синих галифе, при портупеях и планшетах. Я чуть снова не назвал их офицерами, и мысленно прикусил язык. Один из них, высокий, чуть сутулый, говорил что–то, показывая рукой в сторону позиций. Остальные слушали, изредка кивая.

Услышав звук шагов нашей процессии, он обернулся и я узнал того самого «мужика со звездами» — генерал–майора Недвигина.

Он прервал разговор на полуслове, всмотрелся в нас и его брови поползли вверх.

— Стоять! — скомандовал он громко, делая шаг нам навстречу. — Что происходит? Куда вы ведёте бойца?

Зимин вытянулся, залихватски щелкнув каблуками сапог.

— Товарищ генерал! Капитан Тарасов приказал арестовать красноармейца Сошникова за нарушение устава и самовольный сбор трофеев. Следуем на гауптвахту.

Недвигин перевёл взгляд на меня. Я стоял в пыльных сапогах, в мятой гимнастёрке, без головного убора, с размазанной по лицу кровью и грязью. Уставной вид отсутствовал напрочь. Но генерал смотрел не на форму — он смотрел в глаза.

— Почему самовольный? — спросил он, нахмурившись. — Я ведь приказывал собирать оружие после боя.

— Он не оружие подобрал, — сказал Зимин. — Вернее, не только оружие.

— А что ещё? — уточнил генерал.

— Перевязочные пакеты и документы, — вместо сержанта ответил я.

Недвигин заинтересованно склонил голову.

— Перевязочные пакеты — это хорошее дело. Мне докладывали, что бинты на исходе. В санчасти почти ничего не осталось. А что за документы?

Я полез в нагрудный карман гимнастёрки и достал три серо–зелёных книжицы с тиснёным орлом на обложке. Протянул генералу.

Недвигин взял одну, раскрыл. Полистал. Раскрыл другую, третью. Потом поднял глаза на своих спутников.

— Здесь написано: третий батальон четыреста шестьдесят пятого пехотного полка двести пятьдесят пятой пехотной дивизии, — произнёс он медленно. — А вы мне всё утро докладывали, что только примерно знаете, кто нам противостоит.

Командиры молчали. Один из них, немолодой мужчина с двумя «шпалами» на петлицах, кашлянул в кулак.

— Так точно, Семён Иванович. Данные разведки противоречивые.

— А простой красноармеец, — Недвигин повысил голос, — сообразил взять у убитых удостоверения личности! Просто подошел к телу врага и взял. — Он повернулся к молодому лейтенанту с полевой сумкой через плечо, должно быть адъютанту: — Ванечка, забери. Передашь в разведотдел, пусть изучат. И передай мой приказ: отныне собирать эти книжки со всех убитых немцев.

Лейтенант шагнул вперёд, бережно, двумя руками, как какую–то ценную хрупкую вещь, принял у генерала документы, убрал в сумку.

— Зольдбухи, — негромко подсказал я.

Недвигин удивлённо посмотрел на меня.

— Что?

— Это солдатские книжки. По–немецки — «зольдбух».

Генерал задумчиво прищурился. Потом перевёл взгляд на Зимина.

— Ещё раз, сержант: что именно сказал капитан Тарасов, приказывая арестовать Сошникова? Сформулируйте максимально точно!

Зимин чётко отрапортовал:

— Капитан Тарасов обвинил красноармейца Сошникова в нарушении уставного вида — у него отсутствует головной убор и расстёгнут воротник гимнастёрки. А также в мародёрстве. Хотя Сошников брал с тел убитых немецких солдат только перевязочные пакеты.

Недвигин помолчал. Зимин приоткрыл было рот, чтобы дополнить и генерал это заметил:

— Что–то еще, сержант?

— Разрешите доложить, товарищ генерал? — вытянувшись так, что хрустнул позвоночник, рявкнул Зимин.

— Докладывайте, — махнул рукой Недвигин.

Зимин набрал в грудь воздуха и заговорил — громче, чем требовал устав, звенящим от напряжения голосом:

— Во время отражения последней атаки красноармеец Сошников вёл огонь из ручного пулемёта с фланговой позиции. Уничтожил до сорока солдат противника и пулеметный расчет. После израсходования боезапаса, участвовал в контратаке.

Генерал чуть заметно усмехнулся.

— Опять, значит, Сошников геройствует?

Он обвёл взглядом своих сопровождающих, потом решительно рубанул рукой воздух:

— Я своей властью отменяю приказ капитана Тарасова об аресте. Следуйте за мной!

И зашагал вверх по склону, к линии окопов.

Мы устремились за ним. Генерал шёл быстро, несмотря на жару, и нам приходилось почти бежать. Позиции встретили нас привычным уже запахами — пороховой гари, сырой земли от воронок, нагретой на солнце оружейной смазки. Бойцы в окопах, завидя генерала, вытягивались. Мы миновали стрелковые ячейки, пулемётные гнёзда, завалы от попаданий вражеских снарядов и вышли к небольшому блиндажу.

Он стоял чуть в стороне от основной линии. Два наката толстенных брёвен. Сверху — утрамбованный грунт, уже успевший порасти молодой травкой. Вход низкий, завешанный выгоревшей на солнце плащ–палаткой. Рядом — самодельная скамейка и пустой цинк из–под патронов, полный окурков.

Недвигин остановился, повернулся к сопровождающим.

— Всем оставаться снаружи. Я сам.

Откинул плащ–палатку и, пригнувшись, вошёл внутрь.

Мы остались снаружи. Я стоял рядом с Зиминым. Адъютант «Ванечка» нервно поправлял ремень сумки. Два конвоира переглядывались. Командиры деликатно отошли в сторону, делая вид, что обсуждают позиции.

Голоса из блиндажа доносились приглушённо, но разобрать можно было почти каждое слово.

Первым заговорил Недвигин.

— Объясни мне, капитан, что ты устроил? Боец только что танк подбил и фрицев несколько десятков покосил — а ты его под арест? За перевязочные пакеты?

— Товарищ генерал, — голос Тарасова был глухим, но твёрдым, — устав един для всех. Если каждый боец начнёт действовать по своему усмотрению, порядка в армии не будет. А без порядка не будет и обороны.

— Устав хорошо исполнять с точностью до буквы в мирное время! А у нас — война. Твой Сошников сегодня сделал больше, чем вся рота. Он не просто стрелял — он думал. Документы взял — теперь знаем, кто перед нами. Пакеты собрал — а у нас в санчасти бинтов нет. Ты это знаешь?

— Знаю. Но порядок…

— Что — порядок⁈ — почти сорвался на крик генерал. — Ты мне скажи: ты когда в последний раз сам в штыковую ходил?

Тарасов ответил только после длинной паузы:

— Я командир роты. Моя задача — управлять.

— Твоя задача — сохранить людей и удержать позиции. А ты вместо этого устраиваешь показательные аресты лучших бойцов.

— Сошников имел неподобающий вид и начал собирать эти… медпакеты без моего приказа! — упорствовал Тарасов. — К тому же он делает так не в первый раз! Считает себя самым умным!

— Ты понимаешь, капитан, что будет, если по дивизии слух разнесётся? — вкрадчиво спросил генерал. — Что героя арестовали за неподобающий вид и сбор бинтов без приказа? Бойцы вообще перестанут проявлять инициативу. Будут сидеть и ждать команды на любой чих.

— Я не хотел навредить, товарищ генерал. Я хотел сохранить дисциплину! — устало сказал Тарасов. — Я должен пресекать любой хаос.

— Пресекай, — согласился генерал. — Но с умом. Не унижай тех, кто воюет! Вполне ведь мог обойтись простым замечанием, а не арестовывать бойца.

Опять наступила пауза. На этот раз более долгая. Скрипнули доски под сапогами.

— Что воды в рот набрал, капитан? — не дождавшись внятной реакции Тарасова, спросил генерал. — Я ценил твою строгость и доскональное следование уставам. Это было хорошо в мирное время. Но сейчас у нас совсем другая обстановка. Я даю тебе неделю, чтобы перестроиться. Научись работать с людьми. Не сможешь — найду другого комроты. Всё понял?

— Да, — тихо ответил Тарасов.

— Вот и молодец! — весело сказал Недвигин. — Что у тебя с рукой?

— Царапина, товарищ генерал! — с тяжким вздохом ответил Тарасов.

— А чего ты тогда руку на перевязи носишь? — с сарказмом спросил Недвигин. — Ладно, пошли. Скажешь бойцу, что он свободен. При свидетелях.

Плащ–палатка отдёрнулась. Первым вышел Недвигин — быстрым, решительным шагом. Поправил фуражку. Следом, помедлив, выбрался Тарасов.

Лицо у капитана было белое, как свежеструганное дерево. Губы сжаты в тонкую линию. Желваки ходили под скулами. Он обвёл взглядом собравшихся — Зимина, меня, конвоиров, — и остановился на мне.

Недвигин легонько, почти по–свойски, ткнул его кулаком в бок:

— Ну, капитан. Говори!

Каждое слово давалось Тарасову с видимым трудом:

— Красноармеец Сошников свободен. Можете возвращаться в расположение взвода.

И сухо добавил:

— Верните ему оружие.

Вот так! Никаких извинений за самодурство, никаких «виноват», «погорячился» — просто констатация факта. Но и прежнего металла в голосе уже не было.

Зимин и бойцы–конвоиры с облегчением выдохнули.

Генерал кивнул:

— Вот так–то лучше.

Развернулся ко мне.

— Пойдём, Сошников, потолкуем.

Он зашагал по ходу сообщения, не оглядываясь. Я — за ним. Адъютант и остальные сопровождающие дёрнулись было следом, но генерал махнул рукой:

— Останьтесь. Я позову.

Мы прошли метров двадцать, обогнули изгиб траншеи и оказались у пустой стрелковой ячейки. Бруствер частично обрушился, на дне валялись стреляные гильзы и обрывок окровавленного бинта. Солнце светило прямо сюда, и в ячейке было жарко, как в бане.

Недвигин достал из кармана галифе мятую пачку «Казбека», вытряхнул папиросу. Протянул пачку мне — я мотнул головой.

— Не курю, товарищ генерал.

— Молодец. А я вот никак не брошу.

Он взял папиросу, но закуривать не стал. Просто вертел её в пальцах — туда–сюда, туда–сюда, задумчиво разглядывая табачные крошки, прилипшие к жёлтой папиросной бумаге. Потом поднял на меня глаза.

— Я смотрю, ты мыслишь нестандартно, Сошников. Это хорошо. Расскажи–ка мне, как ведут себя немцы. Всё, что заметил. Как идут, как стреляют, как дерутся.

Я набрал в грудь воздуха. Вот он — момент, когда можно сказать правду. Вернее, ту часть правды, которую я мог знать по наблюдениям в двух последних боях.

— Немцы наступают редкими цепями, тремя шеренгами, товарищ генерал. Первая шеренга — самая многочисленная, за ней, метрах в ста, вторая, и дальше — третья, резервная. Перемещаются короткими перебежками. Много стреляют с колена. Это замедляет их, но позволяет вести огонь на подавление прямо в движении.

Недвигин кивнул.

— Дальше.

— Основное огневое воздействие ведут пулеметы. Их у них примерно столько же, сколько у нас — по два на отделение. Но, во–первых, в отличие от «дегтяря», они довольно метко стреляют не залегая — со спины второго номера. А во–вторых, у «МГ–34» ленточное питание и более высокая скорострельность. Что вкупе дает гораздо более высокую плотность огня.

— Какое–нибудь еще стрелковое оружие они в атаке применяют? — уточнил Недвигин. — Мне тут рассказывали, что они массово используют пистолеты–пулеметы.

— Массово — нет. Большинство пехотинцев в цепях идут с карабинами «Маузер». Автоматы только у унтеров и офицеров — по одной штуке на тридцать–сорок человек. И никакой существенной роли они не играют. У страха глаза велики! — уверенно ответил я. — А массирование автоматического огня создается именно пулеметами.

— А как у них с рукопашным боем? Ты ведь сегодня уже несколько раз поучаствовал? — спросил Недвигин. И добавил после небольшой паузы: — Да и я разок успел сходить, тряхнул стариной…

Я чуть усмехнулся.

— А вот с рукопашной у них довольно плохо. Когда мы поднялись в контратаку, они пытались отстреливаться, но быстро «сломались». Буквально через минуту. Видно, что их не учили работать штыком. Как только начался настоящий «замес» — немцы побежали. Бросали оружие, подсумки, даже пулемёты. Это была настоящая паника, а не организованное отступление.

Недвигин перестал вертеть папиросу. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Дельные наблюдения, Сошников. Очень дельные. Про пулемёты я знаю — их «МГ–34» действительно скорострельнее наших «ДП». Но вот про панику при рукопашной… Это ценное замечание, Сошников. Если их можно сломать штыковой — мы это используем.

— Рад стараться, товарищ генерал! — брякнул я, вытягиваясь в струнку.

— Как ты сказал? Рад стараться? — удивился Недвигин. — С Империалистической этого выражения не слышал. Где нахватался?

— От какого–то старика слышал в детстве, — растерянно пожал я плечами. — И почему–то запомнилось.

— Ты хороший боец, Сошников! — с самым серьезным видом похвалил Недвигин. — Смелый, грамотный и, самое главное, — думающий. Жаль, что Тарасов этого не понял.

Он немного помолчал, а потом сказал с отеческой заботой:

— Но мой тебе совет: приведи себя в порядок. Головной убор надень. Гимнастерку хоть немного почисти. Понимаю — после боя не до этого, но ты теперь на виду. Будь примером!

— Так точно, товарищ генерал! — ответил я.

Недвигин коротко рассмеялся.

— Ну вот, опять выражение из царской армии! Тебя тот старик покусал что ли?

— Никак нет! — машинально брякнул я, и мы рассмеялись уже вдвоем.

— Разрешите вопрос, товарищ генерал? — сказал я, решив воспользоваться доброжелательным настроением начальства.

— Спрашивай, Сошников! — генерал обмахнулся ладонью, продолжая улыбаться.

— Как общая обстановка? На фронте?

Улыбка мгновенно пропала с лица Недвигина, так и не прикуренная папироса треснула в пальцах, он усмехнулся — кривовато, горько.

— Вот как… Уже и «на фронте» говоришь? А ведь правильно, Сошников. Это теперь фронт. — Он вздохнул, провёл ладонью по подбородку. — Обстановка, если честно, хреновая. С командованием связи нет. Послал троих делегатов на мотоциклах, никто не вернулся. Штаб Четвёртой армии, похоже, даже не знает, что мы ещё живы. А может, и сам штаб уже неживой.

Он замолчал, глядя куда–то поверх бруствера.

— Но есть и хорошие новости. Два полка дивизии, которые с утра были окружены у Буга, прорвались. С потерями — но вышли к Малорите. Занимают позиции правее вас. И артиллерия ожила — артполк и гаубичный полк получили, наконец, снаряды на складе. Теперь могут поддержать нас огнём. Так что позицию, думаю, удержим. По крайней мере — до темноты.

Он посмотрел на меня.

— Ещё вопросы?

— Нет, товарищ генерал.

— Тогда приведи себя в порядок, поешь, передохни. Если в течение двух часов не будет новой атаки — вызову тебя в штаб. Ты мне понадобишься для одного задания. — Он помедлил. — Так что береги себя, Сошников.

Я хотел козырнуть, но вспомнил, что всё ещё без пилотки. Просто вытянулся по стойке «смирно».

— Спасибо, товарищ генерал. Постараюсь.

— Ступай.

Я двинулся обратно по ходу сообщения. Чувства были смешанные. С одной стороны — меня только что выслушал и поддержал командир дивизии. С другой — впереди было ещё столько неизвестного, что радость быстро угасла.

Блиндаж разведвзвода встретил меня знакомым полумраком и запахом. Когда я вошёл, все головы повернулись ко мне. Разговоры стихли.

Внутри было человек десять. Они разместились на лавках вокруг стола. Во главе которого сидели Зимин и Орлов. На столе стояли несколько вскрытых банок тушёнки и большой жестяной чайник, исходящий паром. Тут же лежали ломти крупно нарезанного чёрного хлеба.

Зимин поднялся навстречу:

— Ну что, Володька, жив? — ухмыльнулся. — Я ж говорил — прорвёмся. Присаживайся. Война войной, а обед по расписанию.

Орлов уже суетился — пододвинул ко мне кружку с горячим чаем, придвинул банку тушёнки, дал горбушку хлеба. Хлеб был вчерашний, чуть зачерствевший, но пах потрясающе.

— Ешь, Вовчук, — тихо сказал Олег. — Мы тебя ждали.

Я сел. Взял кружку. Сделал глоток — чай был горячий, сладкий, с каким–то травяным привкусом. Тепло разлилось по телу.

Кто–то из бойцов негромко проворчал:

— Хорошо, что генерал нашему ротному укорот дал! Где это видано — за расстегнутый воротник на губу сажать!

— Тарасов легко отделался, — поддержал его второй.

Зимин поднял руку:

— Отставить базар. Командира роты не обсуждаем. Что было — то было. Сошников здесь, с нами. Генерал разобрался. Всем отдыхать.

Он повернулся ко мне, протянул «Наган»:

— Держи оружие. И ешь давай. Горяченького бы сейчас, но где его взять….

Я кивнул и принялся за еду. Тушёнка была нежирная, с крупными кусками мяса. Хлеб — ржаной, чуть кисловатый. Я ел и чувствовал, как силы возвращаются.

Зимин, сидя напротив, отхлебнул чаю, и, нагнувшись ко мне, сказал вполголоса:

— Володька, пока ты с генералом разговоры разговаривал, я тут прикинул наши дела. Во взводе двенадцать человек осталось. Боеприпасов — по сотне патронов на винтовку, и по двести к пулеметам. Дюжина гранат.

— Немного, — огорчился я.

— На ротном пункте боепитания больше ничего нет! — уныло кивнул Зимин. — Обещали к вечеру с дивизионного склада подвезти.

— А пополнение будет? — поинтересовался я.

— Точно — нет! В линейных батальонах потери еще выше.

Орлов, примостившийся с краю, тихо сказал:

— Слушай, Вовчук. Про Тарасова. Ты на него не обижайся. Он не со зла. Он просто так устроен. Ему порядок важнее людей. Не потому что плохой — он по–другому не умеет.

Я молча кивнул.

— Ладно, — Зимин хлопнул меня по плечу, — давай чай пить. А то остынет.

После обеда мои сослуживцы разошлись по блиндажу, занялись какими–то мелкими, но очень важными «делами»: кто–то чистил оружие, расстелив промасленную ветошь, кто–то дремал, положив голову на скатку, кто–то вполголоса обсуждал текущую обстановку. После пятой за день атаки тишина казалась неестественной, звенящей.

Я налил себе еще кружку и залез на нары, привалившись спиной к стене. Горячий чай приятно обжигал горло. Я чувствовал, как понемногу отпускает напряжение. Через час снаружи негромко «бумкнуло», потом еще и еще. Все «подорвались» с мест, но тревога оказалась ложной — это оказался не очередной артобстрел, а начало работы нашего «бога войны» — разместившийся за ближайшим лесочком гаубичный полк приступил, наконец, к обработке немецких позиций.

И, по видимому, попал в место скопления вражеской пехоты и техники — на берегу Буга поднялось несколько столбов черного дыма. Это привело к срыву очередной атаки — время шло, а нас никто не беспокоил. Разозленные немцы вызвали своих «богов» — и вскоре завязалась напряженная артиллерийская дуэль — тяжелые снаряды летали над нашими головами в обе стороны.

Про нас, к счастью, забыли, чем мы и пользовались — вышли из блиндажа, чтобы поправить осыпавшиеся стены траншей и стрелковых ячеек.

Я получил от Зимина большую пехотную лопату и отправился на правый фланг, в пулеметную ячейку. «ДП–27» так и стоял в ней, полностью запорошенный пылью. И первым делом я почистил так хорошо зарекомендовавший себя смертоубийственный агрегат. А потом, тихонько матерясь (и еще разочек прищемив палец), набил патронами все четыре диска. И лишь после этого, укрыв пулемет мешковиной и закатав рукава, принялся исправлять то, что наворотила вражеская граната — ремонтировать развороченную амбразуру. За этим одухотворяющим занятием меня и застал запыхавшийся посыльный — совсем молодой парнишка в выгоревшей добела пилотке, с каплями пота на переносице. За его спиной маячил Зимин.

Вестовой, оглянувшись на сержанта, негромко уточнил:

— Это и есть красноармеец Сошников?

Вероятно, мой внешний вид снова был далек от уставного.

Я поднял руку.

— Он самый! Сошников Владимир Михайлович.

— Тебя командир дивизии вызывает! Пошли в штаб! Я провожу.

Мы с Зиминым переглянулись. Он пожал плечами и кивнул — мол, иди, раз зовут. Я тщательно отряхнул гимнастерку, одернул полы, расправил складки под ремнем, раскатал рукава, застегнул пуговицы на воротнике, надел заткнутую за пояс пилотку. Посмотрел на пулемет. Заметив мой немой вопрос, сержант сказал:

— Оставь «дегтярь» здесь, я присмотрю. Если немцы вдруг попрут, он пригодится. А для «Нагана» я тебе кобуру дам. Пошли в блиндаж.

— Генерал велел срочно! — неуверенно «мяукнул» юный боец.

— Мы быстро! — сурово нахмурив брови, ответил Зимин.

И не обманул — едва нырнув в укрытие, тут же вышел и вынес поцарапанную кожаную кобуру для револьвера. Помог нацепить ее на ремень, вручил горсть патронов — штук двадцать. Пристально оглядел меня с ног до головы, поправил воротник, выровнял ремень и удовлетворенно кивнул.

— Ну, вот теперь ты, наконец, похож на нормального бойца Красной Армии, а не махновца с балалайкой.

Я не стал спрашивать, почему с балалайкой — должно быть, это была какая–то местная шутка. Пожав сержанту руку, словно прощаясь, я тяжело вздохнул и повернулся к нетерпеливо переминающемуся на месте вестовому.

— Ну, пошли, дружок! Показывай дорогу!

Боец торопливо зашагал по ходу сообщения в тыл. Солнце уже перевалило зенит и начало клониться к западу — без часов я не мог определить точное время, но должно быть около четырёх пополудни. Жара стояла невыносимая — воздух дрожал над бруствером, как над раскалённой сковородой. Пахло сухой землёй, полынью и пороховой гарью, которая, казалось, въелась в каждый сантиметр почвы, в каждую травинку, в каждую складку одежды. Над нами по–прежнему продолжали летать тяжелые снаряды, но уже гораздо реже. Где–то вдалеке, за левым флангом, где окапывались прорвавшиеся с берега полки, шла перестрелка местного значения — два или три пулемета вели беспокоящий огонь.

Мы обогнули голую вершину холма, вышли на обратный скат и по знакомой тропинке спустились к подножию. Я думал, что мы пойдем в Малориту, но штаб дивизии уже покинул «насиженное» место в городке и разместился в домиках того маленького хутора, окруженного вишнями и яблонями. Вестовой привел меня к калитке ближайшей хатки. Под плетнём, в высокой траве, валялся порванная сумка от противогаза и пустая консервная банка с засохшими остатками каши на жестяных краях.

Во дворе, под прикрытием раскидистой липы, стояли два мотоцикла «М–72» с колясками. Рядом, на патронных ящиках, сидели пять красноармейцев в пятнистых от пота гимнастёрках. Они негромко переговаривались, но сразу замолчали, увидев меня.

У входа в дом стоял часовой с винтовкой, примкнутый гранёный штык поблескивал на солнце. Увидев моего провожатого, он молча посторонился.

Внутри было прохладно и сумрачно. Окна задёрнуты плотными светомаскировочными шторами из грубой мешковины. В горнице стояли сразу несколько столов, занимая всё пространство. Возле них толпились командиры с черными и малиновыми петлицами. Пахло табачным дымом, лежалой бумагой и карбидом от ламп. На стенах висели большие карты, исчерченные красными и синими карандашными линиями. Телефонные аппараты с блестящими эбонитовыми трубками молчали.

Генерал Недвигин сидел в дальнем, «красном» углу, под «образами», словно почетный пост на крестьянском празднике. Перед ним лежала развёрнутая карта–километровка, на углу которой стоял граненый стакан в мельхиоровом подстаканнике. В остывшем чае плавала дохлая муха. Недвигин поднял глаза, когда я вошёл, снял очки в тонкой металлической оправе, потёр переносицу и жестом указал на табурет напротив.

— Садись, Сошников. Разговор есть.

Я молча сел, не став докладывать о прибытии. Генерал махнул рукой толпящимся в горнице командирам и они гуськом вышли из дома, оставив нас наедине. Недвигин внимательно посмотрел на меня, пожевал губами, словно раздумывая, с чего начать.

— Ты уже в курсе, что связи со штабом корпуса нет, — сказал он, наконец, голос прозвучал глухо, с хрипотцой. — Я посылал делегатов связи на мотоциклах. Троих. Ни один не вернулся. Что с ними — неизвестно. Может, погибли. Может, просто не добрались. — Он помолчал, барабаня пальцами по столу. Пальцы были жёлтые от табака, с въевшейся под ногтями черной каймой. — Но связь нужна, как воздух. Командование должно знать, что наша дивизия жива и держит позиции. Что мы ждём приказов. Подкреплений. Боеприпасов. Авиационной поддержки. Всего, что полагается. Я хочу послать тебя. Ты сегодня показал себя ловким и удачливым. И думаешь ты не как обычный красноармеец. Правильно думаешь, здраво оцениваешь обстановку. Поэтому выбор пал на тебя.

Он замолчал и посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я выдержал этот взгляд, не отводя глаз.

— Понимаю, товарищ генерал, — ответил я. — Я не подведу.

— Отправишься в Штаб 4–й Армии. Это в Кобрине. Надеюсь, что он на месте, в отличие от штаба корпуса. — Недвигин откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула. — До Кобрина примерно тридцать километров, если по шоссе. Ты умеешь управлять мотоциклом?

— Так точно, товарищ генерал! — я снова машинально ответил «по–старорежимному», но тут же поправился: — Да, товарищ генерал, умею.

— Это хорошо. Я дам тебе мотоцикл с коляской. Бензина в баке — под завязку. Возьмёшь с собой кого–нибудь, — предложил генерал. — Вдвоём сподручнее. И безопаснее. Кого хочешь из своих, сам выбирай.

Я не раздумывал ни секунды.

— Орлова возьму. Олега Орлова. Моего товарища.

— Ванечка! — позвал Недвигин. В горницу вошел молодой адъютант и вопросительно посмотрел на «шефа». — Пиши приказ, Ваня!

Лейтенант сел за соседний стол, придвинул к себе пишущую машинку марки «Ундервуд», заправил в нее три листа бумаги, проложив их копирками, снова вопросительно посмотрел на генерала.

— Приказ по дивизии. Откомандировать красноармейцев Сошникова и Орлова в распоряжение штаба для выполнения особого задания.

Адъютант быстро напечатал приказ. Ловко выдернул листочки из машинки, и подал Недвигину. Тот перечитал текст, проверяя правильность и, достав из нагрудного кармана перьевую «авторучку», размашисто расписался на каждом экземпляре. «Ванечка» всё так же безмолвно, достал откуда–то печать, три раза шлепнул и передал мне один из листов.

— Отдашь Тарасову! — пояснил Недвигин. — Он формалист, без бумаги запишет тебя в дезертиры. Ваня, не забудь в книгу приказов занести. И номер поставь!

— Обижаете, Семен Иванович! — впервые подал голос лейтенант. — Когда это я забывал?

— Задача понятна, Сошников? — Недвигин опять пристально посмотрел на меня, словно пытаясь просветить насквозь.

— Да, всё ясно и понятно, — четко ответил я. — Добраться до Кобрина, найти штаб армии, доложить обстановку, получить приказы, вернуться.

— Верно! — кивнул Недвигин. — Я тебе еще и пакет с донесением дам. В нем обстановка на участке дивизии, потери, состояние техники и вооружения, количество боеприпасов. Передашь там… кому–нибудь. Лучше всего — генералу Сандалову, — генерал выдвинул нижний ящик стола и достал оттуда кожаный планшет на длинном ремешке. — Держи! Там карта местности — километровка, компас, карандаши красный и синий, блокнот. Где пакет?

Последний вопрос предназначался адъютанту.

«Ванечка» подал мне большой конверт из плотной коричневой бумаги, перевязанный крест–накрест шпагатом, с красной сургучной печатью. Я убрал его в планшет, под клапан.

— В случае вероятности захвата противником, пакет следует уничтожить! — строго предупредил Недвигин. — Ну, вроде бы всё… Вопросы?

— Есть один вопрос, товарищ генерал, — сказал я, вешая планшет через плечо.

В тылах сейчас наверняка неразбериха и паника. В «полный рост» расцветает шпиономания. А у нас, как я успел заметить, не то, что «военного билета», даже элементарного удостоверения личности, подтверждающего, что мы красноармейцы, просто нет. Только комсомольский билет. Но в нем ни звания, ни должности, ни номера части.

— Говори! — кивнул Недвигин.

— Нужен ещё один документ!

Недвигин удивленно поднял бровь и переглянулся с адъютантом.

— Командировочное предписание. Без него нас любой патруль может задержать. Мол, такие–то следуют туда–то, выполняя приказ командования.

Недвигин прищурился, в его глазах мелькнуло что–то похожее на одобрение.

— Верно мыслишь, Сошников! — похвалил он и снова посмотрел на адъютанта. — Ваня, пиши! Красноармейцы Сошников и Орлов по приказу командира 75–й стрелковой дивизии следуют из города Малорита в Кобрин, в распоряжение штаба 4–й армии. Срок командировки — трое суток. Для предъявления на всех постах.

Через минуту новый документ занял место в планшете рядом с приказом об откомандировании. Я знал, что военную бюрократию можно победить, только встроившись в ее механизм. Как гласила солдатская мудрость: больше бумаг — чище жопа!

— Спасибо, товарищ генерал.

— Было бы за что, Сошников. Ты, главное… — он запнулся, подбирая слова. — Береги себя, боец. Такие люди, как ты, сейчас на вес золота, — и добавил нарочито суровым тоном: — Не вздумай там где–нибудь сдохнуть!

Я встал и вытянулся. Табурет проскрежетал по дощатому полу. Генерал смотрел со странным выражением — смесью надежды и тревоги. Так старшие товарищи смотрят на молодого командира перед первым самостоятельным заданием.

— Разрешите идти?

— Иди. Ваня, проводи бойца. Покажи ему мотоцикл.

Я вышел из штаба. Солнце слепило глаза, жар обжигал лицо. В ушах ещё стоял глухой голос генерала. Я глубоко вдохнул горячий июньский воздух, пахнущий пылью, нагретой листвой и далёким дымом пожаров и посмотрел на «Ванечку».

— Смотри сюда, боец! — в отсутствии генерала голос адъютанта вдруг перестал был почтительным, став хамовато–презрительным. — Вот того «рысака» бери!

Лейтенант барственно тыкнул пальцем в один из стоящих во дворе мотоциклов и вальяжно удалился. Один из сидящих в тенечке красноармейцев подскочил со своего места и кинулся к крыльцу, но на полпути остановился и обреченно махнул рукой. Видимо, это бы владелец «рысака», из–за «дурацкого» приказа начальства вынужденный отдать лелеемое транспортное средство в чужие руки.

Я медленно обошел вокруг мотоцикла по кругу, разглядывая каждую деталь. «М–72» — тяжёлый, приземистый, с оппозитным двигателем, выкрашенный в тёмно–зелёный цвет, местами поцарапанный до грунтовки, внушал уважение своей солидностью. На коляске, на шкворне, крепился вертлюг для пулемёта — сейчас пустой, с торчащим стопорным болтом. Сиденье водителя — кожаное, потрескавшееся. Руль широкий, с рифлёными рукоятками. Рычаги сцепления и тормоза — массивные, грубые, но надёжные.

— Уважаемый! — вежливо обратился я к ставшему «безлошадным» бойцу. — Твой аппарат?

— Мой, — кивнул парень, грустно опуская голову. Видимо уже мысленно простившись с «аппаратом» навсегда.

— Как зовут? — я знал, что надо наладить с этим парнем добрые отношения — от этого зависело в каком состоянии мне передадут технику. А то сейчас он от обиды закрутит какой–нибудь краник на бензопроводе или проводок отсоединит.

— Мишка! — обиженно шмыгнул носом парень.

— Михаил, покажи, как что работает! — предложил я. И решил подсластить пилюлю: — Я ж не забираю твой ценный механизм! А только одалживаю на некоторое время. Обещаю обращаться бережно!

Боец поднял голову и взглянул на меня с надеждой.

— Особенно если сам расскажешь обо всех особенностях аппарата! Тогда точно верну в целости и сохранности! — «добил» я «байкера».

— Ладно, всё покажу и объясню! — согласился Михаил. — Ну, смотри — ты обещал!

Миша включил зажигание и крутанул ногой рычаг кик–стартера. Двигатель ожил после третьего рывка, зарокотал глухо и ровно. Выхлопная труба выбросила облачко сизого дыма.

— Коробка передач — четырёхступенчатая, с задним ходом, переключение — ножным рычагом слева, — горделивым голосом начал «обзорную экскурсию» Миша. — Сцепление — ручное, на левой рукоятке. Газ — на правой. Тормоз — ножной и ручной. Аппарат немного неповоротлив на малых скоростях, но на прямой держит дорогу уверенно. Садись, брат!

Я осторожно сел в седло и положил руки на руль, приноравливаясь к управлению.

— А ты до сих пор мотоцикл–то хоть раз водил? — запоздало спохватился Миша.

— Было дело, — усмехнулся я, включая первую передачу и подкручивая манжету сцепления, одновременно с акселератором. «М–72» на удивление плавно, без рывков, тронулся с места. Я медленно объехал по периметру двора, провожаемый странными взглядами остальных красноармейцев. Ну, еще бы — в это время водитель, он же «шофёр» — профессия редкая, и потому ценная. Их знания — сакральная мудрость! А тут пришел какой–то парень, из презираемой этими «небожителями» пехоты, и с ходу принялся управлять мотоциклом, словно делал это всю жизнь.

Я выехал на дорогу и там встал, жестом подозвав «байкера».

— Михаил, а какие у тебя есть секретики? — громко спросил я, перекрикивая рычание двигателя.

Водитель замялся.

— Миха, только от тебя сейчас зависит, в каком состоянии вернется твой «рысак»! — нажал я.

— Ладно, — скривился, как от лимона, Михаил. — Проверяй провод на свечах — контакт от тряски становится слабым!

— Спасибо, братишка! — поблагодарил я и рванул с места. От подножия холма, подпрыгивая на ухабах, я пулей взлетел прямо по тропинке наверх, но на вершину, конечно, выезжать не стал. Загнал мотоцикл в небольшую промоину на обратном скате, заглушил движок и дальше пошел пешком.

Бойцы разведроты, увидев меня, оживились, кто–то присвистнул, кто–то помахал рукой. Я что — уже успел стать в подразделении легендой?

Капитан сидел в своём блиндаже, маленьком и тесном, заваленном какими–то ящиками. Пахло табачным дымом и йодоформом — он только что сменил повязку на раненой руке — возле самодельного стола лежал окровавленный бинт. Увидев меня, Тарасов сразу нахмурился, да так, что брови сошлись к переносице.

— Сошников. Что у тебя?

Я молча протянул ему приказ за подписью Недвигина. Он взял бумагу здоровой рукой, пробежал глазами. Желваки на его скулах заходили ходуном. Он явно был недоволен. Но ничего не мог с этим поделать.

— Ясно, — сказал он сухо, возвращая бумагу. Голос его звучал ровно, но чувствовалось, что ему стоит усилий сдерживать раздражение. — Вы с Орловым поступаете в распоряжение штаба дивизии. Когда выезжаете?

— Как только соберусь. Минут через десять.

— Добро. Иди.

Ни слова напутствия. Ни пожелания удачи. Просто — иди.

Зимин ждал меня у моей пулемётной ячейки. Рядом с ним стоял Орлов, на его лице читалась тревога, перемешанная с любопытством.

— Чего тебя в штаб вызывали, Володь? — спросил Зимин, щурясь от солнца.

— Комдив приказал ехать в Кобрин, установить связь со штабом армии, — ответил я. — Олег отправляется со мной. Тарасова я в известность уже поставил. Вот приказ… — я протянул сержанту бумагу.

— Мы в Кобрин поедем? — даже как–то обрадовался Орлов. — Здорово!

— Ну, вдвоём веселее, — сержант вернул мне бумагу и дружески хлопнул по плечу. — Вас на машине повезут или пешедралом отправитесь?

— Нет, нас личным транспортом обеспечили! — усмехнулся я. — Выдали мотоцикл с коляской.

— Ух, ты! — еще больше обрадовался Орлов.

— Тогда… Возьми с собой пулемет! — сказал Зимин. — С ним оно как–то… надежней. Патронов возьмите побольше. Дисков четыре штуки, но в цинке еще почти пара сотен осталась.

— Спасибо, «Зима», — искренне поблагодарил я. — «Дегтярь» — это серьезно!

Я взял на руки, как ребенка, «ДП–27», поднял — тяжёлый, зараза, больше десяти кило, таскать его всё время на себе было бы утомительно. Но если на мотоцикле — почему нет?

Мы зашли во взводный блиндаж. Я взял свой вещевой мешок. Там лежало моё нехитрое солдатское добро: смена белья, сухие портянки, зубной порошок, мыло. Зимин сунул две банки тушёнки, пачку галет в плотной серой бумаге, флягу с водой в брезентовом чехле.

— Вот, припасы. Мало ли — застрянете где! — заботливо сказал сержант.

Орлов суетился, укладывая в «сидор» свои вещи. У него тоже было негусто с багажом. Зимин стоял, глядя на нас. Потом шагнул ко мне и вдруг обнял — крепко, по–мужски, похлопав по спине.

— Ты это, Володька… Береги себя. И Орлова береги.

Он отстранился и нагнулся, запустив руку в голенище правого сапога.

— Вот, держи. Подарок.

И протянул мне нож. Я взял его и сразу понял — вещь стоящая. Финский нож, так называемый «пуукко». Клинок короткий, сантиметров двенадцать, широкий у основания и сужающийся к острию. Без гарды, с утолщением в задней части рукоятки. Рукоять деревянная, тёмная, отполированная ладонями — видно, не один год служила хозяину. Ножны кожаные, простые, с металлическим наконечником. Я провёл пальцем по лезвию — острое, как бритва.

Это было не боевое оружие, а именно инструмент — верёвку перерезать, консервы открыть, ветку обстругать. Но в умелых руках — страшная вещь. Если знать, как держать при ударе, чтобы пальцы не соскочили на клинок. Я сунул нож в голенище правого сапога. Он вошёл плотно, рукоять легла ровно вдоль ноги — не мешала.

— Откуда такое чудо? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Так ведь с финской привёз, я ведь уже рассказывал. А, так ты же не помнишь! — Зимин усмехнулся. — Снайпера–«кукушку» мы как–то… прижали. Вот на память я его нож себе оставил.

— Спасибо, «Зима». Сочтёмся.

— После войны сочтёмся, — он махнул рукой.

Мы дошли до мотоцикла. Я водрузил пулемёт на вертлюг, закрепил стопорный болт, проверил — сидит плотно, не шатается. Орлов тем временем укладывал в коляску запасные магазины и цинк с патронами, рядом уложил «сидор». Свою «светку» воткнул за сиденье, чтобы не мешала работать с «дегтярем».

Не успевший остыть двигатель завёлся с пол–оборота. Я выжал сцепление, включил передачу и медленно тронулся вниз по склону. За хутором вырулил на проселочную дорогу, ведущую в Малориту. Ехали небыстро — километров под тридцать. Я слегка подрабатывал рулем, объезжая воронки, появившиеся после артобстрела, и рытвины, которые были здесь всегда.

В самом городке стало чуть полегче — улицы, хоть и немощеные, были довольно ровными. Из благ цивилизации — только деревянные тротуары и водоразборные колонки на перекрестках.

Орлов крутил головой по сторонам.

— Смотри, Вовчук, — сказал он, показывая рукой в сторону невысокого каменного здания с выбитыми окнами и сорванной взрывной волной водосточной трубой, свисавшей с карниза. — Это казарма нашей роты.

Я скосил глаза. Казарма была длинная, одноэтажная, с облупившейся штукатуркой. Часть кровли обрушилась — видимо, близкий разрыв снаряда. Перед входом валялись перевёрнутые койки, какие–то ящики, бочки. Над входом висел кумачовый транспарант: «Боец Красной Армии! Будь бдителен…» Вторая часть плаката с окончанием надписи оказалась оторвана.

— А вон там, — Орлов показал в другую сторону, на небольшой массив деревьев, темневший за площадью, — городской парк. Туда мы в увольнение ходили. Там музыка играла… Духовой оркестр, семь человек. Девушки на танцы приходили, местные. — Он вздохнул, и в этом вздохе было всё. — Я тебе рассказывал, но ты, наверное, не помнишь — познакомился с одной, Галей зовут. В библиотеке работала, в городской. Такая… худенькая, в ситцевом платье в горошек. Мы с ней два раза танцевали вальс…

Он замолчал.

Да, дружок, теперь ты не скоро увидишь свою пассию.

Мы выехали на центральную улицу. Здесь мостовая была вымощена булыжником, но сейчас на ней зияли воронки. У обочины стояла подвода, гружённая какими–то мешками и узлами. Рядом суетились женщина в тёмном платке, сбившемся на плечи, и двое мужчин в гражданском — один пожилой, седой, другой совсем молодой, почти подросток, с перевязанной головой — оба с ярко выраженной семитской внешностью. На узлах сидела девочка лет семи, весело улыбаясь — эвакуация казалась ей смешной игрой. Женщина подняла на нас темные глаза, в которых отражалась вся скорбь еврейского народа и торопливо отвернулась. Кажется, она уже поняла про эту войну всё и не ждала защиты от Красной Армии.

— А вот здесь располагался сам штаб дивизии! — тоном экскурсовода сказал Олег, когда мы выехали на небольшую площадь в центре городка.

Трехэтажное здание, сложенное из красного кирпича, выглядело так, словно подверглось массовому разграблению — несколько окон выбиты, ступеньки перед входом усыпаны какими–то бумажками. Рядом стояли две потрепанные полуторки, в кузовах которых громоздилась разнообразная мебель — стулья, столы и даже бархатное кресло. Из парадной двери два худых красноармейца вытаскивали массивный шкаф. Служба тыла подчищала свои закрома.

Я прибавил газ, и мотоцикл, рыча, покатил к выезду из городка. Орлов, явно нервничая, принялся возиться с пулемётом, проверяя легкость его хода на вертлюге.

За Малоритой дорога стала лучше. «Шоссированная» — покрытая укатанной щебёнкой. Слева простирался луг, заросший высокой, по пояс, травой с вкраплениями луговых цветов: ромашек, колокольчиков, каких–то жёлтых соцветий. Справа — какие–то колоски, а дальше, примерно в километре, темнела полоска леса. Небо над головой было ярко–голубое, с редкими белыми облаками, похожими на клочья ваты.

Я хотел было прибавить скорость, но почти сразу мы уткнулись в хвост колонны. Сотни людей шли по дороге пешком, растянувшись до самого леса.

— Беженцы, — сказал я.

— Точно, — Орлов привстал в коляске, вглядываясь. — Много их. И с детьми…

Я сбросил скорость до минимума и медленно покатил, огибая процессию по обочине. Беженцы даже не поднимали глаза. Женщины, старики, дети. Почти все пешком, в пыльной, потной одежде. Некоторые толкали перед собой тележки, гружённые скарбом. Другие несли на плечах узлы, из которых торчали края одежды, кастрюли, детские игрушки. Несколько подвод, запряжённых низкорослыми лошадёнками, были доверху завалены домашним барахлом. На одной из подвод, поверх узлов, лежала швейная машинка «Зингер» с блестящим металлическим корпусом. Рядом сидела старуха в чёрном платке и прижимала к груди икону в золочёном окладе.

Высокая худая женщина с измождённым лицом несла на руках спящую девочку лет трёх. Девочка была в грязном ситцевом платьице, одна её босая нога безжизненно болталась, и было видно, что мать едва держится на ногах от усталости. Двое мальчишек, лет семи и девяти, шли рядом, держась за её юбку. Младший хныкал, просил пить.

Дед с белой, как снег, бородой толкал перед собой тачку, на которой сидела его жена — совсем дряхлая старуха, укрытая старым ватным одеялом. Старуха смотрела прямо перед собой остановившимся взглядом, и в её глазах не было ничего — только пустота.

Молодая женщина, почти девушка, вела за руку мальчика лет пяти. У мальчика была забинтована голова, из–под бинтов проступила кровь. Он не плакал — просто шёл, спотыкаясь, и молчал.

Был слышен только топот сотен ног по щебёнке, скрип тележных колёс, редкие детские голоса. И этот молчаливый исход казался ещё более жутким, чем если бы они рыдали навзрыд.

Мы долго, почти двадцать минут, ехали вдоль этого потока. На нас почти не смотрели — люди были слишком поглощены своим горем.

Я чувствовал, как где–то внутри закипает глухая ярость. Та самая, что помогала мне в бою. Холодная, расчётливая. Я знал, что будет дальше. Я помнил, что Брест падёт через день, хотя Крепость продержится гораздо дольше. Что эти люди, идущие сейчас по дороге, не спасутся — большинство из них погибнет под бомбами, в огне пожаров, в лагерях. И я знал, что ничего не могу с этим сделать. Пока — ничего.

Через полкилометра толпа стала реже, а ещё через километр мы оставили беженцев позади. Дорога нырнула в лес, и тишина обступила нас со всех сторон. По сторонам стеной стояли краснокорые сосны. Кроны почти смыкались над головой, и от этого здесь царил зелёный полумрак. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки косыми столбами, в которых танцевала пыль. Пахло нагретой смолой, хвоей и чем–то ещё — тонким, пряным, — диким чабрецом и сухим мхом. Лес звенел птичьими голосами: где–то в вышине пересвистывались иволги, в кустах трещали дрозды.

Здесь дорога была пустынна. Ни машин, ни подвод, ни пешеходов. Это напрягало. Я сбавил скорость и поехал медленно, внимательно вглядываясь в лес по обе стороны. Потом сдвинул кобуру с «Наганом» на живот и расстегнул клапан. Орлов, заметив мою настороженность, положил руку на приклад пулемёта.

— Думаешь, засада? — спросил он негромко.

— Не знаю, — ответил я. — Но здесь слишком тихо, и это мне не нравится.

В полной боевой готовности мы проехали километров пять. Пока впереди не показалось препятствие — что–то продолговатое лежало поперек проезжей части.

Я остановился и принялся вглядываться.

Бревно.

Здоровенное сосновое бревно перегораживало дорогу. Слева от бревна, на обочине, замерли два мотоцикла с колясками. «М–72» — такие же, как у нас. Только пулемётов на колясках не было. Рядом стояли четверо.

Все в красноармейской форме. Гимнастёрки с отложными воротниками, пилотки, сапоги. У всех — автоматы «ППД» на груди, с характерными дисковыми магазинами. Блокпост? Здесь, в лесу? Поголовно вооруженный автоматами?

— Вот мы, кажись, и приплыли, — сказал я Орлову, не оборачиваясь.

До импровизированного блокпоста оставалось около ста метров. Я не стал глушить мотор — просто сидел в седле, положив руки на руль, смотрел и прикидывал в уме дальнейшие действия. Связываться с этими непонятными ребятами не хотелось категорически.

— В смысле — приплыли? — удивился Олег. — Ты чего остановился?

— Сдается мне, это немецкие диверсанты, переодетые в нашу форму! — ответил я негромко, почти не разжимая губ.

— С чего ты решил? — уточнил Олег. И покачал головой. — Да нет, не может быть! Вон у них — и оружие наше, и…

— Сам подумай, что нашим делать посреди леса? — перебил я товарища. — Что охранять?

— Документы проверять! — предположил Олег. — Мало ли…

— Проверять документы гораздо удобней возле моста, до которого еще километров пять! — веско сказал я.

— Да, ты прав… — озадаченно протянул Олег и нахмурился. — Что будем делать?

— Хороший вопрос…

Попробовать объехать через лес? Сосны здесь стояли стеной, вперемешку с разлапистыми елками. И везде за деревьями виднелся заросший папоротником бурелом — сухие трухлявые стволы, лежали крест–накрест, вповалку, перегородив торчащими ветками любой просвет. Ни пройти, ни, тем более, проехать. И где–то уже совсем неподалёку, если судить по карте, поперек шоссе протекала речка Рита. Её было никак не миновать по пути в Кобрин — мост в этих местах был один.

Развернуться и уехать? Поискать другую дорогу? Для этого придётся вернуться в Малориту, и уже из неё пилить километров сорок на восток, и потом поворачивать строго на север. Получался огромный крюк, километров под восемьдесят, и до конца дня мы точно не успеем. А ехать в темноте по незнакомой местности было бы сложно даже при наличии спутникового навигатора.

К тому же сам разворот будет выглядеть до крайности подозрительным. Даже если на блокпосту свои — а я в этом сильно сомневался — они могут открыть огонь в спину. А на дистанции в сто метров из четырёх автоматов они изрешетят и мотоцикл, и его экипаж, даже не вспотев.

Попытаться прорваться с боем? Если ударить из «дегтяря» прямо отсюда — есть шанс положить двоих–троих. Но уцелевшие сразу залягут, начнется перестрелка, в которой преимущество будет на стороне противника. Наверняка ведь я вижу не всех «встречающих» — стопудово у них там кто–нибудь на подстраховке в кустах сидит. Нет, вариант с лобовой атакой отпадал.

Оставалось одно. Подъехать вплотную и разыграть спектакль. Убедиться, что это враги. И действовать по обстановке.

Я посмотрел на Орлова. Он сидел в коляске, вцепившись обеими руками в приклад пулемёта, и напряженно смотрел на меня. Лицо бледное, веснушки проступили резче обычного, кадык ходит ходуном — нервничает парень. Но глаза внимательные, собранные, серьёзные. Молодец, не паникует.

— Значит так, Олег, — сказал я. — Придется подъехать к этим ребятам и разобраться на месте. Говорить буду я. Ты молчи и смотри за их руками. Если кто–то начнет наводить ствол в нашу сторону или попробует обойти с фланга — не жди, стреляй сразу на поражение. Понял?

Орлов кивнул. Потом, помедлив, спросил:

— А если они всё–таки наши?

— Вот сейчас и выясним! Слушай наш разговор предельно внимательно. Если я крикну условную фразу — гаси их всех без промедления.

— Какую фразу? — Орлов смотрел на меня, почти не моргая.

Я на секунду задумался, подбирая слова. Фраза должна быть естественной, такой, чтобы не вызвать подозрений, но чтобы Орлов её ни с чем не спутал.

— Фраза будет: «Вы охренели!». Услышишь — сразу открывай огонь. Я поддержу из «Нагана».

— Понял, Вовчук, — Орлов кивнул и и проверил предохранитель пулемёта.

Я вытащил «Наган» из кобуры на правом боку, и сунул его за пояс на спине, стволом книзу.

Тронулись. Я повёл мотоцикл медленно, словно неуверенно, слегка подгазовывая. Глазами буквально впился в стоящих за бревном четверых, подмечая и анализируя каждую деталь, каждую мелочь.

Они стояли в ряд. У всех на груди, на переброшенном через шею ремне — «ППД» с дисковым магазином. За оружие не хватаются, стволы на нас не наводят — и это подозрительно само по себе. Бойцы на настоящем блокпосту в прифронтовой полосе, заметив нашу остановку, просто обязаны были встретить нас приказом остановиться, подкрепив требование наставленными стволами. А эти мирно стояли и ждали, когда мы приблизимся. Словно боялись спугнуть.

Я осматривал окружающее пространство, почти не поворачивая головы, одними глазами. Бревно, перегородившее дорогу — свежесрубленная сосна. Я присмотрелся к срубу. Там было месиво из щепы и задиров. Человек, рубивший этот ствол, явно первый раз взял в руки топор. Это странно — в России почти все взрослые мужики умеют работать этим инструментом — как минимум — дрова колоть, как максимум — ложки вырезать. А тут будто городской интеллигент старался, неумело и зло.

Чуть дальше, за бревном, метрах в пяти, стояли два мотоцикла с колясками — «М–72», такие же, как у нас. Но пулемётов на вертлюгах не было. А ещё дальше, в кустах, я заметил что–то металлическое. Присмотрелся и понял — там валялся еще один мотоцикл. Без коляски. Лежал прямо на голой земле. Словно его кинули туда второпях. А ещё дальше по дороге, метрах в тридцати, темнел край кузова грузовика, затянутого тентом. Его марку я разглядеть не смог.

Мы подъехали ближе, метров на десять. Теперь я мог в мельчайших подробностях рассмотреть людей. Первое, что бросилось в глаза — форма. Чистые, отглаженные гимнастёрки, тёмно–синие галифе. Сапоги хоть и не начищенные до блеска, но тоже довольно чистые. Всё это выглядело таким свежим и неношеным, словно они получили форму все вместе, одновременно, причем буквально вчера — гимнастерки еще не успели обмяться, сесть по фигуре, топорщились на боках. На сапогах не было «гармошки» — голенища были идеально прямыми.

На головах у двоих — фуражки с черным околышем, у остальных — пилотки, надвинутые низко на лоб. Петлицы чёрные, со скрещёнными топорами — эмблемой инженерных войск. У одного, того, что стоял чуть впереди, на петлицах поблескивала рубиновая «шпала» — капитан. У второго, что маячил за его плечом, — три «кубаря» в ряд, старший лейтенант. У оставшихся двоих — по три треугольника, сержанты.

Все удивительнее и удивительнее — мало того, что пост выставили инженерные войска, так еще и подбор личного состава — два офицера и два сержанта — нонсенс. Не по рангу офицерам такого ранга (ох, простите, — командирам) ходить в караул на дорогу — для этого есть рядовые. А тут целый «букет» — капитан и старлей, причем оба с автоматами.

Я заглушил мотор и слез с мотоцикла. Не спеша, вразвалочку, подошёл к четвёрке, стараясь встать так, чтобы не перекрывать Орлову линию огня. Он остался в коляске, положив руку на приклад «дегтяря».

Теперь нас разделяло только лежавшее на дороге бревно. Четверо странных военных просто стояли за ним и смотрели на меня. Не здоровались. Не хватались за оружие. Но когда я подошёл ближе, заметил — рукоятки затворов на всех четырёх автоматах находятся в заднем положении. Взведены. Готовы к бою.

Я шмыгнул носом, поскреб ногтями подбородок, растянул губы в глуповатой улыбке и приветственно помахал рукой.

— Здоровеньки булы, хлопцы! — сказал я нарочито громко, растягивая гласные. — Чего это вы тут дорогу загородили? Напугали, ей–богу! Я уж подумал, что здесь германцы. А тут — вы!

Они продолжали молчать. «Капитан» — высокий, худощавый, лет сорока, с резкими «породистыми» чертами лица и холодными серыми глазами — демонстративно оглядел меня с ног до головы.

— Ну, здравствуй, солдатик! — голос у него оказался звучным баритоном. Таким хорошо в церкви петь.

— Как дела, братишки? — я продолжал ломать комедию, чувствуя себя при этом, словно шёл по минному полю с завязанными глазами. — Что вообще происходит? А то я еду, еду — ни души. Думаю, куда все подевались? Мне сказали, что германец с Буга прёт. Точно прёт? Вроде бы тут тишина. Может, брешут?

Я трещал без умолку, как заправский балабол, и параллельно осматривал дорогу. В паре метров от бревна, на укатанной щебёнке, темнели пятна. Небольшие, бурые, слегка присыпанные пылью — но присыпанные небрежно, наспех. Похоже на кровь. Тела убрали, но следы затереть поленились.

«Капитан» сделал шаг вперёд.

— Документы есть? — спросил он резко, не представляясь.

Я похлопал себя по груди, по карманам, словно запамятовал, куда сунул бумаги.

— А как же! Есть, командир, есть! — я вытащил комсомольский билет и протянул ему. — Вот, справный документ!

«Капитан» брезгливо взял билет двумя пальцами, раскрыл, пробежал глазами, и его брови сошлись к переносице.

— Ты что мне суёшь, скотина? — он вскинул на меня взбешённый взгляд. — Где удостоверение личности?

Я мысленно отметил: наш бы сказал — где красноармейская книжка.

— Так ведь нет больше ничего, товарищ, — я развёл руками, сохраняя на лице выражение туповатой невинности. — Не выдали. Молодой я ишшо, всего–то второй месяц служу!

При слове «товарищ» «капитан» еле заметно поморщился. Лишь на долю секунды, но я заметил. Остальные трое стояли, тупо глядя на меня — ни улыбки, ни усмешки, ни злого окрика. Они не реагировали на мои эскапады так, как реагировали бы обычные красноармейцы. Русский человек хоть раз бы да улыбнулся — если не над шуткой, так над глупостью. Эти же стояли, как манекены. А, уже нет — начали потихоньку, едва заметно, сдвигаться в стороны. Один — чуть левее, другой — правее. Так, чтобы выйти из сектора стрельбы нашего «дегтяря».

«Капитан» сжал челюсти. Желваки на его скулах заходили ходуном.

— Кто ты такой и куда направляешься? Отвечай! Быстро!

Я почесал затылок, изображая напряжённую мыслительную работу.

— Дык, я того… на этого… — пробормотал я. — Еду… туда! — и неопределённо махнул рукой в сторону.

«Капитан» злобно скрипнул зубами и швырнул в меня комсомольский билет.

— Зачем ты туда едешь, дурачина? — процедил он, и в голосе его зазвенела плохо скрытая ярость. — Отвечай внятно!

— Дык, это… Начальство сказало… Это… Проверить, что в Бресте творится! — сказал я доверительным тоном, понизив голос. — Говорят, там немцы уже. Вот и послали — разведать.

— Одного тебя? — «капитан» прищурился, и в его серых глазах мелькнуло что–то острое, недоброе — ответь я утвердительно, тут мне и конец.

Я неторопливо спрятал в нагрудный карман свой единственный документ и беззаботно махнул рукой:

— Не, за мной рота на грузовиках, я в головном дозоре.

Лицо у «капитана» вытянулось от удивления. Всего на мгновение. Он быстро оглянулся на своих — но те стояли всё с теми же каменными мордами. «Капитан», осознав, что его подчинённые не поняли ни слова из моего словесного поноса, скривился так, словно съел лимон целиком. Я отметил и это — они абсолютно точно не понимают русской речи. «Носителем языка» является только командир.

И тут я краем глаза заметил движение. За поросшим мхом завалом из старых поваленных деревьев, метрах в десяти левее блокпоста, кто–то шевельнулся. Там явно сидел «в засаде» человек. И вот он точно услышал и понял мои слова про роту на грузовиках. И тоже разволновался.

«Капитан» взял себя в руки и снова уставился на меня.

— Далеко? — спросил он отрывисто.

— Чо? — я выпучил глаза, старательно изображая недопонимание, и как бы невзначай поставил правую ногу на бревно, приготовившись прыгать. Сосна терпко, одуряюще пахла свежей смолой.

— Твоя рота, дурак, далеко? — «капитан» отчеканил каждое слово, словно гвозди забивал.

— Да не, минут через пять здесь будут, — говоря это, я неторопливо перелез через бревно, оказываясь с четвёркой на одной линии. Ближайший ко мне — здоровенный «сержант» с пышными рыжеватыми усами и квадратной челюстью — стоял в метре.

Увидев мои действия «капитан» негромко, но очень чётко произнёс:

— Fertig!

По спине пробежали мурашки — маски сброшены! Он дал команду «Готовсь!» Это абсолютно точно были немецкие диверсанты.

Я увидел как медленно, словно в «слоумо», они одновременно, словно на учениях, вскидывают автоматы — хотя, на самом деле, это заняло доли секунды.

Я заорал, срывая голос:

— Вы охренели!

Но Орлов почему–то не выстрелил.

А «сержант» уже наводил на меня ствол. Его палец лежал на спусковом крючке, и я видел, как он начинает выбирать свободный ход. И тут капитан рявкнул во всю глотку:

— Kein Schuss! Messer!

Не стрелять. Бить ножами. Значит, он решил не шуметь — ведь целая «рота на грузовиках» где–то рядом. «Сержант» на мгновение замер и этого замешательства мне хватило — я выхватил «Наган» из–за пояса и выстрелил вражине в живот. Фактически в упор. От неожиданности звук выстрела показался мне необычно громким, как у пушки. Эхо заметалось меж сосен. Диверсант охнул, согнулся пополам, зажимая рану, и между его побелевших пальцев тут же заструилась кровь.

В этот момент ударила пулеметная очередь. Орлов всё–таки нажал на спуск. «ДП–27» басовито рыкнул, и две фигуры в нашей форме повалились на дорогу — второй «сержант» и «старлей». «Капитан» отпрыгнул в сторону с невероятной прытью — я не успел довернуть ствол, и выстрелил мимо. Он ушёл с линии огня, перекатившись за мотоциклы.

Тогда я разрядил оставшиеся патроны в сторону «засады», где видел шевеление. Стрелял особо не целясь, просто чтобы заставить их там вжать головы в землю. Барабан быстро опустел. Я сунул разряженный револьвер за пояс и рванул с убитого сержанта «ППД».

«Капитан» открыл ответный огонь, встав на колено за мотоциклом. Его пули прошли выше — он стрелял не в меня, а в Орлова, как в более опасную цель. Но не попал — пули процокали по металлу коляски, выбили фонтанчики щебёнки у самого колеса. Но Олег уже довернул пулемёт и второй очередью, длинной, на полдиска, полоснул по диверсанту. Тот вскрикнул и рухнул ничком, выронив автомат.

— Олег, огонь по тем кустам! — заорал я, перекрикивая звон в ушах. — Мочи козлов!

И мы вдвоём расстреляли заросли, как в фильме «Хищник». Ветки летели во все стороны, древесная труха поднялись облаком, и сквозь грохот я услышал приглушённый крик — кажется, кого–то мы всё–таки достали. Орлов всадил туда остаток диска из «дегтяря». У меня ушла только половина магазина.

Я опустил автомат и быстро огляделся. Двое диверсантов лежали на дороге в неестественных позах — один ничком, раскинув руки, второй скрючившись на боку — похоже, «готовы» оба. «Сержант» с пулей в животе ещё был жив — он сипел, зажимал живот ладонями, но силы явно покидали его. «Капитан» отползал с дороги в лес, работая локтями, ноги его не слушались — видимо, Олег перебил ему обе. Короткой очередью я добил «сержанта», строго выполняя правило — не оставлять за спиной живых врагов.

Орлов, не став возиться с перезарядкой пулемета, выскочил из коляски с «СВТ» в руках, и встал за бревном на одно колено, обводя взглядом поле скоротечного боя.

— Проверь кусты! — крикнул я ему, махнув рукой в сторону «засады». — Осторожно только! Сбоку зайди!

Олег кивнул и побежал в лес, пригибаясь, держа «светку» наперевес. А я пошёл к «капитану».

Тот всё ещё полз, цепляясь за траву и корни. Фуражка с него слетела, и я увидел у него на макушке аккуратную круглую плешь. Я подошёл, примерился и несильно ударил прикладом точно в нее. Диверсант дёрнулся и затих.

Вернулся Олег. Он тяжело дышал, на лбу блестели капли пота, ноздри раздувались.

— Там двое сидели, — доложил он, переводя дыхание. — В нашей форме. С автоматами. Я проверил — оба мертвы.

Я кивнул. Потом посмотрел на него в упор.

— Ты почему не стрелял, когда я тебе условную фразу крикнул?

Орлов отвёл глаза. Он молчал пару секунд, потом выдавил:

— Извини, Вовчук. Не смог я так сразу… по своим. Понимаешь — по своим!

— Свои все дома сидят, вокруг только чужие шастают! — брякнул я, постепенно «отходя» от горячки.

Я понимал его. Ему нужно было стрелять в людей, одетых в ту же форму, что и мы сами. Это ломает мозг. Ничего, пройдёт. Война быстро лечит от иллюзий.

— Ладно, проехали, — я хлопнул его по плечу. — Для начала — обойди вокруг, глянь, что там и как. Особенно вон те кусты проверь, где мотоцикл валяется. И возле грузовика глянь. Только осторожно.

Олег радостно кивнул и побежал выполнять распоряжение. А я, скрутив руки «капитана» за спиной его же ремнем портупеи, принялся собирать оружие. Три автомата сложил в коляску мотоцикла диверсантов. Четвертый повесил себе на шею, предварительно заменив магазин на полный, снятый с пояса «сержанта». Потом принялся обыскивать трупы. Для начала снял со всех ремни с кобурами. В кобуре «старлея» оказался «ТТ», а у «капитана» — старый, поцарапанный, со стертым добела воронением «Наган».

Потом я начал проверять карманы. У «сержантов» в карманах галифе лежало по компактному стволу — «Вальтеру РРК». У «лейтенанта» — сразу два, «Вальтер Р38» и «Браунинг 1903».

К капитану я подходил с особым интересом — после раритетного антикварного «Нагана» можно было ожидать чего–то интересного. Но в правом кармане ничего не было, тогда я полез в левый.

За этим занятием меня и застал вернувшийся Орлов. Он нахмурился и буркнул с ноткой недовольства в голосе:

— Опять по карманам шаришь?

В этот момент я вынул из галифе диверсанта «Маузер М1910» и молча показал его Олегу.

— Извини, — буркнул Орлов. — Не подумал.

— Что–нибудь нашёл?

Он посмотрел на меня, и лицо его стало мрачнее тучи.

— Там три трупа. В нашей форме. Без оружия. Убиты ножами. Лица знакомые — парни из штаба дивизии.

Я кивнул. Вот и нашлись пропавшие делегаты связи.

— А грузовик? — спросил я.

— Чуть дальше стоит. В кустах замаскирован. Не наш, — ответил Олег.

— А чей? — иронично спросил я. — Китайский?

— Не знаю, — растерянно пожал плечами Орлов. — Может и китайский. Я же в них не разбираюсь. На капоте зигзаг такой… — Олег рукой изобразил в воздухе фигуру.

— «Опель», — догадался я. — «Опель–блитц». Там кто–нибудь был?

— Пусто. Только в лобовом стекле дырка и сиденье в крови.

Я задумался. Интересно. Похоже, что немцы схлопотали от кого–то пулю и понесли потери еще до стычки с нами? Впрочем, сейчас не этого.

— Ладно, эту загадку нам решать не надо, — сказал я, поднимаясь и отряхивая колени. — Других дел хватает. Собери всё оружие — и не забудь по карманам пошарить, не надо брезговать. А я пока с пленным поговорю…

Я посмотрел на лежащего без сознания капитана. Плешь на его макушке белела в тени сосен, так и напрашиваясь на «фофан». И в моей голове уже начал складываться план разговора.

— Олег, и не забудь про тех двух козлов в засаде! — напомнил я товарищу. — А как только закончишь собирать оружие, встань в охранение! Посматривай в обе стороны дороги! И за лесом приглядывай. Ежели что — сразу стреляй, не рассусоливай!

— А ты куда? — уточнил Орлов.

— Я по–быстрому допрошу пленного, — сказал я.

Подхватив «капитана» за ворот гимнастёрки, поволок в лес, подальше от дороги, чтобы случайный свидетель не увидел того, что здесь сейчас произойдёт. Тело диверсанта было тяжёлым, обмякшим — безвольная кукла, от которой пахло кровью, порохом и потом. Метров через десять, я выбрал подходящее место — старая сосна с толстым, в два обхвата, стволом, покрытым грубой чешуйчатой корой, стояла в окружении плотной стены папоротника, доходивший почти до пояса — ну чем не «комната для допросов»?

Я привалил «капитана» спиной к сосне и первым делом проверил его раны. Так, правая нога — совсем плохо. Колено разворочено пулей из «дегтяря», осколки кости торчат наружу сквозь разорванную ткань галифе. В бедре левой ноги аккуратное входное отверстие, пуля прошла навылет, кость, похоже, цела. Но крови он потерял уже много — лицо приобрело землистый оттенок, губы побелели, на лбу выступила испарина.

Я снял с его запястий ремень портупеи, и им же наложил жгут выше раздробленного колена. Не из человеколюбия — мне нужно было, чтобы он не истёк кровью раньше времени. Потом стащил гимнастерку, чтобы осмотреть тело. Под ней оказалась белая рубашка из тонкого батиста, полностью промокшая от пота. На шее, на толстом шнуре висел большой серебряный православный крест и маленькая иконка в золотом окладе.

Диверсант глухо застонал, веки его дрогнули. Я присел перед ним на корточки и двумя короткими пощёчинами — хлёсткими, звонкими, от души — привёл в сознание.

Он открыл глаза, с расширенными от боли зрачками. Несколько секунд смотрел на меня, ещё не понимая, где находится. Я ответил ему спокойным взглядом — так смотрят на грязное пятно, которое предстоит оттереть с сапога.

— Ну, красавец, ты попал! — «обрадовал» я диверсанта с ноткой иронии в голосе. И тут же рявкнул: — Имя, звание, номер части!

Он ответил после длинной паузы. С трудом, превозмогая боль, но с тем особым пафосом, который свойственен людям, привыкшим, что перед ними трепещут:

— Оберлейтенант Теодор Фогель. Вторая рота, восьмисотый учебный полк.

Я вспомнил словечки, которыми он бросался при первом контакте: «Скотина… дурачина», вспомнил его реакцию на обращение «товарищ», сопоставил это с висящим на шее православным крестом и усмехнулся:

— Ты такой же немец, как я — балерина. Федька Птицын, что ли?

Пленный вздрогнул. Не просто дёрнулся от боли — именно вздрогнул, как вздрагивает человек, услышавший то, чего никак не ожидал услышать. Его серые глаза на мгновение расширились, а потом сузились в щёлки. Я мысленно присвистнул. Ого. Неужели попал в точку? Я ведь просто ляпнул первое пришедшее на ум имя. А оно вон как вышло.

— Надо же, угадал, — тихо рассмеялся я. — А в белой армии ты, наверное, штабс–капитаном был? Хотя, нет — не по возрасту — скорее всего, поручиком?

Он молча смотрел на меня около минуты, переваривая услышанное, и в глазах его читалась напряжённая работа мысли — диверсант пытался понять, откуда мне известно его прошлое. Потом, видимо, решив, что разоблачение уже состоялось, он процедил сквозь зубы, и каждое слово сочилось ядом:

— Заткни пасть, большевистский выродок. Не смей со мной так разговаривать. Ты — никто. Ты — быдло, плебей, мусор. Вы все — скоты, которых нужно резать, как баранов. И резать вас — одно удовольствие. С утра уже десяток в «штаб Духонина» отправил. Жаль, тебя не успел.

Я слушал его и чувствовал, как внутри поднимается волна какого–то спокойного, холодного презрения. Я много повидал врагов за свою жизнь. Идейных, продажных, просто заблудших. Но такие, как этот — бывшие свои, сознательно переметнувшиеся на сторону врага, — вызывали во мне чувство брезгливого отвращения. Не ненависти, нет. Именно брезгливости, как к таракану, которого надо раздавить, чтобы не разносил заразу.

— Не успел? Да просто у тебя ничего не вышло, Птицын!– сказал я, и в моём голосе прозвучало столько откровенной насмешки, что он аж зубами скрипнул. — Обосрался ты, и помощнички не выручили, все сдохли! Ладно, рассказывай…

— Ничего я тебе не скажу, сука краснопузая, — перебил он меня, кривясь от унижения и боли. — Немедленно перевяжи меня, как положено и вези в госпиталь!

Он произнёс это с таким апломбом, с такой непоколебимой уверенностью в своём праве требовать, что я на мгновение даже опешил. Вот это наглость.

— Ага, уже бегу, волосы назад, — медленно протянул я, не скрывая издёвки. — А харя у тебя не треснет, Птицын? С чего ты взял, что я потащу тебя в госпиталь? Ты ж только что хвастался, как моих соотечественников резал. Теперь полежи, подумай о жизни.

— Я военнопленный! — взвизгнул он, брызгая слюной. — Ты обязан оказать мне медпомощь и обращаться гуманно! Есть конвенции!

— Ты не военнопленный, ты бандит с большой дороги, пойманный с поличным! — сказал я спокойно, почти буднично. — Ты переодет в чужую форму, ты убивал исподтишка, без соблюдения правил. Во все времена таких упырей вешали на ближайшем суку без суда и следствия. И ты ещё смеешь мне про конвенции вякать?

— Ты не имеешь права проводить бессудные казни, краснопузый! — злобно прошипел диверсант, но в его голосе послышалась не прежняя спесь, а что–то похожее на страх.

— Ну, вешать я тебя, конечно, не буду, — продолжил я тем же ровным, почти дружелюбным тоном. — Я тебя даже пальцем не трону, Птицын. Вот тебе моё слово. Я просто оттащу тебя подальше в лес, чтобы прохожие не обидели, и привяжу к дереву. Крепко привяжу, не сомневайся. Так что поживёшь ещё. Часов двенадцать, я думаю. Глядишь — к утру преставишься.

— Чтоб тебя раздолбило железным дрыном через жопу в рот! — выкрикнул он с такой яростью, что на губах выступила пена, смешанная с кровью. — Чтоб ты в нужнике утонул, сволочь! Чтоб тебя черви живьём сожрали!

— О, как поэтично, — я восхищённо покачал головой. — Образно. Ярко. Сразу видно тонкое дворянское воспитание. Привык, мудила, на денщиков орать.

— Ты, коровья морда, мне угрожать вздумал? — прохрипел он, пытаясь вернуть себе остатки достоинства. — Да я таких, как ты, под Волновахой пачками в расход пускал. Тебе меня не сломать, щенок.

Я пропустил эти слова мимо ушей — что толку слушать пустые оскорбления — и достал из кармана «Наган», который нашел в кобуре Птицына при обыске. Револьвер был царского образца, со стертым до голого металла воронением, с костяными накладками на рукоятке, потёртыми и пожелтевшими от времени. Я покрутил его в руках, любуясь, как солнечный луч играет на стволе.

— Смотрю, у тебя старый «Наган», — задумчиво произнёс я. — Небось, с Гражданской его таскаешь? Смотри–ка, сохранил. А ты, выходит, сентиментален, Птицын. Память о прошлом хранишь.

Он молчал, сверля меня взглядом. Я, не торопясь, вынул из барабана шесть патронов и сунул их в карман. Потом взвел курок и положил револьвер на землю ровно посередине между нами

— Хочешь, оставлю его тебе? — спросил я вкрадчиво, почти шёпотом. — С одним патроном. Уйдёшь сам, быстро и легко. Как и полагается русскому офицеру.

В его серых глазах мелькнуло удивление, а потом что–то вроде понимания. Он решил, что я хочу сыграть в благородство. Но он ошибался — этим жестом я не проявлял к нему уважения — я не уважал предателей. Я предлагал ему сделку. Холодную, расчётливую сделку, в которой его смерть была лишь разменной монетой.

— Или мне пристрелить тебя, как бешеную собаку? — надавил я.

— Думаешь, я боюсь смерти, краснопузый? — произнёс он с отвращением. — Я её давно принял. Ещё тогда, в двадцатом, в Крыму, когда мы грузились на пароходы. Но умирать от рук такой твари, как ты — оскорбительно.

Он помолчал, глядя на ветки сосны, нависавшие над нами. Потом посмотрел на револьвер, лежащий на траве, и я понял — он сломался, он предпочтет быструю смерть мучительной многочасовой агонии.

— Что ты хочешь знать, щенок? — спросил он после долгой паузы, и голос его прозвучал глухо, словно из–под земли.

— Вот это деловой разговор, — я с улыбкой кивнул, доставая из подаренного Недвигиным планшета блокнот и карандаш, и готовясь записывать. — Назови состав группы, поставленные задачи, позывные и места схронов. Расскажи, сколько ещё таких шаек действует в нашем тылу. И о планах немецкого командования — всё, что знаешь.

— Моя группа — восемь человек. Действуем автономно. Я — командир, — нехотя проговорил Птицын.

— Восемь? Но здесь только шестеро было? Где еще двое? — спросил я, непроизвольно оглянувшись, словно «потерянные» диверсанты уже подкрадывались с тыла.

— Двое погибли при нападении на одного из делегатов связи, — сквозь сжатые зубы признался диверсант. — Тот оказался не робкого десятка — успел выстрелить, прежде чем его взяли в ножи.

— А чего твои клевреты стояли столбами при разговоре? И почему ты им на немецком команды отдавал? — уточнил я.

— Так они же немцы! — попытался пожать плечами Птицын. — По–русски всего несколько слов понимают.

— Недоработка! — усмехнулся я. — Неужели необходимого количества предателей из «бывших наших» найти не смогли?

— Да людей–то хватало, эмигрантов и прибалтов, малороссов аж целый взвод, но в прошлом году наш батальон преобразовали в полк, и численность нижних чинов выросла в несколько раз. — Объяснил диверсант. — Естественно, что большинство из них — немцы. Для контакта с красными в каждой группе есть один или два человека, говорящие по–русски.

— Как ты сказал, твоя часть называется — восьмисотый учебный полк? — припомнил я и сопоставил его слова с информацией, прочитанной когда–то в Рунете. — «Бранденбург–800»? Бывший восьмисотый строительно–учебный батальон особого назначения?

— Откуда ты знаешь? — вытаращил глаза диверсант.

— Слухами земля полнится, Птицын, — неопределенно ответил я. — Давай дальше излагай: какие задачи были поставлены твоей группе?

— Уничтожение линий связи, перехват связных, дезорганизация тыла 4–й Армии, — четко, как «по писаному», ответил диверсант, видимо, уже смирившись со своей участью.

— Как осуществлялась связь с командованием? — продолжил я.

— Связь по рации раз в сутки, позывной «Берег–27». Рация в грузовике, — подробно ответил Птицын.

— Давно вы здесь? — уточнил я.

— Перешли на эту сторону сразу после захвата автомобильного моста через Буг, — ответил диверсант. — На рассвете. Здесь нас встретили двое… Один из них, говорящий по русски, уже погиб. Они пребывали на вашей территории с конца мая. Их сбросили на парашютах. Они должны были подготовить в лесу укрытия и тайники с оружием и боеприпасами.

Я немного удивился такому подробному ответу, но, Птицын, видимо, уже увлекся' нашей «милой» беседой.

— Где находятся укрытия и тайники? — спросил я.

— Места обозначены на карте, которая лежит в планшетке, в грузовике, — ответил диверсант.

— Сколько ещё таких групп в квадрате? — продолжил я.

— Две. В первой шесть человек. Они переодеты в форму НКВД. Позывной «Берег–11». Командир — лейтенант Томас Янкаускас, бывший офицер литовской армии, хорошо говорит по–русски. Их задача — уничтожение красных офицеров, желательно высшего звена. Во второй группе — четырнадцать человек в армейской форме. Позывной «Берег–3». Командир — Левон Григорян, армянин, когда–то возглавлял банду дашнаков. Его солдаты должны вынюхивать расположение штабов и складов — в их группе трое, кроме самого Григоряна, говорят по–русски. Обе группы действуют автономно, связь со мной не поддерживают — каждая работает по своему заданию.

Это была поистине бесценная информация — я торопливо скрипел карандашом — Птицына, что, называется, «несло» — даже пытками я бы не выбил из него такие подробности. Теперь, если быть внимательным, то при контакте можно вычислить диверсантов до того, как они всадят в спину нож.

— А что ты знаешь про планы немецкого командования? — спросил я, уже не особо рассчитывая на ответ.

Птицын поморщился — не то от боли, не то от досады, что приходится выдавать такое.

— Основной удар Вермахта на этом направлении идёт не на Малориту, а севернее — на Кобрин. 255–я пехотная дивизия, с которой дерётся ваша 75–я, должна сковать ваши силы, не дать перебросить резервы на главное направление. Главные силы — 4–я Танковая дивизия и 1–я Кавалерийская — идут в обход, с целью перерезать шоссе Кобрин–Брест и окружить всю брестскую группировку. Если это удастся — через три вся 4–я Армия окажется в котле.

Я перечитал записи, потом еще раз задал те же вопросы, сверяя со сказанным прежде — номера частей, позывные, имена командиров, численность групп. Птицын отвечал, уже не пытаясь огрызаться — видно было, что силы покидают его, и единственное, что его сейчас держит, — это «Наган» с одним патроном, лежащий на траве между нами.

— А ты действительно Федор Птицын? — спросил я, убирая блокнот. — Поручик белой армии?

— Федор Петрович Птицын, поручик Марковского полка! — гордо ответил бывший белогвардеец. — Потомственный дворянин.

— И как тебя угораздило в Вермахт попасть? — заинтересовался я.

Птицын заговорил — сначала медленно, цедя слова сквозь зубы, потом всё быстрее, словно торопясь избавиться от груза.

— Я родился в Воронеже, в семье надворного советника. В шестнадцатом году окончил Николаевское училище, получил звание подпоручика. В восемнадцатом вступил добровольцем в Марковский полк. В двадцатом, при эвакуации Крыма, ушёл с армией Врангеля за границу. В двадцать два года от роду остался без родины. Галлиполийский лагерь, потом — Германия. Нищета. Работал такелажником в порту Гамбурга, за гроши. Я, офицер, дворянин, таскал мешки с селитрой под окрики немецких мастеровых. В тридцать восьмом меня нашёл человек из Абвера. Спросил, хочу ли я вернуться на родину. Я ответил — да. С оружием в руках. Меня стали готовить, как агента. А в начале прошлого года зачислили в «800–й учебно–строительный батальон», который через несколько месяцев развернули в полк «Бранденбург–800». Задачи полка — диверсии и террор в тылу Красной Армии, захват стратегических объектов: складов, мостов, штабов.

Птицын замолчал и теперь смотрел на меня тяжело, исподлобья. Лицо его осунулось, черты заострились, и теперь он был похож не на бравого диверсанта, а на загнанного зверя — раненого, но всё ещё опасного. Я посмотрел на него и вдруг, сам не зная зачем, задал вопрос, который вертелся на языке с самого начала допроса.

— Ты мне вот что скажи, Птицын, — начал я лениво, с той же издёвкой, что и прежде. — Когда ты нацепил немецкие петлицы и поклялся вонючим колбасникам в верности, ты хоть понимал, что твои новые хозяева таких, как ты, за людей не считают? Для них ты — помойная крыса, которую пустили впереди себя. Расходный инструмент, который не жалко сломать и выкинуть на свалку. Ты настолько жалок, что согласился на это?

Он взорвался. Как перегретый паровой котёл, в который плеснули холодной воды. Лицо его побагровело, глаза налились кровью, на губах выступила розоватая пена.

— Заткнись! — заорал он, брызгая слюной. — Заткни свою поганую пасть, тупая скотина! Ты ничего не понимаешь, ты вообще не способен понимать! Германия — единственная сила, способная уничтожить вашу красную чуму! Ту заразу, что вы принесли в Россию! Я служу великой идее очищения! Я служу будущему, которого у таких, как ты, никогда не будет! А ты — просто грязь под ногами, тебя раздавят и даже не заметят!

Я слушал его вопли и сохранял на лице выражение добродушной заинтересованности, словно наблюдал за редким зоологическим явлением, вроде спаривания капибар. Когда он выдохся и замолчал, тяжело дыша и хватая ртом воздух, я покачал головой:

— Очищение, значит, — произнёс я задумчиво. — Красивое слово. А скажи–ка, «очиститель», почему ты в передовые части Вермахта не записался? Чего пошёл в диверсанты? Почему выбрал самую грязную работу — связных на тыловой дороге резать, а?

Он не ответил, только смотрел на меня с невыразимой ненавистью. Я продолжал, всё тем же обманчиво–ленивым тоном:

— А я тебе скажу, почему. Потому что у тебя кишка тонка на честный бой против нас выйти. Ты же нас боишься, Птицын. Всегда боялся, с самой Гражданской. Ты испугался ещё тогда, в двадцатом, когда твой хвалёный Марковский полк драпал от красных, бросая обозы и артиллерию. Ты испугался, когда грузился на пароход, лишь бы не остаться на родной земле. И сейчас ты тоже испугался — именно поэтому ты не пошёл в обычную пехоту, а спрятался за спины таких же перебежчиков. А как только напоролся на достойного противника — сразу всё слил. Мы вас шестерых вдвоём размотали, без собственных потерь. Два молодых пацана, по сути. Ты не воин, Птицын. Ты падальщик. Шакал.

Я решительно взял с земли «Наган» и поднялся. Птицын смотрел на меня, и в его серых, водянистых глазах читалось что–то похожее на облегчение. Он думал, что сейчас я отдам ему револьвер, как обещал, и он сможет уйти сам, красиво, как офицер. Он уже представлял себе этот момент — последний выстрел, и всё, и нет больше ни боли, ни страха, ни позора. Но он ошибался. Никакого «благородного ухода» для него не будет. Я и не собирался давать ему этот шанс — с самого начала не собирался. Моё обещание было всего лишь приманкой, на которую он, мучимый страхом медленной смерти, жадно клюнул. Всё, что ему светило, — это казнь за предательство своей страны и своего народа. И я должен провести ее собственноручно.

— Сдохни, мразь! — сказал я и нажал на спуск.

Грохнул выстрел. Пуля вошла ему в живот. Птицын дёрнулся, захрипел и затих, уставившись в небо остановившимся взглядом. Я бросил «Наган» ему на грудь — старый револьвер с костяными накладками, хранивший память о его прошлом, отныне будет лежать с ним в сырой земле.

Я постоял над трупом, прислушиваясь к своим ощущениям. Внутри было пусто. Ни радости, ни торжества, ни сожаления. Просто констатация факта — одним врагом стало меньше. Третье правило выполнено. За спиной не осталось живого врага, который мог бы выстрелить в спину.

На звук выстрела прибежал Олег со «светкой» наизготовку.

— Кто стрелял? — его взгляд упал на труп предателя.

— Диверсант… умер! — усмехнулся я. — Но успел рассказать много интересного. Пошли, надо проверить грузовик. А потом — дальше! И так времени много потеряли.

Лес звенел тишиной. Солнце уже начало клониться к закату, пробиваясь сквозь кроны длинными, косыми лучами, похожими на золотые шпаги. Пахло смолой и увядающей лесной геранью. Где–то совсем близко, в кустах, громко и требовательно затрещала сорока.

Мы подошли к грузовику, стоящему метрах в тридцати от места засады, «мордой» в кусты. «Опель–Блитц», трёхтонный, с характерным тупым носом и зигзагообразной эмблемой на капоте. В лобовом стекле зияла пробоина от пули, на водительском сиденье запеклась лужа тёмной крови. В кузове, крытом брезентовым тентом, я обнаружил армейскую рацию «Телефункен» в металлическом кожухе, с гарнитурой и запасными лампами, а также несколько ящиков с боеприпасами — патроны для «ППД», гранаты «М–24» с длинными деревянными ручками, и два пулемёта «ДП–27», снятые, видимо, с мотоциклов связных. Возле рации лежал немецкий офицерский планшет — из черной эрзацкожи. Я раскрыл его — внутри, как и говорил Птицын, обнаружилась карта этого района с нанесёнными на неё условными знаками — местами укрытий и схронов. Там же увидел несколько блокнотов — как чистых, так и с шифрами.

Всё это богатство следовало доставить в штаб — пусть изучают. Но сейчас у нас было четкое определенное задания.

— Олег, слушай сюда! — сказал я товарищу, вылезая из кузова. — Нам бы, по–хорошему, надо похоронить своих и убрать чужих. Но времени на это нет. Сделаем так: я сейчас выгоню на дорогу этот катафалк, мы погрузим в него трупы и оружие, и поедем в Кобрин. Там сдадим «кому надо»!

— А мотоциклы бросим? И свой тоже? — деловито уточнил Олег, даже и не подумав оспаривать мой приказ.

Я мысленно чертыхнулся. Оставлять на дороге четыре исправных мотоцикла с полными баками горючего — пример настоящего вредительства. Бросать такую ценную технику — недопустимо. Но и тащить их с собой мы не могли.

— Мы их припрячем, — решил я. — Замаскируем в лесу, а потом, если будем возвращаться этой дорогой, заберём. Или сообщим в штаб, чтобы кого–нибудь прислали.

Орлов молча кивнул и посмотрел на меня с тем особым выражением, с каким смотрит солдат на командира, которому доверяет. Но все же спросил:

— А по нам не будут стрелять, если мы приедем в Кобрин на немецком грузовике?

Я с досадой шлепнул себя ладонью по лбу — туплю, никак не привыкну к новым условиям реальности — это в моем времени производитель автомобиля не имел большого значения — никто не удивлялся «иномарке», но здесь…

— Тогда так: прячем грузовик и лишние мотоциклы, едем на своем! — я второй раз за минуту переиграл задумку. — Загоним поглубже в лес, чтобы с дороги видно не было. Давай, за работу

Мы работали быстро и сноровисто, словно всю жизнь только этим и занимались. Три мотоцикла — два с колясками и один без — мы откатили в лес и спрятали за густым ельником, метрах в двадцати от дороги. Замаскировали ветками, присыпали прошлогодней хвоей, чтоб не блестели металлические части на солнце.

Потом я подогнал грузовик к месту засады, Олег зацепил тросом бревно и я сдернул его в сторону. На загрузку в кузов трупов ушло еще полчаса. Но зато на месте боя не осталось никаких следов, кроме стреляных гильз и дырок от пуль в стволах деревьев. Для «Опеля» нашлось подходящее местечко в полукилометре дальше — узкий проем между соснами уводил в глубину леса метров на сорок.

— Всё, Олег, на сегодня хватит. Пора выдвигаться в Кобрин, — устало сказал я, садясь в седло нашего мотоцикла. С собой «на память» я прихватил только планшетку с картой, «ППД» с четырьмя запасными магазинами и трофейный «Вальтер РРК».

Дорога снова легла под колёса. Мотор ровно гудел, в коляске побрякивали диски. Олег внимательно следил за обстановкой, поводя стволом пулемета. Впереди нас ждал мост через Риту. И дальше, километров через тридцать — Кобрин. Я знал, что чем ближе мы будем подъезжать к городу, тем выше шанс нарваться на новую засаду. Но пока впереди, насколько хватало глаз, не было видно ни души. Только шоссе, да тёмные стены леса по сторонам. Солнце клонилось к закату, удлиняя тени и окрашивая облака в нежно–розовые тона, и я подумал, что этот долгий день, двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого, наконец–то подходит к концу. Как же я ошибался…

Шоссе тянулось на восток, практически прямое и пустынное, словно вымершее. Солнце уже опустилось к верхушкам сосен, и длинные тени легли поперёк дороги, делая её похожей на полосатую ленту. Где–то за лесом, на севере, в районе Бреста, я услышал что–то похожее на раскаты грома — там долбили десятки крупнокалиберных орудий, перемешивая с землей защитников Крепости. Но здесь, на шоссе, пока что было тихо.

Я вёл мотоцикл на скорости около сорока–пятидесяти километров в час, до рези в глазах вглядываясь вдаль, чтобы вовремя успеть заметить новую опасность и иметь возможность съехать в лес. Орлов периодически начинал клевать носом, убаюканный кажущимся спокойствием и покачиванием коляски, и мне приходилось то и дело толкать его локтем — сейчас нельзя расслабляться.

Лес по обеим сторонам дороги постепенно редел, уступая место низкорослому кустарнику и молодым берёзкам. Запахло сыростью, тиной, холодной свежестью — впереди нас ждала река Рита. Начался пологий спуск. Я выключил двигатель и покатил по инерции, на нейтралке, прислушиваясь. И за небольшим поворотом, скрытом кустами, уловил громкие голоса и позвякивание металла.

— Олег, — тихонько позвал я. — Просыпайся!

Орлов встрепенулся, и сразу положил палец на спусковой крючок «дегтяря».

— Я не спал! — сонно моргая, сказал товарищ. — Что там?

— Пока не знаю. Будь готов.

Мы выкатились из–за поворота, и я увидел мост. Он был деревянным, метров пятидесяти длиной, на массивных сваях, с тремя пролётами. Брёвна потемнели от времени, перила местами покосились, но выглядел он добротным, способным выдержать и грузовик, и танк — не те громадины из моего времени, а нынешние, весом тонн по двадцать–двадцать пять. Вода в Рите казалась серо–стальной, только на стремнине поблескивали белые барашки.

Я притормозил, пытаясь разглядеть, что происходит на противоположном берегу — там шла какая–то возня, мелькали фигуры в военной форме цвета хаки, раздавались громкие окрики и звяканье железок. Присмотревшись, я понял: идет разгрузка машин — у самого въезда на дощатый настил, стояли две полуторки, набитые каким–то добром. Возле них суетились примерно с десяток бойцов с чёрными петлицами. Они вытаскивали из кузовов большие катушки с огнепроводным шнуром, и плоские деревянные ящики с ручками, в каких обычно перевозят взрывчатку. Скорее всего, сапёры собирались минировать мост.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине — большой вопрос: это наши или опять чужие? Логично предположить, что немцам этот мост был нужен неповрежденным. Да и выглядели красноармейцы довольно привычно — в мятых выгоревших гимнастерках, в пилотках набекрень, в ботинках с обмотками. Значит, все–таки наши.

Я уже собирался запустить двигатель, когда из придорожных кустов раздался резкий, властный окрик:

— Стоять!

Голос был молодой, уверенный. Я машинально вжал голову в плечи, инстинктивно пригибаясь, и бросил взгляд влево, откуда кричали. Сначала ничего не увидел — только густую стену папоротника, высотой почти по пояс. И рядом — кусты дикой малины. И вот как раз из них, почти у самой земли, торчал ствол пулемёта, увенчанный конусовидным пламягасителем — наш родной «ДП–27». Рядом, по обе стороны, матово блестели стволы двух винтовок «СВТ»'. Три стрелка на дистанции в десять метров — они из нас решето сделают, прежде чем я успею спрыгнуть — даже дергаться бессмысленно,

Там, в зарослях, находился замаскированный наблюдательный пост — «секрет», как это называли в уставах. Настолько грамотно оборудованный, что его было невозможно заметить с дороги, пока не подойдёшь вплотную.

Я замер, держа руки на виду. Орлов тоже застыл, его пальцы, сжимающие приклад, буквально побелели. Он явно очень хотел садануть по кустам длинной очередью, но ждал моей команды. Молодец…

— Не дёргайся, — едва слышно сказал я. — Медленно убери руки с пулемёта и положи на борт коляски.

Орлов послушался, сообразив, что сейчас любое резкое движение может быть воспринято как угроза. А мы не хотим погибнуть от своих.

Зашуршало с правой стороны. Я скосил туда глаза, не поворачивая головы. С другой стороны дороги, из примерно таких же зарослей дикой малины, почти не задевая ветки, видимо по заранее проделанному узкому проходу, выбрался человек и направился к нам неспешным, но уверенным шагом. На нём была обычная гимнастёрка защитного цвета, тёмно–синие галифе, сапоги со смятыми «гармошкой» голенищами, фуражка с зелёным верхом — пограничник. На петлицах два «кубаря» — лейтенант. Молодой парень, лет двадцати пяти. Лицо загорелое, обветренное, с ранней сеточкой морщин у глаз, курносый нос, светлые брови. Форма довольно чистая, но явно ношеная, выцветшая, на коленях галифе заметны пятна пыли.

В руках он сжимал «ППД», но, в отличие от давешних диверсантов, не постеснялся держать нас на мушке — палец на спусковом крючке, готов к мгновенному выстрелу. Однако лицо у пограничника было не злое, не хищное — просто сосредоточенное — он не хотел нас убивать, просто делал свою работу. Но был готов к любым неожиданностям.

Я выдохнул. Это свои. Точно свои.

Лейтенант подошёл на расстояние двух метров, остановился. Автомат не опустил, внимательно рассматривая нас, наше оружие и мотоцикл. Наконец, убедившись, что мы ведем себя смирно и прямо сейчас не кинемся в драку, пограничник сказал с нотками напряженности в голосе:

— Я лейтенант погранвойск Терентьев. Ваши документы!

— Я красноармеец Сошников, семьдесят пятая стрелковая. Документы в нагрудном кармане, — сказал я спокойным, ровным голосом, без тени вызова или страха.

И медленно, очень медленно, чтобы не вызвать огонь, достал из нагрудного кармана комсомольский билет. Развернул его и протянул лейтенанту. Орлов в коляске молчал, смотрел на лейтенанта круглыми глазами, и я чувствовал, как он встревожен — костяшки пальцев побелели, когда он сжимал борт коляски.

Терентьев сделал шаг вперёд, и, не опуская «ППД» (правая ладонь так и осталась на шейке приклада), левой рукой принял у меня документ, поднёс к глазам, вчитываясь в строчки. Потом поднял взгляд на моё лицо, сравнивая с фотографией.

— Куда направляетесь? — спросил он уже спокойнее, но автомат не убрал — ствол смотрел мне в грудь, палец на спуске.

— В Кобрин, — ответил я.

— С какой целью?

Он спросил это буднично, но я заметил, как его глаза сузились. Он ждал подвоха. И правильно делал.

— У меня есть командировочное предписание, — ответил я. — В планшете. Я достану?

Вопрос был вежливым — я давал понять, что не собираюсь совершать резких движений. Терентьев кивнул, чуть заметно дёрнув уголком рта. Я медленно расстегнул клапан планшета, вытащил сложенный вчетверо лист, аккуратно развернул и протянул.

Лейтенант опять взял бумагу левой рукой, и быстро пробежал глазами.

— Ого, подпись самого комдива, — произнес пограничник ровным тоном, — вроде бы всё верно — печать, подпись, исходящий номер. — И добавил с легкой ноткой иронии: — Суть особого задания — конечно же секретна?

— Да, не особо! — ответил я. — Требуется установить связь со штабом 4–й Армии, с полковником Сандаловым.

Терентьев расслабился, но совсем чуть–чуть — убрал палец со спускового крючка, но ладонь на шейке приклада оставил, и ствол по–прежнему смотрел в мою сторону.

— Что там у вас происходит? — спросил он. — Мы весь день стрельбу слышим.

— Немцы прут, — ответил я. — С утра пять атак отбили. С танками. А в промежутках между ними — артобстрелы. Это война, братишка.

Я произнёс слово «братишка» по старой привычке. Терентьев слегка поморщился от такого панибратского обращения, и строго сказал:

— О войне нам командование доведет отдельным распоряжением, в части, нас касающейся. А до тех пор — это всё военный конфликт.

Я усмехнулся про себя — народ в своей массе всё еще верил в чудеса. Что немцы вот–вот остановятся, отведут войска обратно за Буг и извинятся.

— Ну–ну, — ответил я неопределённо.

Он вернул мне комсомольский билет и предписание, потом задал новый вопрос:

— Так значит вы делегаты связи?

— Так и есть, — безмятежно ответил я.

Терентьев демонстративно осмотрел нас с головы до ног, обратив особое внимание на трофейный «ППД», задержал взгляд на дырках от пуль в коляске, потом снова поглядел в лицо.

— Что–то не похожи, — произнёс он задумчиво. И вдруг улыбнулся. — Глаза больно хитрые.

— А всех предыдущих, с умными глазами, по дороге зарезали, — я мрачно посмотрел ему в глаза, и его улыбка исчезла.

Терентьев нахмурился, не поняв.

— В смысле?

— В прямом, — ответил я. — Километрах в пяти отсюда немецкие диверсанты засаду устроили. Троих наших в ножи взяли.

У лейтенанта дёрнулась жилка на виске. Он перевёл взгляд на Орлова, потом снова на меня.

— То–то я смотрю, со стороны Малориты с самого утра никого, — тихо сказал он, и в голосе его прозвучала какая–то обреченность. — Ни пешеходов, ни машин.

— Вот–вот, — кивнул я. — Всех перехватили.

— А ты как прорвался? — спросил он, и в глазах его загорелось какое–то подозрение

Я мотнул подбородком в сторону коляски, где на вертлюге поблёскивал воронёным металлом «дегтярь».

— А я умею уговаривать, — сказал я. — У меня с собой веский аргумент.

Терентьев хмыкнул, но без насмешки — скорее одобрительно. Он наконец–то убрал руку с приклада автомата, поставил его на предохранитель и сдвинул «ППД» на бок. Теперь он выглядел расслабленным, но я знал — это впечатление обманчиво. Он по–прежнему был, как взведенная пружина.

— Ну–ка, Володя, — сказал он, называя меня по имени, которое вычитал в комсомольском билете, — давай в сторонку отойдём. Ты мне подробно расскажешь, что там произошло.

Я почувствовал раздражение — каждая минута промедления отдаляла нас от Кобрина, а ночь надвигалась быстро. Но я понимал, что Терентьев прав. Он отвечает за охрану важного объекта, и информация о появившихся поблизости диверсантах для него важнее моего задания.

— Вообще–то я спешу, — сказал я, зная, что это не сработает.

— Это не займёт много времени, — твёрдо ответил Терентьев. — Мне позарез нужно знать, что происходит в зоне моей ответственности.

Я вздохнул. Ничего не поделаешь.

— Олег, — сказал я Орлову. — Сиди в коляске, никуда не лезь.

Орлов кивнул, нахохлился, как воробей, и снова положил руку на пулемёт.

Я слез с мотоцикла и пошёл за Терентьевым в сторону от дороги, к кустам, из которых он вышел. Только отсюда, подойдя вплотную, я увидел подготовленные позиции — сразу за кустами был отрыт окопчик со стрелковыми ячейками для трех человек. Всё это умело прикрыто снятым дерном. Сейчас там укрывались два бойца в зеленых фуражках, с автоматическими винтовками Симонова в руках.

Я кивнул в их сторону.

— Ловко вы тут устроились, — сказал я. — Я даже сразу и не заметил.

Терентьев усмехнулся с гордостью.

— На то и расчёт, — ответил он. — Ну, рассказывай.

Мы остановились под старой раскидистой ивой, которая росла на самом берегу Риты. Её ветви свешивались до самой воды, и казались космами седых волос. Река едва заметно журчала, и этот звук успокаивал, создавая странный контраст с далёкой канонадой. Пахло тиной и какой–то сладковатой прелью — словно неподалеку лежала куча начавших подгнивать яблок. Я опёрся плечом о шершавый ствол и начал рассказ.

— Их было шестеро, — сказал я. — Все в нашей форме, с такими же автоматами, как у тебя, новехонькими «ППД». Перегородили дорогу бревном — свежесрубленной сосной — и убивали наших связных. Мы нашли три трупа, когда с ними разобрались. Все с ножевыми ранами.

— А как ты понял, что это немцы? — спросил он с подозрением — слишком уж невероятно звучала история, что двое красноармейцев разделались с шестью диверсантами.

— Выглядели они странно — с петлицами сапёров, но уж очень чистенькие, словно на парад собрались! — пояснил я. — Я сразу неладное заподозрил. Слишком уж аккуратная форма, свежая, необмятая, сапоги довольно новые — голенища не спущены. Слишком много командиров на лесном на посту — капитан, старший лейтенант. Не по рангу.

— Хм… А ты наблюдательный! — скупо похвалил Терентьев. — Тебя бы к нам на заставу, следопытом… И чего ты дальше делал?

— Велел напарнику стрелять из «дягтеря», если меня убивать начнут. А сам подошел к ним и начал зубы заговаривать, дурачка валять. Они по–русски ничего не понимали — стояли, как истуканы, тупо пялились. Один из них русским оказался — бывший белогвардеец. В общем, я их спровоцировал и они кинулись меня резать. Тогда их Олег и перестрелял.

Терентьев слушал молча, не перебивая. Его глаза сузились, он словно пытался представить себе эту картину.

— А не врёшь? — спросил он, когда я закончил. — Вдвоём шестерых? Это точно немцы были?

— У них грузовик был немецкий, — ответил я. — Внутри немецкая радиостанция. Ты можешь проверить, если хочешь. Место найти легко — километрах в пяти отсюда, на обочине лежит свежесрубленная сосна. Рядом мы мотоциклы в кустах спрятали. А грузовик чуть дальше, в лесу замаскировали.

Потом я рассказал ему еще о двух группах диверсантов, подробно передал численность, описание командиров, позывные.

По мере рассказа Терентьев мрачнел всё больше. Он смотрел на реку, на тёмную воду, в которой отражался багровый закат. Муха ползала по его щеке, он не смахивал — даже не шевелился. Он был умным мужиком — понимал, что это не обман — слишком много конкретных деталей. Через пару минут лейтенант перевёл взгляд на меня.

— Как–то всё это… — начал он и не закончил.

— Сказку напоминает? — закончил я за него. — Но нет. Всё так и было.

Он покачал головой, словно отгоняя сомнения, и сказал решительно:

— Я пошлю пару бойцов проверить.

— Дело твоё, — пожал я плечами. — Я могу дальше ехать? Хочу до темноты в Кобрин добраться.

Терентьев поднял глаза к небу. Солнце висело низко над горизонтом, багряная полоска на горизонте явственно напоминала, что день подходит к концу. Темнеть начнет часа через два. Лейтенант помолчал около минуты, перебирая в уме все «за» и «против», потом кивнул.

— Ладно, езжай.

Я выдохнул с облегчением и уже повернулся, чтобы идти к мотоциклу, как вдруг услышал гул. Низкий, раскатистый, он шёл откуда–то сверху. Сначала я подумал, что это опять артиллерия, но гул нарастал, становился глубже — это ревели авиационные двигатели. Много двигателей.

Я поднял голову — со стороны заката летели самолёты. Они шли, выстроившись четырьмя неровными треугольниками — двенадцать штук, целая эскадрилья. Двухмоторные, с сильно вытянутыми вперед мотогондолами и остекленными носами. На крыльях — черные кресты. Это были «Юнкерсы–88». Они шли на высоте метров восемьсот, ровным строем, курсом на восток — на Кобрин, или на Пружаны.

На дороге, у полуторок, кто–то из сапёров заорал дурным голосом:

— Воздух! Ложись!

В этом крике было столько ужаса, что я сам чуть не поддался панике. Видимо сапёр впервые в жизни увидел чужие самолёты с крестами и не знал, чего от них ждать. Бойцы попадали на землю, кто–то побежал в лес, бросив ящики со взрывчаткой. Катушка со шнуром покатилась под откос и с плеском упала в реку.

Терентьев тоже смотрел в небо, но лицо его не выражало страха — только озабоченность. Он медленно оглянулся на мост, на полуторки, на своих бойцов, которые, пригнувшись в своем окопчике, с тревогой глядели на бомбардировщики.

— Надо бы в укрытие! — сказал лейтенант, делая шаг в сторону.

Я не двинулся. Проследив за полетом самолётов, явно идущих мимо нас по своим фашистским делам, оглянулся на пограничника, и спокойно сказал:

— Не бойся, это не по нашу душу. Немцам этот мост целым нужен.

К солидному мощному гулу двигателей вдруг примешалась какая–то звонкая нотка. Я задрал голову, вглядываясь в синеву неба. И там, почти на грани видимости, километра на полтора выше бомберов, разглядел маленькие черные точки. Четыре штуки.

Истребительное прикрытие.

Они шли «ромбом», поблёскивая в лучах солнца, как крошечные искры. Но внезапно «сломали» строй — два самолета отделились от группы и пошли вниз. Не вертикально, не в пике, а плавно снижая высоту, под небольшим углом, держа курс точно на мост.

Скорость снижения была обманчивой — вроде бы вот только сейчас «точки» выросли до размеров «крестиков» — и уже через минуту два небольших самолетика пронеслись вдоль русла реки прямо над мостом, на высоте метров в тридцать. Я успел разглядеть острые носы, жёлтые капоты двигателей, огромный черный крест с белой окантовкой на узком фюзеляже, и даже тёмные силуэты пилотов в фонарях кабин. «Мессершмитты Bf–109».

Двигатели взвыли на форсаже, этот вой резанул по ушам, заставил сжаться внутренности — истребители набирали высоту, но поднявшись метров на двести, развернулись и полетели обратно. Вот теперь меня проняло по–настоящему!

— Ложись! — заорал я, хватая Терентьева за плечо и швыряя на землю.

Сам упал рядом, в папоротник, машинально прикрывая голову руками. А потом ударили пушки.

Очереди были короткими, всего по две–три секунды, но в них было столько мощи, что воздух, казалось, разорвало на куски. Трассирующие снаряды прочертили оранжевые линии — они ушли вниз, в сторону другого конца моста, туда, где стояли полуторки.

Малокалиберные снаряды пробили кузова, кабины, моторы. Кто–то из сапёров закричал — коротко, страшно, и крик сразу оборвался. Брызнули щепки от досок бортов. Одна из полуторок дёрнулась, словно живая, и осела на простреленных шинах.

А истребители пронеслись мимо — как мне с перепугу показалось — едва не касаясь фюзеляжами водной глади.

— Твою мать! — выдохнул лежавший рядом Терентьев, вжимаясь в землю.

«Мессеры» проскочили над мостом, и ушли вверх, догоняя своих «коллег».

Первая полуторка взорвалась. Детонировали ящики с толом. Взрыв был такой силы, что меня подбросило на земле, заложило уши, и на несколько секунд мир погрузился в белую вату. Над рекой встал чёрный гриб, подсвеченный оранжевыми языками. Вторая полуторка просто загорелась — но через пару секунд превратилась в огромный костёр.

Саперы, охваченные пламенем, метались по берегу. Кто–то нырнул в воду, кто–то катался по земле. В воздухе отчетливо запахло горелым мясом.

Истребители, снова построившись «ромбом», взяли курс на восток и через минуту превратились в маленькие черные точки, а потом и вовсе растаяли в светлом небе.

Я поднял голову и огляделся.

Тишина. Только треск горящих грузовиков и шипение воды — охваченные пламенем обломки падали в реку.

Терентьев поднялся первым. Он стряхнул с себя листья папоротника, посмотрел на дымящиеся остовы грузовиков, на разбросанные обломки, на разбросанных, как тряпичные куклы людей и повернулся ко мне. Его лицо было бледным, даже несмотря на загар, в глазах плескалась боль.

— Ты говорил — они не по нашу душу… — сказал он глухо, без упрёка, просто констатируя факт.

— Я ошибся, — хрипло ответил я. — Прости.

Я чувствовал горечь во рту — от пыли, от гари, от собственной самонадеянности. Война не терпит уверенных прогнозов.

Терентьев посмотрел на своих бойцов — те выбирались из окопчиков, оглядывались, переговаривались вполголоса испуганными голосами. Мост не пострадал, даже доски настила не обгорели — истребители били только по грузовикам на другом берегу.

Орлов сидел в коляске с трясущимися губами, судорожно сжимая приклад «дегтяря».

— Зачем они это сделали? — спросил он, ни к кому не обращаясь.

— Чтобы не заминировали мост, — ответил я. — А может, просто развлекались. Чувствуют себя безнаказанными.

Я помнил, что в первый год войны так называемые «благородные рыцари Люфтваффе» гонялись за каждой машиной, за каждой группкой людей, в том числе гражданских, стреляли по санитарным автомобилям, по палаткам с красными крестами.

— Ты вот что, лейтенант… — я подошел к мотоциклу и непроизвольным жестом отряхнул колени, — я всё–таки поехал. Ты тут держись, братишка. До встречи.

Терентьев только молча кивнул. И вдруг протянул ладонь. Мы обменялись крепким рукопожатием.

— Удачи тебе, боец! — напутствовал пограничник.

Я завел двигатель и осторожно вывел мотоцикл на мост. Доски едва слышно скрипели, внизу журчала вода, омывая опоры, а на берегу догорали остатки двух армейских грузовиков и лежали обгоревшие тела.

— Это была разведка боем, — сказал я Олегу, когда мы переехали реку и снова покатили по шоссе. — Они нам показали, что ошибки на войне стоят дорого. Сапёры ведь могли полуторки под деревьями поставить, метрах в сорока от моста, но им, видимо, не хотелось тяжести издалека таскать.

Орлов мрачно молчал, поглаживая приклад пулемёта. А я думал о том, что до Кобрина ещё километров тридцать, и полная неизвестность, грозящая новыми жуткими «приключениями».

Уважаемые читатели, если история вам нравится — ставьте лайки и пишите комментарии. Помогите сделать так, чтобы о нашей книге узнало как можно больше читателей! 🤝

Через несколько километров прямого, почти как стрела, шоссе, ведущего на северо–восток, по обеим сторонам начали появляться широкие прогалины. Сосновый бор отступал, уступая место берёзовым перелескам и обширным луговинам, заросшим высокой травой. Заходящее солнце заливало всё вокруг густым оранжевым светом.

Я вёл мотоцикл на сорока километрах в час, не больше — после истории с «мессерами» следовало опасаться еще и угрозы с воздуха, особенно теперь, на открытой местности. Орлов в коляске молчал, буквально излучая угрюмую усталость — сейчас было примерно девять часов вечера, а он воевал с рассвета.

Внезапно сквозь привычный рёв двигателя и свист ветра в ушах стал пробиваться новый звук. Он шёл с неба. Гул моторов, но не тот, что я слышал у моста. Не низкий раскатистый бас бомбардировщиков, не пронзительный вой истребителей. Этот звук был другим — выше по тону, ровным.

Я свернул на обочину, закатил мотоцикл под прикрытие густого куста орешника и заглушил двигатель. Тишина обрушилась на нас, как толстое ватное одеяло, и в этой тишине гул самолетных моторов стал слышен гораздо отчётливее.

Орлов встрепенулся, удивлённо посмотрел на меня.

— Ты чего, Вовчук? — спросил он, но я жестом приказал ему молчать, указав пальцем указал в небо. Олег задрал голову и замер.

— Сиди тихо, — прошептал я. — Смотри и слушай.

В начинающем темнеть небе был виден одиночный самолет — какой–то с виду нелепый, с угловатым фюзеляжем и гофрированной обшивкой, с тремя двигателями — один в носу, два на крыльях. Он медленно удалялся на запад. Это был «Юнкерс–52», «Тётушка Ю», главный транспортник Люфтваффе. Он, похоже, возвращался на базу, выполнив свое задание — сбросил где–нибудь десант.

Солнце уже скрылось за горизонтом, и теперь левее шоссе пылала полоска заката. И на ее фоне я вдруг засёк ещё несколько силуэтов. Они были гораздо меньше транспортника, и двигались абсолютно беззвучно. Сначала я решил, что это крупные птицы. В Белоруссии вроде бы обитают аисты? Или журавли? Я прищурился, вглядываясь. Нет. Силуэты двигались слишком ровно и крыльями не махали. При этом держали чёткий строй, словно корабли в кильватерной колонне. Ни одна птица так не летает.

Десантные планеры! «DFS–230».

Я насчитал две штуки. Каждый мог нести по восемь–девять человек. Итого — около двух десятков головорезов. И они летели в мою сторону.

Через минуту планеры один за другим начали снижаться. Первый клюнул носом и пошёл вниз под углом градусов в тридцать, целясь в большое поле, которое расстилалось метрах в трёхстах впереди. Второй — за ним.

Я перевёл взгляд на поле. Оно было обширным — метров пятьсот в длину и не меньше трёхсот в ширину. Заросло высокой, по пояс, травой и редким кустарником — ольшаником и дикой малиной. Но в целом поле выглядело ровным, без явных бугров и рытвин. Идеальная посадочная площадка.

Это явно была группа захвата моста через Риту — других ценных объектов в округе нет. Как бы не были круты ребята лейтенанта Терентьева, их сомнут. Двадцать элитных десантников против шестерых пограничников — мост будет захвачен в течение десяти минут.

У меня еще было время — если прямо сейчас дать по газам, то можно проскочить открытое место и к ночи добраться до Кобрина. В конце концов, я имею четкий приказ — доставить донесение в штаб 4–й Армии. Но я вспомнил лицо лейтенанта Терентьева, его усталые глаза и крепкое рукопожатие. «Удачи тебе, боец». Если я сейчас проеду мимо, Терентьев и его люди умрут. Мост будет захвачен. Немцы получат переправу для своих танков. И всё это произойдет, потому что я решил выполнить приказ буквально.

Нет!

Я повернулся к Орлову. Тот сидел в коляске, вцепившись в «дегтярь», и смотрел на меня круглыми от удивления глазами. Его сонливость моментально улетучилась.

— Олег, слушай меня внимательно! — сказал я. — Это немецкий десант на планерах. Их там рыл двадцать, не больше. Устроим им достойную встречу. Возьми пулемёт и займи позицию вон на том холмике, у берёз. Видишь?

Я указал на небольшое возвышение метрах в семидесяти впереди, у самой кромки поля. Там росли три молодые берёзки, а вокруг стелился мелкий кустарник.

— Засядешь там, — продолжал я. — Откроешь огонь, как только первый планер сядет. Бей прямо по корпусу — там обшивка тряпочная, пробьешь насквозь! Постарайся не дать им спешиться! Лупи длинными очередями, не экономь патроны. Если мы их прямо при посадке не проредим — нам трындец!

— Нас же всего двое, Вовчук! — прошептал Орлов. Кадык на его тощей шее дёрнулся.

— Не ссы, дружок! — хлопнул я товарища по плечу. — Давай, дуй! Запасные диски не забудь! А я обойду справа, вдоль опушки леса, и ударю им во фланг.

— Да я не ссу, Вовчук! — отмахнулся Олег, вылезая из коляски. — Просто думаю: справимся ли?

— Не знаю! — честно ответил я. — Но другого выхода не вижу. В любом случае — мы нанесем им хоть какие–то потери, и парням Терентьева будет немного проще отбиваться.

Орлов снял с вертлюги «дегтярь», сунул под мышку запасной магазин и, пригибаясь, побежал к холмику. Худой, жилистый, он передвигался быстро и ловко, как гончий пёс. Я проводил Орлова взглядом, затем завёл мотоцикл и рванул вдоль опушки вправо.

Двигатель ревел. В лесу, под кронами сосен, было уже совсем темно. Я с трудом лавировал между кустами и деревьями, каким–то чудом избегая столкновений. Не доезжая до опушки, бросил мотоцикл в кустах лещины — так, чтобы его не было видно ни с воздуха, ни с земли. Перекинул «ППД» со спины на грудь, проверил запасной магазин в брезентовом чехле на поясе. Встал за толстым стволом сосны. Огляделся.

Первый планер уже садился.

Он заходил с запада, со стороны заката, и на фоне багрового неба его силуэт был виден до мельчайших деталей. Короткий фюзеляж с линией окошек, высокорасположенное прямое крыло, серо–зелёный пятнистый камуфляж, под днищем длинная посадочная лыжа, на борту — чёрный крест с белой окантовкой. Планер довольно быстро, но абсолютно беззвучно, если не считать тихого шелеста рассекаемого воздуха, коснулся поверхности, подпрыгнул на кочке, подняв лыжей фонтан травы и вывороченной земли, проскользил метров тридцать и замер, завалившись на одно крыло.

— Олег, стреляй! — заорал я, словно товарищ мог меня услышать.

Но Орлов запоздал с открытием огня — боковая дверь фюзеляжа уже сдвинулась в сторону. Из неё посыпались люди. Они выпрыгивали один за другим, быстро, слаженно, без суеты. На них была обычная полевая форма вермахта — серо–зелёные кители, каски, только вместо сапог с широкими голенищами — высокие ботинки. Каждый держал в руках пистолет–пулемёт «МР–40».

Десантники разбегались веером, вставали на одно колено, оглядывались. Я насчитал девятерых. Вскинул автомат и прошелся по цепочке длинной очередью. Трое десантников упали сразу — одного пули достали в грудь, он рухнул навзничь, раскинув руки, второго развернуло и бросило на землю, третий схватился за живот и покатился по траве. Остальные мгновенно залегли, почти невидимые в сумерках. Раздались резкие, отрывистые команды «Feind von vorne! In Stellung gehen!».

И только сейчас ударил пулемет Орлова — он ударил, как я велел, длинными очередями, точно по фюзеляжу. В котором, черт побери, уже никого не было! Я не сразу догадался — Олег лежал на возвышенности, с его точки обзора поле уже было в глубокой черной тени — он элементарно не видел ничего, кроме самого планера и какого–то мельтешения вокруг него.

А мне уже прилетела «ответка» — сразу несколько пуль впились в ствол сосны рядом с моей головой.

Я пригнулся и побежал вдоль опушки, используя кусты и складки местности как прикрытие. Немцы тем временем переключились на Орлова, принявшись поливать из автоматов холмик с берёзами.

Второй планер я услышал раньше, чем увидел. Тихий свист рассекаемого расчалками крыла воздуха нарастал стремительно, и вдруг мимо пронесся угловатый силуэт. Несколько раз дав «козла», планер приземлился недалеко от меня, всего метрах в пятидесяти левее, уткнувшись носом в кусты на опушке. Лыжа пропахала в мягкой земле глубокую борозду, крыло срубило несколько тонких березок.

Я не стал дожидаться начала десантирования, и едва аппарат замер, врезал по нему одной непрерывной очередью. В полумраке было отчетливо видно, как пули дырявят обшивку. Внезапно на верхней части фюзеляжа — прямо за кабиной пилота, откинулся люк. Из него высунулся немец в каске с защитной сеткой. Он быстро и сноровисто вытащил наружу «МГ–34», упер сложенные сошки пулемета в край корпуса и дал длинную очередь в моём направлении.

Пули прошли низко, вздымая фонтанчики земли и сухой листвы. Я перекатился за сосновый ствол, выглянул. В ту же секунду боковая дверь планера распахнулась, и из неё начали выскакивать остальные десантники. Они рассыпались в стороны, быстро, профессионально, занимая позиции за кустами и в высокой траве. Один, два, три, четыре, пять…

Я отбежал метров на десять в сторону, упал на одно колено, вскинул «ППД» и дал короткую очередь. Один из десантников, который пытался переползти к небольшой ложбинке, дёрнулся и затих. Я перевёл прицел правее, поймал в прорезь прицела ещё одного — тот поднимался с земли, чтобы перебежать. Выстрелил и попал, но не убил — немец схватился за плечо и скрылся в траве.

В ответ снова зарокотал «МГ–34» — характерный сухой треск, будто рвут гигантскую простыню, совсем не похожий на более медленный темп «ДП–27». Очередь прошла точно над головой. Пули защёлкали по стволам деревьев вокруг меня, срезая ветки. Я упал ничком, перекатился за корневище вывороченной сосны, перевёл дух. Пулемёт замолк — немец начал выбираться из планера, чтобы найти новую позицию.

Пользуясь тем, что под деревьями было уже совсем темно, я перебежал еще правее. Отсюда оба планера были как на ладони — на поле попадало еще достаточно света. Вот только самих десантников я не видел — они уже рассредоточились. Эти парни явно храбрые и опытные. Никакой паники, никакой суеты. Действуют слаженно, прикрывают друг друга. Быстро засекли позицию Олега на холмике и открыли по ней плотный ответный огонь — их «МР–40» стучали непрерывно, заставляя Орлова вжиматься в землю. Пули срезали ветки берёз, вздымали фонтанчики земли. Орлов перестал стрелять — он просто не мог поднять голову.

А потом я заметил фланговый обход. Через кусты, что росли вдоль опушки с другой стороны, перемещались минимум трое или четверо. Они бежали пригнувшись, цепочкой, стараясь зайти Орлову в тыл. До него им оставалось метров сто, не больше. Ещё минута–две — и они окружат его.

Я сменил магазин, вскинул «ППД» и дал длинную очередь по кустам, где мелькали серые фигуры. Дистанция была великовата — метров триста, но один из немцев вскрикнул и упал. Остальные мгновенно залегли.

Но их всё равно оставалось еще слишком много. А фактор неожиданности потерян. Орлов прижат к земле. Нас сейчас элементарно задавят численностью — прижмут огнём, обойдут с флангов и забросают гранатами.

Пора валить.

Я начал короткими перебежками смещаться к мотоциклу. Немцы, занятые противоборством с Орловым, меня пока не замечали — их внимание было приковано к холмику с берёзами. Я пробежал ещё метров двадцать и уже видел впереди кусты лещины, где оставил мотоцикл, когда пулемёт Орлова заговорил снова.

Но сейчас он стрелял из другого места — от мотоцикла. Олег сменил позицию. Каким–то чудом сумел отползти, добраться до «мобильного склада боеприпасов» — коляски, перезарядился и снова вступил в бой. Длинная очередь. Ещё одна. Ещё. Он стрелял, не жалея патронов, поливая поле сплошным веером. Пулемёт бил и бил, замолкая, когда Олег менял магазин, потом снова оживая.

В коляске было несколько запасных дисков. Почти две сотни патронов. Если стрелять в таком темпе — хватит на пару минут. Но сейчас этого оказалось достаточно, чтобы переломить ход боя.

Немцы, обескураженные плотным огнём с неожиданного направления, дрогнули. Они не побежали, нет. Они не запаниковали. Но их стрельба стала менее плотной, менее уверенной. Они решили отойти, не желая ввязываться в затяжной бой. И начали перекатами смещаться к лесу на другом краю поля. Уходили очень грамотно: одна группа прикрывает огнём, вторая перемещается, таща за собой раненых. Их «МР–40» стучали в ответ, но Орлов был, казалось, неуязвим — «дегтярь» продолжал упрямо долбить, делая лишь короткие паузы.

Я замер на полпути. Теперь, когда немцы отходили, появился шанс получить информацию о противнике.

Ближайший планер, тот самый, что сел у опушки, был всего в пятидесяти метрах от меня. Я рванул к нему, пригибаясь и прикрыв лицо рукой, чтобы ветками не попало по глазам. В сгустившихся сумерках, на фоне тёмной стены леса, меня было почти не видно. Немцы, отходили к дальнему краю поля, всё их внимание было приковано к вспышкам выстрелов «дегтяря» Орлова, и моя перебежка осталась незамеченной.

Я упал на колено возле планера, огляделся. Рядом, в траве, лежало тело немецкого десантника, которого я зацепил очередью из «ППД». Он был мёртв — пуля попала в шею. Форма на нём была стандартной — китель цвета «фельдграу», каска в сетчатом чехле. Разве что высокие шнурованные ботинки отличали его от обычного пехотинца. И нашивка на левом рукаве — тёмно–зелёный овал с серебристым орлом Люфтваффе, а под ним жёлтая ленточка с надписью готическим шрифтом «Fallschirmjäger». Никакого особого снаряжения — только на поясе строенные патронташи под длинные автоматные магазины. Оружия при нём не было — автомат, видимо, отлетел куда–то в сторону или его подобрали свои.

Я быстро обшарил нагрудные карманы убитого. Так и есть — в левом тонкая книжка в серо–зелёной обложке. «Зольдбух». Я раскрыл её, мельком глянул на страницу. Штамп подразделения: «I. Bataillon, Fallschirmjäger–Regiment 1». Первый батальон Первого парашютно–егерского полка. Те самые, кто штурмовал Крит, кто захватывал бельгийский форт Эбен–Эмаэль, кто штурмовал норвежский Нарвик. Элита из элит.

Теперь они здесь. Под Брестом. И нацелены на мост.

Я сунул «зольдбух» в карман и побежал обратно. Теперь уже не скрываясь — немцы отошли достаточно далеко, их огонь стал редким и неприцельным. Через минуту я был у мотоцикла.

Орлов лежал неподалёку, метрах в десяти, за трухлявым поваленным стволом сосны. Рядом с ним валялись пустые диски от «дегтяря». Ствол пулемета раскалился докрасна, над кожухом дрожал горячий воздух. Олег дернулся, заметив движение сбоку, но сразу опознал меня и широко улыбнулся. Его лицо было чёрным от пороховой гари, глаза блестели лихорадочным возбуждением.

— Я им дал, Вовчук! Я им да–ал! Ты видел?

— Видел, — кивнул я. — Молодец! А теперь уходим.

— Уходим? — он растерянно оглянулся на поле. — А как же…

— Сейчас они перегруппируются и попробуют взять нас в клещи, — перебил я. — У них минимум десяток бойцов, а у нас по одному неполному магазину на ствол. Мы своё дело сделали: задержали, напугали, нанесли потери. Надо предупредить Терентьева.

Орлов помолчал, потом кивнул. Он понимал, что остаться будет, конечно, геройством, но и глупостью. Иногда нужно отойти, чтобы сохранить силы и ударить в другом месте.

— Забирайся в коляску, — сказал я. — «Дегтярь» на вертлюг, диски перезаряди.

Орлов послушно поднялся, подхватил пулемёт, пустые диски и забрался в коляску. Я завёл двигатель. Мотор взревел, разрывая вечернюю тишину. Я развернул мотоцикл и дал полный газ. Машина рванулась вперёд, выскочила из кустов на шоссе и помчалась обратно — на запад, к реке, к мосту, к Терентьеву.

В спину нам ударили несколько очередей. Пули просвистели высоко над головой — немцы стреляли на звук, не видя цели. Я пригнулся к рулю, выжимая из мотоцикла всё, на что он был способен. Через минуту шоссе нырнуло в лес, и стрельба стихла.

Мотоцикл выскочил из леса на открытое пространство перед мостом, когда ночная тьма уже полностью поглотила окрестности. Фара, пробивая мутным жёлтым лучом метров на пятьдесят вперёд, выхватывала из темноты то разбитую колею, то придорожные кусты, то белые стволы берёз.

Перед мостом я сбросил газ до минимума и трижды мигнул фарой. Мы не обговаривали с Терентьевым никакие световые сигналы, когда уезжали. Но лучше хоть как–то подать знак, чтобы свои сходу не влепили очередь, а хотя бы попытались разобраться — кто же это там «моргает».

Орлов всю дорогу, тихо чертыхаясь, набивал диски патронами, а теперь затих, сжимая приклад «дегтяря». Товарищ был напряжён до предела — я чувствовал это по тому, как он дышал, коротко и часто, словно загнанный зверёк.

Я медленно переехал мост и остановил мотоцикл у кустов, там же, где и в прошлый раз. Заглушил двигатель. Тишина навалилась сразу — плотная, вязкая, какая бывает только в лесу у реки в безлунную ночь. Слышно было, как журчит вода под сваями, как пощелкивает, остывая, мотор, как где–то в кронах деревьев негромко перекликаются ночные птицы.

Из кустов, со стороны замаскированного «секрета», поднялась фигура. Лейтенант Терентьев. Он вышел на дорогу неспешно, но автомат держал наизготовку.

— Что стряслось? — спросил он без предисловий. Голос его звучал настороженно, но без враждебности. — Почему вернулись?

Я слез с мотоцикла и громко сказал:

— Немецкий десант, лейтенант! На планерах. Высадились в пяти километрах отсюда, на большом поле у шоссе. Два планера, в каждом человек по восемь–девять. Всего — около двух десятков!

Терентьев шагнул ближе. Теперь я видел его лицо с резко очерченными скулами и плотно сжатыми губами.

— Два десятка? — переспросил он. — Не шутишь?

— Какие уж тут шутки, — я полез в нагрудный карман и достал «зольдбух» убитого егеря. — Вот. Солдатская книжка. Снял с одного из них. Мы с Орловым наткнулись на них, когда они только–только садились. Врезали по ним хорошенько, положили на месте примерно половину. Но остальные ушли в лес.

Лейтенант взял «зольдбух», повертел в руках, потом достал фонарик, посветил, быстро пробежался глазами по строчкам, вернул мне.

— И вы вдвоём вышли против двух десятков? — спросил он с ноткой сомнения.

— Мы ударили первыми, пока они из планеров вылезали, — скромно ответил я. — Олег из «дегтяря» положил нескольких, я с фланга из автомата добавил, остальные залегли, начали отстреливаться. Эффект внезапности пропал и мы отошли, пока они не опомнились. Наверняка их цель — этот мост. Они обязательно придут сюда. Часа через полтора–два будут здесь.

— Почему ты думаешь, что их цель — мост? — быстро спросил Терентьев. — Может, у них другая задача?

— Других важных объектов в окрестностях, насколько я знаю, нет. Мост — единственный, — сказал я. — Он им нужен целый и невредимый, чтобы переправа для танков была. Потому его бомбардировщики и не тронули.

Терентьев помолчал. Я видел, как в его голове прокручиваются варианты — один, другой, третий. Он не паниковал. Не суетился. Он думал. Это был хороший признак.

— Значит, десант, — произнёс он наконец. — Ладно. Допустим, всё так и есть. Сколько их осталось?

— Если было два десятка, а мы положили примерно половину — значит, осталось около десяти, — ответил я. — Может, чуть больше, может, чуть меньше. В темноте я не считал точно. Да и не до того было.

— Значит, десять рыл, — Терентьев кивнул. — Уже не два десятка. Уже легче.

Он повернулся и посмотрел на мост. Тот чернел в ночи длинной полосой, уходящей в темноту. Потом перевёл взгляд на тот берег, на тёмную стену леса за рекой. Потом — на своих бойцов, которые выпрямились в своих окопах и изо всех сил вытягивали шеи, прислушиваясь к разговору.

— Значит так, бойцы, слушать меня внимательно! — сказал он громко, чтобы слышали все. — Красноармеец Сошников сообщил о высадке вражеского десанта в пяти километрах отсюда. Есть основания считать, что немцы нацелены на захват охраняемого нами моста. Их примерно десять человек. Наша задача — уничтожить десант. Не героически обороняться, а перебить на месте всех десантников до единого! И чтобы ни один не ушёл. А то будут потом по лесу вокруг шастать, в спину стрелять…

Он немного помолчал, давая своим подчиненным время на осознание вводной, и продолжил:

— Мы выманим их на мост. Сделаем вид, что здесь никого нет. Наши окопы замаскированы так, что и днём не сразу заметишь, а ночью — тем более. Откроем огонь, когда они втянутся на мост. Врежем в упор!

— Товарищ лейтенант, а если они не все по мосту пойдут? Неужели на том берегу никого не оставят? — подал голос кто–то из пограничников.

— Верно мыслишь, Сафонов! — похвалил Терентьев. — Наверняка и там кто–нибудь останется. А чтобы никто не ускользнул, отправим на тот берег пару человек. Вот как раз тебя и Измайлова. Ты же тот лес днем обходил, наверняка подходящее местечко для «секрета» приметил?

— Конечно, товарищ лейтенант! — я не видел в темноте, но мне показалось, что Сафонов улыбнулся.

И про «засадный полк» не забыли. Молодцы!

Терентьев заговорил быстро, чётко, словно диктуя:

— Тогда слушайте приказ: Перейти мост, скрытно занять позицию. Наблюдать. Сидеть тихо, не шевелиться, не курить, не разговаривать. Как только немцы выйдут на опушку — дать сигнал — три раза крикнуть совой. И после этого — ни звука. Первыми огонь открываем мы. Ваша задача, Сафонов — не допустить бегства уцелевших. Ясно?

— Да, товарищ лейтенант, — вполголоса ответили оба «засадника»

— Тогда вперёд.

Пограничники с «СВТ» в руках, один за другим, пригибаясь, двинулись к мосту. Я смотрел, как их силуэты растворяются в темноте, как едва слышно скрипят доски настила под их сапогами, как они переходят на ту сторону и исчезают в прибрежных зарослях. Всё. «Засадный полк» занял свою позицию.

Я слушал распоряжения командира пограничников и чувствовал, как внутри разливается спокойная уверенность — мы отобьемся. Лейтенант продумал схему будущего боя абсолютно правильно, выстроил классический «огневой мешок». Учёл специфику местности, направление подхода противника. Я мысленно поставил ему «твёрдую пятёрку» по тактике.

— Теперь остальные! — вернул наше внимание Терентьев. — Сошников и…

— Орлов! — подсказал я. — Красноармеец Орлов.

— Сошников и Орлов займут место Сафонова и Измайлова! — скомандовал лейтенант. — Сошников, ты будешь в моём окопе, Орлов — в левом.

Я догадался, что Терентьев хочет оставить нас под своим присмотром — чужаков, которых он знает всего несколько часов. Развести нас по разным ячейкам, чтобы в случае чего мы не могли действовать согласованно. И меня — под свой непосредственный контроль. Правильно. Разумная предосторожность. Я бы на его месте сделал так же.

— Мотоцикл убрать! — сказал Терентьев. — Отгони его дальше по дороге, в лес, и замаскируй. И чтобы никаких следов!

Когда я спрятал верный «М–72» в ближайшем ельнике и вернулся, подготовка к бою была уже закончена. В левом окопе сидел Олег с пулеметом и два пограничника с «АВС–36». Мне досталось место в правом — рядом со вторым пулеметчиком и лейтенантом. Я спрыгнул в окоп и осмотрелся, насколько позволяла темнота. Позиция была оборудована на совесть — траншея в полный профиль, «Г»-образной формы, два ряда стрелковых ячеек, выходящих как на дорогу, так и на мост. Брустверы замаскированы снятым дёрном и кустами. Отличная работа.

Терентьев указал мне на центральную ячейку, расположив между собой и пулеметчиком:

— Твоё место здесь.

Я выглянул наружу — сектор обстрела был идеальным — весь мост простреливался отсюда продольным огнём, от первого пролёта до последнего. Укрыться где–нибудь на нем от наших выстрелов было невозможно. Любая фигура на досках настила будет видна отчётливо, как на ладони. Лучшей позиции и желать нельзя.

Терентьев взглянул на большие наручные часы со светящимися стрелками и тихо произнес:

— Десять тридцать. Если ты прав, и они подойдут около полуночи — время есть.

— Они не полезут нахрапом, наверняка будут следить за местностью минимум час, — ответил я.

— Сафонов предупредит, когда они подойдут. Он лучший следопыт в отряде, — с ноткой гордости в голосе, сказал Терентьев. И спросил после паузы: — У тебя с патронами как?

— Примерно половина магазина осталась, — вспомнил я. — Остальное по десантникам расстрелял.

— Вот там, в нише, вскрытый цинк стоит! — показал Терентьев. — Дозаряди. Там же гранаты.

— Спасибо, лейтенант! — поблагодарил я и занялся нехитрым солдатским делом.

Терентьев кивнул и уставился на тёмную полосу моста.

Ночь стояла тихая, безветренная. Небо очистилось от легких облаков, и над рекой рассыпались звёзды — яркие, колючие, какими они бывают только в июне. Луна ещё не взошла, и это было нам на руку — темнота скрадывала очертания предметов, делала невидимыми наши позиции. Вода журчала, натыкаясь на сваи, и этот монотонный звук убаюкивал, притуплял бдительность.

На том берегу чернела стена леса — сосны подступали почти к самой воде. Между опушкой и рекой оставалась лишь узкая полоска земли, поросшая невысокой травой. На этом «пятачке» торчали обугленные остовы двух полуторок. Запах гари при небольших порывах ветра тянуло через реку — горький, удушливый. И к нему примешивалсясладковатый, тошнотворный запах горелой плоти.

Время тянулось невыносимо медленно. Я набил магазины, еще раз проверил автомат, положил рядом две гранаты — уже ставшие привычными «РГД–33», и смотрел на мост, на лес, на тёмную воду и думал о случившейся со мной метаморфозе. Ещё утром я был пятидесятилетним мужиком, штурмовым сапёром с двумя годами ЛБС за плечами, разносил вражеский «укреп», а теперь я — девятнадцатилетний красноармеец, сижу в окопе сорок первого года и жду атаки немецких десантников. И никто, кроме меня, не знает, что война продлится четыре года. И что сегодня — только первый её день. Первый из тысячи четырёхсот.

Мысль эта была тяжёлой, давящей, и я отогнал её. Незачем сейчас об этом думать. Сейчас важно другое — не пропустить сигнал и не открыть огонь раньше времени.

Прошёл час. Может, чуть больше. Звёзды на небе сместились — Большая Медведица теперь висела прямо над лесом. Усталость постепенно наваливалась на плечи. Я боролся с дремотой, напрягая зрение и слух, и начал уже было подумывать, что ошибся в предположении и десантники ушли к другой цели, когда услышал характерный звук.

У–ху. У–ху. У–ху.

Совиный крик шёл с того берега, где засел «засадный полк».

Я замер. Терентьев, сидевший рядом, положил ладонь на ствол моего «ППД» — не дёргайся, мол. И тихонько произнес, едва шевельнув губами:

— Ждём.

Я вглядывался в темноту, пытаясь разглядеть хоть какое–то движение. Ничего — ни огонька, ни силуэта. Но я знал: они там. Наблюдают. Оценивают обстановку. Изучают мост, берег, дорогу. Прикидывают, нет ли засады. На это у них уйдёт не меньше часа, если всё делать «по уму».

Мы ждали. Я смотрел на мост и думал о том, что немецкие егеря — не обычное пушечное мясо, а специально отобранные, отлично обученные ветераны, прошедшие через ад нескольких военных кампаний. Они не отступят у самой цели. Их можно только перехитрить. И, кажется, Терентьев именно это и задумал.

Время ползло. Я уже начал различать отдельные детали на том берегу — стволы сосен, кусты ольшаника, песчаную кромку у воды. Глаза привыкли к темноте, и теперь ночь уже не казалась такой непроглядной.

Прошло ещё минут сорок, не меньше, когда на опушке что–то изменилось. Сначала я не понял, что именно. Просто почувствовал какое–то движение там, где раньше была неподвижная чернота. Потом различил два силуэта — они отделились от кромки леса и начали осторожно продвигаться к мосту.

— Разведка, — еле слышно произнёс Терентьев.

Я кивнул.

Двое немцев шли грамотно. Не по прямой, а зигзагами, от куста к кусту. Один перемещался — второй замирал, прикрывая. Потом менялись. Интервалы — пять–семь секунд. Дистанция между ними — метров десять. Так работают только профессионалы.

Они дошли до моста и остановились. Один опустился на колено и долго вглядывался в наш берег. Я прижался щекой к прикладу и затаил дыхание. Немец смотрел прямо на наши кусты — и не видел ничего. Бруствер, замаскированный дёрном, сливался с землёй. Даже с пяти шагов его было не разглядеть.

Прошла минута. Вторая. Разведчики, убедившись, что всё чисто, двинулись на мост. Доски настила тихо поскрипывали под их подошвами — звук этот был едва слышен, но в ночной тишине казался оглушительным. Я разглядел их оружие — пистолеты–пулемёты «МР–40». Каски с сетчатыми чехлами, высокие шнурованные ботинки. Это были они — егеря–десантники, никаких сомнений.

Они прошли половину моста. Остановились. Почти две минуты стояли, прислушиваясь и приглядываясь. Потом прошли ещё четверть. Снова замерли. И наконец ступили на наш берег — всего в тридцати метрах от окопов.

Двинулись по дороге медленным шагом, методично осматривая придорожные кусты и следы на щебенчатом покрытии. Приблизились к блокпосту.

Я стоял, вжавшись в стенку окопа, почти не дыша. Терентьев, кажется, вообще окаменел.

Первый немец прошел в трех метрах от бруствера — и не увидел ничего. Даже не замедлился. Только на секунду шмыгнул носом, принюхиваясь — может, уловил какой–то запах, вроде оружейной смазки. Терентьев едва заметно вздрогнул, и я увидел, как его палец лёг на спусковой крючок. Но десантник тут же мотнул головой и двинулся дальше.

Второй разведчик тем временем обследовал берег у воды, заглянул под старую иву, где мы с Терентьевым разговаривали днём. Вернулся. Они обменялись парой коротких тихих фраз — слов я не разобрал, но по интонации было ясно: всё чисто, и двинулись обратно. Так же осторожно, прикрывая друг друга. Прошли по мосту и исчезли в кустах на том берегу.

Через минуту из леса потянулась цепочка тёмных фигур. Они выходили неспешно, но без колебаний — разведка доложила, что мост не охраняется, и теперь десантники двигались уверенно. Я насчитал десять человек — ровно столько, сколько и предполагал. Половина группы остановилась на дальнем конце моста, присев на одно колено. Вторая половина пошли на наш берег. Шли гуськом по одному, держа дистанцию в три–четыре шага. Всё еще настороже — приклады автоматов у плеча.

Терентьев оглянулся на меня и кивнул. Я уложил «ППД» на бруствер и поймал в прорезь прицела второго в колонне. Первого оставлял Терентьеву.

Немцы шли. Спокойно. Уверенно. Они не знали, что каждый шаг приближает их к смерти. Что мост, который они собираются захватить, уже превратился в ловушку.

Когда первый десантник достиг середины, Терентьев нажал на спуск.

И ночь взорвалась.

Вслед за лейтенантом ударил «ДП» из левой ячейки — Орлов дал длинную на полмагазина, очередь. С его позиции идущие друг за другом десантники представляли компактную цель — состворились, как говорят артиллеристы. Очередь снесла всех пятерых мгновенно — они падали с разницей в долю секунды, как кегли, в облачках отколотых от настила щепок. Увидев, что здесь моё участие не требуется, я начал стрелять по целям на другом берегу. Меня тут же поддержал второй пулеметчик и стрелки с «АВС». Сразу четыре автоматических ствола словно «подмели» предмостье. Кто–то из немцев рванул к лесу, скрывшись в кустах.

Прошло десять секунд. Пятнадцать. Все цели уже были поражены, но огонь не стихал. Пограничники явно увлеклись — долбили по пустому мосту, выбивая в настиле дыры.

Двадцать секунд.

Терентьев крикнул:

— Прекратить огонь!

Стрельба стихла не сразу, а только когда опустели магазины.

В ушах звенело. Пахло порохом — едким, удушливым. Я опустил ствол «ППД» и перевёл дух. Сердце колотилось где–то в горле. Ладони вспотели.

Я взглянул на мост. Он был усеян телами. Пять серых фигур лежали на досках настила — кто ничком, кто на боку, кто скорчившись у перил. На том берегу тоже лежали тела. Я насчитал четыре силуэта. А где же пятый?

Терентьев приподнялся на локте и вгляделся в темноту. Он ждал ответного огня. Мы все ждали.

Минута. Другая. Третья.

Тишина.

Ни единого выстрела. Только вода журчит под мостом, да где–то далеко, на западе, начала громыхать артиллерия.

— Кажется, всё, — прошептал я.

— Не спеши, — так же тихо ответил Терентьев. — Сейчас проверим.

Он повернулся к левой ячейке и негромко скомандовал:

— Захаров, Кузьмин. На мост. Контроль. Аккуратно.

Два пограничника, что сидели в окопе с Орловым, выбрались и, пригибаясь, двинулись к мосту, держа наизготовку «АВС». Я следил не за ними, а за другим берегом, готовый в любой момент открыть огонь, если вдруг кто–то из немцев окажется живым.

Пограничники шли по мосту медленно, перешагивая через тела. У каждого наклонялись, проверяли. Потом Кузьмин махнул рукой и крикнул:

— Тут все наповал!

Они спустились на берег и двинулись вдоль шеренги тел. Я увидел, как Захаров остановился возле одного, наклонился и вдруг резко отпрыгнул, вскидывая винтовку. Немец пошевелился. И тут же вспышка выстрела озарила берег. Захаров, чуть помедлив, выстрелил еще раз — чтобы уж наверняка.

— Товарищ лейтенант! Тут живой был! Автомат на меня наставил! — после длинной паузы прокричал пограничник.

— Еще живые есть? — громко спросил Терентьев.

— Никого! — ответил Кузьмин.

— Осторожней, парни! Один из них, я точно видел, в кусты убежал! — крикнул я.

— Выходим, — сказал Терентьев и поднялся. — Орлов и Нефедов — на месте!

Лейтенант оставлял на позиции обеих пулеметчиков — страховался от случайностей. Молодец.

Мы пошли через мост. Доски скрипели под ногами. Сильно пахло свежей кровью — сладковатый, тошнотворный запах, который я помнил ещё по прошлой войне. Я смотрел под ноги, перешагивая через трупы. Внутри было пусто. Ни злорадства, ни торжества. Только усталость.

Терентьев шёл впереди. Он остановился в самом конце моста, у тела одного из десантников, и долго смотрел на него. Я заметил, как руки лейтенанта чуть заметно дрожат. Не от страха — от напряжения. Он впервые видел убитых врагов так близко. Первый бой всегда оставляет раны на душе, даже если мы воюем за родную землю.

— Вот они какие, — тихо произнёс Терентьев. Потом помолчал и добавил: — А ведь так похожи на людей.

— Похожи, — согласился я. — Только это не люди — злобные упыри.

Лейтенант удивленно глянул на меня, пораженный странной характеристикой врагов, потом вдруг кивнул и двинулся дальше.

Мы спустились на берег. Я подошёл к ближайшему трупу и наклонился над ним. Молодой парень, лет двадцати пяти. На левом рукаве нашивка с орлом Люфтваффе и жёлтой ленточкой «Fallschirmjäger». Пуля попала ему в лоб, чуть ниже края каски. Вероятней всего — моя, автоматная, — винтовочная разворотила бы череп.

Я расстегнул нагрудный карман его кителя и вытащил серую книжечку — «зольдбух». Потом залез во внутренний карман — там лежал индивидуальный перевязочный пакет.

Терентьев подошёл и встал рядом. Он смотрел на мои действия с любопытством.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— У каждого из них вот такая солдатская книжка, — ответил я, показывая «зольдбух». — Здесь номер части, личные данные. А это медицинский пакет. Бинты, антисептик. Нам пригодится.

Терентьев подумал секунду, потом обернулся к своим бойцам и громко объявил:

— Обыскать трупы. Взять только документы, медпакеты, оружие. Не забудьте про патроны. Посмотрите — может, гранаты есть.

Пограничники принялись за дело. И тут два выстрела в лесу — один за другим, с небольшим зазором — разорвали тишину. Мы напряглись, упали на одно колено, взяли наизготовку оружие. Почти сразу послышались звуки шагов, треск сучьев, приглушённые голоса.

Из–за деревьев вышли бойцы «засадного полка». Между ними, пошатываясь, брёл человек в немецкой форме. Руки у него были связаны за спиной его же собственным ремнём. Левый рукав кителя распорот и пропитан кровью. Лицо бледное, в каплях пота. На вид — лет тридцать, старше большинства убитых десантников.

— Товарищ лейтенант! — окликнул один из пограничников, Сафонов. — Немца взяли!

Терентьев быстро пошёл навстречу. Я — за ним.

— Где вы его схватили? — спросил лейтенант, разглядывая пленного.

— Так в лесу, товарищ лейтенант! — ответил Сафонов. — Он как лось во время гона ломился — ничего вокруг не видел и не слышал. Ему Измайлов — бац! — подножку. Ну, он, натурально, с копыт. Я ему на холку — прыг! — ремень стянул и связал.

— А стрелял в него кто? — спросил Терентьев, тыкая пальцем в окровавленный рукав немца.

— Не, то не мы! — мотнул головой Сафонов. — Он такой уже был. Видать, это вы его зацепили.

— Так кто тогда сейчас стрелял? — удивился я.

— Так Измайлов же! — с таким выражением ответил Сафонов, словно объяснял прописную истину дураку. И только увидев, что мы с лейтенантом не понимаем, «снизошел» до объяснения: — Там в лесу еще один типчик сидел. Раненый. В обнимку с какой–то хреновиной в чехле. Мы к нему, а он за автомат. Ну, Измайлов его и… наповал.

— Это, наверное радист был, — усмехнувшись такому объяснению, сказал я лейтенанту. — С рацией в чехле.

— Измайлов, ну–ка, рысью обратно! — скомандовал Терентьев. — Принеси эту хреновину и все бумаги, что при том «типчике» есть! Бегом!

Пограничник сорвался с места и буквально ускакал в лес.

А Терентьев подошёл к пленному вплотную. Тот смотрел исподлобья, но без вызова — скорее, с мрачной обречённостью.

— Оберфельдфебель, — произнёс лейтенант, разглядывая погоны. — Ну, давай, рассказывай.

Немец молчал.

— Он по–русски не понимает, — сказал я.

Терентьев оглянулся на меня и многозначительно улыбнулся, как будто я сморозил несусветную глупость.

— Конечно не понимает, он же — немец! — немедленно добавил свои «пять копеек» Сафонов.

— Name, Dienstgrad, Regimentsnummer! — вдруг рявкнул Терентьев. (Имя, звание, номер части!)

Пленный дёрнул головой, услышав родную речь. Посмотрел на лейтенанта с удивлением, но ответил на ломаном русском:

— Оберфельдфебель Вернер Шварц. Первый батальон Первого парашютно–егерского полка.

— Задача вашей группы? — продолжил Терентьев.

Шварц помолчал. Потом его губы тронула горькая усмешка, и он ответил:

— Захватить и удержать мост до подхода передовых частей двести пятьдесят пятой пехотной дивизии.

— Сколько всего вас было? — спросил Терентьев и перефразировал, поняв, что пленный не понимает: — Численность группы? Сколько человек?

— Восемнадцать. Два планера, по девять человек, — ответил Шварц и как–то по–особенному вздохнув, завалился на траву, потеряв сознание.

Проследив за его падением, Терентьев хмыкнул и посмотрел на меня с новым интересом:

— Выходит, Сошников, что вы вдвоем семерых положили! Неплохо!

— Повезло, — ответил я. — Мы их прямо при приземлении подловили.

Терентьев обвёл взглядом мост, тела на берегу, пленного оберфельдфебеля и сказал:

— Ну что ж. Бой закончился нашей победой. Противник полностью уничтожен. Потерь нет. Мост цел. Захвачен пленник. Трофеи собраны. — Потом повернулся ко мне и протянул ладонь: — Спасибо тебе, Сошников. Если бы не ты — они бы нас ночью тёпленькими взяли. А так — сами легли.

Я пожал его руку.

— Это тебе спасибо, лейтенант. Грамотно всё организовал.

Терентьев чуть поморщился от моей фамильярности, но потом улыбнулся и вдруг предложил:

— Оставайся с нами. Я чувствую — это не последняя атака на мост. Мне такие парни пригодятся!

Я покачал головой.

— Не могу. У меня приказ — доставить донесение в Кобрин. Сам понимаешь…

Терентьев вздохнул.

— Понимаю. Приказ есть приказ. Тогда езжай.

Он решительно отвернулся от меня (с глаз долой!) и начал отдавать распоряжения — выставить на дороге дозор, собрать всё оружие и боеприпасы, убрать трупы. Разговор закончился. Я пошёл через мост обратно. Орлов всё ещё сидел в окопе, но, увидев меня, выбрался наружу.

— Собирайся, Олег, здесь мы закончили, — сказал я. — Едем дальше.

Он кивнул, подхватил «дегтярь», пустые диски. Мы двинулись к ельнику, где нас ждал мотоцикл. Я шёл и думал о том, что этот день — самый длинный день в году — 22 июня 1941 года — наконец–то закончился. Но впереди нас ждали еще почти полторы тысячи таких дней.

Я гнал всю дорогу, на пределе возможностей мотоцикла — стрелка спидометра дрожала у отметки шестьдесят километров в час. Олег заснул почти сразу, как мы отъехали от моста — молодой усталый организм взял своё — парень просто отключился, несмотря на тряску, ветер в лицо и рёв двигателя. Его голова моталась из стороны в сторону, руки судорожно вцепились в борта коляски. Я изредка косился на него и завидовал — мне–то спать было категорически нельзя.

Адреналин, гулявший в крови после ночного боя, давно схлынул, и теперь меня держало в тонусе только чувство долга и остатки силы воли. Веки наливались свинцом, перед глазами иногда всё плыло, и приходилось до боли в скулах сжимать челюсти, чтобы не отключиться прямо за рулём.

В Кобрин мы приехали около трех утра. Небо на востоке начало сереть, потом наливаться розовым. Звёзды гасли одна за другой, растворяясь в светлеющей синеве. Над горизонтом появился краешек солнца. Первые косые лучи брызнули по верхушкам сосен, залили дорогу золотом. Стало видно далеко вокруг.

Кобрин горел — столбы дыма поднимались над городом сразу в сотне мест. И чем ближе мы подъезжали, тем отчётливее становился запах гари — едкой, удушливой, с примесью чего–то сладковатого, от чего начинало мутить.

Я сбросил газ и толкнул Орлова в плечо.

— Олег! Просыпайся!

Он дёрнулся, вскинул голову, заморгал.

— А? Что? Где мы?

— Приехали, — ответил я. — Смотри в оба!

Олег протёр глаза кулаками, зевнул, поёжился. Утренний воздух был прохладным, даже холодным.

— Я всю дорогу спал? — спросил он виновато.

— Всю дорогу.

— Прости, Вовчук. Я не хотел. Само как–то вышло.

— Ничего, — сказал я. — На этот раз пронесло. Но что будет дальше — хрен знает. Тут, похоже, такая каша…

В Кобрине, несмотря на ранний час, кипела жизнь, но донельзя странная. По улицам брели люди. Женщины с детьми на руках, старики с узлами, какие–то мужики в гражданском, толкавшие перед собой тачки с домашним скарбом. Все они двигались на восток, и лица у них были перепуганные, растерянные.

Но тяжелее всего было видеть военных. Их было много. Они шагали прямо посередине проезжей части, сидели на деревянных тротуарах, набирали воду у колонок. Но это были не роты, не взводы, а одиночки или разрозненные группы по пять–шесть человек. У некоторых были винтовки, у некоторых — пустые руки. Многие без пилоток, без ремней, в расстёгнутых гимнастёрках. Они выглядели так, словно их выбросило сюда какой–то взрывной волной — и теперь они не знали, куда идти и что делать.

Я сбросил скорость почти до нуля и ехал медленно, объезжая завалы и воронки. На звук мотора мотоцикла оборачивались, глядели пустыми глазами и равнодушно отворачивались, поняв, что мы простые красноармейцы, а не командиры.

— Вовчук, что будем делать? — тихо спросил Орлов, — Куда нам теперь?

— Как куда? В штаб, конечно же, — ответил я. — Ты здесь бывал, знаешь, где он? Или придется по старой военной традиции уточнять маршрут путем опроса местного населения?

— Знаю, — обрадовал Олег. — На Советской улице. Там большое здание. Трёхэтажное, кирпичное. Перед ним ещё ограда чугунная. Как мне сказали — бывшее реальное училище.

— Давай показывай! — скомандовал я.

Орлов принялся объяснять дорогу. Мы сделали несколько поворотов среди одноэтажных деревянных домов окраины и, наконец, выехали на широкую мощеную улицу, обсаженную старыми липами. Сюда явно прилетело несколько бомб, причем, судя по размеру воронок — калибром не меньше сотки. На улице царило странное затишье — почти не было людей, двух–трехэтажные дома стояли вроде бы целые, только с выбитыми стёклами и следами от осколков на фасаде. На брусчатке густым слоем валялись обломки кирпича и штукатурки. Листья раскидистых лип, покрытые густым слоем пыли, трепетали под утренним ветерком — странный, почти мирный контраст с тем, что творилось вокруг.

— Это Советская. Нам ещё метров сто, — сказал Олег. — Вон, видишь — крыша красная? Штаб там!

Из–за верхушек лип показалась крыша из красной черепицы с небольшими башенками по углам. Мы проехали ещё немного, и здание открылось целиком. Это было большое, основательное строение из красного кирпича — ещё дореволюционной постройки, судя по архитектуре — имитация готики. Три этажа, высокие арочные окна, парадный вход с козырьком на чугунных столбах. Фасад украшали лепные карнизы и гипсовые розетки над окнами. Здание окружала невысокая — по пояс — ограда из чугунных прутьев с острыми наконечниками в виде пик.

Перед главным входом стояла черная «Эмка». Вернее, не просто стояла — машину явно бросили — дверцы распахнуты настежь, колеса пробиты, на капоте следы от осколков. Вокруг на брусчатке валялись обрывки бумаг, пустые папки, и почему–то газеты. Ветер лениво гонял их по двору, закручивал в маленькие вихри.

Я заглушил двигатель и осмотрелся. Тишины не было и в помине — где–то на западе и на севере грохотала артиллерия, в соседнем квартале трещали перекрытия горящих домов. Над крышей штаба, в бледно–голубом небе, кружила стая галок — их вспугнул огонь, и теперь они не знали, куда возвращаться.

Посреди двора, прямо возле центрального входа чернела глубокая воронка. Стены штаба зияли выбитыми окнами и щербинами от осколков.

— Похоже, что мы опоздали, — сказал я Олегу. — Здесь никого нет!

— Давай проверим! — предложил Олег, вылезая из коляски и разминая ноги. — Наверняка дежурный командир остался! Не может быть, чтобы все пропали.

Я слез с седла, тоже размял ноги, продолжая осматриваться — но никакого движения в окнах штаба не заметил. Пусто.

— Ладно, проверим! — согласился я. — Давай мотоцикл во двор загоним.

Мы руками втолкнули мотоцикл за ограду, перекатили его за угол здания, чтобы не бросался в глаза с улицы. Потом Олег достал из коляски «СВТ», снял с предохранителя, а я перекинул «ППД» со спины на грудь, и двинулся к парадному входу.

Ступени крыльца были усыпаны битым стеклом и клочками бумаг. Я медленно поднялся, держа автомат наизготовку, толкнул тяжёлую дубовую дверь и вошёл внутрь.

В вестибюле было темно и прохладно. Под высоким потолком гулял сквозняк, раскачивая большую люстру с побитыми плафонами. Пол устилали всё те же бумаги — целые сугробы. Среди них валялись перевёрнутые стулья, пустые ящики из–под патронов, брезентовая противогазная сумка. На стене висели большие портреты Сталина, Ворошилова и Тимошенко. Под ногами хрустела отвалившаяся лепнина.

Я прошёл через вестибюль в длинный коридор, заглянул в первую попавшуюся дверь. Кабинет. Большой дубовый стол с зелёным сукном, на нём — рассыпанные карандаши, опрокинутая чернильница, настольная лампа без абажура, недопитый стакан чая в подстаканнике.

Вдоль стен — шкафы с распахнутыми дверцами, пустые, только на одной из полок сиротливо стояли несколько книг с потрепанными корешками. На полу — вороха бумаг. Я наклонился, поднял несколько листков. Ведомость учёта вещевого довольствия, требование на горюче–смазочные материалы, заявка на фураж — хозяйственные бумажки. Ничего секретного.

Следующая дверь. Ещё один кабинет. Та же картина — разгром, пустота, бумажный мусор под ногами.

Олег бродил за мной молча, как привидение — зрелище опустевшего штаба, которое он, наверное, запомнил полным людьми, занятыми бурной деятельностью, явно вогнало его в некоторый шок.

— Вовчук! — сказал он через пару минут, после осмотра пятого по счету пустого кабинета. — Здесь никого нет!

Я опустил ствол и усмехнулся.

— Тоже заметил?

Орлов сморщился, не приняв шутки.

— Ушли, — тихо сказал Орлов. — Все ушли.

В его голосе было столько потерянности, что я даже посочувствовал ему. На его глазах рушились «устои» — штаб общевойсковой армии, призванный быть опорой мироздания, вдруг обернулся безлюдной «пустыней».

— Я не думал, что всё будет так плохо, — пробормотал он. — Я думал — приедем в штаб, тут генералы, полковники… Объяснят нам, что делать… Помогут наладить связь… А тут…

Он поднял на меня глаза.

— Что же теперь будет, Вовчук?

— Будем воевать, — ответил я. — Без генералов. Как воевали весь вчерашний день. Не ссы — справимся! Пошли, здесь нам больше делать нечего.

Мы вышли на улицу. Солнце поднялось уже довольно высоко и теперь светило в глаза. Я зажмурился, потёр переносицу. Усталость наваливалась всё сильнее — уже не свинцом, а бетонной плитой. Хотелось лечь прямо тут, на ступеньках крыльца, и закрыть глаза хотя бы на полчаса.

Но вместо этого я свернул за угол, где мы оставили мотоцикл. Осмотрел технику, заглянул в бак. Бензина оставалось меньше половины.

— Хреново, — сказал я. — На обратный путь не хватит.

— Где ж мы его возьмём? — спросил Олег.

— Найдём, — решительно ответил я, хотя сам в это не очень верил. — Садись. Поехали дальше. Поищем адекватных людей, может кто–нибудь знает, куда переехал штаб.

Примечание: Утром 23 июня 1941 года командный пункт штаба 4–й армии разместился в деревне Смолярка Березовского района (примерно в 60 км северо–восточнее Кобрина) и имел периодическую связь со штабом фронта по телеграфу, а со штабами корпусов только делегатами. Все радиостанции и значительная часть автомашин штаба при переходе на этот командный пункт были уничтожены немецкой авиацией.

Мы поехали по Советской улице — медленно, осторожно, объезжая воронки и завалы. Я крутил головой, высматривая хоть какие–то признаки организованной обороны. Но видел всё то же: горящие дома, бредущих жителей, разрозненных бойцов без командования.

И только на перекрёстке Советской и Первомайской, в небольшом сквере, заросшем кустами сирени и акации, увидел нечто странное — там стояла гаубица.

Я ударил по тормозам и замер.

Это была МЛ–20 — калибра сто пятьдесят два миллиметра. Орудие смотрелось здесь абсолютно инородно — огромная и грозная махина посреди цветущих кустов и деревянных скамеек. Казалось, что она материализовалась тут из какого–то другого мира, грубо разорвав ткань реальности.

Чуть дальше, в тени лип, стоял гусеничный тягач «Сталинец». Тоже огромный, угловатый, с высокой трубой и маленькой открытой кабиной. Его гусеницы глубоко врезались в мягкую землю сквера, вывернув траву и цветы на клумбе. Сразу видно — сюда заезжали второпях, не выбирая места.

А возле гаубицы, на ящике из–под снарядов, сидел человек.

Он сидел спокойно, чуть ссутулившись, и что–то вертел в руках. На вид — лет двадцать пять, не больше. Широкие плечи, крепкая шея, простое, какое–то очень русское лицо с курносым носом и светлыми бровями. Одет в выгоревшую гимнастёрку с тёмными пятнами пота под мышками и на груди, на ногах — запыленные яловые сапоги со смятыми голенищами. На черных петлицах — старшинская «пила» — четыре треугольника. Пилотка сдвинута на затылок.

Он поднял голову, услышав звук мотоцикла, и посмотрел на нас. Посмотрел без страха, без суеты, без того лихорадочного возбуждения, которое я видел у большинства встреченных в городе. Его глаза были спокойными, даже какими–то отстранёнными. Так смотрят люди, которые уже всё для себя решили.

Я заглушил двигатель и слез с мотоцикла.

— Сиди тут, — сказал я Олегу. — Смотри по сторонам.

— Понял, — кивнул он, разворачивая ствол пулемета в направлении дальнего конца улицы.

Я пересёк сквер, ступая по примятой траве, и подошёл к старшине. Теперь я разглядел, что он держит в руках — панорамный прицел — сложный оптический прибор с линзами и уровнями. Старшина бережно, круговыми движениями, протирал его замшевой тряпицей, и лицо его при этом было сосредоточенным, почти умиротворённым.

— Здорово, братишка! — приветствовал я старшину.

— Здорово, пехота! — ответил он, разглядев мои «голые» красно–малиновые петлицы. — С чем пожаловал?

Голос у него был ровный, спокойный, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много курит или только что проснулся. Он смерил меня взглядом — быстрым, цепким, оценивающим. Потом кивнул каким–то своим мыслям и снова занялся прицелом.

— Красноармеец Сошников, — представился я. — Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота семьдесят пятой стрелковой дивизии.

— Старшина Шаповаленко, — ответил он, снова подняв на меня глаза. — Первый дивизион двести тридцать шестого артиллерийского полка. Ну, присаживайся. Вон стул свободный есть.

Он кивнул на второй снарядный ящик, стоявший неподалёку. Я подтащил его поближе и сел. Ноги гудели от усталости, и я с наслаждением вытянул их.

— Что тут у вас происходит, братишка? — спросил я. — Где штаб армии?

Шаповаленко усмехнулся — невесело, криво.

— Штаб? — переспросил он. — Нету больше штаба, пехота. Драпанули.

— Куда?

— А кто ж знает. Ещё вчера вечером снялись и ушли. Колонна — машин пятьдесят, не меньше. «Эмки», автобусы, грузовики с имуществом. Я своими глазами видел — стоял на перекрёстке, когда они мимо катили. — Он помолчал и добавил: — Говорили, на северо–восток пошли. К реке Ясельда.

— Когда это было?

— Часов в семь вечера. Может, в восемь. Слух прошёл: Жабинку немцы взяли. И десант высадили в Пружанах. Ну, тут у всех сразу — истерика. Телефоны обрывали, бумаги жгли…

Я молчал, переваривая услышанное. Жабинка — это двадцать километров к западу от Кобрина, примерно на полпути к Бресту. А Пружаны — примерно сорок километров на север, там должен быть наш большой аэродром. Значит, передовые части немцев уже поблизости.

Я оглянулся на гаубицу. Огромная, мощная, она стояла посреди сквера, как доисторический зверь, изготовившийся к прыжку. Ствол её был направлен в дальний конец улицы, уходящей на запад.

— А ты, братишка, почему здесь? — спросил я. — Почему не ушёл со всеми?

Шаповаленко отложил прицел, достал из кармана кисет, свернул «козью ножку», но прикуривать не стал. Посмотрел на меня крайне задумчиво, видимо, подбирая слова:

— Тягач сломался. Трансмиссия полетела — там, похоже, подшипник рассыпался. А орудие бросить рука не поднимается. Это ж гаубица, пехота, сто пятьдесят два миллиметра! Снаряд сорок кило весит. Одним выстрелом можно роту положить! — Он покрутил в пальцах цигарку и добавил: — У меня пять снарядов осталось. Фугасных. Пять!

— И ты, братишка, решил здесь остаться? — уточнил я. — С пятью снарядами против всей немецкой армии?

— А что мне ещё делать? — пожал он плечами. — Приказа нет. Связи нет. Командование драпануло. Ну, я и подумал: зачем куда–то бежать, если можно тут с пользой… того.

Он не договорил, но я и так понял. Этот человек принял решение умереть здесь, у своего орудия. Не потому, что был фанатиком или искал смерти, а потому, что не видел другого выхода. Пять снарядов, гаубица и одна улица, ведущая на запад. Если поставить орудие на прямую наводку, то можно устроить немцам кровавую баню. Недолгую, но впечатляющую.

За гаубицей кто–то завозился. Я скосил глаза и увидел второго бойца. Совсем юный, лет восемнадцати, щуплый, с длинной шеей и большими, как у испуганного оленёнка, глазами. Он возился у казённой части орудия, сосредоточенно протирая ветошью затвор. Черные петлицы на выгоревшей гимнастёрке — без знаков различия — только эмблема в виде двух скрещенных пушечных стволов.

— А этот с тобой чего остался? — спросил я, кивнув на паренька.

Шаповаленко оглянулся и негромко, с ноткой иронии, сказал:

— Да вот, дуралей молодой. Колька Воробьев. Остался со мной за компанию — решил, видать, геройски погибнуть. Прогнать не удалось — упёртый. Комсорг дивизиона, идейный. Я ему говорю: вали отсюда, чего тебе, молодому помирать? А он — ни в какую. Мол, вы же сами меня учили, товарищ старшина, я с вами до конца. Вот и сидим теперь вдвоём. Робинзон и Пятница.

Коля, услышав, что говорят о нём, на секунду поднял голову, бросил на меня быстрый взгляд и тут же снова уткнулся в затвор. Просто делал своё дело, не вступая в разговор.

— А ты чего приехал–то, пехота? — спросил Шаповаленко, глядя мимо меня на улицу. Над мостовой струился нагретый солнцем воздух, и в этом мареве далёкие дома казались колеблющимися, нереальными.

— Комдив в штаб армии с донесением послал, но, видно, не судьба добраться — по пути два раза в бой вступал, а штаба, как выяснилось, уже и на месте не было. Надо домой возвращаться…

— Домой — в смысле, в дивизию свою? — прищурившись, уточнил старшина.

— Ну, да, — кивнул я. — У нас комдив толковый, генерал Недвигин. Будем держать оборону.

— Это правильно, — одобрил старшина, убирая так и не закуренную цигарку в карман. — А товарищ твой, пехота, глянь, сейчас сомлеет.

Я перевёл взгляд на Орлова. Тот сидел в коляске мотоцикла и напряжённо смотрел вдаль. Лицо у него было бледное, кадык ходил ходуном. Я видел, что он на грани — ещё немного, и то ли расплачется, то ли начнет буянить. Новость о бегстве штаба добила его окончательно. Он, как и большинство молодых бойцов, верил, что где–то там, наверху, сидят мудрые генералы, которые всё знают, всё видят и в нужный момент дадут правильный приказ. А теперь выяснялось, что генералы сбежали, бросив армию и город.

Я подошёл к нему и дотронулся до плеча.

— Олег, послушай меня!

— Что? — он поднял голову, и я увидел, что глаза у него влажные.

— Командования нет, хреново, — я слегка сжал его плечо. — Но это не конец света. Понял? Мы вернёмся в свою дивизию. И будем биться там. Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответил он, сглатывая.

— Вот и хорошо. А теперь соберись. Ты боец. Ты вчера положил два десятка фрицев. Ты — герой! Понял? Герой! И я не позволю тебе раскисать. Смотри по сторонам, контролируй обстановку. Ясно?

Он закивал, вытер нос рукавом, потом вдруг вскинулся:

— Я не раскисаю, Вовчук! Я просто… это…

— Вот и не надо «это», — я хлопнул его по плечу. — Сиди, смотри, слушай и…

Хотел было добавить еще что–то нравоучительное, но тут желудок выдал громкую «трель», напомнив, что я не ел с прошлого полудня.

— Хватит нытья, Олег, давай–ка мы лучше перекусим! Доставай «подарок» Зимина! — скомандовал я.

Олег встрепенулся, вылез из коляски и начал рыться в вещах. Через минуту он достал две банки тушёнки и пачку галет в плотной серой бумаге.

— Угощайся, братишка! — одну из банок я протянул старшине.

Тот посмотрел на меня с удивлением, и медленно произнес:

— Спасибо, пехота, я уж думал, придется на пустой живот помирать. Но теперь веселей будет. — И громко крикнул: — Эй, Колян, дуй сюда, пехота консервой поделилась!

Коля отложил ветошь, подошёл и встал рядом, не зная, куда деть руки. Старшина протянул ему банку:

— Открывай. А я сухари принесу.

Мы расселись на ящиках. Я — с Олегом, старшина — с Колей. Вскрыли банки и стали есть прямо из них, попарно, по очереди загребая мясо ножом и закусывая галетами. Я жевал, практически не чувствуя вкуса от усталости и чувствовал, как засыпаю буквально «не донеся кусок до рта».

— Вовчук, ты чего? — окликнул Орлов. — Ты ешь с закрытыми глазами!

Шаповаленко ел аккуратно, не торопясь, и поглядывал на нас с каким–то отеческим выражением, хотя был старше всего на несколько лет. Потом вдруг спросил:

— А сам–то ты, пехота, откуда родом? По выговору вроде московский…

Я на секунду замешкался, не зная, что ответить. Но Олег выручил:

— Мы детдомовские, — сказал он с набитым ртом. — Из Ленинграда.

— Ленинградцы, значит, — протянул старшина. — Ну, земляки почти. Я сам из–под Пскова. Тоже детдомовец, кстати. Так что, можно сказать, родственные души.

— Детдомовцы — они живучие, — сказал я. — Не пропадём.

— Это точно, — усмехнулся Шаповаленко. — Детдомовец — он как таракан. Его тапком прихлопнешь, а он всё равно ползёт.

Коля тихо фыркнул, но тут же сделал серьёзное лицо.

Старшина неторопливо, с достоинством, доел свою половину банки, вытер нож о штанину и сказал:

— Спасибо, пехота. Уважил старика.

— Какой же ты старик, — усмехнулся я. — Тебе лет двадцать пять, не больше.

— Двадцать четыре, — поправил Шаповаленко. Он помолчал и добавил: — Ладно. Чем я тебя могу отблагодарить за угощение, пехота?

Я машинально оглядел орудие, тягач, ящики со снарядами и пожал плечами.

— Ну, что с тебя взять, братишка? — сказал я. — Мне бы бензина. Но твой «пепелац» ведь на солярке работает.

Шаповаленко посмотрел на меня с выражением, в котором смешались снисхождение, гордость и лёгкое презрение профессионала к дилетанту.

— Пяхо–ота! — протянул он, и в его устах это прозвучало почти ласково, как прозвище, которое дают любимому, но не очень сообразительному младшему брату. — Вообще–то тягач на лигроине работает. — Он кивнул на «Сталинца». — Но есть у меня и бензин. Для запуска двигла используется. Могу поделиться. Мне–то он уже ни к чему.

— Правда? — я не поверил своему счастью.

— А то, — Шаповаленко поднялся и направился к трактору.

Вернулся, таща здоровенный бидон — почти такой же, с каким я в детстве ходил за квасом, но литров на двадцать. Похоже, что классические плоские канистры с тремя ручками еще не вошли в обиход.

— Держи, — сказал Шаповаленко, протягивая мне бидон. — Тут литров десять осталось, не меньше.

Я взял бидон, открыл крышку и понюхал — так, на всякий случай, а то залил как–то раз дизтопливо в карбюраторный движок, поверив на слову приятелю, что в канистре бензин.

Нет, сейчас всё было без подвоха — пахла жидкость настоящим бензином, советским, этилированным, с характерным сладковатым запахом.

— Спасибо, братишка, — сказал я. — Как говорится, от души.

— Сочтёмся, — отмахнулся он и, разом помрачнев, добавил: — Когда–нибудь…

Мы вернулись к мотоциклу. Я аккуратно, стараясь не пролить ни капли, перелил бензин из бидона в бак. Двигатель «М–72» был прожорливым, но десятка литров должно было хватить на обратную дорогу в Малориту с запасом.

— Ну, бывай, братишка, — сказал я, подходя к старшине и протягивая ладонь. — Может, ещё свидимся.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах на мгновение мелькнуло что–то — может, грусть, может, сожаление о том, что хороший человек уезжает, а он остаётся. Но он тут же справился с собой и улыбнулся.

— Бывай, пехота, — сказал он. — Постарайся не сдохнуть!

Мы обменялись крепким рукопожатием. Ладонь у старшины была сухой, горячей, с жёсткими мозолями на пальцах — руки человека, привыкшего к физической работе.

Я сел на мотоцикл, завёл двигатель. Мотор заурчал ровно, успокаивающе. Орлов уже сидел в коляске, положив руки на приклад «дегтяря».

— Ну, поехали, — сказал я.

Мотоцикл тронулся с места, объехал сквер и выехал на улицу, ведущую на запад. Я оглянулся. Старшина стоял у гаубицы и ставил на место прицел. Потом поднял руку — не махал, а просто поднял, как бы салютуя. Коля, морщась от натуги, подтаскивал тяжеленный снаряд к орудию. Утреннее солнце освещало эту картину — и она навсегда отпечаталась в моей памяти.

Мы ехали по пустынной Советской улице, мимо горящих домов, мимо куч битого кирпича, мимо воронок от авиабомб, мимо редких прохожих, спешащих убраться из города. Я думал о Шаповаленко. О том, что такие люди, как он — соль земли. Они не произносят громких речей, не совершают подвигов на публику, не ждут наград. Они просто делают свою работу. И умирают, если надо, делая её до конца.

— Вовчук, а он правда будет ждать немцев? — спросил Орлов, перекрикивая шум двигателя. — Один?

— Не один, — ответил я. — С Колей.

— И как они только не боятся… — пробормотал Олег себе под нос, но я услышал.

Я не стал говорить товарищу, что Шаповаленко и его юный комсомолец — смертники. Что у них нет ни единого шанса. Что через пару часов, когда немецкая колонна войдёт в город, они сделают свои пять выстрелов и умрут. И они это знают.

Зачем–то я оглянулся ещё раз. Город горел. Чёрный дым заволакивал небо. Над крышами кружили испуганные галки. Всё это походило на картину апокалипсиса, набросанную грубыми мазками — чёрным, серым, оранжевым. И посреди этого апокалипсиса, в маленьком скверике, стояла гаубица и два человека, которые решили не бежать.

Мы проехали ещё несколько кварталов. Городская застройка начала редеть — мы приближались к западной окраине. Впереди, метрах в трёхстах, виднелся выезд из города — там улица переходила в шоссе, обсаженное тополями. Солнце стояло уже довольно высоко, и светило нам в затылок, заливая всё вокруг белым, слепящим сиянием.

И вдруг я заметил впереди какое–то движение.

Сначала мне показалось, что это мираж — колеблющиеся в мареве силуэты. Но через секунду я понял, что не ошибся. По шоссе в город въезжала группа мотоциклистов. Три или четыре машины с колясками. Они двигались быстро, поднимая за собой облако пыли, которое искрилось в солнечном свете.

Я резко вывернул руль вправо и прижал мотоцикл к стене ближайшего дома. Была слабенькая надежда, что это могут быть наши — такие же делегаты связи, как мы. Или разведчики, возвращающиеся с задания.

— Что там? — спросил Олег, вытягивая шею.

Я выставил ладонь, приказывая ему замолчать, и прищурился, вглядываясь вдаль. Пыльное облако приближалось. Теперь уже можно было разглядеть детали — характерные очертания мотоциклов «BMW R75» с колясками. А в колясках — люди в серой форме. И каски с характерным силуэтом.

Немцы въезжали в Кобрин.

Вражеские мотоциклы двигались клином — головной чуть впереди, и два чуть сзади, по бокам. Расстояние между машинами — по три–четыре метра. Они ехали небыстро, но уверенно, словно не ожидая опасности. Пыль, поднятая колёсами, висела за ними рыжим шлейфом.

На каждом мотоцикле сидело трое — водитель с автоматом «МР–40» на груди, за ним, на заднем сиденье — стрелок с карабином «Маузер», в коляске — пулемётчик, сжимающий рукоятку «MG–34», установленного на вертлюге перед ним.

Я машинально отметил, что на головном мотоцикле нанесен тактический номер — белая цифра «3», обведённая жёлтой каймой. На колясках, кроме пулемёта, виднелись уложенные вдоль борта запасные стволы в жестяных футлярах, «улитки» с патронами, канистры. У стрелков на поясе, кроме подсумков с патронами, торчали гранаты «M–24» с длинными деревянными рукоятками.

Затевать с ними бой — самоубийство. Если они откроют огонь — мы ляжем на брусчатку через пять секунд. Надо отступить. Проблема в том, что разворачиваться придется у них на виду. Я ещё только просчитывал в уме траекторию разворота, когда Олег слегка довернул «дегтярь» на вертлюге и припал к прицелу.

Я увидел это боковым зрением: лицо Орлова застыло, глаза сузились. В них не было ни страха, ни сомнения. Только злая, отчаянная решимость, какая бывает у загнанного в угол человека.

Секунда — и он нажал на спуск.

Длинная — на полдиска — очередь хлестнула по головному мотоциклу. Я увидел, как пули вспарывают металл коляски, выбивая искры и ошмётки краски. Пулемётчик дёрнулся всем телом, будто его ударило током, и обмяк, свесившись наружу. Его каска слетела и закрутилась волчком на брусчатке.

Водитель, видимо, тоже получил пулю — машина резко вильнула влево, ударилась колесом о край деревянного тротуара и завалилась набок. Стрелок с заднего сиденья кубарем покатился по мостовой и остался лежать неподвижно. Коляска задралась к небу, беспомощно вращая колесом.

Оставшиеся два экипажа среагировали мгновенно. Водители ударили по тормозам, выворачивая рули в стороны. Один ушёл вправо, за ствол старой липы. Второй — влево, к дощатому забору. Немцы посыпались с машин, рассредоточиваясь.

Я услышал отрывистые команды на немецком — резкие, лающие, и рванул с места, уже не думая об оптимальных траекториях — только бы уехать с открытого места.

И тут они открыли ответный огонь.

Два «MG–34» ударили одновременно. К ним тут же присоединились стрелки с карабинами — один из–за липы, второй — из–за опрокинутого мотоцикла. Пули защёлкали по брусчатке, зацокали по металлу нашего «М–72». Звук был такой, будто по железу били молотками — часто, злобно, без перерыва.

Первая же очередь прошила мотоцикл по диагонали: пробило бензобак — я услышал характерный хлопок — и вниз, на брусчатку, хлынул бензин, растекаясь маслянистой лужей; разнесло фару — стекло брызнуло осколками; порвало колесо коляски — правая сторона осела, руль начало выворачивать из рук. Мотор чихнул, захлебнулся и заглох — перебило топливопровод.

Пули настигли нас практически посередине проезжей части, не дав закончить разворот. «М–72» по инерции прокатился еще несколько метров, сильно забирая вправо.

Олег выпустил по немцам вторую половину магазина. И даже в кого–то попал — немец заорал дурным голосом.

А потом ответная очередь ударила точно в наш «ДП–27».

Я услышал металлический звон — лопнула ствольная коробка. Пулемёт «всхлипнул», выбрасывая пружину. Диск разворотило, патроны из него рассыпались веером. Олег отшатнулся, непроизвольно вскинул руки, защищая лицо от осколков.

— Уходим! — крикнул я.

Орлов машинально протянул руку к стопорному болту, чтобы снять «дегтярь» с вертлюга. Видимо не осознавая в горячке, что оружие полностью уничтожено.

— Брось! — я дернул товарища за плечо. — Уходим!

Олег неловко, кулем, вывалился из коляски, подхватил «СВТ», рванул к ближайшему укрытию — стволу липы. Я бросился за ним, на бегу перекидывая «ППД» со спины на грудь.

Пули густо свистели вокруг нас — немцы быстро пришли в себя от неожиданного нападения. Спрятавшись за деревом, я быстро оглядел улицу. Справа — сплошные дощатые заборы, серые от времени, с облупившейся краской. Слева — такие же. Лезть через них или искать калитку — верная смерть. Единственное укрытие — растущие вдоль улицы старые, толстые, в обхват, стволы лип. Отходить придётся, прячась за ними, от дерева к дереву.

— Олег! Слушай меня! — крикнул я, перекрывая грохот выстрелов. — Отходим перебежками! Ты — первый! Я прикрываю! Понял?

Он коротко кивнул, не оборачиваясь, не сводя глаз с немцев.

— Пошёл!

Олег сорвался с места и побежал, пригибаясь. Бежал быстро, грамотно — зигзагом. Я вскинул «ППД», поймал в прорезь прицела фигуру немца, который высунулся из–за коляски опрокинутого мотоцикла, и дал короткую очередь. Немец нырнул обратно. Перевёл ствол правее — там, у забора, стоял стрелок с карабином. Ещё одна очередь — попал. Стрелок завалился в пыль, «Маузер» отлетел в сторону.

Олег добежал до ближайшей липы, упал на колено, вскинул «СВТ», и открыл огонь. Один из вражеских пулеметчиков дёрнулся и сполз вниз, внутрь коляски. То ли убит, то ли ранен — но больше не стрелял.

Теперь — мой черед.

Я побежал, низко пригибаясь, слыша, как пули свистят над головой. Одна чиркнула по брусчатке у самой ноги, выбив искру и крошку камня. Другая — ударила в ствол липы, вырвав кусок коры, и обдавая лицо древесной трухой

Я бежал изо всех сил, и в этот краткий миг, пока лёгкие рвали воздух, а подошвы сапог выбивали дробь, мой слух вдруг выхватил из грохота боя совершенно иные, нездешние звуки. Где–то в глубине двора, за дощатым забором, отчаянно закричал петух — протяжно, с надрывом, словно возмущаясь тем, что привычный утренний порядок нарушен. Ему ответила собака — залилась истошным лаем. И тут же, подхваченная сквозняком, хлопнула ставня на ближайшем доме. Эти звуки были настолько обыденными, настолько мирными, что на секунду мне почудилось: никакой войны нет, а есть только жаркое июньское утро, и хозяйка сейчас выйдет во двор кормить кур, и мальчишка выскочит с удочками к реке. А потом очередная пулемётная очередь прошлась над самой головой — и наваждение схлынуло.

Я упал за дерево, переводя дух. Сердце колотилось где–то в горле. Пот заливал глаза.

— Я тут! — крикнул я Олегу. — Давай!

Олег метнулся к следующему укрытию. Теперь прикрывал я. Дал две длинные очереди — не попал, но заставил немцев уткнуться носами в землю. Патроны таяли. Я чувствовал, как полегчал магазин — осталось меньше половины. Запасных не было. Всё, что набрал у пограничников, уже истратил.

Олег добежал до дерева, упал, приложился. Выстрелил. Немец, что пытался перебежать от забора к опрокинутому мотоциклу, — споткнулся на полпути и рухнул лицом вниз.

Я снова помчался, стараясь сжаться «в комочек». Теперь немцы били прицельнее — они уже поняли нашу тактику и ждали моего броска. Пули легли вокруг меня сериями — три, четыре, пять. Одна вспорола рукав гимнастёрки — я почувствовал рывок и горячее дуновение у плеча. Царапнуло. Неглубоко, но кровь засочилась сразу, пропитывая ткань.

Я рухнул за липу, прижался щекой к шершавой коре. Оглянулся на Олега. Он уже приложился, но не стрелял. Я увидел, как он рванул затвор «СВТ» на себя — заело. Перекос патрона. Он дослал снова — опять заело.

Немцы почувствовали заминку. Один из них поднялся в полный рост и побежал вперёд, сокращая дистанцию. Второй пулеметчик открыл беглый огонь из «MG–34», прижимая меня к дереву. Я не мог высунуться — пули выбивали щепу в считанных сантиметрах от моей головы.

— Олег! — заорал я. — Жми!

Он, матерясь сквозь зубы, резко ударил ладонью по рукоятке затвора — что–то лязгнуло, патрон вошёл в патронник. Он вскинул винтовку и выстрелил, почти не целясь. Немец, который бежал, упал, схватившись за бедро. Покатился по брусчатке, воя. Олег добил его вторым выстрелом и перенес огонь на пулеметчика. Тот на время прекратил попытки достать меня.

Я перебежал.

Так, рывками, от дерева к дереву, мы разорвали дистанцию метров на пятьдесят. И тут я услышал новый звук.

Гул моторов. Тяжёлый, нарастающий, с лязгом гусениц.

На Варшавском шоссе показался угловатый серый корпус — немецкий бронетранспортер «Sd.Kfz. 251». Он двигался медленно, но уверенно, как сытый зверь. За ним в клубах пыли маячили ещё, как минимум, два таких же.

Пулемётчик на головном бронетранспортёре заметил нас. И сразу врезал длинными очередями, не жалея патронов и ствола.

Пули ударили в брусчатку, в стволы лип, в заборы. Высекали искры из камня, выбивали щепу из дерева, рвали доски. Я упал ничком, вжимаясь в мостовую.

Уцелевший пулемётчик на мотоцикле, пользуясь прикрытием коллеги, поменял ствол и «улитку» с патронами, и присоединился к «веселью». Теперь меня поливали сразу из двух «машингеверов». Олег за соседним деревом судорожно пытался вставить в «СВТ» новый магазин, но явно не успевал. Огонь был плотный, методичный. Немцы били попеременно, буквально «прочёсывая» улицу. Я лежал, чувствуя, как вибрирует от попаданий ствол липы. На голову сыпались мелкие ветки и листья. Наш верный «М–72» вдруг ярко вспыхнул — искра, выбитая пулей из брусчатки, подожгла разлитый бензин.

Я вывернул голову и посмотрел на Олега. Он лежал, сжимая винтовку, и смотрел на меня. Глаза у него были сухие. Злые. Губы сжаты в тонкую линию. Он не паниковал. Просто ждал развязки. Мы встретились взглядами. Я хотел что–то сказать, но не нашёл слов. Да и незачем. Олег понимал всё без моего объяснения.

Нас зажали. Это трындец.

Я прижался щекой к нагретой брусчатке. Мысли текли вяло, отстранённо, как бывает только на самом краю. Вспомнились дочки — взрослые уже, у каждой своя жизнь. Лиза с её вечным беспокойством: «Пап, ты там поосторожнее…» Катя, младшая — у неё недавно защита диплома удачно прошла, звонила, смеялась в трубку. Бывшая жена… давно чужая, а всё равно мелькнуло лицо — без злости, просто так. И парни из батальона «Буря» встали перед глазами — все добровольцы, все сами выбрали этот путь. Бородатый «Варяг», вечно хмурый «Мордвин», молодой Юрка Юсупов, который всё рвался в самое пекло. Комбат «Батя» — подполковник Александр Кузьмин, спокойный, надёжный, с седыми висками и вечной трубкой в зубах. Они там, в будущем, ещё воюют. Или уже нет? Теперь я этого никогда не узнаю. Всё, что было моей прошлой жизнью, сжалось в точку и отдалилось, как изображение в перевёрнутом бинокле. Осталась только брусчатка под щекой, свист пуль, запах бензина и этот проклятый лязг гусениц.

И тут грохнуло так, что заложило уши.

Звук пришёл не со стороны немцев. Он пришёл из города, из–за наших спин — тяжёлый, рвущий небо. Выстрел гаубицы.

В тот же миг головной бронетранспортёр исчез в ослепительной вспышке взрыва. Столб огня и дыма взметнулся над улицей, заслонив солнце. В воздух поднялись куски бортовой брони, колеса, какие–то ящики, перекрученный ствол пулемёта, а выше всего этого, кувыркаясь, взлетело человеческое тело, изломанное как тряпичная кукла. Осколки засвистели вокруг, застучали по брусчатке, по липе. Запахло горелой резиной и раскалённым металлом.

Шестидюймовый фугасный снаряд попал точно в цель.

Только что на дороге стояла угловатая серая машина, поливавшая нас огнём, и вдруг на её месте образовался большой кратер, вокруг которого валялись почерневшие куски корпуса.

На несколько секунд воцарилась тишина. Даже оставшиеся немцы прекратили огонь, ошеломлённые произошедшим. Я использовал эти секунды.

— Бежим! — заорал я, не слыша себя из–за звона в ушах.

Пробегая мимо Олега, я схватил его за рукав, рывком поставил его на ноги, и тычком в спину придал ускорение.

— Бегом, мать твою!

Мы рванули вперёд, где между заборами виднелась узкая щель переулка. Я бежал, не оглядываясь, волоча за собой Орлова. Пыль висела в воздухе густым облаком, оседала на губах, скрипела на зубах.

Мы бежали, шатаясь, ничего не соображая, на одних рефлексах. Я споткнулся о какой–то обломок, едва не упал, но выровнялся и побежал дальше.

Немцы не стреляли. Они ещё не опомнились после взрыва.

Едва мы успели нырнуть в черный проём, зажатый глухими почерневшими досками, как за спиной снова грохнуло. Второй выстрел.

Старшина не давал немцам поднять головы.

Мы бежали. Я считал шаги. Раз, два, три. Раз, два, три. Каждый удар сердца отдавался в висках. В боку закололо, но я не сбавлял темпа. До конца переулка оставалось метров пятнадцать, когда за спиной рванул третий взрыв.

Шаповаленко и его помощник комсомолец Коля вели бой.

Переулок кончился. Мы вылетели на параллельную улицу — узкую, застроенную такими же одноэтажными домами с дощатыми заборами, но не мощеную. Я остановился, упёрся ладонями в колени и попытался отдышаться. Лёгкие хрипели. В боку кололо так, будто туда загнали гвоздь.

Олег упал на одно колено, тяжело дыша. Его «СВТ» упёрлась стволом в землю. Он поднял на меня глаза — мутные, красные от пыли.

— Живой? — спросил я.

Он кивнул. Потом спросил:

— А ты?

— Вроде бы тоже.

Я выпрямился и огляделся. Улица была пуста. Ни немцев, ни местных. Преследования не было. Оторвались.

Где–то далеко кричали, на каком языке не разобрать. Снова послышались пулемётные очереди. Длинные, злые.

Я ждал четвёртого выстрела гаубицы. Но его всё не было и не было.

Я представлял себе старшину Шаповаленко отчётливо, как наяву. Вот он, припав к прицелу, доворачивает маховик горизонтальной наводки — плавно, без суеты, потому что спешка в его деле смерти подобна. Лицо у него сосредоточенное, губы сжаты, на лбу испарина. Он видит в перекрестье прицела то, чего не вижу я: восьмиколесный бронетранспортёр, который пытается проскочить вдоль забора, подобраться поближе. И небольшой танк, с крохотной башенкой, из которой торчит тонкий хоботок малокалиберной пушчонки, которую тот разворачивает в сторону сквера. Старшина знает, что у него всего один шанс. Хотя снарядов — два. Поэтому он не торопится, прицеливается тщательно. А Коля Воробьев, этот смешной паренёк с ушами торчком, уже держит наготове последний снаряд — сорок килограммов стали и взрывчатки, — и руки у него не дрожат. Они оба знают, что жить им осталось считанные мгновения. Но пока они живы — они будут делать свою работу.

Я ждал выстрела. Секунда шла за секундой. Тишина давила на уши. Я даже задержал дыхание, словно это могло помочь услышать далёкий, рвущий небо грохот.

Но четвёртый выстрел так и не прозвучал.

Вместо него раздалась гулкая очередь скорострельной пушки.

И тогда я всё понял.

Я прикрыл глаза, мысленно прощаясь с братишкой, которого знал всего полчаса, но который оказался мне роднее иной родни. А потом открыл глаза и тихо сказал:

— Спасибо тебе, старшина. Вовек не забуду.

Совершенно неожиданно Олег перекрестился.

Мы молча простояли почти минуту, воздавая почести погибшим артиллеристам.

— Что дальше, Вовчук? — спросил Орлов.

Я осмотрел товарища и себя — пыль осела на наших гимнастёрках серым налётом. У меня на левом плече, чуть выше локтя, расползалось тёмное пятно — кровь из царапины. Олег был цел, но его лицо, измазанное копотью и грязью, выглядело постаревшим лет на десять. Отсоединил магазин висевшего на груди «ППД» — он был пуст. Оставался «Наган» в кобуре и «Вальтер» в кармане. Орлов проверил подсумки, у него обнаружились два полных магазина к «СВТ».

Негусто — патронов практически нет. Гранат нет. Мотоцикла нет. Карта и конверт с донесением остались в полевой сумке, а та — в коляске сгоревшего мотоцикла.

— Двигаем пешком, — сказал я. — К южной окраине. Выйдем из города, потом — лесами. Ты эти места знаешь?

— Не очень, — вздохнул Олег. — Знаю, что если забраться южнее — там болота начинаются. Не лучше ли в Малориту по шоссе вернуться? Или хотя бы идти вдоль него?

— Хорошо, так и сделаем, — кивнул я. — Сейчас главное — выбраться из Кобрина, пока они город полностью не захватили.

И мы пошли дальше — двое красноармейцев без командования, без связи, почти без патронов, но с твёрдым намерением добраться до своих и продолжать воевать.

Мы шли, и над нашими головами в бледно–голубом небе всё так же кружили перепуганные галки.

Мы выбрались из города «огородами» — через дворы, пустыри, заросшие бурьяном проулки. Кобрин остался за спиной — столбов дыма над крышами прибавилось. Солнце поднялось уже довольно высоко и начало припекать по–настоящему. Утренний холодок рассеялся без остатка, воздух стал густым, вязким, наполненным пылью и гарью.

Мы обогнули город с юга и вышли к шоссе на Малориту. Здесь было безлюдно — немцам не было особой нужды соваться на юго–запад.

— Олег, посмотри пока по сторонам, — сказал я, отходя в сторону от дороги.

Орлов кивнул, взял «СВТ» наизготовку и встал в картинной стойке часового с плаката.

Я выбрал укромное местечко за кустами ольшаника и присел на травку. Рана на плече перестала кровоточить, но болезненно саднила — надо было заняться ей, пока не загноилась. Задрал рукав гимнастёрки, взглянул — реально царапина — пуля прошла по касательной, разорвав рукав и оставив неглубокую борозду. Кровь уже запеклась, но края ранки припухли и покраснели. Достал из кармана брюк трофейный перевязочный пакет, разорвал вощёную обёртку — внутри, как и ожидалось, лежал стерильный бинт. Туго замотал плечо, опустил рукав. Почему–то сразу стало легче, словно я использовал не обычный бинт, а обезболивающее.

— Ты как? — спросил Орлов, не оборачиваясь — бдил «в карауле».

— Ерунда, царапина, — сказал я, поднимаясь. — До свадьбы заживёт.

— До чьей свадьбы? — усмехнулся Орлов. — Твоей?

— До любой, — отмахнулся я, не поддержав шутку. — Пошли. Держи ушки на макушке. Засечешь любой подозрительный звук — говоришь мне. А если услышишь моторы — сразу прыгай через кювет в лес.

Мы двинулись обратно по дороге, приведший нас в Кобрин каких–то три часа назад. Солнце немилосердно припекало затылок, пришлось сдвинуть пилотку как можно дальше назад. Пыль под нашими сапогами поднималась невесомым облачком, запорошила голенища, проникала в складки у ремня, набивалась в волосы, скрипела на зубах. Вокруг, насколько хватало глаз, расстилались поля, перемежающиеся перелесками и ирригационными канавами, заросшими камышом, на межах росли редкие одиночные дубы. В небе не было ни облачка, только высоко–высоко в синеве кружили, широко распластав крылья, аисты — похожие на «мавики», они словно патрулировали этот край, равнодушные к тому, что творится внизу.

Я думал о том, что предпримет комдив, когда я доложу ему обстановку. Штаб 4–й Армии эвакуировался, связь потеряна окончательно, 75–я дивизия предоставлена сама себе. Недвигин, судя по всему, не побежит, не отступит. Он будет держать оборону до последнего.

Примечание: 22 июня 1941 года 75–я стрелковая дивизия была поднята по тревоге в 4 часа утра. За 20 минут до этого немцы захватили все шесть мостов через Буг на участке 4–й армии (два железнодорожных и четыре автомобильных). Сразу после этого начался массированный авиационный и артиллерийский налет. Немецким войскам удалось захватить Брест и большие плацдармы на восточном берегу Буга. Контратаками 6–й, 42–й, 75–й стрелковых дивизий и 14–го механизированного корпуса остановить противника не удалось.

На 22 июня 1941 года в 75–ю стрелковую дивизию входили: три стрелковых полка (28–й, 34–й, 115–й), артиллерийский полк (68–й), гаубичный полк (235–й), истребительно–противотанковый дивизион (82–й), зенитный артиллерийский дивизион (282–й), отдельная разведывательная рота (54-я). Всего в соединении было 12 342 человек. Дивизия дислоцировалась южнее Брестского укрепленного района, штаб дивизии — в Малорите. Интересный факт: всеми тремя стрелковыми полками командовали люди в звании майора: 28–й стрелковый полк — майор Бондаренко; 34–й стрелковый полк — майор Бардеев; 115–й стрелковый полк — майор Лобанов.

Благодаря героическим усилиям бойцов 75–ой стрелковой дивизии удалось остановить части Вермахта в районе Малориты. Против соединения генерала Недвигина действовали к исходу дня 22 июня 1941 года: 4–я танковая, 255–я пехотная и 1–я кавалерийская дивизии противника. При этом 28–й и 34–й стрелковые полки сражались в окружении, 115–й стрелковый полк успешно удержал свои позиции.

Связи со штабами 28–го стрелкового корпуса, 4–й армии и Западного фронта генерал–майор Недвигин не имел с первого часа Великой Отечественной войны.

25 июня 1941 года 75–я стрелковая дивизия по приказу генерала Недвигина вновь контратакует врага. К тому времени дивизия находилась в глубоком тылу (фронт был уже в районе Слуцка), но генерал Недвигин об этом не знал. В ночь с 26 на 27 июня 1941 года 75–я стрелковая дивизия была полностью окружена, при этом практически полностью закончились боеприпасы и горючее для техники.

Генерал–майор Недвигин принял самостоятельное решение о прорыве тремя группами. 29 июня 1941 года немцы начали преследовать 75–ю стрелковую дивизию. Отходили в направлении на Сарны, раненых несли на руках. В этот момент к соединению генерала Недвигина присоединились разрозненные подразделения из 6–й и 42–й стрелковых дивизий, небольшие группы лишившихся техники танкистов и летчиков. 2 июля 1941 года окруженцы успешно вышли к Сарнам. Откуда направились в Пинск, где снова заняли оборону.

Солнце подбиралось к зениту, когда я услышал шум моторов. Я остановился и прислушался. Гудели двигатели грузовиков — несколько, не меньше трёх–четырёх. К ним примешивался более высокий, надсадный рёв мотоциклов. Звук быстро нарастал, нас явно догоняла большой моторизованный отряд.

— С дороги! — скомандовал я, хватая Орлова за плечо. — Быстро!

Мы перепрыгнули через кювет и залегли в густых зарослях лещины. Здесь было сыро, прохладно, пахло прелой листвой и тиной. Я приподнял голову ровно настолько, чтобы видеть дорогу, и машинально уложил поудобнее «ППД», только через пару секунд вспомнив, что его магазин пуст.

Через минуту из–за поворота показалась колонна.

Впереди двигались два мотоцикла «BMW R75». Головной — с «MG–34» на коляске, второй — без пулемёта, с солдатом, вооружённым «МР–40». За ними, поднимая клубы пыли, катили три грузовика. Угловатые, приземистые «Опель–Блитцы» с характерными покатыми кабинами, выкрашенные в серый цвет. В кузовах со снятыми тентами сидели пехотинцы. Я насчитал примерно по восемь–десять человек в каждом — итого около тридцати рыл, не считая мотоциклистов. Большинство — с карабинами «Маузер», но было и полдюжины пулеметов. И почему–то все солдаты без касок. Один из немцев, сидевший в кузове второго грузовика, лениво наигрывал на губной гармошке какой–то простенький мотивчик — кажется, «Лили Марлен». Остальные смеялись чему–то, перебрасывались фразами. Никто не смотрел по сторонам. Никто не ждал опасности. Для них война пока что была лёгкой прогулкой.

На дверцах кабин грузовиков я разглядел тактические знаки — перевёрнутую букву «Y» с тремя палочками. Но мне это ничего не говорило. Эта группа шла налегке, без бронетехники, без артиллерии. Видимо, передовой дозор, задачей которого было прощупать дорогу на Малориту, выявить огневые точки, захватить переправу.

Колонна прогромыхала мимо, обдав нас волной пыли и выхлопных газов. Задний борт последнего грузовика был откинут, и я увидел, как там, свесив ноги, сидят немецкие солдаты. Один из них — молодой, белобрысый, с закатанными по локоть рукавами — грыз яблоко и смотрел прямо на кусты, в которых мы прятались. На мгновение наши взгляды встретились. Я замер. Но немец не заметил меня — или ему просто было всё равно. Он зевнул, выбросил огрызок на дорогу и отвернулся, сказав что–то своему соседу. Тот засмеялся. Грузовик проехал.

— Пронесло, — выдохнул Орлов, когда шум моторов начал стихать вдали.

— Ох, чует мое сердце, мы ещё встретимся с ними, — пробурчал я, выбираясь из укрытия и отряхивая гимнастёрку. — Мы же в одном направлении движемся.

Я вылез на дорогу и долго смотрел вслед удаляющейся колонне. Пыль, поднятая колёсами, ещё висела в воздухе, медленно оседая на придорожные кусты. Я понимал, что через несколько часов немцы упрутся в мост, охраняемый пограничниками. Завяжется бой. И парней Терентьева неминуемо сомнут — противостоять такой силище, как три десятка пехотинцев с пулеметами — просто без шансов.

— Пошли быстрее, — сказал я Орлову. — Постараемся сильно не отстать. Вдруг получится подобраться к ним, когда они начнут бодаться с погранцами?

— Ты хочешь напасть на них с тыла? — Орлов, широко шагая, посмотрел на меня с сомнением. — Вдвоем?

— Там решим, по обстановке. В лобовую атаку с тем количеством патронов, что у нас осталось, бросаться, конечно, не будем, — ответил я. — А вот укусить их пару раз чувствительно за мягкое место вполне могут и два человека. Иногда и один человек может сделать больше, чем целый батальон.

Олег помолчал пару минут, механически переставляя ноги, а потом вполголоса выдал:

— Раньше ты таким отчаянным не был… Когда пару лет назад мы сцепились на Охте с фэзэушниками, ты просто сбежал.

Я не нашелся, что ответить.

Мы шли в быстром темпе. Шоссе по–прежнему тянулось прямой линией через лес, лишь изредка вокруг появлялись поляны. К полудню жара стала невыносимой. Воздух плавился над дорогой, искажая перспективу. Я щурился до рези в глазах, всматриваясь вперёд, и вдруг увидел в низине, где шоссе делало плавный изгиб, немецкие грузовики.

Я мгновенно спрыгнул с проезжей части, спрятался за дерево и присел на одно колено. Олег повторил мои действия без напоминания.

Немцы расположились на просторном лугу справа от дороги, поросшем высокой сочной травой. Место было выбрано грамотно — неподалеку протекал ручей — мелкий, прозрачный, с песчаным дном. Именно возле него они и устроили свой лагерь. Грузовики стояли прямо на обочине, а мотоциклы были припаркованы чуть в стороне, в тени раскидистого дуба — старого, могучего, с кроной, похожей на зелёное облако.

Мы с Олегом залегли на небольшой возвышенности, метрах в ста от места стоянки, и принялись наблюдать. Это был тот самый отряд, что обогнал нас час назад.

Похоже, что немчура решила устроить себе долгий привал — на берегу ручья горел костёр и два солдата, сняв мундиры, деловито крутили над огнем насаженную на вертел целую свиную тушу. Я присмотрелся — нет, это был не здоровенный хряк, а подсвинок, килограммов на тридцать–сорок. Но всё равно — на его приготовление уйдет еще часа полтора.

Остальные вольготно разлеглись на траве в одних майках, сняв сапоги и болтая в воздухе босыми ступнями. Они были расслаблены до предела. Карабины «Маузер» составлены в три пирамиды, а пулеметы так и вообще оставлены в кузовах «Опелей». «MG–34» с головного мотоцикла все–таки сняли, но он стоял в одиночестве неподалеку от костра — видимо его хозяин нашел себе занятие поинтереснее, чем присматривать за своим оружием.

Никакого боевого охранения, кроме одного–единственного часового, который топтался на дороге, возле головного грузовика. И тот, судя по позе, больше мечтал о кружке холодного пива, чем об исполнении своих обязанностей — оперся спиной о капот «Опеля», и курил, лениво выпуская дым в небо. Его «МР–40» висел на плече стволом вниз. Я обвёл взглядом остальных — ну чисто туристы на пикнике в ожидании главного блюда — треплются, ржут, курят, перекидываются в картишки, пиликают на губной гармошке. Отдыхают, словно война уже выиграна, а русские разбежались и попрятались по лесам. Хорошо еще, что не бухают. Хотя, может быть, втихаря к фляжкам прикладываются — иначе с чего бы они такие веселые.

И куда только офицеры смотрят? Кстати, вот как раз офицеров я не увидел. Похоже, что и этим отрядом, как десантниками, командовал фельдфебель.

Нам с Олегом не составило никакого труда обойти эту «теплую компанию» по противоположной стороне дороги, углубившись в лес метров на двадцать. Но, уже отойдя от стоянки почти на полкилометра, я остановился, облизал пересохшие губы и задумался. Во–первых — пешком мы все равно далеко не уйдем — до моста еще километров десять и немцы, даже отдохнув пару часиков, все равно нас обгонят. Во–вторых: уж очень соблазнительной целью они сейчас были. Непуганые, на полном расслабоне. Не врезать по ним, хотя бы слегонца — грех! Да и транспорт угнать не мешало бы.

Часовой у грузовика — ключевая фигура. Если его убрать бесшумно, то дальше можно действовать по обстановке.

Я повернулся к Орлову.

— Значит так, Олег. Слушай внимательно и не перебивай. Я сейчас возвращаюсь обратно. Устрою этим… интуристам побудку, чтобы служба мёдом не казалась. Попробую угнать грузовик, или, на худой конец, мотоцикл. Подберу тебя здесь. Если вместо меня увидишь немцев — я спалился. Тогда уходишь в лес и пробираешься в Малориту один. К мосту не суйся. Доложишь комдиву всё, что видел. Понял?

— Не понял! — мотнул головой Олег. Глаза его стали собранными, цепкими. — Я тебя туда одного не отпущу. Кто тебя прикроет?

— Ой, дурак… — пробормотал я, но после паузы кивнул: — Ладно, пошли вместе. Но если меня грохнут на твоих глазах — никакой мести супостату, делаешь то, что я сказал — идешь лесами в Малориту.

— Согласен, — быстро сказал Орлов. Слишком быстро согласился, явно врёт — уже всё для себя решил — никуда он в одиночку не пойдет. Рядом со мной ляжет.

Мы вернулись к стоянке и залегли за деревьями метрах в пятидесяти, на небольшом пригорке. Отсюда лужок с ручейком был как на ладони. Немцы только–только приступили к раздаче мяса — один из добровольных поваров отрезал ножом длинные ломти от туши и раскладывал по импровизированным «тарелкам» — крышкам котелков. Часовой возле «Опеля» от этого зрелища давился слюной и явно завидовал товарищам — ему, конечно, оставят порцию, но остывшую, без «дымка». По сторонам этот придурок вообще не смотрел.

Я быстро прикинул диспозицию — врезать сейчас по немцам — самое время! Но у Орлова всего тридцать патронов к «СВТ», а у меня два короткоствола. После первого выстрела немцы, какими бы расслабленными не выглядели, разбегутся по сторонам. Кто–то все–таки сможет выхватить из пирамиды винтовку, кто–нибудь успеет добежать до пулемета. Эффект внезапности нападения будет утрачен через полминуты. Завяжется настоящий бой. Нас, если и не убьют, то загонят в лес. И предотвратить захват того проклятого моста, мы не сможем. Надо действовать по–другому.

— Олег, слушай внимательно! — прошептал я. — Ты остаешься здесь, прикрываешь меня. Смотри в оба. Если увидишь, что немцы меня заметили — открывай огонь сразу. Бей по тем, кто побежит к оружию. Не старайся всех убить, достаточно заставить их залечь.

— А ты? — с тревогой глянул на меня товарищ.

— Я подберусь поближе и постараюсь угнать мотоцикл. Еще раз повторю: если меня подстрелят — уходи лесами в Малориту! Понял?

— Понял, — твёрдо ответил Орлов. — Но ты возвращайся.

— Постараюсь, — усмехнулся я. — Сам не хочу здесь оставаться!

Олег передёрнул затвор «СВТ», устроился поудобнее, пристроив ствол на изгиб древесного корня. Я встал, снял с плеча «ППД» с пустым магазином, отдал ему:

— Сохрани. А то там он только мешать будет

Я нагнулся, проверил финку в голенище сапога. Клинок вышел из ножен легко и бесшумно, словно змеиный язык. Проверил «Наган» в кобуре — полный барабан, «Вальтер» в кармане брюк — патрон в патроннике, предохранитель поднят. Поправил ремень, одёрнул гимнастёрку и, пригнувшись, двинулся вниз по склону пригорка, к ручью.

Трава на лугу была высокая, по пояс, и хорошо меня скрывала. Пахло мятой и какими–то луговыми цветами. Над головой летали стрекозы — синие, с прозрачными крыльями, сверкавшими на солнце, как слюда. Я крался на коленках, раздвигая стебли руками, стараясь не производить шума. Хотя это, наверное, было ненужным — немцы галдели так, что перекрывали любые посторонние звуки. Особенно выделялся один голос, высокий и гнусавый, который что–то рассказывал, периодически срываясь на смех.

Я добрался до одинокого дуба и затаился за толстым стволом.

Часовой стоял метрах в двадцати от меня, всё так же привалившись спиной к капоту и пялился на трапезничающих сослуживцев. Потом со злобным выражением лица закурил сигарету (на посту!), но после нескольких затяжек бросил окурок на землю, раздавив его сапогом. Лениво потянулся, зевнул и вдруг, повинуясь, видимо, позыву мочевого пузыря, неспешно двинулся прямо в мою сторону.

Я замер. Сердце бухнуло в груди и успокоилось.

Немец подошел, не глядя по сторонам. Я видел его лицо в профиль — совсем молодое, мальчишеское, с облупленным от солнца носом и светлым пушком на подбородке. Ему было лет двадцать, не больше. Он повесил автомат на обломанную ветку, неторопливо расстегнул ремень с патронташем и… Тут я сделал шаг из–за дерева и ударил вражину ножом снизу вверх, под подбородок. Клинок вошел в плоть легко, как в масло.

Немчик открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только тихий хрип. Я придержал его левой рукой за плечо и «помог» мягко опустится на землю. Немец несколько раз дернулся и затих.

Я снова отступил за ствол дуба и огляделся — «отряд не заметил потери бойца». От костра по–прежнему доносились голоса, смех, звяканье котелков. Запах жареного мяса доносился с удвоенной силой, заставляя желудок бурчать от вожделения.

Я подобрал ремень убитого часового и быстро опоясался. Поправил патронташ, сдвинув его на бок. Снял с ветки автомат. Он был в отличном состоянии — новенький, чистый, блестящий от смазки. С полным магазином. Рукоятка взведения затвора поставлена в фигурный паз на ствольной коробке — это использовалась на «МР–40» в качестве предохранителя. Нагнулся, обыскал карманы немца — нашёл индивидуальный перевязочный пакет, солдатскую книжку и пачку сигарет «Юно». Перевязочный пакет и «Зольдбух» я переложил в свои карманы. Сигареты, помедлив, тоже взял — пригодятся.

Теперь — мотоцикл. Он стоял в двадцати метрах, у самой дороги. До него нужно было пересечь открытое пространство, которое хорошо просматривалось от костра. Но немцы были заняты — свежая свининка, смех, какая–то возня. Я решил рискнуть.

Спокойным шагом (быстро перемещающийся объект быстрее засечь) подошел к «BMW R75». По управлению он не отличался от советского «М–72». Я слышал, что наши сделали нелицензионную копию немецкой машины. Я мельком осмотрел его — бензобак полон, на коляске закреплены запасные стволы в жестяных футлярах, канистра с бензином, сумка с инструментами. На сиденье валялся ранец, из которого торчало горлышко бутылки.

Я перекинул ремень автомата через плечо и сел на водительское сиденье. Нащупал ногой рычаг кикстартера и резко, со всей силы, надавил. Не успевший остыть мотор чихнул раз, другой — и завёлся, заурчав низким, мощным баритоном. Звук этот мгновенно разнёсся по лугу.

Солдаты у костра замерли. Кто–то выронил крышку котелка. Кто–то вскочил, опрокинув пирамиду с карабинами.

Я снял автомат с предохранителя (вывел ручку взведения затвора из паза) и дал длинную, на весь магазин, очередь, не особо целясь — с пары десятков метров трудно промахнуться. Немцы «разлетелись» в разные стороны — кто–то уже мертвый, кто–то еще живой. Тут же хлопнула винтовка Орлова. И еще раз. И еще… Олег принялся методично расстреливать мечущихся врагов.

Я врубил ногой передачу, отпустил сцепление, и выкрутил манжету газа до упора. Мотоцикл рванул с места, выбросив из–под колёс комья земли и травы. Я выехал на шоссе и, не оглядываясь, помчался прочь. Возле пригорка притормозил. Олег скатился с пригорка чуть ли не кувырком, нырнул в коляску, приземлив пятую точку прямо на ранец с бутылкой. Раздался хруст стекла и сразу потянуло сивухой. Орлов чертыхнулся.

За спиной послышались крики — сперва растерянные, потом злые. И почти сразу ударили ответные выстрелы — немцы палили беспорядочно, явно не понимая толком, что произошло. В тот момент, когда кто–то из пулеметчиков добежал до своего оружия и открыл огонь, мы скрылись за поворотом.

— Ты как? — крикнул Орлов, перекрывая шум двигателя.

— Нормально! — ответил я. — Часового зарезал.

— Я видел! — Олег нервно мотнул головой. — Я чуть не выстрелил, когда он в твою сторону пошел. Думал — всё, заметил.

— Молодец, что не выстрелил, — я усмехнулся. — Он, похоже, поссать хотел. Но не успел… Ты там как, в кого–нибудь попал?

— Двух или трех точно зацепил, — Орлов нахмурился, вспоминая.

— Молодец! — похвалил я. — Не зря я тебя в прикрытие отправил!

Орлов благодарно кивнул.

— Я уж думал, ты меня просто спрятать решил, как ребёнка.

— Я тебя не прятал, а тактически грамотно использовал, — полушутя объяснил я. — Один человек с самозарядной винтовкой на господствующей высоте — это серьёзный аргумент. Особенно когда противник не понимает, откуда прилетело. А теперь смотри, что удалось добыть.

Я кивнул на «МР–40», висевший на плече. Олег присмотрелся и присвистнул.

— Ух, ты! Немецкий пистолет–пулемет! Это ты из него одной очередью положил четверых или даже пятерых?

— Из него, конечно! — улыбнулся я. — Десяток фрицев замочили — нашим чуть позже легче будет. А почему ты сомневаешься в количестве? Не разглядел?

— Просто всё быстро произошло, и потому не совсем понятно было — ты руки вскинул, что–то протрещало, и они кинулись в разные стороны, как тараканы. Несколько человек рухнули. А как ты с трофеем так умело разобрался?

— Да там ничего сложного, — ответил я. — Наводишь и жмешь на спуск.

Я говорил и чувствовал, как настроение, несмотря ни на что, улучшается. Да, нас всего двое. Да, вокруг хаос и и немцы прут со всех сторон. Но теперь у нас снова есть мотоцикл, у нас есть оружие, и мы движемся в правильном направлении. А главное — мы живы.

Двигатель свежезатрофеенного «BMW» работал ровно, Орлов сидел в коляске, поставив «СВТ» между колен и молча глядел вперёд. Он осунулся за прошедшие сутки, под глазами залегли тени, но пацан держался. Молодец. Друг детства настоящего Володи Сошникова наверняка чувствует мою «инаковость». Ведь смену характера и появление новых знаний амнезией не объяснить. Но Олег с вопросами в душу не лезет. Да и что он может спросить? «Кто ты такой и куда дел настоящего Вовчука?» Так его самого за сумасшедшего примут. Или он просто не хочет спрашивать — ведь первый день войны — не лучшее время для задушевных разговоров.

Солнце уже поднялось в зенит, и его лучи золотили дорожную пыль, делая её похожей на взвесь бронзы в воздухе. День был ясным, небо над головой — глубокое, синее, с редкими перьями облаков на западе.

По сторонам дороги тянулся смешанный лес — сосны и берёзы, густой подлесок из орешника и рябины. Пахло хвоей и разогретой на солнце смолой.

Вскоре миновали поле с десантными планерами — я не стал останавливаться — наверняка десантники подобрали всё ценное, от автоматов до последнего патрона.

Проехав это четкий ориентир, я сбавил скорость и стал внимательнее вглядываться — вскоре впереди должен был показаться мост через Риту. И возле него, в замаскированных окопах, сидят лейтенант Терентьев и его пограничники. И мне не хотелось влететь под прицельную пулемётную очередь — на трофейном мотоцикле с трофейным оружием меня сходу примут за врага. И сперва угостят свинцом, а потом будут разбираться и, может даже немного погрустят.

Лес начал редеть, уступая место кустарнику и молодым берёзкам. В воздухе запахло водой и тиной. Я заглушил двигатель и дальше покатил по инерции, на нейтралке. Перед поворотом, где дорога ныряла вниз, к мосту, я и вовсе остановился.

— Олег, — тихо сказал я. — Дальше я пойду пешком. Вдруг там уже немцы? Глупо будет напороться. А ты прикрывай!

Орлов рывком вылез из коляски, кивнул, взял винтовку наизготовку.

— Зайду левее!

— Давай! Не забывай мой основной приказ: если меня завалят — уходи в лес и пробирайся к Малорите. Доложишь генералу, что Кобрин пуст, штаб эвакуировался. Понял?

— Понял, — ответил он, и в его голосе прозвучала обида. Ему явно не нравилось, что я снова иду на риск один.

Я вставил в «машиненпистоль» полный магазин, передёрнул затвор и, пригибаясь, двинулся вдоль обочины. Здесь, у поворота, росли густые кусты ольшаника и высокая трава. Я шёл медленно, стараясь не шуметь, а сам вслушивался и вглядывался.

Где–то в глубине леса, слева от дороги, стучал дятел — размеренно и гулко, как маятник старых часов. Над обочиной порхали жёлтые бабочки–лимонницы. Мирная картина. Слишком мирная для войны. Но война была здесь. Она пряталась в свежих воронках у моста, в обгорелом остове грузовика, что валялся неподалеку с задранными к небу колёсами, в сорванных взрывной волной ветках деревьев, что теперь увядали на солнце. Война чувствовалась в напряжённом молчании Орлова, в его пальцах, побелевших на прикладе «СВТ», в моей собственной настороженности, с которой я сканировал окружающую местность.

С виду мост практически не изменился — те же пролёты на массивных деревянных сваях, тёмных от времени и воды. Покосившиеся, местами сломанные перила. Река Рита — серая, спокойная, с белыми барашками на стремнине. И тишина. Никого.

Но я знал, что это обман — где–то в кустах прячется «секрет» пограничников. Наверняка Терентьев после ночного нападения немецких десантников приказал устроить и на этом берегу такие же позиции, как на юго–западном. Если я сделаю ещё шагов десять, меня просто пристрелят без предупреждения.

Я остановился и громко сказал в пространство:

— Лейтенант Терентьев! Это Сошников! Я вернулся!

В ответ — тишина. Только вода журчит под сваями, да неутомимый дятел стучит.

— Не стреляйте, я один! — добавил я.

Прошло секунд десять. Потом из кустов послышался знакомый голос:

— Медленно иди вперед. Руки держи на виду.

Я улыбнулся, и двинулся вперед, подняв руки с зажатым в них автоматом над головой. Из замаскированного окопа поднялась фигура в зелёной фуражке — лейтенант Терентьев. Он держал «ППД» наизготовку, но, узнав меня, опустил ствол. Его лицо его, осунувшееся за бессонную ночь, осветилось чем–то похожим на радость. Впрочем, он тут же взял себя в руки и вернул привычную сдержанность.

— Живой, Сошников, — сказал он. — А я уж думал, не свидимся.

— Я тоже рад тебя видеть, лейтенант, — ответил я. — Там, за поворотом, Орлов с мотоциклом. Разреши подъехать?

Терентьев кивнул и махнул рукой своим — мол, отбой тревоги. Я вернулся к Орлову, завёл мотоцикл и выкатился к мосту.

Когда я остановился, Терентьев уже стоял на дороге, поджидая нас.

— Ну, рассказывай, — сказал Терентьев, с любопытством осматривая мотоцикл и висевший у меня на плече «МР–40». — Я гляжу, ты с обновками?

— Всё расскажу. Только сначала дай воды, — попросил я. — В горле пересохло.

Лейтенант снял с пояса флягу в суконном чехле, протянул мне. Я сделал несколько жадных глотков. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но сейчас она казалась вкуснее любого вина.

— Спасибо, — я вернул флягу и вытер губы. — Значит так, лейтенант. Кобрин захвачен врагом. Штаба 4–й армии там нет, эвакуировались ещё вчера вечером. Город горит, полно беженцев. Мы с Орловым еле ноги унесли.

Терентьев нахмурился, но промолчал, ожидая продолжения.

— Когда выезжали из города, наткнулись на передовой дозор немцев. Мотоциклисты. Орлов их положил, но наш мотоцикл сожгли. Отходили пешком, потом нарвались на колонну — три грузовика с пехотой, мотоциклы. Они двигались в твоем направлении. Мы их обогнали, когда они встали на привал, вот этот мотоцикл у них увели и автоматом разжились. Но часа через два–три они будут здесь.

— Танки? — быстро спросил Терентьев.

— Танков не видел. Пока только пехота и мотоциклисты. Человек тридцать, при пяти–шести пулеметах. Но танки тоже появятся, не переживай. Вслед за разведкой неминуемо придут основные силы.

Терентьев помолчал, переваривая информацию. Потом обернулся к кустам и громко сказал:

— Сафонов! Метнись по дороге на северо–восток, заляг на том местечке, что мы утром приметили. Увидишь противника — стреляй и отходи сюда. Измайлов, сгоняй на тот берег, предупреди наших, что немцы идут.

Пограничники молча выбрались из «секрета» и разошлись в указанных направлениях.

Мы остались втроем у въезда на мост. Я огляделся. Тел немецких десантников нигде не было. О ночном бое напоминали лишь свежие сколы от пуль на досках настила, да тёмные пятна крови, которые ещё не успели впитаться в старую древесину.

— Я гляжу, вы прибрались? — спросил я.

— Да, — ответил Терентьев. — Не оставлять же трупы на жаре. Оттащили в лес… — он поморщился. — Там, за ивняком, овраг есть. Сложили их туда, укрыли лапником. Не стал я их хоронить по–человечески — некогда возиться.

— Правильно, лейтенант, — кивнул я. — Не заслужили.

— Своих, конечно, достойно похоронили, — нахмурился Терентьев. — Сапёров, которых «мессеры» пожгли, — в братской могиле, на опушке. Сложили в промоину, накрыли плащ–палатками, засыпали. Я на карте отметил — после войны перезахороним с почестями.

Я не стал говорить, что вряд ли это захоронение потревожат хоть когда–нибудь.

— Трофеев богато взяли, — продолжил Терентьев, и в голосе его прозвучала нотка мрачного удовлетворения. — Десять немецких автоматов, вот таких же, как у тебя. Почти новенькие, ни одной царапины. И пулемёт с запасным стволом. Правда, как его менять — мы пока не разобрались. Пять магазинов в виде «улитки» по пятьдесят патронов. Хорошая машинка. Мы его испытали — скорострельность раза в два выше, чем у «дегтяря». Трофей установили на том берегу.

— Неплохо! — похвалил я. — Пленный что–нибудь интересное рассказал?

Терентьев помрачнел. Он достал из кармана галифе сложенный вчетверо листок бумаги — видимо, протокол допроса, который он вёл для себя.

— Оберфельдфебель Вернер Шварц, — прочитал лейтенант. — Первый батальон Первого парашютно–егерского полка. Он оказался репатриантом из Риги, поэтому по-русски говорит вполне сносно. Признался, что задача группы — захватить мост и удерживать его до подхода передовых частей 4–й танковой или 255–й пехотной дивизии. Я спрашивал — почему именно этот мост? Шварц сказал, что он здесь единственный, способный выдержать танки и грузовики с артиллерией. Все остальные мосты в районе слишком ветхие. Если мост будет разрушен, дивизия потеряет минимум сутки на наведение переправы.

Я достал из кармана «зольдбух» часового и заглянул внутрь.

— Ян Дитрих, гефрайтер, 1-я рота 1-го гренадерского батальона, 3-я танковая дивизия, — перевел я. — Похоже, что нас берут в клещи — южнее наступает 4-я танковая, а севернее прорвалась 3-я. Поэтому, лейтенант, немцы будут пытаться захватить мост любой ценой. Если не удалось взять внезапностью, то попробуют силой. Подтянут пехоту, артиллерию.

Лейтенант снова поморщился от моей фамильярности, но развивать тему не стал. Похоже, он уже привык к моим странностям.

— Я понимаю, что против регулярной части со средствами усиления мне не устоять, — кивнул Терентьев.

Он замолчал и посмотрел на мост, на тёмную воду, на лес за рекой.

— Но я должен держать этот мост, Сошников, до особого распоряжения.

Терентьев стоял, заложив руки за спину, и лицо его было спокойным, даже каким–то отрешённым. Так выглядят люди, которые уже приняли решение и знают, что оно, скорее всего, будет стоить им жизни.

— Лейтенант, — сказал я тихо. — А зачем его удерживать? У тебя всего шесть человек, вместе с тобой. Даже с трофейным пулемётом ты не продержишься и часа против взвода. Давай подожжём мост и отойдем к Малорите. Организованно, с оружием и трофеями. Там моя дивизия, генерал Недвигин. Доложишь обстановку, получишь новую задачу. Принесёшь пользу, а не сгинешь здесь без толку.

Терентьев повернулся ко мне. Его глаза, серые и холодные, смотрели на меня с каким–то странным выражением — не осуждением, нет. Скорее, с сожалением, что я не понимаю очевидных для него вещей.

— Без толку? Сошников, ты предлагаешь мне уничтожить охраняемый объект без приказа и сбежать? — спросил он вроде бы спокойно, но в его голосе опасно лязгнула сталь. — Если я сожгу его сейчас, без явной угрозы, меня отдадут под трибунал. И правильно сделают — потому что я не могу знать, может, командование планирует использовать этот мост для контрудара!

Он говорил чётко, размеренно, словно зачитывал устав. Но я понимал — за этими словами стоит не только формальное выполнение распоряжения командования. За ними стоят честь командира и воинский долг, которые для людей типа Терентьева были не пустым звуком. И ещё — упрямство. Здоровое, мужское упрямство человека, который не привык отступать.

— Я предлагаю тебе сохранить жизни твоих людей, — устало ответил я. — Неужели ты же понимаешь, что никакого контрудара не будет? — спросил я. — Брест и Кобрин захвачены. Штаб 4–й армии эвакуировался. 75–я дивизия сражается в окружении. Какой контрудар?

— Я этого не знаю, — твёрдо ответил Терентьев. — И ты не знаешь. Может, завтра сюда подойдёт целый мехкорпус и погонит немцев обратно к Бугу. А без моста наши танки не пройдут.

Я вздохнул. Спорить с ним было бессмысленно. Он принял решение и не отступится. И, в конце концов, я не мог его осуждать. В моём времени, там, на Донбассе, я сам поступал так же. Держал позиции до последнего, потому что был приказ, потому что за спиной были пацаны, которые верили в меня.

— Ладно, лейтенант, — сказал я. — Будем оборонять. Но давай хотя бы подготовим мост к уничтожению. Обольем его бензином из бака мотоцикла.

Я понимал, что поджечь настил — мера отчаяния — даже если немцы не успеют его потушить, и он успеет хорошо разгореться, и настил сгорит полностью — опоры останутся неповрежденными, и на восстановление переправы уйдет менее суток.

Терентьев посмотрел на меня долгим взглядом, потом усмехнулся:

— Мы тут кое что нашли, когда утром трупы убирали. От саперов осталось. Пойдем, покажу! — он махнул рукой в сторону другого берега.

— Хм, заинтриговал… — насторожился я и скомандовал Орлову: — Олег, мотоцикл откати с дороги и спрячь. А сам займи вон тот окопчик.

— Измайлов вернется, покажет, где патроны и гранаты! — пообещал Терентьев. — Идем, Сошников!

Мы пошли через мост на тот берег. Доски настила поскрипывали под ногами. Я смотрел под ноги и видел многочисленные дыры от пуль и кровавые лужи на месте смерти немецких десантников. Их, элитных егерей, которых готовили годами, убили за двадцать секунд молодые парни–пограничники. Оказалось, достаточно грамотно разместить огневые точки и метко стрелять. Наполеон ошибался — Бог не всегда на стороне «больших батальонов», иногда умение превосходит численность.

В лесу, метрах в сорока от «секретов», под лапами красавицы–ели, лежали плоские ящики с деревянными ручками и катушка с кабелем. Видимо, пограничники собрали и перенесли сюда всё уцелевшее имущество сапёров.

— Вот, — Терентьев показал на это «богатство». — Три ящика с взрывчаткой. Каждый килограммов по десять. Ещё коробка с какими–то странными патронами. И катушка кабеля. Её из реки достали, упала, когда сапёры под огонь попали. Провод вроде целый, не намок.

Я присел на корточки и осмотрел находки. Откинул крышку ящика на металлических петельках. Там лежали четырехсотграммовые толовые шашки, в бумажной обёртке, похожие на бруски хозяйственного мыла. В каждом ящике — тридцать штук, двенадцать килограммов. Для моста такого размера — маловато, но работать можно.

Рядом лежала небольшая металлическая коробка. Внутри, в гнёздах, обложенных войлоком, поблёскивали латунные гильзы электродетонаторов. Я насчитал двенадцать штук. Отлично. Катушка с кабелем — большая, армейская, с деревянными щёчками. Метров двести, не меньше, двухжильный провод в прорезиненной оплётке. Тоже хорошо.

— Больше ничего не обнаружили? — уточнил я.

— Ты же сам видел какое там после атаки самолетов месиво было, — Терентьев кивнул в сторону реки, где всё ещё торчали обгорелые остовы полуторок. — Мы весь берег прочесали. То, что было в кузовах, взорвалась или сгорело. Нашли десятки разбросанных вокруг кусков взрывчатки, многие в обгорелой бумаге. Такие мы даже трогать не стали, просто вешками отметили. Целых — только эти три ящика. Их, видимо, успели выгрузить до налета. А катушка в воде лежала у берега.

— А подрывной машинки там не видели? — спросил я. — Для инициации взрыва нужен источник тока.

— Что еще за машинка? — поинтересовался лейтенант.

— Такая бакелитовая коробка с ручкой и клеммами. Подсоединяешь к ней провода от фугаса, крутишь ручку — вырабатывается ток, и взрыватели срабатывают.

— Не, ничего такого не видели! — помотал головой Терентьев.

— Эх, жаль… — огорчился я. — У сапёров ведь наверняка была, но, видимо, сгорела вместе с грузовиком.

Я ещё раз осмотрел находки, и в голове словно щёлкнуло: а где же огнепроводный шнур? Я ведь видел вчера, как сапёры разгружали с полуторок катушки не только с электрокабелем, но и с бикфордовым шнуром.

— Лейтенант, а катушки с такой… как бы веревкой, вы не обнаружили?

— Нет, — Терентьев нахмурился. — Только эту, с медным проводом. А что?

— Сапёры, похоже, планировали дублирование инициации взрыва. Основной способ — электрический. Резервный — огневым способом, — объяснил я. — На случай, если откажет подрывная машинка, или перебьют провода, или ещё что случится. Чтобы наверняка.

Терентьев нахмурился:

— И что теперь? Без этой… машинки и… веревки никак?

— Надо подумать, лейтенант, — пожал я плечами.

— Сошников, я смотрю, ты во всем этом хозяйстве почти как сапер разбираешься! — удивился Терентьев.

— Я — боец разведроты! — с гордостью ответил я. — Нас учили многим полезным на войне навыкам.

— Так придумай что–нибудь, Сошников, раз ты такой… хм… ученый! — усмехнулся Терентьев.

— Можно использовать аккумулятор, — внезапно сообразил я. — От мотоцикла. Там шесть вольт. Для детонаторов хватит.

— Делай, что нужно, Сошников! Мы все тебе будем помогать! — сказал Терентьев. — Сумеешь заминировать мост?

— Думаю, да, — кивнул я, и помолчал, прикидывая. — Того, что осталось, — нам хватит. Сделаем электрический подрыв. Детонаторы есть, кабель есть. Аккумулятор с мотоцикла даст ток. Но точно скажу, когда осмотрю мост. Здоровенные у него опоры… Как бы к ним подлезть?

— Мы при осмотре местности нашли неподалеку отсюда плоскодонку. Весел нет, но как–нибудь выгребем руками, — радостным тоном сообщил Терентьев.

— О, это отлично! — обрадовался я. — Боялся, что вплавь придется или плотик мастерить. Показывай!

Для начала мы осмотрели мост снаружи, с берега. Он был классической конструкции — пролёты по пять метров, опирающиеся на мощные свайные опоры, собранные из четырёх брёвен, скреплённых металлическими скобами. Диаметр каждого бревна — сантиметров сорок, не меньше. Древесина старая, потемневшая от воды, местами покрытая зеленоватым налётом водорослей, но ещё крепкая. Для полного уничтожения такого сооружения нужно минимум двести килограммов взрывчатки. Но у меня было всего тридцать шесть — придется импровизировать.

Я прошёлся по мосту, прикидывая, куда закладывать заряды. В идеале — по паре толовых шашек на каждое бревно. Но у меня не было времени, да и особых навыков для такой скрупулезной работы — ведь подрывать такие сложные конструкции мне еще не доводилось. Поэтому я решил прикрепить по одному ящику на три опоры в середине — чтобы гарантированно уронить в воду два пролета.

Понятно, что немцы потом быстро починят такие повреждения — за пару–тройку дней. Но нам этой «форы» будет достаточно. Я вернулся к Терентьеву.

— Значит так, лейтенант. Тола хватит на три опоры. Когда рванёт, два пролёта рухнут в реку. Но этого мало. Немцы могут быстро растащить обломки и провести ремонт. Поэтому мы ещё подожжём мост.

— Как подожжём? — удивился Терентьев. — Костер разведем?

— Бензином! — усмехнулся я. — Я солью из бака мотоцикла, полью настил. Когда начнётся бой и станет ясно, что мост не удержать, ты дашь команду на подрыв. Взрыв перебьёт опоры, бензин вспыхнет от детонации, и мост будет гореть. Даже если немцы потушат пожар, восстанавливать там будет нечего.

Терентьев задумался, потом медленно кивнул.

— Разумно. Действуй.

Я стоял в стрелковой ячейке правого окопа, рядом с Терентьевым, и смотрел на северо–восточный берег. Вода журчала под сваями, солнце пекло макушку. Минуту назад из леса на том берегу прозвучало несколько выстрелов — одиночных, винтовочных. Скорее всего, это боец Сафонов, посланный в дозор, засёк немцев и обстрелял их, как приказал лейтенант. Значит, враг близко.

Я прикрыл глаза и мысленно перебрал, что было сделано за последний час. Аккумулятор с «BMW» мы сняли быстро — я открутил клеммы, вытащил тяжёлую чёрную коробку, поставил в нишу окопа, прикрыл плащ–палаткой от пыли. Потом мы с Орловым на плоскодонке подплыли к опорам. Лодка была старая, рассохшаяся, с облупившейся зелёной краской на бортах. Вёсел не нашлось — гребли руками, по очереди. Вода в Рите оказалась довольно холодной, градусов пятнадцать, не больше. Течение у опор было быстрым, лодку норовило развернуть бортом, и Орлову пришлось приложить немало сил, чтобы удержать нас на месте.

Я прикрепил ящики с толом к сваям. Ни веревки, ни стальной проволоки у нас не было, поэтому использовал куски кабеля — обматывал вокруг бревна и завязывал узлом. Потом вставил электродетонаторы в толовые шашки, проковыряв гнёзда под них ножом, подарком Зимина. Подсоединил провода, протянул их под настилом на берег. Там мы замаскировали кабель песком и дёрном, присыпали сухой травой.

От поливания настила бензином я отказался в последний момент. Уже снял с коляски канистру — и вдруг остановился. Что–то щёлкнуло в голове. Во–первых, бензина было слишком мало. Десяток литров, не больше. На поджог такого большого сооружения не хватит — вспыхнет, прогорит несколько досок и погаснет. Во–вторых, на жаре он быстро испарится — через час от него ничего не останется. А в–третьих, запах бензина насторожит немцев. Они не дураки. Если дозор учует горючее, сразу поймут — мост подготовлен к уничтожению. И тогда никакого «огневого мешка» не получится.

В лесу на том берегу снова хлопнули несколько выстрелов, теперь уже поближе, словно Сафонов отходил, огрызаясь огнем. Я открыл глаза и вернулся в настоящее.

На дороге показался Сафонов с винтовкой в руках. Он перебежал через мост, пригибаясь, словно под обстрелом. Добежав до окопа, прыгнул вниз, и почти минуту тяжело дышал, не в силах доложить.

— Товарищ лейтенант. Немцы! — проговорил он наконец. — Примерно двадцать пять–тридцать человек. В пятистах метрах отсюда. Спешиваются. У них шесть пулемётов. Три грузовика и один мотоцикл.

Терентьев кивнул, не отрывая взгляда от моста:

— Ждём, когда выйдут на открытое место. Молодец, Сафонов! Дуй в левый окоп. И напомни там ребятам: без команды не стрелять!

Сафонов перебежал к левой ячейке.

Я поправил установленный на бруствере «МГ–34», доставшийся мне «в наследство» от десантников. Рядом лежал «МР–40» — на случай ближнего боя. На пояс я повесил сразу два немецких патронташа на три автоматных магазина каждый. Шесть магазинов — почти полтораста патронов. Уже чуть ближе к тому запасу, который я привык таскать на себе.

Слева от меня, в центральной ячейке, стоял Терентьев с «ППД». Сразу за ним — Орлов со своей «СВТ». Еще три пограничника, с «дегтярем» и «АВС», устроились правее. План Терентьева был прежний, как в ночном бою — дать немцам втянуться на мост и расстрелять в упор. Единственное отличие — отказались от «засадного полка» — побоялись, что днем его обнаружат.

Прошло почти десять минут после появления Сафонова и вот из леса на том берегу осторожно вышли немцы. Передовой дозор — пять человек с карабинами «Маузер» в руках. Шли грамотно: один впереди, двое по бокам, двое прикрывают сзади. Дистанция — пять шагов. Карабины у плеча. Передняя тройка крутила головами на сто восемьдесят градусов, внимательно осматривая каждый метр пространства перед собой. Двое отделились, обошли сгоревшие полуторки. Один наклонился, поднял с земли обгорелую толовую шашку, сообразил, что это такое, — и тут же отбросил подальше.

Потом они двинулись к мосту.

Терентьев тихо, сквозь зубы, пробормотал:

— Тихо, спокойно! Без команды не стрелять! Не шуметь и даже не дышать! Ждём…

Немцы шли медленно. Доски скрипели под подошвами. Первый солдат замер, что–то заметив на настиле. Опустился на корточки, провёл пальцами по древесине. Второй подошёл, наклонился. Первый указал на тёмное пятно крови, уже успевшее впитаться и дырки от пуль. Они обменялись короткими фразами — я не расслышал слов, но через секунду двинулись дальше.

Дошли до конца моста. Остановились. Осмотрели наш берег — кусты, иву, дорогу. Никого. Пошли дальше по дороге, вглубь леса. Замаскированный «секрет» не обнаружили — мы сидели тихо, не шевелились. Немцы прошли по дороге около ста метров, ничего не нашли и через несколько минут вернулись на мост. Старший дозора поднял руку и дал отмашку основным силам.

Из–за деревьев выдвинулась пехотная цепь.

Двадцать пять человек. Шли небыстро, но уверенно, с интервалами в три–четыре шага. Шесть пулемётов распределены по фронту. Командовал ими вроде бы такой же, как все, солдат, в каске. Он шёл чуть позади цепи, и подгонял солдат резкими окриками. С такого расстояния я не видел погоны — от прочих его отличало лишь оружие — висевший на груди «МР–40». Вероятней всего взводом командовал не офицер, а фельдфебель.

Немцы двигались спокойно, без перебежек — они, похоже, уверились в отсутствии засады — дозор доложил, что в округе никого нет. Но, подойдя к мосту метров на двадцать, фельдфебель поднял руку, и солдаты остановились, кто где был. Командир подозвал к себе одного из пулемётчиков, начал о чём–то с ним говорить, показывая рукой на наш берег, и на сгоревшие полуторки. Я предположил, что они совещаются — пересекать ли реку всем взводом или выслать небольшую группу.

Фельдфебель, видимо, решил не рисковать. Он отдал короткий приказ, и от цепи отделилась пятёрка. Остальные остались на берегу, распределившись вдоль кромки воды, взяв оружие наизготовку.

Новая пятерка пошла на соединение с дозором, солдаты которого так и стояли на нашем берегу, буквально в пятнадцати метрах от «секрета». Когда они дошли до середины, Терентьев резко выдохнул:

— Огонь!

Я вжал приклад «МГ–34» в плечо, левой рукой надавил сверху на шейку приклада, гася подброс. Длинной, на половину «улитки», очередью, прошелся по противоположному берегу, целясь в то место, где стоял фельдфебель.

Он упал вместе со своим соседом–пулеметчиком — пули перечеркнули их поперёк груди. Топчущийся рядом «второй номер» попытался бежать, но моя очередь догнала его через несколько шагов.

А на мосту творился сущий ад — первая пятерка, стоящая к нам ближе всех, погибла мгновенно — дозорные даже не успели понять, что их убивают. Вторая пятёрка заметалась по мосту. Один упал сразу — пуля вошла ему в грудь, и он рухнул на колени, выронив карабин. Второй встал в стойку для стрельбы с колена, но вскинуть оружие не успел — пулеметная очередь прошлась по доскам, взметая щепки, и он опрокинулся на спину. Оставшиеся трое залегли, вжимая головы в плечи, — инстинкт, бесполезный на таком открытом месте. Один вскочил, побежал обратно, к своим, — и тут же упал, срезанный пулей.

Двое последних сообразили, что укрытия нет. Один перемахнул через перила и прыгнул в реку. Второй замешкался — и очередь из «дегтяря» догнала его уже на краю — он упал в воду плашмя. Первый грёб отчаянно, но вода вокруг него словно вскипела от пуль и он, не сделав и десятка гребков, ушел на дно.

Немцы на том берегу залегли, практически мгновенно открыв ответный огонь. Пять пулемётов ударили по нашим позициям. Пули секли бруствер, впивались в дёрн, расщепляли стволы деревьев. Одна прошла у самого моего виска, обдав горячим воздухом. Другая ударила прямо перед Терентьевым, выбив фонтанчик земли. Лейтенант даже не пригнулся — он стрелял из «ППД» короткими очередями, целясь по вражеским пулеметчикам.

Справа вскрикнули. Я скосил глаза. Захаров завалился на бок, схватившись за плечо. Сквозь пальцы текла кровь.

— Захар! Живой? — крикнул Терентьев, не оборачиваясь.

— Живой, товарищ лейтенант! — ответил Захаров сквозь зубы. — Кость, кажется, цела.

— Перевяжись! Кузьмин, помоги ему!

Кузьмин отложил «АВС», подполз к Захарову, достал трофейный индивидуальный пакет. А бой продолжался. Немцы на голом берегу были как на ладони. Я бил по ним короткими очередями — по два–три патрона, не больше, чтобы не перегревать ствол, стараясь выцеливать пулеметчиков. Один вражеский пулемёт замолк, потом второй — его снял Терентьев.

Прошло минут пять. Бой плавно перетёк в стадию позиционной перестрелки. Но преимущество постепенно переходило к нам. Ведь немцы лежали на берегу, вжимаясь в траву и корни деревьев. А мы стояли в окопах, защищённые бруствером.

И кто–то из уцелевших вражеских командиров, унтер–офицер или гефрайтер, все–таки понял бесперспективность атаки и дал команду отступить. Солдаты начали отходить короткими перебежками, прикрывая друг друга, таща раненых.

Пара минут — и они скрылись за деревьями, оставив на берегу шесть тел.

Я перевёл дух, сменил «улитку» — последнюю, больше не осталось. Терентьев вытер пот со лба, посмотрел на меня.

— Кажется, они поняли, что нахрапом нас не взять, — сказал я. — Больше на мост не сунутся. Потеряли почти половину взвода.

Терентьев глянул на опустевший берег.

— Поняли. Как думаешь, что они будут делать?

— Сейчас они тщательно оценят риски и сообразят, что без артиллерии эту позицию не взять. Фланговый обход невозможен. А мост простреливается насквозь. Думаю, они обязательно вызовут подкрепление — хотя бы пару пушек.

— У них есть рация? — спросил Терентьев.

— На грузовиках я её не видел. Но они могут послать на мотоцикле нарочного к основным силам. Это надолго — туда–обратно — несколько часов. В лучшем случае подкрепление появится вечером. Но скорее всего — завтра утром.

Терентьев задумчиво посмотрел на аккумулятор в нише. Провода от него уходили под бруствер, к мосту. Он молчал, и я понимал, о чём он думает. Мост заминирован. Одно движение — и два пролёта рухнут в воду. Но приказа на уничтожение нет. И не будет — связь со штабом потеряна. Значит, решение придётся принимать ему самому. И отвечать за него — тоже самому.

— Значит, у нас есть время, — сказал он наконец.

— Командуй, а я, пожалуй, посплю — уже сутки на ногах. Разбуди, как только немцы зашевелятся.

Я сел на дно окопа, прислонился спиной к прохладной земляной стенке и закрыл глаза. Пахло травой, порохом и речной свежестью. Где–то в лесу стучал дятел — монотонно и гулко, как маятник. Усталость навалилась, как бетонная плита. Но уснуть не получалось — слишком много мыслей крутилось в голове.

Первый день войны. Сутки. Всего сутки прошли с того момента, как я очнулся в теле молодого красноармейца, под грохот танковых пушек и пулемётных очередей. А казалось, что прошла целая жизнь — слишком долго тянулся самый длинный день в году — 22 июня 1941 года. Контуженный, ничего не понимающий, я очнулся в этом мире всего двадцать четыре часа назад. Вокруг — танки с крестами на броне, немцы, как на кадрах кинохроники — только цветные, живые и очень злобные. Я успел поучаствовать в отражении танковой атаки всего с одной гранатой и «Наганом», кинжальным фланговым огнём сорвал атаку немецкой пехоты из станкового «Максима», сходил в рукопашную, был арестован командиром роты за мародёрство и нарушение формы одежды, «отмазан» комдивом, послан для налаживания связи в Кобрин. С трудом прорвался туда через заслоны вражеских диверсантов из полка «Бранденбург-800» и десантников из Первого парашютно–егерского полка — только чтобы увидеть пустое здание штаба армии. И утренние приключения — потерял мотоцикл, добыл новый, заминировал мост, — и вот теперь сижу в окопе у реки Рита, жду новой атаки.

Терентьев подошёл и сел рядом. Он долго молчал, потом сказал:

— Спасибо, Володя. Ты много для нас сделал.

— Пока не за что, — ответил я. — Вот когда мост взлетит на воздух вместе с немецкими танками — тогда и поблагодаришь.

— Ты думаешь, они пустят танки впереди пехоты? Что–то сомневаюсь! — даже привстал Терентьев.

— Нет, не пустят, конечно же, а жаль, — усмехнулся я и покачал головой. — Сейчас они подтянут артиллерию, размолотят тут всё в радиусе ста метров. Потом снова пошлют разведку. Потом пехоту. И только потом, если всё это сработает, — танки.

Терентьев сидел рядом и молчал. Его лицо казалось старше своих лет. Глубокие морщины у глаз, седина на висках, плотно сжатые губы. Ему было не больше двадцати пяти, но он уже выглядел как человек, прошедший через всё.

— О чём думаешь? — спросил я, чтобы нарушить молчание.

— О приказе, — ответил он. — Я всё думаю — может, ты прав? Может, стоит взорвать мост прямо сейчас и уходить? Сохранить людей.

— А что тебе мешает?

— Ты знаешь, — он горько усмехнулся. — У меня есть приказ командира отряда. «Охранять объект до особого распоряжения. Уничтожить только при явной угрозе захвата противником и невозможности его дальнейшего удержания».

— Слушай, лейтенант, а вот, к примеру, приказ комдива Недвигина, будет для тебя обоснованным распоряжением? — заинтересовался я. — Если я сейчас метнусь в Малориту, и привезу тебе приказ взорвать мост и отходить на соединение с основными силами, ты как поступишь?

Терентьев глубоко задумался.

Мы снова замолчали. Солнце начало клонится к западу. В окопе пахло сырой землёй, и оружейной смазкой. От реки тянуло прохладой. Где–то в лесу закуковала кукушка, в унисон со стуком дятла.

— Знаешь, Володя, — вдруг сказал Терентьев, — я ведь вчера, когда ты уехал, долго думал над твоими словами. Ну, про то, что немцы — не люди, а упыри.

— И что надумал? — пробурчал я.

— Я раньше никогда не убивал… людей. Стрелять по ним — не страшно, почти как на стрельбище по мишеням. Но вот потом, когда видишь их лица… молодые… еще минуту назад полные жизни… наваливается ужас. Но ты сказал, что они не люди — и мне сразу стало легче.

— Привыкнешь, — сказал я. — Эта война надолго.

— Ты так уверенно говоришь, — он посмотрел на меня искоса. — Будто знаешь что–то, чего не знаю я.

Я промолчал. Объяснять ему, что я знаю будущее, было бессмысленно. Всё равно не поверит.

— Ладно, — Терентьев поднялся. — Пойду проверю ребят. Отдыхай пока.

Он выбрался из окопа и ушёл. Я закрыл глаза и начал проваливаться в сон.

Проснулся от того, что кто–то тряс меня за плечо. Открыл глаза — Орлов. Лицо встревоженное, глаза широко раскрыты.

— Вовчук, — сказал он шёпотом, — кажется, опять началось.

Я вскочил, схватил автомат и выглянул из окопа. Солнце почти коснулось горизонта. Значит, я проспал несколько часов. На том берегу, на опушке леса, было заметно какое–то движение. Мелькали тени, слышался отдалённый гул моторов.

Терентьев уже был на месте. Он стоял у бруствера с биноклем в руках и напряжённо всматривался в противоположный берег.

— Ну, что там? — спросил я.

— Я вижу за деревьями на дороге три мотоцикла, и бронетранспортёр. — ответил он, не отрываясь от бинокля. — Стоят там и чего–то ждут.

— Скорее всего их командир сейчас тоже за нами наблюдает в бинокль, — сказал я. — Вот по результатам его наблюдения они и будут дальше действовать.

Я отложил автомат и проверил пулемет, снял его с предохранителя. Орлов приложился к «СВТ». Пограничники изготовились к бою — я слышал, как они передёргивают затворы, тихо переговариваются, поправляют подсумки с патронами.

Тишина стояла такая, что было слышно, как муха жужжит над бруствером. Только река журчала под сваями да на другом берегу еле слышно гудели моторы.

— Ждем! — тихо сказал Терентьев. — Что же они там затеяли…

Я прижался щекой к прикладу и поймал в прорезь прицела опушку леса на том берегу. Там, между стволами сосен, уже отчётливо виднелись характерные очертания немецких касок.

Солнце почти коснулось горизонта, и его лучи окрашивали воду Риты в багровый цвет. От реки потянуло вечерней прохладой, смешанной с запахом тины и пороховой гари, которая так и не выветрилась после дневного боя.

Я долго сидел рядом с телом Олега, не решаясь пошевелиться. Ночь стояла тихая, только в кронах сосен продолжал ухать филин. Звёзды над головой горели ярко — Млечный Путь тянулся через всё небо серебристым рукавом, и в его сиянии тонули редкие облака.

Я заставил себя подняться только через час. Нужно было исполнить последний долг перед человеком, ставшим моим напарником и другом, пусть и на очень короткое время.

Огляделся по сторонам, и тут мой взгляд упал на поваленную сосну метрах в пятнадцати от дороги. Буря вывернула из земли старое, сухое дерево — вместе с корнями, и теперь оно лежало, задрав к небу гигантский плоский диск корневища, похожий на растопыренную пятерню. Под этим диском зияла естественная яма — глубокая, с рваными краями, уже начавшая зарастать по краям молодым папоротником и мхом.

Я подошёл ближе, придирчиво осмотрел углубление. Яма была достаточно длинной и широкой, чтобы принять тело. Надо было только немного подкопать сбоку. Я вынул финку, спустился в яму и за несколько минут подрезал дёрн, расширил естественную нишу. Земля поддавалась легко — под дерном был слой рыжей супеси вперемешку с перегнившей хвоей. Работал молча, механически, не давая себе думать. Монотонная физическая нагрузка помогала забыться. Через некоторое время я углубился примерно на полметра, сделав своеобразный «козырек», и решил, что этого будет достаточно.

Опустил в яму лёгкое тело Орлова, поправил на нем ремень, одёрнул подол гимнастёрки, разгладил складки. Собственным рукавом стер с подбородка Олега потеки крови. Сложил руки на груди крест–накрест.

Потом вспомнил, как тяжело современным поисковикам опознавать наших бойцов — и покрутил головой в поисках подходящего материала для импровизированного «смертного медальона». Усмехнувшись, вынул из патронташа на поясе пустой магазин от «МП», достал нож — подарок сержанта Зимина, и начал корябать на боковой грани имя и фамилию погибшего товарища. Остриё оставляло на воронении тонкие светлые царапины. Вывел: ОРЛОВ ОЛЕГ. 19 ЛЕТ. ЛЕНИНГРАД. Подумал, и добавил на другой грани: ДЕТДОМ. Вложил магазин в руки Олега и вылез из ямы.

Первый ком бросил в ноги, как полагается, потом обрушил «козырек», засыпая тело полностью. Прямо руками выровнял землю, слегка утрамбовал ногами. Сверху набросал еловых лап. Выпрямился, критически осмотрел свою работу, вытер грязные руки о штаны.

— Спи спокойно, Олег, — сказал я вслух. — Обещаю тебе, что дойду до Берлина. Увижу, как наши парни поднимут красный флаг над Рейхстагом. И распишусь на его стене — за нас обоих. Так и напишу: Сошников и Орлов. А после войны разыщу Катю, и расскажу ей правду. Всю правду об этом страшном дне.

Я постоял ещё минуту и ушел, не оборачиваясь. Пора было заняться насущными делами.

После долгих поисков, но все же обнаружил в ельнике спрятанные мотоциклы. От «BMW», на котором приехал, решил отказаться — мало того, что у него не было аккумулятора, так еще и появление на нем на позициях родной дивизии вызовет ненужный ажиотаж — часовые запросто могу открыть огонь, даже особо не приглядываясь, кто там сидит в седле.

Из мотоциклов убитых делегатов выбрал «М–72» в хорошем состоянии с почти полным баком. Выкатил его на дорогу. Подкачал шины ручным насосом, проверил масло, сцепление. В коляску положил трофейную канистру с бензином и пояс с патронташами, набитыми пустыми магазинами к «МП–40»

Время перевалило за полночь. Полярная звезда висела точно над верхушкой сосны. Я сел за руль, нажал кик–стартёр — двигатель уверенно завёлся с пол–оборота, затарахтел ровно.

И только сейчас я оглянулся на могилу товарища, невидимую в темноте под кронами деревьев, и произнес:

— Прощай, Олег.

Шоссе Кобрин–Малорита было пустынным — и час поздний, глухая ночь, да находился я почти в самом центре огромного пустого «оперативного кармана» — основные бои шли севернее и южнее. Сначала я вёл мотоцикл медленно, почти «на ощупь», с трудом приноровившись к свету фары, выхватывающей из тьмы всего тридцать–сорок метров дороги. И только когда на востоке небо начало светлеть, предвещая рассвет, видимость улучшилась, я прибавил скорости.

Иногда, на прямых участках, спидометр показывал «феноменальные» для такой техники «семьдесят», встречный поток воздуха выбивал слёзы, и я прищуривал глаза, едва различая тянущиеся вдоль обочин кусты и деревья — всё сливалось в сплошную серую ленту.

Километрах в трех от города, я обнаружил впереди, справа и слева от шоссе, полосы свежей земли. Окопы. Они тянулись полукольцом, огибая Малориту с севера и востока. И это вдобавок к тем, что были на западном направлении. Похоже, что дивизия заняла круговую оборону.

Я притормозил, снял с шеи трофейный автомат, сунул его в коляску, и дальше поехал предельно медленно, оглядываясь по сторонам — неохота было нарваться на «дружественный огонь». Но все равно пропустил момент, когда из–за бруствера вынесенного вперед «секрета» поднялись две фигуры с винтовками в руках. В первых лучах солнца блеснули длинные граненые штыки. Свои! Добрался!

Один из красноармейцев остался у окопа, второй медленно двинулся ко мне. Когда он подошел ближе, я разглядел бойца: совсем молодой, как и большинство встреченных до этого, гимнастёрка в пятнах засохшего пота, россыпь веснушек на носу, в глазах — смесь настороженности и усталости.

— Ты кто такой? — спросил он звонким юношеским голосом.

Я поднял руки, показал пустые ладони.

— Свои. Делегат связи из штаба дивизии. Возвращаюсь с задания.

— Документы есть?

Я достал из нагрудного кармана комсомольский билет и помятое командировочное предписание. Он прочитал внимательно, зачем–то глянул на пустую оборотную сторону бумаги и задумчиво почесал лоб под каской.

— Вроде всё верно. Но я тебя просто так не пропущу. Пойдём к комбату. Он разберётся. Мотоцикл здесь оставь!

— Э, нет! — мотнул я головой. — Не имею права — казенное имущество! Я за него перед самим Михаилом отвечаю!

Красноармеец растерянно оглянулся на своего напарника, но тот только пожал плечами — мол, решай сам. Боец потоптался, обдумывая проблему и, наконец, махнул рукой.

— Толкай его вперед! Я сзади пойду! Не вздумай сбежать!

Я послушно слез с мотоцикла, покатил его по дороге. Красноармеец голосом указывал направление — метров через сорок пришлось свернуть с шоссе — похоже, что дальше оно было заминировано. Медленно и печально, как в старом анекдоте, мы добрались до фланга системы окопов — здесь находилась позиция станкового пулемета, а дальше вел ход сообщения. Сидевшие рядом со своим «Максимом» пулеметчики, дремали вполглаза и чуть не пристрелили нас обоих с перепугу. Да и после опознавания таращились на меня, словно на привидение.

Тут я и оставил мотоцикл. Ход сообщения оказался узким и неглубоким, примерно по пояс и копали его явно второпях — стенки уже осыпались, на дне местами хлюпала грязь. Попадающиеся нам по пути стрелковые ячейки — с низкими брустверами. Это были не те добротные укрепления, в которых я очнулся после переноса сознания. Те строились еще до войны, солидно, прочно и с размахом, с амбразурами, подбрустверными нишами и блиндажами с перекрытием в три наката из толстых брёвен.

Командный пункт комбата прятался неподалеку от центра позиций и представлял собой крохотную землянку, прикрытую двумя слоями досок. Вход занавешивала плащ–палатка. Мой сопровождающий откинул её, нырнул внутрь и через минуту высунулся:

— Заходи.

Внутри было тесно и сумрачно. Об низкий потолок я тут же приложился макушкой. Небольшая карбидная лампа, стоящая на ящике, больше отравляла воздух, чем давала свет. На дощатом настиле у дальней стены сидел мужик лет тридцати, часто–часто моргая, как только что проснувшийся человек. Ворот гимнастёрки и волосы — мокрые, словно он облился водой, чтобы побыстрее прийти в себя. Глаза — усталые и злые одновременно. Оно и понятно — его разбудили в три часа утра, причем из–за явной ерунды, я бы тоже в таких обстоятельствах разозлился.

— Это что за чучело? — мужчина встал, и я увидел на его петлицах одиночные рубиновые «шпалы». — Корнеев, ты же сказал — приехал какой–то штабной!

— Товарищ капитан, — я вытянулся, снова ударившись макушкой о потолок. — Красноармеец Сошников, делегат связи. Возвращаюсь из Кобрина. Следую в штаб дивизии к генералу Недвигину. Вот документы.

Я вручил комбату свой помятый комплект бумаг. Капитан развернул их с брезгливой миной на лице, поднёс к лампе, потом поднял на меня глаза и вдруг прищурился.

— Сошников, говоришь? Владимир Сошников?

— Да, товарищ капитан.

— Постой–ка… — он отложил бумаги, встал, подошёл ближе. — Я тебя помню. Ты же тот самый боец, что шпиона поймал. За неделю до войны, на перекрёстке у складов. Ты заметил, что он как–то не так говорит, доложил. Я как раз дежурным по гарнизону был. Фамилию твою запомнил.

Я молча кивнул. Про этот случай мне рассказывал сержант Зимин.

— К Недвигину, значит, — уже совсем другим тоном — благожелательным, сказал капитан и махнул рукой сопровождающему меня бойцу. — Корнеев, возвращайся на пост! И больше меня сам не дергай — докладывай командиру взвода.

Красноармеец вытянулся по стойке «смирно», долбанулся каской о потолок, смутился, и из–за этого развернулся через правое плечо, смутился еще больше, и неловким движением пропорол штыком плащ–палатку на входе. Покраснев как рак, что было видно даже при таком скудном освещении, Корнеев наконец убыл на свой пост.

Капитан проводил его грустным взглядом, выражавшем всего одну мысль: «Вот видите, с кем приходится работать!»

Повернулся ко мне и спросил с жадным любопытством:

— Ну, что там в Кобрине?

— Кобрин захвачен немцами. Я с боем прорвался.

— Если в Кобрине немцы, то и в Бресте… — растерянно пробормотал капитан.

— Скорее всего — да! — кивнул я. — Сам лично не видел, но один товарищ сказал, что Жабинку немцы взяли еще в первый день.

— Вот, стало быть, как… — пробурчал капитан и поморщился, словно от зубной боли. — Ладно, Сошников, я понимаю, что тебе к комдиву надо. Не задерживаю. Но одного не пущу — тут у нас, в связи со сменой дислокации, неразбериха, еще под пулю угодишь или на мину наскочишь. Дам сопровождающего.

Он высунулся наружу, крикнул:

— Коваленко! Ко мне!

Через полминуты в блиндаж протиснулся широкоплечий коренастый парень с сержантскими треугольниками на петлицах, и спокойными внимательными глазами. На его груди висел «ППД» с барабанным магазином — ощутимо старый, с поцарапанным воронением кожуха ствола и стертым лаком на деревянном прикладе. Боец был из тех, кто и на войне чтит устав — подтянут, гладко выбрит. И даже в начищенных сапогах.

— Вот что, Коваленко, проводи бойца до штаба дивизии. — Капитан кивнул на меня. — А то он только что с задания вернулся, новых мест дислокации не знает, может заплутать. Доставишь в целости — и обратно. Вопросы?

— Нет, товарищ капитан. Разрешите выполнять?

— Выполняй.

Мы вышли из землянки. Из–за горизонта уже выполз край солнца. Воздух был еще прохладный, пах влажной от росы травой. Где–то на западной стороне линии обороны короткими очередями стучал пулемёт — судя по скорострельности — немецкий.

Мы прошли на фланг позиции, провожаемые удивленными взглядами вылезающих из укрытий красноармейцев.

Увидев мой «М–72» Коваленко посмотрел на меня с уважением (до этого демонстрировал вежливую отстраненность — видимо, из–за моего неряшливого внешнего вида).

— Твой агрегат? — спросил сержант, зачем–то пиная колесо коляски.

— Нет, одолжил у хороших знакомых, — ответил я, вынимая трофейный автомат, и вешая его через плечо.

Коваленко при виде вражеского оружия напрягся, но потом махнул рукой и первым забрался в коляску, положив, правда, обе руки на «ППД».

— Рули туда! — скомандовал сопровождающий, указывая кивком головы направление.

Я завёл мотоцикл, и потихоньку тронулся. Сержант показывал объезд минных полей и противотанковых заграждений.

Знакомый хутор показался из–за деревьев внезапно — те же вишни и яблони, только многие повалены или обломаны взрывами. В траве вокруг зияли воронки. Но штаб, похоже, был на прежнем месте — у калитки первой хаты стоял часовой с «трёхлинейкой» наперевес. Увидев нас, он шагнул вперёд и громко выкрикнул:

— Стой! Кто идёт?

Я заглушил двигатель, слез, и привычно назвался:

— Красноармеец Сошников. Делегат связи к комдиву.

Часовой, не опуская винтовки, повернул голову и крикнул в темноту:

— Товарищ старшина! Тут какой–то незнакомый красноармеец! Хочет к комдиву!

Откуда–то из–за хаты появился немолодой старшина с фонарём, посветил на меня, долго разглядывал и негромко потребовал:

— Документы!

Снова достал весь свой набор бумажек. Старшина долго их рассматривал, но, наконец, вынес вердикт:

— Вроде свой. Я твою наглую морду на днях видел. Следуй за мной, провожу.

Коваленко вылез из коляски, кивнул мне на прощание и как–то бочком–бочком, как краб, ускользнул подальше от штаба.

А я вслед за старшиной вошёл во двор. Под старой липой, где давеча сидели бойцы, теперь никого не было — только пустые ящики сиротливо темнели в предрассветных сумерках. Мотоциклов тоже не видно. Над хутором стояла тишина, лишь где–то за холмом продолжал долбить немецкий пулемёт.

Я направился было к большой хате, где позавчера размещался штаб. Но старшина придержал меня за рукав и кивнул в другую сторону — из–за соседней, меньшей хаты, метрах в двадцати, вышел адъютант Ванечка. Он был в расстёгнутой неподпоясанной гимнастёрке, с полотенцем на плече, лицо заспанное, волосы взлохмачены. Увидев меня, он скривился и, не здороваясь, процедил сквозь зубы:

— Явился. Где тебя столько времени носило? Мы уж подумали — сгинул ты со своим дружком. Или дезертировал.

Я сдержался. Не время отвечать на эти хамские выпады. Ответил ровно, глядя ему прямо в глаза:

— Я выполнял приказ генерала Недвигина. Прошу немедленно доложить комдиву о моем прибытии.

— Семён Иванович спит, — отрезал Ванечка. — Только час назад прилёг. Третьи сутки на ногах.

— У меня важные сведения из Кобрина, — веско сказал я. — Если вы не доложите, товарищ лейтенант, вся ответственность за задержку ценной оперативной информации ляжет на вас лично.

Адъютант дёрнулся, его губы сжались, но слово «ответственность» сработало. Он бросил короткое «жди» и скрылся в меньшей хате — видимо, там и отдыхал командир дивизии.

Я остался у крыльца. Оглядел разрушенный сад, яблони со сломанными ветвями, чёрные на фоне светлеющего неба. Свежий утренний холодок пробирался под гимнастёрку. Прошла минута, другая. Вдруг откуда–то сбоку, из–за штабной хаты, ко мне решительно направилась фигура. Я узнал его, только когда человек подошёл вплотную. Миха. Тот самый водитель мотоцикла. Вид у него был потрёпанный: гимнастёрка порвана на плече, на щеке свежая царапина, под левым глазом синяк. Он лишь мельком взглянул на стоящий у калитки «М–72», по каким–то приметам понял, что мотоцикл — не его, и лицо исказила гримаса ярости и боли.

— Где мой конь⁈ — выкрикнул он, сжимая кулаки. — Ты обещал вернуть в целости и сохранности! Я тебе всё показал, все секреты рассказал! А ты… Где он⁈

Я вздохнул. Парень имел право на гнев.

— Извини, Миха, твой мотоцикл сгорел в бою. Я сам едва выбрался.

— Сгорел⁈ — он сжал кулаки и резко шагнул ко мне, толкнув в грудь. — Ты… Да ты… Я ж его с завода лично получал! Сам доводил до ума, каждую гайку… Это же мой конь! Ты понимаешь, что ты наделал⁈

Я даже не попытался сопротивляться, давая ему выпустить пар. Он ещё раз толкнул меня, потом отступил, тяжело дыша.

— Ты хоть понимаешь, чем он для меня был? — его голос сорвался почти на шёпот. — Это ж не просто железка. Я его берёг пуще глаза. А ты…

— Понимаю, — тихо сказал я. — И я перед тобой виноват. Но нас там так прижали… Я сделал всё, что мог. Забирай этот, — я кивнул на свой «М–72», — он без хозяина остался. Принимай, так сказать, на баланс.

Миха постоял, опустив плечи. Молчал долго, потом глухо произнёс:

— Ладно. Возьму нового коня на кошт. Только ты… больше ничего у меня не проси. Не дам! Понял?

— Понял, — ответил я. — Извини, братишка.

Он резко развернулся и, не прощаясь, пошел к мотоциклу. Я смотрел ему вслед и думал, что для некоторых потеря боевой техники — сродни потере боевого товарища.

Хлопнула дверь хаты. На крыльце появился Ванечка, лицо всё такое же кислое, но голос уже подобострастнее:

— Проходи, Сошников, комдив ждёт.

Внутри хаты было темно — свет восходящего солнца едва пробивался внутрь через задёрнутые мешковиной окна. В горнице пахло табаком и одеколоном. Генерал Недвигин сидел за столом. Без сапог, в одних шерстяных носках, без гимнастёрки, в нательной рубахе с расстёгнутым воротом. Седые волосы взлохмачены, под глазами мешки, усы обвисли. Он явно только что проснулся. Увидев меня, генерал тряхнул головой, выпрямился, сосредоточился.

— Сошников. Живой. Уже хорошо. Докладывай.

Я вытянулся, но генерал махнул — садись. Я сел на табурет напротив, собрался с мыслями.

— Кобрин пал вчера, двадцать третьего июня. Когда я прибыл туда утром, город горел. Штаб Четвёртой армии эвакуировался накануне вечером, предположительно — к Ясельде. Пакет с донесением я передать не успел — штаба уже не было на месте. Донесение я потом… сжег.

Генерал помрачнел, его пальцы принялись отбивать по столешнице стаккато.

— Вот оно что… Если Кобрин захвачен, то и Брест тоже. В первый же день, черт возьми… Получается, что мы предоставлены сами себе. Никакой поддержки, ни авиационной, ни артиллерийской, — не будет. Пополнения боеприпасов и личного состава — тоже. Придётся держаться своими силами. Сколько продержимся — хрен знает.

Он замолчал, потирая небритую щёку, и в тусклом свете его лицо казалось высеченным из серого камня.

— Ладно. Ступай, боец. Спасибо за службу. Возвращайся в роту. Она на том же месте. Только это… — он замялся. — Твой командир, капитан Тарасов, погиб вчера.

Я молчал.

— Погиб как герой, — продолжил Недвигин тихо. — Когда немцы прорвались на левом фланге, лично поднял бойцов в контратаку. Остановил прорыв ценой жизни. Теперь ротой командует командир второго взвода лейтенант Смирнов.

Я всё так же молча кивнул. Тарасов… Тот самый, что арестовал меня за мародёрство. Формалист, требовавший устава даже во вред. А погиб как герой. И я не чувствовал ни злорадства, ни удовлетворения. Только усталость. Ещё одна смерть в длинном списке.

— Разрешите идти, товарищ генерал?

— Иди, Сошников, иди, родной! — махнул ладонью Недвигин.

Я встал, вышел из хаты, аккуратно прикрыл дверь. Солнце уже почти полностью вынырнуло из–за горизонта, и в его свете поломанные яблони казались не мёртвыми, а просто спящими. Где–то за холмом снова застучал немецкий пулемёт. Но на этот раз ему ответил наш.

Я спустился с крыльца и пошёл искать свою роту.

Я вышел за калитку. Пригнанного мной мотоцикла возле нее уже не было — красноармеец Михаил уже оприходовал технику. Солнце полностью вынырнуло из–за горизонта и било прямо в глаза. Утро обещало быть жарким. От мокрой после росы травы поднимался лёгкий пар, и воздух был напоен запахами влажной земли, полыни и бензина. В кроне одной из уцелевших яблонь возились птицы — не то зяблики, не то какие–то местные пичуги, я в орнитологии был не силён.

Пункт временной дислокации постепенно просыпался. От колодца шёл боец с полным ведром, расплёскивая воду на тропинку. Возле броневика «БА–10», накрытого маскировочной сетью, возились с мотором двое красноармейцев — вполголоса матерясь, искали «ушедшую в землю» искру. Откуда–то из тыла потянуло дымком полевой кухни — значит, скоро будут кормить.

Я поправил ремень трофейного «МР–40», висевшего за спиной, и зашагал по знакомой тропинке вверх на холм, к позициям своего подразделения. Тело, на удивление, слушалось великолепно — несмотря на двое суток беспрерывных «приключений», идти было легко, — молодой организм стойко перенес все «трудности и лишения» армейской жизни.

Ход сообщения встретил меня прохладой. Здесь пока еще было тихо и сумрачно — солнечный свет не успел проникнуть. Я заметил, что многочисленные завалы после артобстрелов первого дня, были убраны, плетеные ограждения стенок траншеи починены — защитники не теряли зря времени, восстановили позиции.

В этот ранний утренний час в окопах было малолюдно — только через каждые сорок–пятьдесят метров в стрелковых ячейках стояли наблюдатели. Они поворачивали головы при моем приближении и провожали удивленным взглядом. Из–за задернутых плащ–палатками входов в блиндажи доносился приглушённый храп — личный состав отдыхал перед новым днем. У входа в один из блиндажей, прямо на земле, сидел красноармеец в нательной рубахе и сосредоточенно пришивал к гимнастерке чистый подворотничок. Увидев меня, он поднял голову и кивнул — просто узнал и поздоровался, без лишних слов. Его лицо показалось мне знакомым — похоже, что я дошел до расположения своей роты. Осталось найти взводный блиндаж.

На перекрёстке двух ходов стоял часовой. Совсем молодой парень, лет девятнадцати, с выгоревшими на солнце бровями и облупленным носом. У него на плече висела «СВТ». Услышав мои шаги, он ловким движением перекинул винтовку в руки, но, всмотревшись в моё лицо, опустил оружие и неожиданно улыбнулся:

— А, это ты, Сошников? Где пропадал?

— Мотался в Кобрин по заданию комдива, — ответил я, останавливаясь.

— И как там? — с жадным любопытством поинтересовался боец.

— Да, как и везде — жопа! — ответил я. — Немцы прут.

— Вот ведь суки! — дернул подбородком боец. — Вчера три атаки отбили. В третьей они почти прорвались. Комроты погиб, слышал? Капитан Тарасов. Жаль мужика. Он хоть и строгий был, но службу тащил исправно.

— Слышал, в штабе дивизии сказали, — кивнул я. — Подскажи, братишка, я тут малость заблудился: где сержант Зимин?

— Твой взвод вон в том блиндаже отсыпается, — показал рукой красноармеец.

Метров через пятнадцать я вышел к массивной двери, сколоченной из дюймовых досок. Перекрытие в три наката из толстенных брёвен, поверх которых лежал слой утрамбованного грунта толщиной не меньше двух метров, достойно выдержал все обстрелы — всё было в том же виде, который я запомнил при отъезде позавчера. Я потянул створку на себя и вошёл.

Внутри было тепло и ничего не видно. Глаза не сразу привыкли к полумраку. Карбидная шахтёрская лампа на столе горела вполнакала, и её свет выхватывал из темноты обшитые горбылём стены, лавки, двухъярусные нары. На нарах, укрывшись плащ–палатками, спали бойцы — их осталось человек десять — о потерях взвода напоминали многочисленные пустые «спальные» места.

В воздухе густо пахло табачным дымом, оружейным маслом, карбидом, но всё перебивал запах немытых мужских тел — привычная «атмосфера» военного «жилья». Стены сотрясались от дружного храпа.

За столом, подперев голову рукой, сидел Зимин. Перед ним стояла жестяная кружка, от которой поднимался пар. Увидев меня, сержант встал — резко, едва не опрокинув лавку.

— Володя, — сказал он негромко, чтобы не разбудить остальных, но в голосе его прозвучало столько всего сразу — и радость, и облегчение, и тревога, что мне стало не по себе. — Живой!

— Зима, — ответил я, и мы обменялись рукопожатием. Ладонь у него была сухая и твёрдая.

Он посмотрел мне за спину, на закрывшуюся дверь, и спросил:

— А Орлов где?

— Олег погиб, — ответил я.

Зимин опустился на лавку. Несколько секунд он просто сидел, глядя в стол, и молчал. Потом провёл ладонью по лицу, стирая усталость, и сказал глухо:

— Эх, Олежка… Совсем ведь пацан был. Тощий, уши торчат, но смелый. — Сержант помолчал и уточнил: — Когда его?..

— Вчера вечером, — сказал я. — Осколок в печень, истек кровью на моих руках. Я схоронил его в лесу.

— От взвода, как видишь, всего одиннадцать человек осталось, — сказал Зимин, и в его голосе прозвучала суровая солдатская печаль. — От роты — пятьдесят четыре… Капитана Тарасова вчера… тоже убили.

Он замолчал, и я ничего не добавил. Да и что тут добавишь? Мы посидели минуту в тишине, нарушаемой только храпом спящих бойцов, поминая погибших, а потом Зимин тряхнул головой и вернулся в деловой режим:

— Ладно, боец. Давай по порядку. Сначала — сходим к новому командиру. Это бывший комвзвода-два лейтенант Смирнов. Он в соседнем блиндаже, сейчас уже, наверное, проснулся. Представлю тебя, доложишься. А потом вернёмся сюда и посидим, как люди. Автомат здесь оставь.

— Пошли, — согласился я, скидывая на нары «МП–40», и, вслед за ним, пояс с патронташами.

Командирский блиндаж был поменьше нашего — два на три метра. Такая же дощатая дверь, такое же перекрытие в три наката. Но внутри светлее, чем у нас — на столе горела керосиновая лампа. Лейтенант Смирнов, молодой темноволосый мужчина, ровесник Зимина, сидел за столом и что–то писал в блокноте, низко склонив голову. Увидев нас, он отложил карандаш и выпрямился.

— Товарищ лейтенант, — сказал Зимин, вытягиваясь. — Вернулся с задания красноармеец Сошников.

— Вижу, — ответил Смирнов и посмотрел на меня. Взгляд у него был спокойный и цепкий — такой бывает у людей, которые привыкли быстро оценивать обстановку и не тратить время на пустые разговоры. — Докладывайте, Сошников!

Я тоже вытянулся.

— Товарищ лейтенант! Я выполнял приказ генерала Недвигина — доставить пакет в штаб Четвёртой армии в Кобрин. Кобрин захвачен противником. Штаб эвакуирован. Пакет уничтожен. Возвращался с боем. В ходе выполнения задания погиб красноармеец Орлов.

Смирнов выслушал, не перебивая. Потом спросил:

— Почему вы отсутствовали больше суток?

— По пути встретил немецких диверсантов, переодетых в нашу форму. Принял бой, — устало вздохнув, ответил я. — Затем, следуя дальше, обнаружил высадку немецкого десанта с планеров. Принял бой. В Кобрине наткнулся на авангард противника. Принял бой. На обратном пути увидел вражеский разведвзвод. Принял бой.

Лейтенант помолчал, обдумывая мои слова. Его пальцы отбивали по столешнице какой–то ритм — медленный, размеренный. Похоже, что слегка ернический тон он все–таки заметил.

— Повоевали, значит, Сошников, — медленно проговорил Смирнов.

— Подробности могу доложить письменно или устно, как прикажете, товарищ лейтенант! — я принял вид «лихой и придурковатый».

— Ну–ну, Сошников, я вам верю! — Смирнов усмехнулся самыми кончиками губ. — Подробности расскажите как–нибудь потом, в более спокойной обстановке. А сейчас — ступайте отдыхать! Пара часов у вас есть — судя по вчерашней активности немцев, атаку они начнут не раньше восьми утра.

— Да, товарищ лейтенант! — ответил я, чуть было привычно не ляпнув «Так точно!»

— И вот ещё что, — Смирнов поднял на меня глаза. — Соболезную твоей утрате. Я слышал, что вы с Орловым были друзьями с детства.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я лейтенанта за сочувствие.

Он кивнул и вернулся к своему блокноту, давая понять, что разговор окончен. Мы с Зиминым вышли.

В нашем блиндаже Зимин усадил меня за стол, пододвинул эмалированную кружку с горячим чаем и сказал:

— Сейчас пожуём чего–нибудь. А то завтрак еще нескоро.

Он пошарил в вещмешке и выложил на стол несколько ломтей зачерствевшего хлеба, кусок пожелтевшего сала, головку лука. Потом, воровато оглянувшись на спящих бойцов, достал откуда–то из–под нар обычную армейскую флягу, обтянутую сукном, и положил на стол с каким–то особенным выражением.

— Водка, — пояснил он шёпотом. — Помянем товарищей.

Он разлил по жестяным кружкам грамм по пятьдесят. Поднял свою и сказал негромко:

— За Олега. И за всех наших, кто в бою голову сложил.

Мы выпили не чокаясь. Водка обожгла горло и провалилась в желудок горячим комком. Я на секунду прикрыл глаза. И мысленно вспомнил всех своих соратников.

«За Олега Орлова. За лейтенанта Терентьева и его пограничников, Измайлова, Захарова, Сафонова, Кузьмина, Нефёдова. За старшину Шаповаленко и комсорга Колю Воробьёва. Все они — настоящие герои!»

Меня наконец–то «отпустило» — растворился узел в душе, который был затянут последние двое суток.

— Рассказывай теперь, — сказал Зимин, нарезая сало на толстые ломти. — Всё рассказывай, без утайки. Я так понял, что вы в серьезный переплёт угодили. Что с вами стряслось?

— Это долгая история, Зима! — отмахнулся я.

— Так мы, вроде бы, никуда не торопимся, — настаивал сержант.

Я отодвинул пустую кружку и начал рассказывать.

— Ну, попрощались тогда с тобой и выехали. Едем по шоссе через лес. И видим — дорога впереди бревном перегорожена, а за ним четыре человека в нашей военной форме стоят. Я как–то сразу насторожился…

— Почему? — Зимин подался вперёд.

— Ну, сам представь, Зима, глухой лес — и вдруг какая–то застава. Зачем она там? Да и эти… все с автоматами были, а на черных петлицах — скрещенные топоры.

— Саперы с автоматами? Да, странновато, — согласился сержант.

— Нам деваться было некуда — через лес не объехать — бурелом. Разворачиваться? В спину бы расстреляли. Решил прорываться. Олегу сказал: «Если меня начнут убивать — вали всех из пулемёта». Подъехал поближе, слез с мотоцикла и к ним пошел. И тут вижу — точно не наши, ряженые! Форма на них новенькая, необмятая. И сапоги — словно только вчера со склада. Причем сразу на всех — как будто в один день вещевое довольствие получили. А ведь двое из них — командиры, капитан и старший лейтенант.

— Согласен, Володька, не бывает так! — кивнул Зимин, внимательно слушая историю. — Комсостав отдельно форму получает. И как ты их на чистую воду вывел?

— Подошел к ним, начал спрашивать — мол, чего вы тут стоите? А они молчат, как истуканы.

— Не знают русского языка? — догадался сержант.

— Там только один из них по–нашему балакал — ряженый капитан. Но говорил очень странно. Как–то… по старорежимному, что ли…

— Это как? — изумился сержант.

— Он документы потребовал, я ему свой комсомольский билет сунул, а он, с таким спесивым выражением на морде мне и говорит: что ты мне суешь, скотина, удостоверение личности давай!

— Так и сказал? — усмехнулся сержант. — Удостоверение личности? Он чего, думал, ты ему красноармейскую книжку покажешь? Не знал, получается, что их в декабре прошлого года упразднили?

— Выходит, что не знал! — для меня самого эта реплика сержанта стала новостью — а я еще удивлялся — почему в карманах никакого другого документа, кроме комсомольского билета, нет. — Тут я уже окончательно понял, что это враги. Но решил пробить их до донышка — спровоцировать на драку! Полез к ним чуть ли не обниматься.

— Не побоялся, что ошибёшься? — спросил Зимин. — Вдруг и правда свои?

— Боялся. Но если бы они оказались своими — ну, получил бы выговор за хамство, — пожал я плечами. — Только они жестко отреагировали — этот их «капитан» дал команду на немецком. И они сразу схватились за оружие.

— Ни хрена себе! — даже немного отшатнулся сержант. — А вы?

— Одного я твоим ножиком пырнул, остальных Олег из «дегтяря» положил, — я не стал говорить Зимину о задержке с открытием огня. — Там еще двое в кустах сидело — их тоже покрошили.

— Ну вы, блин, даете! — со странной интонацией произнес сержант после небольшой паузы. — Сколько их всего было?

— Шестеро, — пояснил я. — Их командира, того ряженого «капитана», мы живьем взяли. Он назвался оберлейтенантом Теодором Фогелем. Но оказался бывшим «беляком» — поручиком Фёдором Птицыным.

Зимин присвистнул.

— Вот же гнида… — он покачал головой. — Своих продал, значит.

— Продал, — подтвердил я. — Причем два раза — перед смертью много мне успел интересного поведать. Про то, что этих диверсантов аж целый полк, под названием «Бранденбург–восемьсот», про другие группы в тылу, про их задачи.

Зимин хмыкнул, но выспрашивать причину откровений Птицына не стал. Вместо этого он тихо спросил:

— И что ты с этим беляком потом сделал?

Я посмотрел сержанту в глаза.

— Я его казнил, Зима. Пристрелил, как собаку. Лучше не оставлять за спиной живых врагов.

Зимин понимающе кивнул. Ни слова осуждения, ни тени сомнения. Он и сам был вояка опытный и знал цену таким решениям.

— А дальше что было?

— Дальше мы осмотрели всё вокруг. Нашли тела делегатов связи, которых Недвигин утром высылал и их мотоциклы. А в кустах немецкий грузовик стоял. С рацией.

— Стало быть точно — немецкие диверсанты, — несколько раз кивнул сержант. — И что ты со всем этим добром сделал?

— Да в лес загнал и дальше поехал, — усмехнулся я. — Но на мосту через Риту нас остановили пограничники. Их поставили мост охранять, они возле дороги несколько «секретов» оборудовали. А рядом саперы — настоящие, наши, — полуторки разгружали, собирались мост минировать. И тут — вжих! — налетели немецкие самолеты и саперов вместе с грузовиками — в дым! В машинах–то взрывчатка была, она детонировала.

— Вас не зацепило? — с трогательной заботой в голосе спросил Зимин, покосившись на запекшуюся кровь на моем рукаве.

— Нет, мы на другом берегу стояли, — ответил я. — Да и вообще — мост был нужен немцам целым, поэтому они стреляли очень аккуратно.

— Целым? Зачем? — уточнил сержант.

— Как потом пленный сказал — для продвижения частей 255–й дивизии, — ответил я.

— Вы потом и пленного взяли? — восхитился сержант.

— Ну, не мы… Вернее — взяли его при нашем участии, — сказал я. — Мы же в тот вечер так до Кобрина и не добрались. Едва от моста отъехали, увидели, как на поле немецкие планеры садятся. С десантом!

— Ого! — поразился сержант. — И ты, похоже, не сумел пройти мимо.

— И ты бы так поступил, Зима — встретил бы вражин пулеметным огнем! — ответил я.

— По планерам? Да, конечно же! — усмехнулся сержант.

— Вот и мы с Олегом врезали по ним от всей души! Почти половину десантников перебили. И рванули обратно к мосту, чтобы погранцов предупредить. А те устроили немчуре отличную ловушку — заманили на мост и порезали там всех продольным огнем. Ну, и мы с Олегом слегка помогли. Ни один гад не ушел. Командир у пограничников грамотный — лейтенант Терентьев. Вот как раз тогда, ночью, погранцы пленного и взяли. Он нам про особый интерес немцев к этому мосту и рассказал.

— Так, а когда вы до Кобрина–то доехали? — усмехнулся Зимин.

— На рассвете. Город уже горел. На улицах беженцы и кучки красноармейцев без командиров. Штаба Четвёртой армии на месте не оказалось — эвакуировались ещё вечером. На Советской улице мы вдруг нашли стоящую в скверике гаубицу «МЛ–20». И рядом с ней два человека — старшина Шаповаленко и комсорг Коля Воробьёв.

— А чего это они?.. — начал Зимин, но я перебил:

— У них был сломан тягач и поэтому они решили остаться и дать бой. Не смогли бросить свою гаубицу. У них было всего пять снарядов. Когда мы с Олегом уезжали из Кобрина, нас на выезде немецкий авангард встретил. Мотоцикл сожгли, прижали пулеметным огнем. И тогда старшина влупил из своей «дуры». Успел выстрелить три раза! Положил снаряды точно в цель. Мы смогли уйти из города только благодаря им.

Зимин долго молчал, представляя себе, должно быть, этот бой. Потом сказал негромко:

— Вот это люди. Вот на таких всё и держится.

Я лишь кивнул в ответ.

Сержант быстро разлил еще по «пятьдесят» и мы выпили водку, не чокаясь. Потом сидели минут пять, просто уставившись в стол.

— А потом? — первым «очнулся» Зимин.

— Мы пошли пешком по шоссе. Но вскоре нас обогнала немецкая колонна — три грузовика с мотоциклами. Они тоже были нацелены на мост. Но по пути решили на привал встать — расположились, как на пикнике, поросенка на вертеле жарили. Ну, я и не выдержал — зарезал часового и угнал мотоцикл. Добрался до моста, предупредил погранцов.

— И, конечно, остался с ними? — прищурился сержант, не сомневаясь в ответе.

— Конечно, Зима! — кивнул я. — Не мог же я оставить парней одних против целого взвода немцев. Но первую атаку отбили довольно легко — те дуриком сунулись прямо на мост, как их диверсанты ночью. И получили по полной — потеряли половину взвода. Поэтому вызвали подкрепление. И вот тут начался настоящий ад. Немцы открыли огонь из минометов. Перепахали минами весь берег. Потом начали штурм под прикрытием бронетранспортеров. Пограничники полегли один за другим. Олегу осколок попал в бок. Лейтенант Терентьев, раненый, подполз к мосту и взорвал его. Два пролёта рухнули в реку. Бронетранспортёр с пехотой ушёл под воду. А я… — горло перехватило спазмом при воспоминании об этом бое. — А я вытащил Орлова. Уложил в коляску мотоцикла и поехал. Он умер через пару часов, Я похоронил его в лесу, под сосной. И вернулся к вам.

Зимин долго сидел, опустив голову, «переваривая» услышанное. Потом снова плеснул водки и поднял кружку.

— Спасибо, что рассказал, Володя. Земля пухом всем нашим погибшим товарищам!

Он резким движением опрокинул водку в рот, встал, медленно прошёлся по блиндажу, остановился у нар и, не оборачиваясь, произнёс:

— Ложись, Володь. Отдыхай. Времени у тебя — часа два, не больше. Немцы сейчас кофию попьют, потом на оправку сходят и только после этого полезут.

Я стянул сапоги, размотал пропотевшие портянки, развесил их на голенищах и лёг на нары, подложив под голову свой вещмешок. Доски были жёсткие, но после двух суток, проведённых в седле мотоцикла и на голой земле, они казались пуховой периной. И как только затылок коснулся импровизированной «подушки» — провалился в сон. Глубокий, чёрный, без сновидений.

Грохот близкого «прилёта» ударил по ушам, и я мгновенно сел на нарах, едва не приложившись макушкой о низкий дощатый потолок. В блиндаже было пусто и сумрачно. Карбидная лампа на столе погасла, и только сквозь щели в дверном проёме пробивались яркие утренние лучи, в которых лениво плавала пыль.

Снаружи грохнуло ещё раз, гораздо ближе. Затряслась земля, с потолка посыпалась труха. Я сбросил с себя сонную одурь, и спустил ноги на земляной пол, нащупывая сапоги. Голова была тяжёлой, во рту стоял металлический привкус — последствия утреннего распития водки. Гимнастёрка промокла от пота, прилипла к лопаткам. Я потянулся, разминая затёкшие плечи, и только тут заметил, что в блиндаже действительно никого нет. Нары пусты. Оружия тоже нигде не видно — все красноармейцы моего взвода уже ушли на позиции. Один я, как барин, продолжал «давить на массу» и пропустил подготовку к предстоящему бою. Надо побыстрее наверстать.

Новый разрыв заставил меня непроизвольно вздрогнуть. На этот раз снаряд лёг где–то совсем рядом — взрывная волна качнула дверь, и та жалобно скрипнула на петлях. Я быстро, но крайне аккуратно намотал портянки, помня, что если сейчас сделаю это второпях — буду мучиться весь день. Вряд ли у меня выпадет свободная минутка, чтобы перемотать. Надев сапоги, встал, опоясался ремнем с кобурой «Наган», проверил лежавший в кармане штанов трофейный «Вальтер ППК». Затем бросил задумчивый взгляд на стоящий у стены «МР–40» — к нему оставался всего один полный магазин — много не навоюешь.

На столе, прямо по центру, стоял котелок, прикрытый чистой тряпицей. Я заглянул внутрь — там была гречневая каша, чуть тёплая, но не остывшая окончательно. Сверху лежал слегка размокший ломоть серого хлеба. Похоже, что ребята специально не стали меня будить, давая отдохнуть, и даже оставили завтрак. От этого простого жеста внимания у меня вдруг перехватило горло. Забота о сослуживце на войне — штука редкая и оттого особенно ценная. Я сел на лавку и быстро, почти не жуя, съел кашу, не обращая внимания на грохочущие снаружи взрывы.

Закончив с едой, я привел себя в порядок — одёрнул гимнастёрку, поправил складки за ремнем, надел пилотку и уже собирался выходить, когда дверь блиндажа отворилась, и внутрь шагнул Зимин.

Сержант уже был в каске, с «ППД» на груди. На ремне висели два подсумка с запасными дисками, фляга и малая пехотная лопатка в брезентовом чехле. Усы его, обычно лихо закрученные вверх, сейчас обвисли, а под глазами залегли глубокие тени.

— Проснулся, Вовка? — он окинул меня цепким взглядом, глянул на опустевший котелок. — Утренний прием пищи не пропустил? Добро!

— Спасибо за заботу, Зима! — искренне поблагодарил я, закидывая за спину «МР–40». — Слышу, началось? Молотят чем–то серьезным?

— Похоже на то! — Зимин снял каску, вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони. — Вчера били из лёгких гаубиц, калибр до ста пяти миллиметров. А сейчас… слышишь?

Я слышал — каждый «прилёт» сотрясал землю так, что с потолка блиндажа сыпалась сухая глина.

— Сто пятьдесят пять, не меньше, — сказал я, прикидывая мощность взрывов. — Может, и все сто семьдесят.

— Вот и я про то, — Зимин кивнул. — Гаубицы тяжёлые. Дивизионная артиллерия. Не к добру это, Вовка. Если уж они тяжёлую артиллерию подтянули, значит, готовят не просто атаку, а решили разобраться с нами окончательно.

— Слушай, Зима, а оружия посерьезней у тебя не найдется? — я вытащил из–за спины «МР–40», — а то у меня к этому трофею всего один полный магазин остался.

Сержант посмотрел на меня с каким–то странным выражением, словно хотел что–то сказать, но не решался. Потом вздохнул и достал из угла блиндажа «СВТ». Винтовка была не новая — лак на прикладе потёрт, на ствольной коробке царапины, но выглядела ухоженной.

— Держи, — Зимин протянул мне оружие. — Владей! Её хозяину она уже без надобности. Петька Прокурин вчера днем осколок словил. Не насмерть, к счастью. Хороший был стрелок, почти как ты.

Я положил на нары автомат и взял винтовку. Сразу же машинально проверил — оттянул затвор, заглянул в патронник, отсоединил и снова присоединил магазин. Механизм работал мягко, без заеданий — видно, что прежний владелец следил за оружием.

— Вот еще магазины, — Зимин выложил на стол четыре стальных «коробочки». — Ещё десять пачек с патронами.

— Маловато, — сказал я, прикидывая боекомплект. Четыре магазина по десять патронов — это минут на пять боя.

— Больше нет, — развёл руками Зимин. — Подзаряжай обоймами. Не забыл, что их можно прямо сверху вставлять, не снимая магазин?

Я кивнул — про такой способ подзарядки мне рассказывали знакомые реконструкторы.

— Эх, ладно… Как зеницу ока берег, но другу не жалко! — сказал вдруг Зимин и выложил на стол ещё два магазина. — Последние. Больше не проси — всё, что было, отдал.

— Гранаты есть? — спросил я.

— Одна осталась, — Зимин вручил мне РГД–33. — Противотанковых тоже давно нет — в первый день все израсходовали.

Я сунул гранату за пояс.

— И вот ещё, — Зимин протянул мне поллитровую бутылку, закупоренную резиновой пробкой. Внутри плескалась мутноватая желто–зеленая жидкость. — Зажигательная смесь «КС». Если танк подойдёт близко — кидай на мотор! Поджигать не надо — она на воздухе самовозгорается.

Я бережно принял бутылку, припомнив, что фронтовики расшифровывали название смеси по фамилии изобретателя Кошкина — «Кошкина смесь», но были и варианты сурового солдатского юмора — «Конкретно секретная», «Коктейль смерти» и даже «Коньяк старый».

— Спасибо, Зима, отличный подарочек! — сказал я.

— Не за что, — сержант хмуро усмехнулся. — Ты мне ещё живым пригодишься. А теперь слушай задачу: идёшь на правый фланг. Помнишь ту ячейку, из которой ты два дня назад из «дегтяря» немцев косил?

— Помню.

— Вот туда и давай. Её вчера вечером отремонтировали — бруствер поправили, амбразуру доской укрепили, дёрном прикрыли. Эта позиция — стык с соседней ротой. Место самое опасное: если немцы там прорвутся, сразу выйдут во фланг всему батальону.

— Понял, — кивнул я.

— Ну и добро. — Зимин хлопнул меня по плечу и хотел добавить что–то еще, но в этот момент стихла вражеская «арта».

В наступившей тишине до нас даже через толстенное перекрытие донесся далёкий гул моторов. Не одного, не двух — а сразу нескольких десятков мощных двигателей.

— Слышишь? — спросил Зимин, хотя ответ был очевиден. — Это танки. Много танков.

Он быстрым движением надел каску, повернулся и вышел из блиндажа, зацепив плечом дверной косяк. Я сразу же последовал за ним.

Утро встретило меня прохладным ветром, принесшим запахи сырой земли, развороченной взрывами, и едкую гарь, от которой начали слезиться глаза. Вокруг позиций курились черным дымом десятки свежих воронок. Дым поднимался к ярко–голубому небу столбами, норовя заслонить солнце.

Я быстро зашагал по ходу сообщения к правому флангу. Только недавно отремонтированный окоп снова был забит завалами. Стенки во многих местах осыпались, но в стрелковых ячейках уже стояли приготовившиеся к бою красноармейцы, вглядываясь в дальний край поля.

Навстречу мне попался тот самый молодой часовой, встреченный на рассвете — с выгоревшими на солнце бровями и облупленным носом. Он сидел на дне окопа, привалившись спиной к земляной стенке, и сосредоточенно протирал ветошью свою «СВТ». Увидев меня, он улыбнулся и подмигнул. Я кивнул в ответ и прошёл дальше.

Моя ячейка оказалась неповрежденной при артобстреле. Её действительно отремонтировали: бруствер был аккуратно подправлен, сверху уложен слой дёрна для маскировки, а над амбразурой установлена толстая доска, прикрытая сверху всё тем же дёрном. Первым делом я проверил сектор стрельбы — вести отсюда прицельный огонь ничего не мешало. Потом я убрал в нишу под бруствером гранату и бутылку с зажигательной смесью.

Гул моторов становился всё громче. Он шёл из дальнего леса, за которым вилась серая лента Буга. И сейчас к нему прибавился лязг гусениц. Прошло не больше пяти минут — и вот на фоне деревьев начали появляться угловатые силуэты. Сначала — смутные, едва различимые. Потом — всё более чёткие.

Танки шли широким фронтом, уже развернувшись в боевой порядок. Их было не меньше полутора десятков. В первой линии, ближе к нашему левому флангу, двигались средние танки. На таком расстоянии — метров восемьсот — я не мог точно определить, «тройки» это или «четвёрки». Чуть правее, почти напротив меня, шли легкие «Pz.II» — сразу узнаваемые по торчащим из башни двум стволам — пулемета и двадцатимиллиметровой автоматической пушки. За ними, во второй линии, маячили бронетранспортеры — не меньше двадцати штук.

Позади стальной лавины густыми цепями шла пехота. Много. Очень много. Не меньше батальона — несколько сотен человек. Солдаты двигались вроде бы неторопливо, но я знал, что это для того, чтобы удержать строй и не отставать от техники.

Я смотрел на эту армаду и понимал: за нас взялись всерьёз. Немецкое командование, задолбавшись, видимо, два дня топтаться на месте, бросило в бой резервы, предназначенные первоначально для развития прорыва. Судя по количеству танков — целую танковую роту. Судя по количеству пехоты — батальон, а то и два. Против понесшего большие потери стрелкового полка, занимавшего позиции на этом холме. Решили покончить с нами одним мощным ударом — вот потому нас полчаса обрабатывали тяжелые гаубицы.

— Это есть наш последний и решительный бой, — пробормотал я себе под нос, снимая винтовку с предохранителя.

Немцы приближались, постепенно расширяя фронт атаки, расползаясь в стороны, охватывая фланги — танки увеличили дистанцию между друг другом, пехотинцы двигались более разреженными цепями.

До них оставалось около шестисот метров.

Стрелять уже можно, но вот попасть — затруднительно.

Подожду.

Пятьсот метров. Я уже различал отдельные фигуры пехотинцев, видел, как танки объезжают воронки от снарядов.

Четыреста метров. Вся эта орда как–то вдруг почти одновременно прибавила скорость — над танками взвились сизые дымки прибавивших газу движков, пехотинцы ускорили шаг.

Триста метров. Я поймал в прицел одного из солдат, идущего с автоматом «МР–40» наперевес, — наверняка унтера или фельдфебеля, — но стрелять пока не стал. Ждал.

И вот из центра позиций нашей роты прозвучала громкая команда:

— Огонь!!!

И холм словно взорвался!

Застучали длинными очередями «дегтяри» и «Максимы», сухо «затявкали» «ППД», резко захлопали винтовки. Рота открыла массированный огонь — в ней было много бойцов с автоматическим оружием, и сейчас все они стреляли, не жалея патронов.

Я тоже нажал на спуск. «СВТ» толкнулась в плечо на удивление мягко. Первый выстрел — и автоматчик, в которого я целился, споткнулся на бегу, сделал ещё шаг по инерции и рухнул лицом вниз.

Второй выстрел — мимо, я видел, как пуля взбила фонтанчик земли в метре левее цели.

Третий выстрел — ещё один упал.

Четвёртый, пятый — трупы.

Я работал методично, стараясь не тратить патроны впустую. Каждый выстрел — прицельный. Каждая пуля — точно в цель.

Пока немцы были относительно далеко, я использовал для дозарядки обоймы. Не вынимая опустевшего магазина, вставлял в направляющие пазы обойму с пятью патронами, большим пальцем давил сверху. Набитые магазины решил приберечь для боя на короткой дистанции.

Пехота противника несла ощутимые потери, но не останавливалась. Солдаты перешагивали через тела упавших камрадов и продолжали идти вперёд, прикрываясь корпусами танков, постепенно выстраиваясь в эдакие «штурмовые колонны». Я заметил, что они стараются не отходить далеко от техники — держатся сзади в пяти–десяти метрах. Повторить мой трюк с залезанием на танк и броском гранаты в люк они не дадут — пристрелят ещё на подходе. Об этом нечего было и думать.

Дистанция до немцев сократилась до ста метров. Я уже мог видеть лица врагов. И продолжал стрелять, укладывая их одного за другим на русскую землю. Ствол «СВТ» нагрелся, от цевья шел запах горелого дерева, над дульным тормозом дрожало марево горячего воздуха, мешая целиться. Уши болели от непрерывного грохота, и это заставило вспомнить мои тактические наушники.

И вдруг в этот грохот вплёлся новый звук. Резкий, отрывистый, с характерным высоким тоном — словно удар ломом по стальной плите. Так бьют противотанковые пушки.

Головной средний танк — «троечка» с буквой «R» на башне, шедший прямо на центр наших позиций, вдруг дёрнулся и встал. Из его кормы повалил густой чёрный дым, потом появилось пламя — яркое, оранжевое, с копотью. Танкисты торопливо полезли наружу через боковые и верхние люки башни.

Второй снаряд угодил в лёгкую «двоечку». Тот вспыхнул мгновенно, словно спичечный коробок. Никто из экипажа не спасся.

Третий, четвертый, пятый — на поле вспыхнуло еще несколько «костров» — орудия ПТО долбили по немцам с левого фланга. Судя по всему, там стояла тщательно замаскированная батарея «сорокапяток». Открывшая внезапный кинжальный огонь в борта хваленых «панцерманов» с «пистолетной» дистанции.

Танки противника начали маневрировать, пытаясь уйти от расстрела в упор. Часть машин развернулась в сторону батареи ПТО и открыла ответный огонь. Снаряды рвались в крохотной рощице у подножия холма, вздымая фонтаны земли. Но батарея «сорокапяток» не замолкала — вспыхнули еще две «тройки».

Однако большая группа танков, не меньше пяти, так и продолжала неуклонно надвигаться на наши позиции. А пехота, сообразив, что фланговый огонь может стать для неё губительным, начала быстро смещаться правее. Туда, где находился стык рот.

Туда, где сидел я.

Я понял это не сразу, а когда понял, уже было поздно что–то предпринимать — почти напротив моей ячейки скопилось около двух десятков немцев. Чуть впереди, прикрывая наступающих, двигался лёгкий танк.

Я открыл беглый огонь, меняя магазины в бешеном темпе, перестав возиться с обоймами. Уже не стараясь тщательно целится — времени на это не осталось. Просто ловил в прорезь прицела серо–зелёные фигуры и жал на спуск. Если я их сейчас как следует не прорежу — больно станет не только мне…

Один упал.

Второй.

Третий.

Четвертый.

Пятый споткнулся, но продолжал идти.

Еще несколько выстрелов и…

Остальные залегли метрах в пятидесяти и открыли ответный огонь из карабинов.

Магазин опустел. Я выщелкнул его, загнал последний.

И тут из танка засекли мое местоположение — я увидел, как его башня поворачивается в мою сторону, как короткий ствол автоматической пушки заглядывает точно в амбразуру.

Пригнуться успел буквально в последний момент.

Очередь двадцатимиллиметровых снарядов разнесла бруствер. Меня оглушило, ударило горячей волной и комьями земли. Доска над амбразурой разлетелась щепками. Винтовку вырвало из рук и отбросило в угол ячейки.

Я сжался на дне, пытаясь прийти в себя. В ушах стоял непрерывный звон, перед глазами плавали цветные пятна. Легкая контузия. Но сознание не потерял — и на том спасибо.

Танк дал ещё одну очередь. Снаряды вспороли землю метрах в трёх за ячейкой, полностью запорошив меня пылью. Ещё одна очередь — и от меня мокрого места не останется.

Но танк почему–то «молчал». Сквозь звон в ушах я услышал крики — немецкие пехотинцы поднялись для последнего рывка, и теперь бежали со всех ног к нашим окопам — вот поэтому танкисты прекратили огонь, чтобы не зацепить своих.

Я выхватил из ниши «РГД–33». Руки дрожали от контузии, но я заставил себя действовать. Нащупал предохранитель на рукояти и повернул её. В прорези показался красный маркер. Граната была готова к броску.

Немцы приближались. Я уже слышал топот их сапог по сухой земле, хриплое дыхание, матерные вопли «Hurensohn!» и «Zum Teufel!». Чуть–чуть приподнялся над краем ямы, в которую превратилась стрелковая ячейка, и швырнул гранату прямо в набегающую на меня кучку запыленных и злых вражин. «Эргэдэшка» рванула точно между ними.

Осколки с воем пронеслись над головой, сразу несколько глоток завопили от боли — протяжно, с подвыванием. Хорошо им досталось!

Но порадоваться я не успел — на остатки моего окопчика заполз танк. Серое днище заслонило небо, гусеницы крутились в полуметре от лица.

— Это трындец! — прошептал я пересохшими губами, пытаясь нащупать в нише бутылку с «КС». — Сейчас закопает…

Танк начал разворачиваться на месте. Гусеницы с лязгом вгрызались в сухую землю, наваливая на меня грунт. Меня хоронили живьём — ноги я почти не чувствовал, левая рука оказалась заломлена за спину, и я не мог ею пошевелить, правую прижало к туловищу, но пальцы успели зажать гладкое стекло бутылки.

Мотор «Pz.II» надсадно ревел, выбрасывая из выхлопных патрубков сизые столбики дыма. Прямо перед глазами крутились стальные траки — блестящие в местах трения и ржавые по краям. От лязга закладывало уши, вибрация отдавалась в позвоночнике тупой болью. Я попытался дёрнуться, высвободить хотя бы одну руку, но земля держала крепко, словно бетон.

Танк, сделав полный круг, начал отъезжать в сторону — «панцерманы» решили, что я покойник. Грунт, без давления сверху многотонной махины, слегка осел, и я смог сделать первый вдох полной грудью.

Левая рука онемела, но, пошевелив плечом, я понял, что она цела. Правая освободилась легче — я просто выдернул ее из–под земли, ободрав костяшки пальцев о какой–то острый обломок. Бутылка была цела, но конечность слушалась с большим трудом — мышцы словно тысячей иголок пронзило. Я застонал, но попытался сесть. Сухой грунт осыпался с плеч, с головы, с лица. Я дернулся сильнее, вытащил левую руку и теперь сидел по пояс в рыхлой земле, словно свеженький зомбак, вылезший из неглубокой могилы.

Корма танка нависала надо мной, обдавая струями выхлопных газов. Расстояние до нее — не больше пяти метров. Я видел каждую царапину на серой краске, каждый болт, дрожь горячего воздуха над створками жалюзи моторного отсека.

Я медленно размахнулся и метнул бутылку в танк. Она описала короткую дугу и ударилась в стык между двумя створками. Стекло лопнуло с негромким хрустом, который я непонятным образом услышал на фоне рева двигателя, и желто–зеленая жидкость растеклась по горячему металлу широким маслянистым пятном. В нос ударила резкая химическая вонь, от которой защипало в горле и заслезились глаза. «Кошкина смесь» пахла как растворитель или дешёвый клей.

Всё это продолжалось какие–то доли секунды, но я успел ощутить всю гамму чувств — от звука до запаха.

А затем «КС» вспыхнула.

Ей не нужны были спички — достаточно контакта с воздухом и горячей поверхностью. Оранжевое пламя с чёрной копотью взметнулось вверх, лизнув башню танка, и тут же нырнуло вниз, на раскаленный двигатель. Раздалось негромкое «вуфф» — и из моторного отсека повалил густой чёрный маслянистый дым.

Танк проехал по инерции ещё метров пять, прессуя гусеницами сухую траву. Двигатель вдруг взревел на секунду, потом захлебнулся, чихнул и заглох. Боевая машина крутанулась, поворачиваясь ко мне левым бортом, и замерла, накренившись. Из моторного отсека в небо ударил столб пламени — вспыхнуло топливо.

Я смотрел на дело своих рук и чувствовал мстительное торжество. Твари, чуть не закатавшие меня в сырую землю, сейчас поджарятся на собственной жаровне.

Люк механика–водителя, расположенный в лобовом листе корпуса, с лязгом откинулся. Из проёма повалил дым. А вслед за дымом показалась фигура танкиста. Он карабкался наружу, судорожно цепляясь за края люка, кашляя и задыхаясь. На нём была короткая чёрная куртка с розовыми петлицами, а на голове, вместо привычного мне танкошлема — пилотка. Лица я не разглядел — оно было перемазано копотью настолько, что черты сливались в одну сплошную маску, на которой белели только расширенные от ужаса глаза.

Я пошарил возле пояса, нащупал в рыхлом грунте кобуру и вытащил «Наган». Рукоять легла в ладонь и я мгновенно успокоился, руки перестали трястись. Взвёл курок большим пальцем. Немец вылез из люка почти наполовину, когда я нажал на спусковой крючок.

Выстрел показался мне очень громким, даже на фоне недавнего рёва танкового двигателя над головой. Пуля вошла танкисту в голову, чуть выше уха. Он дёрнулся, и сполз вниз, оставив на броне брызги крови и мозгов.

Я ждал появления второго члена экипажа, но все равно он появился внезапно — башенный люк откинулся рывком. Из него ловко выбрался парень в фуражке со смятым верхом — командир машины. Но уже наверху зацепился за штырь антенны и замешкался на пару секунд — дым, видимо, ел глаза, и он ничего не видел перед собой. Мне хватило этого недолгого промедления — я выстрелил и попал ему в плечо. Он заорал от боли и начал заваливаться набок. Я выстрелил ещё раз — теперь уже наверняка, целясь в грудь. Крик оборвался.

Должен был показаться третий — заряжающий. Я ждал, сжимая «Наган» и вглядываясь в клубы дыма, валящие из боевого отделения. Прошло почти десять секунд — никто не вылезал. Я уже было подумал, что «панцерман» угорел и опустил револьвер. Но вдруг из башенного люка показалась ладонь. Скрюченные пальцы судорожно вцепились в край люка. Я вскинул оружие. Однако сам танкист так и не вылез. И через несколько мгновений пальцы разжались, и ладонь исчезла в дыму.

Я перевёл дух и огляделся — надо было срочно отползать подальше — ядовитый дым заволакивал ячейку, лез в нос, оседал на языке горькой плёнкой. Я сунул «Наган» за пояс, упёрся ладонями в края ямы, напрягся и, превозмогая боль, начал выкарабкиваться.

Это оказалось тяжелее, чем я думал. Ноги не слушались, руки дрожали, каждое движение отзывалось острой болью во всем теле. Я выползал из своей несостоявшейся могилы медленно, сантиметр за сантиметром, цепляясь за корни растений. Ладони были сбиты в кровь, но я продолжал ползти, пока не выбрался на относительно ровную поверхность.

То, что я увидел на поле, заставило меня замереть.

Противотанковые пушки больше не стреляли. Я глянул влево, на рощицу у подножия холма, откуда еще десять минут назад били «сорокапятки». Там поднимались к небу столбы дыма. Батарея, судя по всему, была полностью уничтожена.

Атака немцев продолжалась. Вдоль всей линии окопов кипел бой — немцы подошли вплотную. Около тре-четырех машин — в основном средние «Pz.III», утюжили наши позиции, поливая их из пулемётов. Красноармейцы кидали в них бутылки с зажигательной смесью и подожгли парочку.

Немецкие пехотинцы с дистанции в двадцать–тридцать метров метали в окопы гранаты с длинными ручками — «колотушки» «М–24». И после серии взрывов ворвались в траншею. Там тут же завязалась рукопашная — я услышал громкие крики, мат, звон металла о металл.

Всё смешалось в сплошную кашу из дыма, огня, криков и лязга. Я лежал на краю неглубокой ямки, которая осталась от моей стрелковой ячейки, пытаясь отдышаться, как вдруг заметил новую опасность — ко мне подбирались два солдата.

Они шли осторожно, пригнувшись, держа карабины прикладом к плечу. Они пока не видели меня за жалкими остатками бруствера. Но еще несколько шагов — и я буду у них, как на ладони.

Я оглянулся в поисках винтовки. «СВТ» поблизости не видно. Тогда я достал из–за пояса «Наган». В барабане оставалось четыре патрона. Четыре патрона против двух немцев с карабинами. Плохой расклад.

Я поднял револьвер, тщательно прицелился в того, что был ближе, — и нажал на спуск. Выстрел. Мимо. Пуля взбила фонтанчик земли чуть правее немца. Тот мгновенно упал на одно колено, вскидывая карабин. Я выстрелил ещё раз. Снова мимо — на этот раз пуля ушла левее. Третий выстрел — и опять промах. В глазах всё плыло, и поймать в прорезь прицела серо–зелёную фигуру оказалось почти невозможным. Четвёртый патрон я потратил, бахнув почти не целясь, просто чтобы заставить немцев залечь.

Немцы действительно залегли — и дружно открыли ответный огонь. Их пули просвистели над головой, но попасть в меня им было трудно. Тогда они решили взять меня в клещи — разошлись в стороны и начали подкрадываться. Но я слышал их шаги.

«Наган» был пуст. Я отбросил его в сторону и сунул руку в карман штанов. Пальцы нащупали нагретую телом сталь «Вальтера». В магазине — семь патронов. Я вытащил пистолет и прижался спиной к остаткам бруствера, стараясь дышать как можно тише.

Слева шаги стали громче. Немец подбирался ближе, и я услышал его тяжёлое дыхание — он тоже нервничал, хоть и был в выигрышной позиции. Ещё несколько шагов. Я повернул голову и увидел его силуэт — он появился метрах в трёх от меня.

Я вскинул «Вальтер» и выстрелил пару раз, целясь в середину корпуса. Немец вскрикнул и начал заваливаться назад, хватаясь за грудь. Карабин выпал из его рук и стукнулся о землю. Я выстрелил ещё раз, уже наверняка. Немец упал навзничь.

И в ту же секунду справа грохнул выстрел. Я почувствовал резкий удар в правую кисть, и «Вальтер» вылетел из руки, словно его выбили пинком. Глянул — пистолет валялся в метре от меня, с погнутым стволом и разбитой рамкой затвора.

Тогда я поднял глаза.

Второй немец стоял в двух метрах от меня. Он был настолько близко, что я мог в деталях рассмотреть каждую пуговицу на его мундире. У него было молодое лицо, почти мальчишеское, и голубые глаза — ну, чисто ангелочек.

Вот только этот «ангелочек» смотрел на меня, как охотник на дичь.

Он видел, что я безоружен. Я лежал перед ним в неглубокой ямке, перемазанный землёй с головы до ног, с пустыми окровавленными ладонями. Бежать было некуда. Укрыться тоже негде. Встать я не мог — ноги всё ещё не слушались.

Немец догадался о моей беспомощности. И потому не торопился.

Он как–то по–особенному неторопливо, почти лениво, передёрнул затвор. Пустая гильза вылетела, блеснув на солнце латунью. Новый патрон вошёл в патронник. Немец медленно, словно смакуя, поднял карабин к плечу. На его губах мелькнула злорадная усмешка.

Я смотрел в чёрный зрачок ствола и не чувствовал страха. Я ведь уже умирал один раз. Только дикая злость клокотала внутри, вымывая все остальные чувства — злость на самого себя — что слишком мало успел сделать.

Грохот автоматной очереди ударил по ушам, заставив меня инстинктивно вжать голову в плечи. Пули вспороли грудь «голубоглазого ангелочка», отбросили его в сторону. Карабин выпал из разжавшихся пальцев и стукнулся о землю, подняв облачко серой пыли.

Я оглянулся и увидел Зимина с «ППД» в руках, вылезающего из полузасыпаного хода сообщения. Сержант выглядел мрачно: рукав гимнастерки разорван от плеча почти до локтя, на щеке глубокая кровоточащая царапина, глаза злые, суженные в щелочки. Ствол его автомата еще дымился.

— Вовка, живой, черт! — рявкнул сержант отрывисто, и одним мощным рывком, ухватив меня за ворот гимнастерки, поднял на ноги.

Я покачнулся, но устоял, хотя земля плыла под ногами. Перед глазами все еще крутились цветные пятна, а в голове стоял неприятный гул, словно внутри черепной коробки работал маленький дизельный движок.

— Живой, — выдохнул я, сам не узнавая свой голос. Губы пересохли, в горле першило от гари, смешанной с химической вонью горящего танка.

— Тогда подбери оружие, боец! Бой еще не закончен! — Зимин немедленно вернул меня в реальность, кивнув на валяющийся «Наган».

Я, превозмогая слабость после контузии, наклонился и схватил револьвер непослушными пальцами. И тут же осознал — оставаться с разряженным оружием в разгар боя — чистое безумие. Сунул «Наган» в кобуру, и огляделся. Рядом лежал «Маузер» убитого «ангелочка». Быстро подобрал карабин, машинально передернул затвор. При этом из патронника вылетел нестреляный патрон — тот, что предназначался мне. Я подобрал его, тщательно вытер о штанину и убрал в карман.

Потом вытащил из подсумка убитого немца несколько обойм.

Зимин, пока я возился с оружием, прикрывал меня, оглядываясь и держа «ППД» наготове. Увидев финал моих манипуляций, скомандовал:

— Пошли быстрее! Там немцы прорвались! Надо нашим помочь!

Мы обогнули пылающий танк, и тут я увидел общую картину поля боя.

Впереди, по всей линии окопов, кипел рукопашный бой. Крики красноармейцев — злые, матерные, с надрывом — смешивались с немецкими воплями. Прямо перед бруствером, в пяти–десяти метрах от него, горели несколько «троек». На подмогу к своим бежали еще десятки немецких пехотинцев — вторая волна атакующих. Я видел, как они перепрыгивают через воронки, огибают пылающие танки, пригибаются под пулями. Их было много, очень много — как бы не полторы сотни. Если они успеют ворваться в траншею — нам конец.

Зимин потащил меня за собой по ходу сообщения, схватив за рукав. Стенки траншеи осыпались, дно было завалено обломками «плетней» и стреляными гильзами. Я, шел за сержантом, как бычок на привязи, механически переставляя ватные ноги, спотыкаясь о трупы красноармейцев и немцев, валяющиеся поломанное оружие, пробитые осколками каски. Потом Зимин отпустил меня — впереди, метрах в десяти, показался живой враг — пехотинец с безумно выпученными глазами. Сержант успел выстрелить первым — две пули попали немцу в грудь. Тот упал, даже не вскрикнув.

Дальше мы продвигались медленно и осторожно. За каждым изгибом окопа шла рукопашная. Бойцы дрались штыками, прикладами, ножами, лопатками, а то и просто кулаками. Я видел, как знакомый красноармеец, молодой парень с белесыми бровями, схватил немца за горло и неумело душил. Видел, как лейтенант Смирнов в упор пристрелил из «ТТ» двух солдат, прорвавшихся к пулеметному гнезду. Видел, как раненый в живот боец отмахивался топором от наседавшего на него с ножом кряжистого немца.

Зимин действовал хладнокровно и методично: стрелял из «ППД» короткими, экономными очередями, тщательно выцеливая фигуры в серых мундирах. Чтобы не задеть своих, ему приходилось иной раз почти вплотную подходить к дерущимся. Я шел в паре шагов сзади и страховал.

Внезапно сверху, прямо с бруствера, на Зимина прыгнул здоровенный немец с засученными рукавами. Блеснуло широкое лезвие — явно не штатный штык–нож, а что–то самодельное. Сержант не успел среагировать. Солдат всей массой обрушился ему на плечи, но Зимин, крякнув, устоял — только присел под тяжестью, широко расставив ноги для упора.

Я действовал не раздумывая. Сделал шаг вперед, приставил дуло карабина прямо к каске немца, и нажал на спуск. Каска, пробитая пулей, отлетела в сторону, глухо брякнув о стенку окопа. Немец сполз с сержанта, оставляя на его гимнастерке кровавый след. Зимин бросил короткий взгляд через плечо, дернул щекой, и сказал:

— Спасибо, Вовка.

Голос у него при этом был спокойный, деловой, будто ничего особенного и не произошло. Словно я ему солонку за обедом передал. Но я заметил, как он на секунду зажмурил глаза — то ли перевел дух, то ли мысленно попрощался с жизнью. Потом встряхнулся и снова стал прежним Зиминым — собранным, быстрым, внимательным.

Возле нашего взводного блиндажа я увидел просто клубок борющихся тел — сразу несколько красноармейцев и немцев, рыча и хрипя, катались по крохотной площадке перед входом. Зимин не стал стрелять — риск попасть в кого–то из своих был слишком велик. Он выругался сквозь зубы и начал бить немцев прикладом автомата, норовя попасть по затылку. Вырубил одного, второго, третьего… Я тут же сделал «контроль», прострелив им головы. Два красноармейца выпали из распавшегося клубка, и, тяжело дыша, отползли в сторонку.

— Парни, соберитесь! — скомандовал им Зимин. — Еще ничего не закончилось! Ноги в руки — и вперед!

Бойцы начали подниматься, шатаясь, словно пьяные. А мы с сержантом двинулись дальше по траншее — туда, где еще кипела рукопашная схватка.

И в тот самый момент, когда бой достиг пика напряжения, и казалось, что еще немного — и немцы окончательно сомнут нашу оборону, донесся нарастающий крик «Ура!». Он родился где–то справа, на фланге наших позиций, и накатывал волной, становясь все громче и громче. Это были не разрозненные выкрики — это был единый, мощный, многоголосый рев, от которого у меня мурашки побежали по спине. Такой крик я слышал всего пару раз в жизни, и оба раза — в самых отчаянных ситуациях, когда люди осознанно шли на смерть, зная, что терять больше нечего.

Мы с Зиминым немедленно выглянули из окопа. Увиденное заставило мое сердце пропустить удар, а потом забиться с удвоенной силой. С правого фланга, наперерез второй волне немцев, двигалась большая группа красноармейцев и командиров. Всего человек сорок. И самое интересное — командиров среди них было больше половины. Впереди всех с пистолетом в руке, в полный рост, не кланяясь пулям, бежал генерал Недвигин.

Из окопов, мимо которых пробегал генерал, вылезали окровавленные бойцы и присоединялись к контратаке.

Зимин усмехнулся с мрачным восхищением.

— Сам комдив… Ну, держитесь, суки!

Мы с ним, не сговариваясь, полезли наверх, чтобы поддержать общий порыв. Я перевалился через бруствер, чувствуя, как земля осыпается под локтями. Сержант опередил меня и уже бежал вперед, низко пригибаясь, держа «ППД» у пояса. Я рванулся за ним, непроизвольно заорав «Ура!» вместе со всеми.

Немецкие пехотинцы, практически добежавшие до линии наших окопов, начали останавливаться и разворачиваться к угрозе с фланга. Но тут кто–то из них, не выдержав вида надвигающейся орущей орды, дрогнул и кинулся назад. За ним второй, третий… Начался «эффект домино» — не принимая боя, всё больше солдат из второй волны рванули обратно.

Атака захлебнулась. Немцы отступали по всему полю, бросая раненых. Я по инерции пробежал еще метров двадцать и остановился, переводя дух. Зимин остановился рядом и сплюнул на землю.

— Бегут, суки, — произнес он хрипло. — Смотри–ка, бегут.

Я стоял, опираясь на трофейный карабин, как на костыль, и смотрел вслед драпающим фрицам. Мир вокруг словно «перезагрузили» — выключили и снова включили, но уже с другим звуком и другими красками. Я слышал свое дыхание — тяжелое, с хрипом, — и слышал, как колотится сердце, отсчитывая удары где–то в висках.

Поле перед нашими позициями было усеяно трупами в серых мундирах. Сотнями трупов — они лежали по всему склону холма, в самых разных позах: кто скорчившись, кто раскинув руки, кто лицом вниз, уткнувшись в землю. Между ними валялось брошенное оружие — винтовки, автоматы, пулеметы. Россыпи стреляных гильз сверкали в примятой траве. Над горящими танками дрожал горячий воздух, создавая причудливые миражи — казалось, что черно–серые громады, это какие–то огромные мертвые звери. Из открытых люков валил черный маслянистый дым, поднимаясь столбами в голубое небо. Пыль, поднятая сапогами и гусеницами, висела в воздухе рыжеватым облаком, медленно опускаясь на траву, на окровавленные тела, на дымящиеся остовы техники. Солнце, пробиваясь сквозь эту завесу, окрашивало все в багровые и оранжевые тона, словно само поле боя пылало огнем.

Два легких «Pz.II», единственные уцелевшие из всей танковой роты, развернулись и на полной скорости неслись к лесу, подпрыгивая на неровностях. За ними устремились несколько бронетранспортёров, примерно половина от первоначальной численности. Прикрываясь их корпусами, отступали пехотинцы — жалкие остатки той армады, которая накатила на нас всего лишь час назад. Я машинально подсчитал «на глазок»: немцы потеряли больше половины личного состава.

Это была победа. Тяжелая, кровавая, но победа.

Краем глаза я заметил движение. К нам приближался генерал Недвигин. Он шел один, без свиты, с пистолетом «ТТ» в руке. Гимнастерка на нем была расстегнута, ворот нательной рубахи под ней потемнел от пота. Фуражку он потерял где–то в ходе атаки, и его седеющие волосы были взъерошены. Лицо — багровое, в капельках пота, но глаза горели тем особым огнем, который бывает у людей, только что вышедших из боя и еще не остывших от его ярости. Он остановился в нескольких шагах и тоже посмотрел на поле. Я видел, как он тяжело дышит — грудь вздымалась и опускалась под гимнастеркой, как кузнечные меха. Потом он перевел взгляд на меня.

— Сошников, и ты здесь?

Это был риторический вопрос, скорее констатация факта, чем попытка получить ответ. Я пожал плечами — движение отозвалось болью в отдавленных грунтом мышцах, и спокойно ответил:

— А где мне еще быть?

Генерал хмыкнул, вытер лоб тыльной стороной ладони, в которой все еще сжимал «ТТ». Затвор пистолета замер в крайнем заднем положении. Значит, магазин пуст. Недвигин израсходовал по врагам все патроны.

— Еле отбились, — Недвигин говорил медленно, словно еще переваривая произошедшее. — Я на НП был, когда немцы в окопы ворвались. Увидел, что еще немного — и все, оборона рухнет. Собрал всех — штабных, охрану, связистов… А что еще оставалось?

Я посмотрел на него. Генерал–майор, командир дивизии лично повел в контратаку последний резерв — собственный штаб. Это было жестом отчаяния.

— Спасибо, товарищ генерал, выручили, — искренне поблагодарил я.

— Я уж думал, нам конец! — добавил Зимин. — От взвода пять человек осталось. Остальные там… полегли.

Он махнул рукой в сторону траншеи, где лежали те, с кем я еще сегодня утром спал на одних нарах. Сержант помолчал и только теперь, казалось, осознал, что стоит перед комдивом. Он вытянулся, насколько позволяла усталость.

— Простите, товарищ генерал.

Недвигин махнул рукой — мол, не до «политеса». Потом молча повернулся и пошел прочь, на ходу сунув пистолет в кобуру и начав застегивать гимнастерку — пальцы плохо слушались, пуговицы не хотели входить в петли. Но, отойдя на несколько шагов, генерал вдруг остановился. Повернулся. Солнце ударило ему в лицо, и я увидел, как глубоко залегли морщины на его лбу и вокруг рта. Он медленно обвел взглядом меня, Зимина, потом поле боя, усеянное трупами и горящей техникой, — и сказал негромко, но отчетливо:

— Держитесь тут, братцы, сколько сможете. Подкреплений не будет.

Генерал ушел. Его гордо выпрямленная спина в пропотевшей гимнастерке мелькнула среди дымящихся остовов танков и исчезла за поворотом оборонительной позиции, а мы остались стоять, глядя ему вслед. Слова, которые он бросил нам — «Подкреплений не будет» — были, по сути, приговором.

Я смотрел на поле боя, которое еще час назад ревело и грохотало, а теперь затихло, словно огромный, смертельно раненый зверь, и чувствовал, как меня накрывает та самая, особенная, знакомая по прошлой жизни усталость — не физическая, когда гудят мышцы и заплетаются ноги, а душевная, когда пустота внутри становится больше, чем всё, что тебя окружает.

Солнце, висевшее прямо над головой, казалось налитым кровью глазом, его багровые лучи окрашивали рваные облака дыма в цвета запекшейся раны, и в этом жутковатом, неестественном свете всё поле — с горящими танками, перевернутыми бронетранспортерами, телами в серых и зеленых гимнастерках — выглядело как декорация к какой–то грандиозной, апокалиптической пьесе, в которой мы все были и актерами, и зрителями одновременно.

Зимин сплюнул под ноги, и длинно, заковыристо выругался, используя незнакомые мне обороты и сочетания вроде бы давно известных матерных слов — словно выплескивая горечь и злость, успевшие накопиться за утро. Его лицо, покрытое коркой засохшей крови, было похоже на африканскую маску, и только глаза, воспаленные, красные, жили отдельной, яростной жизнью.

— Пошли, Вовка, — бросил он, не глядя на меня. Голос у него был хриплый, сорванный, но в нем слышалась та самая командирская, не терпящая возражений интонация, которая заставляет людей подниматься и идти даже тогда, когда кажется, что все силы уже кончились. — Чего встал столбом? Надо раненым помощь оказать. И павших прибрать.

Я молча кивнул, и мы двинулись обратно к линии траншей. Брустверы осыпались, превратившись в бесформенные груды земли вперемешку с обломками досок. Ходы сообщения были завалены трупами и стонущими ранеными. Среди этого хаоса бродили выжившие — такие же серые от пыли и гари, как и мы. Они, без лишних команд, перевязывали своих раненых, добивали врагов, стаскивали в груды валяющиеся повсюду оружие, накрывали плащ–палатками тех, кому уже ничем нельзя было помочь.

Двух дней оказалось достаточно, чтобы вчерашние призывники двигались с той особой, скупой экономией движений, которая свойственна только обстрелянным, познавшим цену каждому неосторожному шагу солдатам. Война быстро учит.

Возле нашего взводного блиндажа, чудом уцелевшего при артобстреле, нас встретил лейтенант Смирнов. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел на поле боя тем самым особенным, ничего не выражающим взглядом, каким смотрят на пожарище или на внезапно обмелевшую реку. Гимнастерка на нем была в грязи и копоти, левый рукав насквозь промок от крови. Каска съехала на затылок, открывая слипшиеся от пота темные волосы, на лбу, над самой бровью, багровел свежий, еще не запекшийся шрам. В пальцах левой руки он машинально крутил стреляную гильзу от «ТТ», и этот мелкий, нервный жест был единственным, что выдавало его внутреннее напряжение. Взгляд, который он бросил на нас, был цепким, оценивающим — такой взгляд бывает у людей, которые привыкли принимать решения, не оглядываясь на эмоции.

— Живые, — констатировал он вместо приветствия. Его голос звучал ровно, почти буднично. — Слава, сколько у тебя людей осталось?

Сержант, не сбавляя шага, на мгновение закатил глаза, словно мысленно пересчитывая личный состав.

— Перед началом контратаки было шестеро, вместе со мной, — ответил он, остановившись в двух шагах от Смирнова. — Вовка, вон, седьмой. Его каким–то чудом танк не закопал. Остальные… — он не договорил, только махнул рукой в сторону траншеи. Этот жест сказал больше, чем любые слова.

Смирнов поморщился, швырнул гильзу в сторону и выпрямился.

— Я примерно посчитал наши потери. От всей роты осталось не больше двух десятков, — произнес он, и в его голосе прозвучала жесткая, сухая нотка, какой говорят о потерях опытные командиры — без истерики, но и без равнодушия. — Это разгром, Слава. Настоящий разгром.

— Но позиции мы удержали, Толя! — ответил Зимин. По тому, как он перешел на «ты», и по обращению по имени, я догадался: они давно и хорошо знакомы. Скорее всего, по финской кампании — на войне быстро отбрасываются формальности и возникает братское отношение друг к другу.

— Да, но какой ценой, — тихо сказал Смирнов, и перевел взгляд на меня, и в его темных, глубоко запавших глазах мелькнуло что–то похожее на интерес — короткая, как вспышка спички, искра любопытства, которая тут же погасла, уступив место прежней усталой сосредоточенности. — Значит, Сошников, тебя танк пытался задавить? А ты чего?

— Сжег его к бубеням! — я попытался усмехнуться, но улыбка получилась какой–то дерганой — мышцы лица плохо слушались. — И танкистов пристрелил. Правда, потом меня самого чуть не грохнули — хорошо, что сержант вовремя подоспел, выручил.

— Ну, герой, герой… — буркнул лейтенант и снова повернулся к Зимину. — Значит так, сержант. Слушай боевой приказ. Бери своих людей, и идите на поле, соберите всё трофейное оружие и боеприпасы, что сможете унести. Винтовки не трогайте, берите пулеметы и автоматы. Особое внимание — на запасные стволы к «МГ». Без них этот пулемет быстро превращается в кусок железа, как мы уже выяснили. Патронов побольше наберите — у нас уже почти всё закончилось.

— С винтовок все–таки надо хотя бы затворы снять, чтобы они врагам в целости не достались, — посоветовал я.

— Правильно, Сошников! — кивнул лейтенант. — Вот ты этим и займись! Затворы сложи в мешок, и притащи сюда.

Зимин выслушал, не перебивая, и только когда Смирнов замолчал, коротко кивнул:

— Понял, командир. Сделаем.

Лейтенант постоял еще несколько секунд, кивнул и ушел быстрым шагом. А мы отправились собирать парней из нашего взвода.

Реально выжили только четверо, не считая меня и Зимина, — Круглов, Добрынин, Седых и ефрейтор со смешной фамилией Косуля. Это были самые опытные, обстрелянные еще на Финской, разведчики, настоящие ветераны, с тяжелыми взглядами — невзирая на молодость — около двадцати лет. Трое были вооружены автоматами «ППД», у четвертого, Косули, — «ДП–27».

Никто из них не трясся, никто не выглядел растерянным или подавленным. На лицах — мрачная, сосредоточенная решимость людей, которые уже давно поняли, что такое война, и приняли ее правила. Один из них, коренастый Круглов, с перевязанной наспех головой — бинт уже пропитался кровью, — вопросительно посмотрел на меня.

— Сошников, а ты чего с этим дрыном ходишь? — Круглов кивнул на «Маузер», висящий у меня на плече.

— Так мне Зима утром «светку» вручил, а по ней танк проехался, — ответил я. — Пришлось этим воевать. Ничего, сейчас что–нибудь из трофейного подберу.

— Вы бы, парни, тоже себе что–нибудь из немецкого взяли, — негромко сказал Зимин. — С патронами к нашему, сами знаете, швах.

— По три десятка на ствол осталось, — качнул головой Седых. — Ладно, подберем. Эти, как их… Зольдбухи тоже брать?

— Обязательно, — ответил Зимин. — И медпакеты не забывайте. Всё как вчера. Работаем!

Бойцы кивнули и рассредоточились по полю. Каждый выбрал себе участок для поиска, и работа закипела.

Я шел между трупами немцев, стараясь не смотреть на лица — смотрел только на оружие, на снаряжение, на подсумки. Я давно научился отключать эту часть восприятия, ту, которая замечает молодость убитых врагов, их стриженые затылки, обручальные кольца на пальцах, лежащие вместе с документами личные фотографии. Гораздо проще считать этих тварей двуногим зверьем — крепче буду спать по ночам.

Это была просто работа. Грязная, рутинная, кровавая, но работа.

Я забирал у пулеметчиков не только «МГ», но и запасные стволы в металлических футлярах, набитые патронами «улитки» и целые ленты. Подбирал автоматы «МП–40» — некоторые были с полными магазинами, словно их хозяева даже выстрелить не успели. Потрошил подсумки, вынимал из–за поясов гранаты «М–24» с длинными деревянными ручками. Подбирал планшеты с офицеров, зольдбухи, медицинские пакеты — всё шло в общую кучу.

Бойцы рядом работали быстро, без лишних разговоров, и через час с небольшим, когда солнце почти подобралось к зениту, у бруствера выросла внушительная груда трофейного оружия: пять «МГ–34», два десятка «МП–40», несколько «Парабеллумов», гора патронов и гранат. В два вещмешка набили затворы от «Маузеров».

Последним усилием мы перетаскали всё это «добро» в блиндаж, и без сил попадали кто куда — на нары, на лавку, прямо на пол. Слышно было только тяжелое дыхание уставших людей. Я сел рядом с Зиминым, облокотившись локтями на стол, и закрыл глаза.

Первым тишину нарушил сержант. Он извлек из тайника знакомую флягу и тряхнул ей в воздухе, добившись отчетливого «булька». Красноармейцы, услышав этот звук, синхронно подняли головы.

— Помянем ребят, — тихо сказал Зимин, скручивая пробку.

Бойцы потянулись к командиру, протягивая жестяные кружки. Сержант разливал молча, стараясь не пролить ни капли, и в этом старании было что–то трогательное, почти ритуальное. В нос ударил резкий запах водки.

Зимин поднял свою кружку и обвел взглядом красноармейцев. В белом свете карбидной лампы его лицо казалось высеченным из камня.

— Пусть земля будет им пухом, — произнес сержант, и голос его дрогнул, но тут же окреп, набрал силу. — Выпьем за наших пацанов, что сегодня полегли. За Ивана Криворучко, пулеметчика. За Сашку Белова. За Петьку Синицына, гармониста нашего… эх, кто ж нам теперь «Катюшу» сыграет… — сержант горестно вздохнул. — За Николая Гаврилова, за Степана Портного.

— И за всех остальных, кто не дожил до этого часа… — добавил Круглов. — Ну, не чокаясь.

Он опрокинул водку в рот, даже не поморщившись. Я поднес свою кружку к губам и сделал глоток. Водка была теплая, она обожгла горло, и почти сразу хмель ударил в голову, но легче не стало.

Я посмотрел на боевых товарищей. Зимин пил зажмурившись. Добрынин, молодой парень с перебитым носом, глотал, давясь слезами. Седых сидел с неподвижным лицом, его пальцы, сжимавшие кружку, побелели от напряжения. Косуля мрачно глядел в стену перед собой.

Мы посидели в молчании минуту, другую. Потом Зимин тяжело поднялся и тронул меня за плечо.

— Выйдем–ка на воздух, Вовка. Поговорить надо. Наедине.

Мы вышли из блиндажа и отошли метров на десять, к изгибу траншеи, где нас никто не мог слышать. Солнце достигло середины небосвода и заливало нас ярко–золотистым, каким–то неестественно мирным светом, каким обычно бывает освещена сцена в детском театре перед началом новогоднего утренника. Над подбитыми танками всё еще поднимался черный дым, и ветер, налетавший порывами, доносил запах гари и горячей стали.

Зимин повернулся ко мне и заглянул в глаза. Долго молчал, покусывая кончик уса. Потом заговорил, и в его голосе прозвучало какое–то усталое любопытство.

— Слышь, Вовка, я тут немного подумал… — Он потер щеку, от чего запекшаяся корка на царапине отлетела и снова показалась кровь. Но Зимин не обратил на это внимания, продолжив говорить. — Ты на себя прежнего не похож. Совсем другой человек. Никакой контузией это не объяснить. Я же тебя с марта помню, когда пополнение пришло. Грамотный парень, старательный, всё схватывал на лету, но неопытный. В первом бою, на рассвете, руки тряслись. А теперь… — он покачал головой. — Ты воюешь как черт. И знаешь то, чего знать не должен. Про зольдбухи эти, про медпакеты, про запасные стволы… С танком в одиночку справился… Я финскую кампанию от начала до конца прошел, но такого не видел и не слышал. Что за хрень с тобой приключилась, а?

Я опустил глаза, уставившись на носки своих сапог, покрытых коркой засохшей грязи и какой–то бурой дряни. Что я мог ему ответить? Правду? Что я — пятидесятилетний мужик из две тысячи двадцать пятого года, проведший десятки штурмов вражеских опорников и погибший при подрыве блиндажа под Красноармейском? Что я попал сюда непонятно как, непонятно зачем, и единственное, что я знаю точно — это то, что большинство его сослуживцев погибнут в «котлах» сорок первого, а война затянется на долгих четыре года и закончится только в сорок пятом, в Берлине? Это было немыслимо. Это было бы слишком. Но и врать ему, этому простому русскому парню, который сегодня спас мне жизнь и с которым мне еще идти в бой, я не мог.

Я поднял голову и посмотрел Зимину прямо в глаза.

— Ты прав, Зима, — сказал я тихо, но твердо. — Со мной кое–что произошло… — я запнулся, подбирая слова. — Это сложно объяснить.

Зимин нахмурился, но не перебил. Его серые глаза смотрели на меня в упор — цепко, внимательно, но без угрозы.

— Ты помнишь тот день, двадцать второе июня, когда нас накрыли снарядами? — продолжил я. — Меня тогда контузило. Сильно. Вы тогда подумали, что я погиб. И я, действительно, как будто переродился. В тот момент, пока я был без сознания, я словно прожил другую жизнь. Совсем другую. Я видел будущее. Видел множество войн — еще более страшных, чем эта. Видел, как люди воюют через много десятилетий, каким оружием, какими методами. Я научился там разным полезным навыкам — тактике, минно–взрывному делу, обращению с любым оружием. Я не знаю, как это объяснить. Может, это была галлюцинация. Может, дар божий. А может, проклятье. Но я точно знаю, что должен сделать всё, чтобы помочь нам всем победить. — Я помолчал, глядя ему в глаза. — Не спрашивай подробностей, Зима. Просто поверь — я знаю, как нам выжить. И я знаю, что мы их победим. Но плата будет страшной.

Я замолчал. Тишина повисла между нами — густая, звенящая, как натянутая струна. Зимин смотрел на меня, не мигая. Его усы чуть подрагивали — он обдумывал мои слова, пытался уложить их в голове, найти им хоть какое–то рациональное объяснение. Человек сорок первого года, воспитанный на атеизме и диалектическом материализме, сейчас столкнулся с тем, во что я сам бы ни за что не поверил, если бы не столкнулся с этим лично.

Молчание затянулось. Потом сержант шумно выдохнул, потер лоб ладонью — движение было усталым, каким–то даже старческим, — и сказал:

— Ладно… Я понял только то, что ничего не понимаю. Но воюешь ты правильно, Вовка. И пока ты рядом, нам всем как–то спокойнее. — Он усмехнулся в усы, но улыбка вышла невеселой. — Так что ты это… живи. И дерись. А я уж за тобой пригляжу.

Он протянул мне ладонь. Мы обменялись крепким рукопожатием, от которого хрустнули пальцы. Это был договор. Неформальный, мужской, без лишних слов и клятв. Теперь я был для него не просто бойцом. Я был своим. До конца.

— Спасибо, Зима, — только и смог выдохнуть я.

Мы вернулись в блиндаж. Зимин сразу прошел к куче оружия, а я обессиленно рухнул на нары. Внутри было тихо, бойцы дремали, восстанавливая силы перед новым боем. Я лежал и думал о том, что ждет нас впереди. О том, что по всему огромному фронту немецкие танковые клинья уже рвутся в глубину моей страны, и что этот бесконечный, кровавый июнь — только начало тяжелого кровавого пути, который закончится на ступенях Рейхстага. Я знал это. А мои новые товарищи — нет. И в этом было мое главное преимущество и мое главное проклятье.

Дверь блиндажа распахнулась, и внутрь вошел лейтенант Смирнов. За те два часа, что мы его не видели, он успел где–то умыться — с лица исчезла корка грязи, зато стал отчетливей виден свежий шрам над бровью, — но глаза оставались такими же воспаленными, а движения — резкими, дергаными, как у человека, который держится на одном внутреннем стержне. Он обвел глазами помещение, груду трофейного оружия у входа и удовлетворенно кивнул.

— Молодцы! Прилично насобирали. Сразу видно — разведчики! — похвалил он. Потом повернулся к бойцам и добавил громче: — Товарищи, прошу внимания. Общий сбор. У меня приказ от комдива.

Бойцы зашевелились, начали подтягиваться ближе. Те, кто дремал, проснулись, протерли глаза. Через минуту весь личный состав — шесть человек вместе с сержантом Зиминым и мной — стояли или сидели вокруг стола, на котором Смирнов уже расстелил карту, придавив ее углы пустыми кружками. Лампа освещала карту ровным белым светом, и от этого казалось, что линии дорог и пятна лесов выглядят, как аэрофотосъемка.

— Значит так, бойцы, — заговорил Смирнов, и голос его сразу стал тем особенным, командирским голосом, которым говорят перед важным делом — негромко, но так, что слышно каждое слово. — Меня только что вызывал генерал Недвигин. Поставил новую задачу — провести разведывательный поиск в направлении Пинска. — Он повел пальцем по карте, от точки, обозначавшей Малориту, на восток, к городу, обведенному жирным кружком. — Это ответственное задание я решил доверить вашему взводу. Основные цели поиска: уточнить обстановку по пути следования, выявить наличие противника, его силы и состав. И самое главное — попытаться установить связь с командованием. Генерал хочет знать, что происходит у нас в тылу и есть ли шанс на организованный отход или внешнюю помощь.

Смирнов обвел взглядом бойцов, проверяя, все ли всё поняли. Все понимали. На лицах читалась та самая сосредоточенная готовность, которая отличает профессионалов от любителей.

— За позиции не беспокойтесь — нашу роту сменит батальон двадцать восьмого стрелкового полка, — продолжил Смирнов. — У них осталось около сотни человек. Мы им оставляем все трофеи, кроме того, что возьмем с собой. А сами уходим налегке. Рота займет оборону ближе к командному пункту дивизии.

Зимин, стоявший у стола, потер подбородок. Его глаза сузились, он прикидывал что–то в уме, шевеля губами, словно пережевывая невесомую травинку.

— Командир, до Пинска около ста пятидесяти километров, — произнес он наконец. — Это если по прямой. Пехом по проселочным дорогам, с оружием и боеприпасами — это двое–трое суток. Пока мы туда дойдем, пока назад вернемся — все разведданные протухнут. Комдив транспорт даст?

Смирнов выпрямился. Свежий шрам над бровью, слегка дернулся, словно от нервного тика. Лейтенант бросил быстрый взгляд на Зимина, и в этом взгляде мелькнула горечь.

— С транспортом плохо, Слава. Много грузовиков немцы сожгли еще в первый день. Осталось едва пара десятков полуторок, но самое печальное — с топливом совсем беда. Генерал Недвигин сказал прямо: транспорт предоставить он не сможет. Но вы же разведчики — неужели не добудете машину у немцев?

Я, до этого молча сидевший на лавке и перебиравший в уме маршрут, поднял голову.

— Километрах в пяти по шоссе на Кобрин стоят три мотоцикла и немецкий грузовик, — произнес я, и голос мой прозвучал буднично, словно я говорил о стоящих у забора велосипедах.

Зимин бросил на меня короткий взгляд. В его серых глазах мелькнула искра понимания.

— Это от тех диверсантов осталось, что ли? Тех, из «Бранденбурга», которых вы с Орловым порешили?

Я молча кивнул. Смирнов уставился на меня с каким–то усталым любопытством.

— А вы, оказывается, скромняга, Сошников. Когда докладывали о бое с диверсантами и десантниками, ничего про трофеи не сказали.

— Хотел чуть позже доложить, товарищ лейтенант. Вечерком… — пожал я плечами.

Зимин хмыкнул и с иронией в голосе добавил:

— Там длинная история, Толя. Вовка за последние два дня такое натворил — на три наградных листа хватит. Но сейчас главное — транспорт. Если грузовик и мотоциклы на ходу, то наша задача сильно облегчается. До самого Пинска с ветерком домчим.

Сослуживцы при этих словах смотрели попеременно то на Зимина, то на Смирнова, то на меня. Добрынин даже рот от удивления открыл.

— В следующий раз, Сошников, во время доклада упоминайте чуть больше полезных для общего дела деталей! — с легкой усмешкой сказал Смирнов. — Вам понятно, боец?

— Да, товарищ лейтенант, — подтвердил я, вскакивая и вытягиваясь.

Смирнов еще пару секунд сверлил меня взглядом, потом, очевидно приняв решение не тратить время на полноценный разнос, резко кивнул.

— Хорошо. Потом расскажите всё с подробностями, красноармеец Сошников. В красках. А сейчас — время! Приступайте к подготовке.

Воздух в блиндаже мгновенно наполнился той особой энергией, которая предшествует выходу на задание. Бойцы, еще минуту назад выглядевшие уставшими, подобрались, словно гончие перед охотой. Началась знакомая мне до боли подготовка к рейду, в которой нет ни одного лишнего движения.

Первым делом разобрались с оружием. Свои штатные «ППД», верой и правдой послужившие в предшествующих боях, разведчики, виновато переглянувшись, аккуратно сложили в углу. Патронов к ним оставалось по три десятка на ствол — с этим не то, что идти в рейд, обороняться невозможно. Поэтому каждый, следуя примеру Зимина, выбирал себе трофей из груды, наваленной у входа.

Круглов, Добрынин и Седых, как опытные автоматчики, взяли по «МР–40». Они придирчиво осматривали каждый ствол, откидывали приклады, передергивали затворы, проверяли, как вставляются в приёмник магазины, выбирая те экземпляры, что поновее, без вмятин и царапин. Пулеметчик Косуля подхватил «МГ–34». Он поднял крышку ствольной коробки, изучил подаватель, заглянул в ствол.

— Хорошая машинка, удобная, — констатировал он с ноткой уважения в голосе. — Родной «дегтярь», тоже, конечно, неплох, но у «немца» ленточное питание. Правда, с его бешеной скорострельностью, патроны он жрет, как голодная собака.

Я взял себе почти новый «МР–40» с минимумом потертостей на воронении. К нему — сразу два кожаных подсумка на три магазина. Кобуру с пустым «Наганом» отстегнул и положил на нары. Взамен, порывшись в куче оружия, извлек «Парабеллум» — легендарный пистолет Люгера с изумительно удобной, словно сама собой прилипающей к ладони, рукояткой. Передернул затвор — механизм работал мягко, с каким–то «масляным» щелчком. Замечательное оружие. Остальные разведчики, заметив мой выбор, последовали примеру — «Парабеллумы» мгновенно разошлись по рукам.

С патронами не скромничали. Каждый нацепил на пояс по два стандартных трехкарманных подсумка к «МР–40» — итого по шесть снаряженных магазинов. В вещмешки засунули еще по десятку снаряженных «рожков». Я запихнул в свой сидор сразу пятнадцать — не из жадности, а следуя старой солдатской заповеди: боеприпасов много не бывает, бывает либо просто мало, либо мало, но больше уже не унести.

Косуля, озабоченный прожорливостью своего нового «друга», настоял, чтобы каждый боец взвода повесил на себя по две ленты к «МГ» — еще по сотне патронов на брата. Свинца в поклаже было столько, что лямки вещмешка врезались в плечи.

Смирнов, наблюдавший за сборами, одобрительно кивнул.

— Забирайте всю оставшуюся еду, — скомандовал он. — И медпакеты. Сюда вы уже не вернетесь.

Выдвинулись около двух часов пополудни. Дневная жара обрушилась на нас всей своей мощью, едва только мы покинули спасительную прохладу блиндажа. Небо над головой раскинулось белесое, без единого облачка, словно полинявшая старая простыня. Воздух был густым и неподвижным, пах гарью, и сладковатым запашком разлагающейся человеческой плоти. Над подбитыми танками все еще поднимались тонкие, дрожащие струйки дыма.

Разведчики построились в цепочку. Головным встал Круглов, замыкающим Зимин. Мне досталось место в середине, сразу за пулеметчиком Косулей. Мы попрыгали, проверяясь на стук и бряк, попрощались за руку с лейтенантом Смирновым и потопали к шоссе на Кобрин.

Я шагал по тропинке вниз с холма, автоматически сканируя небо, будто ожидая налёта «мавиков». Однако, пялился, как тут же выяснилось, не зря — высоко в небе парил силуэт, который я узнал бы из тысячи. Двухфюзеляжный, с коротким, тупым носом и длинными, словно у стрекозы, крыльями — «рама», тактический разведчик «Фокке–Вульф–189», «Flugauge». Он словно висел на одном месте над нашими позициями на высоте около трех километров.

— Воздух! — машинально крикнул я, и группа мгновенно рассредоточилась, присев в высокой траве на обочине.

— Отбой! — секунд через десять скомандовал Зимин — он был прав — «Рама» не представляла опасности конкретно для нас.

«Летающий глаз» кружил над Малоритой минут пятнадцать, а потом, блеснув стеклами кабины, медленно, как сытый стервятник, удалился на северо–восток, в сторону Кобрина.

— Засекли, суки, — сплюнул Круглов, поднимаясь и отряхивая колени от рыжей пыли.

— Да мы им на хрен не сдались, — возразил Зимин. — Они позиции артиллерии ищут.

Через полчаса мы вышли к линии окопов, прикрывающий узел обороны дивизии с севера. Они были вырыты накануне второпях и сейчас бойцы углубляли траншеи и ячейки, маскировали брустверы. Работали на совесть, прекрасно понимая, что у них есть для улучшения позиций небольшая передышка.

Здесь нас встретил тот самый капитан с красными от недосыпа глазами, комбат двадцать восьмого полка, с которым я встретился утром, и сержант Коваленко. Увидев меня, Коваленко расплылся в улыбке, а капитан хмуро сказал:

— О, Сошников, опять ты! Не навоевался еще?

— Приказано продолжать, товарищ капитан, — ответил я.

— Куда путь держите? — поинтересовался капитан, оглядывая нашу группу с ног до головы. Его взгляд задержался на трофейных автоматах, на раздутых патронами вещмешках, и в этом взгляде читалась не подозрение, а какая–то белая зависть.

— По приказу комдива идем в разведку, — ответил Зимин. — Пропустите, товарищ капитан.

— Документ на выход есть? — спросил капитан, не из вредности, а для соблюдения формальностей — он не мог просто так выпустить за линию обороны увешанных вражеским оружием бойцов.

Зимин молча вытащил из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Капитан развернул его, пробежал глазами текст, кивнул каким–то своим мыслям и вернул сержанту.

— Всё верно, приказ генерала Недвигина за его подписью. Можете идти. Удачи вам, парни. И, это… — он замялся, подбирая слова. — Возвращайтесь живыми!

Он махнул рукой и отвернулся. Сержант Коваленко горячо пожал каждому разведчику руку и посторонился, освобождая проход. Мы один за другим перемахнули через бруствер и, низко пригибаясь, бегом преодолели открытое пространство перед лесом. Через десять минут кусты и деревья полностью заслонили окопы.

Вскоре мы углубились в лес, кроны сосен сомкнулись высоко над головой, образуя сплошной темно–зеленый свод. Жара здесь почти не чувствовалась — легкий ветерок, пролетая через лапы елей, словно охлаждался и напитывался ароматом хвои. Солнечные лучи через редкие проёмы в кронах падали вниз широкими, золотистыми столбами, и в этих столбах медленно, словно нечто живое, танцевали пылинки. Укатанная серая щебенка мягко похрустывала под сапогами. Обочины густо заросли иван–чаем и высокой, еще зеленой травой.

Мы шли цепочкой, выдерживая интервал в пять–семь метров, не разговаривая, слушая лес. Лес отвечал нам мерным, усыпляющим гудением шмелей, да редким, деловитым стуком невидимого дятла где–то неподалеку.

Шоссе, по которому мы шли, было практически прямым, и снова совершенно пустым. Я шел, внимательно оглядываясь по сторонам, чтобы не пропустить нужный ориентир — лежащий на обочине ствол недавно срубленной сосны, которым диверсанты перекрывали дорогу, и который мы с Олегом оттащили в сторону.

Через полтора часа, когда пот уже заливал глаза и лямки вещмешка натерли плечи, я остановился возле этого бревна, разглядывая нелепый корявый сруб, сделанный неумелыми руками кого–то из покойных «бранденбургов».

— Здесь.

Мотоциклы стояли в густом ельнике, метрах в пятнадцати от дороги. Мы их замаскировали на совесть — даже я с трудом узнал место. Три машины: две наши, и одна немецкая. Один «М–72» с коляской, на которой имелось крепление для пулемета. Второй — «одиночка». Немецкий «БМВ» стоял без аккумулятора, и трогать его сейчас не было смысла.

— Вот это красотища! — присвистнул Круглов, любовно стряхивая ладонью упавшую хвою с кожаного сиденья «М–72». — На колесах — оно завсегда лучше, чем пешкодралом!

— Неплохое приобретение, — усмехнулся Зимин. — Вовка, а где обещанный грузовик?

— В пятистах метрах дальше по шоссе, в лесу, — ответил я. — Заводите мотоциклы и за мной.

Зимин вдруг, вспомнив о чем–то, застыл на месте и его лицо, покрытое бисеринками пота, стало каким–то отстраненным.

— Погоди, Вовка, — произнес он тихо, и в его голосе прорезалась незнакомая мне тоска. — Ты же Орлова где–то здесь похоронил?

Я молча кивнул.

— Покажи, — сказал Зимин. Это была не просьба. Это был приказ — неформальный, идущий откуда–то изнутри.

Я повел его сквозь густой подлесок. Метров через тридцать, за старой, разлапистой елью, открылась небольшая поляна, залитая золотистым, процеженным сквозь кроны светом. В центре, под вывороченными корнями упавшей сосны, виднелось большое пятно свежей земли.

— Тут он лежит, Зима, — глухо выдохнул я.

Сержант снял пилотку, пригладил ладонью слипшиеся от пота волосы и замер. Его губы что–то беззвучно шептали. Потом он резко развернулся и ушел обратно к разведчикам. Мне показалось, что в его глазах блеснули слезы — но, скорее всего, я ошибся — не стал бы ветеран, схоронивший десятки друзей, плакать над могилой молодого новобранца.

Мотоциклы, простоявшие в лесу два дня, заводились крайне неохотно. Круглов раз двадцать дернул рычаг кик–стартера «одиночки», прежде чем движок чихнул, выпустил облачко сизого дыма и неровно затарахтел. Пришлось ждать, пока он прогреется, подгазовывая, и прислушиваясь к каждому сбою в работе двигателя. Со вторым «М–72» провозились еще дольше — там, похоже, засорился карбюратор, и Косуля с Добрыниным минут десять по очереди чуть ли не прыгали на стартере, матерясь сквозь зубы и вытирая пот со лба, а Круглов что–то подкручивал на поплавковой камере. Наконец, ожил и второй стальной конь.

— Это мы еще быстро управились, — с мрачной иронией констатировал Круглов, вытирая перепачканные маслом руки о штанины. — Вот помню в декабре тридцать девятого…

Закончить рассказ он не успел — Зимин повелительно рявкнул:

— По машинам!

Расселись. Добрынин с Кругловым оседлали «одиночку» — Круглов за руль. Зимин уверенно занял водительское сиденье второй машины. Косуля с важным видом сел в коляску, немедленно положив пулемет на вертлюгу. Седых, как–то хитро улыбнувшись мне, сел за спиной сержанта. Я, недолго думая, пролез между ним и Косулей, встав на рычагах крепления коляски и немного согнув колени. Долго в такой позе не проехать — ну, так нам тут недалеко.

Мотоциклы, фырча и пробуксовывая на прелой хвое, выбрались из леса на шоссе и, не набирая скорость, покатили по укатанной щебенке.

Грузовик я сперва учуял — едва мы поравнялись с узкой просекой, хранившей следы протекторов, в ноздри шибанула тошнотворная вонь, особенно заметная на контрасте с мирными лесными запахами. Смердело трупами.

Грузовик стоял на том месте, куда я его загнал — серый «Опель–Блиц» с затянутым тентом кузовом. Вонища вокруг него стояла такая, что Круглов, заглушив мотор, немедленно зажал нос рукавом гимнастерки.

— Твою мать, Володя, — выдохнул Зимин, скривившись так, что из ранки на щеке снова начала капать кровь. — Вы их прямо в кузове бросили? На такой–то жаре?

— Некогда было хоронить, — ответил я, и меня самого передернуло от подступающей к горлу тошноты. — Не до того было.

— Ясно. Но разгружать грузовик все равно придется, — мрачно сказал сержант и тут его лицо неожиданно «просветлело», словно ему в голову пришла удачная идея. — Парни, а чистые портянки все захватили?

Разведчики недоуменно переглянулись. Я, сразу сообразив, что хочет предложить Зимин, сразу полез в свой «сидор». Остальные тоже начали снимать со спины вещмешки. Запасные портянки, конечно, были у всех. Квадратные куски хлопчатобумажной ткани, еще хранящие слабый запах хозяйственного мыла.

Сержант первым намотал портянку на лицо, закрывая нос и рот. Его примеру последовали остальные. Панацеей это, конечно, не стало, но интенсивность жуткого смрада значительно снизилась.

Первым в кузов полез я — моя вина, мне и исправлять. Откинул полог тента, и волна чудовищной вони саданула так, что заслезились глаза. На дощатом полу кузова лежали восемь тел. Мы с Орловым тогда, хоть и торопились, все–таки уложили их двумя раздельными группами. Наших, делегатов связи, положили ближе к кабине — аккуратно, вытянув руки вдоль туловища. А пятерых диверсантов «Бранденбурга» вповалку, без особых церемоний, бросили у заднего борта.

Жара за двое суток сделала свое страшное дело. Лица у всех раздулись, кожа приобрела жуткий, зеленовато–черный оттенок. Над трупами жужжал целый рой жирных мух.

Работали молча. Вытаскивать распухшие тела из кузова было тяжело физически и морально. Своих однополчан мы отнесли подальше от шоссе, на крохотную, затененную полянку, окруженную стройными, как на новогодних открытках, елями. Нашли в кузове большую саперную лопату и быстро, сменяя друг друга, вырыли неглубокую могилу, благо земля в лесу была мягкой. Осторожно, словно боясь чем–то им навредить, опустили в нее тела, стараясь не смотреть на почерневшие, неузнаваемые лица. Засыпали землей, утрамбовали. Косуля снял пилотку и тихо, почти шепотом, произнес:

— Спите спокойно, братцы. Мы за вас еще поквитаемся.

Зимин кивнул, присоединяясь к словам пулеметчика, и мы, не сговариваясь, постояли минуту, опустив головы. Никаких прощальных залпов. Никаких пафосных надгробных речей. Только мерный шум сосен, да далекий, едва различимый стук дятла.

С диверсантами поступили проще. Стащили трупы в неглубокую, заросшую папоротником промоину, и наспех забросали ветками и дерном. Возвращаться к ним мы не планировали. Я припомнил, что труп их командира, предателя Птицына, так и валяется где в лесу.

Покончив с самым неприятным, мы сорвали с кузова тент, чтобы побыстрее убрать зловоние, и принялись за осмотр трофеев.

Здесь было на что посмотреть. В кузове лежали пять новеньких «ППД» сорокового года выпуска, три цинка патронов к ним, два ручных пулемета «ДП–27» с запасными дисками. И тут мы столкнулись со сложной «морально–философской» дилеммой — какое оружие, в итоге, взять с собой?

Бойцы задумались, переглядываясь.

— Может, ну их, эти немецкие «машинки», возьмем наши? — предложил Добрынин, вертя в руках «ППД». — Все ж таки привычней.

— Но магазинов к ним, сам видишь, всего по два, — буркнул Седых. — И набивать их запаришься. А к «немцам» у нас уже по полтора десятка снаряженных. К тому же «Парабеллумы» под тот же патрон.

— И мы идем в тыл врага, где патроны к «родному» оружию будет не найти, зато этих, девятимиллиметровых — хоть жопой жуй! — напомнил я.

Косуля, уже повесивший на плечо «МГ–34», категорично покачал головой.

— Я снова «дегтярь» не возьму. К «МГ» у нас снаряженных лент в четыре раза больше. И скорострельность у него выше. Есть чем удивить супостата — бить его же оружием.

В итоге решили оставить всё как есть. А «дважды трофейные» «ППД» оставить про запас.

За руль «Опеля» сел я. Рядом разместился Добрынин. Когда грузовик задним ходом, цепляя бортами лапы елей, выехал на шоссе, я притормозил и глянул в сторону северо–востока.

— Ты чего встал, Вовка? — спросил подъехавший на мотоцикле сержант. — Погнали!

— Зима, а давай сгоняем к мосту через Риту, посмотрим, что там немцы делают! — предложил я.

Сержант удивленно приподнял бровь.

— Ты сдурел, Вовка? Там же наверняка уже немцев, как муравьев. К тому же ты сам сказал, что мост взорван. Нас комдив в другом направлении отправил — на восток.

— А ты не хочешь узнать — не грозит ли дивизии нападение с севера? — возразил я. — Мост-то взорван, но вдруг немцы сумели его починить? Разведка для того и нужна, чтобы четко засечь местоположение и численность врага, а не гадать на кофейной гуще. Давай слетаем по–быстрому, осмотримся. И назад.

Зимин смотрел на меня, обдумывая предложение.

— Ладно, уговорил, черт красноречивый. Съездим к мосту, только мы вдвоем. Всем оставаться здесь. Косуля, за старшего. Если не вернемся через час — следуйте в Пинск, как договаривались.

Мы выехали на «одиночке». Оставив грузовик и мотоцикл с коляской на попечение оставшихся бойцов. Ехали не спеша, внимательно глядя вперед.

Когда, по моим прикидкам, до цели оставалось не больше километра, мы съехали на обочину и загнали мотоцикл в густой кустарник, замаскировав его ветками. Дальше пошли пешком, стараясь держаться в тени деревьев.

И тут я начал замечать признаки присутствия противника. Сначала — свежие, четкие, словно отпечатанные на пыльной дороге, следы сапог с квадратными шляпками гвоздей. Затем, у самой обочины, под кустом орешника, мелькнуло что–то белое, чужеродное. Я наклонился и поднял окурок, на боку которого еще можно было различить надпись готическим шрифтом: «Juno».

Значит, немцы уже здесь. На этом берегу.

— Видал? — прошептал я, показывая находку Зимину.

Зимин стиснул зубы и молча кивнул. Мы удвоили осторожность, превратившись в безмолвные тени, скользящие между стволами.

Примерно в сотне метров от моста, где нам начали попадаться минометные воронки, до нас донеслись звуки. Сначала едва различимые, затем все более отчетливые. Ритмичные удары. И только после длинной паузы я догадался — это стук молотков. Десятков молотков.

Немцы чинили мост.

От автора:

Инженер из XXI века попадает в тело подмастерья эпохи Петра I. Вокруг — грязь, тяжелый труд и война со шведами. А он просто хочет выжить и подняться.

https://author.today/reader/438955

Стук доносился со стороны реки — частый, ритмичный, словно несколько дятлов долбили стальными клювами по звонкому листу жести, и звук этот, многократно отраженный от водной глади, плыл над лесом, заполняя собой всё пространство между сосновыми стволами. Мы переглянулись с Зиминым, и сержант, не говоря ни слова, показал рукой вправо от дороги. Мы двинулись к реке в обход, стараясь держаться низин, где густой подлесок скрадывал наши силуэты, а мягкая, пружинящая под ногами подстилка из прелой хвои гасила звук шагов. Через некоторое время мы вышли на берег и залегли в зарослях дикой малины, в каких–то ста метрах от моста.

Увиденное заставило Зимина тихо, сквозь зубы, выругаться. Да и я не сдержался от пары крепких выражений.

Мост через Риту после подрыва представлял собой жалкое зрелище. Два центральных пролета просто отсутствовали, на их месте из воды, словно сломанные кости какого–то доисторического чудовища, торчали расщепленные концы свай. Однако немцы уже начали восстановительные работы — на торчащие из воды опоры укладывали неошкуренные сосновые бревна и стягивали их между собой скобами, а у въезда на мост клали новые доски настила. Стук, с которым в них забивали гвозди мы и услышали.

Но был один нюанс — на мосту трудились не немцы, а расхристанные парни в гимнастерках защитного цвета. Советские военнопленные. Их было около двух десятков — молодые, в большинстве своем крепкие парни. Гимнастерки на многих были грязные, в разводах пота, воротники расстегнуты, ремни отсутствовали. Но ни засохшей крови, ни бинтов, ни других явных признаков ранений я не заметил. И изможденными они не выглядели — за двое суток, даже если их не кормили, здоровый мужик не превращается в дистрофика.

Фрицы в очередной раз проявили свой хваленый рационализм — в рабочую команду согнали людей относительно здоровых и более–менее умелых.

Однако сейчас пленники двигались как–то скованно, неестественно, как роботы. Стучали обухами топоров, низко опустив головы, избегая смотреть на своих товарищей. И я не сразу понял, в чем дело — эти люди были сломлены не физически — они были раздавлены морально, самим фактом плена, осознанием того, что они, бойцы Рабоче–Крестьянской Красной Армии, оказались в руках врага, что их заставили работать на него и что помощи ждать неоткуда.

Командовал работами единственный немецкий офицер — высокий, худощавый, в расстегнутом кителе, из–под которого виднелась белая рубашка. На поясе с левой стороны у него висела кобура с «Парабеллумом», — но он ее даже не касался. Вместо оружия он держал в руках стек, которым время от времени указывал, куда класть очередное бревно, и иногда, без особой злобы, тыкал этим же стеком в спину замешкавшегося пленного. В его движениях не было садизма — скорее, раздражение человека, который отвечает за результат и недоволен темпами работы. Ему нужен был мост, а не массовое убийство, и он понимал, что мертвые — плохие работники.

У въезда на мост, на противоположном, северо–восточном берегу, стоял мотоцикл «Цундапп» с коляской. На коляске был установлен «МГ–34», и сидевший за ним солдат лениво осматривал окрестности, развалившись на сиденье. Ствол пулемета был направлен в сторону пленных — классическая «страховка» на случай попытки бунта или побега. Чуть поодаль, метрах в двадцати от, стояли два трехосных грузовика «Мерседес» с откинутыми бортами. В кузовах виднелись штабеля досок, мотки проволоки, какие–то ящики. Возле грузовиков возились, что–то мастеря, несколько фрицев — похоже, это была саперная команда, усиленная бригадой из военнопленных.

Но самое важное я заметил, переведя взгляд на наш берег. Окопы, которые еще вчера занимали пограничники лейтенанта Терентьева, теперь обживали немцы. Их было около десятка — они подсыпали брустверы, углубляли траншею, копали новый ровик для боеприпасов, маскировали позиции свежими ветками. Двое солдат, закатав рукава мундиров, деловито набивали пулеметные ленты. Еще трое стояли рядом с «секретом» Терентьева, о чем–то негромко переговаривались — один из них был в фуражке — офицер.

У кромки воды приткнулись два небольших плота, кое-как связанных из разноразмерных бревен. Именно на них, как я понял, немцы и переправились через реку. И теперь этот взвод закрепился на нашем берегу, обеспечивая прикрытие работ с этой стороны.

Зимин, лежавший рядом со мной, долго молча разглядывал мост, окопы, фигуры пленных, а потом повернулся ко мне. Его лицо, и без того мрачное, сейчас напоминало маску — только желваки ходили под скулами, да в глубине серых глаз тлел холодный, беспощадный огонь.

— Грамотно, суки, всё организовали, Вовка. Это же надо додуматься — пригнать пленных и заставить их работать. Охрана — пехотное отделение на нашем берегу, пулеметный расчет на том. И всё — нашим деваться некуда, если только в воду… — Он помолчал, покусывая кончик уса. — Сколько их всего, как думаешь?

Я еще раз осмотрел позиции, мысленно пересчитывая замеченные фигуры.

— На нашем берегу — насколько видно — около десятка, но скорее всего — больше. Мы не всех видим — немцы же не дураки — наверняка дозорных дальше по дороге отправили. Чьи–то следы и брошенный окурок мы видели в километре отсюда. На том берегу — пулеметчик в коляске и человек восемь–десять возле грузовиков. Итого — не меньше двадцати.

— Не меньше двадцати, — повторил Зимин, и в его голосе прозвучала какая–то задумчивая, оценивающая интонация, словно он прикидывал в уме, сколько патронов уйдет на каждого. — Многовато для нас. Но пацанов жаль. Они ведь… — Он не договорил, только сплюнул сквозь зубы.

Я снова перевел взгляд на красноармейцев. Они попали в плен, скорее всего, накануне или днем ранее. Да, они подавлены, деморализованы, но физически — вполне дееспособны.

— Эти парни в состоянии драться. Им нужно только дать шанс, Зима, — сказал я негромко. — Если мы освободим их — они станут не обузой, а пополнением.

Зимин задумался. Я видел, как его пальцы, сжимавшие рукоятку трофейного автомата, то напрягались, то расслаблялись — он просчитывал варианты.

— Надо срочно отправить связного к комдиву, — произнес он наконец, и это был не вопрос, а утверждение. — Недвигин должен знать, что немцы восстанавливают переправу. Если они до завтрашнего утра закончат — по мосту пойдут танки. И тогда всё, конец нашей обороне. Сомнут с фланга.

— Согласен, — кивнул я. — Кого пошлем?

— Круглова. Он на мотоцикле без коляски домчит за час, — Зимин приподнялся на локте и посмотрел на меня в упор. — А мы, Вовка, пока останемся здесь. Будем наблюдать. Может, что и придумаем.

Я выдержал его взгляд и сказал тихо, но твердо:

— Надо освободить пленных, Зима. Я же видел, как ты на них смотрел. Ты прикидывал, можно ли их вытащить. Я прав?

Сержант нахмурился. Его усы дрогнули, и я понял, что он сейчас скажет. Он скажет то, что должен сказать командир — про приказ, про задание, про то, что мы не имеем права рисковать людьми из-за эмоций. Но прежде чем он успел открыть рот, я добавил:

— Я понимаю, что у нас приказ — идти в Пинск. И я понимаю, что рисковать группой ради двух десятков пленных — это нерационально. Но это же наши люди, Зима. Русские своих не бросают!

Сержант не ответил. Он опустил глаза и потер переносицу — усталым, каким–то даже старческим жестом. Потом тяжело вздохнул и сказал:

— Ладно. Давай сделаем так. Я сейчас возвращаюсь к группе, отправляю Круглова с донесением, а ты остаешься здесь и наблюдаешь. Смотри за мостом, за пленными, за немцами. Мне нужно знать всё: как часто меняется караул, где у них пулеметные гнезда, куда они складывают боеприпасы. Через час я вернусь с парнями. И тогда мы вместе решим, что делать. Понял?

— Понял, командир.

Он кивнул, перекинул ремень автомата через плечо и, не прощаясь, двинулся назад, в глубь леса, туда, где мы оставили мотоцикл. Через пару секунд его фигура, облаченная в выгоревшую гимнастерку, исчезла за деревьями, и я остался один.

Теперь, когда Зимин ушел, я мог сосредоточиться на наблюдении. Первым делом я тщательно пересчитал немцев на нашем берегу. Восемь человек в окопах пограничников — по трое–четверо в каждом. У всех — карабины «Маузер», у двоих, офицера и унтера — автоматы «МР–40». Один пулеметный расчет — «MG–34» установили в ответвлении ячейки, которую вчера занимал Терентьев. Еще двое немцев копали новый окоп чуть дальше по дороге. Итого — десять человек на нашем берегу.

Офицер на мосту — один. Он по–прежнему расхаживал между работающими пленными, покрикивал, указывал куда класть бревна и периодически, когда кто–то из пленных замедлялся, тыкал его стеком в спину. Я отметил, что офицер ни разу не притронулся к кобуре — значит, он не ожидал нападения и вообще не воспринимал пленных как угрозу. Хотя некоторые их них были с топорами в руках.

На том берегу — пулеметчик в коляске мотоцикла, двое часовых у грузовиков и еще семеро солдат, которые занимались сборкой каких–то дощатых щитов. Они неторопливо работали в тени под деревьями и, судя по доносившимся обрывкам смеха, чувствовали себя вполне вольготно.

Работа на мосту шла своим чередом. Пленные подтаскивали бревна, укладывали их на торчавшие «пеньки» опор, забивали скобы обухами топоров. Человек пять прибивали гвоздями доски к настилу на дальнем конце моста. Стук раздавался методично, через равные промежутки времени, и этот ритм действовал гипнотически. Я поймал себя на том, что начинаю считать удары — раз, два, три, четыре… — и усилием воли заставил себя отвлечься.

Солнце ощутимо склонилось к западу и теперь висело над самым лесом, заливая всё вокруг красноватым светом. Вода в Рите казалась расплавленным оловом. У берега, в тени от нависших кустов, вода была прозрачнее, и я видел, как в глубине, между стеблями водорослей, снуют стайки мелких рыбешек. Над водой, сверкая крыльями, носились стрекозы и им не было никакого дела до войны, до пленных, до немцев, до стука топоров. Пахло тиной и нагретой на солнце хвоей, и этот мирный запах до странности не вязался с тем, что происходило на мосту.

Я перевел взгляд на пленных и начал разглядывать их по одному, пытаясь понять, кто из них еще способен сопротивляться, а кто уже сломлен окончательно. Первым привлек внимание рыжий красноармеец — совсем мальчишка с виду. Он выглядел сильно напуганным, растерянным, постоянно что–то ронял. Плечом к плечу с ним, помогая и подбадривая, работал здоровяк с квадратной челюстью. Каждое его движение было точным, экономным, расчетливым. Он не был сломлен. Он ждал. Еще двое — те, что таскали бревна, — время от времени переглядывались, и в этих коротких, быстрых взглядах я заметил что–то похожее на сговор. Они тоже не смирились. Остальные… Остальные были апатичны, двигались словно марионетки. Если мы освободим их и дадим им лидера — они будут драться. Если нет — просто побегут в лес и, скорее всего, погибнут поодиночке.

И тут произошло то, чего я, если честно, ждал с самого начала.

Тот самый рыжий мальчишка вдруг выпрямился, и, не говоря ни слова, сиганул с моста в воду. Всплеск был громким, неожиданным, и на какое–то мгновение всё замерло. Немецкий офицер застыл с поднятым стеком, пленные прекратили работу, даже молотки на том берегу смолкли. А потом начался переполох.

Офицер заорал что–то по–немецки — резко, пронзительно, срываясь на фальцет. Пулеметчик в коляске мотоцикла встрепенулся, схватился за рукоятки «MG–34» и дал очередь. Пули взбили фонтанчики на воде справа от плывущего — мальчишка греб отчаянно, но неумело, по–собачьи, поднимая тучи брызг. Немцы на нашем берегу тоже открыли огонь — несколько пуль подняли фонтанчики на воде, и одна из них, кажется, попала в цель, потому что мальчишка вдруг дернулся, взмахнул руками и скрылся под водой. Через пару секунд он вынырнул, кашляя и отплевываясь, но плыть уже не мог — только беспомощно барахтался на месте. Пулеметчик дал еще одну очередь, на этот раз прицельную, и вода вокруг мальчишки окрасилась красным. Он перестал двигаться. Течение медленно, словно нехотя, потащило его тело вниз по реке.

На мосту повисла тишина. Пленные стояли, опустив головы, и никто из них не смотрел на воду, туда, где медленно уплывало тело их товарища. Офицер, тяжело дыша, засунул стек в голенище сапога и вытер платком вспотевший лоб. Потом, повернувшись к пленным, он произнес несколько фраз — я не разобрал слов, но интонация была предельно ясной: еще одна такая выходка — и расстреляю всех. Пленные, понурившись, вернулись к работе. Стук топоров возобновился.

Я лежал в кустах, стиснув зубы так, что заныли скулы, и смотрел на красное пятно, медленно расплывающееся по воде. Рыжий мальчишка. Сколько ему было? Восемнадцать? Девятнадцать? Неужели он не понимал, что его побег обречен на провал с самого начала? Или он сделал это нарочно — бросился под пули, как в концлагерях узники кидались на проволочный забор, предпочитая умереть, а не работать на врага. Теперь уже никто не узнает. Но его смерть кое–что изменила. Я видел, как тот самый крепыш с тяжелой челюстью, который работал рядом с рыжим, на секунду выпрямился и посмотрел на офицера — не с ненавистью даже, а с каким–то холодным, расчетливым интересом, словно прикидывал, как лучше его убить, когда придет время. Этот взгляд длился долю секунды, но я его заметил. И я понял: этот человек будет драться, если ему дать шанс.

Я сделал пару «зарубок» в памяти: охрана расслаблена, нападения не ждут. Реакция на ЧП: быстрая, но хаотичная — стреляли все сразу, без команды, что говорит о невысокой дисциплине. Командир: офицер–сапер, не строевой, в бою, скорее всего, растеряется. Пленные: физически дееспособны, деморализованы, но есть как минимум один–два человека, готовых к сопротивлению.

Прошло, наверное, около часа. Стук топоров продолжался, работа на мосту вяло, но продвигалась. Я видел, что бревна перекинули через разрушенные пролеты и теперь начали укладывать поперечины — если так пойдет дальше, мост будет готов к завтрашнему дню. Пленные двигались все медленнее, и офицер все чаще пускал в ход стек.

За спиной послышался едва уловимый шорох. Я обернулся и увидел Зимина, который полз ко мне между кустами, а за ним, цепочкой, двигались остальные разведчики — Седых, Добрынин, Косуля с пулеметом. Они подползли бесшумно, словно призраки, и один за другим залегли рядом со мной.

Зимин, не теряя времени, сразу перешел к делу:

— Круглова отправил. Донесение написал коротко — так и так, немцы восстанавливают мост через Риту силами саперной команды и военнопленных, прошу указаний. — Он помолчал, переводя дыхание после быстрого марша через лес. — Что тут у вас? Я слышал стрельбу.

Я коротко рассказал о том, что случилось. О мальчишке, который прыгнул в воду, о том, как его расстреляли на глазах у остальных, о том, как офицер пригрозил перебить всех, о том, что я заметил среди пленных как минимум одного, готового к сопротивлению. Пока я говорил, разведчики мрачнели всё больше. Седых, лежавший слева от меня, сжимал цевье своего «МР–40» так, что костяшки пальцев побелели. У Добрынина заходили желваки на скулах. А Косуля, поставив пулемет перед собой, нервно поглаживал его приклад — медленно, ритмично, словно успокаивал живое существо.

— Суки, — произнес он наконец, и в этом единственном слове было столько ненависти, что оно прозвучало как приговор. — Надо наших вытаскивать.

— Надо, — согласился Зимин, но в его голосе слышалось напряжение.

Он снова долго разглядывал позиции немцев, а потом медленно произнес:

— Значит так, парни. Я тут подумал и прикинул. У нас два варианта. Первый — остаться здесь, наблюдать и ждать, пока немцы закончат мост. Потом отойти и доложить комдиву. Риска никакого, задание не срывается, все живы. Но к тому времени, как Недвигин получит донесение, мост уже будет готов. И тогда — всё, пиши пропало. Второй вариант — попытаться освободить пленных и заодно сорвать восстановление моста. Это риск. Риск большой. Но если получится — мы спасем два десятка наших и задержим немцев еще на сутки, а то и больше. — Он обвел бойцов тяжелым, оценивающим взглядом. — Что скажете?

Первым заговорил Седых — высокий, жилистый сибиряк с вечно прищуренными, словно от яркого солнца, глазами и небольшим шрамом через левую бровь, полученным еще на финской. Он говорил мало, но всегда по делу, и сейчас его голос прозвучал ровно, без тени сомнения:

— Надо вытаскивать, командир. Это же наши, русские. Нельзя их этим уродам оставлять.

— Поддерживаю, — кивнул Добрынин. — Я как представлю, что они там, под дулами винтовок, работают… И мальчишку этого расстреляли, как собаку… Нет, командир, нельзя так. Надо их оттуда вытащить, любой ценой.

Косуля ничего не сказал — он только молча кивнул, продолжая поглаживать приклад пулемета.

Зимин выслушал всех и перевел взгляд на меня.

— Сошников?

— Я уже высказался, — ответил я. — Надо освобождать. Но действовать нужно грамотно. У нас пять человек против двух десятков. Если полезем в лоб — положат всех. Нужно разделиться.

— Правильно мыслишь, — одобрительно кивнул Зимин. — Я тоже об этом подумал. Слушайте сюда, парни. Мой план такой. Делимся на две группы. Первая группа — Косуля и Добрынин. Ваша задача — остаться на этом месте, и открыть огонь по тому берегу, как только мы начнем. Ваша цель — пулеметчик в коляске, потом — саперы у грузовиков. Главное — прижать немцев к земле, чтобы они носа не могли высунуть и не вздумали переправляться сюда на подмогу. Вопросы?

Вопросов не было. Косуля начал молча устанавливать сошки пулемета на небольшой кочке — позиция была отличная, с хорошим сектором обстрела, прикрытая густыми кустами. Добрынин лег рядом, проверил автомат.

— Вторая группа, — продолжил Зимин, — это я, Сошников и Седых. Мы должны подобраться к окопам, которые занимают немцы на этом берегу. Задача — скрытно выдвинуться через лес, обойти их с фланга и атаковать одновременно всех. Косуля ждет нашего первого выстрела. Если получится тихо снять часовых — вообще идеально, но я на это не рассчитываю. Поэтому действуем так: забрасываем их гранатами, потом Косуля открывает огонь, мы врываемся в окопы и зачищаем их. Потом дружно стреляем по тому берегу. Вопросы?

— Пленные окажутся под перекрестным огнем, — отметил я.

— Если они вовремя сообразят, что происходит — залягут, а если нет — вечная им память! — веско припечатал Зимин. — Мы и без того рискуем ради них. И не просто головами, а более важным — успехом задания комдива. Так что я каждому из них сопельки вытирать не буду. Выживут — хорошо! Не выживут…

— Значит — не судьба! — закончил вместо сержанта Седых.

— Тогда больше нет вопросов! — сказал я, принимая правоту товарищей.

— Ну, раз нет — за дело, — сказал Зимин и, поправив ремень автомата, первым двинулся в обход. Мы с Седых двинулись за ним, стараясь ступать след в след, чтобы не хрустнуть случайной веткой.

Мы сделали большой крюк, обходя мост с юга, и вышли незамеченными почти к самым окопам — фигуры немцев возле них виднелись, как на ладони. Зимин остановился, жестом приказал нам залечь и сам припал к земле, прислушиваясь. Стук топоров доносился и сюда, но уже приглушенный, смягченный расстоянием и густой листвой. Кроме него, не было слышно ни звука — только комары звенели над ухом.

Я видел, что фрицы, сидящие в ячейках, чувствовали себя в полной безопасности — переговаривались, чистили оружие, один даже дремал, привалившись спиной к брустверу. Пулеметный расчет на центральной позиции был занят своим делом: один немец набивал ленту, второй, лениво жуя травинку, смотрел в сторону реки. До них было метров тридцать — идеальная дистанция для броска.

Зимин посмотрел на меня, потом на Седых. Мы встретились взглядами. Сержант жестами указал нам направление — одному налево, другому направо.

Я успел привстать, чтобы перебежать на указанное место.

И тут тишину разорвала длинная пулеметная очередь.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.