София Руссо.

Мой отец убивал людей с улыбкой.

Буквально. Я видела это своими глазами. Однажды, когда мне было десять, я спряталась за портьерой в его кабинете. Маленькая, любопытная, ещё не понимающая, что некоторые знания стоят невинности. Отец сидел за столом из чёрного дерева, а перед ним стоял человек с разбитым лицом. Дядя Паоло держал его за плечи. Человек что-то лепетал про деньги, про то, что он всё вернёт, клялся детьми и матерью. Отец слушал, улыбался, кивал. А потом сказал: «Я тебе верю, Марко». И выстрелил ему в лоб.

Дядя Паоло вытер руки платком за три тысячи евро. Отец попросил принести ещё эспрессо.

Я стояла за портьерой и не дышала. Не потому, что боялась, что меня заметят. А потому, что в тот момент я поняла: мой папа — чудовище. И я — его дочь.

Вот так начинается история любой девочки из мафиозной семьи. Ты рождаешься в золотой клетке, тебе вешают на шею бриллианты, тебя учат улыбаться, говорить на трёх языках и никогда, никогда не показывать слабость. А потом тебе исполняется восемнадцать, и ты понимаешь, что ты не дочь, не наследница, не личность. Ты — товар. Актив. Разменная монета в мужских войнах.

Мне было двенадцать, когда я осознала, что наш особняк — это крепость. Не дом. Дом — это место, где тебя любят. Наш особняк — это место, где тебя охраняют. Разница в одном слове, но пропасть между ними — размером с жизнь.

Мне было пятнадцать, когда отец впервые сказал: «Ты выйдешь за того, кого я выберу». Это было за ужином. Я поперхнулась апельсиновым соком. Он сказал это так же буднично, как «передай соль».

Мне было шестнадцать, когда я впервые ответила ему: «Посмотрим». Он тогда усмехнулся. Ему нравился мой характер. Он думал, что вырастил волчицу. Он не понимал, что волчица рано или поздно перегрызёт поводок.

А в восемнадцать я поняла главное правило нашего мира: девственность дочери Дона — это не её проблема. Это актив семьи. Как пакет акций. Как партия оружия. Как компромат на политика. Меня хранили, берегли, охраняли — не потому, что любили, а потому, что я была ценным товаром. И однажды меня должны были продать тому, кто предложит лучшую цену. Лучшую сделку. Лучший союз.

В тот год я впервые напилась. По-настоящему. Украла бутылку отцовского виски из его кабинета и выпила полбутылки в своей комнате. Меня тошнило до утра, но это того стоило. С тех пор алкоголь стал моим тайным оружием — способом притупить чувства, когда реальность становилась слишком уродливой.

Сейчас мне двадцать. И «посмотрим» закончилось.

Я стояла у окна своей спальни и смотрела на сад. Итальянские кипарисы, ровно подстриженные газоны, мраморный фонтан с обнажённой нимфой. Безвкусица, которую так любит отец. Садовник-филиппинец подстригал кусты роз. Охранник патрулировал периметр с немецкой овчаркой. Солнце садилось за холмы, красивое, равнодушное, заливало всё розовым золотом.

Через два часа меня продадут. А я даже не знаю имени покупателя.

Я затушила сигарету о мраморный подоконник. Да, я курю. Отец не знает. Вернее, делает вид, что не знает. В нашей семье все делают вид, что чего-то не знают — так удобнее. Дядя Паоло делал вид, что не трахает горничных. Мама делала вид, что не замечает любовниц отца. Я делала вид, что не знаю, сколько людей погибло, чтобы у меня было это платье.

На мне было чёрное — узкое, с открытыми плечами, от дорогого итальянского дизайнера. Куплено вчера в Милане. Я собиралась надеть его на закрытую вечеринку в отеле «Нейтрал» — единственном месте в городе, где не действовали правила кланов. Где русские, итальянцы, албанцы и все остальные могли пить, танцевать и забываться на одной территории без риска получить нож в спину. Я собиралась сбежать туда, глотнуть свободы. Наивная.

Вызов к отцу никогда не означал ничего хорошего. Это вам не «как дела, дочка, как прошёл день?». Лучано Руссо не интересовался моими днями. Его интересовали только две вещи: прибыль и власть. И я — как инструмент для достижения обеих.

Я поправила волосы перед зеркалом. Длинные, до лопаток, цвет тёмного шоколада. Сегодня небрежные волны — час работы. Карие глаза подвела золотыми тенями — дорого, вызывающе. На ногах — туфли на высокой шпильке с красной подошвой. Мой панцирь. Моя броня.

Когда ты дочь Дона, ты быстро усваиваешь одно правило: либо ты выглядишь как оружие, либо становишься жертвой. Третьего не дано. Я выбрала первое.

Каблуки процокали по мраморному полу коридора. Наш особняк — бывшая вилла какого-то графа, построенная в XVII веке. Отец купил её двадцать лет назад и превратил в крепость. Мраморные полы, фрески на потолках, позолота, антикварная мебель. Красиво? Да. Холодно? Как в склепе.

Охрана у кабинета отца — двое амбалов в чёрных костюмах — расступилась при моём приближении. Марко и Джузеппе. Я знала их с детства. Марко учил меня стрелять из пистолета, когда мне было четырнадцать. «На всякий случай, синьорина». Теперь он открыл передо мной дверь с таким лицом, будто провожал на эшафот.

Отец сидел за своим монументальным столом из чёрного дерева. Стол был старинный, его привезли из какого-то монастыря. Говорили, за ним подписывали смертные приговоры ещё в Средние века. Иронично. Перед Лучано стоял бокал с виски, наполовину пустой. Плохой знак. Мой отец пил редко. Он говорил, что алкоголь притупляет инстинкты, а инстинкты — это то, что держит нас на вершине пищевой цепочки. Но когда он всё-таки пил, это означало, что он готовится сделать что-то, что не нравится даже ему самому.

— София, — он посмотрел на меня долгим взглядом. Ему было шестьдесят два. Высокий, худощавый, с седыми висками и лицом, которое словно вырезали из старого дерева. Глубокие морщины у глаз, тонкие губы, холодные карие глаза — такие же, как у меня, только без золотых искр. Он носил костюмы-тройки ручной работы и никогда не повышал голос. Его шёпот был страшнее крика. Его молчание было страшнее угроз.

— Папа.

Я села в кресло напротив, закинула ногу на ногу, выпрямила спину, вздёрнула подбородок. Он учил меня никогда не показывать слабость. Я хорошо выучила его уроки.

— У меня для тебя новость, — он взял бокал, повертел в пальцах, но пить не стал. — Ты выходишь замуж.

Тишина. Я слышала, как тикают старинные часы на стене. Как где-то в коридоре переговариваются охранники. Как садовник за окном щёлкает ножницами. Все эти звуки вдруг стали оглушительно громкими.

— За кого? — мой голос прозвучал ровно. Почти равнодушно. Внутри у меня кричала девчонка, которая в десять лет пряталась за портьерой. Но снаружи была София Руссо — Принцесса мафиозного клана.

— За наследника Северовых, — отец всё-таки сделал глоток. — Ярослава.

Северовы. Русские. Вадим Северов и его сын Ярослав по кличке Ярый. Звери с севера. Они ворвались в наш город десять лет назад, когда я ещё играла в куклы. За десять лет они отгрызли себе порты, транспортные узлы, оружейный трафик и половину контрабандных маршрутов. Мой отец и Вадим Северов годами делили территорию, как два тигра делят джунгли. Каждый мечтал сожрать другого, но понимал: открытая война уничтожит обоих, а их мясо доедят шакалы вроде Корсаро. И теперь они решили скрепить мир браком. Мной.

— Ты серьёзно? — лёд в моём голосе дал трещину. — Ты продаёшь меня русским?

— Я спасаю семью.

— Семью? — я вскочила с кресла. — Какую семью, папа? Нашу семью? Или твою чёртову империю? Потому что я что-то не вижу разницы!

Он даже не моргнул.

— Северовы контролируют порты. Мы контролируем финансы и казино. Вместе мы раздавим Корсаро и всех остальных. По отдельности — сожрём друг друга. Это вопрос времени. Ты — решение. Твоя свадьба с Ярославом — это договор, гарантия мира. Ты станешь его женой, родишь наследника, и кровь Руссо смешается с кровью Северовых. Всё просто.

Я рассмеялась. Смех вышел злой, колючий, как битое стекло. Он эхом отразился от фресок на потолке.

— Просто? А ты слышишь себя со стороны? «Родишь наследника»? Я тебе кто — племенная кобыла?

— София, — в его голосе появилась сталь, — ты — Руссо. А Руссо делают то, что нужно для семьи. Твоя мать вышла за меня по расчёту. Твоя бабка вышла за твоего деда по расчёту. Это традиция.

— Традиция? — я схватила бокал с виски. — Хочешь поговорить о традициях? Традиция — это когда ты хотя бы делаешь вид, что у меня есть выбор. А это — продажа. Ты продаёшь меня, как продавал оружие албанцам.

Я швырнула бокал в стену. Стекло разлетелось осколками. Янтарная жидкость потекла по старинным обоям. Охрана дёрнулась — Марко даже приоткрыл дверь. Но отец поднял руку: стойте.

— Всё? — спокойно спросил он.

Я дышала тяжело, сжимая кулаки. Ногти впивались в ладони.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? Ты отдаёшь меня врагу. Человеку, которого мы ненавидим.

— Я никогда не ненавидел Северовых, — спокойно сказал отец. — Я уважаю их. Вадим — сильный противник. Его сын — зверь, но зверь умный. Он опасен. Именно поэтому ты должна быть рядом с ним. Ты — мой агент влияния в их логове.

— Агент влияния? — я невесело усмехнулась. — То есть теперь я ещё и шпионка?

— Ты — Руссо, — повторил он. — Фамилия обязывает.

Он встал, обошёл стол, взял меня за плечи. Его пальцы были сухими, цепкими, как когти ястреба.

— Ты никогда не будешь просто Софией. Ты родилась в этой семье. Это твой крест и твоя корона. Ты сильная, сильнее меня. Ты выживешь в этом браке и сделаешь его выгодным для нас. А теперь иди. Через два часа — помолвка. В отеле «Нейтрал». Надень что-нибудь красное. Русским нравится красное.

Разговор окончен. Приговор вынесен.

Я вышла из кабинета, не чувствуя ног. Каблуки стучали по мрамору. Марко попытался заглянуть мне в глаза, но я прошла мимо.

В спальне я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Ноги подкосились. Я сползла вниз, на пол, прямо на персидский ковёр. Сидела и смотрела в одну точку.

Ярослав Северов. Ярый.

Я слышала это имя. Слышала истории. Говорили, что он жесток. Что он трахает всё, что движется, и не уважает никого, кроме отца. Что у него татуировки по всему телу, шрамы на костяшках и взгляд, от которого у мужчин сдают нервы, а у женщин сдают трусики. Говорили, что он убил человека голыми руками в семнадцать лет. Что его прозвище «Ярый» — это не просто имя, а диагноз.

И я должна стать его женой. Через месяц.

Я закрыла глаза. Вдох-выдох. Ты — Руссо. Руссо не плачут. Руссо мстят.

Я поднялась, подошла к зеркалу. Из стекла на меня смотрела девушка, которую я почти не узнавала. Бледная кожа, расширенные зрачки, сжатые губы. Я заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла недобрая. Хищная. Если папочка думает, что я буду послушной невестой, его ждёт сюрприз. Если этот Ярый думает, что я буду покорной женой, его ждёт сюрприз вдвойне.

Я открыла гардеробную. Отец сказал надеть красное. Ну что ж. Будет красное.

Алое, шёлковое, с вырезом до бедра. Дорогое — из последней коллекции одного французского модного дома, купленное два месяца назад в Париже. Я ещё не надевала его, берегла для особого случая. Кажется, случай настал. Шёлк струился по телу, как жидкий огонь. Вырез открывал бедро ровно настолько, чтобы любой мужчина споткнулся на ровном месте. Я подвела губы алой помадой, брызнула на шею парфюм с нотами вишни и кожи. Из зеркала на меня смотрела не невеста. Из зеркала на меня смотрела принцесса, готовая развязать войну.

Через два часа я узнаю его лицо. Через два часа я узнаю правду, от которой земля уйдёт из-под ног.

Отель «Нейтрал». Тот самый, куда я сбежала три месяца назад. Судьба любит иронию. Я стояла у входа в банкетный зал. Отец держал меня под руку. Красное шёлковое платье облегало тело, как вторая кожа. Вырез на бедре притягивал взгляды. Я чувствовала их кожей — взгляды мужчин, завистливые и голодные. Мне было плевать.

Сейчас я думала о другом. О той ночи. Три месяца назад. О мужчине, который подошёл ко мне у бара в этом самом отеле. Высокий, массивный, русые волосы, серые глаза, татуировки на руках. Как он сказал мне: «Ты моя». Как я ответила: «Посмотрим». Как мы провели вместе ночь до рассвета, а потом я сбежала, не оставив имени.

Я много думала о нём эти три месяца. Иногда — когда лежала одна в постели и не могла уснуть. Иногда — когда моя рука скользила ниже живота. Я ненавидела его за то, что он сделал со мной. За то, что он заставил меня чувствовать. За то, что я хотела большего.

Но он был просто незнакомцем. Случайностью. Ошибкой, которую я никогда не повторю. Или так я думала.

— Готова? — Лучано сжал мою ладонь.

— Нет. Но это ведь не имеет значения.

— Не имеет, — подтвердил он.

Двери распахнулись.

Зал был полон гостей. Сотня людей, цвет мафиозного общества. Русские — массивные, в чёрном, с суровыми лицами. Итальянцы — более элегантные, но не менее опасные. Я шла по проходу, глядя прямо перед собой. Никаких эмоций. Мраморная леди.

А потом я увидела его. Точнее, сначала — спину. Огромные плечи, обтянутые чёрной рубашкой. Русые волосы, чуть взлохмаченные. Татуировки на руках, уходящие под ткань. Знакомый разворот плеч. Знакомая осанка. Сердце сжалось в ледяной комок. Нет. Этого не может быть.

Он обернулся.

Наши взгляды скрестились.

Мир рухнул. Я узнала эти серые глаза. Эту наглую челюсть со сломанной когда-то костью. Эти купола на ключицах. Тот самый мужчина из отеля. Мой незнакомец. Мой Ярослав. Ярый.

Его лицо изменилось. Сначала — удивление. Потом — узнавание. А потом — медленная, опасная, хищная улыбка.

Он тоже узнал меня.

Я покачнулась на каблуках. Отец подхватил меня.

— Что? — шепнул он.

— Ничего, — мой голос был мёртвым. — Всё в порядке.

Это был не порядок. Это был ад. Я выходила замуж за человека, с которым провела самую грязную ночь в своей жизни. За человека, которого ненавидела и хотела одновременно. За человека, от которого сбежала на рассвете, не оставив следа.

Он шёл ко мне. Медленно, как хищник на охоте. Его улыбка стала шире. В серых глазах горел опасный огонь — смесь ярости, голода и предвкушения.

— София, — произнёс он моё имя впервые. Протянул руку. — Ярослав Северов. Твой жених.

Я вложила ладонь в его пальцы. Горячие. Грубые. Те самые, что три месяца назад сжимали мои бёдра.

— Очень приятно, — солгала я.

— Врёшь, — шепнул он так тихо, что услышала только я. — Но мне плевать. Я нашёл тебя, принцесса. И теперь ты моя. По-настоящему.

Я не ответила. Просто смотрела в его глаза и видела там свою погибель. Или своё спасение. Пока было непонятно.

Весь мир сузился до этой секунды. До его руки на моей. До его запаха — табак, кожа, зверь. До его шёпота, который я не могла забыть три месяца.

— Я сбежала тогда, — сказала я одними губами.

— Я помню, — ответил он так же тихо. — И ты за это заплатишь.

Вокруг нас шумели гости, играла музыка, отцы обменивались рукопожатиями. Но мы стояли в эпицентре тишины — двое врагов, которые стали любовниками, а теперь должны были стать мужем и женой.

Я думала о той ночи. О том, как его руки скользили по моему телу. О том, как его голос шептал мне на ухо слова, от которых я теряла разум. О том, как я кончала с его именем на губах — хотя тогда даже не знала его имени.

Теперь знаю. Ярослав. Ярый. Мой враг. Мой жених.

— Посмотрим, — сказала я, повторяя своё любимое слово.

— Посмотрим, — согласился он.

И я поняла: это начало войны. Не между кланами. Между нами. Войны, в которой либо я сожгу его, либо он сожжёт меня. Либо мы оба сгорим дотла.

Почему-то третий вариант пугал меня меньше всего.

Ярослав «Ярый» Северов.

Мой отец убивал людей без улыбки. Ему это просто не требовалось. Вадим Тяжелый заходил в комнату, смотрел на человека своими мёртвыми глазами, и этого хватало. Люди начинали заикаться, потеть, сознаваться в том, чего не совершали. А он просто стоял и ждал. Ждал, пока они сами себя похоронят.

Мне было одиннадцать, когда я впервые увидел это. Мы сидели в нашем старом доме, ещё не в особняке, а в той бетонной коробке у порта. Отец разговаривал с каким-то мужиком, который задолжал деньги. Мужик плакал, клялся, что всё отдаст, что дети, жена, ипотека. Отец слушал, кивал, а потом сказал: «У тебя неделя». Мужик ушёл на ватных ногах. Я спросил отца, что будет через неделю. Он ответил: «Ничего. Он уже наказан. Страх — лучшее оружие, Ярослав. Запомни».

Я запомнил.

Мне было тринадцать, когда я понял, что наш дом — это не дом, а база. Место, где ночуют, едят и планируют операции. Мать ушла, когда мне было восемь. Не выдержала. Собрала чемодан, поцеловала меня в лоб и сказала: «Прости, я не могу здесь дышать». Я не понял тогда. Я злился. Орал, швырял игрушки, бил стёкла. Отец ничего не сказал. Просто пришёл вечером, сел рядом и сказал: «Бабы уходят, Ярослав. Это их природа. Привыкай».

Я привык.

Мне было четырнадцать, когда я впервые подрался насмерть. Не с пацанами из школы — там я был королём, меня боялись. С мужиком вдвое старше, который решил, что может воровать с нашего склада. Отец привёз меня туда и сказал: «Покажи, на что ты способен». Я показал. Мужик остался без зубов, без рёбер и без желания воровать. Отец кивнул: «Неплохо. Но в следующий раз бей в печень. Быстрее ломаются».

В следующий раз я так и сделал.

Мне было семнадцать, когда я убил впервые. Не случайно, не в драке. Осознанно. Человек, который угрожал нашей семье. Отец дал мне пистолет и сказал: «Пора становиться мужчиной». Я выстрелил. Раз. Второй. Третий. Руки не дрожали. Мне даже понравилось — это чувство власти, когда чья-то жизнь обрывается от твоего движения. Отец посмотрел на меня иначе в тот вечер. Не как на сына. Как на преемника.

Сейчас мне двадцать три. Я не просто сын своего отца. Я его главное оружие.

Стоя в своём пентхаусе у окна, я смотрел на город. Серый, грязный, пропахший соляркой и деньгами. Наш город. Северовы пришли сюда десять лет назад и взяли всё, что плохо лежало. Порты — наши. Транспорт — наш. Половина контрабанды — наша. Итальяшки во главе с Руссо сидели на финансах и казино, брезговали марать руки. А мы марали. И нам это нравилось.

Отец вызвал меня час назад. Сказал, есть разговор. Важная новость.

Я знал этот тон. Он не предвещал ничего приятного. Обычно после таких разговоров я кого-то убивал, куда-то ехал или что-то решал. Но сегодня всё было иначе.

— Женишься, — сказал отец, когда я вошёл в его кабинет.

Я замер у двери. Думал, ослышался.

— Чего?

Вадим Тяжелый сидел за своим столом — массивным, стальным, как и всё в этом доме. Никакого антиквариата, никаких фресок. Только бетон, кожа и холодный свет. Отец был грузным, с перебитым носом и руками, которыми можно гнуть арматуру. Он прошёл 90-е с кастетом в кармане. Его уважали не за ум, хотя он был умён. Его уважали за то, что он никогда не угрожал дважды.

— Женишься, — повторил он, наливая себе водки. — На дочери Руссо.

Я рассмеялся. Коротко, зло.

— Ты шутишь.

— Я никогда не шучу, Ярослав. Ты знаешь.

— На хрена нам это? Мы и так держим порты. Итальяшки нам не конкуренты.

Отец выпил. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Корсаро поднимает голову. Албанцы хотят откусить кусок. Без союза с Руссо мы потеряем порты за год. С союзом — сожрём всех. Ты женишься на Софии Руссо, скрепишь договор. Это бизнес.

— Бизнес? — я подошёл к столу, опёрся кулаками о стальную столешницу. — Ты продаёшь меня, как товар?

— А ты думал, ты особенный? — отец усмехнулся. — Мы все товар в этой игре. Просто ты дорогой товар. Радуйся.

Я сжал челюсть. Хотелось разнести что-нибудь. Стол, стену, отцовскую башку. Но я сдержался. Дисциплина — это то, чему он меня учил с детства. Дисциплина и контроль. Без них ты зверь. Со зверями — тоже полезно, но звери долго не живут.

— Я её даже не видел, — сказал я сквозь зубы.

— Увидишь. Через два часа. Помолвка в отеле «Нейтрал». Она молодая, красивая. Говорят, дерзкая. Тебе понравится.

— А если не понравится?

— А кого это волнует? — отец снова налил. — Трахать можешь кого хочешь, мне плевать. Хоть весь свой гарем оставь. Но официально ты будешь мужем Софии Руссо. И сделаешь так, чтобы этот брак работал на нас.

Я выпрямился. Смотрел в стену. Бетон, серый, холодный. Как моя жизнь.

— Свободен, — сказал отец. — Надень что-нибудь приличное. Пиджак хотя бы. Не позорь меня перед итальяшками.

Я вышел из кабинета и спустился к себе. Пентхаус занимал весь верхний этаж бывшего заводского здания. Мы перестроили его три года назад — теперь это была крепость с панорамными окнами и видом на порт. Мне здесь нравилось. Минимализм, холод, простор. Ничего лишнего.

Я встал под душ. Горячая вода лупила по плечам, по татуировкам. Купола на ключицах — набил назло отцу, потому что он сказал «не позорься». Медведь на груди — символ силы. Славянская вязь по рукавам — память о корнях. Каждая татуировка имела историю. И каждая история была про кровь.

Я думал о предстоящей помолвке. София Руссо. Дочь Лучано. Принцесса. Наверняка избалованная кукла, которая думает, что мир вертится вокруг неё. Будет смотреть на меня свысока, морщить нос, делать вид, что я грязь под её ногтями. А мне придётся терпеть.

Или не придётся.

Я усмехнулся своим мыслям. Если она думает, что я буду играть роль послушного жениха, её ждёт сюрприз.

Я выключил воду, вытерся, оделся. Чёрная рубашка, чёрные брюки, никакого пиджака — пошёл он, отец. Татуировки видны, и пусть. Пусть итальяшки знают, с кем имеют дело. Пусть невеста знает.

Я глянул на себя в зеркало. Высокий, массивный. Шрам через бровь — память о ножевом бое два года назад. Челюсть, сломанная в юности и неправильно сросшаяся. Глаза серые, холодные, как февраль. Я нравился женщинам. Они говорили, от меня веет опасностью. Я не спорил.

Зазвонил телефон. Бригадир докладывал: груз через порт задерживают, таможня взбесилась. Я коротко ответил: «Решу после помолвки». Отключился.

Перед выходом я задержался у стола. В ящике лежал старый снимок — единственное фото, которое я храню. Мать. Молодая, красивая, улыбается. Я не помнил этой улыбки. Помнил только ту, прощальную, когда она уходила.

«Бабы уходят, Ярослав. Это их природа».

Да, отец. Я знаю.

Я захлопнул ящик и вышел.

Отель «Нейтрал» встретил меня шумом и светом. Три этажа нейтральной территории. Здесь нельзя стрелять, нельзя резать, нельзя выяснять отношения. Только пить, трахаться и делать вид, что ты уважаешь врагов.

Я поднялся в банкетный зал. Гости уже собрались: русские с одной стороны, итальянцы с другой. Как два стада хищников, которые временно заключили перемирие и теперь не знают, как себя вести. Я заметил отца — он стоял с Лучано Руссо, оба с бокалами, оба с фальшивыми улыбками. Два старых монстра, которые делят мир за счёт своих детей.

Я встал у колонны, скрестил руки на груди. Ждал. Мне было плевать на эту помолвку. Я хотел только одного — чтобы всё поскорее закончилось.

Заиграла музыка. Двери распахнулись.

Я обернулся.

Сначала я увидел Лучано — сухого, в костюме-тройке, с надменным лицом. Потом — её.

Красное шёлковое платье. Тёмные волосы до лопаток. Карие глаза с золотыми искрами. Дерзкий подбородок, вздёрнутый вверх. Шаг — уверенный, хищный, на высоких каблуках.

Мир замер.

Я узнал её.

Та самая. Незнакомка из этого же отеля, три месяца назад. Красное платье, острый язык, тело, которое я помнил руками до сих пор. Девчонка, которая трахалась со мной до рассвета, а потом сбежала, пока я спал. Девчонка, которую я искал три месяца. Которую не мог забыть. Которая снилась мне в самых грязных и самых честных снах.

София Руссо.

Моя невеста.

Вот это поворот.

Она тоже меня увидела. Я заметил, как дрогнули её идеально очерченные губы. Как расширились зрачки. Как она чуть не споткнулась на ровном месте. Лучано подхватил её, что-то спросил. Она ответила, не глядя на него. Смотрела только на меня.

Я улыбнулся.

Медленно, хищно, наслаждаясь моментом. Три месяца я искал её. Три месяца злился. Три месяца хотел наказать за побег. И вот она — стоит передо мной и даже сбежать не может. Потому что это её приговор. Её помолвка. Её клетка.

Я двинулся к ней. Гости расступались передо мной, как вода перед ледоколом. Я видел только её.

— София, — произнёс я, смакуя имя. Протянул руку. — Ярослав Северов. Твой жених.

Она вложила ладонь в мою. Пальцы холодные, но не дрожат. Гордая. Сильная. Я помнил эти пальцы на своей спине, оставляющие царапины.

— Очень приятно, — сказала она ледяным тоном. Губы лгали. Глаза кричали.

— Врёшь, — шепнул я так, чтобы слышала только она. — Но мне плевать.

Я наклонился ближе, вдохнул её запах — вишня, кожа, что-то тёплое. Тот самый запах, который я помнил чёртовы три месяца.

— Я нашёл тебя, принцесса. И теперь ты моя. По-настоящему.

Она смотрела на меня своими огромными глазами. В них плескалась ненависть. И страх. И ещё что-то, чего она сама не хотела признавать.

— Я сбежала тогда, — одними губами.

— Я помню. И ты за это заплатишь.

Вокруг нас шумели гости, играла музыка, отцы обменивались рукопожатиями. Мы стояли в эпицентре тишины — двое врагов, которые стали любовниками, а теперь должны были стать мужем и женой.

Я думал о той ночи. О том, как она стонала подо мной. Как кричала, не зная моего имени. Как смотрела в зеркало, пока я брал её сзади — с вызовом, со страстью, с голодом. Девчонка, которая не просила, а требовала. Которая царапала до крови и кончала с рыком. Которая ушла на рассвете, оставив меня одного.

Я искал её. Поднял всех своих людей. Проверил записи отеля. Но она использовала фальшивое имя, а камеры в ту ночь «случайно» не работали. Она исчезла, как призрак. Единственная женщина, которая ушла сама. Единственная, которая не пыталась остаться.

И теперь она — моя невеста.

Судьба — та ещё ироничная сука.

— Посмотрим, — сказала она с вызовом. То самое слово. Её любимое.

— Посмотрим, — согласился я.

Я наклонился и поцеловал её руку. Губами почувствовал пульс — быстрый, предательский. Она была напугана. И возбуждена. И ненавидела меня за это.

Я выпрямился и посмотрел ей в глаза.

— Ты сбежала один раз, принцесса. Второго не будет. Теперь ты моя. По бумагам, по закону, по факту. Привыкай.

Она не ответила. Просто смотрела на меня. А я смотрел на неё и думал о том, как сниму с неё это красное платье. Медленно. Или быстро. Или грубо. Как она будет кричать на этот раз — с ненавистью или с желанием. И как я заставлю её признать: она моя. Не по договору. По сути.

Вечер только начинался. Война — тоже.

Я взял её под руку и повёл в зал, навстречу гостям, отцам, фальшивым поздравлениям. Она шла рядом — прямая, гордая, злая. Идеальная пара. Идеальные враги.

За ужином мы сидели рядом. Её отец и мой отец произносили тосты. Что-то про союз, про мир, про будущее. Я не слушал. Я смотрел на неё. На то, как она держит бокал с шампанским — не пьёт, только делает вид. На то, как её пальцы сжимают ножку бокала. На то, как она избегает моего взгляда.

Под столом я положил ладонь ей на колено.

Она замерла. Я почувствовал, как напряглись мышцы под шёлком.

— Убери руку, — процедила она, не поворачивая головы.

— Не уберу, — ответил я так же тихо. — Ты моя невеста. Я имею право.

— Ты не имеешь на меня никаких прав.

— Имею. С той самой ночи.

Она резко повернулась ко мне. В глазах полыхнула ярость.

— Та ночь была ошибкой.

— Ошибкой? — я усмехнулся. — Ты кончила три раза, принцесса. Я считал. Такие ошибки не совершают случайно.

Она вспыхнула. Щёки порозовели — не от смущения, от злости.

— Ты — хам. Грубое животное.

— Да, — я сжал её колено сильнее. — И теперь это грубое животное — твой будущий муж. А ты — его будущая жена. И будешь спать в его постели. И стонать под ним. И рожать ему наследников. Привыкай.

Она вырвала колено из моей хватки. Встала.

— Я выйду подышать.

— Иди. Только далеко не убегай. Я всё равно найду. В прошлый раз нашёл.

Она бросила на меня убийственный взгляд и вышла из-за стола. Я смотрел ей вслед. Красное платье облегало бёдра. Походка — летящая, но напряжённая. Моя невеста была в ярости. И это заводило меня ещё больше.

Я допил виски и вышел следом.

Терраса отеля выходила на море. Солнце уже село, небо было тёмно-синим, с алыми полосами на горизонте. Ветер трепал её волосы — тёмный шоколад на фоне заката. Она стояла, опершись на перила, и курила.

Я подошёл сзади. Она не обернулась, но я знал: она чувствует меня.

— Куришь, — сказал я. — Не знал.

— Ты многого обо мне не знаешь.

— Узнаю.

Я выбил сигарету из её пальцев.

— Эй! — она развернулась, глаза метали молнии. — Ты что себе позволяешь?

— Не порть товар, — сказал я спокойно.

— Товар? — она задохнулась от возмущения. — Я тебе не товар!

— Конечно, товар. Ты сама сказала: твой отец продал тебя. Мой отец купил. Теперь ты моя собственность.

Она замахнулась, чтобы ударить меня по лицу. Я перехватил руку, прижал к перилам. Её тело оказалось зажато между мной и холодным металлом. Я навис над ней, чувствуя, как она дышит — быстро, прерывисто. Её грудь вздымалась под шёлком. Глаза горели.

— За что? — спросил я тихо.

— Что?

— За что ты хотела ударить? За правду?

— За ту ночь, — выдохнула она. — За то, что ты сделал. За то, что я тебе позволила. За то, что ты...

— За то, что ты кончила подо мной? — я наклонился ближе. Мои губы почти касались её уха. — За то, что тебе понравилось? За то, что ты сбежала, потому что испугалась — не меня, а себя?

Она молчала. Её дыхание сбилось.

— Я помню каждый звук, который ты издавала в ту ночь, — продолжал я шёпотом. — Каждую царапину на моей спине. Каждый раз, когда ты выкрикивала «ещё». Ты не притворялась. И сейчас ты тоже не притворяешься.

Я отпустил её. Отошёл на шаг.

— Ты можешь ненавидеть меня, принцесса. Можешь бросаться бокалами. Можешь сбегать. Но ты будешь моей. Не только по бумагам. По-настоящему. Я терпеливый. Я подожду.

Она смотрела на меня. Грудь вздымалась. Глаза блестели — кажется, от слёз. Но плакать при мне она не будет. Гордая. Сильная. Моя.

— А если я никогда не сдамся? — спросила она.

— Сдашься, — я усмехнулся. — Твоё тело уже сдалось три месяца назад. Разуму нужно время. У нас вся жизнь впереди.

Я развернулся и пошёл обратно в зал. У двери обернулся.

— Кстати, принцесса. Красное тебе идёт. Но в следующий раз надень чёрное. Траур по твоей свободе.

Я вошёл в зал. Гости аплодировали очередному тосту. Отец поднял бокал: «За молодых!» Я взял бокал, улыбнулся. Ярослав и София Северовы. Звучит неплохо.

Вечер продолжался. Я пил виски, улыбался гостям, хлопал отца по плечу. Но мысли мои были на террасе, с ней. С девчонкой в красном платье, которая ненавидела меня и хотела одновременно. Которая была моим трофеем, моим наказанием и моим призом.

Три месяца назад я думал, что потерял её навсегда.

Теперь я знал: она никуда не денется.

Ярослав Северов своих не бросает. И не отпускает.

Ярый.

Я приехал в «Нейтрал» поздно вечером. Со мной была девица — блондинка, модель, имени не помню. Она что-то щебетала про Париж, про показы, про свою карьеру. Я не слушал. Я вообще редко слушал женщин. Они были для меня фоном, шумом, способом сбросить напряжение. Ни одна не задерживалась дольше пары ночей.

В «Нейтрал» я приехал по делу. Нужно было встретиться с одним человеком, обсудить груз. Но человек не пришёл — слился, испугался, спрятался. Я был зол. Злость требовала выхода. Я оставил блондинку у бара и пошёл искать кого-нибудь, на ком можно сорваться.

А потом увидел её.

Она сидела у бара одна. Красное платье — короткое, откровенное. Тёмные волосы рассыпаны по плечам. Карие глаза, в которых плясали черти. Она пила шампанское и смотрела на толпу с выражением лёгкого презрения, как королева, случайно оказавшаяся среди черни.

Никого из итальянского клана я тогда в лицо не знал — по крайней мере, женщин. Дочь Лучано Руссо? Я о ней слышал, но никогда не видел. Говорили, красивая. Говорили, папочка бережёт её как зеницу ока. Говорили, девственница. Но эта девушка у бара не выглядела как девственница. Она выглядела как неприятность, которую хочется найти.

Я подошёл.

— Скучаешь куколка?— бросил я, садясь рядом без приглашения.

Она повернулась ко мне. Смерила взглядом с ног до головы. Не как другие женщины — с восхищением или страхом. С интересом. С вызовом.

— Скучала, пока ты не подошёл. Теперь тошнит.

Я усмехнулся. Острый язычок. Мне нравилось.

— Острый язычок. Умеешь им пользоваться?

— Не с тобой. Ты не в моём вкусе.

— Врёшь, — я заказал виски и посмотрел на неё в упор. — У тебя зрачки расширены. Ты хочешь меня.

Она расхохоталась. Не фальшиво, не жеманно. По-настоящему.

— Ты себя переоцениваешь, русский.

— Я никогда себя не переоцениваю. Я себя знаю.

— И кто же ты?

Я наклонился ближе. Запах вишни и кожи ударил в нос.

— Тот, кто сегодня будет у тебя между ног.

Она не испугалась. Не оскорбилась. Только прищурилась и сделала глоток шампанского.

— Уверен?

— Всегда.

— Посмотрим.

Мы выпили ещё. Потом ещё. Потом я потащил её на танцпол. Она танцевала как дьяволица — двигалась так, что у меня свело челюсть. Моя блондинка что-то кричала, пыталась привлечь внимание. Я отмахнулся. Послал её домой. Сейчас меня интересовала только одна женщина.

— Ты даже не знаешь, как меня зовут, — сказала она, когда я прижал её к себе.

— Мне плевать. Я всё равно узнаю.

— А если не узнаешь?

— Узнаю. Я всегда получаю то, что хочу.

Она посмотрела мне в глаза. Долго. Испытующе.

— А если я уйду?

— Не уйдёшь.

— Почему?

— Потому что ты уже мокрая от одной мысли обо мне.

Она замерла. Я попал в точку. Её тело напряглось, потом расслабилось. Она сдалась — но не как жертва. Как равный противник, который признаёт поражение в битве, но не в войне.

— Ладно, — сказала она. — Пойдём.

Я взял её за руку и повёл к лифту. Она не сопротивлялась.

Эта ночь была лучшей в моей жизни.

Не просто секс. Битва. Мы трахались как враги — с рычанием, с укусами, с царапинами. Она была дикой. Она не просто позволяла — она брала сама. Она ставила условия. Она меняла позы, когда хотела. Она садилась сверху и скакала на мне как амазонка, глядя в глаза с вызовом. Она стонала так громко, что я был уверен: нас слышит весь отель.

Я брал её у стены. На кровати. В душе. Я разворачивал её к зеркалу и заставлял смотреть, как я вхожу в неё. Я держал её за горло — не сильно, ровно на грани. Она хрипела и кончала, впиваясь ногтями мне в плечи.

Три раза. Я считал. Три раза она содрогалась подо мной, и каждый раз это было честно. Не притворство. Не игра. Настоящая страсть.

Я кончил в неё в первый раз — она не остановила. Во второй — она сама попросила. В третий — мы оба выдохлись и упали на смятые простыни.

— Как тебя зовут? — спросил я, тяжело дыша.

— Алисия, — ответила она. Соврала, я чувствовал. Но у меня не было сил спорить.

— Ярослав, — сказал я. — Запомни.

— Запомню.

Мы лежали в темноте. Я обнимал её, зарывшись лицом в спутанные волосы. От неё пахло вишней, потом и сексом. Лучший запах в мире.

— Ты опасная, — сказал я. — Кто ты такая?

— Никто. Просто девушка.

— Врёшь.

— Проверь.

Я усмехнулся. Завтра проверю. Завтра всё узнаю. А пока мне было слишком хорошо, чтобы думать.

Я уснул.

А когда проснулся — её не было.

Пустая кровать. Смятые простыни. Её запах на подушке. И тишина.

Я обошёл номер. Ничего. Ни записки, ни телефона, ни заколки. Она исчезла, как призрак. Я спустился к администратору, но записи о номере были подделаны. Камеры в коридоре «случайно» не работали. Никто ничего не видел. Никто ничего не знал.

Девушка по имени Алисия, которой не существовало.

Я был в ярости. Разнёс бар на первом этаже, перепугал персонал, уволил пару человек. Но её не нашёл.

Три месяца я искал. Каждую ночь вспоминал её лицо, её запах, её голос. Каждую ночь засыпал с мыслью: «Я найду тебя. И ты заплатишь за побег».

А сегодня нашёл.

В красном шёлковом платье. С карими глазами. С дерзким подбородком.

София Руссо. Моя невеста.

Ирония судьбы — теперь она не сбежит. Теперь она моя по закону. По договору. По крови.

Я иду в зал, где она сидит с прямой спиной и ледяным взглядом. Сажусь рядом. Кладу ладонь ей на колено. Чувствую, как она напрягается.

— Убери руку, — шипит она.

— Не уберу.

— Я тебя ненавижу.

— Я знаю, — я улыбаюсь, глядя ей в глаза. — Но это только начало, принцесса. Настоящая война начнётся после свадьбы.

Она молчит. Но зрачки расширены. Дыхание сбито. Я знаю: она меня хочет. И ненавидит за это. И будет бороться до конца.

Но я — Ярый. Я не проигрываю.

София.

Я стояла на террасе и смотрела на море. Точнее, пыталась смотреть. В глазах всё расплывалось, и дело было не в шампанском, которое я так и не выпила.

Он знал. Он помнил каждую секунду той ночи. Каждую царапину. Каждый мой вскрик. То, как я кончала под ним, на нём, с ним. Ярослав Северов. Ярый. Мой жених. Мой...

Господи, даже мысленно я не могла это принять.

Я закурила новую сигарету. Руки дрожали. Ветер с моря трепал волосы, бросал пряди в лицо, но я не замечала. В голове крутились его слова: «Ты будешь моей. Не только по бумагам. По-настоящему». Он сказал это так, будто всё уже решено. Будто я не имею права голоса. Хам. Наглец. Животное.

Но самое ужасное — животное было право. Моё тело предало меня три месяца назад. И сегодня, когда он положил ладонь на моё колено, я едва не задохнулась. Не от гнева. От возбуждения.

Я ненавидела его. Ненавидела отца. Ненавидела себя.

Сзади послышались шаги. Я напряглась, ожидая снова увидеть Ярого. Но это был Марко.

— Синьорина, ваш отец просит вернуться в зал. Сейчас объявят первый танец.

— Иду.

Я затушила сигарету о перила, поправила волосы, одёрнула платье. Глубокий вдох. Ты — Руссо. Руссо не плачут. Руссо мстят.

Я вошла в зал с высоко поднятой головой, как и подобает принцессе. Гости аплодировали — не мне, конечно. Союзу. Сделке. Товару, который только что выставили на продажу и успешно продали.

Ярослав стоял у дальней стены с бокалом виски. Он смотрел на меня в упор, не скрывая своего хищного интереса. Рядом с ним крутилась какая-то девица — блондинка, длинноногая, явно из тех, кого он трахает в перерывах между сделками. Я видела, как она прижималась к нему, что-то шептала на ухо, трогала его за руку. Я видела, как он не реагировал. Его глаза были прикованы ко мне.

Я улыбнулась девице. Холодно. Опасно. Та поспешно отошла.

Лучано взял меня за руку и подвёл к центру зала.

— Первый танец, — объявил распорядитель. — Жених и невеста.

Ярослав поставил бокал и двинулся ко мне. Толпа расступалась перед ним. Он шёл, как ледокол сквозь лёд — неумолимо, неотвратимо. Остановился в шаге от меня, протянул руку.

— Потанцуем, принцесса?

Я вложила ладонь в его пальцы. Горячие, грубые, те самые, что три месяца назад сжимали мои бёдра до синяков.

— Только попробуй наступить мне на ногу, — сказала я ледяным тоном.

— Не дождёшься.

Его рука легла на мою талию. Вторую он взял в свою ладонь. Мы начали двигаться. Музыка — что-то медленное, итальянское, скрипки и фортепиано. Я механически переставляла ноги, глядя куда-то поверх его плеча.

— Смотри на меня, — приказал он тихо.

— Не хочу.

— Смотри.

Я подняла взгляд. Серые глаза горели. Там был не просто голод — там было обещание. Угроза. Вызов.

— Так-то лучше, — он усмехнулся. — Когда ты смотришь в сторону, у меня возникает желание развернуть тебя к себе силой.

— Ты и так всё делаешь силой.

— Нет. Если бы я всё делал силой, ты бы уже лежала в моей постели. А ты здесь, танцуешь со мной, такая гордая. Значит, я умею ждать.

— Ты умеешь ждать? — я невесело усмехнулась. — Ты? Человек, который меняет женщин как перчатки?

— Ревнуешь?

— Нет. Просто констатирую факт.

Он наклонился ближе. Его губы почти коснулись моего уха.

— Я трахал их. Всех. Много. Но ни одна не задержалась в моей голове дольше, чем на ночь. А ты, принцесса, задержалась на три месяца. И я не знаю, что с этим делать.

Я почувствовала, как его пальцы на моей талии сжались сильнее.

— Может, секс был хороший? — я попыталась съязвить. Получилось жалко.

— Секс был отличный, — серьёзно ответил он. — Но не в этом дело. Дело в том, что ты ушла. Единственная. Понимаешь? Никто от меня не уходит. Я ухожу первым. А ты сбежала. И я три месяца не мог тебя найти.

— И теперь ты меня накажешь? — я вскинула подбородок.

— Обязательно.

Музыка стихла. Гости зааплодировали. Мы остановились, но он не отпускал мою талию.

— Поцелуй! — крикнул кто-то из русских. — Горько!

Итальянцы подхватили. Зал наполнился криками: «Поцелуй! Поцелуй!»

Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Я смотрела на него, он — на меня.

— Ну что, куколка, — его голос был низким, опасным. — Поцелуемся для публики?

— Только попробуй, — процедила я.

— Я и пробовать не буду. Я сделаю.

Он наклонился. Медленно. Я видела, как его лицо приближается, как его серые глаза затягивают в омут. Я могла отвернуться. Могла оттолкнуть. Я не сделала ничего.

Его губы накрыли мои.

Это не был нежный поцелуй. Это был поцелуй-наказание. Грубый, требовательный, глубокий. Его язык вторгся в мой рот, и я ответила — зло, голодно, как тогда. Три месяца назад. Мои пальцы вцепились в его рубашку. Его рука на моей талии прижала меня ближе, так, что я почувствовала его возбуждение сквозь ткань платья.

Гости зааплодировали громче. Кто-то свистел. Я не слышала. Весь мир сузился до этого поцелуя, до его губ, до его рук на моём теле.

Он оторвался первым. Тяжело дыша, посмотрел на меня.

— Вот так, принцесса. Теперь все знают, что ты моя.

Я вытерла губы тыльной стороной ладони — демонстративно, зная, что это его разозлит. Так и вышло: его глаза потемнели, желваки заиграли на скулах.

— Ты можешь вытирать губы сколько угодно, — тихо сказал он. — Но твой язык только что трахался с моим. И тебе понравилось.

Он отпустил меня, повернулся к гостям, поднял руку — принимая поздравления. Я стояла рядом, улыбалась, делала вид, что всё в порядке. А внутри пылал пожар.

Вечер тянулся бесконечно. Тосты, музыка, танцы. Я механически улыбалась, кивала, принимала поздравления. Подруги подходили, шептали: «Какой он красивый!», «Какая ты счастливая!». Я цедила сквозь зубы: «Да, конечно». Хотелось кричать.

В какой-то момент я выскользнула в дамскую комнату. Закрылась в кабинке, прижалась лбом к холодной двери. Дыши, София. Дыши. Ты справишься. Ты всегда справлялась.

Когда я вышла, он ждал меня в коридоре. Стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Татуировки на предплечьях выглядывали из-под закатанных рукавов. В полумраке коридора он казался ещё опаснее.

— Далеко собралась, принцесса?

— В туалет. Это запрещено?

— Запрещено сбегать. Ты уже делала это однажды. Я не допущу второго раза.

— Ты будешь следить за мной даже в туалете?

— Если понадобится.

Я закатила глаза и пошла обратно в зал. Он двинулся следом. Я чувствовала его присутствие спиной — тяжёлое, давящее, возбуждающее.

К концу вечера я вымоталась. Голова гудела от музыки и фальшивых улыбок. Я сидела за столом, ковыряла десерт и мечтала только об одном: остаться одной.

Лучано подошёл, положил руку мне на плечо.

— Ты хорошо держалась, София. Я горжусь тобой.

— Спасибо, папа, — мой голос был мёртвым.

— Через месяц — свадьба. Клан Северовых берёт организацию на себя. Твоя задача — выглядеть счастливой и не создавать проблем.

— Конечно. Я же товар. Товар не создаёт проблем.

Он вздохнул, но ничего не ответил. Просто сжал плечо и отошёл.

Ярослав возник рядом, как чёрт из табакерки. Протянул мне бокал с шампанским.

— Выпей. Ты заслужила.

— Я не пью с врагами.

— Я не враг тебе, София. Я твой будущий муж. А муж и жена должны доверять друг другу.

— Доверять? — я горько усмехнулась. — Я ничего о тебе не знаю. Кроме того, что ты грубый, наглый и трахаешь всё, что движется.

— Узнаешь. У нас вся жизнь впереди.

Он сел рядом, закинул руку на спинку моего стула. Со стороны это выглядело как жест собственника. Так и было.

— Знаешь, что я думаю? — он наклонился к моему уху. — Я думаю, что под этой маской ледяной принцессы скрывается дикая кошка, которая хочет, чтобы её приручили. Или не приручили. Просто взяли.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — я повторила его слова.

— Знаю. Знаю, что ты сбежала от меня на рассвете, потому что испугалась. Не меня — себя. Знаю, что ты куришь тайком от отца. Знаю, что ты бросила бокал в стену, когда узнала о помолвке. Мой человек доложил.

Я замерла. У него были информаторы в нашем доме?

— Не смотри так удивлённо, — он усмехнулся. — У вашей горничной длинный язык. И короткая память. Она забыла, кому принадлежит.

— Ты следишь за мной?

— Обеспечиваю безопасность будущей жены. Это нормально.

— Это вторжение.

— Это забота, — он коснулся пальцем моего подбородка, развернул моё лицо к себе. — Привыкай, принцесса. В моём мире забота выглядит именно так.

Я резко встала.

— Я устала. Я еду домой.

— Я отвезу тебя.

— У меня есть охрана.

— Теперь твоя охрана — я.

Он поднялся, взял меня за локоть. Не грубо, но настойчиво. Я поняла: спорить бесполезно. Этот человек не принимал отказов.

Мы вышли из отеля через служебный вход. Его машина — чёрный внедорожник — ждала у крыльца. Он открыл дверь, помог мне сесть, сам сел за руль. Никаких водителей, никакой охраны. Только мы вдвоём в замкнутом пространстве.

— Где твои люди? — спросила я.

— Я сказал им ехать следом. На расстоянии.

— Зачем?

— Чтобы поговорить с тобой. Без свидетелей.

Машина тронулась. Город проплывал за окнами — огни, витрины, редкие прохожие. Я смотрела вперёд, сжимая клатч на коленях.

— О чём ты хочешь говорить? — спросила я.

— О нас.

— Нас не существует.

— Существуем, — он бросил на меня короткий взгляд. — Мы существуем с той самой ночи. Ты можешь отрицать сколько угодно, но твоё тело помнит. Твои губы помнят. Твой запах — я помню его до сих пор.

— Это была ошибка.

— Ошибка, которая длилась шесть часов? Ошибка, в которой ты кончила три раза? Я считал.

— Прекрати.

— Нет.

Он резко свернул на обочину. Остановил машину, развернулся ко мне. В салоне было темно, только свет уличных фонарей падал на его лицо — резкое, опасное, красивое.

— Послушай, принцесса. Я не собираюсь играть в игры. Ты моя невеста. Через месяц — моя жена. Я не требую от тебя любви. Я не требую нежности. Я требую только одного — честности. Ты хочешь меня. Я хочу тебя. Это факт. И чем быстрее ты это примешь, тем легче нам обоим.

Я смотрела на него и молчала. Потому что он был прав. Я хотела его. До дрожи. До боли внизу живота. И ненавидела за это.

— Ты невыносим, — прошептала я.

— Знаю.

— Ты грубый, наглый, самодовольный...

— Знаю, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то волчье. — Но ты всё равно меня хочешь. И я тебя тоже. Так давай перестанем тратить время на эти игры.

Он наклонился ко мне через подлокотник. Его рука легла на мою шею, пальцы зарылись в волосы. Я должна была оттолкнуть. Должна была сказать «нет». Я не сделала ничего.

Его губы коснулись моих — на этот раз мягче. Не наказание. Вопрос. Я ответила. Мои пальцы вцепились в его рубашку, притянули ближе. Поцелуй углубился, стал жадным, голодным. Его вторая рука легла на моё бедро, сжала сквозь шёлк.

— Вот так, — выдохнул он мне в губы. — Вот так, принцесса. Не сопротивляйся.

Он оторвался первым. Тяжело дыша, посмотрел мне в глаза.

— Я хочу тебя прямо сейчас. Но не буду. Ты слишком ценна, чтобы трахать в машине, как шлюху.

Я вспыхнула.

— А если я сама этого хочу?

Его глаза потемнели.

— Не говори так. Потому что я могу не сдержаться.

— Может, я этого и добиваюсь.

Он замер. Смотрел на меня. Потом медленно, очень медленно убрал руку с моего бедра.

— Ты опасная, — сказал он. — Более опасная, чем я думал.

— Ты даже не представляешь насколько.

Он откинулся на сиденье, провёл ладонью по лицу.

— Ладно, принцесса. Давай договоримся. Ты прекращаешь ломаться, я прекращаю давить. Мы оба знаем, что этот брак — не наша воля. Но мы можем сделать его... интересным.

— Интересным? — я выгнула бровь.

— Ты трахаешься со мной, когда захочешь. Я трахаюсь с тобой, когда захочу. Никто никому не принадлежит. Никакой лжи. Никаких обязательств, кроме тех, что на бумаге.

— То есть ты предлагаешь мне брак с привилегиями?

— Именно.

Я задумалась. С одной стороны, это было оскорбительно. С другой — честно. Он не обещал мне любви, не притворялся рыцарем. Он предлагал то, что у нас и так было: животную страсть без обязательств.

— А как же твои другие женщины? — спросила я.

— Их больше не будет. Пока ты моя жена — официально. Что ты делаешь за моей спиной, меня не касается. Но моя постель будет чистой.

— Как благородно, — я усмехнулась.

— Я серьёзно, София. Я не делюсь. Даже тем, что мне навязали.

Я смотрела на него. Он был серьёзен. Никакой ухмылки, никакой игры. Чужой, опасный, жестокий. Но честный.

— Я подумаю, — сказала я.

— Думай. У тебя есть месяц до свадьбы. А теперь поехали. Твой отец будет волноваться.

Он завёл машину и вырулил на дорогу. Мы ехали молча. Я смотрела в окно и думала о его предложении. Брак с привилегиями. Секс без обязательств. Интересная сделка.

Но я знала себя. И знала его. Простым сексом это не кончится. Кто-то из нас зайдёт дальше. Кто-то влюбится. И тогда сделка превратится в клетку.

Вопрос только — кто сломается первым.

Машина остановилась у ворот особняка Руссо. Ярослав вышел, открыл мне дверь, подал руку. Я вышла, одёрнула платье.

— Доброй ночи, куколка.

— Доброй ночи, Ярослав.

Он взял мою руку, поднёс к губам. Поцеловал костяшки, глядя в глаза.

— Ты можешь ненавидеть меня. Можешь бояться. Можешь хотеть. Но ты будешь моей женой. И я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Даже если для этого придётся сломать тебя.

— Сломать? — я выдернула руку. — Я не ломаюсь.

— Знаю. Поэтому ты мне и нравишься.

Он развернулся, сел в машину и уехал в ночь. Я стояла у ворот и смотрела ему вслед.

В голове крутилось: «Ты можешь хотеть». Он был прав. Я хотела. До дрожи. До безумия.

Но Руссо не сдаются без боя. И я не сдамся.

Даже если проиграю.

София.

Три месяца назад.

Я сбежала из дома через окно своей спальни.

Это звучит романтично, как в дешёвых фильмах про подростковую любовь. Но в моей жизни не было ничего романтичного. Я не убегала к парню. Я не убегала на свидание. Я убегала от золотой клетки, которая душила меня с каждым годом всё сильнее.

Отец в очередной раз запретил мне выходить из дома. Очередная ссора, очередной скандал. Я кричала, что я не фарфоровая кукла. Он отвечал своим ледяным тоном: «Ты моя дочь. Ты будешь делать то, что я скажу». Я швырнула вазу в стену. Он не моргнул. Просто вышел из комнаты и закрыл дверь.

В тот вечер я сорвалась.

Позвонила подруге — дочери одного из наших капо. У неё были связи в отеле «Нейтрал». Фальшивое имя, фальшивый ID, чёрный вход, охрана, которая смотрит в другую сторону. Мы проделывали это уже не в первый раз. Каждая дочь мафиози умеет сбегать из-под надзора — это как вождение машины или стрельба из пистолета. Базовый навык выживания.

Я оделась так, как никогда не оделась бы дома. Красное платье — короткое, откровенное, купленное тайком в Париже и спрятанное в дальнем углу гардеробной. Вырез открывал бёдра. Спина была голой почти до поясницы. На ногах — высоченные каблуки. Макияж — яркий, вызывающий. Я хотела быть не Софией Руссо, Принцессой мафиозного клана, а просто девушкой. Анонимной. Свободной. Ничьей.

Отель «Нейтрал» гудел. Три этажа музыки, алкоголя и дыма. На первом — бар и танцпол. На втором — приватные комнаты для особых гостей. На третьем — номера. Здесь смешивались все: русские, итальянцы, албанцы, корсиканцы. Здесь действовало одно правило: никаких разборок. Никакой крови. Здесь можно было забыть, кто ты, и притвориться кем-то другим.

Я сидела у барной стойки одна. Подруги куда-то растворились — то ли нашли себе парней, то ли просто затерялись в толпе. Мне было плевать. Я потягивала шампанское и наслаждалась своей анонимностью. Впервые за долгое время никто не знал, кто я. Никто не оглядывался. Никто не шептался за спиной: «Это дочь Лучано Руссо».

Я чувствовала себя почти счастливой.

А потом появился он.

Сначала я заметила его отражение в зеркале за баром. Высокий, массивный, русые волосы чуть взлохмачены. Чёрная рубашка с закатанными рукавами открывает татуированные предплечья — славянская вязь, руны, что-то ещё. Он двигался как хищник: мягко, уверенно, не оглядываясь по сторонам. С ним была девушка — блондинка, длинноногая, явно модель. Он бросил её где-то у входа, а сам пошёл к бару. Ко мне.

Я сделала глоток шампанского. Сердце стучало быстрее, чем хотелось бы.

— Скучаешь, куколка? — его голос был низким, с хрипотцой. Русский акцент смягчал итальянские слова, делая их опасными и тягучими.

Я обернулась и впервые увидела его лицо вблизи.

Тяжёлая челюсть, сломанная когда-то и неправильно сросшаяся — это делало его лицо не идеальным, а живым, настоящим. Шрам через левую бровь — тонкий, белёсый. Серые глаза — холодные, как февральское небо, но в глубине горел огонь. И татуировки — я только сейчас разглядела, что на шее, выглядывая из-под воротника рубашки, синели купола. Церковные купола. У русского мафиози.

— Скучала, пока ты не подошёл. Теперь тошнит, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Он усмехнулся. Усмешка была наглой, открытой, обезоруживающей. Так улыбаются люди, которые привыкли получать всё, что хотят.

— Острый язычок. Умеешь им пользоваться?

— Не с тобой. Ты не в моём вкусе.

— Врёшь, — он сел рядом, не спрашивая разрешения. Заказал виски. — У тебя зрачки расширены. Ты хочешь меня.

Я расхохоталась. Не фальшиво, не жеманно. По-настоящему. Потому что он был прав, и это меня бесило.

— Ты себя переоцениваешь, русский.

— Я никогда себя не переоцениваю. Я себя знаю.

— И кто же ты?

Он наклонился ближе. Я почувствовала его запах — табак, кожа, что-то звериное, мускусное. От этого запаха у меня закружилась голова.

— Тот, кто сегодня будет у тебя между ног.

Я должна была плеснуть шампанским ему в лицо. Должна была встать и уйти. Должна была позвать охрану. Вместо этого я сделала ещё глоток и посмотрела на него с вызовом.

— Уверен?

— Абсолютно.

— Посмотрим.

Мы выпили ещё. Он — виски, я — шампанское. Потом он заказал мне коктейль — какой-то русский, с водкой и клюквой, горький и обжигающий. Мы говорили ни о чём. Он спрашивал, кто я. Я отвечала: «Просто девушка». Он смеялся и говорил, что я вру. Я не спорила.

Он был другим. Не таким, как мужчины, которых я встречала на приёмах отца. Те были скользкими, льстивыми, они целовали мне руку и смотрели на отца с подобострастием. А этот смотрел на меня так, будто уже раздел, уже взял, уже присвоил. И ему было плевать, кто мой отец. Он даже не знал, кто я.

Это было опьяняюще. В прямом и переносном смысле.

Через час он потащил меня на танцпол. Я сопротивлялась для вида, но он просто взял меня за руку и повёл. Его ладонь была горячей, грубой, с мозолями на костяшках. Руки бойца. Руки убийцы.

На танцполе было темно и тесно. Музыка била по ушам — что-то тяжёлое, басовое. Тела танцующих прижимались друг к другу. Он развернул меня к себе, положил руки на мою талию и притянул ближе.

— Ты танцуешь как дьяволица, — прокричал он мне в ухо.

— Ты даже не знаешь, как меня зовут.

— Мне плевать. Я всё равно узнаю.

Его руки скользнули ниже, на мои бёдра. Я должна была отстраниться. Вместо этого я прижалась к нему теснее. Я чувствовала его тело сквозь тонкую ткань платья — твёрдое, горячее, опасное. Его возбуждение упиралось в мой живот, и от этого у меня подкашивались колени.

— Ты мокрая, — прошептал он мне в ухо. — Я чувствую.

— Заткнись.

— Проверим?

Он повёл меня с танцпола. Я не сопротивлялась. Алкоголь шумел в крови, заглушая голос разума. Я знала, что делаю глупость. Знала, что завтра пожалею. Но сейчас, в эту минуту, я хотела только одного — чтобы он не останавливался.

Лифт. Коридор. Номер. Всё как в тумане. Помню, как он достал ключ-карту из кармана — видимо, у него был постоянный номер в этом отеле. Помню, как дверь захлопнулась за нами, отрезая нас от всего мира.

И тогда он набросился на меня.

Нет, не так. Он не набросился — он взял. Уверенно, жёстко, без колебаний. Его руки сжали мои плечи, впечатали в стену. Губы впились в мои — грубо, жадно. Это не был поцелуй. Это было завоевание. Его язык вторгся в мой рот, и я ответила тем же, сражаясь с ним даже в поцелуе.

— Ты дикая, — прорычал он, отрываясь от моих губ. — Я знал.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Узнаю. Всю. Этой ночью.

Он рванул моё платье вверх. Шёлк задрался до талии. Его пальцы скользнули под кружево трусиков — и остановились.

— Блять, — выдохнул он. — Ты действительно мокрая. Вся.

— Я же говорила — ты меня не заводишь, — соврала я, глядя ему в глаза с вызовом.

— Врёшь. Твоё тело честнее твоего языка.

Он сорвал с меня трусики одним движением. Кружево треснуло. Я ахнула — то ли от возмущения, то ли от возбуждения. Он бросил их на пол и снова прижал меня к стене.

— Сейчас я докажу тебе, куколка, что ты хочешь меня так же сильно, как я тебя.

Опустился на колени.

Я смотрела сверху вниз на его русые волосы, на татуированные плечи, на купола на ключицах — и не могла дышать. Никто. Никогда. Ни один мужчина не делал со мной такого. Я была дочерью Дона, неприкасаемой, запретной. Мужчины боялись даже смотреть на меня лишний раз. А этот русский стоял на коленях и собирался...

Его язык коснулся меня — и мир взорвался.

Я вскрикнула. Схватилась за его волосы, не зная, оттолкнуть или притянуть ближе. Он работал языком умело, жёстко, без нежности. Он не ласкал — он брал. Его руки сжимали мои бёдра, удерживая на месте. Его губы, его язык, его пальцы — всё это обрушилось на меня одновременно.

— Господи, — простонала я. — Господи, да...

— Не господи, — он оторвался на секунду. — Ярослав. Запомни.

— Ярослав, — повторила я, как в бреду.

И он продолжил.

Я кончила быстро — слишком быстро. Унизительно быстро. Его язык, его пальцы внутри меня, его рычание — всё это отправило меня за грань. Я выгнулась дугой, вжимаясь затылком в стену, и закричала. Громко. Не сдерживаясь. Плевать, что кто-то услышит.

Он поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони, посмотрел на меня — довольный, как сытый хищник.

— Один, — сказал он.

— Что?

— Я считаю. Это был первый.

Он взял меня за руку и повёл в спальню. Огромная кровать, белые простыни, приглушённый свет. Он толкнул меня на постель и начал раздеваться сам. Я смотрела, как его рубашка летит на пол, как открываются татуировки — медведь на груди, руны на плечах, купола, уходящие вниз, к ремню. Его тело было произведением искусства — грубо-красивым, опасным, совершенным в своей животной мощи.

Он расстегнул ремень, снял брюки. Я увидела его полностью — и дыхание перехватило. Он был большим. Везде.

— Не бойся, — он усмехнулся, заметив мой взгляд. — Я буду осторожен. Ну... относительно.

Он навис надо мной. Его тело прижало меня к матрасу — тяжёлое, горячее. Его губы нашли мой рот, потом шею, потом ключицы. Он целовал, кусал, зализывал. Я чувствовала, как на коже расцветают засосы — завтра я буду выглядеть так, будто меня избили. Но сейчас мне было плевать.

Он развёл мои ноги коленом. Его пальцы снова скользнули в меня — проверяя, готова ли я. Я была готова. Более чем.

— Смотри на меня, — приказал он.

Я открыла глаза, которые, оказывается, зажмурила. Его лицо было надо мной — напряжённое, хищное, с горящими серыми глазами.

— Я хочу видеть твоё лицо, когда я войду в тебя.

И он вошёл.

Я вскрикнула. Он был большим — слишком большим. Моё тело растянулось, принимая его. Это было на грани боли и наслаждения. Он замер на секунду, давая мне привыкнуть, и я была благодарна ему за эту паузу.

— Ты узкая, — выдохнул он. — Невероятно узкая. Сколько у тебя было мужчин?

— Один, — честно ответила я, не зная, почему говорю правду. — Ты второй.

Его глаза расширились.

— Блять. Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Тогда я должен быть нежнее.

— Не смей, — я вцепилась в его плечи. — Не смей быть нежным. Трахай меня так, будто ненавидишь.

Его лицо изменилось. Что-то промелькнуло в серых глазах — удивление, восхищение, голод.

— Ты сама попросила,куколка.

И он начал двигаться.

Медленно сначала — длинные, глубокие толчки. Я чувствовала его всем телом. Каждое движение отдавалось внутри меня волнами удовольствия. Мои ноги обвились вокруг его талии, притягивая ближе, глубже.

— Быстрее, — потребовала я.

— Какая нетерпеливая.

— Быстрее.

Он ускорился. Его бёдра вбивались в меня с силой, от которой скрипела кровать. Я стонала в голос, не сдерживаясь, не стесняясь. Впервые в жизни я не контролировала себя. Впервые я позволила себе быть просто женщиной — не дочерью Дона, не принцессой, не товаром.

Он перевернул меня на живот. Поставил на колени. Вошёл сзади — резко, глубоко. Я вскрикнула. Мои пальцы вцепились в простыни.

— Посмотри на себя, — приказал он.

Перед кроватью стояло огромное зеркало во всю стену. Я увидела нас — его, огромного, татуированного, нависающего надо мной; себя — растрёпанную, раскрасневшуюся, с задранным платьем и безумным взглядом.

— Смотри, какая ты красивая, когда тебя трахают, — его голос был низким, хриплым. — Смотри, как ты принимаешь меня. Всю. До конца.

Я смотрела. И это было самое эротичное, что я видела в жизни. Его движения становились резче, глубже. Его пальцы сжимали мои бёдра до синяков. Его рычание смешивалось с моими стонами.

— Я сейчас кончу, — выдохнула я.

— Кончай. Я хочу это видеть.

И я кончила. С криком. С дрожью во всём теле. Мои внутренности сжимались вокруг него волнами, и я чувствовала, как он тоже теряет контроль.

— Блять, — прорычал он. — Я в тебя...

— Да, — простонала я. — Давай.

Он излился в меня — горячо, обильно. Его тело содрогнулось, руки сжали меня до хруста. Мы упали на кровать, тяжело дыша, мокрые от пота.

Прошло, наверное, несколько минут, прежде чем кто-то из нас заговорил. Тишина была наполнена только нашим прерывистым дыханием. Я лежала на спине, глядя в потолок. Он лежал рядом, закинув руку за голову. Его пальцы рассеянно гладили моё плечо.

— Это было... — начал он.

— Да, — перебила я. — Это было.

Он усмехнулся.

— Ты удивительная, куколка. Как тебя зовут?

— Алисия, — соврала я. Почему-то не хотелось раскрывать настоящее имя. Этот мужчина был опасен, и дело не в мафии. Он был опасен для меня — для моего самоконтроля, для моей брони, для всего, что я строила годами.

— Врёшь, — он повернул голову и посмотрел на меня. — Но не важно. Пока.

Он встал, подошёл к мини-бару, достал бутылку воды. Налил в стакан, протянул мне. Я сделала глоток, чувствуя, как холодная жидкость освежает пересохшее горло. Он стоял передо мной голый, не стесняясь своего тела, и был прекрасен в своей животной наготе.

— Отдохни, — сказал он. — Пять минут. И продолжим.

— Продолжим?

— Я же сказал: я считаю. Ты кончила два раза. Это только начало.

Я рассмеялась. Честно, открыто. Давно я так не смеялась.

— Ты сумасшедший.

— Возможно, — он наклонился и поцеловал меня. На этот раз мягко, почти нежно. — Но тебе нравится.

Через пять минут он снова был во мне — на этот раз в душе. Огромная душевая кабина, горячая вода, пар. Он прижал меня к мокрой стене, закинул мою ногу себе на бедро и вошёл. Вода лилась на нас, делая кожу скользкой и чувствительной. Его губы нашли мою грудь, и я застонала, запуская пальцы в его мокрые волосы.

— Ты красивая, — шептал он между поцелуями. — Твоё тело... я хочу запомнить его. Всё. Каждый изгиб.

Его руки скользили по моей мокрой коже, изучая, запоминая. Он был нежнее в этот раз — не потому, что хотел быть нежным, а потому, что хотел продлить удовольствие. Он доводил меня до грани и останавливался. Снова и снова. Я умоляла его продолжать, но он качал головой: «Рано».

Когда он наконец позволил мне кончить — в третий раз за эту ночь — я закричала так, что эхо разнеслось по ванной. Мои ноги подкосились, и он подхватил меня, прижал к себе, держа на весу.

— Вот так, — прошептал он мне в ухо. — Вот так, моя дикая.

Потом была кровать. Белые простыни, смятые и влажные. Мы лежали, переплетясь ногами. Я курила — он разрешил, хотя сам не курил. Он пил виски из мини-бара и смотрел на меня.

— Ты не просто девушка, — сказал он задумчиво. — Ты кто-то ещё.

— Почему ты так думаешь?

— Ты двигаешься как аристократка. Говоришь как аристократка. Но трахаешься как дикая кошка. Такой контраст не бывает случайным.

— Может, я особенная, — я выпустила дым в потолок.

— Ты особенная, — согласился он. — И я тебя найду. После этой ночи. Кто бы ты ни была.

Я ничего не ответила. Просто докурила, затушила сигарету в пепельнице и повернулась к нему.

— Ещё, — сказала я.

— Что?

— Ещё. Ты сказал, что это только начало.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом поставил бокал на тумбочку.

— Ты ненасытная.

— Ты сам меня такой сделал.

Он усмехнулся.

— Тогда иди сюда, куколка. Покажу тебе кое-что новое.

И показал.

Четвёртый раз был медленным, тягучим. Он уложил меня на спину, развёл мои ноги и вошёл — не торопясь, наслаждаясь каждым миллиметром. Он смотрел мне в глаза, и я не отводила взгляд. Это был не секс. Это было что-то другое — глубже, опаснее. Мы не просто трахались. Мы узнавали друг друга.

— Твоё имя, — прошептал он, двигаясь внутри меня. — Скажи мне своё настоящее имя.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что тогда ты меня запомнишь.

— Я тебя уже запомнил. На всю жизнь.

Он кончил со стоном, уткнувшись лицом в мою шею. Я кончила следом — тихо, без крика, но так глубоко, что перед глазами вспыхнули звёзды.

Потом была тишина. Он уснул первым — его дыхание стало ровным, глубоким. Я лежала без сна, глядя на его лицо. Спящий, он казался моложе. Уязвимее. Исчез хищник, остался просто мужчина — красивый, сильный, вымотанный.

Я должна была уйти.

Осторожно, стараясь не разбудить, я выскользнула из постели. Собрала одежду — платье, туфли, разорванные трусики. Оделась в ванной, стараясь не шуметь. Посмотрела на себя в зеркало — растрёпанная, с засосами на шее и груди, с синяками от его пальцев на бёдрах. Дикая. Свободная. Падшая.

Я не жалела.

На цыпочках я вышла из номера. Босиком, держа туфли в руке, пошла по коридору к лифту. В лифте меня накрыло. Я прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза.

Что я наделала?

Я переспала с русским. С врагом. С человеком, который, возможно, убивал наших людей. Я позволила ему всё. Я кричала под ним. Я кончала с его именем на губах.

И самое страшное — я хотела ещё.

Я вызвала такси и поехала домой. Залезла в окно так же, как вылезала — никто не заметил. Упала на кровать и уставилась в потолок.

«Я тебя уже запомнил. На всю жизнь».

И я его запомнила. На всю жизнь.

Как оказалось, жизнь приготовила нам новую встречу. Всего через три месяца. В том же отеле. На нашей помолвке.

Но тогда, на рассвете, я этого не знала. Я просто лежала и думала: «Кто ты, Ярослав? И почему я не могу тебя забыть?»

Я не знала, что скоро узнаю ответ. И он мне не понравится.

Ярослав.

Я не спал всю ночь после помолвки.

Вернулся в свой пентхаус около двух ночи, скинул рубашку, налил виски и сел у окна. Город внизу жил своей жизнью — огни порта, редкие машины, где-то лаяла собака. Я не замечал ничего. Я видел только её лицо.

София Руссо.

Моя невеста.

Та самая девчонка, которая три месяца назад сбежала от меня на рассвете. Девчонка, которую я искал, перевернув полгорода. Девчонка, которая снилась мне каждую ночь — голая, растрёпанная, с голодным блеском в карих глазах. Девчонка, которая кончала подо мной трижды и просила ещё.

Дочь Лучано Руссо. Принцесса итальянского клана. Та, на ком меня женят ради мира. Ирония ебаная.

Я сделал глоток. Виски обжёг горло. Я думал о том, как она смотрела на меня сегодня — с ненавистью и страхом. Она боялась. Но не меня. Она боялась себя. Того, что её тело помнило. Того, что её губы отвечали на мой поцелуй.

Того, что она всё ещё хочет меня.

Я усмехнулся в темноту. Три месяца я мечтал найти её и наказать за побег. Три месяца представлял, как заставлю её заплатить. И вот она — моя по закону, по договору, по воле двух Донов. Бежать некуда. Прятаться негде. Но наказывать почему-то расхотелось.

Хотелось другого. Хотелось снова увидеть её дикой, голодной, настоящей. Не эту ледяную принцессу, которую она показывает миру, а ту, которая царапалась, стонала и кричала «ещё». Ту, которая вжималась в меня в душе и шептала: «Ты сумасшедший». Ту, которая ушла на рассвете, но перед этим кончила в моих руках в последний раз — тихо, глубоко, с закрытыми глазами.

Я помнил каждую секунду той ночи. Помнил её запах — вишня и кожа. Помнил её вкус — шампанское и что-то сладкое. Помнил, как её тело сжималось вокруг меня, как её ногти впивались в мои плечи, как она выкрикивала моё имя — «Ярослав, Ярослав, Ярослав» — даже не зная, кто я такой.

А теперь она знает. И ненавидит.

Я допил виски и пошёл в душ. Горячая вода лупила по татуировкам, по напряжённым мышцам, но не смывала мыслей о ней. Я стоял, упершись ладонями в стену, и думал.

Зачем она соврала про имя? «Алисия». Идиотское имя. Я сразу понял, что врёт. Но тогда мне было плевать. Я думал — просто девушка, просто на одну ночь, просто трахнуть и забыть. Но утром, когда я проснулся и не нашёл её, внутри что-то перемкнуло.

Я никогда не бегал за женщинами. Они бегали за мной. Я выбирал, кого трахнуть сегодня, и наутро выпроваживал. Ни одна не задерживалась дольше, чем на пару ночей. Я не запоминал их имена, их лица, их запахи. Они были просто телами. Способом сбросить пар.

А эта осталась в голове. Как заноза. Как пуля, которую не достали.

Я выключил воду, вытерся, вышел в спальню. Лёг на холодные простыни и закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла та ночь. В деталях. От первого поцелуя до последнего стона.

Я вспомнил, как она вошла в номер. Как я прижал её к стене. Как её зрачки расширились — не от страха, от возбуждения. Как она ответила на мой поцелуй — не покорно, а яростно, будто пытаясь победить меня даже в этом.

Я вспомнил, как опустился перед ней на колени. Никогда, ни перед одной женщиной я не становился на колени. Это был мой принцип. Но перед ней — стал. Потому что хотел. Потому что она заслуживала. Потому что её тело требовало поклонения, даже если сама она этого не понимала.

Я вспомнил её вкус. Солёный, пряный, обалденный. Как она вскрикнула, когда мой язык коснулся её. Как вцепилась в мои волосы — не отталкивая, притягивая. Как кончила через минуту — быстро, бурно, с громким стоном, который я потом не мог забыть.

Я вспомнил, как в первый раз вошёл в неё. Узкая. Невероятно узкая. Я чуть не кончил сразу, как пацан. Пришлось сжать зубы и думать о чём-то другом — о сделках, о портах, о чём угодно, лишь бы не взорваться раньше времени.

— Ты узкая, — сказал я тогда. — Невероятно узкая. Сколько у тебя было мужчин?

— Один. Ты второй.

Блять. Я чуть не остановился. Чуть не вышел из неё. Девственница почти. Или просто мало опыта. А я трахал её как шлюху со стажем. Но когда я сказал, что должен быть нежнее, она вцепилась в меня и потребовала: «Не смей. Трахай меня так, будто ненавидишь».

И я трахал. Жёстко, глубоко, без тормозов. Она отвечала так же. Кусалась, царапалась, стонала. Её ногти оставляли на моей спине кровавые полосы, которые потом заживали неделю. Каждый раз, глядя на них в зеркало, я вспоминал её.

Я вспомнил зеркало. Как поставил её на колени и заставил смотреть. Она смотрела — и в её глазах был не стыд, а гордость. Она смотрела на нас — на дикое, животное соитие — и ей нравилось. Ей нравилось быть грязной. Ей нравилось быть моей.

А потом — душ. Горячая вода. Пар. Её мокрые волосы, прилипшие к спине. Её грудь, которую я целовал под водой. Её нога на моём бедре. Её стоны, отражающиеся от кафельных стен.

— Ты красивая, — шептал я. — Твоё тело... я хочу запомнить его. Всё. Каждый изгиб.

И я запомнил. Ублюдочно хорошо запомнил. Каждую родинку, каждый шрам, каждый изгиб. Её тело впечаталось в мою память, как татуировка.

Четвёртый раз был на кровати, под утро. Медленный, тягучий, почти мучительный. Я не хотел кончать, потому что знал — утром она уйдёт. Я чувствовал это. Чувствовал, что она сбежит.

— Твоё имя, — просил я. — Скажи мне своё настоящее имя.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что тогда ты меня запомнишь.

Я помню, как усмехнулся про себя. Я уже запомнил. Уже. На всю жизнь.

А утром она исчезла.

Я проснулся, когда солнце ударило в глаза. Протянул руку — пусто. Простыни ещё хранили её запах, но её самой не было. Я обошёл номер — ничего. Ни записки, ни заколки, ни разорванных трусиков, которые я бросил на пол.

Я вызвал администратора. Потребовал записи с камер. Мне сказали, что камеры в ту ночь не работали. «Случайно». Я знал, что это ложь. Знал, что кто-то подчистил записи, помог ей сбежать. Но кто?

Я искал её. Три месяца. Поднял всех своих людей, проверил всех проституток и эскортниц города, дал описание каждой гостинице. Никто не знал девушку по имени Алисия. Никто не видел такую.

Она была призраком.

А теперь оказалась моей невестой.

Я открыл глаза в темноте спальни и уставился в потолок. Не спалось. Я сел на кровати, потянулся за телефоном. Нашёл её номер — Лучано скинул мне его после помолвки. «Для связи с невестой». Я смотрел на экран и думал — написать или нет?

Нахуй. Я не пацан, чтобы писать смс среди ночи.

Я отложил телефон и снова лёг. Но мысли о ней не отпускали. Её лицо. Её запах. Её тело. Её дерзость. Её страх. Её ненависть. И под всем этим — её желание. Я чувствовал его, когда целовал её на помолвке. Когда держал за талию. Когда шептал ей на ухо: «Ты будешь моей».

Она ответила: «Посмотрим». Но её тело ответило иначе. Её губы раскрылись. Её пальцы вцепились в мою рубашку. Её бёдра прижались ко мне.

Она хотела меня. И ненавидела за это.

Я вдруг понял, что улыбаюсь. Эта женщина — мой личный ад. Она будет сопротивляться, бросаться бокалами, сбегать. Она будет делать всё, чтобы вывести меня из себя. И именно это меня заводило больше всего.

Другие женщины были слишком лёгкими. Слишком доступными. Они сами прыгали в мою постель, готовые на всё, лишь бы я посмотрел на них ещё раз. А эта дралась. Эта царапалась. Эта уходила первая.

Она была вызовом. И я этот вызов принял.

Я встал с кровати и подошёл к окну. Рассвет ещё не наступил — небо было тёмно-серым, с розовой полосой на горизонте. Порт внизу уже просыпался — краны, контейнеры, грузовики. Моя империя. Мой бизнес. Моя жизнь.

Теперь в ней будет она.

Я подумал о том, что сказал ей в машине: «Я не делюсь. Даже тем, что мне навязали». Это была правда. Я не знал, люблю ли я её. Знал только, что хочу. До дрожи. До безумия.

И знал, что она хочет меня — даже если умрёт, но не признает этого.

Я взял телефон и всё-таки написал. Всего два слова:

«Привет, куколка.»

Ответ пришёл через минуту. Коротко и в её стиле:

«Отвали.»

Я усмехнулся и отложил телефон.

Война началась.

София.

Три недели до свадьбы. Двадцать один день свободы. Двадцать одна ночь, чтобы смириться с неизбежным. Или придумать план побега. Или просто напиться до беспамятства и забыть, что я скоро стану женой человека, которого ненавижу и хочу одновременно.

Я сидела в своей спальне, забравшись с ногами на подоконник. За окном моросил дождь — редкий для нашего города, серый и унылый, как моё настроение. Капли стекали по стеклу, искажая вид на сад. Кипарисы, розы, мраморная нимфа в фонтане — вся эта красота казалась насмешкой. Клетка остаётся клеткой, даже если прутья позолочены.

После помолвки прошло четыре дня. Четыре дня я не выходила из дома, ссылаясь на головную боль. Отец не настаивал — он был доволен сделкой и не хотел тревожить товар до свадьбы. Марко приносил мне еду, горничные меняли постель, мама заходила раз в день — спросить, не нужно ли чего. Я отвечала: «Ничего». Она кивала и уходила. Мы никогда не были близки. Она была женой Дона — это должность, а не роль матери.

Всё это время я думала о нём. О Ярославе. О Яром. О том, как он смотрел на меня на помолвке — будто я уже принадлежала ему. О том, как его рука лежала на моей талии. О том, как он поцеловал меня перед всеми — грубо, требовательно, и я ответила. О том, как он сказал: «Ты будешь моей. Не только по бумагам. По-настоящему».

И о той ночи. Три месяца назад. Я прокручивала её в голове снова и снова, как заезженную пластинку, и каждый раз внутри всё сжималось. Его руки. Его губы. Его голос. То, как он опустился передо мной на колени. То, как он сказал: «Я хочу запомнить тебя. Всю». То, как я кончала — снова и снова, теряя себя, теряя контроль.

Я ненавидела его за это. За то, что он сломал мою броню. За то, что видел меня настоящей — не принцессу, не дочь Дона, а просто женщину, которая хочет, чтобы её взяли.

И самое ужасное — он знал. Знал, что я всё ещё хочу его. Знал, что моё тело помнит каждое прикосновение. Знал, что под маской ледяного презрения горит огонь, который он зажёг три месяца назад и который не погас до сих пор.

На тумбочке зажужжал телефон. Я лениво потянулась за ним, ожидая увидеть сообщение от подруги или уведомление из соцсетей. Но это был он.

«Привет, куколка.»

Я замерла. Сердце пропустило удар. Какого чёрта он мне пишет? Откуда у него мой номер? Впрочем, глупый вопрос. Он — наследник Северовых. Узнать номер невесты для него не проблема.

Я смотрела на экран и не знала, что ответить. Проигнорировать? Показать, что мне всё равно? Или послать его так далеко, чтобы забыл дорогу обратно?

Выбрала второе.

«Отвали.»

Отправила и тут же пожалела. Слишком эмоционально. Слишком явно показывает, что он меня задел. Надо было ответить холодно, с достоинством: «Добрый вечер, Ярослав. Чем обязана?» Или вообще не отвечать. Молчание — лучшее оружие.

Но было поздно. Сообщение ушло.

Я уставилась на экран, ожидая ответа. Прошла минута, две, три. Ничего. Я разозлилась на себя за то, что жду. Как девчонка. Как влюблённая дура.

Он не ответил.

Я швырнула телефон на кровать и спрыгнула с подоконника. Хватит сидеть в четырёх стенах. Хватит прятаться. Я — София Руссо, а не затворница. Если мне суждено стать женой этого человека, пусть знает, с кем связался.

Я открыла гардеробную и начала перебирать вещи. Нужно было выйти в свет. Показать себя. Показать ему, что я не сломлена.

Выбрала чёрное платье — узкое, до колена, с закрытым верхом, но с вызывающим вырезом на спине. Туфли на острой шпильке, с красной подошвой. Волосы собрала в высокий хвост — строго, резко, по-деловому. Макияж — тёмные тени, густая подводка, от которой глаза казались ещё темнее и опаснее. Из зеркала на меня смотрела женщина-оружие. Женщина-война.

— Марко, — крикнула я, выходя в коридор. — Машину. Я еду в город.

Охранник появился через минуту.

— Синьорина, ваш отец не приказывал...

— Мой отец не запирал меня в комнате, — перебила я. — Я еду по магазинам. Свадебный шопинг. Ему понравится.

Марко колебался секунду, потом кивнул. Через десять минут чёрный седан уже мчал меня в центр города.

Я не знала, куда еду, пока не оказалась там. Свадебный салон на элитной улице — трёхэтажное здание из стекла и бетона, где цены начинались от стоимости хорошего автомобиля. Отец сказал, что свадьбу организуют Северовы, но платье я должна выбрать сама. «Выгляди как принцесса. Это важно для имиджа».

Имидж. Вся моя жизнь — имидж.

Я вышла из машины и вошла в салон. Консультантки вспорхнули, как стая белых голубей — все в чёрном, с идеальными причёсками и дежурными улыбками.

— Синьорина Руссо! Какая честь! Мы ждали вас! Шампанского?

— Нет, — отрезала я. — Покажите, что есть.

Меня провели в зал для особых гостей на втором этаже — огромное помещение с зеркальными стенами, хрустальными люстрами и диванами, обитыми бархатом. Посередине стоял подиум. Вдоль стен — вешалки с платьями, каждое в отдельном чехле. Я села на диван, закинула ногу на ногу и приготовилась к худшему.

Консультантки начали выносить платья. Одно за другим. Белые, кремовые, цвета слоновой кости. Пышные, облегающие, со шлейфами и без. Кружево, шёлк, атлас, жемчуг, стразы. Всё это мелькало перед глазами, сливалось в одну белую массу. Я кивала, качала головой, отмахивалась.

— Это слишком пышное. Это слишком открытое. Это похоже на торт. Это похоже на ночную рубашку. Нет. Нет. Нет.

Консультантки вспотели. Я видела, как они нервничают — дочь Лучано Руссо не та клиентка, которую можно оставить недовольной. Они бегали туда-сюда, таскали новые платья, предлагали варианты.

— Может быть, синьорина хочет что-то более современное? У нас есть коллекция молодого итальянского дизайнера...

— Покажите.

Принесли ещё пять платьев. Четвёртое меня зацепило. Белое, шёлковое, с длинными рукавами и открытой спиной. Строгое, но провокационное. Никаких рюшей, никаких страз — только чистый шёлк и линия тела.

Я встала, подошла к платью, провела пальцами по ткани. Шёлк был прохладным и гладким, как вода.

— Я примерю это.

В примерочной было тихо. Огромное зеркало во всю стену отражало меня в новом платье. Белый шёлк облегал фигуру, подчёркивая грудь, талию, бёдра. Спина была открыта до поясницы — ни пуговиц, ни молний, только ткань, которая держалась на честном слове. Я повернулась, глядя на себя со всех сторон. Строго. Дорого. Опасно.

— Идеально, — прошептала я.

И в этот момент в отражении я увидела его.

Он стоял у входа в примерочную, прислонившись плечом к косяку. Чёрная рубашка, закатанные рукава, татуировки на предплечьях. Серые глаза смотрели на меня с откровенным голодом.

— Чёрт возьми, — сказал он по-русски. — Ты выглядишь...

— Что ты здесь делаешь? — резко оборвала я, разворачиваясь.

— Приехал за невестой.

— Я тебя не звала.

— Ты написала «отвали». Это приглашение.

— Это не приглашение. Это просьба оставить меня в покое.

— Просьба отклонена, — он оттолкнулся от косяка и вошёл в примерочную. — Я хотел посмотреть, как ты выбираешь платье. Говорят, это важный момент для женщины.

— Это важный момент для меня. Не для тебя.

— Ты ошибаешься, — он подошёл ближе. Я почуяла его запах — кожа, табак, что-то звериное. — Всё, что касается тебя, теперь касается меня.

Он остановился в шаге от меня, разглядывая в зеркале. Его глаза прошлись по моему телу — медленно, от плеч до бёдер и обратно.

— Снимай, — сказал он.

— Что?

— Снимай платье.

— Ты с ума сошёл?

— Возможно, — он сделал ещё шаг. Теперь мы стояли вплотную. Я чувствовала тепло его тела, его дыхание на своей шее. — Но ты снимешь его. Я хочу видеть тебя. Не в белом, не в шёлке. Просто тебя.

— Здесь примерочная, — мой голос дрогнул. — Сюда могут войти.

— Не войдут. Я закрыл дверь.

Его руки легли на мои плечи. Горячие ладони скользнули вниз по рукам, до локтей, до запястий. Я стояла, замерев, глядя на нас в зеркало. Он — огромный, татуированный, в чёрном. Я — в белом подвенечном платье, напряжённая, как струна.

— Зачем ты пришёл? — прошептала я.

— Потому что не мог не прийти, — его губы коснулись моего уха. — Четыре дня. Четыре дня я не видел тебя. Это слишком долго.

— Ты меня ненавидишь.

— Ненавижу, — согласился он. — И хочу. Это сводит с ума.

Его руки переместились на мою талию. Пальцы сжали шёлк, сминая ткань. Я не отстранилась. Я стояла и смотрела на нас в зеркало, и моё сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его.

— Ты красивая в белом, — прошептал он. — Но знаешь что? Красное тебе идёт больше.

— Я знаю.

— Та ночь... я думал о ней каждый день. Три месяца. Каждый. День.

— Ты мстил мне. Ты хотел наказать.

— Хотел, — он развернул меня к себе лицом. — А теперь не знаю, чего хочу. Ты перепутала все карты, принцесса.

— Я не принцесса.

— Ты принцесса. Моя принцесса. И скоро станешь моей женой.

Он наклонился и поцеловал меня. Не грубо, как тогда, на помолвке. Медленно, глубоко, задавая вопрос. Я ответила. Мои руки сами легли на его плечи, сжали ткань рубашки. Я открыла рот, впуская его язык, и мир исчез.

В примерочной было тихо, только наше дыхание и шорох шёлка. Его руки скользнули по моей спине, там, где платье открывало кожу. Пальцы прошлись по позвоночнику сверху вниз — и я выгнулась, прижимаясь к нему теснее.

— Ты хочешь меня, — выдохнул он в мои губы. — Скажи. Я хочу слышать.

— Не дождёшься.

— Упрямая.

Он снова поцеловал меня, и на этот раз в поцелуе было больше голода. Его руки опустились ниже, на мои ягодицы, сжали сквозь шёлк. Я застонала ему в рот. Его эрекция упиралась в мой живот, и от этого у меня кружилась голова.

— Здесь? — прошептал он. — Или подождём до свадьбы?

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я могу взять тебя прямо сейчас. В этом платье. В этой примерочной. Ты будешь кричать, и весь салон будет знать, что я делаю с тобой.

Я отстранилась. Тяжело дыша, посмотрела ему в глаза.

— Нет.

— Нет?

— Не сейчас. Не здесь. Я не доставлю тебе такого удовольствия.

Он усмехнулся.

— Ты думаешь, это доставит удовольствие только мне?

— Я думаю, что ты этого хочешь. А я не даю тебе того, чего ты хочешь.

Он отступил на шаг. Его глаза горели, но он взял себя в руки.

— Ладно, принцесса. Будь по-твоему. Но помни: каждая наша встреча будет приближать момент, когда ты сдашься.

— Я не сдамся.

— Сдашься. И я буду ждать.

Он развернулся и вышел из примерочной, даже не обернувшись. Я стояла, прижав ладонь к губам, и смотрела на закрытую дверь.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Я почти сдалась. Ещё минута — и я бы сама стянула с него эту чёртову рубашку. Ещё минута — и он бы взял меня прямо там, на пуфике, в этом дурацком подвенечном платье.

Я села на пуфик и закрыла лицо руками. Моё тело дрожало. Я хотела его. До боли. До безумия. Но сдаться сейчас означало проиграть войну.

А я не проигрываю.

Через десять минут я вышла из примерочной. Консультантки бросились ко мне:

— Синьорина, вам понравилось? Берём это платье?

— Да, — сказала я рассеянно. — Берём.

Я не думала о платье. Думала о нём. О том, как он смотрел на меня в зеркало. О том, как он сказал: «Каждая наша встреча будет приближать момент, когда ты сдашься». О том, что он был прав.

Я вышла из салона и села в машину. Марко что-то спросил, я не ответила. Смотрела в окно на проплывающие улицы и думала: «Что ты делаешь со мной, Ярослав Северов? Что ты, чёрт возьми, со мной делаешь?»

Телефон зажужжал. Сообщение от него. Всего три слова:

«Красное тебе идёт больше.»

Я улыбнулась. Впервые за четыре дня.

София.

Прошла неделя после случая в свадебном салоне. Неделя, за которую я не получила от него ни одного сообщения. Он будто исчез. Ни звонков, ни смс, ни случайных встреч. И это бесило меня даже больше, чем его наглые выходки. Он сказал, что будет ждать. Сказал, что каждая наша встреча будет приближать момент моего падения. И пропал. Это была тактика, я понимала. Он выжидал, давал мне время перегореть, чтобы потом нанести удар в самый неожиданный момент. Но понимание не помогало. Я ловила себя на том, что проверяю телефон каждые полчаса. Что вздрагиваю от каждого уведомления. Что думаю о нём перед сном и сразу после пробуждения. Я ненавидела его за это вдвойне.

На восьмой день тишину нарушил отец. Он вызвал меня в кабинет — уже привычный маршрут, уже знакомая тяжесть в груди. Я надела строгое тёмно-синее платье, собрала волосы в низкий пучок и спустилась. Никакого оружия, никаких красных шёлковых вызовов — только холодная покорность дочери, которая выполняет свой долг.

— София, — отец сидел за столом, но на этот раз без виски. Перед ним лежали бумаги, счета, какие-то документы. — Сегодня ты едешь в дом Северовых.

Я остановилась посреди кабинета.

— Зачем?

— Знакомиться с семьёй жениха. Так положено. Вадим Северов лично пригласил нас на ужин. Тебя, меня, твою мать. Хочет обсудить детали свадьбы. Показать, где ты будешь жить.

Где я буду жить. Не «где вы будете жить с мужем». Где я буду жить. Как вещь, которую перевозят из одного дома в другой.

— Я не хочу туда ехать.

— А тебя никто не спрашивает.

Я сжала зубы. Спорить было бесполезно. Я научилась выбирать битвы, и эта битва была проиграна заранее.

— Во сколько?

— В семь. Будь готова. Надень что-нибудь скромное. Не нужно дразнить русских.

— Как скажешь.

Я вышла из кабинета с каменным лицом. Скромное. Он сказал «скромное». Значит, будет скромное. Но по-моему.

К семи вечера я стояла перед зеркалом в платье цвета тёмного вина — закрытое спереди, без выреза, без голых плеч, до колена. Скромно. Но спина... спина была открыта ровно настолько, чтобы заставить любого мужчину задуматься. Компромисс между отцовским приказом и моим характером.

Мама вышла из своей комнаты в сером костюме — элегантная, холодная, с ниткой жемчуга на шее. Мы сели в машину: отец впереди, мы с мамой сзади. Ехали молча. Я смотрела в окно на темнеющие улицы и думала, что еду в логово врага. Добровольно. Собственными ногами.

Особняк Северовых оказался не таким, как я ожидала. Я думала, это будет что-то вроде нашего — старинное, с колоннами и фресками. Но русские выбрали другое. Перестроенный завод на окраине города, у самого порта. Огромное бетонное здание с панорамными окнами, минимализм, холод, промышленная эстетика. Никаких нимф в фонтанах, никаких кипарисов. Только сталь, стекло и бетон.

У ворот нас встретила охрана — крепкие парни в чёрном, с такими лицами, будто они лично участвовали в каждой войне за передел города. Марко напрягся, но промолчал. Вражда враждой, а протокол протоколом. Сегодня мы гости.

Нас провели внутрь. Огромный холл с высокими потолками, бетонные стены, но полы из дорогого дерева. Лестница на второй этаж — металлическая, индустриальная. На стенах — никаких картин, только светильники холодного света. Здесь пахло кожей, металлом и едва уловимо — дорогим табаком. Его запахом.

Вадим Северов ждал нас в гостиной. Я впервые увидела его вблизи. Грузный, массивный, с перебитым носом и серыми глазами — такими же, как у сына, но более холодными. Он носил свой возраст как броню: глубокие морщины, седые волосы коротко стрижены, тяжёлый подбородок говорил о несгибаемой воле. Он не улыбался. Просто смотрел и оценивал.

— Лучано, — он протянул руку. — Рад видеть.

— Вадим, — отец пожал её. Два Дона смотрели друг на друга как два старых тигра, которые заключили временное перемирие, но не доверяют друг другу ни на грош.

— А это, должно быть, София, — Вадим перевёл взгляд на меня. Его глаза прошлись по моему лицу, фигуре, платью. Не как мужчина смотрит на женщину. Как оценщик смотрит на товар. — Красивая. Лучано, у тебя хороший товар.

Я сжала зубы, но улыбнулась.

— Благодарю, синьор Северов.

— Можно просто Вадим. Мы теперь семья.

Семья. Я почти рассмеялась.

— Где Ярослав? — спросил отец.

— Сейчас спустится. Дела в порту, задержался. Прошу к столу.

Нас провели в столовую. Длинный стол из металла и стекла, стулья с кожаной обивкой. Никаких скатертей, никаких салфеток с вензелями. Всё просто, грубо, по-мужски. Русские не тратили время на украшательства. Они тратили время на войну.

Мы сели. Я — между мамой и пустым стулом, который явно предназначался для Ярослава. Передо мной поставили тарелку с чем-то мясным и бокал для вина. Я не притронулась ни к тому, ни к другому. Ждала.

Он вошёл через десять минут. Без извинений, без объяснений. Просто появился в дверях — огромный, в чёрной водолазке, с влажными после душа волосами. Татуировки на шее выглядывали из-под ворота. Он был зол — я видела это по тому, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти. Что-то случилось в порту.

— Извиняюсь за опоздание, — бросил он коротко, садясь рядом со мной. — Дела.

— Ничего страшного, — ответил Лучано. — Мы только начали.

Ярослав повернулся ко мне. Его серые глаза встретились с моими, и я увидела, как в них что-то изменилось. Злость ушла на задний план, уступив место чему-то другому. Голоду. Интересу.

— София, — сказал он.

— Ярослав.

Мы смотрели друг на друга поверх тарелок и бокалов. Его колено под столом коснулось моего — случайно или нет, я не знала. Но он не отдёрнул ногу. И я не отдёрнула свою.

— Как продвигается подготовка к свадьбе? — спросил Вадим, разрезая мясо. — У вас, итальянцев, это, кажется, целый ритуал.

— Всё идёт по плану, — ответил Лучано. — Платье выбрано, ресторан заказан, гости приглашены.

— Отлично. Ярослав, покажешь невесте дом после ужина?

— Покажу, — ответил он коротко. — Обязательно. Весь дом. От и до.

То, как он это сказал, заставило меня сжать бёдра под столом.

Ужин продолжался. Отцы говорили о делах — порты, таможня, Корсаро, какие-то новые маршруты. Мама изредка вставляла вежливые фразы. Я молчала. Ярослав тоже. Мы сидели рядом и не разговаривали, но напряжение между нами было таким плотным, что, казалось, его можно потрогать.

Под столом его ладонь легла на моё колено. Я замерла. Его пальцы были горячими даже сквозь ткань платья. Он не двигал рукой, не сжимал, не пытался залезть выше. Просто держал — как ставят печать на документ. «Моё».

Я положила свою ладонь поверх его и попыталась убрать. Он не дал. Перевернул руку, переплёл наши пальцы и сжал. Крепко. До боли.

— Что ты делаешь? — прошептала я, не поворачивая головы.

— Держу то, что моё, — ответил он так же тихо.

— Я не твоя.

— Будешь.

Я выдернула руку и демонстративно положила её на стол. Вадим заметил движение, но ничего не сказал. Только усмехнулся краем губ.

— Десерт? — предложил он.

— Нет, благодарю, — ответила я. — Может быть, Ярослав покажет мне дом?

— Конечно, — он встал, отодвинул стул. — Идём, принцесса.

Я поднялась. Отец бросил на меня предупреждающий взгляд, но промолчал. Я вышла из-за стола и последовала за Ярославом.

Он повёл меня по коридорам. Шаг у него был широкий, уверенный, хозяйский. Я едва поспевала на каблуках.

— Это кухня. Это гостевая спальня. Здесь живёт охрана. Здесь тренажёрный зал.

— Ты как риелтор, — заметила я.

— Стараюсь, — он усмехнулся. — А это мой этаж.

Мы поднялись по металлической лестнице наверх. Здесь было темнее и тише. Коридор с панорамными окнами выходил на порт — внизу горели огни, двигались краны, где-то гудел корабль.

— Впечатляет, — признала я, глядя в окно.

— Мне нравится. Весь город как на ладони. Все порты. Все маршруты. Всё, что моё.

— Ты собственник.

— Да. И ты это знаешь.

Он остановился у двери в конце коридора.

— Это моя спальня.

Я посмотрела на дверь, потом на него.

— Ты хочешь, чтобы я туда зашла?

— Хочу. Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что если ты туда зайдёшь сейчас, ты не выйдешь до утра. А твой отец внизу, и он будет недоволен.

Я усмехнулась.

— С каких пор тебя волнует недовольство моего отца?

— С тех пор, как он стал моим союзником. Не хочу портить сделку из-за того, что не смог сдержаться.

Он стоял напротив меня — огромный, опасный, с горящими серыми глазами. Его руки были в карманах, но я видела, как напряжены его плечи. Он сдерживался. Сдерживался изо всех сил.

— Ты злишься, — сказала я.

— Да.

— На кого?

— На себя. На тебя. На всё это.

Он подошёл ближе. Теперь мы стояли вплотную — как тогда, в примерочной. Его запах окутал меня: табак, кожа, мускус.

— Знаешь, что самое паршивое? — спросил он тихо.

— Что?

— Я не могу перестать думать о тебе. Вообще. Ни на минуту. Я на совещании — думаю о тебе. Я в порту, разбираюсь с грузом — думаю о тебе. Я трахаю очередную бабу — думаю о тебе.

Я вздрогнула.

— Ты всё ещё...

— Нет, — перебил он. — С тех пор как я узнал, что ты моя невеста, я не прикасался ни к одной. Я же сказал: моя постель будет чистой.

— Почему?

— Потому что они — не ты. А мне нужна ты. Только ты.

Я открыла рот, но не нашла слов. Он сказал это просто, без пафоса, без игры. Сказал так, будто констатировал факт. Солнце встаёт на востоке. Вода мокрая. Я нужна ему.

— Ты даже не знаешь меня, — прошептала я.

— Знаю. Я знаю, что ты дерзкая. Что ты куришь тайком от отца. Что ты бросила бокал в стену, когда узнала о помолвке. Что ты царапаешься и требуешь, чтобы тебя трахали жёстко. Я знаю, что ты сбежала от меня, потому что испугалась не меня, а того, что чувствуешь ко мне. Я знаю достаточно.

Он взял моё лицо в ладони. Грубые пальцы легли на щёки, приподняли подбородок.

— И я знаю, что ты хочешь меня прямо сейчас. Так же, как я хочу тебя.

— Нет.

— Врёшь.

— Да.

— Вот так-то лучше.

Он наклонился и поцеловал меня. Мягче, чем обычно. Как будто пробовал на вкус. Я ответила — и в этот раз в моём поцелуе не было борьбы. Только голод. Только желание.

Его руки скользнули вниз, по спине, по открытой коже. Я выгнулась, прижимаясь к нему, чувствуя его эрекцию сквозь ткань брюк. Он застонал мне в губы.

— Боже, — выдохнул он. — Я хочу тебя. Здесь. Сейчас. Прямо на этом полу.

— Только попробуй.

— Ты сама просишь.

— Я не прошу. Я угрожаю.

Он усмехнулся. Отпустил меня, отошёл на шаг.

— Ладно. Как скажешь. Но запомни, принцесса: когда ты станешь моей женой, я не буду таким терпеливым. Я буду брать тебя когда захочу, где захочу и как захочу. И ты будешь кричать от удовольствия.

— Самонадеянно.

— Реалистично.

Он развернулся и пошёл обратно к лестнице.

— Пойдём. Отцы ждут.

Я пошла за ним, поправляя платье. Ноги дрожали. Сердце колотилось. Я ненавидела его за то, что он делал со мной. За то, что он был прав.

В гостиной нас ждали. Вадим и Лучано сидели с сигарами за коньяком. Мама пила чай. Увидев нас, отец приподнял бровь:

— Всё посмотрели?

— Всё, — ответил Ярослав, глядя на меня. — Дом понравился невесте. Особенно спальня.

Я залилась краской. Вадим хохотнул. Лучано сделал вид, что не заметил.

— Тогда договорились, — сказал Вадим. — Свадьба через две недели. Подготовим всё в лучшем виде. Северовы умеют устраивать праздники.

— Руссо тоже, — ответил отец.

Они пожали руки. Сделка была окончательно скреплена.

Я стояла рядом с Ярославом и думала: две недели. Четырнадцать дней. А потом я стану его женой. И он будет брать меня «когда захочет, где захочет и как захочет».

Хуже всего было то, что я этого ждала. С ужасом. С ненавистью. С возбуждением. Ждала.

У выхода он поймал мою руку.

— Две недели, принцесса. Готовься.

— К чему?

— Ко мне.

Я выдернула руку и села в машину. Всю дорогу домой я смотрела в окно и молчала. Отец что-то говорил про свадьбу, про организацию, про то, что Северовы — сложные люди, но с ними можно иметь дело. Я не слушала. Я думала о его словах: «Я не могу перестать думать о тебе».

Чёрт. Я тоже не могла.

Ярослав.

Две недели до свадьбы. Четырнадцать дней до того, как она официально станет моей. Четырнадцать дней, которые я должен провести, не прикасаясь к ней так, как хочу. Пытка. Самая изощрённая пытка, которую только могла придумать судьба.

После того ужина в нашем доме я не мог уснуть вторую ночь подряд. Лежал в своей спальне, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждую секунду нашего разговора. Как она вошла в столовую — прямая, гордая, в этом чёртовом платье цвета тёмного вина. Скромном спереди, но с открытой спиной. Я чуть не поперхнулся, когда увидел эту спину. Она знала, что делает. Знала, куда бить. Маленькая манипуляторша.

Как она сидела рядом со мной за столом — напряжённая, как струна, но при этом её колено касалось моего. Я почувствовал это прикосновение всем телом. Как она пыталась убрать мою руку, но я не дал. Как переплёл наши пальцы и держал, чувствуя её пульс — быстрый, рваный, предательский.

Как потом, в коридоре у моей спальни, я сказал ей правду. Всю правду. Что не могу перестать думать о ней. Что она мне нужна. Я, Ярослав Северов, который никогда не говорил таких слов ни одной женщине, выложил всё как на духу этой итальянской принцессе с острым языком и горячим телом.

И она ответила. Не словами. Губами. Поцелуем, который стоил всех трёх месяцев ожидания.

Я сел на кровати и потёр лицо ладонями. Часы показывали три утра. Завтра у меня были дела в порту, встреча с бригадирами, разборки с таможней. Нужно было спать, но сон не шёл. Перед глазами стояла она — в том белом подвенечном платье из салона, а потом в том красном, в котором была на помолвке, а потом вообще без всего.

Я встал, налил себе виски. Сделал глоток, подошёл к окну. Порт внизу не спал — работа кипела круглосуточно. Мои краны, мои контейнеры, мои люди. Вся эта империя держалась на мне и на отце. А теперь к ней добавится ещё и жена. Которая ненавидит меня. Которая хочет меня. Которая сама не знает, чего хочет.

Я вспомнил, как она сказала: «Ты даже не знаешь меня». Я ответил, что знаю. Но соврал. Я знал её тело. Знал её запах. Знал, как она стонет, когда кончает, и как она царапается, когда ей хорошо. Но я не знал её саму. Не знал, о чём она думает, когда остаётся одна. Не знал, чего она боится. Не знал, почему она курит тайком от отца и почему её глаза становятся такими грустными, когда она думает, что никто не видит.

Я хотел узнать. И это тоже меня бесило. Раньше мне было плевать на женщин. Их мысли, их чувства, их мечты — всё это проходило мимо меня. Я использовал их и выбрасывал. А с ней так не получалось. Мне было важно, что у неё в голове. Мне было важно, почему она сопротивляется, хотя её тело давно сдалось.

Я допил виски и вернулся в постель. Закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыла та ночь. Как она лежала подо мной, раскинув волосы по подушке. Как её губы распухли от поцелуев. Как она прошептала: «Ещё» — и я не мог отказать.

Блять. Я влюбился.

Эта мысль ударила меня как обухом по голове. Я резко открыл глаза и уставился в темноту. Нет. Невозможно. Я не влюбляюсь. Я — Ярый. Я — зверь. Я трахаю, но не люблю. Это мой принцип, моя броня, моя суть.

Но эта женщина сломала все принципы.

Следующее утро началось с проблем в порту. Партия груза застряла на таможне, кто-то из наших людей прокололся, и теперь Корсаро пытался перехватить поставку. Я приехал в порт на рассвете, злой как чёрт, и собрал бригадиров.

— Кто отвечал за этот груз?

Мужики переглянулись. Один — молодой, лет двадцати пяти, по имени Дэн — выступил вперёд.

— Я.

— Что случилось?

— Таможенник оказался крысой. Сдал нас людям Корсаро. Они пытались перехватить фуру на выезде. Мы отбились, но груз задержали.

— Где таможенник?

— У нас.

Я кивнул. Молча прошёл в подсобку, где держали крысу. Таможенник — мужик лет сорока, с испуганным лицом и мокрыми штанами — сидел на стуле. Двое моих людей стояли рядом.

— Имя, — сказал я.

— Что?

— Имя. Кто тебя нанял?

— Я не знаю, я просто...

Я ударил его в челюсть. Голова таможенника мотнулась, из разбитой губы потекла кровь.

— Ещё раз. Имя.

— Корсаро. Энцо Корсаро. Он заплатил мне. Сказал, что Северовых надо наказать. Я не хотел, у меня семья...

— У всех семья, — я вытер костяшки о его рубашку. — Отпустите его.

Мои люди переглянулись, но спорить не стали. Таможенника вывели. Я знал, что он больше не сунется. Страх — лучшее оружие. Отец был прав.

Я вышел из подсобки и набрал номер Дэна.

— Груз доставить сегодня. Любой ценой.

— Понял.

— И Дэн.

— Да?

— Узнай всё про Корсаро. Всё. Где бывает, с кем спит, что жрёт на завтрак. Хочу знать каждый его шаг.

— Сделаем.

Я убрал телефон и посмотрел на море. Корсаро играл с огнём. Он думал, что после объединения Руссо и Северовых он сможет вклиниться между нами. Ошибался. Мы с Лучано были врагами, да. Но теперь мы стали союзниками. А союзников я защищаю. Даже если этот союз мне навязали.

К обеду я вернулся в пентхаус. Скинул пропитанную потом и кровью одежду, встал под душ. Горячая вода смывала усталость, но не мысли о ней. Я думал о Софии. О том, что через две недели она будет жить здесь. В этом доме. В моей постели. Будет просыпаться рядом со мной. Будет пить кофе на моей кухне. Будет смотреть на порт из моего окна.

Я хотел этого. И боялся этого одновременно. Потому что она была не просто женщиной. Она была вызовом. Она была войной. И я не знал, чем эта война закончится.

После душа я оделся и поехал в город. У меня была назначена встреча с ювелиром — нужно было купить кольца. Отец сказал: «Не поскупись. Итальяшки ценят красивую мишуру». Я не спорил. Если уж делать этот брак, то по высшему разряду.

Ювелирный салон находился в центре, на закрытой улице, куда пускали только по записи. Хозяин — старый еврей с умными глазами — встретил меня лично.

— Синьор Северов, какая честь. Для невесты?

— Для неё. Самое лучшее.

Он достал бархатные подушечки с кольцами. Бриллианты, сапфиры, изумруды. Всё сверкало и переливалось под светом ламп. Я перебирал кольца, не чувствуя ничего. Красиво, да. Но не то. Всё не то.

А потом я увидел его. Кольцо с тёмным рубином — кроваво-красным, как её платье на помолвке. Камень был окружён мелкими бриллиантами, но главным был именно рубин. Он горел изнутри, как уголёк в костре.

— Вот это, — сказал я.

— Превосходный выбор, синьор. Рубин из Бирмы, редкий цвет. Символизирует страсть.

Страсть. То, что между нами. То, что сжигает меня изнутри. То, что я вижу в её глазах каждый раз, когда она смотрит на меня.

— Беру.

Я вышел из салона с коробочкой в кармане. Кольцо жгло бедро даже сквозь ткань. Я представил, как надену его на её палец. Как она посмотрит на меня — с вызовом, но с дрожью в пальцах. Как я скажу: «Теперь ты моя по-настоящему». И она ответит: «Посмотрим».

Вечером я сидел в баре отеля «Нейтрал» — того самого, где мы встретились впервые. Я не планировал туда ехать, но какая-то сила притянула меня именно сюда. Я сидел за стойкой, пил виски и смотрел на танцпол. Тот самый танцпол, где я впервые прижал её к себе. Где она танцевала как дьяволица и смотрела на меня так, будто я — добыча.

Здесь всё началось. Здесь всё и закончится. Через две недели мы поженимся в этом же отеле. Только теперь она не сбежит. Теперь она моя по закону.

Я достал телефон и написал ей. Потому что не мог не написать. Потому что она была единственным человеком, с которым я хотел говорить, даже когда она посылала меня.

«Я купил кольцо. С рубином. Цвета твоего платья.»

Ответ пришёл через минуту:

«Ты помнишь цвет моего платья?»

«Я помню всё. Каждую секунду.»

Тишина. Я смотрел на экран и ждал. Она печатала, стирала, снова печатала. Наконец:

«Я тоже.»

Два слова. Всего два. Но они стоили больше, чем все её крики и оскорбления. Она призналась. Не в любви. Но в том, что я ей не безразличен. Что та ночь значила для неё столько же, сколько для меня.

Я улыбнулся и заказал ещё виски.

Война продолжалась. Но в этой войне наметился перелом.

Я поднял бокал и беззвучно произнёс тост: «За тебя, принцесса. Скоро ты станешь моей. И я не отпущу тебя никогда».

Виски обжёг горло. Впереди были две недели подготовки к свадьбе. И я знал, что каждая встреча с ней будет испытанием. Испытанием моей выдержки, моего терпения, моего самоконтроля.

Но я — Ярый. Я не проигрываю.

И она ещё узнает, что значит быть женой Северова.

София.

Десять дней до свадьбы. Десять дней до того, как моя жизнь перестанет быть моей. Десять дней до того, как я стану женой человека, которого ненавижу всем сердцем и хочу всем телом. Десять дней, чтобы передумать, сбежать, что-то изменить. Но я знала, что не сделаю ничего. Потому что я — Руссо. А Руссо выполняют свой долг. Даже если этот долг разрывает их изнутри.

Утро началось с криков. Где-то внизу, в кабинете отца, спорили на повышенных тонах. Я проснулась от звука разбитого стекла — кажется, ещё один бокал отправился в стену. Накинула шёлковый халат поверх ночной сорочки, спустилась босиком по лестнице, стараясь ступать тихо.

Дверь кабинета была приоткрыта. Я заглянула в щель. Отец стоял у стола, уперев руки в столешницу, и тяжело дышал. Перед ним стоял брат моего отца — дядя Карло, которого я видела редко и всегда недолюбливала. Он был скользким, как угорь, и таким же изворотливым. Ходили слухи, что он завидует Лучано, что он пытался оспорить его власть много лет назад, но проиграл. С тех пор он жил в тени старшего брата, копил обиду и ждал своего часа.

— Ты совершаешь ошибку, Лучано, — говорил Карло, нервно расхаживая по кабинету. — Отдать дочь русским? Ты понимаешь, что они нас сожрут? Вадим Северов не остановится, пока не приберёт к рукам всё. А этот его сынок — зверь в человеческой шкуре. Он же дикарь. Он же убивает людей голыми руками.

— Он эффективен, — холодно ответил отец. — Именно такой муж нужен моей дочери. Тот, кто сможет её защитить.

— Защитить? Да он её сломает! Ты знаешь, что о нём говорят? Что он трахает всё, что движется, а потом выбрасывает, как использованный презерватив. Твоя дочь для него — просто трофей. Игрушка. Способ добраться до наших активов.

Я стояла за дверью, вцепившись пальцами в косяк. Слушать это было невыносимо. С одной стороны, дядя Карло был прав. Ярослав действительно был зверем. Он действительно трахал всё, что движется. Он действительно смотрел на меня как на трофей. Но с другой стороны... С другой стороны, за эти две недели он ни разу не дал мне повода думать, что я для него просто вещь. Он был грубым, наглым, невыносимым. Но он был честным. Он сказал мне правду в лицо, а не шептался за спиной, как эти двое.

— Моя дочь знает свой долг, — отрезал отец. — Она выйдет замуж за Ярослава Северова, родит наследника, и наша семья укрепит позиции. Всё. Разговор окончен.

— А если она не захочет?

— Она захочет. Я её знаю. Она сильная. Сильнее нас с тобой.

Дядя Карло усмехнулся. Зло, ядовито.

— Сильная? Ты хоть раз говорил с ней по-настоящему, Лучано? Ты хоть раз спрашивал, чего она хочет? Ты держишь её в золотой клетке и думаешь, что она счастлива. А она задыхается. И когда-нибудь она взорвётся. И тогда ты потеряешь не только дочь, но и всё, что построил.

Я отошла от двери. Сердце колотилось. Дядя Карло, скользкий и неприятный, оказался единственным, кто сказал правду. Кто увидел меня. Кто понял, что я — не просто актив, не просто товар, а живой человек, который задыхается в этой золотой клетке.

Я поднялась в спальню и долго стояла у окна, глядя в сад. Слова дяди звенели в ушах. «Она задыхается. И когда-нибудь она взорвётся». Он был прав. Я задыхалась. Я задыхалась уже много лет. И единственным глотком свободы была та ночь с Ярославом. Грязная, дикая, без правил. Ночь, когда я была не дочерью Дона, не принцессой, не товаром. Просто женщиной. Свободной. Настоящей.

И теперь этот мужчина должен стать моим мужем. Ирония судьбы.

Я оделась быстрее, чем обычно. Чёрные брюки в обтяжку, белая блузка, туфли на низком каблуке — никакой войны сегодня, только комфорт. Волосы оставила распущенными. Макияж — минимальный. Я не собиралась ни с кем сражаться. Я собиралась выйти из дома и просто побыть одна.

Но у судьбы были другие планы.

Марко остановил меня у выхода.

— Синьорина, к вам посетитель.

— Кто?

— Жених.

Я замерла. Ярослав здесь? В нашем доме? Без предупреждения?

— Где он?

— В гостиной. С вашим отцом.

Я глубоко вздохнула, поправила волосы и пошла в гостиную. Сердце колотилось. Я не видела его пять дней — с того самого ужина в их логове. Пять дней он не писал, не звонил, не появлялся. И вот он здесь. Без приглашения. Без предупреждения. Как всегда.

В гостиной стояла напряжённая тишина. Ярослав сидел в кресле, закинув ногу на ногу, с таким видом, будто это он здесь хозяин. Отец стоял у камина с бокалом минеральной воды. Никакого виски — значит, разговор был серьёзным.

— София, — Ярослав поднялся при моём появлении. Впервые я увидела его одетым иначе — не в чёрное, а в тёмно-серый свитер, который облегал его плечи, и чёрные джинсы. Свежий, отдохнувший, с лёгкой небритостью. Он был... красивым. Я ненавидела это признавать, но он был красивым.

— Ярослав, — я кивнула. — Не ожидала тебя увидеть.

— Решил сделать сюрприз.

— У тебя получилось.

Отец кашлянул.

— Ярослав приехал обсудить детали свадьбы. И... у него есть предложение.

— Какое? — я перевела взгляд с отца на Ярослава.

— Я хочу, чтобы до свадьбы мы провели время вместе, — сказал он спокойно. — Не здесь. Не в этом городе. Уехать на несколько дней. Только ты и я.

Я уставилась на него. Он сошёл с ума?

— Ты шутишь.

— Я никогда не шучу, принцесса.

— Зачем? Зачем тебе это?

Он подошёл ближе. Остановился в шаге от меня, глядя сверху вниз. Его серые глаза смотрели серьёзно, без обычной насмешки.

— Потому что я хочу узнать тебя. Настоящую. Не ту, которую ты показываешь отцу, охране, всему миру. А ту, которую я видел в ту ночь. Которая не боится кричать, царапаться и просить ещё.

Я покраснела. Отец сделал вид, что не услышал.

— Мы проведём вместе несколько дней, — продолжал Ярослав. — Без охраны, без отцов, без этой чёртовой мафиозной политики. Просто мужчина и женщина. Если после этого ты скажешь, что не хочешь свадьбы, — я отступлю.

Я опешила.

— Ты... ты отступишь? Ты? Человек, который говорит, что никогда не отступает?

— Я сказал: никогда не отступаю от того, что важно. Ты важна. Но если ты действительно не хочешь этого брака — я не буду тебя принуждать.

Отец напрягся.

— Ярослав, мы же договорились...

— Мы договорились о союзе, Лучано, — перебил он спокойно. — Но я не женюсь на женщине, которая меня ненавидит. Я хочу дать ей шанс узнать меня. Настоящего. Без масок.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Он был серьёзен. Никакой игры, никакого позёрства. Он говорил правду. И это пугало меня больше, чем его грубость. Потому что с грубостью я знала, как бороться. А с искренностью — нет.

— Куда ты хочешь поехать? — спросила я, сама не веря, что говорю это.

— У моего отца есть дом в горах. У озера. Тишина, природа, никаких людей. Три дня. Только ты и я.

Три дня. Наедине. С ним.

— А если я скажу «нет»?

— Я приму это, — он пожал плечами. — И женюсь на тебе через десять дней без твоего согласия. Потому что сделка есть сделка. Но мне бы этого не хотелось.

Я усмехнулась.

— То есть выбора у меня всё равно нет?

— Выбор всегда есть, принцесса. Просто иногда варианты — дерьмо.

Я задумалась. Три дня с ним. Три дня наедине. Это было рискованно. Опасно. Безумно. Но с другой стороны... С другой стороны, я могла узнать его. Понять, кто он на самом деле. И, может быть, найти способ выжить в этом браке.

— Хорошо, — сказала я.

Отец выдохнул с облегчением. Ярослав улыбнулся — уголком губ, почти незаметно.

— Отлично. Машина будет у ворот через час. Бери только самое необходимое.

— Час? Ты с ума сошёл? Я не готова!

— Ты никогда не будешь готова, — он развернулся к выходу. — Поэтому лучше просто сделать это.

Он вышел из гостиной, оставив меня стоять с открытым ртом. Отец подошёл, положил руку мне на плечо.

— Он хороший парень, София. Грубый, но надёжный. Дай ему шанс.

— Ты тоже считаешь, что я должна ехать?

— Я считаю, что ты должна делать то, что считаешь правильным. В кои-то веки.

Я посмотрела на отца. В его глазах — впервые за долгое время — мелькнуло что-то похожее на заботу. Не холодный расчёт, не деловой интерес, а простая человеческая забота.

— Папа...

— Иди, — он сжал плечо. — У тебя час.

Через час я стояла у ворот особняка с небольшой сумкой. Взяла только самое необходимое: джинсы, свитера, бельё, косметичку. Никаких платьев, никаких каблуков. Если он хочет увидеть меня настоящую — он её увидит.

Чёрный внедорожник Ярослава уже ждал. Он стоял, прислонившись к капоту, скрестив руки на груди. Увидев меня, усмехнулся:

— Выглядишь как нормальный человек.

— Спасибо за комплимент, — я бросила сумку на заднее сиденье. — Куда едем?

— В горы. Три часа пути.

— И что мы будем делать три дня в горах?

— Разговаривать, — он открыл мне дверь. — И не только.

Я села в машину, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он сел за руль, завёл двигатель, и машина плавно выехала за ворота.

Город остался позади. Особняк, охрана, отец, мама, дядя Карло с его интригами — всё это исчезло, растворилось в зеркале заднего вида. Впереди были горы, озеро и три дня наедине с мужчиной, которого я ненавидела и хотела одновременно.

Я смотрела в окно на пролетающие мимо пейзажи. Сначала — пригороды, потом — виноградники, потом — холмы, поросшие лесом. Ярослав молчал, и я молчала. Тишина в машине не была напряжённой. Она была... комфортной. Как будто мы оба понимали, что слова сейчас не нужны.

Через час он заговорил первым:

— О чём думаешь?

— О том, что ты сумасшедший.

— Это я уже слышал.

— И о том, что я, наверное, тоже.

— Почему?

— Потому что согласилась на эту поездку.

Он усмехнулся.

— Может, ты просто хочешь меня получше узнать?

— Может, — признала я. — А может, у меня просто не было выбора.

— Выбор был. Ты выбрала поехать.

Я повернулась к нему, посмотрела на его профиль. Чёткая линия подбородка, сломанная челюсть, шрам через бровь. Он не был красив классической красотой. Он был красив по-другому — как опасное оружие. Как дикий зверь. Как стихия.

— Почему тебе это важно? — спросила я. — Узнать меня? Ты же мог просто жениться, трахать меня и не париться. Зачем тебе знать, что у меня в голове?

Он помолчал.

— Потому что та ночь не выходит у меня из головы, — сказал он тихо. — Я трахал десятки женщин, София. Десятки. И ни одна не осталась в памяти дольше, чем на час. А ты... Ты застряла там на три месяца. Я думал о тебе каждый день. Я искал тебя. Я перевернул город. И когда нашёл — понял, что просто трахнуть тебя и забыть не получится. Мне нужно больше.

— Что «больше»?

— Не знаю, — он посмотрел на меня. В серых глазах было что-то, чего я не видела раньше. Неуверенность. — Может, любовь. Может, ненависть. Может, всё сразу. Я не разбираюсь в этих чувствах. Но я знаю, что ты — единственная женщина, ради которой я готов ждать.

Я отвернулась к окну. В горле стоял ком. Он говорил то, что я боялась услышать. То, что я сама чувствовала, но не могла признать. Та ночь изменила всё. Он засел во мне, как пуля, которую не достали. И теперь эта пуля давала о себе знать каждую секунду, пока он был рядом.

— Ты странный, — сказала я.

— Знаю.

— Ты грубый, наглый, самоуверенный.

— Знаю.

— И ты убиваешь людей.

— Это моя работа.

— И ты этим гордишься?

— Я этим не горжусь, — он сжал руль. — Я это делаю, потому что должен. Потому что если я не убью, убьют меня. Или моего отца. Или теперь — тебя. Таков наш мир.

Я замолчала. Он был прав. В нашем мире убийство — это не грех. Это необходимость. Инструмент. Способ выжить. Я выросла в этом мире, но до сих пор не могла принять его. А Ярослав принял. И стал лучшим.

— Расскажи мне о своей матери, — попросила я.

Он бросил на меня удивлённый взгляд.

— Зачем?

— Хочу понять, почему ты такой.

Он долго молчал. Потом заговорил — медленно, с трудом, будто каждое слово давалось ему с болью.

— Она ушла, когда мне было восемь. Я не помню её лица. Только фотографию, которую отец хранит в ящике стола. Она улыбается там. А в жизни... В жизни я не помню её улыбки. Помню крики. Скандалы. Звон разбитой посуды. Отец тогда был другим — более жестоким. Он... бил её. Не часто, но было. Она терпела. А потом ушла. Собрала чемодан, поцеловала меня в лоб и сказала: «Прости, я не могу здесь дышать».

— И ты её больше не видел?

— Видел. Через пять лет. Она приехала на моё тринадцатилетие. С новым мужем. Каким-то клерком, который боялся отца до дрожи. Посидела час, подарила мне книжку и уехала. Я не стал читать эту книжку. Сжёг в камине.

— Потому что злился?

— Потому что понял: бабы уходят. Это их природа. Отец был прав.

— Но ты ищешь не такую, — сказала я тихо. — Ты ищешь ту, которая останется.

Он не ответил. Только сжал руль крепче.

Горы приближались. Дорога начала петлять серпантином, поднимаясь всё выше. Воздух стал холоднее, небо — ближе. Я смотрела на заснеженные вершины и думала о том, что этот мужчина, который сидит рядом, — не просто зверь. Он раненый зверь. И я не знала, что с этим делать.

Через два часа мы подъехали к дому. Это было не то, что я ожидала. Никакого пафоса, никакой роскоши. Большое деревянное шале с панорамными окнами, спрятанное среди сосен на берегу горного озера. Озеро было тёмно-синим, почти чёрным, окружённое скалами. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался музыкой.

— Боже мой, — выдохнула я, выходя из машины. — Какая красота.

— Нравится? — Ярослав взял наши сумки. — Отец построил это место двадцать лет назад. Здесь он отдыхает от всего. Без телефонов, без интернета, без людей. Только природа.

— Я понимаю, почему.

Я прошлась по деревянной террасе, глядя на озеро. Вода была спокойной, как зеркало. В ней отражались сосны и серое небо. Пахло хвоей, дымом из трубы и чем-то свежим — снегом, который лежал на вершинах.

— Здесь можно дышать, — сказала я.

— Здесь можно жить, — поправил он.

Мы вошли в дом. Внутри было тепло — кто-то заранее протопил камин. Гостиная с огромным диваном, кухня-столовая, деревянная лестница на второй этаж. Никаких мраморных полов, никаких фресок. Только дерево, камень и огонь. Просто. Уютно. По-настоящему.

— Твоя спальня наверху, — Ярослав кивнул на лестницу. — Моя — здесь, внизу.

— Мы будем спать раздельно?

— Ты хочешь вместе? — его глаза блеснули.

Я промолчала. Он усмехнулся и понёс мою сумку наверх.

Вечером мы сидели на террасе, закутавшись в пледы, с бокалами красного вина. Ярослав разжёг костёр в уличном очаге, и огонь бросал тёплые отсветы на наши лица. Озеро перед нами было чёрным и спокойным. Горы на том берегу темнели на фоне закатного неба.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил он. — Что-нибудь настоящее.

— Что именно?

— Что угодно. О чём ты мечтаешь. Чего боишься. Почему куришь.

Я усмехнулась.

— Курю, потому что это единственное, что я могу контролировать. Вся моя жизнь расписана отцом: где учиться, что носить, за кого выходить замуж. А сигарета — она моя. Только моя.

— Понимаю.

— А мечтаю... — я помолчала. — Мечтаю о свободе. Звучит банально, да? Дочь мафиозного Дона мечтает о свободе. Но это правда. Я хочу однажды проснуться и понять, что я никому ничего не должна. Что я могу поехать куда захочу, заняться чем захочу, быть с кем захочу. Без оглядки на семью, на долг, на традиции.

— Ты могла бы заниматься модой, — сказал он. — У тебя вкус. Ты разбираешься в тряпках.

— Ты думаешь, мода — это несерьёзно?

— Я думаю, что серьёзно всё, что приносит деньги и удовольствие. А ты в этом профессионал.

Я улыбнулась. Комплимент от Ярослава Северова — это дорогого стоило.

— А ты? О чём мечтаешь ты?

Он задумался. Пламя костра отражалось в его серых глазах.

— Не знаю. Никогда не думал об этом.

— Врёшь.

— Возможно, — он сделал глоток вина. — Ладно. Я мечтаю, чтобы однажды всё это закончилось. Войны, разборки, смерти. Чтобы я мог просто жить. С женой. С детьми. Без страха, что завтра кого-то из них убьют.

— У тебя будут дети?

— У нас будут дети, — поправил он. — Если ты захочешь.

Я покраснела. Он говорил о детях так буднично, как о погоде. И это пугало. И одновременно — притягивало.

— Ты странный, — повторила я.

— Ты тоже.

Мы замолчали. Костер потрескивал, вино согревало изнутри. Я чувствовала себя... хорошо. Впервые за долгое время. Без масок, без брони, без постоянной войны. Просто сидеть у огня с мужчиной, который, возможно, не зверь. Который, возможно, просто человек. Такой же сломанный, как я.

— Я боюсь завтрашнего дня, — призналась я тихо.

— Почему?

— Потому что завтра всё может измениться. А я не люблю перемены.

— Я тоже, — он протянул руку и накрыл мою ладонь своей. — Но вместе мы справимся.

Я не отдёрнула руку. Его ладонь была горячей и грубой. Но сейчас она не требовала, не давила, не завоёвывала. Она просто была рядом. И это было именно то, что мне нужно.

Мы сидели у костра до поздней ночи. Говорили о разном: о детстве, о страхах, о смешных случаях из жизни. Он рассказал, как в пятнадцать лет угнал отцовскую машину и разбил её. Я рассказала, как в двенадцать лет заперла учительницу в классе. Мы смеялись, пили вино, и с каждым часом стена между нами становилась всё тоньше.

Когда я наконец пошла спать, он проводил меня до лестницы.

— Доброй ночи, принцесса.

— Доброй ночи, Ярослав.

Я поднялась в спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось. Я не хотела спать одна. Я хотела спуститься вниз, в его комнату, и провести эту ночь с ним. Не из страсти, не из ненависти. Просто чтобы быть рядом.

Но я не сделала этого. Потому что Руссо не сдаются без боя.

Даже если битва уже проиграна.

Ярослав.

Я не спал. Снова.

Лежал на диване в гостиной, смотрел на догорающие угли в камине и злился. На неё. На себя. На всё это дерьмо, в которое мы вляпались. Она была там, наверху, в десяти шагах от меня. В моём доме. В моей постели — формально, не физически. И я не мог пойти к ней, хотя хотел этого так, что яйца ныли. Не потому, что боялся отказа. Отказ я бы пережил. Я боялся, что она снова посмотрит на меня как на пустое место. Как на зверя, которого терпят только потому, что так решили отцы.

Она спустилась на рассвете. Я услышал её шаги по лестнице — лёгкие, осторожные. Она думала, что я сплю. Когда она вошла в гостиную, я сидел у окна с бокалом виски. В одних джинсах, босиком. Она замерла на пороге. Мой свитер висел на ней мешком, волосы растрёпаны, на лице — ни грамма косметики. И всё равно она была самой красивой женщиной, которую я видел.

— Не спится? — спросил я.

— Холодно. Одеяло тонкое.

— Надо было брать моё. Я не кусаюсь.

— Я тебе не верю.

— Правильно. Иногда кусаюсь.

Она не улыбнулась. Просто прошла к окну, встала рядом, но на расстоянии вытянутой руки. Мы смотрели на озеро — серое, спокойное, в предрассветной дымке.

— Зачем ты привёз меня сюда? — спросила она.

— Хотел узнать тебя. Настоящую.

— Зачем? Чтобы понять, как мной управлять?

— Чтобы понять, почему я не могу тебя забыть.

Она фыркнула.

— Это не моя проблема. Сам влюбился — сам лечись.

Я резко повернулся к ней.

— Ты всегда такая стерва?

— Только с теми, кто считает меня своей собственностью.

— Я никогда не считал тебя собственностью.

— Врёшь. Ты сказал «ты моя» через пять минут после того, как узнал, кто я. Ты лапал меня под столом на глазах у отцов. Ты ворвался в примерочную и требовал, чтобы я разделась. Это не про любовь, Ярослав. Это про контроль.

— А тебе не приходило в голову, что это может быть и тем, и другим? — я сделал шаг к ней. Она не отступила. — Что я могу хотеть тебя и одновременно любить?

— Любить? — она рассмеялась злым смехом. — Ты не знаешь значения этого слова. Ты знаешь «трахать», «брать», «иметь». Но не «любить».

— Откуда ты знаешь?

— Потому что такие, как ты, не умеют любить. Вас учат убивать. Вас учат завоёвывать. А чувства — это слабость. Так ведь говорил твой отец?

— Мой отец — старый дурак. Я не он.

— Докажи.

— Как?

— Никак, — она скрестила руки на груди. — Я не собираюсь тебе помогать. Если ты хочешь, чтобы я поверила в твою любовь, доказывай сам. Делами. А пока я твоя невеста. Через неделю — жена. Но это не значит, что я твоя.

— А та ночь? — я шагнул ещё ближе. Теперь нас разделяли сантиметры. — Ты была моей в ту ночь. Ты стонала, кричала, царапалась. Ты кончила три раза. Я считал.

Её глаза вспыхнули. Не от смущения — от злости.

— Та ночь была пьяной ошибкой. Хороший секс — не повод для брака.

— А что повод? Деньги? Власть? Союз кланов?

— Именно. Нас поженили не потому, что мы подходим друг другу. А потому что так нужно отцам. Я — товар. Ты — покупатель. Прими это и не строй иллюзий.

— Ты не товар.

— О, поверь, для моего отца — ещё какой. Ему плевать на мои чувства. Ему нужен союз. Ты — средство достижения цели.

— А ты? Что нужно тебе?

— Мне нужна свобода. Но её мне никто не даст. Поэтому я согласилась на этот брак. Не потому что ты мне нравишься. А потому что у меня нет выбора.

— Выбор есть всегда.

— У таких, как ты — да. У таких, как я — нет.

Я схватил её за плечи. Она напряглась, но не вырвалась.

— Послушай меня. Я не знаю, что такое любовь. Я не умею говорить красивые слова. Но я знаю, что с той ночи я не могу думать ни о ком, кроме тебя. Я искал тебя три месяца. Я перевернул город. И когда я нашёл тебя и узнал, что ты — моя невеста, я подумал, что это судьба.

— Судьба? — она криво усмехнулась. — Судьба — это когда ты выходишь замуж за того, кого любишь. А не за того, кто убил твоего дядю.

Я отпустил её. Отошёл на шаг.

— Откуда ты знаешь про Паоло?

— Карло рассказал. Мой дорогой дядюшка. Перед тем как твой отец его застрелил.

— Карло — предатель. Он работал на Корсаро.

— Это не отменяет того, что ты был там, когда убили Паоло. Ты держал оружие. Ты видел, как он умирал.

— Мне было тринадцать. Я был ребёнком.

— Ребёнок не убивает людей.

— В нашем мире убивает.

Она замолчала. Отвернулась к окну. Я видел, как её плечи напряжены, как она сжимает зубы. Она была в ярости. И в боли. Я не знал, как пробить эту броню.

— Я не извиняюсь за свою жизнь, — сказал я. — За то, что делал. За то, кем был. Это моя война. Но я обещаю тебе: я никогда не причиню боль тебе. И нашим детям.

Она хмыкнула, не оборачиваясь.

— Наши дети? Ты забегаешь вперёд, Северов.

— Я привык планировать.

— А я привыкла разбивать чужие планы.

— Значит, тебе будет интересно.

Она наконец повернулась. Посмотрела на меня. В её глазах горел вызов.

— Знаешь, что? Ты мне всё ещё не нравишься. Ты грубый, наглый, самодовольный. От тебя пахнет табаком и кровью. Ты убил моего дядю. Ты трахал половину города. Ты думаешь, что весь мир у твоих ног.

— И ты хочешь меня несмотря на это, — закончил я за неё.

— Я хочу тебя из-за этого, — поправила она. — И ненавижу себя за это.

— Ненависть и страсть — сёстры.

— Ты философ?

— Только когда пьян.

Она вдруг шагнула ко мне. Сама. Без приглашения. Взяла меня за ворот рубашки — не нежно, а жёстко, как будто собиралась ударить. Её лицо оказалось в сантиметре от моего.

— Слушай, Северов. Я не буду твоей женой в том смысле, который ты вкладываешь в это слово. Я буду исполнять супружеский долг, потому что так надо. Я буду спать с тобой, потому что ты хорош в постели, а мне нужно снимать стресс. Но я никогда не скажу, что люблю тебя. Понял?

— Понял. А я буду каждый день доказывать, что ты ошибаешься.

— Попробуй.

Она отпустила мой ворот и пошла к лестнице. У первой ступеньки обернулась.

— И свитер твой я оставлю себе. Он тёплый. В отличие от тебя.

— Замёрзнешь ночью — знаешь, где меня найти.

— Я не замёрзну. Я Руссо. Мы не мёрзнем.

Она ушла наверх. Я остался один. Смотрел на озеро, на то, как солнце поднимается из-за гор, заливая всё золотом. И улыбался. Она была невозможной. Грубой. Стервозной. Ядовитой. И я хотел её до скрежета в зубах.

Война продолжалась. И в этой войне не будет перемирий. Только битвы. Только огонь.

София.

Я вернулась домой и сразу поняла: что-то случилось. Особняк гудел, как потревоженный улей. Охрана бегала с мрачными лицами, мама сидела в гостиной с красными глазами, отец заперся в кабинете и не выходил уже час. Марко, мой верный страж, встретил меня у дверей и коротко доложил: нападение на конвой, двое убитых, груз пропал. Корсаро.

Я выслушала и молча поднялась в свою комнату. Бросила сумку на кровать. Села на подоконник и закурила. Руки не дрожали — я Руссо, мы не дрожим. Но внутри всё клокотало. Сначала этот брак. Потом поездка в горы с человеком, которого я ненавидела и хотела одновременно. А теперь ещё и война.

В дверь постучали. Я не ответила. Стук повторился.

— София, открой. Это я, Карло.

Дядя. Я не любила его. Скользкий тип, который всегда улыбался слишком широко и смотрел слишком пристально. Но он был братом отца, и я обязана была проявлять уважение.

— Войдите.

Карло вошёл, прикрыл за собой дверь. Его лицо было серьёзным, почти скорбным.

— Ты слышала про конвой?

— Да.

— Это только начало. Корсаро не остановится. А теперь, когда ты выходишь за Северова, мы становимся ещё более уязвимы. Он будет бить по самым дорогим. По тебе.

— Я не боюсь Корсаро.

— А должна бы. Но я пришёл не за этим. Я пришёл, потому что ты должна знать правду. Твой отец скрывает её от тебя. Но я считаю, что ты заслуживаешь знать, за кого выходишь замуж.

Он протянул мне сложенный лист бумаги. Я развернула. Отчёт. Имена, даты, место. Дядя Паоло. Мой любимый дядя, который носил меня на плечах, который учил меня стрелять, который говорил: «Ты — будущее этой семьи, София». Убит. Десять лет назад. Людьми Северовых.

— Твой жених был среди нападавших, — сказал Карло тихо. — Ему было тринадцать, но он уже держал оружие. Паоло убили выстрелом в голову. Я подумал, ты должна знать.

Я смотрела на бумагу и не могла дышать. Карло что-то ещё говорил — про честь семьи, про то, что Руссо не прощают, про то, что свадьба с убийцей Паоло — предательство его памяти. Я не слушала. Я видела перед собой лицо дяди Паоло — его улыбку, его шрам на подбородке, его руки, которые учили меня целиться. И рядом — лицо Ярослава. Тринадцатилетний мальчишка с пистолетом. Зверёныш, который вырос в зверя.

— Уходи, — сказала я.

— София...

— Уходи!

Карло вышел. Я осталась одна.

Я не плакала. Руссо не плачут. Я сидела на подоконнике и смотрела в сад. В голове стучало: он был там. Он видел, как умирал Паоло. Он, возможно, стрелял. А теперь он мой жених. И я должна спать с ним, рожать ему детей, играть роль счастливой жены.

Чушь. Я не буду играть. Я буду мстить. По-своему. Холодно, расчётливо, без истерик. Он хочет меня? Пусть. Он получит моё тело. Но душу — никогда.

Я взяла телефон и набрала его номер. Он ответил сразу.

— София? Что-то случилось?

— Ты убил моего дядю. Паоло. Десять лет назад. Ты был там. Это правда?

Тишина. Долгая.

— Да. Я был там.

— Ты стрелял?

— Нет. Но я видел, как он умер.

— И ты мне не сказал.

— Потому что это война. А ты — моя невеста. Я не хотел...

— Что? Не хотел, чтобы я знала, что выхожу замуж за убийцу?

— София...

— Заткнись. Просто заткнись и слушай. Я выйду за тебя замуж. Через пять дней. Я надену белое платье, буду улыбаться гостям и делать вид, что счастлива. Но не потому что простила тебя. А потому что мой отец приказал. Понял?

— Понял.

— И когда мы останемся наедине? Ты получишь моё тело. Я знаю, ты хорош в постели. Я тоже. Будем трахаться до изнеможения. Но никогда, слышишь, никогда ты не услышишь от меня слов, которых ждёшь. Я не люблю тебя. И не полюблю.

Он молчал. Я слышала его дыхание — тяжёлое, рваное.

— Это всё, что ты хотела сказать? — спросил он наконец.

— Нет. Ещё одно. Если ты хоть пальцем тронешь меня без моего согласия, я тебя убью. Собственными руками. Меня учил Паоло. И я хорошо запомнила уроки.

— Я запомню.

— Вот и славно. До свадьбы, жених.

Я отключилась. Телефон полетел на кровать. Я села на подоконник и снова закурила. Руки всё ещё не дрожали. Внутри был лёд. Тот самый, который я копила годами. Который помогал выживать в золотой клетке.

Через пять дней я стану женой Ярослава Северова. Он думает, что побеждает. Но он ещё не знает, с кем связался. Я — Руссо. Я не сдаюсь. Я мщу. Медленно, со вкусом, с улыбкой на губах.

Пусть только попробует меня сломать.

Ярослав.

За день до свадьбы я напился.

Это было глупо. Не по-мужски. Отец сказал бы: «Алкоголь притупляет инстинкты, а инстинкты — это то, что держит нас на вершине». Но сегодня мне было плевать на инстинкты, на вершину, на всё. Я сидел в своём пентхаусе, смотрел на порт внизу и пил виски прямо из горла. Её звонок до сих пор звенел в ушах.

«Я не люблю тебя. И не полюблю».

Я усмехнулся в темноту. Она угрожала мне. Мне. Ярославу Северову, который убивал людей голыми руками. Которого боялись даже старые Доны. Которая она — двадцатилетняя девчонка, принцесса в золотой клетке. И всё же её слова резали острее ножа.

Потому что она была права. Я хотел не только её тело. Я хотел её. Всю. С её дерзостью, с её ядом, с её проклятой гордостью. И она это знала. И использовала против меня.

Я допил бутылку и швырнул её в стену. Стекло разлетелось осколками. Янтарные капли потекли по бетону. Прямо как тогда, у неё в особняке, когда она швырнула бокал в стену, узнав о помолвке. Мы были похожи. Оба злые. Оба сломанные. Оба не умеющие проигрывать.

Телефон зажужжал. Дэн.

— Шеф, мы нашли предателя. Диспетчер. Он слил маршрут конвоя людям Корсаро. Сейчас он у нас.

— Я еду.

Я плеснул в лицо ледяной водой, оделся и вышел. Работа. Единственное, что спасало меня от мыслей о ней.

В подвале пахло страхом. Диспетчер сидел на стуле, связанный, с разбитым лицом. Рядом стояли Дэн и Серёга.

— Имя, — сказал я.

— Игорь. Игорь Семёнович. Я не хотел...

— Ты слил маршрут. Двое моих людей мертвы. Кто тебе заплатил?

— Корсаро. Через посредника. Я не знаю, кто именно. Мне просто передали деньги.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч. У меня долги. Кредиторы угрожали семье. Я не знал, что они убьют. Думал, просто ограбят.

Я смотрел на него и чувствовал пустоту. Ещё один слабак, который думал, что может обмануть систему. Ещё одна жизнь, которая сейчас оборвётся.

— Корсаро что-нибудь говорил о дальнейших планах?

— Нет. Но я слышал, как они обсуждали что-то. Какой-то «красный день».

— Что за «красный день»?

— Не знаю. Они говорили о мероприятии, где будут все важные люди. И о том, что будет «салют».

Мероприятие. Благотворительный бал через месяц. Там будут все: Руссо, Северовы, их союзники. Если Корсаро планирует атаку там...

— Отпустите его, — сказал я.

Дэн удивлённо поднял брови.

— Отпустить?

— Да. Пусть уезжает из города. С семьёй. Сегодня же. Если я ещё раз его увижу — убью.

Диспетчер зарыдал от облегчения. Я вышел из подвала. В голове крутилось: «красный день», «салют», бал. Нужно будет предупредить Лучано. Усилить охрану. Но это завтра. А сегодня — последняя ночь перед свадьбой.

Я вернулся в пентхаус. Сел на диван. Налил ещё виски, но пить не стал. Просто держал бокал в руке и смотрел на порт.

Она не любит меня. Она выходит за меня из-под палки. Она никогда не простит мне Паоло. И всё же завтра она станет моей женой. Перед Богом, перед законом, перед всеми. И я сделаю всё, чтобы она пожалела о своих словах. Не местью. Не наказанием. Я буду рядом. Я буду защищать её. Я буду ждать. И однажды, возможно, она поймёт, что я не просто зверь.

А если нет — что ж. Я заслужил эту муку. За всё, что сделал.

На рассвете я принял душ, оделся в чёрный костюм и поехал в церковь. Свадьба началась.

Она вошла в белом. Шёлк струился по её телу, как вода. Спина открыта до пояса. Волосы убраны в высокую причёску. Лицо — холодное, прекрасное, надменное. Она шла под руку с отцом, и все взгляды были прикованы к ней. Но я смотрел только в её глаза. И видел там вызов.

Она вложила ладонь в мою. Её пальцы были ледяными.

— Ты пришла, — прошептал я.

— А ты сомневался?

— Немного.

— Я Руссо. Мы выполняем договоры.

— А я Северов. Мы их не заключаем.

— Значит, тебе не повезло.

— Посмотрим.

Священник начал церемонию. Я не слушал его. Смотрел только на неё. На её губы, на её ресницы, на то, как она хмурится, когда священник говорит о любви и верности. Она не верила ни в то, ни в другое. Я тоже. Но я хотел верить. С ней.

— Согласны ли вы, Ярослав, взять в жёны Софию?

— Согласен.

— Согласны ли вы, София, взять в мужья Ярослава?

Пауза. Долгая. Слишком долгая. Я видел, как она смотрит на меня — оценивающе, холодно. Потом она перевела взгляд на отца. Лучано кивнул.

— Согласна.

Я выдохнул. Мы обменялись кольцами. Я надел ей на палец рубин — кроваво-красный, цвета страсти и крови. Она надела мне простое платиновое кольцо.

— Можете поцеловать невесту.

Я наклонился. Она подставила губы. Поцелуй был коротким, холодным, формальным. Но я чувствовал, как дрожат её пальцы в моей руке.

— Теперь ты моя жена, — прошептал я.

— На бумаге.

— И этого достаточно. Пока.

Она посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то — не любовь, не нежность, но интерес. Как будто она оценила мою выдержку.

— Посмотрим, на сколько тебя хватит, Северов.

— На всю жизнь.

— Самонадеянно.

— Реалистично.

Мы повернулись к гостям. Аплодисменты, улыбки, фальшивые поздравления. Банкет, тосты, танцы. Я держал её за руку, чувствуя, как она напряжена. Она играла свою роль идеально. Но я знал: внутри неё — война.

Вечером мы остались вдвоём в нашем новом доме. Пентхаус встретил нас тишиной. Я отпустил охрану, закрыл дверь. Она стояла посреди гостиной в своём подвенечном платье, и я не знал, что делать. Подойти? Обнять? Оставить в покое?

— Можешь не бояться, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не укушу. Сегодня.

— Я не боюсь.

— А зря. Я опасная.

— Я знаю. Поэтому ты мне и нужна.

Она повернулась. Подошла ближе. Её пальцы расстегнули верхнюю пуговицу моего пиджака. Потом вторую. Потом третью.

— Ты хочешь меня, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да.

— И я хочу тебя. Это единственное, в чём мы совпадаем.

— Пока.

— Пока, — согласилась она. — Но не питай иллюзий. Это просто секс. Никакой любви. Никаких признаний. Ты получишь моё тело, потому что я сама так решила. Понял?

— Понял.

— Тогда иди сюда. И сделай так, чтобы я забыла, зачем я здесь.

Я подхватил её на руки и понёс в спальню. Это была наша первая брачная ночь. Без любви. Без нежности. Но с такой страстью, что утром мы оба едва могли ходить. Она не сказала «люблю». Она вообще мало говорила. Но её тело кричало то, что отказывались произносить губы. И это было началом.

София.

Он внёс меня в спальню и бросил на кровать. Не уложил — именно бросил, как добычу. Я упала на белые простыни, раскинув руки, и смотрела на него снизу вверх. Он стоял надо мной в расстёгнутой рубашке, с горящими серыми глазами. Татуировки на ключицах потемнели в свете лампы. Купола. Медведь. Славянская вязь по рукам. Карта его жизни на его коже. Карта смерти, которую он носил с гордостью.

— Снимай платье, — сказал он хрипло.

— Сам сними. Ты же хотел меня раздеть с первой минуты, как увидел в этом платье.

— Хотел. Но сегодня ты моя жена. Я имею право.

— Имеешь. Но это не значит, что я буду послушной.

Я села, развернулась к нему спиной.

— Расстегни.

Он опустился на колени позади меня. Его пальцы коснулись моей спины, нашли застёжку. Медленно, слишком медленно, он потянул молнию вниз. Я чувствовала, как его дыхание касается моей шеи. Как его пальцы дрожат — он, который не дрожал перед дулом пистолета, дрожал, расстёгивая моё платье.

— Ты нервничаешь, — сказала я.

— Нет. Я хочу тебя так, что больно.

— Это взаимно. Но это не меняет того, что я тебе сказала.

— Я помню. Никакой любви. Только секс.

— Именно.

Платье упало к моим ногам. Я осталась в белом кружевном белье — том самом, которое выбирала с мыслью: «Пусть смотрит, но не получает больше, чем я готова дать». Он смотрел. Его глаза скользили по моему телу, и я физически ощущала этот взгляд на своей коже.

— Ты красивая, — сказал он.

— Я знаю.

— И скромная.

— Скромность для тех, кому нечем гордиться. У меня есть чем.

Он усмехнулся. Протянул руку, коснулся бретельки моего бюстгальтера, спустил её с плеча. Потом вторую. Кружево соскользнуло вниз, открывая грудь. Я не прикрывалась. Пусть смотрит. Он наклонился и взял мой сосок в рот.

Я застонала. Помимо воли. Его язык обводил сосок по кругу, зубы слегка прикусывали — ровно на грани боли. Мои пальцы зарылись в его волосы. Я не знала, оттолкнуть его или притянуть ближе. Тело предавало меня каждую секунду этого брака.

— Ты мокрая, — прошептал он, не отрываясь.

— Заткнись.

— Проверим?

Его рука скользнула вниз, под кружево трусиков. Я не остановила его. Его пальцы коснулись меня там — и я действительно была мокрой. Унизительно мокрой. Он усмехнулся, и я ненавидела его за эту усмешку.

— Говоришь, не любишь меня, а течёшь как сучка.

— Заткнись и делай своё дело.

— Какое?

— Трахай меня. Для этого мы здесь.

Он сорвал с меня трусики одним движением. Кружево треснуло и полетело на пол. Я ахнула — то ли от возмущения, то ли от возбуждения, сама не знала. Он толкнул меня обратно на кровать и развёл мои ноги. Я лежала перед ним полностью обнажённая, распластанная, и смотрела, как он раздевается. Рубашка полетела в сторону. Брюки. Боксёры. Его член был твёрдым, стоял под углом к животу — головка покраснела, блестела от смазки, вена на стволе пульсировала. Я видела его таким в ту ночь, три месяца назад. И сейчас моё тело вспомнило всё, что он со мной делал.

Он навис надо мной. Упершись руками по обе стороны от моей головы. Его член коснулся моего бедра — горячий, скользкий.

— Смотри на меня, — приказал он.

— Не указывай мне.

— Смотри. На. Меня.

Я подняла взгляд. Его серые глаза горели. Там была не только похоть. Там было что-то ещё — отчаяние, злость, голод. Он хотел не просто трахнуть меня. Он хотел, чтобы я признала его. Сдалась. Но я не сдамся.

Он вошёл в меня одним толчком. Я вскрикнула. Он был большим — слишком большим для такого резкого проникновения. Мои мышцы сжались вокруг него, пытаясь привыкнуть. Он замер на секунду, давая мне время, но я видела, как дрожат его руки — он сдерживался.

— Больно? — спросил он.

— Нет. Двигайся.

— Какая ты нетерпеливая.

— Какая есть.

Он начал двигаться. Медленно сначала — длинные, глубокие толчки. Я чувствовала каждый сантиметр его члена внутри себя. Как головка трётся о мои стенки, как вена скользит по моей чувствительной точке. Мои ноги обвили его талию, притягивая ближе, глубже.

— Быстрее, — потребовала я.

— Попроси вежливо.

— Я не прошу. Я требую.

Он усмехнулся и ускорился. Его бёдра вбивались в меня с силой, от которой скрипела кровать. Я стонала в голос, не сдерживаясь. Плевать, что кто-то может услышать. Это была не любовь. Это была война. И я сражалась своим телом так же яростно, как он своим.

— Твоя киска такая тугая, — прорычал он. — Такая мокрая. Ты слышишь этот звук?

Я слышала. Влажные шлепки его члена, входящего и выходящего из меня, разносились по спальне. Мои соки текли по бёдрам, смешиваясь с его смазкой. Это было грязно. Развратно. И мне было плевать.

Он перевернул меня на живот одним движением, не выходя. Поставил на колени. Вошёл сзади — глубоко, до самой шейки матки. Его пальцы сжали мои ягодицы, развели их. Большой палец скользнул в анальное отверстие — не глубоко, только кончик. Я застонала.

— Нравится? — прошептал он.

— Да. Чёрт. Да.

— Хочешь, чтобы я взял тебя сюда?

— Не сегодня. Я не готова.

— Хорошо. Я подожду. Но когда я сделаю это, ты будешь кричать.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Его движения стали рваными. Я чувствовала, как его член набухает внутри меня, как пульсирует. Он был на грани. Его рука скользнула вперёд, нашла мой клитор, начала теребить его в такт движениям.

— Кончай со мной, — приказал он. — Сейчас.

— Не командуй мной.

— Кончай. Я хочу это видеть.

И я кончила. С громким стоном, вцепившись ногтями в простыни. Мои мышцы сжимались вокруг его члена волнами, выжимая его. Он зарычал и излился в меня — я чувствовала, как его сперма заполняет меня, горячая и обильная. Струя за струёй. Он кончал долго, не выходя, продолжая двигаться, размазывая семя по моим стенкам.

Когда он наконец упал рядом, тяжело дыша, я лежала и смотрела в потолок. Между ног было мокро и липко. На простынях расплывалось пятно. Его сперма вытекала из меня, смешиваясь с моими соками. Я чувствовала себя использованной. И удовлетворённой. И ненавидела его за это.

— Это было... — начал он.

— Секс. Просто секс, — перебила я. — Не ищи в этом большего.

— А я и не ищу.

— Врёшь.

— Проверь.

Я повернулась к нему. Он лежал на спине, потный, с закрытыми глазами. Его член всё ещё был полутвёрдым, блестящим от нашей смеси. Я провела пальцем по его головке, собирая каплю спермы, поднесла к губам и слизнула. Солёно. Горьковато. По-звериному. Он открыл глаза и посмотрел на меня.

— Что ты делаешь?

— Пробую. Ты на вкус как обычный мужик.

— Обычный?

— Ну, может, чуть лучше. Не обольщайся.

— Ты сводишь меня с ума.

— Взаимно.

Я встала с кровати, накинула его рубашку и пошла в ванную. У двери обернулась.

— Сегодня ты был хорош. Но это ничего не меняет.

— Я знаю.

— Спи. Завтра тяжёлый день.

— А ты?

— А я пойду в душ. Смыть тебя с себя.

— Жестокая.

— Честная.

Я закрыла дверь ванной и встала под горячую воду. Струи били по коже, смывая его запах, его сперму, его прикосновения. Но смыть ощущение его внутри себя я не могла. Моё тело помнило его. Хотело его. А голова... голова всё ещё ненавидела. И на том стояла.

Я вышла из душа, вытерлась и легла на свою половину кровати. Он уже спал или притворялся. Я лежала в темноте и думала: «Ты сильная, София. Ты справишься. Он не сломает тебя. Ты используешь его так же, как он использует тебя. И никто не узнает, что внутри у тебя иногда что-то дрожит».

Никто. Даже он. Особенно он.

Ярослав.

Я проснулся первым. Она спала на другой половине кровати — на самом краю, в метре от меня, закутавшись в одеяло как в кокон. Солнце только начинало заливать спальню серым светом. Я лежал и смотрел на неё. Моя жена. Формально — моя. Она кончала подо мной несколько часов назад. Кричала, стонала, царапала мою спину, оставляя кровавые полосы, которые я чувствовал до сих пор. Её тело отзывалось на каждое моё прикосновение, её киска сжималась вокруг моего члена так, что я едва не терял рассудок. Но когда всё закончилось, она встала, накинула мою рубашку и ушла в душ. «Смыть тебя с себя», — сказала она. Как будто я был грязью. Как будто то, что между нами было, ничего не значило.

Я встал, натянул штаны и спустился в спортзал. Мне нужно было выпустить пар. Груша висела в углу — старая, потрёпанная, видавшая сотни моих ударов. Я обмотал руки бинтами, надел перчатки и начал бить.

Раз-два, раз-два. Левый прямой, правый хук. Груша отлетала от каждого удара, цепь скрипела. Я наращивал темп, вкладывая в каждый удар злость. Злость на себя, на неё, на весь этот чёртов брак.

И тут меня накрыло.

Я вспомнил то, что она сказала в горах. Не прямо — намёком. Когда я спросил про её первый раз. Она ответила: «Один. Ты второй». Один. У неё был мужчина до меня. Кто-то, кто касался её первым. Кто-то, кто видел её такой же обнажённой, такой же раскрытой, такой же дикой. Кто-то, кто был внутри неё до того, как я впервые вошёл в неё в отеле три месяца назад.

Я никогда не спрашивал детали. Тогда мне было плевать. Я думал: «Просто девушка, просто на одну ночь». Но теперь она была моей женой. И мысль о том, что кто-то другой прикасался к ней, был в ней, заставлял её стонать, ударила меня сильнее, чем любой хук.

Кто он? Какой-то итальянец? Молодой, красивый, с гладкой речью и холёными руками? Или кто-то из мафиозных кругов — сын союзника, первая любовь, которую одобрил Лучано? Она не рассказывала. Я не спрашивал. Но теперь моё воображение рисовало картины одну грязнее другой.

Он лежал на ней. Он входил в неё. Она стонала под ним — может, громче, чем подо мной. Может, она смотрела на него иначе — с той мягкостью, которой никогда не было в её взгляде для меня. Может, она любила его. Может, она говорила ему те слова, которые отказывалась говорить мне. «Люблю». «Твой». Может, она отдала ему не только тело, но и душу. А мне — только оболочку.

Я взревел и врезал по груше с такой силой, что цепь лопнула. Груша отлетела в стену, швы с треском разошлись, песок посыпался на пол. Я стоял, тяжело дыша, глядя на разрушение, которое сотворил. Руки дрожали. Косточки на кулаках ныли. Но боль внутри была сильнее.

Ревность. Ревность к призраку, которого, возможно, уже не было в её жизни. Которого, возможно, она забыла. Но он был. Он был первым. И от этого никуда не деться.

Я никогда не ревновал. Никогда. Женщины были расходным материалом — сегодня одна, завтра другая. Мне было плевать, кто был до меня. Но София... София была другой. Она была моей женой. Моей. Даже если сама этого не признавала. И мысль о том, что кто-то трогал её, трахал её, слышал её стоны до того, как я появился в её жизни, сводила меня с ума.

Я сдёрнул перчатки, швырнул их в угол. Подошёл к штанге. Нагрузил сто пятьдесят килограммов. Начал жать. Раз-два, раз-два. Мышцы горели, пот заливал глаза. Я думал: «Кто ты, ублюдок? Где ты сейчас? Почему ты отпустил её? Или она сама ушла? Или тебя убрал Лучано, как того парня, которого она любила в четырнадцать?»

Она рассказывала мне о нём у озера — о сыне капо, с которым целовалась в саду. Отца она не назвала, имени — тоже. Только то, что его избили и выслали из города. Это был он? Тот парень, которого она любила? Или кто-то другой? Может, она вообще солгала про «одного». Может, их было больше. Может, она сейчас смеётся надо мной.

Штанга грохнулась на стойки. Я сел, хватая ртом воздух. В голове стучало: «Ты не первый. Ты, возможно, даже не лучший. Ты просто тот, кого выбрал её отец».

Я встал и пошёл в душ. Холодная вода не остудила ярость. Она просто загнала её глубже. Когда я вышел, София уже проснулась. Она стояла на кухне в моей рубашке и варила кофе. Увидев меня, скользнула взглядом по моему торсу, по свежим ссадинам на костяшках.

— Тренировался? — спросила она.

— Да.

— Выглядишь злым.

— Я в порядке.

— Врёшь. У тебя костяшки разбиты. Ты так бьёшь грушу, только когда зол.

Я подошёл, взял у неё из рук чашку с кофе, сделал глоток.

— Я думал о тебе, — сказал я.

— Это должно меня волновать?

— О том парне. Первом. Который был до меня.

Её лицо застыло. Всего на секунду. Потом она вернула себе холодное выражение.

— И что? Ты будешь ревновать к призраку?

— Я хочу знать, кто он.

— Зачем?

— Потому что ты моя жена.

— На бумаге. Мы это уже обсуждали.

— Мне плевать на бумагу. Ты моя. И я хочу знать, кто трогал тебя до меня.

Она поставила чашку на стол и посмотрела на меня. В её глазах горел холодный огонь.

— Послушай, Северов. То, что было до тебя, тебя не касается. Я не спрашиваю, сколько баб ты перетрахал до меня. А их было много, я знаю. Весь город знает. Так что не смей требовать от меня отчёта о моём прошлом.

— Я не стыжусь своего прошлого.

— А я не стыжусь своего. Тот мужчина... он был для меня важен. Но его больше нет в моей жизни. Это всё, что тебе нужно знать.

— Он жив?

— Неважно.

— Жив?!

— Я сказала: неважно.

Я схватил её за плечи. Не грубо — но крепко. Она не дрогнула.

— Ты моя жена, — повторил я. — И если он когда-нибудь появится...

— Что? Убьёшь его?

— Да.

— Ты не сможешь убить всех, кто был до тебя. История не переписывается, Ярослав.

— Я не хочу переписывать историю. Я хочу быть единственным в твоём настоящем и будущем.

— Ты пока единственный в моём настоящем. Будущее покажет.

Она высвободилась из моих рук и отошла к окну. Я смотрел на её спину, на её распущенные волосы, на мою рубашку, которая едва прикрывала бёдра. Она была моей женой. Она спала со мной. Она кончала подо мной. Но я не знал о ней ничего. Ничего важного.

— Я никогда не спрашивал о твоём прошлом, — сказал я. — Потому что мне было плевать.

— Плевать? — она обернулась.

— Да. Раньше. А теперь... теперь мне не плевать. Ты — моя жена. Я хочу знать о тебе всё. Даже то, что причиняет боль.

— А тебе причиняет боль?

— Да.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Да. Значит, ты не совсем бесчувственный зверь.

— Я не бесчувственный. Я просто не умею это показывать.

Она вернулась к столу, взяла свою чашку.

— Его звали Антонио, — сказала она тихо. — Он был сыном одного из капо моего отца. Мы встречались тайно, когда мне было восемнадцать. Отец узнал. Его избили. Семью выслали. Я не видела его с тех пор.

— Ты любила его?

— Я думала, что да. Тогда. Сейчас я понимаю, что это была просто попытка вырваться из клетки.

— Ты спала с ним?

Она подняла бровь.

— Тебя это заводит? Или злит?

— И то, и другое.

— Да. Я спала с ним. Один раз. Это было неловко, быстро и не очень приятно. В отличие от тебя, он не знал, что делать с женщиной.

Я почувствовал странное облегчение. Она заметила это и усмехнулась.

— Доволен? Ты лучше него в постели. Намного. Успокойся.

— Я не ревную из-за секса.

— А из-за чего?

— Из-за того, что ты, возможно, смотрела на него иначе. Что ты говорила ему слова, которых не говоришь мне.

— Я не говорила ему «люблю». Ни разу. Я не умею это говорить.

— Мне ты тоже не говоришь.

— Заслужи, может, скажу.

— Как?

— Не знаю. Это ты должен понять. Я не даю инструкций.

Я взял её за подбородок, развернул лицом к себе.

— Я заслужу, — сказал я. — Рано или поздно. Ты скажешь это. И это будет искренне.

— Самонадеянно.

— Реалистично.

Она выдержала мой взгляд, потом отстранилась.

— Опаздываешь. У тебя встреча с отцом. Разговор о Карло и Корсаро.

— Поедешь со мной?

— Нет. У меня дела. Нужно перевезти вещи из особняка. Твой дом — не мой дом. Пока.

— Это наш дом.

— Пока нет.

Она ушла в спальню. Я допил кофе и пошёл одеваться. Разговор с отцом предстоял серьёзный. Но мысли всё ещё крутились вокруг неё. Вокруг Антонио. Первого мужчины, который был у неё. Неумелого, быстрого, не сумевшего дать ей удовольствие. И всё равно — он был первым. И я ненавидел его за это.

Но я знал: я буду последним.

София.

Три дня. Три дня после свадьбы. Три дня я была примерной женой — холодной, но исполняющей супружеский долг. Он трахал меня каждую ночь, и каждую ночь я кончала, но не говорила ни слова о чувствах. Он думал, что побеждает. Что моё тело, отзывающееся на его прикосновения, — это знак капитуляции. Он ошибался. Моё тело было моим оружием. И сегодня я собиралась использовать его против него самого.

Я позвонила Бьянке — единственной подруге, которой доверяла. Мы когда-то сбегали на вечеринки, пока отцы думали, что мы сидим дома и вышиваем крестиком. Она до сих пор была свободна, красива и готова к приключениям.

— Собирайся. Едем в клуб. Через час.

— Ты сумасшедшая? Ты замужем три дня.

— Именно поэтому. Мне нужно напомнить мужу, что я не его собственность.

Я открыла гардероб и долго перебирала платья. То, которое я искала, висело в самом конце — чёрное, купленное в Париже полгода назад. Я ни разу его не надевала. Оно было слишком вызывающим даже для меня. Обтягивающая ткань, которая облегала тело как вторая кожа, и вырез, спускавшийся почти до пупка, оставляя грудь едва прикрытой. Спина была открыта полностью — до самого основания позвоночника. Разрез на бедре поднимался так высоко, что любое движение открывало вид на кружево чулок. Ткани было ровно столько, чтобы меня не арестовали за непристойное поведение, но каждый мужчина в этом клубе будет представлять, как снимает это платье. Каждый. И Ярославу доложат о каждом.

Я надела туфли на шпильке — тонкой, как игла, и высокой, как моя гордость. Подвела глаза чёрным так, чтобы взгляд стал опасным. Губы накрасила алой помадой — той самой, от которой у мужа сносит крышу. Волосы оставила распущенными — они волнами падали на плечи и спину, прикрывая то, что и так было почти не прикрыто. Когда я посмотрела на себя в зеркало, то усмехнулась. Из стекла на меня смотрела не жена мафиозного Дона. Смотрела женщина, которая объявляет войну.

Я вышла из спальни, и его реакция стоила всего. Ярослав сидел в гостиной с ноутбуком, но когда он поднял глаза и увидел меня, его пальцы замерли над клавиатурой. Его взгляд медленно прошёлся по моему телу — от каблуков до выреза, от выреза до разреза на бедре. Я видела, как напряглась его челюсть. Как его пальцы сжали подлокотник кресла с такой силой, что побелели костяшки. Как в его серых глазах вспыхнул огонь — не просто злость, не просто желание, а их гремучая смесь.

— Ты куда-то собралась? — его голос был низким, хриплым, как скрежет металла.

— В клуб. С подругой. Развеяться.

— В этом?

— А что не так? Платье красивое. Париж, между прочим. Ручная работа.

— Ты выглядишь как...

— Как кто? — я выгнула бровь, наслаждаясь его бешенством. — Договаривай.

— Как женщина, которая ищет приключений.

— Может, и ищу. Тебе-то что? Ты же занят. У тебя ноутбук, работа, дела.

— София. Ты моя жена.

— Я в курсе. Кольцо на пальце, документы в сейфе. Но это не значит, что я буду сидеть дома и ждать, пока ты наиграешься в свои войны.

— Дело не в войнах. Ты выходишь в этом платье, и каждый мужик в радиусе километра будет пялиться на тебя.

— Это их право. У них есть глаза.

— А у меня есть руки. И если кто-то прикоснётся к тебе, я эти руки сломаю.

— Тогда тебе придётся сломать руки половине города.

— Я готов.

— Ты сумасшедший.

— Да. И это твоя вина.

Он встал и подошёл ко мне. Остановился вплотную — так близко, что я чувствовала жар его тела, его запах, его ярость. Его глаза смотрели на меня сверху вниз, и я видела в них всё: злость, ревность, желание, отчаяние. Он хотел меня. И ненавидел за это. И я наслаждалась каждым мгновением.

— Ты делаешь это специально, — сказал он. — Чтобы разозлить меня.

— Конечно. Ты слишком счастливый последние дни. Думаешь, что раз я сплю с тобой, то ты победил? Нет, Северов. Я всё ещё не твоя. И сегодня я иду танцевать.

— С кем?

— С кем захочу. Это клуб. Там много симпатичных парней.

Он схватил меня за талию и резко прижал к себе. Его пальцы впились в ткань платья, сминая её, и я почувствовала его возбуждение — твёрдое, горячее, упирающееся в мой живот.

— Если кто-то прикоснётся к тебе... — начал он.

— Ты убьёшь его. Я уже слышала. Но знаешь что? Мне плевать. Сегодня я хочу быть свободной. Хотя бы на несколько часов. А ты можешь сидеть здесь, злиться, пить виски и ждать меня. Или не ждать. Мне всё равно.

Я высвободилась из его хватки и пошла к двери. Он остался стоять посреди гостиной, сжав кулаки, как статуя. У самого выхода я обернулась:

— Не скучай. И да, я планирую напиться. Так что если захочешь меня трахнуть, когда я вернусь, — я буду в отключке. Твои проблемы.

— Ты невозможная.

— Я знаю.

Я закрыла дверь и вызвала лифт. В зеркальной стене лифта отражалась женщина в чёрном — с горящими глазами и победной улыбкой. Я знала, что он сейчас делает. Он ходит по гостиной, сжимая и разжимая кулаки. Он звонит своим людям и приказывает следить за каждым моим шагом. Он представляет, как я танцую с кем-то другим, и сходит с ума от ревности. И это именно то, чего я хотела.

Клуб встретил нас грохотом басов. Тяжёлый ритм пробивал грудную клетку, заставляя сердце биться в такт. Пахло дорогим алкоголем, духами и потом. Толпа на танцполе двигалась как единый организм, освещённая вспышками стробоскопов. Бьянка уже ждала за вип-столиком с бутылкой шампанского. Она была в серебряном платье, сверкающем, как рыбья чешуя, и выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала.

— Ты чокнутая, — сказала она, оглядывая мой наряд. — В этом платье тебя либо трахнут, либо арестуют.

— Я голосую за первый вариант.

— Твой муж знает, что ты здесь?

— Знает. И сейчас, по моим подсчётам, он на третьей стадии ярости. Первая — отрицание. Вторая — звонки охране. Третья — желание убивать. Я даю ему час до того, как он примчится сюда.

— Ты играешь с огнём, София.

— Я и есть огонь, дорогая. Забыла?

Мы выпили. Шампанское было ледяным и пузырьки щекотали горло. Я пила быстро, жадно, и уже через полчаса мир стал мягче, теплее, дружелюбнее. Музыка звала, и я спустилась на танцпол, оставив Бьянку флиртовать с барменом. Тела вокруг меня двигались, сталкивались, расходились, и я была частью этого живого моря. Я закрыла глаза и позволила ритму взять контроль над моим телом. Мои бёдра покачивались в такт, мои руки взлетали вверх, волосы хлестали по плечам. Я не думала ни о Ярославе, ни об отце, ни о войне. Я была свободна.

Чьи-то руки легли на мою талию. Я открыла глаза. Парень — молодой, лет двадцати пяти, смуглый, с тёмными глазами и наглой улыбкой — стоял напротив меня. Симпатичный. Не в моём вкусе, но симпатичный. Я не оттолкнула его. Мои губы изогнулись в улыбке, и я прижалась к нему ближе, позволяя его рукам скользнуть по моим бёдрам, по открытой спине. Знала ли я, что делаю? Абсолютно. Каждый жест, каждый взгляд, каждое движение моих бёдер было рассчитано. Я знала, что где-то там, в тени, сидят люди Ярослава. Что они смотрят. Что они докладывают. Что мой муж сейчас сходит с ума от ярости. И именно этого я хотела.

— Ты горячая, — прокричал парень сквозь музыку.

— Я знаю.

— Может, уедем отсюда? У меня квартира недалеко.

Я рассмеялась. Так искренне, что парень опешил.

— Боюсь, мой муж будет против.

Он замер. Его руки мгновенно исчезли с моей талии, как будто он прикоснулся к раскалённой плите.

— Твой... муж?

— Да. Ярослав Северов. Слышал о таком? Высокий, татуированный, очень злой. И сейчас он, скорее всего, смотрит на тебя через камеры. Так что советую исчезнуть. Быстро.

Парень побледнел и растворился в толпе быстрее, чем я успела моргнуть. Я засмеялась и продолжила танцевать одна. Вокруг меня образовалось пустое пространство — видимо, слухи разлетелись быстро. Но мне было плевать. Я двигалась в ритме, чувствуя, как алкоголь пульсирует в крови, как музыка заполняет каждую клетку тела. Я была пьяна, свободна и неуязвима.

А потом я увидела его.

Он стоял у входа на танцпол. Чёрная водолазка обтягивала его плечи, джинсы сидели низко на бёдрах. Татуировки на шее выглядывали из-под ворота. Его лицо было каменным — ни тени эмоций. Но глаза... глаза горели. Серые, холодные, опасные. Он смотрел на меня, и я знала, что каждая камера в клубе уже зафиксировала мой танец с тем парнем. Что мои люди доложили ему в прямом эфире. Что он видел всё: как его руки лежали на моей талии, как я прижималась к нему, как мои губы шептали ему что-то в ухо.

Толпа расступалась перед ним, как вода перед ледоколом. Он не шёл — он двигался, как хищник, и каждый шаг отдавался эхом в моём сердце. Он подошёл ко мне, остановился вплотную. И в следующую секунду его пальцы сомкнулись на моём локте. Не грубо, но железно.

— Мы уходим, — сказал он. Это был не вопрос, не просьба, не предложение. Приговор.

— Я ещё не закончила.

— Ты закончила.

Он потащил меня к выходу. Я не сопротивлялась. Мои ноги заплетались, каблуки скользили по полу, но его хватка держала меня вертикально. Бьянка проводила меня глазами, полными ужаса и восторга. Я успела подмигнуть ей, прежде чем дверь клуба захлопнулась за нами.

В машине повисла тишина. Тяжёлая, густая, как расплавленный свинец. Он вёл машину, глядя прямо перед собой, и его профиль был острым, как лезвие ножа. Я сидела на пассажирском сиденье, откинувшись назад, и смотрела на него. На желваки, ходившие по скулам. На пальцы, сжимавшие руль с такой силой, что кожа на костяшках побелела. На вену, пульсировавшую на шее.

— Ты злишься, — сказала я.

— Нет.

— Врёшь.

— Я в ярости. Разница.

— О, прости. Я перепутала злость и ярость. Глупая женщина.

Он бросил на меня короткий взгляд — если бы взглядом можно было убить, я бы уже лежала в гробу.

— Ты была с ним. Танцевала. Он трогал тебя. Его руки были на твоей спине.

— И что? Это просто танец.

— Для тебя, может, и просто. Для меня — война.

— Ты слишком серьёзно относишься к танцам.

— А ты слишком легкомысленно относишься к нашему браку.

Я расхохоталась.

— К браку? Ярослав, наш брак — это сделка. Ты получил порты, мой отец получил защиту, а я получила роль твоей жены. Никакой любви, забыл?

Он резко свернул к обочине и остановил машину. Двигатель заглох. В салоне стало тихо, только слышно было наше дыхание. Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах то, от чего у меня перехватило дыхание. Не просто желание — голод. Не просто ревность — одержимость. Он смотрел на меня так, будто хотел сожрать. Буквально. Без остатка.

— Ты моя, — сказал он тихо. Слишком тихо. Это было страшнее крика.

— На бумаге.

— Ты моя, — повторил он. — И я докажу это. Сейчас.

Он схватил меня, одним рывком перетащил к себе на колени. Мои ноги оказались по обе стороны от его бёдер, моё лицо — в сантиметре от его лица. Я чувствовала его запах — табак, виски, мускус. Его руки сжимали мою талию с такой силой, что завтра останутся синяки.

— Это платье... — прорычал он. — Ты надела его, чтобы свести меня с ума.

— Получилось?

Вместо ответа он рванул ткань. Шёлк затрещал, расходясь по шву. Я ахнула, но не оттолкнула его. Моё платье, моё прекрасное парижское платье за двенадцать тысяч евро, превратилось в лохмотья в его руках. Он срывал его с меня, обнажая плечи, грудь, живот, пока я не осталась в одном кружевном белье.

— Ты хочешь меня, — сказала я, глядя ему в глаза.

— Да.

— Так возьми. Но это ничего не изменит.

— Посмотрим.

Он сдёрнул с меня трусики — они затрещали и порвались, отлетев куда-то на заднее сиденье. Затем его руки расстегнули ремень, ширинку, и его член вырвался на свободу — твёрдый, горячий, с набухшими венами по всей длине. Головка была влажной от смазки, блестящей в свете уличных фонарей. Я видела, как пульсирует толстая вена на нижней стороне ствола. Он не стал снимать штаны — просто спустил их достаточно, чтобы освободить себя. Его руки сжали мои бёдра, приподняли меня, и он вошёл в меня одним резким движением — без предупреждения, без подготовки. Я вскрикнула — громко, но не от боли. От неожиданности. От того, насколько глубоко он оказался, насколько полно заполнил меня. Его член растянул меня до предела, головка упёрлась в шейку матки, и я чувствовала каждую вену на его стволе, каждую пульсацию, каждый сантиметр.

— Чувствуешь? — прорычал он. — Это мой член. Внутри тебя. Глубоко. Ты вся мокрая, а говоришь, что не хочешь.

— Я не говорила, что не хочу. Я говорила, что не люблю. Разница.

— Ты будешь любить. Рано или поздно.

Он начал двигаться. Без нежности, без ласки. Его бёдра вбивались в меня снизу вверх с силой, от которой машина качалась. Каждый толчок выбивал из меня воздух, каждый удар его члена о шейку матки отдавался искрами в глазах. Я стонала, не сдерживаясь — плевать, что окна не тонированные, плевать, что прохожие могут увидеть. Я хотела, чтобы он знал, что делает со мной.

Его руки сжали мои ягодицы, пальцы развели их в стороны, и я почувствовала, как его большой палец скользнул в запретную дырочку — не глубоко, только кончик, пробуя, дразня. Я застонала громче, выгнулась, прижимаясь к нему.

— Хочешь, чтобы я взял тебя сюда? — прошептал он мне в ухо.

— Да. Но не сейчас. Я ещё не готова.

— Я подожду. Но когда я сделаю это, ты будешь кричать громче, чем сегодня.

Его темп нарастал. Влажные шлепки его члена, входящего и выходящего из меня, наполняли салон машины. Мои соки текли по его яйцам, смешиваясь с его смазкой. Я пахла сексом. Он пах зверем. Мы пахли войной.

— Скажи, что ты моя, — потребовал он.

— Твоя. На эту ночь.

— Навсегда.

— Посмотрим.

Он зарычал и перевернул меня, не выходя. Теперь я лежала на сиденье, а он нависал сверху, продолжая вколачиваться в меня с той же яростью. Его пальцы нашли мой клитор — он тёр его быстро, жёстко, в такт толчкам, доводя меня до грани. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как приближается волна — огромная, сокрушительная.

— Кончай, — приказал он. — Я хочу чувствовать, как твоя киска сжимается вокруг меня.

— Не командуй мной.

— Кончай. Сейчас.

И я кончила. С криком, который разнёсся по всей улице. Мои мышцы сжались вокруг его члена — я чувствовала, как они пульсируют, как выжимают его. Он зарычал и излился в меня — его сперма ударила горячей струёй глубоко внутрь, одна струя за другой, заполняя меня полностью. Я чувствовала, как она течёт по моим стенкам, как его член пульсирует в последних спазмах, как его тело дрожит от напряжения.

Он упал на меня, тяжело дыша. Мы лежали на сиденье, мокрые, спутанные, обессиленные. Его член всё ещё был во мне — полуопадающий, но всё ещё ощутимый. Моё разодранное платье валялось где-то на полу. Его сперма вытекала из меня на кожаное сиденье. Мне было плевать.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он.

— Взаимно.

— Ты больше не пойдёшь в клуб в таком платье.

— Пойду. И ты снова приедешь за мной. И снова трахнешь меня в машине. И так будет каждый раз. Потому что ты не можешь иначе. А я не могу иначе.

— Ты жестокая.

— Я честная.

— Я люблю тебя, София.

— Я знаю. Но это ничего не меняет.

— Меняет. Рано или поздно ты поймёшь.

Я закрыла глаза. Возражать не было сил. Да и незачем. Он был прав. Что-то менялось. Медленно, почти незаметно. Но я не была готова признать это. Пока.

Ярослав.

Я не спал всю ночь после клуба. Весь остаток этой чёртовой ночи, пока она спала в нашей постели — пьяная, удовлетворённая, с разодранным платьем на полу, — я сидел в гостиной и пил. Виски не помогал. Он только разжигал то, что уже горело внутри.

Она сделала это специально. Каждый шаг, каждый взгляд, каждый изгиб её тела в этом проклятом платье был рассчитан. Она хотела, чтобы я сорвался. Чтобы примчался в клуб. Чтобы увидел её с другим. И я сорвался. Как пацан. Как ревнивый муж-рогоносец, хотя рогов у меня не было. Пока.

Но она танцевала с ним. Его руки были на её талии. На её голой спине. Там, где должны быть только мои руки. И я помнил это. Помнил, как замер, когда мои люди доложили. Помнил, как кровь ударила в голову. Помнил, как летел через весь город, представляя, что сделаю с этим ублюдком. Помнил, как он исчез, едва увидев меня. Мудрый парень. Очень мудрый.

Но дело было не в нём. Дело было в ней. Она играла со мной. Она проверяла мои границы. Она хотела понять, насколько глубоко я в неё... влип. И я показал ей. Полностью. Без остатка. Примчался. Разорвал платье. Трахнул так, что она кричала на всю улицу. И после всего этого она смотрела на меня своими невозможными карими глазами и говорила: «Это ничего не меняет».

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Я встал с дивана, подошёл к окну. Порт внизу жил своей жизнью — краны, контейнеры, корабли. Моя империя. Мой порядок. Единственное, что я мог контролировать. Потому что с ней я терял контроль. Полностью. Безнадёжно.

Она проснулась через два часа. Я услышал её шаги — лёгкие, босые. Она вошла в гостиную в моей рубашке, той самой, которую я вчера бросил на спинку кресла. Волосы растрёпаны, под глазами тени, но взгляд — острый, как скальпель. Никакого похмелья. Никакой слабости. Моя жена.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе.

— Ты не спал.

— Не спалось.

— Из-за меня?

— Из-за тебя. Из-за твоего платья. Из-за того парня. Из-за всего.

— Бедный. Тебе нужно научиться расслабляться.

— Я расслаблюсь, когда ты перестанешь провоцировать меня.

Она подошла, взяла мою чашку с кофе, сделала глоток. Без спроса. Как будто это было само собой разумеющимся.

— Я не провоцирую, — сказала она. — Я просто живу. Это ты реагируешь так, будто я твоя собственность.

— Ты моя жена.

— Жена — не собственность. Жена — это партнёр. Но ты не умеешь быть партнёром. Ты умеешь только владеть. Завоёвывать. Контролировать.

— А ты умеешь только сопротивляться.

— Именно. Мы идеальная пара.

Я усмехнулся против воли. Она была невозможна. И она была права.

— Что ты хочешь? — спросил я. — Чего ты добиваешься?

— Я хочу, чтобы ты понял: я не сломаюсь. Я не стану той женой, которая сидит дома, ждёт мужа и улыбается, когда он приходит. Я — Руссо. Я выросла среди убийц и интриганов. Я умею ждать. Я умею мстить. И я умею делать так, чтобы ты сходил с ума. Это моё единственное оружие, Северов. И я буду использовать его, пока ты не поймёшь, что я тебе не игрушка.

— Я никогда не считал тебя игрушкой.

— А кем считал?

— Женщиной, которая нужна мне.

— Нужна для чего? Для секса? Для наследников? Для союза с моим отцом?

— Для всего. Для жизни.

Она замолчала. Её глаза изучали моё лицо, и я чувствовал себя под микроскопом. Она что-то искала. Возможно, ложь. Возможно, слабость.

— Ты странный, — сказала она наконец. — Я не могу тебя понять. Ты грубый, наглый, ты трахал всё, что движется, до меня. Ты убивал людей. Ты мстил. Ты ревнуешь меня к парню, которого я видела первый и последний раз в жизни. А теперь ты говоришь «для жизни». Это не вяжется.

— Я сам не вяжусь. Раньше всё было просто. Враги, союзники, бизнес, секс. А теперь... теперь есть ты. И всё стало сложно.

— Бедный мальчик. Такой сильный, такой большой, а одна маленькая итальянка сломала тебе мозг.

— Я не жалуюсь.

— Конечно, нет. Ты же Северов. Северовы не жалуются.

— Именно.

Она поставила чашку на стол и пошла в спальню. У двери обернулась.

— У меня к тебе предложение.

— Какое?

— Давай заключим сделку. Ты перестаёшь обращаться со мной как с собственностью, а я перестаю провоцировать тебя. Мирное сосуществование. Секс — когда оба хотим. Никаких сцен ревности. Никаких клубов в экстремальных платьях. Просто... попробуем жить.

— Это похоже на капитуляцию.

— Это похоже на компромисс. Слышал такое слово?

— Слышал. Не пробовал.

— Пора начать.

— А если я не соглашусь?

— Тогда я куплю ещё одно платье. Ещё короче. И пойду в другой клуб.

— Ты шантажируешь меня.

— Да. И мне это нравится.

Я смотрел на неё. Моя жена. Моя мучительница. Моя принцесса.

— Хорошо, — сказал я. — Попробуем.

— Вот и славно. А теперь мне нужно принять душ. Твоя сперма до сих пор на мне. Кстати, о сексе — вчера было неплохо. Но ты мог бы быть и понежнее. Иногда.

— Ты сама просила жёстко.

— Я не просила рвать платье. Оно было дорогое.

— Куплю новое.

— Не сомневаюсь. Только в этот раз я выберу сама. И оно будет ещё более вызывающим.

Она скрылась в ванной. Я остался стоять посреди гостиной. Война продолжалась. Но, кажется, мы только что подписали временное перемирие. И это было больше, чем я мог надеяться.

Я налил себе ещё кофе и улыбнулся. Впервые за эту ночь.

София.

Прошла неделя после клуба. Неделя, за которую я много думала. О нём. О нас. О том, что между нами происходило.

Он сдержал слово. После того разговора на кухне он перестал обращаться со мной как с собственностью. Не приказывал. Не контролировал каждый мой шаг. Не врывался в мою жизнь, как ураган, сметающий всё на своём пути. Он просто был рядом. Завтракал со мной по утрам, обсуждал новости, спрашивал, как прошёл мой день. Один раз даже приготовил ужин — неумело, криво, но сам. Я смеялась, глядя на подгоревшую пасту, а он хмурился и говорил: «Я старался». Впервые в жизни я видела его таким. Не зверем. Не солдатом. Не Доном. Просто мужчиной, который пытается быть хорошим мужем. И это ломало мою броню быстрее, чем все его грубые слова и жёсткий секс.

Сегодня он вернулся домой поздно. Я сидела в гостиной с книгой, но не читала — ждала его. Когда дверь открылась и он вошёл, я сразу поняла: что-то случилось. Его лицо было мрачным, плечи напряжены, на скуле — свежая царапина, из которой ещё сочилась кровь.

— Что случилось? — я отложила книгу и поднялась.

— Ничего. Работа.

— Это не «ничего». Ты ранен.

— Царапина.

— Сядь.

Он послушался. Я принесла аптечку, села рядом, начала обрабатывать рану. Он молчал, глядя в стену. Его руки лежали на коленях, и я видела, как они дрожат. Не от страха — от усталости. Или от ярости, которую он сдерживал.

— Теперь расскажи, — сказала я, приклеивая пластырь.

— Корсаро нанёс новый удар. Сегодня. В порту. Они подорвали один из катеров Дэна. Дэн ранен. Тяжело. Он в больнице.

Я замерла. Дэн. Его правая рука. Человек, который был с ним с самого начала. Который провожал меня в магазин и стоял у дверей, пока я примеряла платья.

— Он выживет?

— Врачи говорят — да. Но он потерял много крови. И он... он не сможет ходить. Осколок повредил позвоночник.

Я закрыла рот рукой. Ярослав продолжал говорить — глухо, монотонно, как будто сам себе.

— Это был мой приказ. Я послал его проверить катер. Там была засада. Если бы я пошёл сам... но я не пошёл. Я послал его. И теперь он в инвалидном кресле.

— Это не твоя вина.

— Нет. Моя. Я должен был проверить лично. Дэн всегда прикрывал меня. Всегда был рядом. А теперь он... чёрт.

Он замолчал. Я взяла его за руку. Впервые за всё время нашего брака — не для секса, не для игры, не для манипуляции. Просто взяла и держала. Мои пальцы переплелись с его, и я чувствовала, как они дрожат.

— Ты не мог знать о засаде, — сказала я. — Ты принял решение, исходя из того, что знал. Ты — лидер. Лидеры посылают людей. Это тяжело, но это правда.

— Я устал терять людей. Сначала Паоло. Потом те, кто погиб в порту. Теперь Дэн. Сколько ещё?

— Не знаю. Но ты не один. У тебя есть я. Есть Марко. Есть твои люди, которые готовы идти за тобой. Ты — Северов. Ты — Ярый. Ты не сдаёшься.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза были красными, но сухими. Он не плакал. Не умел.

— Почему ты здесь? — спросил он тихо.

— В смысле?

— Почему ты сейчас здесь, со мной? Ты же ненавидишь меня. Ты же говорила, что никогда не полюбишь. Что наш брак — сделка.

— Я не ненавижу тебя.

— А что тогда?

Я помолчала. Слова застряли в горле. Те самые слова, которые я клялась никогда не говорить.

— Я не знаю, что я чувствую, — сказала я наконец. — Это не ненависть. И это не любовь. Пока не любовь. Но это что-то. Ты... ты не такой, каким я тебя представляла. Ты грубый, да. Жёсткий. Иногда невыносимый. Но ты также честный. Ты держишь слово. Ты заботишься о своих людях. Ты готов умереть за них. И ты... ты заботишься обо мне. Даже когда я этого не заслуживаю.

— Ты заслуживаешь.

— Нет. Я была жестокой. Я провоцировала тебя. Я танцевала с тем парнем в клубе, чтобы разозлить тебя. Я получала удовольствие от твоей ревности. Это было подло.

— Я знаю.

— И ты всё ещё здесь.

— Я же сказал: ты моя. Я не бросаю своих.

— Но я не твоя. В том смысле, который ты вкладываешь.

— Ты моя, — повторил он. — Может, ты ещё не поняла этого. Но я подожду. Я терпеливый.

— Ты? Терпеливый? Ты примчался в клуб через час.

— Это другое. Это ревность. А в любви я терпеливый.

Я посмотрела на него. Он всё ещё был бледным, измученным, с тенью боли в глазах. Но в них было и что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то, что я раньше не хотела видеть.

— Я хочу попробовать, — сказала я.

— Что попробовать?

— Быть твоей женой. По-настоящему. Не по бумагам. Не по сделке. Я хочу попробовать... доверять тебе.

— Что изменилось?

— Ты. Ты сдержал слово. Ты не давил. Ты был рядом, даже когда я была стервой. И сегодня... когда я увидела твою боль из-за Дэна, я поняла, что ты не просто машина для убийств. Ты человек. Мой человек. И я... я хочу быть с тобой.

Он долго смотрел на меня. Потом взял моё лицо в ладони. Его пальцы были грубыми, но прикосновение — нежным.

— Ты не пожалеешь, — сказал он.

— Я знаю.

— Я люблю тебя, София.

— Я знаю. И я... я ещё не готова сказать это. Но я чувствую. Что-то. Что-то важное.

— Этого достаточно.

Он поцеловал меня. Не как раньше — с яростью и голодом. А медленно, мягко, как будто пробовал на вкус. Его губы были тёплыми и пахли виски и кровью. Я ответила ему — впервые без борьбы, без подсчёта очков, просто поддаваясь чувству. Его руки скользнули по моим плечам, стягивая лямки платья. Ткань поползла вниз, обнажая грудь. Он оторвался от моих губ и опустился ниже, целуя шею.

Его губы скользнули по моей ключице, и я выгнулась, подставляясь под поцелуи. Он целовал мои плечи, мою грудь, обводя языком каждый сосок, пока они не стали твёрдыми и чувствительными. Я застонала, запуская пальцы в его волосы. Он опускался всё ниже, целуя мой живот, проводя языком по кромке трусиков. Его пальцы зацепили кружево и потянули вниз, медленно, дразняще. Я приподняла бёдра, помогая ему. Трусики соскользнули по ногам и упали на пол.

Он развёл мои ноги. Я лежала перед ним обнажённая, раскрытая, и не испытывала ни стыда, ни страха. Только желание. Только нетерпение. Его пальцы скользнули между моих ног, раздвигая складки, и я застонала громче. Он коснулся клитора кончиком языка — сначала легко, потом сильнее, обводя его кругами. Я схватилась за его волосы, вжимая его лицо глубже. Его язык работал размеренно, настойчиво, доводя меня до грани. Он знал моё тело уже досконально — знал, когда ускориться, когда замедлиться, когда надавить сильнее.

— Ты влажная, — прошептал он, не отрываясь. — Вся течёшь для меня.

— Заткнись и продолжай.

Он усмехнулся, и его смех вибрацией отдался в моём теле. Его пальцы вошли в меня — два сразу, до упора. Я вскрикнула. Он начал двигать ими в такт языку, заполняя меня, растягивая. Я чувствовала, как приближается оргазм — мощный, сокрушительный.

— Кончай, — приказал он. — Я хочу видеть это.

И я кончила. Моё тело выгнулось дугой, из горла вырвался крик, мышцы сжались вокруг его пальцев, пульсируя. Он продолжал ласкать меня языком, продлевая наслаждение, пока я не рухнула на кровать, обессиленная.

— Один, — сказал он.

— Мы не считаем сегодня.

— Сегодня считаем всё.

Он поднялся, снял рубашку, брюки, боксёры. Его член был твёрдым, стоял под углом к животу — головка покраснела, блестела от смазки, вена на стволе пульсировала. Я смотрела на него и хотела его так, что внутри всё сжималось.

— Иди ко мне, — прошептала я.

Он лёг сверху. Он навис надо мной, упираясь руками по обе стороны от моей головы. Я развела ноги шире, обхватила его бёдрами. Он направил головку к моему входу и замер.

— Смотри на меня, — сказал он.

Я подняла взгляд. Его серые глаза горели, но в них больше не было злости. Только любовь. Только нежность. Только обещание.

— Я люблю тебя, София. И я буду ждать столько, сколько нужно. Но знай: ты — всё, что у меня есть.

— Я здесь. Я с тобой. Это всё, что важно сейчас.

Он вошёл в меня. Медленно, сантиметр за сантиметром. Я чувствовала каждую вену на его стволе, каждое движение, каждую пульсацию. Он заполнил меня полностью, до самого конца, и замер на секунду, давая привыкнуть. Мои стенки сжались вокруг него — он был большим, как всегда, но теперь это ощущение было не просто физическим. Это было правильным. Это было моим.

Он начал двигаться. Медленно, размеренно, глядя мне в глаза. Его бёдра качались в ритме, который был нам обоим знаком до дрожи. Я обхватила его талию ногами, притягивая глубже. Он входил до упора, и я чувствовала, как головка касается шейки матки — глубоко, почти до боли, но эта боль была сладкой.

— Ты такая тугая, — прошептал он. — Такая мокрая. Ты чувствуешь, как я вхожу в тебя? Как твоя киска обхватывает меня?

— Да. Да. Не останавливайся.

Он не останавливался. Его темп нарастал, но не становился грубым. Это был не секс-наказание, не секс-война. Это был секс-признание. Его пальцы нашли мой клитор, начали ласкать его в такт движениям. Мои стоны становились громче, я уже не контролировала себя, не думала о том, как выгляжу со стороны. Я просто чувствовала. Его член внутри меня, его пальцы на моём клиторе, его дыхание на моей шее, его слова — горячие, хриплые, полные любви.

— Я хочу, чтобы ты кончила со мной, — прошептал он. — Вместе. Сейчас.

— Да. Да. Сейчас.

И я кончила снова — на этот раз вместе с ним. Мои мышцы сжались вокруг его члена, пульсируя, выжимая его сперму. Я чувствовала, как она заполняет меня — горячая, обильная, струя за струёй. Он зарычал, уткнувшись лицом в мою шею, и я держала его, пока последние спазмы не прошли через его тело.

Мы лежали, обессиленные, обнявшись. Запах секса заполнил спальню. За окном шумел порт. Где-то в больнице лежал Дэн. Где-то Корсаро планировал новые удары. Но здесь, в этой спальне, был мир. Наш мир. Который мы построили на обломках войны.

— Я стану лучше, — прошептал он в темноте. — Ради тебя. Ради нас.

— Я знаю.

— Я защищу тебя. И всех, кто нам дорог.

— Я знаю.

— И однажды ты скажешь это.

— Что?

— Что любишь меня.

Я улыбнулась в темноте.

— Возможно. Если будешь хорошо себя вести.

— Я постараюсь.

— Этого достаточно.

Я закрыла глаза и впервые за долгое время уснула без тревоги. Рядом с ним. С моим мужем. С моим... почти любимым.

Ярослав.

Подвал встретил меня привычным запахом — сырой бетон, ржавчина, страх. Я спускался по ступеням медленно, не торопясь. Внизу уже ждали Дэн и Серёга. Между ними на стуле сидел человек. Молодой, лет двадцати пяти, с разбитым лицом и затравленным взглядом. Его руки были связаны за спинкой стула. Рубашка порвана на груди, на рёбрах уже наливались синяки.

— Кто это? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Курьер Корсаро, — ответил Дэн. — Взяли час назад у побережья. Пытался сесть на катер. При нём был пакет с документами.

Дэн протянул мне папку. Я открыл, пролистал. Схемы портов. Расписание наших поставок на две недели вперёд. Имена грузчиков, маршруты, время. Всё, что нужно для серии атак.

— Кто дал тебе это? — спросил я, подходя ближе.

Курьер поднял голову. Один глаз заплыл, из разбитой губы текла струйка крови. Но во взгляде ещё теплилась искра defiance. Он не был сломлен. Пока.

— Пошёл ты, — сказал он.

Я кивнул Серёге. Тот зашёл сзади, схватил курьера за мизинец левой руки и резко вывернул. Хруст. Крик. Палец неестественно вывернулся, сломанный в суставе. Курьер забился на стуле, пытаясь вырваться, но Дэн держал его за плечи.

— Ещё раз, — сказал я спокойно. — Кто дал тебе документы?

— Я не знаю! — прохрипел курьер. — Какой-то мужик. Передал через посредника. Я просто курьер!

Я кивнул Серёге. Тот взялся за указательный палец. Хруст. Крик перешёл в вой.

— Я правда не знаю! — слезы текли по его лицу, смешиваясь с кровью. — Клянусь! Я просто забираю пакеты и отвожу! Мне платят, я не задаю вопросов!

Я жестом остановил Серёгу. Подошёл ближе, наклонился к самому уху курьера.

— Тогда расскажи то, что знаешь. Маршруты. Время. Места встреч. Кто ещё работает с Корсаро.

Он заговорил. Захлёбываясь, путаясь в словах, но говорил. Назвал три адреса, где хранился товар Корсаро. Назвал имена двух капитанов, которые помогали переправлять грузы морем. Назвал бар в порту, где люди Корсаро собирались по пятницам.

Я слушал и запоминал. Дэн записывал.

— Это всё? — спросил я, когда он замолчал.

— Всё. Клянусь. Я больше ничего не знаю. Отпустите меня. Пожалуйста.

Я выпрямился. Посмотрел на Дэна.

— Свяжись с Лучано. Передай ему адреса. Пусть его люди возьмут капитанов. Баром займёмся мы. Сегодня же.

— А этот? — Дэн кивнул на курьера.

— Отпустите. Но сначала — пусть напишет всё, что рассказал. Под диктовку. Подпишет. Если хоть слово соврёт — найдём.

Курьер закивал, захлёбываясь благодарностью. Я развернулся и вышел из подвала. За спиной слышался голос Дэна, диктующего текст.

Наверху, в офисе, я сел за стол и разложил карту. Три склада, два капитана, бар. Корсаро думал, что мы будем отсиживаться после свадьбы. Что мы будем осторожничать. Ошибался. Мы не будем ждать, пока он ударит. Мы будем бить первыми. Быстро, жёстко, методично. Склад за складом. Человек за человеком. Пока от его империи не останется ничего.

Вошёл Дэн.

— Курьер всё подписал. Отпустили.

— Хорошо.

— Есть ещё кое-что. Он назвал имя, которое ты должен услышать.

— Какое?

— Среди людей Корсаро есть женщина. Он назвал её «Белая вдова». Говорит, она отвечает за ликвидации. Профессионал. Работала по всему миру — Балканы, Ближний Восток, Латинская Америка. Корсаро нанял её месяц назад для особой задачи.

— Какой?

— Курьер не знает. Но думает, что она связана с «красным днём».

Я сжал кулак. Женщина-киллер. Профессионал международного уровня. Это меняло дело. Корсаро готовил не просто атаку. Он готовил убийство. Возможно, не одно.

— Узнай всё, что можно, об этой женщине, — приказал я. — Внешность, методы, связи. Подними все каналы. Я хочу знать, кто она и как её найти.

— Сделаем.

— И ещё. Усиль охрану Софии. С сегодняшнего дня с ней всегда должно быть минимум двое наших людей. Она никуда не выходит без сопровождения. Ясно?

— Ясно, — Дэн кивнул и вышел.

Я остался один. Смотрел на карту и думал. «Белая вдова». Хорошее имя для той, кто сеет смерть. Но она не знает, с кем связалась. Я найду её. Я найду Корсаро. И я закончу эту войну. Раз и навсегда.

Телефон зажужжал. Сообщение от жены:

«Как дела? Ты скоро?»

Я улыбнулся, несмотря ни на что.

«Скоро. Жди. Люблю.»

«Я тоже. Буду ждать в спальне. Без одежды.»

Вот так. Даже посреди войны, посреди крови и планов мести, она умудрялась заставить меня улыбаться. Моя жена. Моя принцесса. Моя собственная война и мой собственный мир.

Я убрал телефон и пошёл к машине. Впереди был долгий вечер — подготовка к налёту на бар. Но перед этим я должен увидеть её. Хотя бы на минуту. Просто чтобы напомнить себе, ради чего всё это.

Дома я застал её в гостиной. Она сидела на диване с ноутбуком, что-то печатала. Увидев меня, отложила компьютер и поднялась.

— Ты рано.

— Заехал перед операцией, — я подошёл, обнял её. — Хотел увидеть тебя.

— Что-то случилось?

— Нет. Просто... бывают дни, когда нужно напоминание.

— О чём?

— О том, ради чего я воюю.

Она прижалась ко мне. Я вдыхал запах её волос — вишня и что-то тёплое, домашнее. Моя женщина. Моя причина.

— Я волнуюсь за тебя, — сказала она тихо.

— Не надо. Это моя работа.

— Я знаю. Но я всё равно волнуюсь.

— Ничего со мной не случится. Я обещал тебе — мы будем просто жить. И я сдержу обещание.

Она подняла голову и поцеловала меня. Коротко, но крепко. Как печать на контракте.

— Возвращайся скорее.

— Обязательно.

Я отпустил её и вышел. В машине меня уже ждал Дэн.

— Бар оцеплен. Люди Корсаро внутри. Пятеро, включая капитанов. Готовы.

— Тогда поехали. Пусть знают: охота началась.

Машина рванула в ночь. Я смотрел на огни порта и думал о том, что сказал Софии. «Мы будем просто жить». Я обещал ей это. И я сдержу обещание. Даже если для этого придётся залить город кровью.

София.

Три дня. Три дня он пропадал. Три дня я не видела его, не слышала его голоса, не чувствовала его запаха. Только короткие сообщения: «Всё нормально», «Не жди», «Скоро буду». Я понимала, что идёт война. Понимала, что он занят. Но это не делало ожидание легче.

На четвёртый день я сорвалась.

Позвонила своей подруге, с которой мы когда-то сбегали на вечеринки. Она теперь тоже была в игре — вышла замуж за одного из бригадиров Ярослава. Мы договорились встретиться в клубе. Том самом, нейтральном, где можно было пить, танцевать и забываться. Мне нужно было забыться. Мне нужно было почувствовать себя живой. Не просто женой мафиозного Дона, не просто стратегом в войне, а женщиной. Которую хотят. Которую ждут дома.

Я надела самое дерзкое платье, которое у меня было. Чёрное, обтягивающее, с глубоким вырезом до пупка и открытой спиной. Никакого белья, кроме крошечных трусиков. На ногах — шпильки. Волосы уложила в голливудскую волну. Когда оделась и посмотрела на себя в зеркало, то подумала: «Если он не хочет быть дома, пусть знает, чего лишается».

Клуб встретил меня гулом басов и запахом дорогого алкоголя. Моя подруга уже ждала за столиком с шампанским. Мы обнялись, выпили, начали болтать. Рядом с ней были двое бригадиров Ярослава — парни из его охраны. Они улыбались мне, предлагали выпить, говорили комплименты. Я знала, что они здесь неслучайно. Знала, что муж приставил их следить за мной. Но сегодня мне было плевать.

— Потанцуем? — предложила я подруге.

— Давай!

Мы вышли на танцпол. Музыка била по ушам, свет мигал, тела вокруг двигались как единый организм. Я закрыла глаза и начала танцевать. Просто танцевать, отпуская напряжение последних дней. Мои бёдра двигались в ритм, руки взлетали вверх, волосы разметались по плечам. Я чувствовала себя свободной. Почти.

Чьи-то руки легли мне на талию. Я открыла глаза. Один из бригадиров — молодой, симпатичный, с наглой ухмылкой — прижимался ко мне. Я не оттолкнула его. Почему-то не захотела. Вместо этого я развернулась к нему лицом и продолжила танцевать, глядя ему в глаза. Он был симпатичный. Но он был не Ярослав. И именно поэтому я это делала. Чтобы доказать себе, что я всё ещё могу. Что я не привязана. Что я не стала слабой.

— Ты горячая, — прокричал бригадир мне в ухо.

— Ты даже не представляешь насколько.

— Твой муж не будет против?

— Мой муж сейчас занят. И вообще, это просто танец.

— Просто танец, — повторил он и прижал меня ближе.

Я почувствовала его возбуждение сквозь джинсы и чуть не рассмеялась. Бедный парень. Он не знал, с кем связался. Не знал, что мой муж разорвёт его голыми руками, если увидит это.

И тут я увидела его. Ярослав стоял у входа на танцпол. Огромный, в чёрной водолазке, с каменным лицом. Его глаза горели. Не просто гневом — холодной, смертельной яростью. Он смотрел на меня и бригадира, и я видела, как его челюсть сжалась, а кулаки побелели.

Бригадир тоже заметил его и побледнел. Его руки мгновенно исчезли с моей талии.

— Шеф, я... Это просто танец. Ничего такого. Клянусь.

— Пошёл вон, — голос Ярослава был тихим, но таким, что у меня мурашки побежали по спине.

Бригадир исчез. Буквально испарился. Я осталась одна посреди танцпола. Ярослав взял меня за локоть. Не грубо, но крепко.

— Мы уходим.

— Я ещё не закончила.

— Ты закончила.

Он вывел меня из клуба через служебный вход. Я не сопротивлялась. Его пальцы сжимали мою руку, но не причиняли боли. Он контролировал себя. Пока.

Машина ждала у крыльца. Он открыл дверь, усадил меня на заднее сиденье, сел сам. Водитель завёл двигатель. Перегородка между нами и водителем была поднята.

В салоне повисла тишина. Густая, как сицилийский мёд. Он смотрел в окно, не поворачиваясь ко мне. Его профиль был жёстким, как высеченный из камня. Я слышала его дыхание — ровное, но слишком глубокое. Он пытался успокоиться.

— Ты закончил? — спросила я с вызовом.

— Нет, — его голос был низким, с хрипотцой. — Я даже не начинал.

— Это был просто танец.

— Это был мой бригадир. Его руки на моей жене. Он прижимался к тебе.

— Я не отталкивала его.

— Я видел.

— И что? Ты хочешь наказать меня?

Он повернулся. Его глаза впились в мои. Я видела в них всё: ярость, боль, ревность, и под всем этим — желание. Дикое, неконтролируемое.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он медленно, — что ты моя. Не потому что я тебя купил. Не потому что так решили отцы. А потому что ты сама так решила. Ты сказала «Твоя». Ты сказала «Люблю». И я тебе поверил.

— Я не врала.

— Тогда какого чёрта ты позволяешь другому мужчине прикасаться к тебе?

Я замолчала. Он был прав. Чёрт возьми, он был прав. Я сама не знала, зачем это сделала. Может, чтобы проверить его. Может, чтобы проверить себя. Может, просто потому, что мне было обидно и одиноко.

— Я скучала, — сказала я тихо. — Тебя не было три дня.

— Шла война.

— Я знаю. Но я всё равно скучала. И злилась. И чувствовала себя брошенной.

— Я никогда тебя не брошу.

— Откуда мне знать? Ты говоришь слова, но когда ты исчезаешь на три дня без объяснений, я начинаю думать, что я для тебя просто трофей. Жена, которая ждёт дома, пока муж воюет.

Он схватил меня. Резко, сильно. Притянул к себе так, что я оказалась на его коленях. Его лицо было в сантиметре от моего.

— Ты не трофей, — прорычал он. — Ты моя жизнь. Ты моя причина возвращаться. Ты единственное, что держит меня в здравом уме. Если ты ещё раз так подумаешь — я...

— Что? Убьёшь меня?

— Нет. Я покажу тебе то, что ты не сможешь забыть.

Его губы впились в мои. Это был не поцелуй — это был акт обладания. Его язык вторгся в мой рот, жёстко, требовательно. Я ответила с той же яростью. Его руки сжали мои ягодицы, притискивая меня к его возбуждённому члену. Я чувствовала его сквозь джинсы — твёрдый как камень, горячий.

— Ты моя, — шептал он, отрываясь от моих губ и целуя шею, плечи, грудь. — Каждый сантиметр твоего тела. Каждый вздох. Каждый оргазм. Всё моё.

— Докажи, — выдохнула я.

Он разорвал моё платье. Буквально разорвал — тонкая ткань треснула по шву. Я ахнула. Платье за десять тысяч евро превратилось в тряпку. Его руки обнажили мою грудь. Он наклонился и взял сосок в рот — не нежно, а жадно, грубо, посасывая его до боли. Я застонала, запрокинув голову. Боль смешивалась с удовольствием в гремучую смесь.

— Смотри на меня, — приказал он, отрываясь. — Когда я трахаю тебя, ты смотришь мне в глаза. Поняла?

— Да, — выдохнула я.

— Да, кто?

— Да, Ярослав.

Он задрал остатки моего платья до талии. Трусики сорвал одним движением. Его пальцы скользнули между моих ног. Я была мокрой — унизительно мокрой. Он усмехнулся зло и торжествующе.

— Ты была мокрой, когда танцевала с ним?

— Нет.

— А со мной?

— Да. Всегда.

— Вот так и должно быть, — он расстегнул ремень, джинсы, освободил член. Я смотрела на него — он был огромным, с набухшими венами, головка блестела от смазки. Он был готов. Всегда готов для меня.

— Ты хочешь меня наказать? — спросила я.

— Да. Но так, чтобы ты просила ещё.

Он приподнял меня за бёдра и насадил на свой член. Я вскрикнула. Он вошёл резко, без предупреждения, заполняя меня до предела. Мышцы растянулись вокруг него, принимая, подстраиваясь. Я чувствовала каждую вену на его стволе, каждую пульсацию.

— Двигайся, — приказал он. — Сама.

Я начала двигаться на нём, сначала медленно, потом быстрее. Его руки держали мои бёдра, направляя, задавая ритм. Его глаза не отрывались от моего лица. Он хотел видеть каждую эмоцию, каждый оттенок удовольствия.

— Вот так, — прошептал он. — Трахай меня. Покажи, как ты хочешь.

— Я хочу тебя. Всегда. Только тебя.

— Тогда зачем этот танец?

— Я не знаю. Я глупая. Прости.

— Не прощу, — он перевернул меня, уложил на сиденье, навис сверху. — Пока ты не кончишь три раза.

— Три?

— За каждого мужчину, который посмотрит на тебя сегодня, ты будешь кончать со мной. Тот бригадир — раз. Остальные в клубе — ещё два.

— Ты сумасшедший.

— Да. И это твоя вина.

Он начал трахать меня. Жёстко, глубоко, с каждым толчком вбивая меня в кожаное сиденье. Я стонала в голос, не заботясь о том, что водитель за перегородкой может слышать. Пусть слышит. Пусть весь мир знает, что я принадлежу этому мужчине.

Его темп был беспощадным. Член входил и выходил с влажными шлепками. Я чувствовала, как мои соки текут по бёдрам, как его яйца ударяются о мою промежность. Он наклонился и прошептал мне в ухо:

— Ты чувствуешь это? Твоя киска такая мокрая, что я слышу хлюпанье. Ты течёшь ради меня.

— Да. Да. Только для тебя.

— А для него?

— Никогда. Ни для кого.

— Правильный ответ.

Он ускорился. Его пальцы нашли мой клитор, начали теребить его в такт движениям. Я чувствовала, как оргазм подкатывает — огромный, неконтролируемый.

— Кончай, — приказал он. — Сейчас. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня.

И я кончила. С криком. Мои мышцы пульсировали вокруг его члена, сжимаясь волнами. Он продолжал двигаться, продлевая мой оргазм, вбивая меня в кресло.

— Один, — сказал он.

— Я не могу больше.

— Можешь. Я знаю твоё тело. Оно создано для меня.

Он перевернул меня на живот, поставил на колени. Вошёл сзади. Этот угол был ещё глубже — я чувствовала его головку где-то внутри, упирающуюся в шейку матки. Он трахал меня, держа за бёдра, не оставляя возможности отстраниться. Его пальцы сжали мои ягодицы, развели их. Большой палец скользнул в анальное отверстие — неглубоко, только пробуя.

— В следующий раз я возьму тебя сюда полностью, — пообещал он. — Ты будешь готова. Я растяну тебя. Ты будешь кричать громче, чем сегодня.

— Да. Да. Всё что хочешь.

— Сейчас ты хочешь этого?

— Хочу. Но не сейчас. Я ещё не готова.

— Хорошо. Я подожду. Но когда я возьму тебя туда, это будет надолго.

Его движения стали рваными. Я чувствовала, как его член увеличивается внутри меня, как пульсирует. Он был на грани.

— Я хочу кончить на твою грудь, — прорычал он.

— Давай.

Он вышел из меня, перевернул меня на спину. Его рука двигалась по стволу — быстро, яростно. Я смотрела на него, на его лицо, искажённое страстью, на его напряжённые мышцы. И когда он кончил — с громким рыком, — его сперма выстрелила на мою грудь. Горячая, белая, обильная. Струя за струёй. Он раскрашивал меня, метил свою территорию. Это было грязно. Развратно. И безумно возбуждающе.

Он упал рядом, тяжело дыша. Его рука нашла мою, сжала.

— Ты моя, — повторил он. — И ты больше никогда не будешь танцевать с другими. Поняла?

— Поняла.

— Даже если я пропадаю на три дня. Даже если на неделю. Ты ждёшь меня. И когда я возвращаюсь, ты моя. Всегда.

— Всегда, — повторила я. — Но ты тоже. Никаких других женщин. Я видела, как они смотрят на тебя. Если хоть одна прикоснётся...

— Я разорву её. И любого, кто посмотрит на тебя.

— Договорились.

Мы лежали в машине, голые, в пятнах его спермы и моих соков. За окнами проплывали огни ночного города. Я прижалась к нему и чувствовала, как его сердце постепенно успокаивается.

— Я ревную, — сказал он тихо. — Я никогда не ревновал раньше. Никого. А тебя — до бешенства. До желания убивать.

— Это плохо?

— Не знаю. Это новое. Я не умею с этим справляться иначе.

— Кроме как трахать меня до полусмерти?

— Это лучший способ.

— Тогда трахай меня почаще. Может, научишься.

Он усмехнулся. Поцеловал меня в лоб.

— Ты невозможная.

— Я знаю. Но я твоя невозможная.

— Это да.

Машина остановилась у нашего дома. Водитель деликатно кашлянул через перегородку. Мы кое-как оделись — точнее, он накинул на меня свой пиджак, потому что моё платье превратилось в лохмотья. Вышли, держась за руки. Охрана у входа сделала вид, что ничего не заметила.

В спальне он раздел меня окончательно и уложил в постель. Потом разделся сам и лёг рядом, прижав меня к себе.

— Я постараюсь не пропадать так надолго, — сказал он. — Но война есть война.

— Я знаю. Просто дай мне знать, что ты жив. Одно сообщение. Этого достаточно.

— Договорились.

— И иногда бери меня с собой. Я тоже могу быть полезной. Я не просто жена. Я Руссо. А теперь Северова.

— Я знаю. Завтра у нас совещание по «красному дню». Приходи. Ты нужна.

— Хорошо.

Я закрыла глаза. Его пальцы лениво гладили мои волосы. Его сердце билось ровно и спокойно. Мой муж. Мой ревнивый, бешеный, невыносимый муж. Который готов убить любого, кто посмотрит на меня. Который кончает на мою грудь и тут же клянётся мне в любви. Который пропадает на три дня и возвращается, чтобы трахнуть меня в машине как последнюю шлюху, а потом нести на руках в постель.

Я любила его. До безумия. До дрожи. До смерти.

И знала, что он чувствует то же самое.

Ярослав.

Я проснулся раньше неё. Снова. Это становилось привычкой — лежать в предрассветной тишине, смотреть, как она спит, и думать. Вчерашняя ночь всё ещё горела в крови. Её танец с бригадиром. Её тело, прижатое к другому мужчине. Её глаза, глядящие на меня с вызовом, когда я вытаскивал её из клуба.

Ярость никуда не ушла. Она затаилась внутри, как зверь в засаде. Я знал, что она сделала это специально — чтобы позлить меня, чтобы привлечь внимание. И это сработало. Но ярость требовала выхода. Не просто секса в машине, не просто грубых слов. Я хотел большего. Хотел полного, абсолютного контроля. Хотел, чтобы она поняла раз и навсегда: она моя. И игры с другими мужчинами не останутся без последствий.

Она пошевелилась во сне, вздохнула, прижалась ближе. Её обнажённое тело было тёплым и мягким. На груди всё ещё оставались следы моей спермы — я не позволил ей смыть их вчера. Сказал: «Это моя метка. Будешь спать так». И она подчинилась. Впервые — без возражений. Это завело меня ещё сильнее.

Я провёл рукой по её плечу, по шее, по щеке. Она открыла глаза — сонные, тёмные, с золотыми искрами.

— Доброе утро, — прошептала она.

— Доброе, — мой голос был низким, хриплым. — Как спалось?

— Хорошо. А тебе?

— Я не спал.

— Почему?

— Думал.

— О чём?

— О вчерашнем вечере. О твоём танце. О его руках на твоей талии.

Она напряглась. Я почувствовал, как её мышцы сжались. Она знала, что разговор не закончен. Знала, что вчерашний секс в машине был только прелюдией.

— Я думала, мы уже всё выяснили, — сказала она осторожно.

— Выяснили. Но не до конца. Ты получила свой оргазм. Я получил свой. Но наказание ещё не завершено.

— Наказание? — она приподнялась на локте. — Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Её глаза расширились. Я видел, как в них мелькнул страх. И возбуждение. Она хотела этого. Может, не осознавала, но её тело уже реагировало — соски напряглись, дыхание участилось.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

— Для начала — раздеть тебя.

— Я и так голая.

— Да. Это удобно.

Я сел на кровати и достал из ящика тумбочки два шёлковых шарфа. Она смотрела на них с опаской.

— Что это?

— Твои путы.

— Ты хочешь связать меня?

— Да. Ты доверяешь мне?

Пауза. Долгая. Её глаза изучали моё лицо. Потом она кивнула.

— Да.

— Тогда протяни руки.

Она подчинилась. Медленно, с замиранием сердца — я чувствовал её пульс, когда прикоснулся к запястьям. Я привязал её правую руку к изголовью кровати, потом левую. Шёлк был прочным, но мягким — он не оставлял синяков, но не позволял вырваться. Она лежала передо мной, распятая, обнажённая, беззащитная. Самая красивая картина, которую я видел.

— Ты не можешь двигаться, — сказал я. — Не можешь прикоснуться ко мне. Не можешь остановить меня. Всё, что будет происходить, — только моё решение. Ты поняла?

— Да, — её голос дрогнул.

— Если тебе будет больно или страшно, скажи «стоп». И я остановлюсь. Немедленно. Это правило. Ты знаешь его?

— Знаю.

— Хорошо.

Я встал с кровати, подошёл к окну. Солнце только начинало вставать над портом. Я стоял к ней спиной, давая ей время привыкнуть к своей беспомощности. Слышал её дыхание — неровное, но не паническое. Она доверяла мне. Это доверие стоило больше, чем всё золото мира.

— Ты танцевала с ним, — начал я, не оборачиваясь. — Ты позволяла ему прикасаться к себе. Его руки были здесь, — я повернулся и коснулся её талии. — И здесь, — мои пальцы скользнули ниже, к бёдрам. Она вздрогнула.

— Я уже извинилась, — прошептала она.

— Извинения приняты. Но я хочу, чтобы ты запомнила этот урок. Хочу, чтобы ты знала, что бывает, когда ты играешь с огнём.

— И что же бывает?

— Огонь жжёт.

Я наклонился и поцеловал её. Нежно, почти робко — контраст с моими словами. Её губы раскрылись навстречу. Я углубил поцелуй, но тут же отстранился. Она застонала от разочарования.

— Ты хочешь больше? — спросил я.

— Да.

— Что именно?

— Всё. Твои губы. Твои руки. Твой член. Всё.

— Ты получишь. Но не сразу. Сначала я хочу поиграть.

Я начал медленно, очень медленно. Мои губы прошлись по её шее — она выгнулась навстречу. По ключицам — она застонала. Мои пальцы обвели контур её груди, не касаясь сосков. Я нарочно избегал самых чувствительных мест, дразнил её. Она извивалась на простынях, пытаясь прикоснуться ко мне, но путы держали крепко.

— Пожалуйста, — прошептала она.

— Пожалуйста что?

— Прикоснись ко мне. Там. Где я хочу.

— Ты хочешь сказать «к клитору»? Или «к соскам»? Будь точной. Я хочу слышать слова.

Она покраснела. Даже спустя всё, что мы делали, она всё ещё краснела от грязных слов. Это заводило.

— Соски, — выдохнула она. — Возьми мои соски в рот. Пожалуйста.

— Хорошая девочка.

Я наклонился и взял её сосок в рот. Мой язык обвёл его по кругу, прежде чем я начал посасывать — сначала нежно, потом сильнее, до лёгкой боли. Она закричала, выгнулась. Её бёдра непроизвольно раздвинулись, открывая мне доступ. Но я не спешил. Перешёл к другой груди, проделал то же самое. Сосок напрягся, стал твёрдым, как камешек. Я слегка прикусил его зубами — она вскрикнула, но тут же простонала: «Ещё».

— Тебе нравится боль? — спросил я, поднимая голову.

— С тобой — да.

— Почему?

— Потому что я тебе доверяю. Потому что ты знаешь грань.

Я улыбнулся. Это было именно то, что я хотел услышать. Не покорность, не страх. Доверие.

Я спустился ниже. Мои губы прошлись по животу, по бёдрам. Я целовал внутреннюю сторону её бедра — сначала левого, потом правого. Она дрожала. Её запах — густой, мускусный, желанный — сводил меня с ума. Я чувствовал его кожей, языком, всем телом.

Мои пальцы раздвинули её половые губы — осторожно, почти благоговейно. Она была влажной. Всегда влажной для меня. Её клитор набух, выглядывая из складок, как маленькая жемчужина. Я коснулся его кончиком языка.

Она закричала.

Я работал языком медленно. В этом был весь смысл сегодняшнего утра — медленно. Довести её до грани, но не дать упасть. Заставить её просить. Умолять. Потерять контроль полностью, чтобы потом вернуть его — когда я решу.

Мои пальцы скользнули внутрь неё — два, до упора. Она была горячей и тугой. Я чувствовал каждую складку внутри, каждый спазм. Начал двигать пальцами в ритме с языком. Она стонала, рвалась из пут, но шёлк держал крепко.

— Я хочу, чтобы ты кончила, — сказал я, отрываясь на секунду. — Но только когда я разрешу. Ты поняла?

— Да, — простонала она.

— Повтори.

— Я кончу, когда ты разрешишь.

— Умница.

Я продолжил. Мой язык терзал её клитор, пальцы двигались внутри — быстрее, глубже. Она была на грани. Я видел это по её лицу, по тому, как напряглись мышцы, как участилось дыхание. Она сдерживалась. Ради меня.

— Сейчас, — приказал я.

И она взорвалась. Её тело выгнулось дугой, из горла вырвался крик — громкий, протяжный, полный наслаждения. Я чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг моих пальцев, пульсируют, выжимают соки. Я не останавливался, пока последняя судорога не прошла.

— Один, — сказал я.

— Я думала, мы не считаем сегодня.

— Сегодня считаем всё.

Я встал, снял боксёры. Мой член был твёрдым до боли. Головка покраснела, смазка текла по стволу. Я не прикасался к себе всё это время, и теперь каждое движение отдавалось пульсацией. Но я всё ещё контролировал себя. Пока.

Я лёг на неё. Мой вес прижал её к матрасу. Она раздвинула ноги, принимая меня. Я направил головку к её входу — но не вошёл. Просто прижался, давая ей почувствовать жар и твёрдость.

— Ты хочешь этого? — спросил я.

— Да.

— Скажи, что ты хочешь. Конкретно. Я хочу слышать каждое слово.

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Я хочу чувствовать твой член внутри себя. Я хочу, чтобы ты заполнил меня. Пожалуйста.

— Пожалуйста кто?

— Пожалуйста, Ярослав. Мой муж. Мой единственный.

Я вошёл в неё одним движением. До упора. Она вскрикнула. Её тело приняло меня, обхватило, сжало. Я начал двигаться — медленно, размеренно, с той же мучительной неторопливостью, с какой делал всё сегодня. Она извивалась подо мной, пытаясь ускорить темп, но я не давал. Держал ритм. Контролировал всё.

— Ты чувствуешь это? — спросил я. — Каждый сантиметр моего члена внутри тебя. Головка трётся о твой вход при каждом движении. Стенки влагалища обхватывают ствол. Ты такая тугая, такая мокрая. Это всё для меня.

— Для тебя. Только для тебя.

— А для него?

— Никогда. Клянусь.

— Хорошо. Потому что если ещё раз...

— Не будет. Обещаю.

Я ускорился. Мои бёдра вбивались в её тело с силой, которая заставляла кровать скрипеть. Она стонала, вскрикивала, шептала моё имя. Её руки были всё ещё связаны, и эта беспомощность делала всё острее — для неё и для меня.

Я чувствовал, как приближается мой собственный оргазм. Как яйца подтягиваются, как член набухает ещё больше. Я хотел кончить в неё — глубоко, до самого конца. Но сначала она должна была кончить снова.

Мои пальцы нашли её клитор и начали теребить его в такт движениям. Она закричала. Её тело забилось подо мной.

— Кончай, — приказал я. — Сейчас. Со мной.

И мы кончили вместе. Её мышцы сжались вокруг меня, выжимая сперму. Моя сперма ударила глубоко внутрь — струя за струёй, горячая, обильная. Я рычал, вбиваясь в неё до последней капли. Её крик слился с моим рёвом в единый звук — дикий, первобытный, прекрасный.

Я упал на неё, тяжело дыша. Мы лежали так несколько минут. Потом я нашёл в себе силы развязать шарфы. Её руки тут же обвили мою шею.

— Это было... — начала она.

— Да. Это было.

— Я больше никогда не буду танцевать с другими. Клянусь.

— Я знаю.

— Откуда?

— Потому что теперь ты поняла.

Я перекатился на спину, увлекая её за собой. Она легла на мою грудь, прижалась щекой к медведю на моей груди. Мои пальцы гладили её волосы. Мы молчали. Война, ревность, наказание — всё это ушло. Осталось только мы. Только наше дыхание. Только тишина, полная любви.

— Мне нужно на совещание, — сказал я, глядя на часы. — Через два часа. Бар Корсаро. Сегодня мы его закроем.

— Я с тобой.

— Нет. Это опасно.

— Я не пойду на операцию. Я буду в штабе. Хочу быть полезной.

Я посмотрел на неё. Она смотрела серьёзно. Моя жена. Мой партнёр. Моя воительница.

— Хорошо. Но рядом со мной. Всегда.

— Всегда.

Я поцеловал её в лоб и встал. Впереди была битва. Но теперь я знал точно: что бы ни случилось, у меня есть она. И это делало меня непобедимым.

София.

После той ночи со связанными руками я проснулась другой женщиной. Нет, не сломленной. Не покорной. Я проснулась с ощущением, что прошла через огонь и вышла из него не обожжённой, а закалённой. Он связал меня — а я стала свободнее. Он наказал меня — а я почувствовала себя любимой. Парадокс. Но в нашем мире всё было парадоксом.

Совещание по бару Корсаро прошло в штабе Северовых — том самом бетонном здании у порта, где я когда-то впервые увидела, как работает мой муж. Теперь я сидела за одним столом с ним, с Дэном, с Серёгой и остальными, и чувствовала себя на своём месте. Не просто женой Дона — частью команды. Ярослав разложил карту, показал расположение бара, входы, выходы, посты охраны. Я задавала вопросы. Он отвечал. Бригадиры косились на меня с уважением — после того случая в клубе, когда Ярый чуть не убил одного из них за танец со мной, они поняли: со мной шутки плохи.

Операция прошла успешно. Бар Корсаро был закрыт, пятеро его людей задержаны, товар конфискован. Ярослав вернулся домой поздно, пропахший порохом и победой. Я встретила его в гостиной с бокалом виски — уже налитым, как он любил. Он выпил, обнял меня, сказал: «На один шаг ближе». И мы легли спать без секса. Просто обнявшись. Впервые за всё время нашего брака. И это было так же интимно, как всё, что мы делали до этого.

На следующее утро я проснулась рано. Его уже не было в постели. Я накинула его рубашку — ту самую, в которой он был на операции, она всё ещё пахла им, порохом и победой — и пошла искать мужа.

Нашла я его в подвальном спортзале. Он был там один. Без футболки, в одних боксёрских шортах, босиком. Его тело блестело от пота. Татуировки на груди и руках казались живыми — медведь оскалился, купола темнели на ключицах, руны горели под лампами. Перед ним висела груша — тяжёлая, кожаная, и он избивал её с методичностью машины.

Я замерла в дверях. Он не заметил меня. Его кулаки летали — левый, правый, левый, правый, потом хук, потом апперкот. Цепь гремела, груша раскачивалась, пот срывался с его волос и летел во все стороны. Он двигался как хищник — быстро, точно, смертельно. Каждый удар был отточен годами. Каждый мускул на его спине, на плечах, на руках напрягался и расслаблялся в идеальном ритме.

Я стояла и смотрела. Не могла оторваться. Его тело было произведением искусства. Не того искусства, что висит в галереях — пафосного, безжизненного. А живого, дышащего, опасного. Каждая мышца была как стальной канат под кожей. Шрамы рассыпались по спине созвездиями — следы ножей, пуль, драк. Татуировки переплетались с ними, создавая карту войны, которую он вёл всю жизнь.

Он сделал паузу. Схватил полотенце, вытер лицо. И тут заметил меня. Его взгляд изменился — из холодного, сосредоточенного стал тёплым, почти игривым.

— Давно стоишь?

— Достаточно, чтобы насладиться видом.

— Подглядываешь за мужем?

— Изучаю. Ты красивый, когда дерёшься.

— Я всегда красивый.

— Самоуверенный.

— Реалистичный.

Он бросил полотенце, подошёл ко мне. Его разгорячённое тело источало жар. Пот стекал по груди, собирался в ложбинке между мышцами пресса, исчезал в поясе шорт. Я чувствовала его запах — мускус, соль, мужчина. Это опьяняло.

— Тренируешься? — спросила я.

— Да. Война войной, а тело должно быть готово.

— Научи меня.

— Чему?

— Тому, что ты делаешь. Боксу.

Он усмехнулся.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Ты сам говорил: тело — оружие. Я хочу быть оружием.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Оценивающим. Потом кивнул.

— Хорошо. Иди сюда.

Я вышла на маты. Он встал за моей спиной, взял мои руки в свои, начал ставить удар.

— Смотри. Левая впереди, правая у подбородка. Локти прижаты к корпусу. Ноги на ширине плеч. Вес переносишь при ударе. Поняла?

— Поняла.

Он показывал мне прямые удары, хуки, апперкоты. Его руки поправляли мои плечи, талию, бёдра. Каждое прикосновение было деловым, но при этом — электрическим. Я чувствовала его тело позади себя, его дыхание на своей шее, его запах. И с каждым мигом моё внимание рассеивалось. Я думала не о боксе. Я думала о нём.

— Теперь хуки, — сказал он, разворачивая меня к груше. — Бей с поворотом корпуса. Вот так.

Он показал. Я попыталась повторить — слабо, неумело. Он рассмеялся.

— Ты бьёшь как девчонка.

— Я и есть девчонка.

— Ты — Северова. А Северовы не бьют как девчонки. Давай ещё раз.

Я ударила снова. Сильнее. Он поправил моё плечо.

— Лучше. Ещё.

Я ударила снова, вкладывая всю злость, которую копила неделями. Злость на Корсаро, на дядю Карло, на всю эту чёртову войну. Груша отлетела назад. Ярослав удивлённо поднял брови.

— Неплохо. А теперь давай посмотрим, как ты держишь удар.

— Что?

— Я буду атаковать. Ты — защищаться. Мягко. Я не сделаю больно.

Он начал медленно наступать, выбрасывая лёгкие удары. Я уворачивалась, блокировала, отступала. Это было похоже на танец. Опасный, возбуждающий танец. Его тело двигалось напротив меня — гибкое, сильное, совершенное. Пот блестел на его коже. Его серые глаза горели.

В какой-то момент он перехватил мою руку, развернул меня спиной к себе и прижал к груди. Его дыхание обожгло моё ухо.

— Ты проиграла.

— Я только учусь.

— Учёба закончена. Начинается практика.

Его губы коснулись моей шеи. Я выгнулась, прижимаясь к нему спиной, чувствуя его возбуждение сквозь шорты. Его руки скользнули по моему животу, сжали грудь через тонкую ткань рубашки.

— Ты потный, — прошептала я.

— Тебе противно?

— Нет. Возбуждает.

Он развернул меня лицом к себе и поцеловал. Яростно, глубоко, как всегда. Его язык вторгся в мой рот, его руки срывали с меня рубашку. Я осталась топлесс — бюстгальтера я не надела, потому что шла в спортзал прямо из постели. Его ладони накрыли мою грудь, пальцы сжали соски.

— Ты горячая, — прорычал он.

— А ты весь мокрый.

— Сейчас будешь мокрой и ты.

Он толкнул меня на маты. Я упала на спину, глядя на него снизу вверх. Он навис надо мной — огромный, разгорячённый, покрытый потом. Его шорты были сорваны одним движением. Член вырвался на свободу — твёрдый, красный, с блестящей головкой. Он не стал снимать с меня трусики. Просто отодвинул их в сторону и вошёл.

Я вскрикнула. Резко, глубоко, до упора. Он был беспощаден. Его бёдра вбивались в меня с силой, от которой я скользила по матам. Пот капал с его лица на мою грудь, на живот, смешивался с моим собственным. Пол под нами был жёстким, но мне было плевать.

— Ты чувствуешь это? — рычал он, не сбавляя темпа. — Чувствуешь, как я вхожу в тебя? Как мой член растягивает твою киску?

— Да! Да, чувствую!

— Какая ты тугая. Какая мокрая. Твои соки текут по моим яйцам. Ты слышишь этот звук?

Я слышала. Влажные шлепки его члена, входящего и выходящего из меня, наполняли спортзал. Это было развратно до предела. Я стонала, вскрикивала, царапала его спину, оставляя новые полосы поверх старых шрамов.

Он перевернул меня на живот одним движением, не выходя. Поставил на колени. Вошёл сзади — глубоко, до самой шейки матки. Его пальцы сжали мои ягодицы, развели их. Большой палец снова скользнул в анальное отверстие — на этот раз глубже, чем в прошлый раз. Я застонала.

— Скоро, — прошептал он, наклоняясь к моему уху. — Скоро я возьму тебя сюда. Полностью. Ты готова?

— Почти.

— Я скажу когда.

Его движения ускорились. Я чувствовала, как его член пульсирует внутри меня, как головка набухает. Он был на грани. Его рука скользнула вперёд, нашла мой клитор, начала теребить его в такт толчкам.

— Кончай со мной, — приказал он. — Сейчас.

И я кончила. С криком, который эхом разнёсся по бетонному подвалу. Мои мышцы сжались вокруг его члена, пульсируя, выжимая сперму. Он взревел и излился в меня — горячо, обильно, глубоко. Я чувствовала, как его сперма заполняет меня, как она течёт по бёдрам, когда он наконец вышел.

Мы упали на маты. Тяжело дышали. Пот смешался с другими жидкостями. Я чувствовала себя грязной. И счастливой.

— Ты лучший тренер, — прошептала я.

— Ты лучшая ученица.

— Я люблю тебя, Ярослав.

— Я знаю. И я тебя. Больше жизни.

Он обнял меня, прижал к себе прямо на матах. Где-то наверху, в пентхаусе, ждали дела. Война с Корсаро не закончилась. «Красный день» приближался. Но сейчас, в этот момент, мы были просто мужчиной и женщиной. Потными, грязными, счастливыми.

— Мне нужно в душ, — сказала я наконец.

— Вместе?

— Вместе.

Он поднял меня на руки и понёс в ванную. Вода смыла пот и сперму, но не смыла того, что было между нами. Того, что становилось только крепче с каждым днём.

Ярослав.

Совещание закончилось поздно. Я вышел из кабинета Лучано, сел в машину и вместо офиса поехал домой. В пентхаус. К ней.

София не участвовала в наших делах. Не потому, что я не доверял ей. Потому что она была другой. Она была принцессой. Она выросла в золотой клетке, среди шёлка и бриллиантов, и её сила была не в пистолете и не в картах операций. Её сила была в ней самой — в её остром языке, в её дерзости, в том, как она держала спину, когда весь мир пытался её сломать. Она была моим домом. И я не собирался тащить её в грязь войны.

Когда я вошёл в пентхаус, она сидела на диване с ноутбуком — просматривала коллекции каких-то итальянских дизайнеров. Рядом стоял бокал красного вина. Она была в шёлковом халате, волосы распущены, на лице — лёгкая скука.

— Наконец-то, — сказала она, не поднимая глаз. — Я уже начала думать, что ты забыл дорогу домой.

— Никогда, — я сел рядом, положил руку на спинку дивана. — Что смотришь?

— Новые коллекции. Миланская неделя моды. Я подумываю слетать туда осенью. Если, конечно, к тому времени твоя война не захватит всю Европу.

— Не захватит. Обещаю.

Она отложила ноутбук и повернулась ко мне. Её глаза изучали моё лицо.

— Ты выглядишь уставшим.

— Я в порядке.

— Врёшь. Ты всегда так говоришь.

— Потому что так и есть.

Она протянула руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были прохладными, и я закрыл глаза, наслаждаясь этим прикосновением.

— Ты можешь рассказать мне, — сказала она тихо. — Я не солдат. Я не пойду с тобой на операцию. Но я могу выслушать.

— Знаю.

— Тогда расскажи.

Я вздохнул. Рассказал о «Белой вдове», о плане с яхтой, о трупе в порту с запиской. Она слушала молча, не перебивая. Когда я закончил, она сказала:

— Значит, она здесь. Вдова.

— Да.

— И ты думаешь, что она попытается убить тебя?

— Или тебя. Или твоего отца. Или всех разом.

— И поэтому ты переносишь бал на яхту?

— Да.

— Умно, — она кивнула. — Ловушка для ловушки. Но если она так хороша, как ты говоришь, она может туда не пойти. Может ударить в другом месте.

— Где?

— Не знаю. Но я бы на её месте ударила там, где ты меньше всего ждёшь. Не на яхте. Где-то ещё. Где ты чувствуешь себя в безопасности.

Я посмотрел на неё. Моя жена. Моя принцесса. Она не держала оружия. Но она видела то, чего не видели мои бригадиры.

— Ты умнее, чем хочешь казаться.

— Я знаю. Просто предпочитаю, чтобы об этом не догадывались.

Я притянул её к себе и поцеловал в макушку.

— Я разберусь с этим. А ты просто будь осторожна. Никуда не выходи без охраны. Обещай мне.

— Обещаю.

Она прижалась ко мне. Её запах — вишня и что-то тёплое — окутал меня. Я закрыл глаза и позволил себе на минуту забыть о войне. О «Белой вдове». О Корсаро. Сейчас были только мы. Мужчина и женщина. Муж и жена.

— Я люблю тебя, — прошептал я.

— Я знаю, — она улыбнулась. — Я тоже тебя люблю. Даже когда ты пахнешь порохом и несёшь войну в дом.

— Я стараюсь не нести.

— Старайся лучше.

Я усмехнулся и поцеловал её. По-настоящему. Глубоко. Она ответила.

— Иди в душ, — сказала она, отрываясь. — А потом приходи. Я буду ждать.

— В спальне?

— Где же ещё.

Я встал и пошёл в ванную. Война не закончилась. Но сегодня ночью я мог позволить себе быть просто мужчиной. С женщиной, которую любил.

София.

Я никогда не думала, что жизнь жены мафиозного Дона будет такой... скучной.

Нет, не так. Не скучной. Ограниченной. Ты живёшь в роскошном пентхаусе с видом на порт, у тебя есть доступ к счетам, на которых столько нулей, что кружится голова. Ты можешь купить всё, что захочешь: одежду, украшения, машины, самолёты, острова. Но ты не можешь выйти из дома без охраны. Ты не можешь поехать в любимый ресторан, не предупредив службу безопасности за три часа. Ты не можешь просто взять и встретиться с подругой — потому что любая встреча может стать ловушкой.

Я была принцессой. И моя клетка стала ещё меньше, чем в особняке отца. Там я хотя бы могла сбежать через окно. Здесь — двадцать пятый этаж, панорамные окна, которые не открываются, и охрана у каждой двери.

Прошла неделя с тех пор, как Ярослав рассказал мне о «Белой вдове». Неделя, за которую я ни разу не вышла из дома одна. Даже в спа-салон меня сопровождали двое амбалов, которые стояли у дверей, пока мне делали массаж. В примерочной бутика меня ждал Дэн. Лично. Как будто я была президентом или особо опасным преступником.

Я понимала, почему так. Знала, что где-то там, в городе, прячется женщина-киллер, которая, возможно, целится в меня. Знала, что Корсаро хочет ударить по самому дорогому — по семье. И я была благодарна мужу за заботу. Но чёрт возьми, как же это душило.

Сегодня был особенно тяжёлый день. Ярослав уехал на рассвете — очередная операция, очередной склад Корсаро, очередная перестрелка. Я осталась одна в огромном пентхаусе. Сделала маникюр. Полистала журналы. Посмотрела два фильма. Позвонила маме — она была занята. Написала подруге — та не ответила. Заказала три платья из новой коллекции — они придут через неделю. Сходила в спортзал — одинокая груша сиротливо висела в углу, напоминая о том дне, когда он учил меня бить.

К вечеру я была на взводе. Не от злости — от одиночества. Я скучала по нему. По его запаху, по его голосу, по тому, как он смотрел на меня — будто я единственная женщина в мире. Я скучала по войне, которую мы вели в постели. Я скучала по ощущению, что я жива.

Я надела шёлковый халат — чёрный, с красной вышивкой, подарок мужа — и спустилась в гостиную. Налила себе бокал красного вина. Села на диван, поджала ноги. За окном горели огни порта. Его порта. Его империи. Я чувствовала себя крошечной деталью в огромном механизме. Красивой, дорогой, но бесполезной.

Телефон зажужжал. Я схватила его, надеясь, что это он. Нет. Уведомление из приложения модного журнала. Я отбросила телефон и сделала большой глоток вина.

Где-то внизу хлопнула дверь. Я услышала его шаги — тяжёлые, уверенные. Моё сердце забилось быстрее. Я знала этот звук. Знала каждый оттенок его походки. Когда он уставший — шаги медленнее. Когда злой — быстрее и резче. Сейчас он был уставшим.

Он вошёл в гостиную. Чёрная водолазка, джинсы, волосы взлохмачены. На скуле — свежая царапина. Глаза серые, уставшие, но при виде меня в них вспыхнул знакомый огонь.

— Привет, принцесса.

— Привет, — я не встала с дивана. — Как прошло?

— Склад уничтожен, — он бросил ключи на стол, снял водолазку через голову, оставшись в белой футболке. — Трое убитых. Наши без потерь. Я в порядке, если ты об этом.

— Я всегда об этом.

Он подошёл, сел рядом. Я тут же придвинулась к нему, вдохнула его запах — кожа, порох, металл. Мой мужчина. Мой воин.

— Чем занималась? — спросил он, беря мой бокал и делая глоток.

— Ничем. Сидела. Ждала тебя. Как всегда.

— Тебе скучно?

— Мне одиноко.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Я же говорил: могу нанять тебе компаньонку. Или пригласить твоих подруг. С охраной, конечно.

— Дело не в людях, Ярослав. Дело в тебе. Тебя никогда нет. Ты на войне, а я здесь. В золотой клетке. Как попугай.

— Ты не попугай.

— А кто я? Красивая жена, которая ждёт мужа с войны? Это не жизнь. Это ожидание жизни.

Он поставил бокал на стол и взял моё лицо в ладони.

— Послушай меня. Эта война закончится. Корсаро падёт. «Белая вдова» будет найдена. И тогда я обещаю тебе — мы уедем. Куда хочешь. Хоть в Париж, хоть в Токио, хоть к чёрту на рога. Будем просто жить. Ты и я.

— Ты уже обещал это.

— И я сдержу обещание.

— Когда?

— Скоро. Очень скоро.

Я смотрела в его глаза. Серые, глубокие, честные. Он не врал. Он действительно верил в то, что говорил. Но война есть война. И «скоро» могло означать месяцы. Или годы. Или никогда.

— Я хочу быть полезной, — сказала я. — Не просто женой, которая ждёт. Я же Руссо. Я выросла в этом мире.

— Я знаю. Но твоя полезность сейчас — быть в безопасности. Пока «Вдова» на свободе, ты — главная цель. Если с тобой что-то случится, я...

— Что?

— Я не переживу.

Он сказал это так просто. Без пафоса. Без дрожи в голосе. Как констатировал факт. И от этого было ещё страшнее.

— Ты не умрёшь, — сказала я.

— Я знаю. Потому что не позволю никому до тебя добраться.

Он наклонился и поцеловал меня. Сначала мягко, потом глубже. Я ответила, запуская пальцы в его волосы. Он пах порохом, но я уже привыкла. Это был запах моего мужа. Моего мужчины.

— Я хочу тебя, — прошептала я.

— Я тоже. Всегда.

Его руки скользнули под мой халат, нашли грудь. Пальцы сжали соски, и я застонала. Он поднял меня, усадил к себе на колени. Я чувствовала его возбуждение сквозь джинсы — твёрдое, горячее.

— Здесь? — спросил он.

— Нет. В спальне. Я хочу, чтобы ты был во мне. По-настоящему.

Он встал, держа меня на руках. Понёс в спальню. Положил на кровать. Начал раздеваться — медленно, не сводя с меня глаз. Я смотрела на него. Футболка полетела на пол, открывая татуировки. Джинсы — следом. Боксёры. Он стоял передо мной обнажённый, полностью возбуждённый. Его член был твёрдым, со вздутыми венами, головка блестела в свете лампы. Он не прикасался к себе. Ждал.

— Теперь ты, — сказал он.

Я развязала пояс халата, позволила шёлку соскользнуть с плеч. Под ним ничего не было. Я легла на спину и развела ноги, приглашая его.

— Иди ко мне.

Он лёг сверху. Его вес прижал меня к матрасу. Я чувствовала его везде — его грудь на моей, его бёдра между моих ног, его член, горячий и скользкий, у моего входа.

— Ты мокрая, — прошептал он.

— Всегда.

— Для меня?

— Только для тебя.

Он вошёл. Медленно, заполняя меня сантиметр за сантиметром. Я закрыла глаза, наслаждаясь ощущением. Его член растягивал меня, касался каждой стенки, достигал самой глубины. Он замер на секунду, давая мне привыкнуть. Потом начал двигаться.

Этот секс был другим. Не быстрым, не грубым. Медленным. Тягучим. Он смотрел мне в глаза, и я смотрела в его. Его бёдра двигались в размеренном ритме, глубоко, но не резко. Я чувствовала каждую вену на его члене, каждую пульсацию.

— Ты моя, — прошептал он.

— Да.

— Скажи это.

— Я твоя. Всегда была твоей. С той самой ночи.

— С той ночи, когда ты сбежала?

— Я не сбежала. Я испугалась.

— Чего?

— Того, что чувствовала. Я никогда такого не чувствовала. Это было... слишком.

Он улыбнулся и поцеловал меня.

— А сейчас?

— Сейчас я не боюсь. Сейчас я хочу ещё.

Он ускорился. Его движения стали глубже, настойчивее. Я обхватила его ногами, притягивая ближе, требуя больше. Его рука скользнула между нашими телами, нашла мой клитор, начала теребить его в такт движениям.

— Кончай со мной, — приказал он.

— Да. Да. Я сейчас.

Оргазм накрыл меня волной. Мышцы сжались вокруг его члена, пульсируя, выжимая его. Он зарычал и излился в меня — горячо, глубоко. Я чувствовала, как его сперма заполняет меня, как его тело содрогается в последних спазмах.

Он упал рядом, тяжело дыша. Я прижалась к нему. Мы лежали молча. Пот стекал по нашим телам, смешиваясь. Запах секса заполнил спальню. Мне было плевать.

— Я люблю тебя, — сказал он, отдышавшись.

— Я знаю. И я тебя.

— Когда кончится война, мы уедем. Я обещаю.

— Я буду ждать.

— Только не сбегай больше.

Я усмехнулась.

— Не сбегу. Теперь мне некуда бежать. Мой дом — там, где ты.

Он обнял меня крепче. За окном горели огни порта. В городе пряталась «Белая вдова». Война продолжалась. Но сейчас, в эту минуту, мы были вдвоём. И этого было достаточно.

Ярослав.

Я стоял у панорамного окна в нашем пентхаусе и смотрел на порт. Внизу горели огни, двигались краны, гудели корабли. Мой порт. Моя империя. Моя война. За последнюю неделю мы нанесли Корсаро три удара. Склад на побережье сожжён дотла. Два катера с контрабандой потоплены. Груз на четыре миллиона долларов перехвачен и конфискован. Люди Корсаро в панике. Его империя трещит по швам.

Но «Белая вдова» всё ещё не найдена. Мы проверили все въезды и выезды из города, отсмотрели записи с камер в аэропорту и на вокзалах, подняли связи Корсаро. Ничего. Она как призрак. И это напрягало меня больше всего.

София спала в нашей постели. После прошлой ночи она выглядела спокойной, умиротворённой. Я стоял и смотрел на неё, и думал: ради неё я готов разорвать этот город на куски. Ради неё я готов убить любого. Ради неё я готов умереть. Но я не умру. Потому что если я умру, кто защитит её?

Телефон завибрировал. Дэн.

— Шеф, есть новости. Мы нашли курьера, который передавал «Вдове» документы. Он сейчас у нас.

— Где вы?

— В порту. Старый склад номер четыре.

— Скоро буду.

Я оделся быстро, стараясь не разбудить Софию. Но она всё равно открыла глаза. Увидела меня, уже одетого, и нахмурилась.

— Опять уходишь?

— Надо. Срочное.

— Что-то серьёзное?

— Работа. Спи.

— Я устала спать без тебя.

Я наклонился и поцеловал её в лоб.

— Я вернусь. Как всегда. Обещаю.

— Ты слишком часто обещаешь.

— И всегда выполняю.

Она вздохнула, но спорить не стала. Я вышел из спальни и через пятнадцать минут уже был в порту. Склад номер четыре встретил меня запахом солярки и ржавого металла. Внутри, под тусклой лампой, сидел человек. Молодой, тощий, с бегающими глазами. Его руки были привязаны к стулу. Рядом стояли Дэн и Серёга Молот.

— Кто это? — спросил я.

— Связной, — ответил Дэн. — Работает на Корсаро. Передавал документы, деньги, оружие. Он знает, где «Вдова».

— Я не знаю! — закричал курьер. — Я просто передавал пакеты! Мне платили, я не спрашивал!

Я подошёл ближе. Сел перед ним на корточки.

— Как тебя зовут?

— Андрей. Андрей Смирнов.

— Слушай, Андрей. У меня нет времени на долгие разговоры. Ты знаешь, кто я?

— Да. Ярый.

— Правильно. Тогда ты знаешь, что я могу сделать с тобой, если ты не расскажешь мне всё, что знаешь. Но я предлагаю другой вариант. Ты говоришь мне правду. Всю. И уходишь живым. С деньгами. Две тысячи долларов. И билет в другой город. Что выбираешь?

Он колебался. Я видел, как страх борется в нём с жадностью.

— У меня семья, — прошептал он. — Жена, дочь. Если Корсаро узнает, что я сдал его...

— Корсаро не узнает. Через неделю он будет мёртв. А ты будешь жив. И твоя семья тоже.

Пауза. Потом он заговорил.

— Я не знаю, где она сейчас. Но я знаю, где она будет завтра. В полночь. Она встречается с Корсаро. В старом особняке на холме. Там, где раньше была винодельня.

— Откуда знаешь?

— Я должен был передать ей пакет. Документы. Планы яхты. Той самой, где будет бал.

Я переглянулся с Дэном. Яхта. Они знали о яхте. Знали о балу. «Вдова» готовилась.

— Ты передал пакет?

— Нет. Он у меня. Я не успел.

— Где он?

— В тайнике. На автовокзале. Ячейка 342. Код 8891.

Дэн кивнул и вышел. Я остался с курьером.

— Ты хорошо справился, Андрей. Сейчас тебя отвезут в безопасное место. Получишь деньги, билет. Исчезни из города. Если я тебя ещё раз увижу — убью. Понял?

— Понял. Спасибо. Спасибо!

Он плакал. Я вышел из склада. На улице меня ждал Дэн с пакетом в руках. Внутри — планы яхты. Подробные. С указанием входов, выходов, расположения кают, системы безопасности. Информация, которую мог передать только кто-то из наших. Кто-то внутри.

— У нас крыса, — сказал я.

— Кто?

— Не знаю. Но узнаю. А пока — готовьте операцию. Завтра в полночь мы возьмём «Вдову». И Корсаро.

— Ты уверен, что он там будет?

— Нет. Но если будет — мы убьём обоих.

Я вернулся домой на рассвете. София спала. Я разделся и лёг рядом, стараясь не разбудить. Но она всё равно почувствовала. Придвинулась, положила голову мне на плечо.

— Всё хорошо? — прошептала она.

— Да.

— Не врёшь?

— Немного. Но завтра всё решится.

— Я волнуюсь.

— Не надо. Всё будет хорошо. Я обещал.

— Твои обещания...

— Я знаю. Но это — особенное.

Она поцеловала меня в плечо и снова уснула. Я лежал, смотрел в потолок и думал. Завтра — финал. Завтра я встречусь с «Белой вдовой». И либо убью её, либо... Нет. Либо убью. Другого варианта нет.

Утро прошло в подготовке. Я собрал бригадиров в штабе. Дэн, Серёга, Лёва, близнецы. Все были на взводе. Я разложил на столе планы винодельни.

— Старый особняк на холме. Три этажа, подвал, чердак. Входов два — главный и служебный. Охрана — минимум. Корсаро не ждёт нас там. Думает, что мы не знаем.

— Откуда информация? — спросил Лёва.

— От курьера. Он дал наводку и планы яхты. «Вдова» будет там в полночь. Возможно, с Корсаро. Наша задача — взять их живыми. Если не получится — мёртвыми.

— Кто идёт? — спросил Серёга.

— Я, Дэн, и ещё четверо. Ты остаёшься в резерве. Если что-то пойдёт не так — прикроешь.

— Ясно.

— Выходим в десять вечера. К полуночи должны быть на месте. Оружие, бронежилеты, рации. Всё проверить лично. Вопросы?

Вопросов не было. Я распустил бригадиров и остался один. Завтра всё закончится. Так или иначе.

Я достал телефон и написал Софии:

«Сегодня буду поздно. Не жди. Люблю.»

Ответ пришёл сразу:

«Я всегда жду. Возвращайся.»

«Обязательно.»

Я убрал телефон и пошёл в спортзал. Мне нужно было выпустить пар перед операцией. Я боксировал час без остановки. Груша летала из стороны в сторону. Пот заливал глаза. Перед мысленным взором стояли два лица: Корсаро и «Белая вдова». Я представлял, как мои кулаки врезаются в их лица. Как я ломаю их кости. Как они падают.

К вечеру я был готов. Мы выехали в десять. Четыре машины, десять человек. Ночь была тёмной, безлунной — идеальная погода для охоты. Особняк на холме светился одиноким окном. Мы окружили здание. Я пошёл первым.

Внутри было тихо. Слишком тихо. Я поднимался по лестнице, держа пистолет наготове. Шаг за шагом. Третий этаж. Дверь в главную спальню. Я толкнул её.

В комнате стояла женщина. Высокая, тёмные волосы собраны в тугой пучок. Холодные голубые глаза. Она была одета в чёрный брючный костюм и держала в руке бокал красного вина. Как будто ждала меня.

— Ярослав Северов, — произнесла она с лёгким акцентом. — Добрый вечер.

— «Белая вдова», — я поднял пистолет. — Конец пути.

— Вы так уверены?

— Абсолютно.

— А где Корсаро? — она улыбнулась. — Он ждёт вас в другом месте.

Я нажал на спусковой крючок. Но она уже двигалась. Быстро. Слишком быстро. Пуля ушла в стену. Она метнула в меня бокал — я уклонился. Она выхватила нож из рукава и бросилась на меня.

Мы схлестнулись. Она была быстрой, как змея. Её нож мелькал в воздухе, рассекая мою рубашку, царапая кожу. Но я был сильнее. Я перехватил её руку, вывернул запястье. Нож упал на пол. Я ударил её в лицо — она отшатнулась, но не упала.

— Где Корсаро? — прорычал я.

— Уже мёртв, — улыбнулась она разбитыми губами. — Вы опоздали. Он продал вас. И себя. Всё кончено, Северов.

Я выстрелил. На этот раз попал. В плечо. Она вскрикнула, упала на колени. Дэн ворвался в комнату, за ним — остальные.

— Вяжите её, — приказал я. — И найдите Корсаро. Он где-то здесь.

Обыск особняка занял час. Корсаро нашли в подвале. Мёртвого. Его убили выстрелом в затылок — так, как убивают предателей. «Вдова» выполнила свою работу. Но не ту, которую я ожидал. Оказалось, её наняли не только для того, чтобы убить нас. Её наняли, чтобы убить самого Корсаро, когда он перестанет быть нужен. Те, кто стоял за ним — люди повыше, международные игроки, — решили избавиться от него и списать всё на нас. Идеальный план. Но они просчитались. «Вдова» заговорила. Она назвала имена, дала показания. Я передал её властям — анонимно, через свои каналы. Через неделю её экстрадировали в Гаагу. Война закончилась.

Я вернулся домой на рассвете. Окровавленный, уставший, но живой. София ждала меня в гостиной. Она не спала. Увидела меня, вскочила, бросилась навстречу. Я обнял её, вжимая в себя до хруста. Мы стояли так, не говоря ни слова. Она плакала. Молча, беззвучно, уткнувшись лицом в мою грудь.

— Всё кончено, — прошептал я. — Корсаро мёртв. «Вдова» арестована. Война закончилась.

— Правда?

— Правда. Теперь мы можем просто жить.

— Ты ранен.

— Царапины. Заживёт.

Она подняла голову, посмотрела на меня заплаканными глазами.

— Я чуть с ума не сошла. Думала, ты не вернёшься.

— Я же обещал.

— Твои обещания...

— Я знаю. Но это было последнее.

Она улыбнулась. Сквозь слёзы. И поцеловала меня. Крепко. Долго. Я ответил на поцелуй, чувствуя, как уходят напряжение, страх, злость. Оставалась только любовь. И усталость. И огромное, бесконечное облегчение.

— Идём в душ, — сказала она. — Смоем с тебя эту войну.

Мы стояли под горячей водой. Она смывала кровь и грязь с моего тела. Её пальцы скользили по моим плечам, груди, животу. Нежно. Заботливо. Я закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Впервые за много месяцев.

Потом была постель. Мы занимались любовью медленно, лениво, без прежней ярости. Это был секс не после войны. Это был секс после победы. Когда больше не нужно никуда бежать, никого убивать, ничего доказывать. Просто быть вдвоём. Просто любить.

— Ты сдержал обещание, — прошептала она, когда мы лежали, обессиленные, в объятиях друг друга.

— Да.

— А как же «красный день»?

— Не будет никакого «красного дня». Бал отменяется. Вместо него — медовый месяц. Настоящий. Куда хочешь.

— Париж.

— Значит, Париж.

Она засмеялась. Так искренне, что у меня сжалось сердце. Моя жена. Моя принцесса. Моя причина жить.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я знаю. И я тебя. Больше, чем вчера. Меньше, чем завтра.

— Это что, итальянская поговорка?

— Нет. Это моя.

Я обнял её и закрыл глаза. Война закончилась. Жизнь только начиналась.

София.

Война закончилась. Я повторяла это про себя снова и снова, пытаясь привыкнуть к мысли, что больше не нужно вздрагивать от каждого телефонного звонка. Что не нужно проверять, закрыта ли дверь. Что мой муж больше не уйдёт в ночь и может не вернуться.

Корсаро мёртв. «Белая вдова» за решёткой. Империя, которая угрожала нам, рассыпалась в пыль. Ярослав сдержал слово. Он всегда его сдерживал. Даже когда это казалось невозможным.

Прошла неделя после финальной операции. Неделя тишины, восстановления, долгих разговоров и ещё более долгих ночей. Раны Ярослава заживали. Царапины на груди и плечах, оставленные ножом «Вдовы», превратились в тонкие розовые полоски. Я каждый вечер обрабатывала их, хотя он ворчал, что это ерунда и он не маленький. Но мне нравилось заботиться о нём. Нравилось касаться его тела. Нравилось чувствовать, как его мышцы расслабляются под моими пальцами.

Бал отменили. Вместо него мы планировали медовый месяц. Настоящий. Париж, Рим, может быть, Токио. Ярослав сказал: «Выбирай. Весь мир — твой». И я выбирала, листая путеводители, как обычная женщина. Не дочь Дона. Не жена мафиозного босса. Просто женщина, которая хочет увидеть мир вместе с любимым мужчиной.

Сегодня я приехала в офис Северовых — старую штаб-квартиру у порта, где всё ещё решались дела. Не для того, чтобы участвовать в операциях. Просто забрать Ярослава. Мы договорились поужинать в новом ресторане на побережье. Первый выход в свет после войны. Первый вечер, когда мы можем быть просто мужем и женой.

Я надела новое платье. Чёрное, облегающее, с глубоким вырезом до талии и открытой спиной. Шёлк струился по телу, как вода. На ногах — шпильки с красной подошвой. Волосы уложила в мягкие волны. Когда я посмотрела на себя в зеркало, то подумала: «Вот она. София Северова. Жена самого опасного человека в городе. И самая счастливая женщина».

Офис был почти пуст. Только Дэн сидел за столом в приёмной, разбирая какие-то бумаги. Увидев меня, он улыбнулся. Мы прошли долгий путь с тех пор, как он смотрел на меня как на чужачку.

— Он у себя, — сказал Дэн. — Заканчивает последние документы.

— Последние?

— Мы закрываем офис на время вашего отпуска. Так что сегодня — финал.

Я вошла в кабинет мужа. Ярослав сидел за столом, просматривая бумаги. Он был в белой рубашке с закатанными рукавами. Татуировки на предплечьях выглядывали из-под ткани. Волосы чуть растрёпаны. Он не брился пару дней, и лёгкая щетина делала его лицо ещё более мужественным. Когда он поднял глаза и увидел меня, его взгляд изменился. Из сосредоточенного стал голодным. Он отложил ручку и откинулся в кресле.

— Вау, — сказал он.

— Это всё, что ты можешь сказать?

— Нет. Но с остальными словами я подожду до ресторана.

— А до ресторана ещё час.

— Значит, у нас есть время.

Я подошла ближе, обошла стол. Он развернулся в кресле и притянул меня к себе. Я села к нему на колени, чувствуя его возбуждение сквозь брюки. Он всегда был готов. Всегда хотел меня. Это была одна из тех вещей, которые я любила в нём больше всего. Не просто страсть. Постоянное, непрекращающееся желание.

— Ты специально надела это платье? — спросил он, проводя пальцами по моей спине.

— Какое?

— То, которое сводит меня с ума.

— Может быть. А что?

— А то, что до ресторана мы можем не доехать.

Он поцеловал меня. Глубоко, медленно, с чувством собственника. Его язык скользнул в мой рот, и я ответила, запуская пальцы в его волосы. Его руки блуждали по моему телу — по спине, по бёдрам, по груди. Он сжал мои ягодицы и прижал меня ближе. Я чувствовала его эрекцию — твёрдую, горячую, упирающуюся в моё бедро.

— Я хочу тебя, — прошептала я.

— Здесь?

— Да. Прямо сейчас.

— Дэн за дверью.

— Дверь закрыта.

Он усмехнулся. Поднял меня, усадил на край стола. Я откинулась на спину, опираясь на локти, пока он расстёгивал ремень и спускал брюки. Его член вырвался на свободу — уже твёрдый, с набухшими венами, головка покраснела и блестела от выступившей смазки. Он не стал снимать брюки полностью — просто спустил их до колен. И мне это понравилось. Спешка, адреналин, ощущение запретного.

Он задрал моё платье до талии. Трусики сорвал одним движением — те затерялись где-то под столом. Я развела ноги и позволила ему войти. Он не готовил меня долго. Знал, что я уже мокрая. Знал, что я хочу его так же сильно, как он меня. Его член вошёл в меня одним толчком — глубоко, до упора. Я вскрикнула, схватившись за край стола. Бумаги, которые он только что подписывал, слетели на пол, но ему было плевать. Мне тоже.

— Твоя киска такая тугая, — прошептал он. — Каждый раз как в первый.

— Это потому что ты большой.

— Я знаю.

Он начал двигаться. Медленно, размеренно. Входил до конца, выходил почти полностью и снова входил. Я смотрела вниз, на то, как его член исчезает во мне. Как мои половые губы обхватывают его, растянутые, покрасневшие. Как мой клитор набухает от каждого движения. Это зрелище заводило меня ещё сильнее.

— Быстрее, — попросила я. — Пожалуйста.

— Нет. Я хочу, чтобы ты запомнила это. Наш последний раз в офисе. Наша первая ночь после войны.

— Мы уже проводили ночи после войны.

— Это другая. Когда я вошёл в кабинет и увидел тебя в этом платье, я понял: война действительно кончилась. Потому что теперь я могу думать только о тебе. Не о врагах. Не о грузах. Только о том, как ты прекрасна.

Его слова заставили мои глаза защипать. Он говорил редко, но когда говорил — всегда в самое сердце. Я обхватила его ногами и притянула ближе.

— Тогда не торопись. Я хочу запомнить тоже.

Он наклонился и поцеловал меня. Его губы были мягкими, но настойчивыми. Его язык играл с моим, пока его член продолжал свои медленные, глубокие движения. Я чувствовала каждую вену на его стволе, каждую пульсацию. Я чувствовала, как мои внутренние мышцы сжимаются вокруг него, пытаясь удержать.

Его рука скользнула вниз, нашла мой клитор. Он начал теребить его пальцами — по кругу, вверх-вниз, в ритме, который я любила. Он знал моё тело лучше, чем я сама. Знал, когда ускориться, когда замедлиться, когда нажать сильнее. Я стонала, не сдерживаясь. Плевать, что Дэн за дверью. Плевать, что мы в офисе. Плевать на всё, кроме этого момента.

— Ты близко, — прошептал он. — Я чувствую. Твоя киска сжимается. Ты сейчас кончишь на мне.

— Да. О боже, да.

— Смотри на меня. Я хочу видеть твои глаза.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня — его взгляд был напряжённым, почти суровым, как будто он запоминал каждую деталь. Мои глаза, мои губы, мою грудь, которая вздымалась под платьем. Это было интимно до предела. Почти невыносимо.

И я кончила. Мои мышцы сжались вокруг его члена, пульсируя, выжимая его. Я закричала — громко, не стесняясь. Он зарычал в ответ и излился в меня. Я чувствовала, как его сперма заполняет меня — горячая, обильная, глубоко внутри. Его тело содрогалось в последних спазмах, и я держала его, пока он не затих.

Мы остались на столе. Тяжело дыша. Его член всё ещё был во мне, полуопадающий, но всё ещё ощутимый. Его лоб прижимался к моему. Наши сердца колотились в унисон.

— Документы помялись, — прошептала я, глядя на пол.

— К чёрту документы. У нас медовый месяц.

— Мы опоздаем в ресторан.

— Закажем доставку.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я не хочу никуда идти. Хочу быть с тобой. Здесь. Всегда.

Я улыбнулась и поцеловала его.

— Тогда вези меня домой. У нас есть ещё одна ночь.

— И много ночей после.

Он вышел из меня, и я почувствовала, как его сперма вытекает на стол. Я слезла с края, поправила платье. Где-то под столом сиротливо лежали мои трусики, но я даже не стала их искать. Пусть остаются как сувенир.

Мы вышли из кабинета. Дэн, сидевший в приёмной, даже не поднял глаз. Только уголки его губ чуть дрогнули. Он всё слышал. И ему было плевать. Он был счастлив за нас. По-своему.

В машине Ярослав держал меня за руку. Мы ехали домой, а за окнами проплывали огни порта. Его порта. Его империи. Нашего будущего.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О том, что я счастлива. Впервые в жизни. По-настоящему.

— Я тоже.

— Ты заслужил это.

— Мы оба заслужили.

Машина въехала в подземный гараж пентхауса. Мы поднялись на лифте, и когда двери открылись, он подхватил меня на руки.

— Что ты делаешь? — засмеялась я.

— Несу жену через порог. Мы женаты месяц, а я ещё ни разу не сделал этого по-настоящему.

— Ты сумасшедший.

— Да. И это твоя вина.

Он внёс меня в спальню и положил на кровать. Начал раздевать — медленно, как всегда, целуя каждый сантиметр обнажающейся кожи. Его губы на моей шее, на груди, на животе, на бёдрах. Он не торопился. И я не торопила. Вся ночь была нашей. И все ночи после.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я знаю.

— Скажи это.

— Я люблю тебя, София Северова. С первой секунды. С первого взгляда. С первого слова.

— «Скучаешь,куколка»?

— Ты ответила «тошнит». Я знал, что ты врёшь.

— Откуда?

— Потому что твои глаза говорили другое. Они говорили: «Возьми меня».

— И ты взял.

— И не отпущу. Никогда.

Он вошёл в меня снова — на этот раз медленно, нежно, без спешки. Это была не страсть. Это было продолжение разговора. Способ сказать то, что нельзя выразить словами. Мы двигались вместе, как единое целое, и когда кончили — одновременно, — это было похоже на молитву. Не Богу. Нам.

Потом мы лежали в темноте, переплетясь ногами и руками. За окном шумел порт. Где-то внизу начиналась новая жизнь. Наша жизнь.

— Париж через три дня, — прошептал он.

— Я готова.

— Я тоже. Впервые за всё время — готов. Не к войне. К миру.

Я поцеловала его в плечо и закрыла глаза. Война закончилась. Корсаро мёртв. «Вдова» за решёткой. Впереди — целая жизнь. И мы проживём её вместе.

Ярослав.

Медовый месяц в Париже закончился. Три недели, которые изменили всё. Три недели без офиса, без бригадиров, без оружия. Только она и я. Мы гуляли по Монмартру, пили вино на балконе с видом на Эйфелеву башню, занимались любовью в отеле с видом на Сену. Я никогда не думал, что способен на такое. Просто быть. Просто жить. Просто любить.

Вернулись мы другими людьми. София светилась. Я — расслабился. Даже Дэн заметил, когда встретил нас в аэропорту: «Шеф, ты выглядишь... иначе». Я усмехнулся. Иначе — это мягко сказано. Я чувствовал себя человеком. Не машиной для убийств. Не зверем. Человеком, у которого есть дом и жена, которую он любит.

Но реальность быстро напомнила о себе. Война закончилась, но бизнес остался. Порты работали круглосуточно, контракты требовали внимания, новые маршруты — согласования. Плюс расследование по «Белой вдове» всё ещё тянулось: мы передали её Интерполу, но её показания всплывали в прессе, создавая ненужный шум. Я практически поселился в офисе, разгребал завалы, которые накопились за месяц отсутствия. Каждый вечер я возвращался домой выжатым, но счастливым. Потому что дома ждала она.

Сегодняшний день начался как обычно. Совещание с бригадирами, проверка портов, подписание контрактов. Я сидел в своём кабинете, просматривая отчёты, когда дверь открылась и вошёл Дэн.

— Там посетитель, — сказал он странным тоном.

— Кто?

— Она говорит, что ты её знаешь. Старая знакомая.

Я напрягся. Старая знакомая. В моей жизни таких было немного. И большинство из них не стоило вспоминать. Тем более сейчас, когда у меня есть София.

— Пусть войдёт.

Дверь открылась, и в кабинет вошла женщина. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами и холодными голубыми глазами. Она была одета в дорогой брючный костюм, на шее — нитка жемчуга. Я узнал её сразу, хотя прошло больше трёх лет. Карина. Моя бывшая. Мы встречались почти год, когда мне было двадцать. Она была дочерью одного из партнёров отца. Красивая, амбициозная, опасная. Мы расстались плохо. Очень плохо.

— Карина, — сказал я, не вставая.

— Ярослав. Или теперь — Ярый? — она улыбнулась, но улыбка не коснулась её глаз. — Ты изменился. Возмужал. Женился, я слышала.

— Зачем ты здесь?

— Дела. Мой отец хочет возобновить партнёрство. Он послал меня как представителя. Я теперь работаю в его компании.

— Партнёрство обсуждается с Лёвой. Через офис. Не лично.

— Я знаю. Но я хотела увидеть тебя. Поздравить с победой над Корсаро. И с женой. Как её зовут? София?

— София, — моя челюсть сжалась. — И это всё, что ты хотела сказать?

— Ну, может, ещё — вспомнить прошлое. Мы ведь хорошо провели время вместе, Ярослав. Очень хорошо.

Она произнесла это с намёком. Её пальцы скользнули по краю моего стола. Этот жест был мне знаком. Когда-то он заводил меня. Сейчас — только раздражал. Я встал.

— Прошлое осталось в прошлом, Карина. Я женат. И счастлив. Передай отцу, что все деловые вопросы — через офис. Личных встреч больше не будет.

— Ты стал таким серьёзным, — она усмехнулась. — А помнишь, как мы...

— Я всё помню. Но это ничего не значит. Дверь там.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Что-то в её глазах мелькнуло — злость, ревность, досада. Но она быстро взяла себя в руки.

— Как скажешь. Но если твоей принцессе надоест играть в жену мафиози, ты знаешь, где меня найти.

Она вышла, оставив за собой шлейф дорогих духов. Я сел обратно в кресло и провёл ладонью по лицу. Чёрт. Этого ещё не хватало. Я знал Карину. Она не сдаётся просто так. И если она появилась здесь, значит, у неё есть какой-то план.

Я закончил дела пораньше и поехал домой. София была в гостиной. Она сидела на диване с книгой — какой-то французский роман, который купила в Париже. Увидев меня, она отложила книгу и улыбнулась. Моё сердце сжалось. Как она красива. Даже дома, в простом шёлковом халате, без макияжа, с растрёпанными волосами. Моя принцесса.

— Ты рано, — сказала она.

— Решил, что хватит работы на сегодня. Как твой день?

— Хорошо. Ездила в салон, сделала новую причёску. Потом встречалась с подругой. Обычный день.

— Звучит прекрасно, — я сел рядом и поцеловал её.

Она ответила на поцелуй, но потом отстранилась и внимательно посмотрела на меня.

— Что-то случилось?

— Почему ты спрашиваешь?

— У тебя лицо напряжённое. И пахнет чужими духами.

Вот чёрт. Её чутьё было безупречным. Я вздохнул. Врать не имело смысла.

— Сегодня в офис приходила одна женщина. Моя бывшая. Её зовут Карина. Мы встречались три года назад. Она теперь представляет компанию своего отца. Хочет возобновить партнёрство.

— И ты думаешь, дело только в партнёрстве?

— Нет. Она... дала понять, что хочет большего.

София напряглась. Её глаза сузились. Я видел, как в них загорается ревность — та самая, которую я так хорошо знал. Которая делала её ещё более дикой. Ещё более желанной.

— И что ты ответил?

— Что я женат. И счастлив. И что все деловые вопросы — через офис.

— Она ушла?

— Да. Но я знаю её. Она может вернуться. Может попытаться... вмешаться.

— Пусть попробует, — голос Софии стал ледяным. — Она не знает, с кем связалась.

— Ты ревнуешь.

— Нет. Я просто не люблю, когда кто-то пытается забрать то, что моё.

— Я не чья-то собственность, — усмехнулся я.

— Ты — моя. Так же, как я — твоя. И я не отдам тебя какой-то блондинке с жемчугом.

— Ты её даже не видела.

— Неважно. Я знаю её тип. Стерва, которая думает, что может получить всё, что захочет. Она ошибается.

Я притянул её к себе.

— Ты единственная, кто мне нужен. Единственная. Навсегда. Ты знаешь это.

— Знаю. Но всё равно хочу, чтобы она держалась от тебя подальше.

— Так и будет. Я обещаю.

Она посмотрела мне в глаза. Её взгляд смягчился. Она провела пальцами по моей щеке.

— Я тебе верю. Но если она ещё раз появится...

— Ты её убьёшь?

— Нет. Я сделаю хуже. Я покажу ей, что такое настоящая женщина.

Она поцеловала меня — глубоко, требовательно. Её руки скользнули под мою рубашку, ногти царапнули кожу. Я застонал. Ревность превращалась в страсть, как всегда.

— Идём в спальню, — прошептал я.

— Нет. Здесь. Сейчас.

Она толкнула меня на спинку дивана и села сверху. Её халат распахнулся, открывая тело. Она была без белья. Я чувствовал её влажность сквозь ткань моих брюк. Её пальцы расстегнули мой ремень, ширинку, освободили член. Она направила его в себя и опустилась — резко, до упора.

Мы оба застонали.

— Ты чувствуешь это? — прошептала она, начиная двигаться. — Это я. Твоя жена. Твоя женщина. Единственная.

— Да, — я схватил её за бёдра, помогая ритму. — Только ты.

— Скажи это. Скажи, что ты никому не позволишь встать между нами.

— Никому. Клянусь.

Она двигалась на мне как амазонка. Её бёдра качались вперёд-назад, вверх-вниз. Её киска скользила по моему члену, сжимаясь при каждом движении. Я видел, как её грудь подпрыгивает в такт, как её лицо раскраснелось, как глаза горят. Самая красивая женщина в мире. Моя.

— Твоя бывшая думает, что может что-то изменить? — прошептала она, ускоряясь. — Пусть думает. А ты будешь трахать меня. Каждый день. Каждую ночь. Пока она не поймёт, что проиграла.

— Она уже проиграла, — я схватил её за волосы и притянул к себе для поцелуя. — Ты — всё, что мне нужно. Всё.

— Тогда докажи. Кончи в меня. Я хочу чувствовать это.

Я перевернул её, не выходя. Теперь она лежала на спине, а я нависал сверху. Её ноги обвили мою талию. Я начал трахать её — быстро, глубоко, жёстко. Диван скрипел под нами. Её стоны разносились по гостиной. Я чувствовал, как приближается оргазм — мощный, как волна.

— Сейчас, — прорычал я. — Я сейчас кончу.

— Да. Да. В меня. Всё.

И я излился в неё. Горячо, обильно, до последней капли. Она кончила одновременно со мной, выгнувшись дугой и выкрикивая моё имя. Мы замерли, тяжело дыша. Я всё ещё был в ней, всё ещё чувствовал её пульсацию.

— Вот так, — прошептала она. — Теперь ты мой. Полностью.

— Всегда был.

— Теперь — официально.

Она улыбнулась и поцеловала меня. Я рассмеялся. Чёрт возьми, эта женщина была невероятной. Она могла ревновать, злиться, кричать — но она всегда знала, как вернуть меня к ней. Как напомнить, почему я выбрал её.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я знаю. И я тебя. А теперь — ужин. Я заказала суши.

— Суши?

— Да. Ты заслужил.

Мы перебрались на кухню. Я надел штаны, она — халат. Мы сидели за столом, ели суши, пили белое вино и разговаривали. О Париже, о планах на будущее, о том, куда поедем следующим летом. И ни слова о бывших. Ни слова о войне. Только мы. Только наша жизнь.

Позже, когда она уснула в моих объятиях, я лежал и думал. Карина — это не проблема. Проблема в том, что такие люди, как она, не появляются просто так. Возможно, за ней кто-то стоит. Возможно, это связано с остатками империи Корсаро. Возможно, это просто совпадение. Но я должен быть готов. Ко всему.

Завтра я позвоню Дэну и попрошу его проверить Карину. А пока — спать. С женой в объятиях. С миром в душе.

София.

Я узнала о ней всё за два дня.

Карина Волконская. Двадцать пять лет. Дочь Аркадия Волконского, одного из старых партнёров Вадима Северова. Они работали вместе в девяностые, потом разошлись. Сейчас Волконский пытался вернуться в бизнес через свою дочь. Красивую, амбициозную, опасную дочь.

Я сидела в гостиной с ноутбуком и просматривала её фотографии. Высокая блондинка с холодными голубыми глазами и фигурой модели. На каждом снимке — дорогая одежда, идеальный макияж, надменное выражение лица. Она выглядела как женщина, которая привыкла получать всё, что хочет. Которая не принимает отказов. Которая смотрит на мир как на свой личный супермаркет, где можно взять любую игрушку. Включая моего мужа. Я закрыла ноутбук и сделала глоток кофе. Спокойно, София. Ты — Руссо. Ты — Северова. Ты — принцесса. А принцессы не опускаются до уровня уличных кошек. Но дать понять этой кошке, где её место, я могла.

Я оделась тщательно. Чёрное платье-футляр от итальянского дизайнера — строгое, но обтягивающее каждую линию тела. Высокие каблуки. Волосы собрала в тугой высокий хвост — никакой романтики, только холодная элегантность. Макияж — smoky eyes и алая помада. Посмотрела на себя в зеркало и осталась довольна. Из стекла на меня смотрела не просто жена Ярослава Северова. Смотрела принцесса мафиозного клана, готовая защищать своё.

Я знала, где она обедает. Ресторан «Палладио», центр города, столик у окна. Мои люди — точнее, люди мужа, которых я попросила об услуге — сообщили мне. Я не стала предупреждать Ярослава. Это был мой бой. Женский. И я собиралась его выиграть.

«Палладио» встретил меня прохладой кондиционеров и тихой музыкой. Белые скатерти, хрустальные люстры, официанты с идеальной осанкой. Публика — сливки общества: жёны бизнесменов, любовницы политиков, дочери мафиози. Все они знали меня. Знали, кто я. И когда я вошла, разговоры на секунду стихли.

Карина сидела за столиком у окна. Одна. Перед ней стоял бокал белого вина и тарелка с каким-то салатом. Она была одета в светло-бежевый костюм, который подчёркивал её фигуру. На шее — жемчуг. На запястье — золотые часы. Волосы уложены волна за волной. Она выглядела как картинка из глянцевого журнала. Красивая. Холёная. Опасная.

Я подошла к её столику. Она подняла глаза. Узнала меня сразу — я видела это по тому, как дрогнули её ресницы. Но она быстро взяла себя в руки и улыбнулась профессиональной улыбкой.

— София Северова, — произнесла она. — Какая неожиданность. Присаживайтесь.

— Спасибо, — я села напротив, положила клатч на стол. — Я ненадолго. Просто хотела познакомиться лично. Мой муж упоминал вас.

— Неужели? — она выгнула бровь. — И что же он говорил?

— Что вы приходили в офис. Пытались возобновить партнёрство. И заодно напомнить о прошлом.

— Прошлое — это всего лишь воспоминания, — она сделала глоток вина. — Но иногда приятно их освежить, не находите?

— Нет, — я улыбнулась так же холодно. — Я предпочитаю жить настоящим. И будущим. Прошлое — для тех, у кого нет ничего лучше.

Её глаза сузились. Она поняла намёк.

— Вы очень уверены в себе, — сказала она. — Для женщины, которая замужем всего месяц. Месяц — это не срок. Особенно в нашем мире. Сегодня ты жена, завтра — вдова. Или разведёнка.

— Вы говорите по опыту?

— Я говорю по наблюдениям. Такие мужчины, как Ярослав, не созданы для моногамии. Им нужно разнообразие. Им нужен огонь. А не... — она сделала паузу, разглядывая меня с головы до ног, — домашний уют.

— Вы его плохо знаете.

— А вы? Что вы знаете о нём? Вы знаете, что он любит на завтрак? Что он читает перед сном? Что ему снится?

— Знаю, — я подалась вперёд, глядя ей прямо в глаза. — Он любит чёрный кофе без сахара. Он не читает перед сном — он слишком устаёт. А снится ему порт и будущее, которое он строит. Для нас. Для нашей семьи.

— Семьи? — она рассмеялась. — Вы думаете, он хочет детей? Ярослав Северов? Человек, который убивает людей голыми руками? Он не создан для семьи. Он создан для войны.

— Война закончилась.

— Война никогда не заканчивается, дорогая. Она просто меняет форму. Сегодня он с вами. А завтра — кто знает? Может быть, ему надоест эта... игра в счастливую семью. Может быть, он вспомнит, каково это — быть с женщиной, которая понимает его мир. Которая не боится крови. Которая сама держала оружие.

— Вы держали оружие? — я усмехнулась. — Или просто спали с теми, кто держал?

Её лицо застыло. Я попала в цель.

— Вы дерзкая, — сказала она. — Но дерзость без силы — это просто шум. Что вы можете мне сделать? Пожаловаться мужу? Вызвать охрану? Расплакаться?

— Нет, — я встала, взяла её бокал с вином и медленно вылила содержимое на её бежевый костюм. Вино потекло по дорогой ткани, оставляя красные разводы. Она вскочила, задыхаясь от возмущения.

— Ты!..

— Это чтобы ты запомнила, — сказала я спокойно. — Я — София Руссо Северова. Принцесса. И я не плачу. Я не жалуюсь. И я не вызываю охрану. Я действую сама. Если ты ещё раз приблизишься к моему мужу, если ты ещё раз войдёшь в его офис, если ты ещё раз произнесёшь его имя — я уничтожу тебя. Не его руками. Своими.

Я наклонилась ближе, так что мои губы почти коснулись её уха.

— Ты думаешь, я просто красивая жена? Ты ошибаешься. Я — дочь Лучано Руссо. Я выросла среди людей, которые убивают за косой взгляд. И если ты думаешь, что я не способна на то же самое — проверь. Рискни. Сделай шаг в мою сторону. И ты узнаешь, почему моего отца боялись даже такие, как твой.

Я выпрямилась и улыбнулась.

— Хорошего дня, Карина. Приятного аппетита.

Я развернулась и вышла из ресторана. За моей спиной повисла тишина. Я знала, что все взгляды устремлены на меня. И мне было плевать. Я сделала то, что должна была. Поставила стерву на место.

Дома я скинула туфли, налила себе бокал вина и села на диван. Руки дрожали. Не от страха — от адреналина. Я сделала это. Реально сделала. Я, та самая София, которая ещё полгода назад сидела в золотой клетке и мечтала о свободе. Теперь я сама была свободой. И никто не смел угрожать моему дому.

Через час приехал Ярослав. Он вошёл в гостиную, и я сразу поняла: ему доложили. Его лицо было мрачным. Но когда он увидел меня — спокойную, с бокалом вина, — его выражение изменилось. Сначала недоверие. Потом — что-то похожее на восхищение.

— Мне доложили, — сказал он, садясь рядом. — Ты вылила вино на Карину Волконскую.

— Да.

— В ресторане. При всех.

— Да.

— Зачем?

— Она угрожала нашему браку. Я ответила.

Он помолчал. Потом взял мой бокал, сделал глоток.

— Ты понимаешь, что её отец — старый партнёр моего отца? Что это может создать проблемы?

— Понимаю. Но я не могла позволить ей думать, что она может безнаказанно приближаться к тебе.

— Я сам мог с ней разобраться.

— Мог. Но это был женский бой. Я должна была выиграть его сама.

Он долго смотрел на меня. Потом его губы дрогнули в улыбке.

— Ты невозможная женщина.

— Я знаю.

— Ты понимаешь, что теперь она может попытаться отомстить?

— Пусть пытается. Я готова.

Он взял моё лицо в ладони.

— Я люблю тебя, София. Больше, чем когда-либо. Ты — моя принцесса. Моя воительница. Моя жена.

— И я никому тебя не отдам.

— Не отдашь. Я знаю.

Он поцеловал меня. Сначала мягко, потом глубже. Его руки скользнули по моему телу — по плечам, по талии, по бёдрам. Я ответила с той же страстью. Ревность, злость, адреналин — всё это требовало выхода.

— Я хочу тебя, — прошептала я.

— Здесь?

— Везде.

Он поднял меня и понёс в спальню. Мы раздевали друг друга на ходу, оставляя одежду по всему коридору. К тому времени, как мы упали на кровать, мы оба были обнажены.

— Ты не представляешь, как ты меня заводишь, — сказал он, нависая надо мной. — Когда я услышал, что ты сделала, я хотел смеяться и трахать тебя одновременно.

— Так сделай это. Трахай меня.

— Нет. Сегодня — по-другому. Сегодня ты заслужила награду.

Он начал целовать меня. Медленно, тщательно, покрывая поцелуями каждый сантиметр тела. Шея. Плечи. Грудь — он задержался там надолго, посасывая соски, пока я не начала стонать. Живот. Бёдра. Внутренняя сторона бёдер — там он целовал до тех пор, пока я не начала умолять.

— Пожалуйста, Ярослав. Я хочу тебя. Сейчас.

— Потерпи. Ты заслужила это.

Его язык коснулся моего клитора — и я выгнулась дугой. Он работал медленно, тщательно, доводя меня до грани и останавливаясь. Снова и снова. Его пальцы были внутри меня, растягивали, готовили. Я стонала, умоляла, требовала.

— Пожалуйста! Я больше не могу!

— Можешь. Я знаю твоё тело.

И когда я уже была на грани безумия, он вошёл в меня. Медленно. Глубоко. До самого конца. Я закричала. Его член заполнил меня полностью, касаясь каждой стенки, каждого нервного окончания.

— Смотри на меня, — приказал он.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня с такой любовью и страстью, что у меня перехватило дыхание.

— Ты — моя. Навсегда. Никакая другая женщина не сравнится с тобой. Ты понимаешь это?

— Да.

— Повтори.

— Я твоя. Навсегда.

Он начал двигаться. Медленно, размеренно, как всегда после наших «приключений». Это был секс-награда. Секс-поклонение. Он не трахал меня. Он любил меня. Каждым движением. Каждым взглядом. Каждым словом.

Я кончила первой. Сильно, с криком, который он заглушил поцелуем. Он — следом, изливаясь в меня глубоко и обильно. Мы лежали, обнявшись, и не могли отдышаться.

— Ты — самая удивительная женщина, — сказал он. — Я знал, что ты дерзкая. Но чтобы вылить вино на дочь Волконского...

— Она это заслужила.

— Заслужила. И теперь я должен уладить последствия.

— Уладишь. Ты всегда улаживаешь.

— Но знай: я горжусь тобой. Ты — настоящая Северова.

— Руссо-Северова, — поправила я. — Не забывай о моих корнях.

— Никогда.

Он поцеловал меня в лоб и встал. Я смотрела, как он одевается, и чувствовала, что стала сильнее. Не просто женой. Партнёром. Союзником. Тем, кого он уважает.

— Я скоро вернусь, — сказал он. — Нужно поговорить с отцом о Волконских.

— Хорошо. Я буду ждать.

Он ушёл. Я осталась в постели, глядя в потолок. Карина Волконская получила урок. Но я знала: такие, как она, не сдаются. Она обязательно попытается отомстить. И я буду готова.

Ярослав.

Особняк Волконских находился в часе езды от города — старая дворянская усадьба, перестроенная в современный дворец. Белые колонны, мраморные ступени, фонтан с греческими статуями. Аркадий Волконский любил демонстрировать богатство. Он был из тех, кто меряет силу размером особняка и ценой часов на запястье. Старая школа, уходящая натура. Но всё ещё опасная.

Я приехал с Дэном и двумя бойцами. Не для войны — для разговора. Но в нашем мире любой разговор мог стать войной, поэтому охрана была необходима. Вадим остался в городе — они с Волконским не ладили последние годы, и его присутствие только накалило бы обстановку. Я должен был решить этот вопрос сам. За свою жену. За свой брак. За своё будущее.

Нас встретили у входа. Двое охранников в чёрном проверили документы, ощупали взглядами и проводили в гостиную. Там, в кресле с высокой спинкой, сидел Аркадий Волконский. Грузный, седой, с тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей. Рядом с ним стояла Карина. Она переоделась после ресторана — теперь на ней был тёмно-синий брючный костюм, но на лице всё ещё читались следы унижения. Покрасневшие глаза, поджатые губы, неестественно прямая спина. Увидев меня, она вздёрнула подбородок. Пыталась выглядеть гордой. Получалось жалко.

— Ярослав Северов, — произнёс Волконский с усмешкой. — Сын Вадима. Слышал, ты теперь большой человек. Корсаро убрал, с Руссо породнился. Поздравляю.

— Спасибо, — я сел в кресло напротив, не дожидаясь приглашения. Дэн встал у двери. — Но я здесь не за поздравлениями.

— Знаю. Моя дочь рассказала мне о... инциденте. Твоя жена вылила на неё вино. В ресторане. При свидетелях. Это унижение, Ярослав. И я хочу сатисфакции.

— Сатисфакции? — я усмехнулся. — Твоя дочь пришла в мой офис и пыталась соблазнить меня. Она говорила вещи, которые не должна была говорить. Она угрожала моему браку. И ты хочешь сатисфакции?

— Это её версия, — Аркадий не моргнул. — Моя дочь утверждает, что твоя жена устроила скандал на пустом месте. Из ревности. Необоснованной.

— Твоя дочь врёт.

Карина дёрнулась, как от удара.

— Я не вру! — её голос сорвался. — Я просто говорила о бизнесе! А эта итальянская выскочка...

— Закрой рот, — сказал я спокойно. — Ты говоришь о моей жене. Ещё одно слово — и разговор будет окончен. Вместе с партнёрством.

Волконский поднял руку, приказывая дочери замолчать.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим, моя дочь была... неосмотрительна. Но вылитое вино — это оскорбление не только ей, но и всей моей семье. Ты должен понимать, что такие вещи не проходят бесследно.

— Что ты хочешь?

— Извинений. Публичных. Твоя жена приносит извинения моей дочери. В том же ресторане. При свидетелях. Тогда мы забудем об инциденте.

Я представил, как София приносит извинения этой стерве. Представил её лицо, её гордость. И усмехнулся.

— Нет.

— Что? — Волконский нахмурился.

— Моя жена не будет извиняться. Она не сделала ничего плохого. Она защищала свою семью. Если кто и должен извиняться, так это твоя дочь. Перед ней. За то, что пыталась влезть в чужой брак.

— Ты забываешься, мальчишка! — Волконский стукнул кулаком по подлокотнику. — Твой отец...

— Мой отец здесь ни при чём. Я представляю Северовых. И я говорю: извинений не будет. Если ты хочешь продолжать партнёрство — мы готовы обсуждать условия. Но твоя дочь больше никогда не переступит порог моего офиса. И никогда не приблизится к моей жене. Это моё условие. Единственное. Неприкосновенность моей семьи не обсуждается.

Повисла тишина. Волконский сверлил меня взглядом. Карина кусала губы. Я ждал.

— Ты изменился, — сказал наконец Аркадий. — Раньше ты был более... гибким.

— Раньше у меня не было жены. Сейчас — есть. И я не позволю никому угрожать ей. Ни словом, ни делом. Запомни это.

— Я запомню.

— Тогда — деловая часть. Условия партнёрства прежние. Доля в портовых перевозках — двадцать процентов. Доступ к нашим терминалам. Взамен — ваши транспортные маршруты на севере. Лёва пришлёт тебе контракт. Подпишешь — будем работать. Нет — найдём других партнёров.

Волконский помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Будем работать. Но помни, Ярослав: мир долго не бывает. Сегодня ты на вершине. Завтра — кто знает? У тебя много врагов. Мёртвый Корсаро — не последний. Я слышал, его люди всё ещё активны. И они ищут виноватых.

— Я знаю. И я готов. Ко всему.

Я встал. Разговор был окончен. Дэн открыл дверь.

— Всего хорошего, Аркадий. Карина, — я кивнул ей. — Надеюсь, мы больше не увидимся.

— Я тоже надеюсь, — процедила она.

Я вышел из особняка и сел в машину. Дэн занял место водителя.

— Ну как? — спросил он.

— Нормально. Он злится, но бизнес есть бизнес. Волконский не дурак, чтобы терять прибыль из-за обид.

— А девка?

— Девка будет мстить. Но не сейчас. Сейчас она напугана. А вот когда страх пройдёт — жди беды.

— Может, стоит...

— Нет. Пока она ничего не сделала, мы её не трогаем. Если сделает — тогда и решим.

Я ехал домой и думал. Дэн был прав. Мир долго не бывает. Но пока он есть, я должен наслаждаться каждым мгновением. Каждой минутой с ней. С моей женой. С моей принцессой.

Дома меня встретила София. Она сидела в гостиной с бокалом вина — как всегда, элегантная, спокойная, прекрасная. Увидев меня, она отложила книгу и улыбнулась. Я сел рядом и рассказал о разговоре. О Волконском. О его условиях. О том, что извинений не будет.

— Ты защитил меня, — она сжала мою руку.

— Всегда. Ты — моя жена. Я никому не позволю тебя обидеть.

— Я знаю. И я тебя тоже никому не отдам.

— Ты уже доказала это. С вином.

Она рассмеялась.

— Это было эффектно, да?

— Очень. Жаль, меня там не было. Я бы посмотрел на лицо Карины.

— У неё было лицо, как будто ей подали тухлую рыбу.

— Представляю.

Мы сидели, обнявшись, и разговаривали. О будущем, о планах, о том, куда поедем в следующий отпуск. Я чувствовал себя счастливым. Таким счастливым, каким не был никогда. Но где-то на периферии сознания билась мысль: «Мир долго не бывает». Я отгонял её. Пока.

Позже, ночью, когда она уснула в моих объятиях, я лежал и смотрел в потолок. Завтра — новые дела. Новые угрозы. Новые враги. Но сегодня — тишина. Сегодня — мы вдвоём. И это всё, что имело значение.

София.

Тишина не продлилась долго. Прошла всего неделя после скандала с Кариной, как в наш дом снова постучалась война. На этот раз — с другой стороны. Остатки империи Корсаро, те, кто уцелел после разгрома, нашли нового лидера. Бывшего партнёра Корсаро по имени Рашид. Человек с Ближнего Востока, с деньгами, связями и жаждой мести. Дэн принёс эту новость ранним утром, и я видела, как изменилось лицо мужа. Из расслабленного, домашнего — в собранное, жёсткое, хищное. Война возвращалась. И с ней возвращался мой страх.

Ярослав не стал скрывать от меня подробности. Мы договорились об этом после Парижа: никаких тайн, никакой лжи. Он рассказывал мне всё — где будет операция, сколько человек участвует, какие риски. Он не просил совета. Просто делился. И это доверие стоило больше, чем все его слова о любви.

— Рашид базируется в восточном секторе порта, — говорил он, расхаживая по гостиной. — Там старые доки, которые мы не контролируем. Они попытались перехватить наш груз сегодня ночью. Не вышло, но в перестрелке ранили одного из наших. Серёгу Молота. Он в больнице, состояние стабильное.

— Серёга? — я помнила его. Огромный, с перебитым носом, вечно хмурый, но преданный. — Он выживет?

— Да. Врачи говорят, через пару недель будет как новенький. Но сам факт нападения — это объявление войны. Мы должны ответить. Быстро и жёстко, пока они не набрали силу. Промедление сейчас — смерть.

— Когда вы уходите?

— Сегодня в полночь. Три группы. Доки, склад и убежище Рашида. Я поведу основную. Дэн — вторую. Третью — Лёва.

— Лёва? Финансист?

— Он не только финансист, — Ярослав усмехнулся. — Он умеет стрелять. Просто предпочитает цифры.

Я слушала его и чувствовала, как внутри всё сжимается. Снова. Снова эта неизвестность. Снова ожидание. Снова страх, который я так хорошо знала. Я думала, что после смерти Корсаро это закончится. Думала, мы будем просто жить. Но война, как он и говорил, не заканчивается. Она меняет форму.

— Ты волнуешься, — сказал он, останавливаясь передо мной.

— Да.

— Не надо. Это не большая война. Так, зачистка. Максимум — пара часов. К рассвету я вернусь.

— Ты всегда так говоришь. «Вернусь к рассвету». «Ничего серьёзного». А потом я сижу и считаю минуты. И молюсь. Хотя даже не умею молиться.

Он взял моё лицо в ладони.

— Посмотри на меня. Я обещал тебе Париж. Я обещал тебе мир. И я сдержал обещание. Сейчас это просто... остатки. Хвосты, которые нужно обрубить. Я справлюсь. Я всегда справляюсь.

— Ты — да. А я? Что делать мне, пока ты там?

— Ждать. Верить. И знать, что я люблю тебя. Это всё, что мне нужно. Знать, что ты ждёшь меня. Что ты веришь в меня. Это даёт мне силы.

Я прижалась к нему. Его сердце билось ровно, спокойно. Он не боялся. Он был воином. А я была женой воина. И это значило, что я тоже должна быть сильной. Даже когда внутри всё дрожит.

— Тогда пообещай мне кое-что, — сказала я.

— Что?

— Вернись. Не к рассвету. Просто вернись. Любой ценой.

— Обещаю.

Он поцеловал меня в лоб. Я закрыла глаза и вдохнула его запах — кожа, табак, что-то металлическое. Запах войны. Запах моего мужчины. И в этот момент я поняла, что хочу запомнить его. Не просто обнять и отпустить. Я хочу дать ему что-то, что будет с ним там. В темноте. В опасности. В холоде ночи.

— У нас есть время до полуночи? — спросила я.

— Да. Несколько часов.

— Тогда пойдём.

— Куда?

— В спальню.

Он посмотрел на меня. Его глаза изменились. Из холодных, сосредоточенных — в тёплые, голодные. Он понял без слов.

— Ты уверена? Я думал, ты волнуешься.

— Именно поэтому. Я хочу, чтобы ты ушёл туда с моим запахом на коже. С моим вкусом на губах. Со мной внутри. Я хочу, чтобы ты помнил, ради чего возвращаешься.

— Я и так знаю.

— Знать и чувствовать — разное. Пойдём.

Я взяла его за руку и повела в спальню. За окнами сгущались сумерки. Где-то в порту готовились к операции. Где-то там, в восточных доках, прятался новый враг. Но здесь, в нашей спальне, был только мы.

Я остановилась у кровати и повернулась к нему.

— Сегодня я хочу быть главной. Можно?

— Всегда, — его голос стал низким, хриплым. — Что ты хочешь?

— Для начала — разденься. Медленно. Я хочу смотреть.

Он подчинился. Его пальцы расстегнули пуговицы рубашки — одну за другой. Он не торопился, хотя я видела, как ему хочется ускориться. Как напряжены его мышцы. Как тяжело он дышит. Рубашка упала на пол. За ней — майка. Я смотрела на его тело — на медведя на груди, на купола на ключицах, на свежие шрамы рядом со старыми. Моё. Всё это было моё.

— Дальше, — сказала я.

Он расстегнул ремень. Брюки упали. Боксёры — следом. Он стоял передо мной обнажённый, полностью возбуждённый. Его член был твёрдым, со вздутыми венами, головка блестела от выступившей смазки. Он был готов. Всегда готов для меня.

— Теперь ты, — сказал он. — Я тоже хочу смотреть.

Я сняла платье. Медленно, не отрывая от него взгляда. Под платьем было чёрное кружевное бельё — то самое, которое он купил мне в Париже. Бюстгальтер, трусики, пояс для чулок. Он смотрел, как я расстёгиваю крючки, как кружево соскальзывает с моих плеч, с груди, с бёдер.

Когда я осталась полностью обнажённой, он хотел подойти, но я остановила его жестом.

— Нет. Стой там. Я сама.

Я подошла к нему и начала целовать. Медленно, дразня. Его губы, его шею, его грудь — я обводила языком контуры медведя, чувствуя, как его мышцы напрягаются под моими прикосновениями. Его соски — я взяла их в рот по очереди, посасывая, покусывая. Он застонал.

— Ты меня дразнишь.

— Да. Тебе нравится?

— Очень.

Я опустилась ниже. На колени. Его член был прямо перед моим лицом — большой, горячий, пульсирующий. Я взяла его в руку, провела языком по головке, слизывая каплю смазки. Солёная, горьковатая, его. Я взяла его в рот.

Он зарычал.

Я работала ртом медленно, с чувством. Мой язык обводил головку по кругу, скользил по уздечке — тому самому чувствительному месту, которое я знала уже досконально. Губы сжимали ствол, двигаясь вверх-вниз, вбирая его всё глубже. Его пальцы зарылись в мои волосы, сжали их, но он не давил. Просто держался, как за якорь.

— Ты не представляешь, что ты делаешь со мной, — прохрипел он.

— Представляю, — я оторвалась на секунду, чтобы глотнуть воздуха. — Именно поэтому я это делаю.

Я снова взяла его в рот, на этот раз глубже. Расслабила горло, позволяя ему войти до конца. Его ноги чуть не подкосились. Я двигала головой в ритме, который знал он любил — медленно вниз, чуть быстрее вверх, язык прижат к нижней стороне ствола. Я чувствовала, как он пульсирует у меня во рту, как набухает головка, и понимала, что долго он не продержится.

Но я не хотела, чтобы он кончал так. Я хотела большего.

Я отстранилась, вытерла губы и встала.

— Иди на кровать, — сказала я. — Ложись на спину.

Он подчинился. Его тело, раскинутое на белых простынях, было похоже на статую — совершенно в своей животной силе. Я забралась сверху, села на него, но не дала войти. Пока.

— Сегодня я решаю, — сказала я. — Ты готов подчиняться?

— Готов.

— Даже если я буду мучить тебя?

— Особенно если будешь мучить.

Я улыбнулась. Опустилась ниже, целуя его грудь, живот, проведя языком по дорожке волос внизу живота. Снова взяла его в рот — на этот раз коротко, дразняще. Потом поднялась, направила его член в себя.

И опустилась.

Мы застонали одновременно. Он заполнил меня так полно, так глубоко, что на секунду у меня перехватило дыхание. Я начала двигаться — медленно, размеренно, глядя ему в глаза. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его серых глазах была такая любовь, такая страсть, что у меня сжималось сердце.

— Я хочу, чтобы ты запомнил это, — сказала я. — Когда ты будешь там, в темноте, с оружием в руках. Вспомни моё тело. Вспомни, как я сжимаю тебя. Вспомни, ради чего ты возвращаешься.

— Я никогда не забываю.

— Забудь всё. Помни только меня.

Я ускорилась. Мои бёдра двигались быстрее, глубже. Я скакала на нём, запрокинув голову, чувствуя, как его член достигает самой глубины, касается шейки матки. Его руки сжали мои ягодицы, направляя, но не контролируя. Он отдал мне контроль. Полностью.

— Кончи на мне, — прошептал он. — Я хочу видеть это.

Я кончила. Сильно, с криком, выгнувшись дугой. Мои мышцы сжимались вокруг него волнами, и он зарычал от наслаждения. Но я не остановилась. Продолжала двигаться, даже когда оргазм прошёл, даже когда чувствительность стала почти болезненной.

— Теперь ты, — сказала я. — Кончи в меня. Я хочу чувствовать тебя.

Он перевернул меня, не выходя — одним движением оказался сверху. Его бёдра вбивались в меня с силой, от которой скрипела кровать. Я обхватила его ногами, руками, всем телом, притягивая ближе, глубже.

— Сейчас, — прорычал он. — Сейчас, София.

И он кончил. Его сперма ударила глубоко внутрь — горячая, обильная, пульсирующая. Я чувствовала, как она заполняет меня, как его член содрогается в последних спазмах. Он упал на меня, тяжело дыша. Мы лежали, не разнимая объятий. Пот стекал по нашим телам. Запах секса заполнил спальню. За окном сгущалась ночь. Где-то в порту готовились к бою. Но здесь и сейчас были только мы.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Больше жизни.

— Возвращайся ко мне. Это всё, что я прошу.

— Вернусь. Обязательно.

Он оделся в темноте. Я лежала и смотрела, как он застёгивает бронежилет, как проверяет пистолет, как закатывает рукава. Мой воин. Мой муж. Мой зверь.

У двери он обернулся. Поцеловал меня — коротко, но крепко. Я вдохнула его запах, запоминая каждую ноту.

— К рассвету, — сказал он.

— К рассвету.

Он ушёл. Я осталась одна в нашей постели, всё ещё чувствуя его внутри себя. И я начала ждать.

Ярослав.

Ночь была безлунной. Идеальная погода для охоты.

Мы выехали в одиннадцать. Три группы, десять человек в каждой. Я вёл основную — мы шли на главную цель, убежище Рашида в восточных доках. Дэн брал склад на окраине. Лёва — вспомогательную точку у старого маяка. Всё было рассчитано до минуты. Если Рашид думал, что остатки империи Корсаро смогут нас напугать, он ошибался. Мы не боялись. Мы были готовы.

Восточные доки встретили нас запахом ржавчины и гниющей рыбы. Старые склады, заброшенные краны, груды контейнеров. Идеальное место для того, чтобы прятаться. И идеальное — чтобы умереть.

Я проверил рацию. Дэн доложил, что склад оцеплен. Лёва подтвердил, что маяк под контролем. Всё шло по плану. Я дал сигнал, и мы двинулись внутрь.

Первых двоих мы сняли без шума. Они стояли на входе, курили, смеялись чему-то. Даже не поняли, что умерли. Нож в горло — и тишина. Я перешагнул через тела и вошёл внутрь.

Убежище Рашида оказалось старым рыбным складом, перестроенным под жильё. Бетонные стены, тусклые лампы, запах пота и страха. Мы двигались быстро, методично. Комната за комнатой. Коридор за коридором. Враги падали один за другим — кто-то пытался стрелять, кто-то бежал, кто-то молил о пощаде. Я не слушал. Я выполнял работу.

Рашида мы нашли в дальней комнате. Он сидел за столом, как будто ждал нас. Средних лет, смуглый, с аккуратной бородой и холодными чёрными глазами. Перед ним лежал пистолет. Он даже не попытался его взять.

— Северов, — произнёс он с лёгким акцентом. — Я думал, ты придёшь раньше.

— Задержался, — я встал напротив, не опуская оружия. — Ты знал, что мы идём?

— Знал. У меня везде есть глаза. Но я не стал убегать. Это было бы... недостойно.

— Достойно? Ты напал на мой груз. Ранил моего человека. И говоришь о достоинстве?

— Я мстил за Корсаро. Он был моим партнёром. И другом.

— Корсаро был предателем. Его убили свои же. «Белая вдова» выполнила заказ тех, кто стоял за ним. Тех, на кого ты, возможно, работаешь сейчас.

Рашид усмехнулся.

— Ты многого не знаешь, Северов. Мир больше, чем твой порт. Война не закончилась со смертью Корсаро. Она только начинается. И ты в ней — пешка.

— Может быть. Но сегодня пешка ставит мат.

Я выстрелил. Один раз. В голову. Рашид упал на стол, кровь растеклась по бумагам. Я опустил пистолет и выдохнул.

— Объект ликвидирован, — сказал я в рацию. — Зачистка завершена. Возвращаемся.

Операция заняла чуть больше часа. Мы потеряли одного бойца, ещё двое были ранены. Но враг был уничтожен. Остатки империи Корсаро перестали существовать. Я возвращался домой на рассвете. Грязный, уставший, но живой. Дэн вёл машину, я сидел на пассажирском и смотрел, как над портом встаёт солнце. Кроваво-красное, как всегда после боя. Я думал о Софии. О том, как она ждала. Как её тело дрожало подо мной несколько часов назад. Как она сказала: «Возвращайся ко мне». И я вернулся.

В пентхаусе было тихо. Я скинул бронежилет у порога, стянул грязную водолазку, прошёл босиком в спальню. Она спала. Свернулась калачиком на нашей кровати, прижимая к себе мою подушку. Её лицо было безмятежным. Моя принцесса. Моя причина.

Я разделся до белья и лёг рядом. Она тут же придвинулась, почувствовав тепло, положила голову мне на плечо. Её рука скользнула по моей груди — и замерла, нащупав повязку. Пустяковая царапина, которую я получил, когда один из людей Рашида попытался ударить меня ножом. Я даже не заметил её в горячке боя.

— Ты ранен, — прошептала она, просыпаясь.

— Царапина. Уже обработал.

— Ты обещал вернуться целым.

— Я вернулся целым. Царапина не в счёт.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде были страх, облегчение, любовь — всё сразу.

— Всё кончено?

— Да. Рашид мёртв. Остатки Корсаро уничтожены. Теперь — точно всё.

— Ты говорил это и в прошлый раз.

— В прошлый раз я ошибался. Теперь — нет.

Она прижалась ко мне крепче. Я обнял её, закрыл глаза.

— Спи, — сказал я.

— А ты?

— Я тоже. Теперь можно.

И я уснул. Впервые за долгое время — без сновидений. Без войны. Просто спал, прижимая к себе женщину, которую любил.

София.

Мир снова стал тихим. После гибели Рашида и окончательного разгрома остатков империи Корсаро в нашу жизнь вернулось подобие нормальности. Ярослав занимался портами, я — домом, собой, иногда помогала отцу с финансовыми отчётами. Вечерами мы ужинали вместе, разговаривали, занимались любовью. Всё было так, как я мечтала. Почти.

Но в нашем мире тишина никогда не длится долго. Три недели спустя в город приехал Лоренцо Марино. Итальянский партнёр моего отца, владелец сети казино в Милане. Высокий, смуглый, с глазами цвета тёмного шоколада и улыбкой, от которой женщины падали в обморок. Он носил костюмы ручной работы, говорил с лёгким акцентом и смотрел на меня так, будто мы были знакомы всю жизнь. Мы и были знакомы. Когда-то. До Ярослава. До всей этой войны.

Лоренцо приехал обсуждать новый проект — совместное казино на нейтральной территории. Идея принадлежала моему отцу: объединить капиталы Руссо, Марино и Северовых, чтобы создать крупнейшую игорную зону на юге страны. Ярослав согласился участвовать. Бизнес есть бизнес.

Первая встреча прошла в офисе. Лоренцо был обаятелен, профессионален, говорил чётко и по делу. Когда он увидел меня, его лицо осветилось улыбкой.

— София! Ты стала ещё красивее. Замужество тебе к лицу.

— Спасибо, Лоренцо. Ты тоже неплохо выглядишь. Миланский воздух явно полезен.

— Миланский воздух — ничто без миланских женщин, — он поцеловал мне руку, задержав её в своей на секунду дольше, чем требовал этикет. Я почувствовала на себе взгляд Ярослава — тяжёлый, обжигающий. Мой муж сидел во главе стола и смотрел на Лоренцо так, будто прикидывал, с какой стороны удобнее свернуть ему шею. Я знала этот взгляд. Видела его раньше — когда бригадир прижимал меня на танцполе, когда Карина приходила в офис. Ревность. Дикая, неконтролируемая, опасная.

Переговоры длились несколько часов. Лоренцо предлагал цифры, сроки, схемы. Всё было разумно, выгодно, логично. Я присутствовала как представитель Руссо — отец не смог приехать лично, у него были дела в Риме. Ярослав слушал, задавал вопросы, но я видела: он напряжён. Его челюсть сжата, пальцы сжимают подлокотники кресла. Он был похож на тигра, готового к прыжку.

После переговоров Лоренцо предложил поужинать вместе. «В честь старого знакомства и нового партнёрства», — сказал он, глядя на меня. Ярослав сухо ответил: «Мы придём». И мы пришли.

Ресторан был дорогим, на вершине холма, с видом на город. Лоренцо заказал вино — лучшее, какое было в карте. Он рассказывал о Милане, о новых проектах, о том, как скучал по нашему городу. Я смеялась его шуткам. Иногда — слишком искренне. Иногда — слишком долго. Я видела, как мрачнеет лицо мужа, как он молча пьёт виски, не притрагиваясь к еде. И не могла остановиться. Я не делала ничего предосудительного — просто была собой. Но этого оказалось достаточно. В какой-то момент Лоренцо положил свою ладонь на мою, рассказывая что-то о Тоскане. Совершенно невинный жест. Дружеский. Но я почувствовала, как воздух в ресторане сгустился. Ярослав поставил бокал на стол с такой силой, что стекло треснуло. Виски разлилось по белой скатерти янтарной лужей. Лоренцо отдёрнул руку. Повисла тишина.

— Ярослав? — осторожно спросил Лоренцо. — Что-то не так?

— Всё отлично, — голос мужа был ледяным. — Просто устал. Долгий день. Думаю, нам пора.

Он встал, бросил на стол несколько купюр и взял меня за локоть. Я едва успела попрощаться с Лоренцо, прежде чем он вывел меня из ресторана. В машине мы ехали молча. Я смотрела на его профиль — жёсткий, как высеченный из камня. Желваки играли на скулах. Пальцы сжимали руль так, что побелели костяшки. Он был в ярости. И эта ярость была направлена на меня.

— Ты злишься, — сказала я, когда мы вошли в пентхаус.

— Нет.

— Врёшь. Я вижу.

— Если я злюсь, то только на себя. За то, что позволил этому итальянскому хлыщу сидеть с нами за одним столом.

— Лоренцо — партнёр моего отца. Мы знаем друг друга много лет. Между нами ничего нет.

— Он смотрел на тебя так, будто раздевал глазами.

— Тебе показалось.

— Мне не показалось. Я знаю этот взгляд. Я сам так смотрел на тебя. Тогда, в отеле. В ту ночь.

Я замолчала. Он был прав. Лоренцо смотрел на меня с интересом. Но это не значило, что я отвечала ему взаимностью.

— Ты ревнуешь, — сказала я.

— Да. И что?

— Это глупо. Я твоя жена. Я люблю тебя. Лоренцо — просто деловой партнёр.

— Деловой партнёр, который прикасается к твоей руке.

— Это был дружеский жест.

— В нашем мире не бывает дружеских жестов. Только угрозы. Только предупреждения. Только знаки. И он послал мне знак. Он хочет тебя. А я не делюсь. Никогда.

Он стоял напротив меня. Огромный, напряжённый, с горящими серыми глазами. Я видела, как пульсирует вена на его шее, как его грудная клетка вздымается от тяжёлого дыхания. Он был на грани. И я знала, что должна сделать.

— Тогда докажи, — сказала я тихо.

— Что?

— Докажи, что я твоя. Что никто не может меня забрать.

Он схватил меня. Резко, одним движением. Прижал к стене. Его лицо оказалось в сантиметре от моего, его дыхание обожгло мои губы.

— Ты хочешь этого? — прорычал он. — Хочешь, чтобы я трахнул тебя как зверь?

— Да. Хочу.

— Будет больно.

— Я знаю.

— Будет грязно.

— Я знаю.

— Ты не сможешь ходить завтра.

— Плевать.

Он развернул меня лицом к стене. Я упёрлась ладонями в холодный бетон. Его руки задрали моё платье, сорвали трусики. Он не раздевался — только расстегнул ширинку. Я услышала звук расстёгиваемой молнии и в следующую секунду почувствовала его. Он вошёл резко, без предупреждения, без подготовки — одним глубоким толчком. Я вскрикнула. Внутри всё сжалось от неожиданности. Я была влажной — он знал это, знал моё тело, знал, что я всегда готова для него, — но этого оказалось недостаточно. Мышцы растянулись с болью, которая граничила с удовольствием. Сладкая, острая боль, от которой у меня подкосились колени.

— Чувствуешь? — его голос над ухом был низким, хриплым. — Это мой член. Внутри тебя. Глубоко. Головка упирается в твою матку. Ты моя. Каждый сантиметр твоей киски — мой.

— Да, — простонала я. — Да.

— Скажи, что ты моя.

— Я твоя.

— Громче.

— Я твоя!

Он начал трахать меня. Без нежности, без ласки. Его бёдра вбивались в меня с силой, от которой я впечатывалась грудью в холодную стену. Его пальцы сжимали мои ягодицы — я уже представляла, какие там будут синяки завтра. Мне было плевать. Каждый толчок выбивал из меня воздух. Каждое движение напоминало, кому я принадлежу.

Его ладонь легла на мой затылок, прижимая лицо к бетону.

— Ты смотрела на него, — рычал он. — Улыбалась ему. Смеялась его шуткам.

— Это ничего не значило.

— Для меня значило. Я хочу, чтобы ты забыла его лицо. Хочу, чтобы ты помнила только моё.

Он вышел, развернул меня к себе, подхватил под ягодицы и поднял. Я обхватила его талию ногами, прижалась спиной к стене. Он снова вошёл — снизу вверх, глубоко, до упора. Я закричала. В такой позе он доставал до самой глубокой точки, до которой вообще можно было достать. Его руки держали меня на весу, его мышцы напрягались стальными канатами. Он трахал меня, как зверь — яростно, безжалостно, и я отвечала тем же. Мои ногти впивались в его плечи, раздирая свежие шрамы. Мои зубы вонзались в его шею. Мои стоны сливались с его рычанием в один дикий, животный звук.

— Ты кончишь, — приказал он. — Сейчас. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься.

— Да. Да. Ещё. Глубже.

Он вошёл до предела — так глубоко, что я вскрикнула. И я кончила. Мои мышцы сжались вокруг его члена с такой силой, что он застонал. Оргазм прокатился по моему телу волной — от макушки до кончиков пальцев. Я кричала его имя. Только его.

— Вот так, — прорычал он. — Вот так, моя. Сейчас я заполню тебя. Я кончу в тебя так глубоко, что ты будешь чувствовать меня неделю.

— Да. Пожалуйста. Я хочу этого.

Он взревел. Его член запульсировал внутри меня, и я почувствовала, как горячая сперма заполняет меня — струя за струёй. Он кончал долго, яростно, не выходя, продолжая двигаться, размазывая семя по моим стенкам. Мы замерли. Тяжело дышали. Его лоб прижимался к моему. Его глаза смотрели в мои. Я видела в них всё: ярость, которая уходила, сменяясь любовью. Ревность, которая растворялась в доверии. Страсть, которая никогда не заканчивалась.

— Ты моя, — прошептал он.

— Да.

— Навсегда.

— Навсегда.

Он осторожно опустил меня на пол. Мои ноги дрожали. Я оперлась о стену, пытаясь отдышаться. Он смотрел на меня — уже без гнева. Только с нежностью. И усталостью.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— За то, что был груб.

— Я просила об этом.

— Но я мог быть более...

— Нет, — я приложила палец к его губам. — Ты был именно таким, каким нужно. Я люблю тебя любого. И нежного, и грубого. И ласкового, и злого. Ты — мой. А я — твоя. И никто этого не изменит.

Он обнял меня и прижал к себе. Я чувствовала, как его сердце постепенно успокаивается.

— Я ревную, — сказал он. — Не могу с собой ничего поделать. Когда я вижу, как другой мужчина смотрит на тебя, я хочу убивать.

— Не убивай. Просто трахай меня. Как сегодня. И я буду помнить, чья я.

— Договорились.

Он поднял меня на руки и понёс в спальню. Там, в темноте, он снова любил меня — на этот раз нежно, медленно, как после бури. Мы кончили вместе. Я уснула в его объятиях, зная, что никакой Лоренцо, никакой другой мужчина никогда не встанет между нами.

Ярослав.

Три дня. Три дня я наблюдал за Лоренцо Марино. Не из ревности. Из чутья. Что-то в этом итальянце было не так. Слишком гладкий, слишком обаятельный, слишком вовремя появившийся. Он приехал обсуждать казино, но я не верил в такие совпадения. Опыт научил меня: в нашем мире совпадений не бывает. Бывают только тщательно спланированные операции.

Я приказал Дэну проверить его. Каждую встречу, каждый звонок, каждый шаг. И на четвёртый день Дэн принёс то, что я ожидал.

— Он встречался с курьером, — сказал Дэн, кладя на стол папку с фотографиями. Я открыл её. Зернистые снимки: Лоренцо передаёт конверт человеку в тёмном переулке за рестораном, Лоренцо говорит по телефону в безлюдном месте, курьер садится в машину с номерами, зарегистрированными на подставную фирму.

— Что за курьер?

— Мелкая сошка. Работает на остатки людей Корсаро. Мы взяли его час назад. Он в подвале.

Я встал. Ревность ушла, сменившись холодной яростью. Значит, Лоренцо был не просто старым другом. Он был связным. Возможно, даже больше.

В подвале пахло сыростью и страхом. Курьер сидел на стуле — молодой, тощий, с бегающими глазами. Его лицо уже украшали несколько синяков. Серёга Молот стоял рядом, разминая кулаки. Увидев меня, курьер задрожал.

— Имя, — сказал я.

— Виктор. Виктор Семёнов.

— Ты работаешь на Лоренцо Марино?

— Я... я просто передаю пакеты. Мне платят, я не...

— Что в пакетах?

— Деньги. Информация. Я не знаю точно. Клянусь.

Я кивнул Серёге. Тот зашёл сзади, взял курьера за большой палец и резко вывернул. Хруст кости эхом разнёсся по подвалу. Курьер закричал — пронзительно, отчаянно.

— Ещё раз спрашиваю, — спокойно сказал я, когда крик стих. — Что в пакетах?

— Информация! — простонал он сквозь слёзы. — О Северовых. О портах. О вашей жене. Они хотят знать всё. Где она бывает, когда выходит, с кем встречается.

У меня внутри всё похолодело. София. Они следили за ней. Лоренцо не просто флиртовал. Он собирал информацию. И я, ослеплённый ревностью, чуть не пропустил это.

— Кто заказчик? — спросил я.

— Не знаю. Клянусь. Лоренцо говорил с кем-то по телефону. Кого-то называл «босс». Но я не знаю, кто это.

— Что ещё?

— Завтра. На благотворительном вечере в «Гранд-отеле». Там будет ваша жена. Лоренцо планирует что-то. Не знаю что, но он говорил: «Это будет наш шанс». Я слышал это собственными ушами.

Я переглянулся с Дэном. Благотворительный вечер. Мы собирались идти туда вместе. Лучано устраивал его для сбора средств на восстановление порта. София будет там. И Лоренцо будет там.

— Где он сейчас? — спросил я.

— В своём номере. «Гранд-отель», люкс на десятом этаже.

Я кивнул Серёге. Тот вывел курьера. Я остался в подвале, обдумывая услышанное. Лоренцо был крысой. Но он был не один. За ним кто-то стоял. Кто-то, кто хотел добраться до Софии.

— Что будем делать? — спросил Дэн.

— Едем в отель. Сейчас. Я сам с ним поговорю.

— А если он не захочет говорить?

— Захочет. Все хотят. Рано или поздно.

«Гранд-отель» сиял огнями. Парадный вход, швейцары в ливреях, дамы в вечерних платьях. Мы вошли через служебный вход. Дэн, Серёга и я. Поднялись на десятый этаж, остановились у двери люкса. Я постучал.

— Кто? — голос Лоренцо был настороженным.

— Обслуживание номеров.

Дверь приоткрылась. Я ударил плечом, врываясь внутрь. Лоренцо отшатнулся, попытался достать что-то из ящика стола — вероятно, пистолет, — но Дэн уже был рядом. Удар в челюсть, и Лоренцо рухнул на пол. Я сел в кресло и закурил, глядя, как он пытается подняться, хватаясь за разбитую губу.

— Ты знал, что я приду.

— Догадывался, — он сплюнул кровь на ковёр. — Твой курьер раскололся?

— Быстро.

— Слабак. Я говорил им, что он ненадёжен.

— Кому — им?

Лоренцо усмехнулся. Но в его глазах был страх. Он понимал, что проиграл.

— Ты не знаешь, с кем связался, Северов. Это не просто конкуренты. Это люди, которые управляют всем. Твой порт, твои казино, твоя семья — для них это пыль. Они могут уничтожить тебя одним звонком.

— Пусть звонят.

— Ты храбрый. Глупый, но храбрый. Думаешь, Корсаро был главным? Он был пешкой. Как я. Как ты. Настоящая власть — не здесь. Она в Риме. В Лондоне. В Нью-Йорке.

— Мне плевать. Что они хотят от моей жены?

Лоренцо замолчал. Я дал знак Дэну. Тот вытащил нож.

— Хорошо! — быстро сказал Лоренцо. — Они хотят leverage. Рычаг давления. Твоя жена — твоя слабость. Если они получат её, ты сделаешь всё, что они скажут.

— Что именно они хотят?

— Порт. Ты передаёшь контроль над портом их людям. Взамен — оставляют тебе жизнь. И твоей семье.

Я затушил сигарету и встал.

— Передай им: я не отдаю то, что моё. Ни порт. Ни семью. Ни жену. Если они попытаются приблизиться к ней, я уничтожу их всех. Всех до единого.

— Ты не понимаешь, с кем говоришь.

— Это они не понимают.

Я посмотрел на Дэна.

— Заприте его в подвале. Пусть посидит, подумает. Потом решим, что с ним делать.

Лоренцо попытался что-то сказать, но Дэн уже тащил его к выходу. Я остался один в номере, глядя на огни города через панорамное окно. Завтра — благотворительный вечер. Завтра я увижу Софию в вечернем платье, буду танцевать с ней, пить шампанское. И завтра же я расставлю ловушку. Для тех, кто думает, что может угрожать моей семье.

Я достал телефон и написал ей: «Завтра будь особенно осторожна. Я всё объясню».

Ответ пришёл сразу: «Ты меня пугаешь. Что случилось?»

«Ничего, с чем бы я не справился. Просто доверься мне. Я люблю тебя».

«Я тебе доверяю. Я тебя люблю. Возвращайся скорее».

Я убрал телефон и вышел из номера, оставив Лоренцо в прошлом. Война не закончилась. Она просто вышла на новый уровень. Но я был готов. И горе тому, кто встанет между мной и моей женой.

София.

Благотворительный вечер в «Гранд-отеле» должен был стать праздником. Отец организовал его для сбора средств на восстановление порта после всех перестрелок и диверсий. Зал сиял хрустальными люстрами, дамы блистали бриллиантами, мужчины щеголяли смокингами. Шампанское лилось рекой, оркестр играл вальс. Всё дышало роскошью и покоем. Но я знала правду. За этим фасадом пряталась угроза.

Ярослав рассказал мне всё. О Лоренцо, о заговоре, о людях, которые хотят использовать меня как рычаг давления. Он говорил спокойно, но я видела напряжение в его глазах. Он боялся. Не за себя — за меня.

— Ты будешь рядом? — спросила я.

— Каждую секунду. Дэн и его люди рассредоточены по залу. Снайпер на крыше соседнего здания. Я буду держать тебя в поле зрения постоянно.

— Тогда мне нечего бояться.

Я надела новое платье. Чёрный шёлк, который облегал тело как вода, глубокий вырез на спине до самого крестца, разрез на бедре до середины бедра. Волосы уложила в голливудские волны, на шею повесила рубиновое колье — подарок мужа на годовщину. Когда я вышла из спальни, он замер. Его глаза прошлись по моему телу медленно, как рука.

— Ты выглядишь... — он запнулся, подбирая слово. — Опасно.

— Это комплимент?

— Это предупреждение. Каждый мужчина в этом зале будет хотеть тебя.

— Пусть хотят. Я хочу только одного.

— Кого?

— Того, кто носит пистолет под смокингом.

Он усмехнулся, поправил запонку и подал мне руку. Мы вышли в ночь.

Вечер начался красиво. Шампанское, улыбки, разговоры ни о чём. Я танцевала с Ярославом, чувствуя его руку на своей талии — уверенную, сильную. Он вёл меня в танце, и я забывала обо всём. О заговорах, об угрозах, о Лоренцо, который сидел где-то в подвале нашего офиса. Был только мы. И музыка. И его глаза.

А потом всё изменилось.

Я отошла в дамскую комнату — одну, без охраны, думая, что это безопасно. Когда я вышла, в коридоре меня ждали двое. В одинаковых чёрных костюмах, с холодными лицами профессионалов.

— Синьора Северова, пройдите с нами.

— Кто вы?

— Ваш муж просил сопроводить вас. В целях безопасности.

Ложь. Я знала это сразу — по тому, как они двигались, как переглядывались. Ярослав никогда не прислал бы незнакомцев. Он всегда предупреждал меня лично.

Я попыталась бежать, но один из них схватил меня за руку. Я ударила его каблуком по ноге, вырвалась, побежала по коридору. Но второй преградил путь. Я открыла рот, чтобы закричать, и тут сильный удар по затылку погасил свет.

Очнулась я в каком-то тёмном помещении. Пахло сыростью и бензином. Гараж или склад. Мои руки были связаны за спиной, рот заклеен скотчем. Паника захлестнула меня, но я заставила себя дышать глубоко и спокойно. Паника — враг. Паника убивает. Я — Руссо. Я — Северова. Я не имею права бояться.

Где-то рядом разговаривали двое. Похитители. Их голоса были приглушёнными, но я разобрала несколько фраз. «Босс сказал ждать». «Деньги переведут после подтверждения». «Если Северов не согласится на условия — девчонку уберут».

Уберут. Меня. Я сглотнула ком в горле и начала осторожно тереть верёвку о край какого-то металлического стеллажа за спиной. Нить медленно поддавалась. Медленно. Слишком медленно.

А потом я услышала выстрелы. Крики. Звук бьющегося стекла. И голос. Его голос.

— Где она?!

Ярослав. Он нашёл меня.

Дверь слетела с петель от удара. Он ворвался как ураган — огромный, в разорванном смокинге, с пистолетом в руке и бешенством в глазах. За ним — Дэн и Серёга. Трое похитителей попытались оказать сопротивление. Бесполезно. Двоих он уложил выстрелами — быстро, точно, без колебаний. Третьего схватил за горло и впечатал в стену с такой силой, что бетон треснул.

— Кто послал тебя? — прорычал он. — Кто твой босс? Отвечай!

— Я не знаю! — захрипел похититель, царапая его руки. — Наниматель был анонимным. Деньги через посредника. Я просто исполнял заказ!

— Кому должен был передать её?

— Контакта нет. Мы должны были оставить её здесь и уйти. Кто-то должен был приехать позже.

Ярослав выстрелил ему в колено. Похититель закричал.

— Кто?! — рявкнул мой муж.

— Я не знаю! Клянусь! Какая-то женщина. Мне сказали только: «Белая вдова».

Мир замер. Я видела, как лицо мужа превратилось в камень. «Белая вдова». Та самая, которая якобы была арестована и экстрадирована. Та самая, которую мы считали мёртвой или упрятанной за решётку. Она была жива. И она вернулась.

Ярослав выстрелил ещё раз. Похититель обмяк и затих. А потом он повернулся ко мне.

Его глаза изменились мгновенно. Из ледяных, смертоносных — в глаза человека, который чуть не потерял всё. Он упал передо мной на колени, разорвал скотч, освободил руки. Его пальцы дрожали. Ярослав Северов — Ярый, зверь, убийца — дрожал.

— Я думал, что потерял тебя, — прошептал он. — Когда ты исчезла... когда я не нашёл тебя в зале... я думал, что сойду с ума.

— Ты нашёл меня, — я коснулась его лица. — Ты всегда находишь.

— Я чуть не опоздал. На минуту. На секунду.

— Но не опоздал.

Он прижал меня к себе. Так крепко, что рёбра затрещали. Я чувствовала, как его сердце колотится в груди — бешено, отчаянно. Мой муж. Мой защитник. Мой зверь.

— Отвези меня домой, — прошептала я.

Он поднял меня на руки и понёс к машине. Дэн и Серёга остались зачищать место. Мы ехали молча. Я сидела, прижавшись к его плечу, чувствуя его запах — порох, кровь, страх. Запах войны. Запах любви.

Дома он сам отнёс меня в ванную. Снял разорванное платье, осмотрел каждый синяк, каждую царапину. Его пальцы касались моей кожи с благоговением, как будто я была святой реликвией.

— Прости меня, — сказал он. — Я должен был защитить тебя.

— Ты защитил. Ты спас меня.

— Я должен был не допустить этого вообще.

— Ты не можешь контролировать всё. Ты не Бог.

— Нет. Я просто муж. Твой муж. И когда я думаю, что мог потерять тебя...

— Не думай. Я здесь. Я жива.

Он поднял меня и понёс в спальню. Положил на кровать. Его поцелуи были нежными, почти робкими. Он целовал каждый синяк, каждую ссадину, как будто извинялся за то, что не смог их предотвратить. Его губы прошлись по моему лбу, векам, щекам. Задержались на шее, где остался след от верёвки. Спустились ниже — к груди, к животу, к бёдрам.

— Я люблю тебя, — шептал он между поцелуями. — Я не знаю, что бы я делал без тебя. Ты — моя жизнь. Моя душа. Моё всё.

— Я здесь, — я гладила его волосы. — Я никуда не уйду. Я твоя.

Он вошёл в меня медленно. Так медленно, словно боялся причинить боль. Я чувствовала каждый сантиметр его члена, каждую вену, каждую пульсацию. Он двигался тягуче, размеренно, глядя мне в глаза. Это был не секс. Это было единение. Исцеление. Способ сказать без слов то, что невозможно выразить речью.

— Ты моя, — прошептал он. — Навсегда.

— Навсегда.

— Никто не заберёт тебя у меня. Никто.

— Никто.

Его бёдра ускорились. Его рука скользнула между нашими телами, нашла мой клитор, начала ласкать его в такт движениям. Я застонала. Оргазм приближался — мягкий, тёплый, как волна. Не тот взрывной, который бывал после ссор, а другой — глубокий, почти медитативный.

— Кончи со мной, — прошептал он. — Я хочу чувствовать тебя.

— Да. Да.

Мы кончили одновременно. Я чувствовала, как его сперма заполняет меня — горячая, обильная, родная. Он упал рядом, прижав меня к себе, и мы лежали так долго, слушая дыхание друг друга.

— Она вернулась, — прошептала я наконец. — «Вдова».

— Я знаю.

— Ты будешь искать её?

— Да.

— А она — тебя?

— Скорее всего.

— Это снова война?

— Да. Но теперь я знаю врага в лицо. И я готов.

Я прижалась к нему крепче. Пусть завтра будет война. Сегодня — только мы. Сегодня — жизнь.

Ярослав.

Она вернулась. Женщина, которую я считал мёртвой. Женщина, которую мы передали Интерполу и списали со счетов. «Белая вдова» была жива. И она снова охотилась. На этот раз — на мою жену. На этот раз — на мою семью. И я должен был закончить это. Раз и навсегда.

Мы готовились неделю. Дэн поднял все связи, все контакты, все архивы. Мы отследили её маршрут: поддельные документы, частный самолёт, въезд в страну через границу с севера, а не через аэропорт. Фальшивый паспорт на имя Елены Ковач, гражданки Сербии. Она изменила внешность — перекрасилась в рыжий, сделала короткую стрижку, надела очки. Но мы знали её почерк. Знали её методы. Знали, что она предпочитает работать одна. И ждали, когда она сделает шаг.

Шаг был сделан через пять дней. Взрыв в порту. Небольшой, почти символический — заряд был заложен в пустом контейнере на дальнем пирсе. Никто не пострадал, но сообщение было ясным: «Я здесь. Я жду. Я нанесу удар там, где ты не ждёшь». Я читал это сообщение и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Она играла со мной. Как кошка с мышью. Но она забыла, что мышь — это не я.

Ещё через день мы перехватили шифровку. «Вдова» связывалась с кем-то за границей. В сообщении упоминался адрес — заброшенный театр на окраине города, где она планировала устроить финальную ловушку. Нам удалось расшифровать не все детали, но было ясно: театр выбран неслучайно. Там будут зрители. Там будет сцена. И там будет смерть.

— Это может быть засада, — сказал Дэн, когда мы обсуждали план в штабе. — Она знает, что мы её ищем. Может, это ловушка.

— Конечно, ловушка, — я разглядывал карту театра. — Она хочет, чтобы мы пришли. Хочет устроить спектакль. Что ж, устроим. Но по нашим правилам.

Я собрал всех. Дэн, Серёга, близнецы, ещё шестеро лучших бойцов. Три группы окружения, одна штурмовая. Я шёл первым, как всегда. Вооружение — автоматы, пистолеты, бронежилеты. Приказ: «Вдову» брать живой, если возможно. Если нет — ликвидировать. Я не питал иллюзий. Она не сдастся. Она будет драться до конца. И умрёт.

Театр встретил нас тишиной и запахом пыли. Старое здание с облупившейся позолотой, бархатными креслами, проеденными молью, и сценой, занавешенной тяжёлым бордовым занавесом. Мы вошли через служебный вход. Дэн с группой занял балкон. Серёга — левое крыло. Близнецы — правое. Я шёл по центральному проходу, держа автомат наготове. Каждый шаг отдавался эхом в пустом зале. Каждая тень могла быть врагом.

— Я знала, что ты придёшь, — раздался голос сверху. Тихий, мелодичный, с лёгким акцентом. Она сидела в ложе над сценой, скрестив ноги. В руке — бокал красного вина. Чёрное платье, рыжие волосы, очки в тонкой оправе. Она выглядела как светская дама на приёме. Но я знал, кто она.

— Ты хотела этого, — сказал я, поднимая автомат.

— Конечно. Ты разрушил мою репутацию, Северов. Сдал меня Интерполу. Запер в камере. Ты думал, я сгнию там?

— Я думал, ты умрёшь.

— Я тоже так думала. Но у меня остались друзья. Они помогли мне выйти. И теперь я здесь. Чтобы закончить то, что начала.

— Ты работаешь на тех же людей, что и Корсаро? Или на новых?

— Это неважно. Важно то, что ты умрёшь. И твоя жена тоже.

Я выстрелил. Она метнулась в сторону с нечеловеческой скоростью, и пуля ушла в бархатную обивку ложи. Она засмеялась и бросилась бежать по балкону. Я рванул за ней.

Погоня была короткой. Она пыталась уйти через крышу, но там её уже ждали Дэн и его люди. Она спрыгнула на сцену, я — за ней. Мы оказались лицом к лицу под бордовым занавесом, на пыльных подмостках. Свет единственного прожектора бил ей в спину, оставляя меня в тени.

— Ты хорошо двигаешься, — сказала она, вытаскивая нож. — Но ты не сможешь убить меня. Я — призрак. Я возвращаюсь.

— Призраки не истекают кровью.

Она метнула нож. Я уклонился, но лезвие задело плечо — по бронежилету, но всё равно больно. Я выстрелил — попал в ногу. Она упала, но тут же вскочила, выхватив второй нож. Мы сошлись в ближнем бою. Она была быстрой, но я был сильнее. Я перехватил её руку, вывернул, нож упал на пол. Ударил в лицо — она отшатнулась. Ударил в живот — она согнулась. Но не упала. Я видел в её глазах не боль. Восторг. Она наслаждалась этим.

— Давай, — прохрипела она, улыбаясь разбитыми губами. — Убей меня. Но знай: за мной придут другие. Ты никогда не будешь в безопасности. Твоя жена — никогда.

— Это мы ещё посмотрим.

Я приставил пистолет к её лбу. Она закрыла глаза. Я нажал на спуск.

Выстрел эхом разнёсся по пустому залу. Она упала на сцену, раскинув руки. Красное вино из разбитого бокала смешалось с кровью на досках сцены. Я стоял над ней, тяжело дыша. Война закончилась. На этот раз — по-настоящему.

Я вернулся домой на рассвете. Грязный, в крови, но живой. София ждала меня в гостиной, как всегда. Она не спала. Увидев меня, она вскочила и бросилась навстречу. Я обнял её, вдыхая запах её волос. Вишня и дом. Мой дом. Моя жизнь.

— Всё кончено? — прошептала она.

— Да. Она мертва. На этот раз — навсегда.

— Ты ранен.

— Царапины.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Она отстранилась, посмотрела на меня долгим взглядом. Потом взяла за руку и повела в ванную. Там, под горячей водой, она смывала с меня кровь и грязь. Её пальцы скользили по моему телу нежно и заботливо. Я закрыл глаза и позволил себе расслабиться.

Потом была постель. Мы занимались любовью медленно, лениво, без прежней ярости. Это был секс после войны. Секс после победы. Когда больше не нужно никуда бежать, никого убивать, ничего доказывать. Просто быть вдвоём. Просто любить.

— Ты обещал мне мир, — прошептала она, когда мы лежали, обессиленные, в объятиях друг друга. — Кажется, теперь он наступил.

— Да. Теперь — мир.

— И что мы будем делать?

— Жить. Просто жить.

Она улыбнулась и поцеловала меня. За окном вставало солнце. Новый день. Новая жизнь. Без войны. Без страха. Только мы вдвоём.

София.

Мир. Настоящий. Без выстрелов за окном, без охраны у каждой двери, без ежечасных звонков с докладами о передвижениях врагов. Прошло три месяца после гибели «Белой вдовы». Три месяца тишины. Три месяца, за которые мы с Ярославом впервые узнали, что значит быть просто мужем и женой.

Порт работал в обычном режиме, бизнес процветал, старые раны затягивались. Ярослав стал больше времени проводить дома, и я наконец увидела его таким, каким не видела никогда. Расслабленным. Иногда — ленивым. Он мог спать до полудня, а потом пить кофе на террасе, глядя на море. Он начал читать книги — по истории, по архитектуре. Он даже завёл разговор о том, чтобы съездить в отпуск. Настоящий отпуск, без оружия и без телохранителей.

— Может, в Грецию? — предложила я как-то вечером, лёжа у него на груди. — У отца есть вилла на Санторини. Белые стены, синее море, закаты.

— Звучит скучно, — ответил он, но его глаза смеялись.

— Тебе нужна скука. Ты слишком долго жил на адреналине.

— С тобой мне скука не грозит. Ты — сплошной адреналин.

Я шлёпнула его по плечу. Он засмеялся и притянул меня ближе. Мы лежали в постели, слушая шум волн за окном, и я думала, что впервые в жизни я по-настоящему счастлива. И именно в этот момент я поняла.

Утренняя тошнота. Головокружение. Странная чувствительность к запахам — его одеколон, который я обожала, вдруг стал невыносимым. Сначала я списывала это на усталость. Потом — на последствия пережитого стресса. Но когда задержка продлилась уже вторую неделю, я купила тест. Три теста. Все показали одно и то же.

Я сидела на краю ванны, держа в руках пластиковую палочку с двумя полосками, и не могла дышать. Внутри меня рос ребёнок. Наш ребёнок. Мой и Ярослава. Я не знала, что чувствовать. Радость? Страх? Панику? Всё сразу.

Я ждала его весь день. Он уехал в порт — обычные дела, подписание контрактов. Когда он вернулся, я сидела в гостиной, сжимая в руках тест. Он вошёл, скинул пиджак, подошёл ко мне. Увидел моё лицо и сразу напрягся.

— Что случилось?

— Ничего плохого. Просто... сядь.

Он сел. Я протянула ему тест. Он взял его, посмотрел на две полоски, и его лицо изменилось. Сначала — непонимание. Потом — осознание. Потом — что-то, что я никогда не видела в его глазах раньше. Благоговение. И страх.

— Это... ты беременна?

— Да.

— Ты уверена?

— Три теста. Все положительные.

Он замолчал. Смотрел на тест, потом на меня, потом снова на тест. Я видела, как двигаются желваки на его скулах, как пульсирует вена на шее. Он пытался осмыслить.

— Ярослав? — тихо позвала я.

И тогда он сделал то, чего я не ожидала. Он встал, подошёл ко мне, опустился на колени и прижался головой к моему животу. Его руки обняли мои бёдра, его плечи дрогнули. Ярослав Северов, Ярый, зверь, убийца, человек, который не боялся ничего, стоял на коленях передо мной и молча плакал. Я гладила его волосы, чувствуя, как по моим щекам тоже текут слёзы.

— Ты рад? — прошептала я.

— Я не знаю, рад ли я, — его голос был глухим. — Я... я не умею быть отцом. Мой отец... ты знаешь, каким он был. А вдруг я буду таким же? Вдруг я сломаю его? Или её?

— Ты не сломаешь. Ты не твой отец. Ты — это ты. И ты будешь самым лучшим отцом. Потому что ты знаешь, чего нельзя делать.

Он поднял голову. Его глаза были красными, но сухими. Мужчина не плачет долго.

— Я обещаю, — сказал он. — Обещаю, что этот ребёнок будет расти в мире. Что он никогда не увидит того, что видел я. Что он никогда не возьмёт в руки оружие, если сам этого не захочет.

— Это всё, о чём я прошу.

Он встал, взял моё лицо в ладони и поцеловал. Так нежно, что у меня сжалось сердце.

— Я люблю тебя, София Северова. И я люблю этого ребёнка. Даже если пока не понимаю, как это — быть отцом.

— Мы научимся. Вместе.

В ту ночь мы занимались любовью иначе. Он был осторожен. Слишком осторожен. Его пальцы касались моего живота с благоговением, как будто там уже был видимый холмик. Он вошёл в меня медленно, глядя в глаза, и каждое его движение было пропитано нежностью, а не голодом.

— Ты теперь хрупкая, — прошептал он.

— Я не хрупкая. Я вынашиваю твоего ребёнка. Это делает меня сильнее.

Он рассмеялся и поцеловал меня. Его бёдра двигались размеренно, глубоко, но без прежней ярости. Я чувствовала, как он сдерживается, и это заводило меня ещё больше. Я хотела, чтобы он отпустил контроль, но понимала: сейчас ему это нужно. Ему нужно было чувствовать, что он может быть нежным. Что он может любить, а не только завоёвывать.

— Я люблю тебя, — прошептал он, когда мы кончили одновременно. — Больше, чем вчера. Меньше, чем завтра.

— Это уже моя фраза.

— Знаю. Я украл.

Я засмеялась и прижалась к нему. Мы лежали в темноте, и я думала о том, как изменилась наша жизнь. От ненависти — к любви. От войны — к миру. От одиночества — к семье. Я носила под сердцем его ребёнка. И это было самым большим чудом в моей жизни.

Месяцы пролетели незаметно. Я расцветала. Живот рос, и Ярослав каждую неделю фотографировал меня — он говорил, что хочет запомнить каждую стадию. Он читал книги о беременности, купил кресло-качалку в детскую, которую мы обустроили в комнате рядом с нашей спальней, и сам покрасил стены в нежно-голубой. Он говорил с моим животом, когда думал, что я не слышу. Рассказывал сыну о порте, о море, о том, как они будут вместе ходить на рыбалку.

— Почему ты думаешь, что это сын? — спросила я однажды.

— Знаю. Чувствую.

— А если дочь?

— Тогда я убью любого, кто на неё посмотрит.

— Ты не можешь убить всех.

— Смогу. Я Ярый.

Я смеялась, но знала: он говорит серьёзно. Мой муж. Мой защитник. Мой будущий отец моего ребёнка.

Роды начались ночью. Схватки были резкими, внезапными, и я разбудила его криком. Он вскочил мгновенно, как будто и не спал. Схватил сумку, которую мы собрали заранее, и через пятнадцать минут мы уже были в больнице. Врачи, медсёстры, суета — всё слилось в один бесконечный поток. Я кричала, ругалась на итальянском, проклинала тот день, когда согласилась забеременеть. Ярослав держал меня за руку, и я видела, как ему страшно. Ему, который не боялся ни пуль, ни ножей, ни смерти, было страшно в этой больничной палате.

— Я здесь, — повторял он. — Я здесь. Я рядом.

А потом раздался крик. Не мой. Нашего сына.

Врач положил мне на грудь маленький, сморщенный, орущий комочек. Я посмотрела на него и забыла обо всём. О боли, о страхе, о долгих часах мучений. Он был прекрасен. Наш сын. Маленький, с тёмными волосиками и серыми глазами — отцовскими глазами.

— Марко, — прошептала я. — Мы назовём его Марко. В честь моего любимого охранника.

Ярослав наклонился, посмотрел на сына. Его лицо было мокрым от слёз.

— Здравствуй, Марко, — сказал он тихо. — Я твой папа. И я обещаю: ты никогда не узнаешь того, что знал я. Ты будешь счастлив.

Я прижалась к нему. Мы стояли втроём — мама, папа и наш сын. И в этот момент я поняла: вот оно. Счастье. Настоящее. То, ради чего стоило жить, бороться, умирать и воскресать.

Нас выписали через три дня. Дома нас ждала детская с голубыми стенами, кресло-качалка и гора подгузников. Первая ночь была тяжёлой. Марко плакал, мы не спали, Ярослав ходил по комнате кругами, укачивая сына на руках. Я смотрела на них и чувствовала, как сердце разрывается от любви.

Через несколько недель мы впервые вышли в свет как семья. Благотворительный приём в «Гранд-отеле» — тот самый, где когда-то меня пытались похитить. Теперь всё было иначе. Ярослав держал меня под руку, а Марко спал в переноске, которую нёс Дэн. Да, Дэн стал крёстным отцом. Мы решили это вместе.

Вечером, когда гости разошлись, мы остались вдвоём на террасе. Марко спал в своей кроватке, радионяня стояла рядом с нашим столиком. Ярослав держал меня за руку, глядя на звёзды.

— Помнишь наш первый танец? — спросила я.

— Конечно. Ты сказала, что я хам и наглец.

— Ты им и был.

— А сейчас?

— Сейчас ты — муж. Отец. Защитник. И по-прежнему хам. Но я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, принцесса.

Он поцеловал меня под звёздами. И я знала, что впереди у нас — целая жизнь.

Ярослав.

Я думал, что самое страшное в моей жизни — это пуля, летящая в голову. Или нож, который ты не успеваешь заметить. Или момент перед штурмом, когда тишина становится оглушительной, а сердце бьётся где-то в горле. Я ошибался. Самое страшное в моей жизни — это когда мой сын плачет, а я не знаю почему.

Марко было три месяца. Три месяца без сна, без отдыха, без привычной жизни. Три месяца, за которые я научился менять подгузники с закрытыми глазами, готовить смесь одной рукой и отличать «голодный» плач от «мокрого» плача и от плача «просто хочу на ручки». Я, Ярослав Северов, который командовал армией, управлял портами и убивал врагов голыми руками, теперь беспомощно стоял над кроваткой в три часа ночи и шептал: «Ну пожалуйста, маленький, ну что ты хочешь?» А он орал. И я орать не мог. Я мог только качать, носить, петь какую-то дурацкую колыбельную, которую София выучила в Италии.

София спала. Впервые за долгое время ей удалось уснуть больше чем на два часа подряд, и я готов был умереть, но не разбудить её. Она выматывалась сильнее меня: кормления каждые три часа, бессонные ночи, её тело всё ещё восстанавливалось после родов. Я видел, как она устаёт, как у неё дрожат руки к вечеру, но она никогда не жаловалась. Она просто брала Марко, прижимала к груди и улыбалась. Моя принцесса.

Я взял сына на руки — осторожно, поддерживая головку, как учила медсестра в роддоме, и начал ходить по комнате. Взад-вперёд, взад-вперёд, как маятник. Половицы скрипели под моими шагами. За окном горели огни порта. Я думал о том, что война закончилась, но бизнес остался. Порты, контракты, новые партнёры. Дэн докладывал, что люди, стоявшие за Корсаро и «Вдовой», затаились, но не исчезли. Они ждали. Всегда ждали. Но сейчас, в три часа ночи, с орущим младенцем на руках, я не думал о них. Я думал только о том, как успокоить сына.

— Ну что ты, маленький, — шептал я, прижимая его к груди. — Папа здесь. Папа никуда не уйдёт. Всё хорошо. Всё спокойно.

Он не успокаивался. Его крошечное тельце напрягалось, кулачки сжимались, личико краснело. Я проверил подгузник — сухо. Предложил бутылочку — отвернулся. Попытался снова запеленать — вырвался.

— Болит что-то? Животик? Зубки? Что, Марко, что?

Тишина в ответ. Только плач. Я закрыл глаза и начал вспоминать. Отец. Вадим. Как он вёл себя со мной? Никак. Он не держал меня на руках. Не пел колыбельных. Не менял подгузников. Он вообще не появлялся в детской — это была территория нянек и матери, пока она не ушла. Он учил меня драться, стрелять, убивать, но не учил любить. Я не знал, каково это — быть отцом, потому что у меня его не было. Был только командир, тренер и судья в одном лице.

И теперь я стоял посреди спальни с орущим младенцем на руках и понимал, что у меня нет инструкции. И я не хочу быть таким, как он. Я хочу быть лучше.

Я прижал Марко к своей груди — к медведю, которого он ещё не мог разглядеть, но уже чувствовал тепло. Начал напевать. Не колыбельную — я не знал слов. Какую-то мелодию, которую слышал в детстве по радио. Голос у меня был хриплым, тихим, не приспособленным для пения. Но я пел.

И он замолчал. Просто затих. Его головка прижалась к моей ключице, кулачки разжались, дыхание стало ровным. Я продолжал напевать, боясь остановиться. Мы ходили по комнате ещё минут пятнадцать, пока он окончательно не уснул.

Я осторожно положил его в кроватку. Укрыл одеяльцем. Постоял над ним, глядя на крошечное личико, на тёмные ресницы, на грудную клетку, которая равномерно поднималась и опускалась. Мой сын. Моя кровь. Моя надежда.

— Я не подведу тебя, — прошептал я. — Клянусь.

Я вернулся в спальню и лёг рядом с Софией. Она почувствовала моё присутствие сквозь сон и придвинулась ближе, уткнувшись лицом в моё плечо.

— Всё хорошо? — прошептала она.

— Да. Спи.

— Ты пел.

— Немного.

— Я слышала. Это было красиво.

— Я не умею петь.

— Умеешь. Просто не знал об этом.

Я поцеловал её в лоб и закрыл глаза. Завтра — снова дела, порт, контракты. Дэн ждал моего решения по поводу новых партнёров с Балкан. Но это всё — не главное. Главное — здесь. В этой комнате. Моя жена. Мой сын. Моя семья.

Утро началось рано. Марко проснулся в шесть, и мы с Софией по очереди занимались им. Она кормила, я менял подгузник. Она купала, я одевал. Это был танец, который мы выучили за три месяца. Иногда он давал сбой — например, когда мы оба пытались сделать одно и то же одновременно, — но мы научились смеяться над этим.

В восемь приехал Вадим. Мой отец вошёл в пентхаус с таким видом, будто это он здесь хозяин. Он постарел за последние полгода: седины стало больше, походка стала тяжелее, но взгляд оставался всё тем же — холодным, оценивающим. Он редко виделся с внуком и каждый раз, когда приезжал, я напрягался. Не потому, что боялся его. Потому что не хотел, чтобы он переносил на Марко свои методы воспитания.

— Дай мне его, — сказал Вадим, протягивая руки.

Я колебался. София, стоявшая рядом, чуть сжала мою ладонь — предупреждающий жест. Но я передал сына отцу.

Вадим взял Марко бережно, хоть и неуклюже. Держал его перед собой, разглядывая. Марко смотрел на деда огромными серыми глазами — такими же, как у всех Северовых.

— Похож на тебя, — сказал Вадим. — И на меня. Северовская порода.

— У него глаза матери, — возразил я. — Золотые искры. Видишь?

— Вижу. Но челюсть — наша. И плечи будут широкие. Это Северов.

Он замолчал. Просто смотрел на внука. И впервые за много лет я увидел на его лице что-то, кроме холодной маски. Нежность. Или её подобие. Он быстро спрятал это, вернув себе привычное выражение, но я успел заметить.

— Ты хорошо справляешься, — сказал он неожиданно, всё ещё держа Марко. — Лучше, чем я.

Я не знал, что ответить. Отец никогда не хвалил меня. Никогда.

— Я не умел быть отцом, — продолжил он глухо. — Меня самого отец бил. Дед — тоже. Я думал, что так и надо. Думал, что строгость — это любовь. Ошибался.

— Пап...

— Не перебивай. Я редко говорю такое. Но ты должен знать: я горжусь тобой. Не тем, сколько ты убил. Не тем, сколько заработал. А тем, что ты стал лучше меня.

Он вернул Марко Софии, кивнул ей коротко и, не прощаясь, вышел из комнаты. Но через секунду остановился в дверях. Я видел, как его спина выпрямилась, как он снова стал тем Вадимом Тяжёлым, которого знали и боялись все.

— Кстати, — бросил он через плечо. — Балканские партнёры, с которыми ты собираешься подписывать контракт, не те, за кого себя выдают. Я навёл справки. Это те же люди, что стояли за Корсаро. Они хотят проникнуть в порт через новые маршруты. Не подписывай.

Я напрягся.

— Откуда знаешь?

— У меня свои источники. Старые связи. Пока ты возился с младенцем, я работал. Не забывай, Ярослав: мир — это иллюзия. Война никогда не заканчивается. Она просто затихает на время.

Он вышел, оставив меня с этой мыслью. София смотрела на меня встревоженно.

— Что это значит? — спросила она.

— Это значит, что отец всё ещё в игре. И что наш мир чуть более хрупкий, чем мы думали.

— Ты будешь проверять?

— Конечно. Сегодня же.

Я поцеловал её и вышел из дома. В машине я набрал Дэна.

— Собери всех. У нас новые вводные. Балканский контракт — под вопросом. Отец говорит, что это люди Корсаро.

— Понял. Будем проверять.

— И ещё. Усиль охрану порта. Если они поняли, что мы их вычислили, могут попытаться действовать быстро.

— Сделаем.

Я ехал в офис и думал о том, что отец прав. Война никогда не заканчивается. Она просто меняет форму. Но теперь у меня было то, чего не было раньше. Семья. И я буду защищать её любой ценой.

Вечером я вернулся домой. Марко уже спал. София ждала меня в гостиной. Я сел рядом и рассказал ей всё. О балканцах, о связях с Корсаро, о том, что угроза всё ещё существует.

— Мы справимся, — сказала она.

— Знаю.

— Ты нервничаешь.

— Нет. Просто хочу убедиться, что вы в безопасности.

— Мы в безопасности. Потому что у нас есть ты.

Она прижалась ко мне. Я обнял её и закрыл глаза. Завтра — новые дела. Новые угрозы. Но сегодня — тишина. Сегодня — мы вдвоём. И завтра тоже будем.

София.

Марко спал. В детской горел ночник, отбрасывая на стену мягкий голубой свет. Я стояла в дверях и смотрела на сына — его крошечная грудная клетка мерно поднималась и опускалась, ресницы чуть подрагивали во сне. Ему снилось что-то хорошее — уголки губ дёргались в подобии улыбки. Я могла стоять так часами. И часто стояла.

За моей спиной раздались шаги. Тяжёлые, уверенные. Я знала этот звук. Я узнала бы его из тысячи.

— Опять смотришь? — Ярослав обнял меня сзади, положил подбородок на мою макушку.

— Он так мирно спит. Не могу оторваться. Ты знаешь, что он сегодня впервые перевернулся сам?

— Знаю. Дэн прислал видео. Я чуть не разбил телефон, когда смотрел.

— Ты преувеличиваешь.

— Нисколько. Я держал его в руках, смотрел, как наш сын переворачивается на животик, и чуть не выронил трубку. Спроси у Дэна.

Я улыбнулась и прижалась к нему спиной. От него пахло морем, металлом и кофе. Запах порта. Запах моего мужа.

— Как прошёл день? — спросила я.

— Напряжённо. Но продуктивно. Балканцы отступили. Пока.

— Что значит «пока»?

— То и значит. Они не отказались от своих планов. Просто затаились. Война никогда не заканчивается, принцесса. Ты знаешь это.

Я знала. После всего, что мы пережили — Корсаро, «Белая вдова», похищение, перестрелки, — я перестала верить в окончательный мир. Но я верила в него. В моего мужа. В его силу. В его обещание.

— Ты голоден? — спросила я.

— Да. Но еда подождёт.

— Что ты хочешь?

— Тебя.

Он развернул меня к себе и поцеловал. Медленно, глубоко, как всегда после долгого дня. Его руки скользнули вниз по моей спине, сжали ягодицы. Я застонала ему в губы.

— Тише, — прошептал он. — Разбудишь Марко.

— Тогда иди в спальню.

Он подхватил меня на руки и понёс. Я обвила его шею, вдыхая его запах. Мой муж. Мой зверь. Мой.

В спальне он положил меня на кровать и начал раздевать. Медленно, пуговица за пуговицей. Его пальцы касались моей кожи, и каждая клеточка моего тела отзывалась на эти прикосновения. Он знал меня лучше, чем я сама. Знал, где нужно задержаться. Где надавить сильнее. Где поцеловать.

— Ты такая красивая, — прошептал он, стягивая с меня блузку. — Даже после родов. Даже после бессонных ночей. Даже когда уставшая.

— Ты льстишь.

— Я никогда не льщу. Я говорю правду.

Его губы прошлись по моей шее, по ключицам, по груди. Он целовал мои соски, посасывая их до тех пор, пока я не начала извиваться под ним. Его рука скользнула вниз, под кружево трусиков, и я почувствовала его пальцы там, где уже было влажно.

— Ты готова, — сказал он.

— Всегда.

Он снял с меня трусики, разделся сам и лёг сверху. Его член упёрся в мой вход, горячий и твёрдый. Я развела ноги шире, приглашая его.

— Смотри на меня, — прошептал он.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня с такой любовью, что у меня перехватило дыхание. В его серых глазах больше не было войны. Только мы. Только наша семья. Только будущее.

Он вошёл в меня медленно, заполняя до предела. Я застонала. Он начал двигаться — размеренно, глубоко, с той же уверенностью, с какой управлял своей империей. Его бёдра вбивались в меня ритмично, его губы шептали моё имя, его рука нашла мой клитор и начала ласкать его в такт движениям.

— Ты моя, — прошептал он. — Навсегда.

— Навсегда.

Оргазм накрыл нас одновременно. Я выгнулась дугой, вскрикнула, чувствуя, как его сперма заполняет меня — горячая, обильная, родная. Он упал рядом, тяжело дыша. Мы лежали, обнявшись, и молчали.

Потом Марко заплакал. Ярослав поцеловал меня в лоб и встал.

— Я сам. Спи.

— Ты уверен?

— Да. Я хочу.

Он натянул штаны и вышел. Я слышала, как он ходит по детской, как его голос — низкий, хриплый — напевает колыбельную. Марко затих. Я закрыла глаза и улыбнулась. Мой муж. Мой защитник. Мой певец колыбельных.

Следующие две недели прошли в спокойном ритме. Ярослав занимался портом и параллельно копал под балканцев. Я занималась Марко и постепенно возвращалась к обычной жизни. Мы были счастливы. Но я знала, что за горизонтом сгущаются тучи.

Однажды вечером Ярослав пришёл домой позже обычного. Его лицо было мрачным. Он сел за стол, налил себе виски и молча выпил.

— Что случилось? — спросила я.

— Балканцы сделали ход. Попытались подкупить одного из наших капитанов. Тот отказался и доложил Дэну. Но сам факт говорит о том, что они не сдались. Они ищут слабые места.

— Что ты будешь делать?

— Встречусь с ними. Лично. Завтра. В нейтральном месте.

— Это опасно.

— Да. Но необходимо. Я должен понять, кто за ними стоит. И дать им понять, что они не пройдут.

— Я поеду с тобой.

— Нет.

— Ярослав...

— Нет, — его голос стал твёрже. — Ты останешься дома. С Марко. Ты — моя главная ценность. И если они узнают, что ты там, это будет дополнительный риск. Я не могу.

Я сжала зубы, но спорить не стала. Он был прав. Как всегда. Как бы мне ни хотелось быть рядом, моё место сейчас — с сыном.

— Хорошо. Но обещай мне, что вернёшься.

— Всегда.

Ночь перед встречей была долгой. Ярослав почти не спал. Я слышала, как он ворочается, проверяет оружие, что-то бормочет во сне. Утром он встал рано, надел тёмный костюм и бронежилет под рубашку. Я проводила его до двери.

— Будь осторожен, — сказала я.

— Я всегда осторожен. Просто иногда это не заметно.

Он поцеловал меня и ушёл. Я осталась дома с Марко. Весь день я провела как на иголках. Проверяла телефон, смотрела на часы, пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Марко, чувствуя моё напряжение, капризничал больше обычного, и к вечеру я была вымотана до предела.

Он вернулся в девять. Вошёл в гостиную, и я сразу поняла по его лицу: что-то пошло не так. Не катастрофа — он был жив, цел. Но что-то его тревожило.

— Что случилось?

— Встреча прошла нормально. Они согласились отступить. Временно. Но за ними стоит кто-то ещё. Кто-то крупнее. Они упомянули имя, которое мне не понравилось.

— Какое?

— Адриано Греко.

Я замерла. Греко. Один из старейших итальянских кланов. Они базировались в Риме, контролировали политиков, банки, целые отрасли. Если они заинтересовались нашим портом, это было серьёзно.

— Они связаны с балканцами?

— Да. Балканцы — их инструмент. Греко хотят выйти на наши маршруты. И они не остановятся.

— Что ты будешь делать?

— Готовиться. Укреплять порт. Усиливать охрану. Искать союзников. Твой отец знает Греко. Я позвоню ему завтра.

Я обняла его.

— Мы справимся. Вместе.

— Да. Вместе.

Он устало улыбнулся и прижал меня к себе. Я слышала, как бьётся его сердце. Мой муж. Мой воин. Моя скала.

Марко заплакал, и мы пошли к нему вместе. Ярослав взял сына на руки и начал свою обычную колыбельную. Я стояла в дверях и смотрела на них. Каким бы ни был враг — Греко, балканцы, кто угодно — у нас было то, что они не смогут отнять. Семья. И ради неё мы победим.

Ярослав.

Греко. Это имя звучало как приговор. Я знал о них достаточно, чтобы понимать: балканские наёмники были лишь верхушкой айсберга. Настоящая угроза исходила из Рима. Адриано Греко — старый Дон, которому перевалило за семьдесят, но его империя была крепка как никогда. Политики, судьи, банкиры — все были у него в кармане. Он редко вёл войны сам. Он нанимал других. И если он положил глаз на наш порт, значит, он считал, что мы слабы.

Я должен был доказать ему обратное.

Следующие три дня прошли в лихорадочной подготовке. Я связался с Лучано — тесть подтвердил, что Греко действительно активизировались в последние месяцы, расширяя своё влияние на север. Он предупредил, что Адриано не ведёт переговоры. Он ставит ультиматумы. И если мы отвергнем его предложение, он нанесёт удар.

— Какое предложение? — спросил я.

— Порт. Он хочет долю. Пятьдесят процентов. Взамен обещает защиту от всех внешних угроз.

— Защиту? От кого? От него самого?

— Именно. Это стандартная тактика Греко. Сначала создают проблему, потом предлагают решение. И ты уже платишь им за то, что они перестанут тебя уничтожать.

— Я не буду платить.

— Я знаю. Поэтому будь готов.

Балканцы, которых мы взяли после встречи, дали информацию. Адриано планировал серию атак на наши объекты, чтобы ослабить нас перед финальным предложением. Склад в западном порту, транспортный узел на шоссе, офис в центре города. Три удара одновременно. Волна, которая должна была захлестнуть нас и заставить молить о пощаде.

Я собрал бригадиров в штабе. Дэн, Серёга, Лёва, близнецы. Все были мрачны, но сосредоточены. Они знали, что это будет серьёзный бой.

— Они ударят в пятницу, — сказал я, разложив на столе карту города. — Три точки одновременно. Склад, узел, офис. Мы не можем защищать всё сразу. Поэтому мы сделаем иначе. Мы атакуем первыми.

— Когда? — спросил Дэн.

— Сегодня. Ночью. Их база находится в промышленной зоне, за старым заводом. Мы нанесём удар раньше, чем они успеют мобилизоваться. Серёга, ты берёшь западный фланг. Лёва — восточный. Близнецы — прикрытие. Дэн идёт со мной в центр. Мы прорываемся к командиру балканцев. Его зовут Драган. Бывший военный, работал на Корсаро, теперь — на Греко. Если мы возьмём его живым, он расскажет нам всё.

— А если нет? — спросил Серёга.

— Тогда он умрёт. И Греко получит сообщение.

Ночь была холодной. Промышленная зона встретила нас тишиной и запахом ржавчины. Я вёл основную группу. Дэн, как всегда, рядом. Мы двигались быстро, бесшумно, как тени. Первых часовых сняли ножами — чисто, без звука. Вторые попытались поднять тревогу, но Серёга уже зашёл с тыла. Выстрелы гремели в ночи, отражаясь от бетонных стен. Вспышки освещали лица врагов. Я шёл вперёд, не останавливаясь. Пуля. Ещё пуля. Ещё одна. Они падали один за другим. Мои руки были в крови. Моё сердце билось ровно. Я был на войне. И я был в своей стихии.

Драгана мы нашли в дальней комнате. Он сидел за столом, глядя на мониторы камер наблюдения. Когда мы ворвались, он даже не потянулся за оружием. Просто поднял руки.

— Северов, — сказал он с лёгким акцентом. — Я ждал тебя.

— Ты знал, что мы придём?

— Знал. У Греко везде глаза. Но я решил, что лучше сдаться, чем умереть.

— Мудро. Кто тебя нанял?

— Ты знаешь кто.

— Имя.

— Адриано Греко. Лично. Он хочет твой порт. Говорит, что это только вопрос времени.

— Что он планирует?

— Сначала — демонстрация силы. Потом — переговоры. Если откажешься — война. Полномасштабная.

— У нас уже была война.

— Эта будет хуже. У Греко больше ресурсов, чем у Корсаро. Больше людей. Больше денег. Он не остановится.

Я посмотрел на Дэна. Тот кивнул.

— Передай Греко сообщение, — сказал я Драгану. — Скажи, что порт не продаётся. Скажи, что если он хочет войны — он её получит. Но я не Корсаро. Я Северов. И я не проигрываю.

Драган усмехнулся.

— Ты смелый. Глупый, но смелый. Я передам. Но учти: после этого пути назад не будет.

— Я знаю.

Мы ушли, оставив Драгана живым. Он был нужен как курьер. Как сообщение. Как предупреждение.

Домой я вернулся на рассвете. София не спала. Она ждала меня в гостиной с бокалом вина. Увидев моё лицо, она всё поняла без слов.

— Война? — спросила она.

— Война. Но не сегодня. Сегодня — передышка.

— Ты ранен?

— Нет. Только устал.

Она взяла меня за руку и повела в ванную. Там, под горячей водой, она смывала с меня кровь и грязь, как делала это много раз до. Её пальцы скользили по моему телу нежно и заботливо. Я закрыл глаза и позволил себе расслабиться.

Потом была постель. Мы не занимались любовью. Просто лежали, обнявшись, и молчали. Её голова — на моей груди. Мои пальцы — в её волосах. Она понимала. Она всегда понимала.

— Что ты будешь делать? — спросила она.

— Готовиться. Укреплять порт. Искать союзников. Твой отец обещал помочь. У него есть связи в Риме, которые могут надавить на Греко. Мы не одни.

— Я знаю. Я просто боюсь.

— Не бойся. Я здесь. Я рядом. И я никогда не допущу, чтобы с тобой или Марко что-то случилось.

Она прижалась ко мне крепче. За окном вставало солнце. Новый день. Новая война. Но у меня было то, чего не было у Греко. Семья. Ради которой я был готов сражаться. И умереть, если понадобится. Но лучше — победить.

Прошло две недели. Греко не наносил удара. Я знал, что он готовится. Мы тоже готовились. Лучано прислал своих людей — дюжину опытных солдат из старой гвардии, которые помнили ещё войны девяностых. Вадим, мой отец, тоже активизировался. Он сказал, что свяжется со старыми друзьями на востоке — людьми, которые обязаны ему жизнью. Война ещё не началась, но все чувствовали её приближение. Как грозу на горизонте.

Однажды вечером я вернулся домой позже обычного. София ждала меня с Марко на руках. Они играли на ковре в гостиной — она качала перед ним погремушку, а он пытался её схватить. Я замер в дверях, глядя на них. Моя жена. Мой сын. Мой мир. И я поклялся себе: Греко никогда не доберётся до них. Никогда.

— Папа пришёл, — сказала София, заметив меня. — Смотри, Марко. Папа дома.

Я подошёл, опустился на колени рядом с ними. Марко повернул голову и улыбнулся мне — беззубой, самой прекрасной улыбкой в мире. Я взял его на руки, прижал к груди.

— Привет, маленький. Как твой день?

Он что-то пролепетал в ответ. Я рассмеялся.

— Он сегодня перевернулся сам, — сказала София. — И пытался ползти. Пока не получается, но он старается.

— Весь в отца. Упрямый.

— Это точно.

Мы уложили Марко спать и поужинали вдвоём. София приготовила пасту — она научилась готовить её в Италии. Я съел две порции, запил вином. Мы разговаривали о пустяках: о погоде, о планах на выходные, о том, что Марко скоро начнёт ползать. Ни слова о войне. Ни слова о Греко. Просто жизнь. Просто мы.

Но ночью, когда она уснула, я лежал без сна и думал. О том, что война неизбежна. О том, что Греко — серьёзный противник. О том, что я должен быть готов ко всему. И о том, что я сделаю всё, чтобы защитить свою семью. Всё.

София.

Война с Греко не начиналась. Она висела в воздухе, как дамоклов меч — невидимая, но ощутимая каждой клеткой тела. Ярослав уходил на рассвете, возвращался за полночь, и я видела, как он меняется. Его плечи снова стали каменными, глаза — холодными, как тогда, до всего. До Парижа, до Марко, до нашего счастья. Он снова превращался в зверя. И я понимала, что должна что-то сделать.

В тот вечер я встретила его в гостиной. Марко уже спал, и в пентхаусе было тихо. Я надела чёрное шёлковое платье, которое он любил, зажгла свечи, открыла бутылку красного вина. Когда он вошёл — уставший, с тёмными кругами под глазами, пропахший табаком и металлом, — я стояла посреди комнаты и ждала. Он остановился в дверях, и его взгляд изменился — из холодного, отстранённого стал тёплым, голодным. Но лишь на секунду. Потом он снова надел маску.

— Что это? — спросил он, кивая на свечи.

— Ужин. Вернее, его остатки. Я ждала тебя.

— Я не голоден.

— Я не спрашиваю про еду.

Он вздохнул, скинул пиджак, бросил его на диван. Подошёл ко мне, но не прикоснулся. Просто стоял рядом, глядя сверху вниз. Его глаза были серыми, как грозовое небо.

— София...

— Ты снова закрываешься, — перебила я. — Я вижу это. Ты уходишь на войну, но война ещё не началась. Ты уже там, в окопах, а я здесь. Одна. С Марко. С твоими страхами, которые ты мне не рассказываешь.

— Я не хочу тебя грузить.

— Я твоя жена. Грузить меня — твоя обязанность. Как и любить меня. Как и возвращаться домой. Как и быть рядом. Ты помнишь, что такое быть рядом?

Он молчал. Его кадык дёрнулся. Я видела, как он борется с собой — с тем, что внутри, с тем, чему его учили всю жизнь. «Не показывай слабость. Не открывайся. Не доверяй». Я знала эти правила. Я сама жила по ним годы. Но с ним я научилась быть другой. А он — нет.

— Я не хочу тебя потерять, — сказал он наконец тихо. — Это всё, о чём я думаю. Днём и ночью. Когда я в порту, когда я в штабе, когда я смотрю на Марко. Я думаю: «Вдруг я не справлюсь? Вдруг Греко окажется сильнее?» И тогда...

— Что тогда?

— Тогда я снова становлюсь тем, кем был до тебя. Зверем. Машиной для убийств. Потому что это единственное, что я умею. Я не умею бояться и быть мужем одновременно.

Я взяла его лицо в ладони. Его щетина колола мои пальцы. Его глаза смотрели на меня с такой болью, что у меня сжалось сердце.

— Ты можешь бояться, — сказала я. — Со мной. Я не осужу. Я не посчитаю тебя слабым. Ты не машина, Ярослав. Ты человек. Мой человек. И я люблю тебя любым. Напуганным. Злым. Уставшим. Любым.

Он закрыл глаза. Его плечи опустились. Я видела, как броня, которую он строил неделями, начинает трескаться. Он прижался лбом к моему лбу и стоял так минуту. Две. Три. Просто дыша. Просто позволяя себе быть уязвимым.

— Я устал, — прошептал он.

— Я знаю.

— Я боюсь, что Греко ударит по вам. По тебе. По Марко. Если с вами что-то случится...

— Не случится. Ты защитишь нас. Ты всегда защищаешь.

— А если нет?

— Тогда я сама защищу нас. Я — Руссо. Я — Северова. Я умею стрелять. И я умею ждать. Но пока ты здесь — мы в безопасности.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде больше не было маски. Только любовь. Только страх. Только доверие.

— Я хочу тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— Не так, как обычно. Не грубо. Не как зверь.

— А как?

— Как человек.

Я взяла его за руку и повела в спальню. Там, в полумраке, я медленно раздела его. Сначала рубашку — каждая пуговица расстёгивалась с тихим щелчком. Потом майку — обнажая татуировки, шрамы, мышцы. Он стоял, не двигаясь, позволяя мне вести. Это было новым. Раньше он всегда контролировал. Всегда был сверху. А сейчас он отдал контроль мне. И это доверие стоило больше, чем все его слова.

Я опустилась на колени. Расстегнула ремень, спустила брюки. Его возбуждение было очевидным — член стоял, упираясь в ткань боксёров. Я освободила его, взяла в руку. Горячий, твёрдый, с пульсирующей веной на стволе. Я провела языком по головке, слизывая каплю смазки. Солёный. Его.

— София... — его голос дрогнул.

— Ш-ш-ш. Сегодня я веду. Ты просто чувствуй.

Я взяла его в рот. Медленно, глубоко, давая ему почувствовать каждое движение моего языка. Мои губы сжимались вокруг ствола, скользили вверх-вниз. Его пальцы зарылись в мои волосы, но он не давил. Просто держался. Его дыхание стало тяжёлым, рваным. Я чувствовала, как он дрожит — не от страсти, а от переполнявших его эмоций. Он, который никогда не плакал, сейчас был на грани.

Я поднялась. Сняла платье, оставшись в одном белье. Потом сняла и его. Легла на кровать и потянула его за собой.

— Иди ко мне, — прошептала я.

Он лёг сверху, но я покачала головой.

— Нет. Сегодня я сверху. Ложись на спину.

Он подчинился. Я села на него, направила его член в себя и медленно опустилась. Мы застонали одновременно. Он заполнил меня полностью, до самого предела. Я начала двигаться — сначала медленно, потом быстрее, глядя ему в глаза. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его серых глазах была такая любовь, такая благодарность, что у меня слёзы навернулись.

— Я люблю тебя, — прошептала я. — Сильного. Слабого. Любого. Ты слышишь?

— Слышу.

— Ты не один. Ты никогда не будешь один. У тебя есть я. У тебя есть Марко. У тебя есть семья. И никакой Греко этого не изменит.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Я ускорилась. Мои бёдра двигались в ритме, всё глубже, всё быстрее. Его руки сжимали мои ягодицы, направляя, но не контролируя. Он отдал мне всё. Полностью. И я взяла это с благодарностью.

Оргазм накрыл нас одновременно. Я закричала, выгнувшись дугой. Он застонал, и я почувствовала, как его сперма заполняет меня — горячая, обильная. Мы замерли, тяжело дыша. Я упала ему на грудь, и он обнял меня, прижал к себе.

— Спасибо, — прошептал он.

— За что?

— За то, что ты рядом. За то, что видишь меня. Настоящего.

— Я всегда видела. С той самой ночи Помнишь? «Скучаешь, bambola»?

— Ты ответила: «Тошнит»

— Я врала.

— Я знаю

Он поцеловал меня в макушку. Мы лежали в тишине. За окном шумел порт. Где-то там, за горизонтом, Греко готовил свою войну. Но здесь, в нашей спальне, был мир. Наш мир. Который мы создали сами. Который мы защитим любой ценой.

— Я готов, — сказал он неожиданно

— К чему?

— Ко всему. К войне. К миру. К тому, чтобы быть отцом. Мужем. Человеком. Я больше не боюсь.

— Потому что ты не один.

— Потому что у меня есть ты.

Я прижалась к нему крепче. Свечи в гостиной догорели, оставив нас в темноте. Но нам не нужен был свет. У нас было то, что светит ярче. Любовь. Доверие. Семья. И ради этого стоило жить. Стоило бороться. Стоило побеждать.

Ярослав.

Благотворительный приём в «Гранд-отеле» был обязательным мероприятием. Лучано настаивал: после всех потрясений город должен видеть, что Руссо и Северовы — единый фронт. Что мы сильны, сплочены и не боимся ни Греко, ни кого-либо ещё. Я ненавидел эти сборища. Слишком много людей, слишком много фальшивых улыбок, слишком много глаз, которые оценивают, прикидывают, ищут слабые места. Но я должен был быть там. И София тоже.

Она надела алое платье — то самое, в котором была на помолвке, или очень похожее. Шёлк облегал её фигуру, как вода, вырез открывал ровно столько, чтобы любой мужчина споткнулся на ровном месте. Когда она вышла из спальни, я на секунду забыл, как дышать. И она это знала.

— Нравится? — спросила она, поворачиваясь передо мной.

— Ты издеваешься.

— Немного.

— Ты выглядишь... опасно.

— Ты уже говорил это.

— Потому что это правда.

Я надел смокинг — чёрный, строгий, без галстука. София поправила мне воротник, провела пальцами по щеке.

— Готов?

— Никогда. Но идём.

Зал «Гранд-отеля» сиял хрустальными люстрами и золотыми канделябрами. Шампанское лилось рекой, оркестр играл что-то классическое, гости в смокингах и вечерних платьях кружились в танце. Всё дышало роскошью и покоем. Но я знал, что этот покой обманчив. Где-то среди гостей были люди Греко. Я чувствовал их присутствие кожей. Они не нападали — они наблюдали, оценивали, собирали информацию.

Я держал Софию под руку. Мы обходили зал, приветствовали партнёров, обменивались фальшивыми улыбками. Лучано сиял — он любил такие мероприятия, любил быть в центре внимания. Вадим стоял в углу с бокалом виски и мрачно разглядывал толпу. Мы с ним были похожи в этом: оба ненавидели публичность.

— Северов, — раздался голос за спиной. Я обернулся. Передо мной стояла женщина. Высокая, с короткой стрижкой и острыми чертами лица. На вид — лет тридцать пять, одета в дорогой брючный костюм. В руке — бокал шампанского, на губах — профессиональная улыбка журналиста. Я знал этот тип.

— Анна Коваль, — представилась она. — «Деловой вестник». Мы освещаем бизнес-элиту региона. Не уделите мне пару минут?

Я сжал зубы. Пресса. Ещё хуже, чем конкуренты.

— Не сегодня.

— Но ваш союз с Руссо — главная новость года. И ваша победа над Корсаро. И слухи о противостоянии с Греко. Читатели хотят знать, кто такой Ярослав Северов на самом деле.

— Мои читатели — это мои партнёры. А журналисты — это...

— Ярослав, — София мягко сжала мою ладонь. — Будь вежлив. Анна, возможно, мой муж даст вам интервью в другой раз. Но не сегодня. Сегодня мы отдыхаем.

Анна перевела взгляд на Софию. Улыбка стала шире, но в глазах мелькнуло что-то острое.

— Конечно, синьора Северова. Я понимаю. Но, может быть, вы сами согласитесь на интервью? Женский взгляд на бизнес и семью — это то, что сейчас нужно нашей аудитории.

— Возможно, — София улыбнулась так же холодно. — Свяжитесь с моим секретарём.

Журналистка кивнула и отошла. Я выдохнул.

— Спасибо.

— Ты чуть не послал её куда подальше.

— Потому что хотел.

— Я знаю. Именно поэтому я вмешалась.

Мы продолжили обход. Но через полчаса я снова заметил Анну. На этот раз она стояла слишком близко к бару, где я заказывал виски. Слишком близко.

— Ярослав, — она улыбнулась. — Простите за настойчивость. Я просто хотела сказать, что ваша жена — удивительная женщина. Вы счастливчик.

— Я знаю.

— Но, знаете, в нашем мире счастье — вещь хрупкая. Особенно когда вокруг столько угроз. Греко не остановятся. Вы же понимаете это?

Я посмотрел на неё. В её глазах больше не было профессионального интереса. Там был интерес другого рода. Она придвинулась ближе — слишком близко для журналистки, берущей интервью. Её пальцы коснулись моего рукава.

— Если вам нужна поддержка... информационная или любая другая... я могу помочь. У меня есть связи. И я умею хранить секреты.

— У меня есть жена. И мне не нужна помощь.

— Жена — это прекрасно. Но иногда мужчине нужно... разнообразие.

Я убрал её руку со своего рукава.

— Ещё раз прикоснёшься ко мне — и я забуду, что ты женщина. Ты поняла?

Она побледнела, но улыбку не потеряла.

— Я поняла. Простите. Не хотела вас обидеть. Всего хорошего, Ярослав.

Она исчезла. Я залпом допил виски и оглянулся. София стояла в другом конце зала, разговаривая с каким-то гостем. Рядом с ней был мужчина. Молодой, смуглый, в дорогом костюме. Сын Греко. Я узнал его по фотографиям из досье. Марко Греко. Тёзка моего сына. Он держал её за руку — слишком долго для обычного приветствия. И улыбался. А она улыбалась в ответ.

Кровь ударила мне в голову. Я двинулся через зал, не замечая гостей, которые расступались передо мной. София увидела меня и, кажется, поняла по моему лицу, что сейчас будет. Она попыталась что-то сказать, но я уже схватил сына Греко за плечо и развернул к себе.

— Руки убрал. От моей жены. Живо.

— Ярослав! — воскликнула София. — Это просто беседа!

Марко Греко поднял руки в примирительном жесте.

— Прошу прощения, синьор Северов. Я не хотел вас оскорбить. Просто выражал восхищение вашей супругой. Она очаровательна.

— Она моя. И твоё восхищение ей не нужно. Передай отцу: если он хочет говорить — пусть говорит со мной. А не посылает сына клеиться к моей жене.

Марко Греко усмехнулся.

— Мой отец не посылал меня. Я сам решил познакомиться с женщиной, о которой столько слышал. Но теперь я вижу, что слухи не врут. Вы действительно... эмоциональны.

— Ты даже не представляешь насколько.

— Приятного вечера, синьора Северова, — он поклонился Софии. — Синьор Северов. Надеюсь, мы ещё встретимся. В более спокойной обстановке.

Он ушёл. Я смотрел ему вслед, сжимая кулаки. София тронула меня за плечо.

— Ты в своём уме? Это был сын Греко! Ты чуть не устроил сцену!

— Он прикасался к тебе.

— Он просто держал меня за руку! Это этикет!

— Плевать на этикет. Он смотрел на тебя как на добычу.

— И что? Я не его добыча. Я твоя. Но это не значит, что нужно набрасываться на каждого, кто на меня посмотрит!

Я схватил её за локоть и вывел на террасу. Холодный воздух ударил в лицо. Мы стояли над огнями города, и я пытался успокоиться.

— Ты ревнуешь, — сказала она.

— Да. И что?

— Это глупо. Я люблю тебя. Я не смотрю на других мужчин.

— А он смотрит на тебя. И эта журналистка смотрит на меня. Все смотрят. Все хотят того, что у нас есть. И я ненавижу это.

— Тогда перестань быть таким заметным, — она усмехнулась. — Стань невидимым. Тогда никто не будет смотреть.

— Ты смеёшься.

— Потому что это смешно. Ты — самый опасный человек в этом зале. Ты победил Корсаро. Ты держишь порт. Ты уничтожил «Белую вдову». А ревнуешь меня к какому-то итальянскому мажору с прилизанными волосами.

— У него не прилизанные волосы.

— Это неважно. Важно то, что ты мой. А я твоя. И точка.

Она взяла моё лицо в ладони и поцеловала. Жёстко, требовательно. Я ответил. Мои руки сжали её талию, притянули ближе.

— Поехали домой, — прошептал я.

— Приём ещё не закончен.

— Плевать.

Мы ушли через служебный выход. В машине я смотрел на неё, чувствуя, как ревность переплавляется в страсть. Дома мы ввалились в спальню, срывая друг с друга одежду. Платье полетело на пол, смокинг — следом. Я вошёл в неё быстро, жёстко, прижав к стене. Она стонала, царапала мою спину. Ревность выходила с каждым толчком. Осталась только любовь.

— Ты моя, — прорычал я.

— Всегда.

— Скажи ещё раз.

— Всегда. Твоя. Только твоя.

Я кончил с её именем на губах. Она — с моим. Мы лежали, обессиленные, но счастливые. Война с Греко продолжалась. Но эта ночь была нашей. И никто не мог отнять её у нас.

София.

Приём в «Гранд-отеле» закончился скандалом, но утром я проснулась с холодной головой. Ревность мужа была понятна — Марко Греко вёл себя вызывающе, и Ярослав отреагировал так, как реагирует любой мужчина, когда чужаки пытаются проникнуть на его территорию. Но эта стычка открыла мне глаза на кое-что другое.

Греко прислали сына не просто так. Они проверяли нас. Прощупывали реакцию. Искали слабые места. И моё место во всём этом было не просто ролью жены, которая ждёт дома. Я была дочерью Лучано Руссо. Я знала финансы, схемы, связи. Я могла быть полезной. И я решила, что хватит сидеть сложа руки.

Утром за завтраком я сказала Ярославу:

— Я хочу помочь. По-настоящему.

Он оторвался от кофе и посмотрел на меня.

— Ты и так помогаешь. Ты — моя жена. Ты растишь Марко. Это самое важное.

— Этого недостаточно. Я знаю финансовые схемы моего отца. Я могу отследить, через какие банки Греко отмывают деньги. Найди мне их счета — и я найду способ их заморозить. Война — это не только оружие. Это ещё и деньги. Без денег они не смогут нанимать людей. Без денег они ослабнут.

— София...

— Дай мне попробовать. Дай мне быть полезной. Я не могу просто сидеть и ждать, пока ты рискуешь жизнью. Я хочу драться. По-своему. Своими инструментами.

Он долго смотрел на меня. Его глаза изучали моё лицо, и я видела, как в них борется страх за меня и уважение к тому, что я предлагаю.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Лёва соберёт тебе всё, что у нас есть по финансам Греко. Но ты работаешь из дома, под охраной. Никаких выездов без моего ведома.

— Договорились.

Лёва привёз мне папки вечером того же дня. Три толстые папки, набитые документами: выписки со счетов, отчёты о транзакциях, копии контрактов, названия подставных фирм — десятки названий, зарегистрированных в офшорах от Каймановых островов до Люксембурга. Я разложила бумаги на обеденном столе и погрузилась в них с головой.

Марко спал в своей кроватке, Ярослав уехал в порт инспектировать укрепления, а я сидела над цифрами до рези в глазах. Я искала закономерности, слабые звенья, счета, которые можно заморозить через международные санкционные списки. Это была кропотливая работа, требующая терпения и внимания к деталям — именно то, чему меня учил отец, когда я ещё была маленькой и сидела у него в кабинете, делая вид, что играю в куклы, а на самом деле слушая каждое слово о финансовых потоках.

На третий день я нашла то, что искала. Фирма-прокладка, зарегистрированная в Панаме, через которую проходили основные платежи Греко за оружие. Если заморозить её активы, цепочка поставок прервётся. По крайней мере на время. Достаточное, чтобы мы успели подготовиться.

— Ты уверена? — спросил Ярослав, когда я показала ему схему.

— Абсолютно. Нужно связаться с Интерполом. Анонимно. Передать им информацию о связях Греко с незаконной торговлей оружием. У меня есть контакты — один из друзей отца работает в Европоле. Он может помочь.

— Почему ты раньше не говорила об этом?

— Потому что ты не спрашивал. Ты думал, что я просто красивая жена.

— Я так не думаю.

— Думал. Немного. Но это не страшно. Теперь ты знаешь.

Он взял моё лицо в ладони.

— Ты удивительная. Я знал, что ты умная. Но чтобы такое... Ты только что нашла ахиллесову пяту Греко за три дня. Мои люди искали месяцами.

— Твои люди — солдаты. Я — дочь банкира мафии. У меня другие таланты.

— Скромность — не твой конёк.

— Скромность — для тех, кому нечем гордиться.

Он рассмеялся и поцеловал меня. Впервые за долгое время его смех был искренним.

Операцию провели тихо. Лучано связался со своими людьми в Риме. Через неделю счета Греко были заморожены. Не все — только ключевые, через которые шли платежи за оружие и наёмников. Но этого хватило, чтобы посеять панику в их рядах. Дэн доложил: балканцы, которых нанял Греко, начали роптать. Им задерживали выплаты. Некоторые дезертировали. Другие требовали денег вперёд. Греко слабел. Медленно, но верно.

— Ты сделала это, — сказал Ярослав, когда мы сидели вечером в гостиной. — Ты ударила по ним сильнее, чем десяток перестрелок.

— Я просто хотела помочь.

— Ты помогла. Больше, чем кто-либо.

— Теперь ты видишь, что я не просто принцесса в башне?

— Я всегда это знал. Просто иногда забываю.

— Не забывай.

Он притянул меня к себе.

— Не буду. Никогда.

В ту ночь мы снова были вместе. Не так, как после скандала — с яростью и ревностью. А по-другому. Медленно, нежно, с чувством победителей. Его руки скользили по моему телу с благоговением. Его губы шептали моё имя как молитву. Когда он вошёл в меня, это было похоже на возвращение домой. Не на битву — на мир. На долгий, заслуженный мир, который мы строили вместе.

— Ты моя принцесса, — прошептал он. — Моя королева. Моя воительница.

— А ты — мой зверь. Мой король. Мой дом.

Оргазм накрыл нас вместе — мягкий, тёплый, как волна. Я чувствовала, как он заполняет меня, и думала: вот так мы победим. Не только оружием — умом. Не только силой — хитростью. Вместе мы были непобедимы. И Греко ещё узнает, с кем связался.

Ярослав.

Заморозка счетов Греко дала нам передышку, но не победу. Дэн докладывал, что балканцы, оставшиеся без оплаты, начали разбегаться, но старик Греко не был бы Доном с сорокалетним стажем, если бы не имел резервов. Он перевёл платежи через другие каналы, и его машина снова закрутилась. Медленнее, чем раньше, но всё же закрутилась. Война продолжалась.

А у меня появилась другая проблема. Одна из тех, которые не решить автоматной очередью. Анна Коваль, журналистка, с которой мы столкнулись на приёме, не исчезла после моего предупреждения. Она начала появляться везде. У офиса, когда я выходил после совещания. У порта, когда я инспектировал контейнеры. Даже у ресторана, где мы с Софией изредка ужинали. Она держалась на расстоянии, не нарушала границ, но её присутствие ощущалось. Как назойливая муха, которую невозможно прихлопнуть.

— Она пишет статью, — объяснил Дэн, когда я приказал разобраться. — Большую. Про мафиозные кланы региона. Про тебя, про Лучано, про Греко. У неё контракт с крупным издательством. Если мы её тронем, поднимется шум в прессе. А это последнее, что нам нужно сейчас.

— Я не собираюсь её трогать. Просто хочу, чтобы она держалась подальше.

— Она журналист. Они не умеют держаться подальше.

Сегодня утром я поехал в порт один — нужно было проверить новые укрепления на случай атаки Греко. Когда я вышел из машины, она уже ждала меня у входа в административное здание. В строгом сером пальто, с неизменным блокнотом в руке и диктофоном в кармане. Её глаза горели профессиональным азартом.

— Ярослав, доброе утро. Всего пять минут. Я хочу задать вам несколько вопросов для статьи.

— Я уже сказал: никаких интервью.

— Это даже не интервью. Просто уточнение. Ваш отец — Вадим Северов, верно? Тот самый, кто в девяностые контролировал восточный порт?

Я остановился и повернулся к ней. Упоминание отца всегда действовало на меня как красная тряпка на быка.

— Мой отец — пенсионер. Он не имеет отношения к текущим делам.

— Правда? А я слышала, что он активно участвует в подготовке к конфликту с Греко. Что он даже привлёк старых союзников. Это правда?

— Слухи, — я сжал зубы. — Не более.

— А ещё я слышала, что ваша мать ушла от него, когда вы были ребёнком. Это как-то повлияло на ваше решение создать семью? На ваш брак с Софией Руссо?

Вот тут я замер. Она копала глубоко. Слишком глубоко. Мать. Тема, которую я не обсуждал ни с кем, кроме Софии. И то — лишь однажды, в горах, у озера, когда я был пьян от усталости и любви. Откуда эта женщина знала?

— Моя семья — не тема для статьи. Если вы ещё раз упомянете мою мать или жену, я забуду о том, что вы журналист.

— Это угроза?

— Это предупреждение. Последнее.

Она улыбнулась и сделала пометку в блокноте. Я развернулся и вошёл в здание, хлопнув дверью. Но внутри меня всё кипело.

Весь день я был сам не свой. В офисе сорвал совещание, накричал на Лёву, который не принёс вовремя отчёт, и чуть не ударил Серёгу, когда тот неудачно пошутил. Дэн смотрел на меня с тревогой, но ничего не говорил. Он знал: когда Ярый в таком состоянии, лучше не лезть.

Вечером я приехал домой позже обычного. София ждала меня в гостиной. Увидев моё лицо, она всё поняла без слов. Она всегда понимала. Это раздражало и восхищало одновременно.

— Что случилось?

— Ничего. Просто дерьмовый день.

— Это не «ничего». Ты похож на тень самого себя. Расскажи.

Я сел на диван, скинул пиджак, потёр лицо ладонями. Она села рядом.

— Эта журналистка. Анна. Она копается в прошлом. В моём прошлом. Спрашивает об отце, о матери.

— О матери? — София напряглась. — Откуда она знает?

— Не знаю. Но она намекнула, что у неё есть источники. Возможно, кто-то из старых знакомых отца сливает информацию. Или кто-то из людей Греко. Они хотят давить на меня через прессу.

— И что ты чувствуешь?

— Злость. Ярость. Я хочу свернуть ей шею.

— Это я уже поняла. А под этим? Что под злостью?

Я замолчал. Она смотрела на меня своими карими глазами, и я знал, что врать бесполезно.

— Боль, — сказал я тихо. — Она разбередила старые раны. Мать... Я не думал о ней годами. А теперь она снова здесь. В моей голове. Из-за какой-то чёртовой журналистки.

София взяла мою руку и сжала.

— Расскажи мне о ней. О матери. Ты говорил однажды, но это было давно. Может, тебе станет легче.

— Не станет.

— Попробуй.

Я откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. И начал говорить. Голос был глухим, слова — рваными, как будто я вытягивал их из себя силой.

— Её звали Елена. Елена Северова. Красивая, молодая, светлые волосы, глаза голубые. Я помню её улыбку. Смутно. Как через мутное стекло. Она пела мне песни перед сном — русские, народные. Про берёзку, про речку. Я не помню слов. Помню только мелодию. Отец... отец тогда был другим. Молодым, амбициозным. Он строил свою империю и не замечал, как она рушится. Он кричал. Иногда бил. Не меня — её. Я слышал это через стену. Закрывал уши, но всё равно слышал.

София сжала мою руку крепче.

— Однажды утром я проснулся, а её нет. Отец сказал: «Мама уехала. Она больше не вернётся». Я ждал. День, два, неделю. Она не вернулась. Потом я перестал ждать. И перестал верить. В людей. В любовь. Во всё.

— Ты искал её потом?

— Да. Когда вырос. Она вышла замуж второй раз. Родила других детей. Я нашёл её адрес, приехал. Она открыла дверь, увидела меня и... заплакала. Не от радости. От стыда. Сказала: «Ты так похож на отца. Я не могу смотреть на тебя». И закрыла дверь. Я стоял на пороге, глядя на эту закрытую дверь, и чувствовал, как внутри что-то умирает. Последнее, что оставалось от того мальчика, который ждал маму.

В гостиной повисла тишина. София прижалась ко мне, обняла за плечи. Её голова легла на мою грудь.

— Ты был ребёнком, — прошептала она. — Ты не заслужил этого. Никто не заслуживает.

— Я знаю. Но это не меняет прошлого.

— Нет. Но это может изменить будущее. Ты не такой, как твой отец. И не такой, как твоя мать. Ты — тот, кто останавливается. Тот, кто защищает. Тот, кто остаётся. Ты каждый день доказываешь это. Мне. Марко. Себе.

Я обнял её и уткнулся лицом в её волосы. Пахло вишней. Моя женщина. Моё спасение.

— Я люблю тебя, София.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю.

— Я никогда не уйду. Никогда не брошу вас.

— Я знаю.

Мы сидели так долго. Молчали. Дышали. За окном темнело, порт зажигал огни. Я чувствовал, как тяжёлый ком в груди, который я носил годами — нет, десятилетиями, — стал чуть-чуть легче. Она не исчезла полностью, эта боль. Но теперь я делил её с кем-то. И это меняло всё.

Позже, в спальне, она снова вела. Я не сопротивлялся. Я отдавал ей контроль, доверял своё тело, свою душу, свои старые раны. Она принимала их с нежностью, с любовью, с той силой, которую я так долго не мог разглядеть. Она села на меня сверху и двигалась медленно, давая мне почувствовать каждое мгновение, каждый сантиметр, каждую секунду. Её руки держали мои запястья, прижимая их к подушке — не для ограничения, а для уверенности, чтобы я чувствовал: я могу отпустить, могу расслабиться, могу довериться. И я доверился.

— Ты в безопасности, — прошептала она. — Ты дома. Ты со мной.

— Я знаю, — мой голос дрожал, и мне было плевать. На всё плевать, кроме неё.

Я кончил, как будто что-то сломалось внутри — и освободилось. Мы лежали, мокрые, обессиленные, и я знал, что она — единственный человек, который видел меня таким. И она не отвернулась.

На следующий день я вызвал Дэна.

— Журналистка. Анна Коваль. Она перешла черту. Я хочу знать, кто её источники. Кто слил информацию о моей семье.

— Понял. Сделаем.

— И ещё, — я помолчал. — Передай ей, что если она хочет интервью — я дам его. Но на моих условиях. И без упоминания матери. Пусть пишет о порте, о бизнесе, о чём угодно. Но семью не трогает.

— Думаешь, она согласится?

— Если она умна — да. Если нет — пусть пеняет на себя.

Дэн ушёл. Я повернулся к окну. Порт гудел, краны двигались, корабли заходили в доки. Мой город. Моя империя. Моя семья. Я больше не боялся прошлого. У меня было будущее. И я собирался его защищать.

София.

Три дня. Три дня я не спала нормально. Каждый раз, закрывая глаза, я видела его лицо. Слышала его голос. Чувствовала запах гари. Война с Греко вошла в нашу жизнь не через сводки новостей и не через донесения разведки. Она вошла через огонь. В прямом смысле.

Склад в западном порту загорелся в полночь. Я проснулась от рёва сирен. Ярослав уже был на ногах — натягивал бронежилет, отдавал приказы по телефону. Его лицо было каменным.

— Оставайся здесь, — сказал он. — Охрана усилена. Никуда не выходи.

— Что случилось?

— Греко ударили. Подожгли склад. Я должен быть там.

— Ярослав...

— Я вернусь. К рассвету.

Он поцеловал меня и ушёл. Я осталась с Марко на руках. Он плакал, разбуженный сиренами. Я качала его, пела колыбельную, но мои мысли были там — в порту, в огне. Где-то вдалеке гремели взрывы. Небо на западе светилось оранжевым.

Он вернулся через четыре часа. Пропахший дымом, с красными от усталости глазами и ожогом на предплечье. Склад был уничтожен. Двое наших ранены. Один погиб. Молодой парень из охраны, который только месяц как женился. Я видела, как Ярослав сжимает кулаки, как ходят желваки на его скулах. Он не плакал — он не умел. Но я знала, что внутри него всё горит.

— Мы должны ответить, — сказал он утром. — Жёстко. Немедленно.

— Ответим, — согласилась я. — Но не сгоряча. У них преимущество — они знают нашу инфраструктуру. Нужно сначала понять, кто им помогает изнутри.

— Ты думаешь, есть предатель?

— Я думаю, что Греко слишком стары и умны, чтобы атаковать без точной информации. Кто-то слил им схему склада. Кто-то внутри.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Ты права. Я прикажу Дэну проверить всех, кто имел доступ к складу.

Так началась наша новая реальность. Дни сливались в бесконечную череду операций, совещаний, звонков. Ярослав пропадал в порту, возвращался затемно, падал без сил и снова уходил на рассвете. Марко начал узнавать его только по запаху — отец пах дымом и металлом. Я стала тенью самой себя. Глаза впали, под ними залегли синяки. Я почти не спала, вздрагивала от каждого шороха, от каждого телефонного звонка. Мама предлагала помощь с Марко, присылала няню, но я отказывалась. Сын был единственным, что держало меня в здравом уме. Его смех, его крошечные пальчики, хватающие меня за волосы, его беззубая улыбка — ради этого я вставала по утрам.

Однажды ночью Ярослав пришёл особенно поздно. Он вошёл в спальню, сел на край кровати и долго молчал. Я лежала, притворяясь спящей, но чувствовала его напряжение. Наконец он заговорил:

— Мы нашли предателя.

Я открыла глаза и села, вглядываясь в его лицо.

— Кто?

— Связной Лёвы. Молодой парень, работал с нами два года. Греко перекупили его. Он слил схему склада и график патрулей. Мы взяли его в порту, когда он пытался бежать.

— Где он сейчас?

— В подвале. Дэн ведёт допрос.

Я прижалась к нему.

— Это начало. Теперь мы знаем, как они действуют.

— Да. Но одного предателя мало. Греко не остановятся. Они будут давить, пока мы не сломаемся.

— Мы не сломаемся.

— Нет. Не сломаемся.

Он лёг рядом, и мы долго лежали в тишине. Я слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, как метроном. Мой муж. Моя скала. Мой зверь.

— Если со мной что-то случится, — начал он тихо.

— Замолчи. С тобой ничего не случится.

— Послушай. Я должен сказать. Если со мной что-то случится, ты должна знать: всё, что у меня есть, принадлежит тебе и Марко. Документы в сейфе. Код — твоя дата рождения. Дэн знает, он поможет.

— Ярослав...

— Дай мне закончить. Ты — лучшее, что случилось со мной. Я не умел любить до тебя. Я не умел жить до тебя. Если я умру...

— Ты не умрёшь.

— Если я умру, — повторил он настойчивее, — знай, что я был счастлив. По-настоящему. И всё это — благодаря тебе.

Слёзы текли по моим щекам. Я не вытирала их. Он смахнул слезу с моей щеки большим пальцем, и в этом жесте было столько нежности, сколько я не видела от него никогда.

— Я люблю тебя, София. Больше жизни. Больше смерти. Больше всего.

— Я знаю, — прошептала я. — И я тебя люблю. Поэтому ты не умрёшь. Ты вернёшься ко мне. Всегда.

— Всегда.

Он поцеловал меня. Медленно, глубоко, как в первый раз. Его руки скользнули по моему телу, сжали бёдра. Я ответила. Мы не занимались любовью — мы прощались. С этим днём, с этой войной, со страхом. Каждое движение было наполнено смыслом. Каждый поцелуй — как последний, хотя мы знали, что это не последний. Просто потому, что не могло быть по-другому.

— Я хочу тебя, — прошептал он.

— Возьми меня. Я здесь.

Он вошёл в меня, и я почувствовала себя живой. Среди всего этого ада, среди взрывов и предателей, его тело напоминало мне, ради чего мы боремся. Ради этого. Ради нас. Ради Марко. Ради будущего, которое мы построим вместе.

Мы кончили одновременно. Он упал рядом, дыша тяжело. Я прижалась к нему.

— Завтра будет тяжёлый день, — сказал он.

— Я знаю.

— Но мы справимся. Мы всегда справляемся.

— Да. Всегда.

Я закрыла глаза. За окном снова выли сирены. Но в эту минуту, в его объятиях, я была дома. И этого было достаточно.

Ярослав.

Предатель дал нам зацепку. После двух дней допросов он раскололся окончательно. Греко планировали новую атаку — на этот раз не на склад, а на офис в центре города. Они хотели обезглавить нашу операцию, уничтожить штаб, где работали Лёва, Дэн и остальные. И самое главное — он назвал имя связного. Человека, который координировал действия Греко в нашем городе. Это был Марко Греко-младший. Тот самый, что прикасался к руке Софии на приёме. Тот самый, что улыбался мне в лицо, пока его отец планировал нас уничтожить.

— Он здесь, — сказал я, разглядывая фотографию на столе. — В городе. Прячется где-то.

— Мы найдём его, — ответил Дэн. — У меня есть люди, которые видели его в портовом районе. Сейчас проверяем адреса.

— Найди. Быстро. Пока он не нанёс новый удар.

Дэн кивнул и вышел. Я остался в кабинете один. За окном шумел порт, а я думал о том, как странно устроена жизнь. Мой отец когда-то воевал с такими же Греко — старыми итальянскими кланами, которые считали, что власть даётся по наследству. Он побеждал их железной рукой, без компромиссов, без пощады. А теперь я, его сын, сижу в том же кресле и смотрю на фотографию врага, который моложе меня на пять лет.

Вадим появился в офисе через час. Без предупреждения, как всегда. Он вошёл, опираясь на трость — новая привычка, которую он приобрёл после микроинсульта, случившегося тихо и незаметно для всех, кроме семьи. Я не вставал.

— Слышал, вы нашли предателя, — сказал он, садясь в кресло напротив.

— Да. И знаем, где Марко Греко. Почти.

— Почти — это не точно.

— Будет точно. Дэн работает.

Вадим кивнул. Достал из кармана фляжку, сделал глоток, поморщился. Я смотрел на него и думал: сколько ему осталось? Год? Два? Он никогда не говорил о здоровье. Но я видел, как он слабеет.

— Ты хорошо держишься, — сказал он. — Лучше, чем я в твои годы.

— Ты в мои годы уже контролировал весь восточный порт.

— Контролировать — не значит быть счастливым. Ты счастлив?

Я замолчал. Вопрос застал врасплох. Отец никогда не спрашивал о таком. Никогда.

— Да, — ответил я честно. — Несмотря ни на что. У меня есть София. Марко. Дом. Я счастлив.

— Вот это — главное, — он посмотрел на меня долгим взглядом. — Я не смог. У меня была жена, сын, империя. А счастья не было. Я думал, что сила — это всё. Что если ты силён, тебя будут уважать и бояться. А любовь... я думал, что любовь — для слабаков. И потерял твою мать. И тебя потерял. Ты вырос без меня. Даже когда я был рядом, меня не было. Ты понимаешь?

Я молчал. Он продолжал:

— Я не умел быть отцом. Меня не научили. Мой отец бил меня. Его отец — его. Это как эстафета насилия, которая передаётся из поколения в поколение. Но ты... ты сломал эту цепь. Я смотрю, как ты держишь Марко, как ты поёшь ему колыбельные, как ты меняешь подгузники, и я понимаю: ты — лучше меня. Ты — тот, кем я должен был стать.

— Пап...

— Не перебивай. Я редко говорю. Дай сказать. Ты научился любить. Несмотря на всё. Несмотря на меня. И я горжусь тобой. Не твоими победами. Не портом. Не деньгами. А тем, что ты — хороший отец. И хороший муж. Это сложнее, чем убивать. И ты справляешься.

У меня перехватило горло. Я не знал, что ответить. Просто сидел и смотрел на старика, который впервые в жизни говорил со мной как с сыном.

— Спасибо, — выдавил я.

— Не за что. Я просто сказал правду. Возможно, впервые.

Он встал, опираясь на трость.

— Греко не остановятся. Они будут давить, пока не получат порт или пока не умрут. Третьего не дано. Ты должен быть готов ко всему.

— Я готов.

— Знаю. И ещё: твоя жена — сокровище. Береги её. Она умнее нас обоих вместе взятых.

— Я знаю.

— Тогда не теряй времени. Иди и закончи эту войну.

Он вышел, не прощаясь. Я смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как что-то внутри меня изменилось. Я больше не злился на него. Я понял, что он такой, какой есть, и что он сделал всё, что мог. Пусть этого было недостаточно, но теперь, когда у меня был свой сын, я начал понимать: быть отцом — это самое трудное в мире. Труднее, чем убивать. Труднее, чем управлять империей. И я поклялся себе, что Марко никогда не узнает того, что знал я.

Вечером я вернулся домой. София была в гостиной, играла с Марко на ковре. Я сел рядом, взял сына на руки.

— Ты выглядишь странно, — сказала она. — Что-то случилось?

— Отец приходил.

— Вадим? Что он хотел?

— Просто поговорить. Сказал, что гордится мной.

Она расширила глаза.

— Он? Гордится?

— Да. Сам в шоке.

— Это прогресс.

— Похоже на то.

— И что ты чувствуешь?

Я помолчал.

— Облегчение. Странное. Как будто я ждал этого всю жизнь. И наконец дождался.

— Он умирает? — спросила она тихо.

— Не знаю. Он не говорит. Но... да, возможно. Он слабеет. И он хотел сказать это, пока не поздно.

— Ты простил его?

— Не знаю, — ответил я, глядя на Марко, который сжимал мой палец всей своей крошечной силой. — Но я больше не злюсь. Этого, наверное, достаточно.

Она поцеловала меня в плечо. Мы сидели на ковре как самая обычная семья, и я чувствовал, как внутри что-то заживает. Старая рана, которая кровоточила десятилетиями. Она ещё не затянулась полностью, но уже не болела так, как раньше. И это было начало.

— Завтра Дэн найдёт Марко Греко, — сказал я. — Я возьму его. И тогда война закончится.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Она прижалась ко мне. Я обнял её и сына. Мы сидели на ковре в гостиной, под светом лампы, и были вместе. А это — главное. Всё остальное — просто детали.

София.

Мы нашли его.

Марко Греко-младший прятался на заброшенной вилле в предгорьях, в двух часах езды от города. Дэн выследил его по цепочке звонков — один из людей Греко использовал незащищённую линию, и Лёва перехватил сигнал. Теперь всё было готово. Сегодня ночью Ярослав уходил снова. Я сидела на кровати и смотрела, как он собирается. Бронежилет, пистолет, запасная обойма. Его движения были точными, выверенными — он делал это тысячу раз. И каждый раз у меня внутри всё сжималось от страха.

— Не смотри на меня так, — сказал он, не оборачиваясь.

— Как?

— Как будто я уже мёртв.

— Я не думаю, что ты умрёшь. Я просто боюсь. Это разные вещи.

— Бояться нечего. Это рядовая операция. Захватить одного человека. Дэн будет со мной. Всё пройдёт гладко.

— Ты всегда так говоришь.

Он повернулся, подошёл ко мне, взял за плечи. Его ладони были тёплыми и сухими.

— Посмотри на меня. Я — Ярый. Я не умираю. Я возвращаюсь. Всегда. К тебе. К Марко. Поняла?

— Поняла.

— Тогда улыбнись.

Я попыталась. Вышло жалко. Он усмехнулся, поцеловал меня в лоб и пошёл к двери.

— Я вернусь к рассвету. Жди.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

Ночь тянулась бесконечно. Я не спала. Сидела в гостиной с бокалом вина, смотрела на огни порта. Марко спал в своей кроватке. В доме было тихо, только часы на стене отсчитывали минуты. Я думала о том, как странно устроена жизнь. Когда-то я была просто дочерью Дона, принцессой в золотой клетке. Потом я встретила его — грубого, наглого, татуированного зверя. И моя жизнь перевернулась. Теперь я не могла представить себя без него. Без этой постоянной войны, без этого страха, без этой любви, которая сжигала всё внутри.

Где-то в три часа ночи зазвонил телефон. Я схватила трубку.

— Да?

— София, это Дэн. Мы возвращаемся. Он ранен.

Сердце остановилось. Ранен. Не убит. Ранен.

— Насколько серьёзно?

— Пуля в плечо. Потерял много крови, но жить будет. Доктор уже ждёт в пентхаусе.

— Везите его. Быстро.

Я бросилась готовить всё к их приезду. Достала аптечку, полотенца, спирт. Руки дрожали, но я заставляла себя дышать глубоко и ровно. Паника — враг. Паника убивает. Я — Руссо. Я — Северова. Я справлюсь.

Они ввалились в дверь через сорок минут. Ярослав шёл сам, опираясь на Дэна. Его левое плечо было перевязано какой-то тряпкой, которая уже насквозь пропиталась кровью. Лицо бледное, но глаза — живые, злые. Увидев меня, он попытался улыбнуться:

— Царапина.

— Заткнись, — я подхватила его с другой стороны. — На диван. Живо.

Доктор, наш семейный врач, работавший на клан уже двадцать лет, уже ждал в гостиной. Он разрезал рубашку, осмотрел рану. Пуля прошла навылет, не задев кость, но крови он потерял много. Пока доктор накладывал швы и делал перевязку, я держала мужа за руку. Он не стонал — он вообще молчал, только иногда морщился, когда игла проходила через кожу. Я видела, как ему больно. И как он старается не показать этого.

— Готово, — сказал доктор через час. — Через пару недель будет как новенький. Пока — покой, покой и ещё раз покой. Никаких нагрузок на левую руку. Швы снимем на следующей неделе.

— Спасибо, — сказала я, провожая его до двери.

Когда мы остались вдвоём, я вернулась к дивану. Ярослав лежал, закрыв глаза. Я села рядом, взяла его руку.

— Ты как?

— Жить буду. Греко взяли. Он в подвале. Дэн его охраняет. Завтра допросим.

— Завтра ты будешь лежать в постели. Допрос подождёт.

— София...

— Это не обсуждается. Ты потерял много крови. Ты чуть не умер у меня на глазах. Я думала, моё сердце остановится, когда Дэн позвонил.

— Но не остановилось.

— Потому что я сильная. Но это не значит, что мне не больно.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде была усталость и что-то ещё. Нежность. Благодарность.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— За то, что заставляю тебя проходить через это. Каждый раз. Ты заслуживаешь нормальной жизни. Без войны, без крови, без страха.

— Я заслуживаю тебя, — я сжала его руку. — Любого. Раненого. Уставшего. Воюющего. Ты — моя жизнь. И я не променяю её ни на что.

Он закрыл глаза и уснул.

Я сидела рядом всю ночь. Смотрела, как он дышит, как его грудь поднимается и опускается. Думала о том, что мы прошли. Корсаро, «Белая вдова», предательство, Греко, стычки, ранения. И мы всё ещё были вместе. Всё ещё любили друг друга.

Утром он проснулся от плача Марко. Попытался встать, но я удержала его.

— Лежи. Я сама. Ты ранен, забыл?

— Я помню. Но сын плачет.

— Сын плачет каждое утро. Это его работа. А твоя — лежать и выздоравливать.

Я принесла Марко в гостиную. Он сразу потянулся к отцу.

— Па-па, — пролепетал он. Это было его первое слово, сказанное осознанно.

Ярослав замер. Я тоже.

— Ты слышала?

— Да.

— Он сказал «папа».

— Да.

Он взял сына здоровой рукой, прижал к груди. На его глазах блестели слёзы. Ярослав Северов, Ярый, зверь, который убивал людей голыми руками, плакал оттого, что его сын назвал его папой. И я плакала вместе с ним. Потому что это была лучшая награда за всё, что мы пережили.

— Папа, — повторил Ярослав тихо. — Я папа.

— Ты папа, — подтвердила я. — И ты лучший папа в мире.

— Я не знаю, лучший ли. Но я стараюсь.

— Этого достаточно.

Мы сидели втроём на диване. За окнами вставало солнце, заливая порт золотом. Война не закончилась. Марко Греко ждал допроса в подвале. Адриано Греко всё ещё был жив и готовил новый удар. Но сейчас, в эту минуту, мы были счастливы. И это счастье стоило всего.

______________________

Ярослав.

Марко Греко-младший сидел в подвале третьи сутки. Я не торопился с допросом. Пусть протушится в темноте, пусть послушает крыс, пусть подумает о том, что его ждёт. Ранение в плечо дало мне время на размышления. Доктор запретил нагрузки на левую руку, но голова работала исправно. Я знал, что Адриано Греко не простит похищения сына. Ответный удар неизбежен. И я должен быть готов. Мы должны быть готовы.

На третий день я спустился в подвал. Плечо всё ещё ныло, но я сменил повязку на более тугую и научился игнорировать боль. Марко-младший сидел на стуле, прикованный наручниками к батарее. Он был небрит, глаза впали, но взгляд оставался гордым. Порода. Этого не отнять.

— Доброе утро, — сказал я, ставя перед ним стул и садясь напротив. — Как спалось?

— Отлично. У вас тут уютно. Крысы — милые ребята.

— Рад, что тебе понравилось. Теперь поговорим серьёзно.

— Я ничего тебе не скажу, Северов.

— Скажешь. Все говорят. Вопрос только в том, сколько времени это займёт и сколько пальцев ты сохранишь.

Я говорил спокойно. Без угрозы в голосе. Просто констатировал факт. Он сглотнул. Молодой, лет двадцати пяти. Неопытный. Отец послал его на передовую, думая, что фамилия защитит. Ошибся.

— Твой отец планирует атаку. Когда и где?

— Я не знаю.

— Знаешь. Ты его связной. Ты координировал балканцев. Ты передавал деньги. Когда и где?

Он молчал. Я дал знак Серёге, стоявшему у двери. Тот подошёл, взял Марко за мизинец. Хруст. Крик.

— Это только начало, — сказал я. — Следующий сустав. Потом колено. У тебя их много. Хватит на долгий разговор.

— Через две недели! — выкрикнул он, задыхаясь от боли. — В порту. Они планируют атаку на главный терминал. Хотят уничтожить краны. Парализовать работу.

— Сколько людей?

— Много. Тридцать, может, больше. Балканцы, которых мы наняли, и несколько отрядов из Рима. Отец сказал, что это будет финальный удар.

— Где твой отец?

— В Риме. Он не приедет. Он управляет оттуда.

— Кто командует здесь?

— Я, — он горько усмехнулся. — Точнее, командовал. Пока ты меня не взял.

Я кивнул Серёге. Тот отпустил Марко и вышел. Я остался один.

— Ты сказал мне правду. За это я сохраню тебе жизнь. Когда война закончится, я отпущу тебя. Но ты передашь отцу сообщение.

— Какое?

— Пусть готовится. Мы встретим его через две недели. И это будет последний бой.

Я вышел из подвала и поднялся в офис. Дэн, Лёва, Серёга и близнецы уже ждали меня. Я разложил на столе карту порта.

— Греко ударят через две недели. Главный терминал. Тридцать человек, может, больше. Балканцы и римские отряды. Мы должны быть готовы.

— Это серьёзно, — присвистнул Лёва. — Тридцать человек — это не шутка.

— Поэтому мы не будем ждать, пока они придут, — я обвёл взглядом своих людей. — Мы ударим первыми. За два дня до их атаки. Мы знаем их базу. Мы знаем их маршруты. Мы атакуем ночью, с трёх сторон. Дэн — западный фланг. Серёга — восточный. Я — центр. Близнецы — резерв. Лёва — координация.

— А охрана порта? — спросил Дэн.

— Оставим минимум. Главное — уничтожить их ударную группу до того, как они выдвинутся. Если мы посеем панику в их рядах, они не смогут перегруппироваться. И тогда финальная атака захлебнётся.

— Рискованно, — заметил Лёва.

— Война — это всегда риск. Но лучше атаковать самим, чем ждать, пока они придут к нашему дому.

План был принят. Мы начали подготовку.

Дни до финальной битвы тянулись медленно. Каждое утро я просыпался с мыслью о том, что скоро всё закончится. Или начнётся заново. Война с Греко была другой — более масштабной, более жестокой. Но я знал, что мы победим. Потому что у нас было то, чего не было у них. Семья. София. Марко. Мы дрались не за деньги или власть. Мы дрались за будущее. За право жить спокойно. За право растить сына без страха.

За три дня до атаки я отвёз Софию и Марко в особняк Руссо. Там, под охраной старой гвардии Лучано, они будут в безопасности. София спорила, как всегда, но я был непреклонен. Я не мог рисковать ими. Если что-то пойдёт не так, они должны быть далеко от эпицентра.

— Ты обещал вернуться, — сказала она на прощание.

— Я всегда возвращаюсь.

— Это не обещание. Поклянись.

— Клянусь, — я взял её лицо в ладони. — Я клянусь тебе, София. Я вернусь. Ради тебя. Ради Марко. Ради нас.

— Я буду ждать.

— Я знаю. Ты всегда ждёшь.

Она поцеловала меня. И в этом поцелуе было всё: страх, надежда, любовь, вера.

Я уехал, не оборачиваясь. Потому что если бы обернулся, мог бы остаться.

Завтра была война. Последняя война. И я должен был победить.

София.

Особняк Руссо встретил меня запахом детства. Кипарисы, розы, мраморная нимфа в фонтане — всё было таким же, как десять, пятнадцать, двадцать лет назад. Только теперь я стояла на пороге не как принцесса в золотой клетке, а как жена, мать, женщина, которая знает цену жизни и смерти.

Марко спал в моей старой детской. Я сама уложила его в кроватку, которую когда-то отец заказал для меня у флорентийского мастера. Ручная роспись, ангелочки на спинке, балдахин из белого шёлка. Я помнила, как лежала в этой кроватке и мечтала о свободе. Теперь мой сын спал в ней, а свобода всё ещё была под вопросом.

Завтра Ярослав уходил в бой. Последний бой, как он сказал. Я слышала это слово десятки раз. «Последний». Но войны никогда не заканчивались. Они просто меняли лица. Корсаро, «Белая вдова», теперь Греко. Завтра будет кто-то ещё? Я не знала. Но я знала точно: завтра мой муж снова рискнёт жизнью. И я ничего не могу сделать.

Я вышла в сад. Ночь была тёплой, звёздной. Пахло розами и морем. Где-то вдалеке шумел прибой. Я села на мраморную скамью у фонтана и закурила. Да, я снова начала курить. Стыдно, но война располагает к вредным привычкам.

За спиной скрипнула дверь. Я обернулась. Мама. Она вышла в сад в шёлковом халате, с распущенными волосами. Редкое зрелище — обычно она всегда была идеально уложена, затянута в корсет светских приличий. А сейчас — просто женщина. Уставшая, немолодая, но всё ещё красивая.

— Не спится? — спросила она, садясь рядом.

— Нет. Думаю.

— О нём?

— О нём. О Марко. О том, что будет завтра.

Мама помолчала. Потом взяла мою сигарету, затянулась и выпустила дым. Я удивлённо посмотрела на неё.

— Ты куришь?

— Уже тридцать лет. Просто никто не знает. Твой отец думает, что я святая.

Я невольно рассмеялась. Чуть не поперхнулась дымом. Мама — тайная курильщица? Это было лучшее открытие за последние месяцы.

— Почему ты не говорила?

— Потому что жена Дона должна быть идеальной. Без слабостей. Без пороков. Твоя бабка учила меня: «Мужчина может всё. Женщина — ничего». Я жила по этим правилам сорок лет. И знаешь что? Это не сделало меня счастливой.

— Почему ты не ушла? — спросила я тихо. — Как мать Ярослава? Она ушла, когда он был маленьким.

— Потому что я трусиха, — мама горько усмехнулась. — Мать Ярослава была смелой. А я — нет. Я боялась остаться одна. Боялась, что не справлюсь. Боялась, что твой отец не отдаст тебя. И я осталась. Смирилась. Научилась не чувствовать.

— Это ужасно.

— Да. Но ты — другая. Ты не смирилась. Ты боролась. Ты нашла любовь там, где, казалось бы, её не могло быть. Я горжусь тобой, София. Ты стала той женщиной, которой я всегда хотела быть, но не смогла.

Я взяла её за руку. Впервые за много лет. Её пальцы были холодными, но она сжала мои в ответ. Мы сидели у фонтана, две женщины рода Руссо, и курили одну сигарету на двоих.

— Ты боишься завтрашнего дня? — спросила мама.

— Очень.

— Это нормально. Страх — не слабость. Страх — это инстинкт. Слабость — это когда ты позволяешь страху управлять тобой. А ты не позволяешь.

— Я просто жду. Это всё, что я могу.

— Иногда ждать — самое трудное. Труднее, чем сражаться. Твой муж дерётся. А ты — ждёшь. И это требует не меньше сил.

Я прижалась к ней. Она обняла меня, и это было так неожиданно, так тепло, что слёзы навернулись на глаза.

— Спасибо, мама.

— За что?

— За то, что ты здесь. За то, что ты есть. За то, что прожила эту жизнь и не сломалась. Ты сильнее, чем думаешь.

— Ты тоже.

Мы сидели так до рассвета. Говорили о прошлом, о будущем, о Марко, о Ярославе, об отце. О том, как странно устроена жизнь: враги становятся мужьями, матери становятся подругами, страхи превращаются в силу. Когда первые лучи солнца позолотили кипарисы, я встала.

— Мне пора. Марко скоро проснётся.

— Иди. Я посижу ещё.

Я пошла в дом, но у двери обернулась.

— Мам, ты была хорошей матерью. Просто я этого не понимала.

Она улыбнулась сквозь слёзы:

— Иди уже. А то я расплачусь, а это не по-руссовски.

Я рассмеялась, поднялась в детскую, взяла Марко на руки. Он открыл глаза, улыбнулся беззубой улыбкой и сказал: «Па-па». Будто знал, о ком я думаю.

Весь день прошёл в ожидании. Я не могла есть, не могла читать, не могла ни на чём сосредоточиться. Марко чувствовал моё напряжение и капризничал. Я качала его, пела, носила на руках, но мысли были далеко. Там, в порту, где готовился бой. Где мой муж проверял оружие и смотрел на карту. Где Дэн отдавал последние приказы. Где всё должно было решиться.

К вечеру я не выдержала. Передала Марко маме, оделась в простое чёрное платье без украшений, взяла машину и поехала в порт. Охрана у ворот узнала меня и пропустила без вопросов. Я поднялась в штаб, где на первом этаже, в комнате отдыха с видом на доки, сидел Ярослав. Он склонился над столом, разбирая какую-то схему, но когда я вошла, поднял голову, и его глаза расширились от удивления.

— София? Что ты здесь делаешь? Ты должна быть в особняке.

— Я не могла там сидеть. Я должна была увидеть тебя. Перед...

Я не договорила. Он понял.

— Ты сумасшедшая. Если Греко узнают, что ты здесь...

— Они не узнают. А если узнают — я готова. Я — Руссо. Я — Северова. Я не прячусь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом встал, подошёл, взял за плечи.

— Ты невозможная женщина.

— Я слышала это раньше.

— Потому что это правда.

— Тогда не трать время на слова.

Он поцеловал меня. Я ответила — голодно, отчаянно, как будто это был последний поцелуй. Война могла начаться в любую минуту. Смерть стояла за дверью. Но здесь и сейчас были только мы.

— Я хочу тебя, — прошептал он.

— Тогда возьми меня. Здесь. Сейчас.

Он подхватил меня и посадил на стол. Бумаги слетели на пол. Я обвила его талию ногами, расстегнула ремень, стянула брюки. Он сорвал с меня трусики, даже не разрывая — просто сдёрнул вниз, и я услышала, как трещит кружево. Его член был горячим, твёрдым, и когда он вошёл в меня, я вскрикнула от неожиданной глубины.

— Тише, — прошептал он, хотя сам дышал тяжело, сбивчиво. — Весь штаб услышит.

— Пусть слышат. Пусть знают, что я твоя.

Он начал двигаться. Быстро, жёстко, с той же яростью, с какой завтра пойдёт в бой. Его пальцы сжимали мои бёдра, наверняка оставляя синяки. Мне было плевать. Каждый толчок отдавался во всём теле, выбивая из меня воздух, страх, сомнения. Оставалась только страсть. Только он. Только мы.

— Ты вернёшься, — прошептала я, глядя ему в глаза.

— Вернусь.

— Поклянись.

— Клянусь жизнью. Клянусь тобой. Клянусь Марко. Я вернусь.

Он кончил с моим именем на губах. Я — с его. Мы замерли, прижавшись друг к другу. За окном, в порту, гудели краны и мигали предупредительные огни. Война ещё не началась, но мы уже победили.

— Теперь иди, — сказала я, поправляя платье. — И возвращайся скорее.

— Я люблю тебя, София.

— Я знаю. И я тебя. Иди.

Он поцеловал меня в последний раз и вышел. А я осталась стоять посреди кабинета, прижимая к груди сломанные кружева, и молилась. Первый раз в жизни — молилась. За него. За нас. За будущее.

Ярослав.

Ночь перед боем я провёл в штабе. Не спал — просто сидел в кресле, глядя на карту порта, и прокручивал в голове каждый шаг. София уехала обратно в особняк Руссо два часа назад. Её запах всё ещё держался в воздухе — вишня и что-то тёплое. Я приказал Дэну усилить охрану особняка. Если что-то пойдёт не так, они должны быть готовы эвакуировать её и Марко. Но я знал, что всё пойдёт так.

В три часа ночи мы выдвинулись. Четыре группы, тридцать два человека. Лучшие из лучших. Дэн взял западный фланг, Серёга — восточный. Близнецы остались в резерве, готовые прийти на помощь. Я вёл центральную группу — мы шли прямо в пасть зверю.

База Греко находилась в заброшенном судоремонтном заводе у восточного пирса. По данным разведки, там собралось около сорока человек. Балканцы, римские наёмники, остатки людей Корсаро. Три пулемётных гнезда, снайпер на крыше эллинга, патрули по периметру. Серьёзная оборона для серьёзного противника. Но у нас было преимущество внезапности и знание местности.

Первыми ударили снайперы. Их было двое — бывшие военные, служившие ещё с Вадимом. Они сняли часовых на вышках за десять секунд — чисто, без звука, одни лишь приглушённые хлопки. Мы двинулись вперёд. Тишина ночи взорвалась автоматными очередями, когда Дэн со своей группой прорвал ограждение с запада. Крики на сербском, итальянском, русском. Вспышки выстрелов освещали ржавые остовы кораблей.

— Пошли! — скомандовал я, и мы ринулись через главные ворота.

Я бежал первым, не чувствуя страха. Адреналин кипел в крови. Пули свистели мимо, вгрызались в бетон, рикошетили от металла. Я стрелял короткими очередями, и враги падали один за другим. Мои люди не отставали: Серёгин голос ревел в рации, сообщая о занятых позициях, Дэн докладывал о зачистке западного ангара.

Первого я уложил у входа — он выскочил из-за контейнера с автоматом наперевес, но не успел нажать на спуск. Второго и третьего — в главном цеху, где они пытались организовать оборону за перевёрнутыми столами. Четвёртого и пятого — на лестнице, ведущей к офисным помещениям.

Снайпер на крыше успел ранить одного из наших — молодого парня по имени Костя, который только месяц как перешёл из охраны порта в боевую группу. Пуля пробила бронежилет и застряла в плече, парень упал, но остался жив. Я оставил его с медиком и пошёл дальше.

Самый ожесточённый бой разгорелся в доке, где стояли полуразобранные катера. Балканцы держали оборону отчаянно — трое пулемётчиков засели за стальными листами и поливали огнём всё, что двигалось. Мы потеряли двоих, прежде чем Серёга зашёл им в тыл и закидал позицию гранатами. Взрыв, ещё один, крики — и пулемёты замолчали.

Я продвигался вперёд шаг за шагом. В голове звучал голос Софии: «Возвращайся. Поклянись». Я клялся. И я возвращался. К ней. К Марко. К нашей жизни.

Последний бой произошёл в административном здании. Там, на втором этаже, забаррикадировался командир наёмников — здоровенный серб по имени Вук, работавший на Греко последние пять лет. Когда я поднялся по лестнице, перешагивая через тела его людей, он ждал меня в коридоре. Без оружия. Со сломанной рукой, висящей плетью. Его глаза горели ненавистью, но он стоял, не делая попыток атаковать.

— Северов, — произнёс он с акцентом.

— Вук. Конец игры.

— Ты думаешь, что победил?

— Я знаю.

— Греко не остановятся. Вырежешь одного — придёт другой. Ты воюешь с гидрой, а у неё много голов.

— Значит, будем резать, пока не кончатся.

Я выстрелил. Он упал. Война закончилась.

За окнами занимался рассвет. Мы зачистили базу за два часа. Захватили пленных, оружие, документы. Среди бумаг нашли список целей — порт был только первой. Дальше шли офис Руссо, особняк Лучано и наш пентхаус. Если бы мы не ударили первыми, они бы уничтожили нас.

Я стоял над телом Вука, когда в рации раздался голос Дэна:

— Шеф, мы нашли кое-что. Вернее, кое-кого. Ты должен это увидеть.

Я спустился в подвал. Там, в дальней комнате, на стуле сидел человек. Он был избит, но жив. И когда я увидел его лицо, моё сердце пропустило удар.

Марко Греко-старший. Не сын. Отец. Адриано. Собственной персоной.

Старый Дон выглядел жалко. Разбитое лицо, сломанный нос, кровь на рубашке. Но глаза — холодные, расчётливые — смотрели на меня с прежней силой.

— Северов, — прохрипел он. — Я ждал тебя.

— Ты не в Риме, — сказал я. — Ты здесь. Почему?

— Потому что я хотел видеть твоё поражение своими глазами. Но мои люди... они предали меня. Продали твоему отцу.

— Ты хотел видеть моё поражение? — я усмехнулся. — А увидел своё. Ирония.

— Твой отец заплатил им больше, чем я. Вадим Северов, старый лис. Он знал, что я здесь. Знал с самого начала. Он играл со мной, как кошка с мышью. Ты — просто пешка в его игре. Как и я. Как и все мы.

Я слушал его и чувствовал, как внутри закипает ярость. Отец знал. Знал, где Греко, знал о засаде, знал обо всём. И ничего не сказал мне.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что я хочу, чтобы ты знал правду. Твой отец — кукловод. Он дёргал за ниточки, а ты танцевал. И я танцевал. Но теперь... теперь танец окончен.

Он закашлялся, сплюнул кровь.

— Убей меня. Я проиграл. Но знай: твой отец — не тот, кем кажется. Он использовал тебя. Использовал твою жену, твоего сына, всех. Чтобы вернуть власть.

Я смотрел на него, и мир вокруг меня рушился. Отец — кукловод? Он знал о Греко, знал о нападениях, знал о складе, о журналистке, возможно, даже о «Вдове»? Всё это время он был в тени, дёргал за ниточки, а я думал, что сам веду войну?

— Я не убью тебя, — сказал я. — Ты пойдёшь в подвал. К сыну. Будете сидеть вместе. Думать о том, как проиграли.

— Твой отец...

— На счёт моего отца я решу сам.

Я вышел из подвала. Рассвет уже полностью вступил в свои права, окрасив порт в золото и кровь. Мы победили, но внутри меня была пустота.

Война закончилась. Греко пали. Но теперь я знал правду о своём отце. И это знание было страшнее любой войны.

Ярослав.

Я стоял в кабинете Вадима Северова и смотрел на человека, которого называл отцом. Он сидел за своим массивным столом, всё с той же тростью, всё с той же фляжкой в кармане, всё с тем же холодным, оценивающим взглядом. Но теперь я видел его иначе. Не как отца. Не как наставника. Как кукловода.

— Ты знал, — сказал я.

Он не дрогнул.

— Знал.

— Знал, что Греко здесь. Знал, что они планируют нападение. Знал о складе, о журналистке, о «Вдове»?

— О «Вдове» нет. Это был сюрприз. Но всё остальное — да.

— Почему ты не сказал мне?

— Потому что ты был не готов.

— Не готов? — я ударил кулаком по столу. — Я провёл десятки операций! Я победил Корсаро! Я уничтожил его армию! Какого чёрта ты говоришь, что я был не готов?!

— Потому что ты был слаб, — его голос оставался спокойным, и это бесило меня ещё больше. — Ты был ослеплён любовью. Сначала к этой девчонке, потом к сыну. Ты думал, что война — это просто стрельба. Но война — это информация. Это терпение. Это умение ждать и наносить удар в нужный момент. Я учил тебя этому, но ты не слушал. Ты хотел быть героем. А герои умирают молодыми.

— Поэтому ты использовал меня? Как пешку?

— Я не использовал тебя. Я защищал тебя. Если бы я рассказал тебе всё сразу, ты бы бросился в бой очертя голову. И погиб бы. Вместе с женой. Вместе с сыном. Вместе со всей нашей империей. Я не мог этого допустить.

— Ты мог сказать мне правду! Мы могли бы спланировать всё вместе!

— Ты был не готов, — повторил он. — Ты был горяч. Эмоционален. А на войне эмоции — смерть. Посмотри на себя сейчас. Ты готов был убить меня минуту назад. И это доказывает мою правоту.

Я замолчал. Он был прав, чёрт возьми. Я готов был убить его. И это пугало.

— Садись, — сказал он. — Я расскажу тебе всё.

Я сел. Он налил себе виски, сделал глоток.

— Греко вышли на меня полгода назад. Сразу после смерти Корсаро. Они знали, что я стар, что у меня микроинсульт, что я отошёл от дел. Думали, что я слаб. Предложили сделку: я отдаю им порт, а они оставляют мне мою пенсию и мою жизнь. Я отказался. Тогда они начали давить. Сначала — через балканцев. Потом — через прессу. Потом — через твою жену.

— Через Софию?

— Да. Журналистка, Анна Коваль, работала на них. Она копалась в твоём прошлом, искала грязь, чтобы ослабить тебя. Я знал об этом, но не вмешивался. Потому что ты должен был сам разобраться. И ты разобрался.

— А склад? Поджог?

— Этого я не ожидал, — признал он. — Думал, они не посмеют атаковать так рано. Но когда это случилось, я понял, что медлить больше нельзя. Я связался со старыми друзьями. С теми, кто был должен мне жизнь. Они внедрились в окружение Греко и сливали мне информацию. Я знал каждый их шаг. Знал, что Адриано приедет лично. Знал, где он будет прятаться. Я дал тебе ровно столько информации, сколько нужно было для победы. Ни больше, ни меньше.

— Ты мог дать больше. Мы потеряли людей.

— Мы потеряли бы больше, если бы ты знал всё с самого начала. Ты действовал осторожно, потому что не знал. А если бы знал — полез бы в самое пекло. Такова твоя природа, Ярослав. Ты — воин. Но воин без стратега — смертник.

Я сидел и переваривал услышанное. В груди клокотала ярость, но вместе с ней приходило понимание. Отец манипулировал мной. Но он делал это, чтобы защитить меня. Чтобы защитить Софию. Чтобы защитить Марко. И это меняло всё.

— Ты должен был доверять мне, — сказал я. — Как я доверял тебе.

— Доверие — это роскошь, которую мы не можем себе позволить, — ответил он. — Но ты прав. Я должен был. Прости.

Это слово ударило меня сильнее, чем любая пуля. Отец никогда не просил прощения. Никогда.

— Что теперь? — спросил я.

— Теперь ты — Дон, — он посмотрел мне в глаза. — Я ухожу. Совсем. Порт, офис, связи — всё твоё. Ты доказал, что можешь управлять. Ты победил Корсаро. Ты победил Греко. Ты создал семью. Я сделал всё, что мог. Остальное — за тобой.

— Ты умираешь? — спросил я прямо.

— Да. Врачи дают мне год. Может, два. Но я не хочу провести их здесь. Я уеду. В дом у озера, который когда-то построил. Буду рыбачить, пить виски и смотреть на закаты. Ты справишься без меня.

Я встал и подошёл к окну. Порт внизу жил своей жизнью. Мой порт. Моя империя. Моя ответственность.

— Ты будешь приезжать? — спросил я.

— Если позовёшь.

Я повернулся и посмотрел на него. Старый, больной, упрямый человек. Мой отец.

— Я позову. Когда Марко подрастёт. Он должен знать деда.

Вадим кивнул. Я видел, как в его глазах что-то блеснуло. Возможно, слеза. Возможно, просто отблеск света. Он не показывал слабости до конца.

— Иди, — сказал он. — Тебя ждёт жена.

Дома меня встретила София. Она стояла в дверях с Марко на руках, и когда я вошёл, она посмотрела на меня с тревогой. Её взгляд метался по моему лицу, искал раны, синяки, признаки боли. Не найдя их, она выдохнула.

— Ты жив.

— Я же обещал.

— И... всё кончено? Греко?

— Кончено. Отец Греко в подвале. Сын — там же. Война закончилась.

— А Вадим? Что ты узнал?

Я прошёл в гостиную, сел на диван. Она села рядом, всё ещё держа Марко.

— Он знал всё. С самого начала. Играл свою игру. Но не потому, что хотел власти. Потому что хотел защитить меня. Нас. Он думал, что так будет правильно.

— И что ты чувствуешь?

— Не знаю. Злость. Облегчение. Обиду. Но больше — понимание. Он сделал то, что считал нужным. Он — Северов. Мы все такие. Жёсткие, упрямые, недоверчивые. Но я... я постараюсь быть другим. Ради Марко.

— Ты уже другой, — она положила голову мне на плечо. — Ты простил отца. Ты не стал мстить. Ты вернулся домой.

— Я вернулся домой, — повторил я. — И больше никуда не уйду.

Марко протянул ко мне ручки. Я взял его, подбросил в воздух. Он засмеялся.

— Па-па!

— Да, сынок. Папа дома.

София смотрела на нас, и в её глазах стояли слёзы. Но это были слёзы счастья. Мы прошли через ад. И выжили. И теперь у нас была целая жизнь впереди.

София.

Прошёл месяц. Месяц без выстрелов, без сирен, без ночных звонков. Месяц, за который мы начали забывать, что такое война. Забывать осторожно, с оглядкой, как человек, который долго болел и теперь не верит, что здоров. Но всё же — забывать.

Ярослав взял управление империей в свои руки. Вадим уехал в горное шале, как и обещал. На прощание он подарил Марко серебряную погремушку — старинную, фамильную, которую когда-то держал в руках сам Ярослав. Я видела, как муж смотрел на эту погремушку. В его глазах была грусть и что-то ещё — возможно, прощение. Мы проводили Вадима вместе. Он уезжал на старой машине, без охраны, без пафоса. Просто старик, который устал от войны и хочет увидеть закаты. Ярослав стоял на крыльце и смотрел вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Потом повернулся ко мне и сказал: «Он странный человек. Но он мой отец. И я его простил». Я взяла его за руку, и мы вернулись в дом. В наш дом.

Смерть Адриано и Марко Греко стала новостью номер один. Их нашли в собственном особняке под Римом через три дня после того, как мы освободили заложников — да, мы отпустили их, потому что Ярослав решил, что война окончена и месть — это не выход. Но кто-то думал иначе. Утром газеты пестрели заголовками: «Клан Греко уничтожен», «Римская мафия обезглавлена». Ярослав прочитал новости с каменным лицом.

— Это не мы, — сказал он.

— Я знаю.

— Это конкуренты Греко. Или старые враги. Они воспользовались тем, что клан ослаб, и добили.

— Ты жалеешь?

— Нет. Но это напоминание. Мы должны быть сильными, чтобы никто не сделал то же самое с нами.

И он стал сильным. Порт работал на полную мощность. Контракты с новыми партнёрами были подписаны. Старые связи Руссо и Северовых сплелись в единую сеть, которая покрывала всю страну и уходила далеко за её пределы. Ярослав пропадал в офисе с утра до вечера, но каждый вечер возвращался домой. К нам. Ко мне и Марко. И это было главным.

Однажды вечером он пришёл особенно торжественный. В руках — букет алых роз и бархатная коробочка. Я сидела в гостиной, Марко играл на ковре с новой машинкой. Увидев розы, я улыбнулась:

— Что за праздник?

— Годовщина, — он сел рядом. — Ровно год назад ты вылила вино на Карину Волконскую.

Я рассмеялась.

— Ты считаешь это годовщиной?

— Конечно. Это был день, когда я понял, что ты — самая опасная женщина в городе. И самая любимая.

— Ты сумасшедший.

— Да. И это твоя вина.

Он открыл коробочку. Внутри лежал браслет — белое золото, усыпанное мелкими бриллиантами и рубинами. Камни горели в свете лампы, как капли крови на снегу.

— Это слишком дорого, — прошептала я.

— Ничего не слишком дорого для моей жены. Примерь.

Он застегнул браслет на моём запястье. Тот сел идеально, будто был сделан специально для меня. Я смотрела на сверкающие камни и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не из-за браслета. Из-за него. Из-за того, как он смотрел на меня. С любовью. С гордостью. С нежностью, которую он так долго прятал за бронёй.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я знаю.

— Скажи это.

— Я люблю тебя, София Северова. Принцесса. Мать моего сына. Самая прекрасная женщина в мире.

Я поцеловала его. Марко, увидев это, подполз к нам и потребовал внимания. Ярослав подхватил его на руки, и мы сидели втроём, обнявшись, на диване. Обычный вечер. Обычная семья. Но для нас, прошедших через ад, это было чудом.

Позже, когда Марко уснул, мы остались вдвоём. Ярослав сидел в кресле у окна с бокалом виски, я — у него на коленях. Мы смотрели на огни порта. Говорили о будущем. О том, что пора расширять дом — Марко растёт, и скоро ему понадобится больше места. О том, что я хочу ещё детей. О том, что он хочет открыть благотворительный фонд имени своего отца — странная идея для мафиозного Дона, но я поддержала её.

— Ты изменился, — сказала я, проводя пальцами по его щеке.

— Ты тоже.

— Я? Я всё та же принцесса.

— Нет. Ты — королева. Моя королева. И ты управляешь этой империей не меньше, чем я.

— Я просто люблю тебя. Этого достаточно.

— Этого более чем достаточно.

Он поцеловал меня, и поцелуй перерос в нечто большее. Мы перебрались на ковёр перед камином — медленно, не спеша, наслаждаясь каждым мгновением. Его пальцы расстёгивали мою блузку, мои — его рубашку. Одежда летела на пол, языки пламени отбрасывали тёплые отсветы на нашу обнажённую кожу. Он вошёл в меня, глядя в глаза, и мы двигались вместе, как одно целое. Это был не просто секс. Это был ритуал. Празднование жизни. Победы. Любви.

— Ты моя, — прошептал он.

— Навсегда.

— Навсегда — это слишком коротко.

— Тогда — навечность.

Он засмеялся и поцеловал меня. Оргазм накрыл нас одновременно — мягкий, глубокий, как волна.

Мы лежали на ковре, обессиленные, счастливые. Огонь в камине догорал. За окном светились огни порта. Где-то там, внизу, кипела ночная жизнь: краны, контейнеры, корабли. Империя, которую мы построили вместе.

— Знаешь, о чём я мечтаю? — спросила я.

— О чём?

— О тихом доме у моря. Не здесь. Где-нибудь далеко. Где нет портов, нет офисов, нет врагов. Только мы. Только дети. Только закаты.

— Это возможно.

— Правда?

— Я построю тебе этот дом. Где захочешь. Хоть на краю света.

— Ты серьёзно?

— Я всегда серьёзен. Когда дело касается тебя.

Я прижалась к нему. За окном начинался рассвет. Новый день. Новая жизнь. Без войны. Без страха. Только мы. Только любовь И этого было достаточно.

Ярослав.

Год спустя. Целый год без войны. Без выстрелов, без смертей, без ночных звонков и срочных выездов. Год, за который я научился спать по ночам, не проверяя пистолет под подушкой, и просыпаться от запаха кофе, а не от рёва сирен. София говорит, что я изменился, и она права. Я всё ещё просыпаюсь раньше неё — привычка, которую не вытравить, — но теперь я не вскакиваю с постели как по тревоге. Я лежу и смотрю, как она спит. Как её ресницы чуть подрагивают. Как утренний свет скользит по её лицу. Как она улыбается во сне — наверное, ей снится что-то хорошее. Может быть, наш будущий дом у моря. А может, тот день, когда я впервые назвал её принцессой.

Марко уже два года. Он ходит, говорит, разбрасывает игрушки по всей гостиной, пытается добраться до моего телефона и требует, чтобы я катал его на плечах каждые полчаса. Вчера он сказал: «Папа, ты сильный, как медведь». Я чуть не прослезился. София смеялась, а я стоял и думал, что это лучший комплимент в моей жизни. Не «Ярый», не «зверь», не «самый опасный человек в порту». А «сильный, как медведь». И сказал это мой сын.

Сегодня у нас праздник. Не официальный — просто семейный ужин. Лучано приедет, мама Софии, возможно, даже Вадим выберется из своего горного шале. Он звонил на прошлой неделе — голос был бодрым, говорил, что рыба в озере отказывается клевать, а воздух «слишком чистый для старых лёгких». Я пригласил его на ужин, и, к моему удивлению, он согласился.

Я стоял у окна в гостиной и смотрел на порт. Мой порт. Теперь уже полностью мой. Мы расширили терминалы, подписали контракты с новыми партнёрами на востоке, запустили легальный транспортный бизнес, который приносил не меньше, чем теневые схемы. Лёва говорил, что мы становимся респектабельными. Я смеялся. Респектабельность — это просто ещё один вид оружия, и мы научились им пользоваться.

София спустилась по лестнице. На ней было тёмно-синее платье — простое, но элегантное. Волосы собраны в низкий пучок, на запястье — тот самый браслет с рубинами. Она выглядела как королева. Моя королева.

— Ты рано встал, — сказала она, подходя и обнимая меня со спины.

— Не спалось. Думал.

— О чём?

— О том, как всё изменилось. Год назад мы воевали. Я чуть не погиб. Ты чуть не погибла. А сейчас... сейчас мы просто живём.

— Тебя это пугает?

— Немного. Я не привык к миру. Иногда мне кажется, что это сон. И я проснусь в окопе.

— Это не сон, — она развернула меня к себе. — Это наша жизнь. Мы заслужили её. Ты заслужил.

Я поцеловал её. Она прижалась ко мне, и мы стояли так, обнявшись у окна. За стеклом просыпался порт. Краны двигались, корабли заходили в доки, рабочие в оранжевых касках начинали смену. Мой город. Моя империя. Моя семья.

— У меня для тебя новость, — сказала София тихо.

— Какая?

— Я беременна.

Я замер. Отстранился, заглянул ей в лицо. Она улыбалась — той самой улыбкой, которую я помнил с нашей первой ночи. Дерзкой, но тёплой.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Врач подтвердил вчера. Двенадцать недель. Будет девочка.

— Девочка? — я почувствовал, как земля уходит из-под ног. — У нас будет дочь?

— Да. Ты рад?

Я не ответил. Просто подхватил её на руки и закружил по гостиной. Она смеялась, молотила меня кулачками по плечам, кричала: «Отпусти, сумасшедший, уронишь!» Но я не отпускал. Я держал её крепко, как самое драгоценное, что у меня есть. Потому что она и была самым драгоценным.

— Девочка, — повторил я, когда мы оба запыхались и рухнули на диван. — У нас будет дочь. Я назову её...

— Мы назовём её, — поправила она. — Вместе.

— Хорошо. Вместе.

— У тебя есть идеи?

— Алиса. Или Вера. Или... Надежда.

— Надежда, — она попробовала имя на вкус. — Мне нравится.

— Значит, Надежда. Надя.

— Надя Северова. Звучит гордо.

— Звучит как будущее.

Я обнял её и прижал к себе. Моя жена. Моя дочь. Мой сын, который скоро проснётся и потребует завтрак. Моя семья. Моя жизнь.

Вечером приехали гости. Лучано, как всегда элегантный, в костюме-тройке, с бутылкой коллекционного вина. Мама Софии — в сером шёлковом платье, с ниткой жемчуга на шее. Она выглядела счастливой, и мне казалось, что после отъезда Вадима она стала чаще улыбаться. Может, просто совпадение. Может, нет.

Вадим приехал последним. Он вошёл, опираясь на трость, но выглядел лучше, чем год назад. Загорелый, посвежевший. Горный воздух явно шёл ему на пользу. Марко, увидев деда, закричал: «Деда!» — и побежал ему навстречу. Вадим наклонился, подхватил внука на руки, и я увидел, как его суровое лицо смягчается.

— Здорово, богатырь, — сказал он. — Как ты вырос.

— Я сильный, как медведь! — заявил Марко. — Как папа!

— Вижу. Весь в отца.

Он поставил мальчика на пол и подошёл ко мне. Мы обменялись рукопожатием.

— Рад тебя видеть, — сказал я.

— Я тоже. Спасибо, что позвал.

— Ты мой отец. Ты всегда будешь здесь желанным гостем.

Он кивнул. Я видел, что ему трудно говорить такие вещи, но он старался. Мы все старались.

За ужином было шумно. Марко требовал добавки десерта, Лучано спорил с Вадимом о политике, мама Софии рассказывала ей что-то шёпотом, и обе смеялись. Я смотрел на них и думал: вот оно. Счастье. Не громкое, не пафосное, не то, которое показывают в кино. А тихое, домашнее, настоящее.

Когда гости разошлись и Марко уснул, мы с Софией остались вдвоём на террасе. Она сидела у меня на коленях, укрытая пледом. Звёзды над портом горели ярко. Где-то вдалеке гудел корабль.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Да.

— Честно?

— Честно. Я никогда не думал, что смогу быть таким счастливым. Я думал, что счастье — это для слабаков. А теперь... теперь я понимаю, что счастье — это самая большая сила. И оно здесь. Рядом.

Она поцеловала меня в щёку.

— Завтра начнём строить дом у моря?

— Хоть завтра. Я уже присмотрел участок. На скале, с видом на закат.

— Ты всё предусмотрел.

— Я всегда всё предусматриваю.

— Кроме одного.

— Чего?

— Что я тебя полюблю. Этого ты не предусмотрел.

— Этого — нет, — я улыбнулся. — Это был лучший сюрприз в моей жизни.

Она прижалась ко мне. Мы сидели на террасе, смотрели на звёзды, и я знал: что бы ни случилось завтра, через год, через десять лет — у нас есть это. Есть мы. И этого достаточно.

София.

Дом у моря перестал быть мечтой. Через три месяца после того разговора на террасе мы стояли на скалистом берегу и смотрели, как рабочие заливают фундамент. Место Ярослав выбрал сам — дикий пляж в часе езды от порта, скрытый от посторонних глаз сосновым лесом и скалами. Никаких соседей, никаких дорог, только шум прибоя и крики чаек.

— Нравится? — спросил он.

— Очень. Но ты уверен, что мы сможем жить так далеко от города?

— Мы не будем жить здесь постоянно. Это будет наше убежище. Когда устанем — будем приезжать. Как мой отец в горы. Только у нас будет море.

— И закаты.

— И закаты. Самые красивые.

Я прижалась к нему. Мой живот уже был заметен — Надя росла, и я чувствовала её каждый день. Она была активной, толкалась по ночам, и Ярослав клал руку мне на живот и разговаривал с ней. «Привет, маленькая. Это папа. Я тут. Жду тебя». Марко тоже проявлял интерес — пытался приложить ухо к моему животу и спрашивал, почему там шумит.

Строительство шло быстро. Ярослав лично контролировал каждый этап. Он нанял лучшего архитектора и требовал, чтобы дом был именно таким, как я хотела. Белые стены, большие окна, терраса с видом на море, камин в гостиной. Никакой роскоши ради роскоши — только уют, только тепло, только то, что делает дом домом.

Вадим приезжал на стройку дважды. Стоял, опираясь на трость, и смотрел, как рабочие возводят стены. Ничего не говорил, но я видела по его лицу — он гордится. Сыном. Мной. Тем, что у нас получается.

— Скала крепкая, — сказал он однажды. — Дом простоит сто лет.

— Мы постараемся, — ответил Ярослав.

— Знаю.

Лучано тоже навестил нас. Он приехал с бутылкой вина и предложил тост «за новый дом, новую жизнь и новых Северовых». Мы выпили на пустой ещё террасе, глядя на закат.

Через полгода дом был готов. Мы переехали туда на выходные — первый тестовый заезд. Марко бегал по деревянным полам, кричал: «Эхо! Эхо!» — и радовался, как щенок. Ярослав разжёг камин, хотя было тепло. Просто ради атмосферы. Мы сидели на диване, смотрели на огонь и слушали море.

— Нравится? — спросил он.

— Это лучшее место на земле.

— Для меня — везде, где ты.

— Ты становишься сентиментальным, Северов.

— Рядом с тобой — да.

Я засмеялась и поцеловала его. Он ответил, и поцелуй мог бы перерасти в нечто большее, но Марко вбежал в гостиную и потребовал показать ему ракушки, которые он нашёл в песке. Ярослав вздохнул, поднялся и пошёл смотреть ракушки. Я смотрела на них из окна — как они идут по пляжу, большой и маленький, и сердце разрывалось от счастья.

Надя родилась в конце лета. Роды были легче, чем с Марко. Ярослав снова был рядом, держал меня за руку, говорил глупости, пытался шутить, хотя я видела, что он волнуется. Когда врач положил мне на грудь маленький свёрток с тёмными волосиками и серыми, как у отца, глазами, я заплакала. Ярослав стоял рядом, смотрел на дочь, и по его щекам текли слёзы.

— Надя, — прошептал он. — Привет, Надя. Я твой папа.

Она открыла глаза и, кажется, посмотрела прямо на него. Хотя, говорят, новорождённые не фокусируют взгляд. Но мне показалось, что она узнала его. Почувствовала. Марко, когда его привели посмотреть на сестру, заявил: «Она маленькая. Но я буду её защищать». Ярослав погладил его по голове и сказал: «Я знаю, сынок. Ты будешь лучшим старшим братом».

Первые недели были трудными — бессонные ночи, кормления по часам, Марко, который ревновал и требовал внимания. Но мы справлялись. Мы всегда справлялись. Ярослав взял на себя Марко полностью: гулял с ним, читал книжки, учил плавать в море. А я наслаждалась материнством — теперь уже осознанно, без того страха и паники, которые были с первым ребёнком.

Однажды вечером, когда дети уснули, мы сидели на террасе нашего дома у моря. Закат горел оранжевым и розовым. Волны мягко накатывали на песок.

— О чём ты думаешь? — спросила я.

— О том, что я счастлив.

— Ты часто это говоришь в последнее время.

— Потому что это правда. Я никогда не думал, что у меня будет такое. Жена, сын, дочь, дом у моря. Я думал, что умру молодым. В перестрелке. Или в тюрьме. А вместо этого — вот это.

— Ты заслужил.

— Мы заслужили. Вместе.

Он взял мою руку и поцеловал.

— Я люблю тебя, София Северова.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю. Больше, чем вчера. Меньше, чем завтра.

— Это всё ещё моя фраза.

— Нет, это наша фраза.

Он улыбнулся и прижал меня к себе. Мы сидели на террасе, смотрели на закат и слушали море. Наш дом. Наша семья. Наша жизнь.

Эпилог

Прошло пять лет. Надя уже ходила в садик, Марко — в школу. Он носил форму с гордостью и говорил, что станет капитаном корабля, как дедушка Лучано. Ярослав учил его математике и боксу — говорил, что мужчина должен уметь и считать, и драться. Я добавляла: «И читать стихи». Марко морщился, но послушно открывал сборник.

Надя была папиной дочкой. Она забиралась к Ярославу на колени, требовала сказку на ночь и отказывалась засыпать без его колыбельной. Он, который когда-то стеснялся своего голоса, теперь пел каждую ночь. И я слушала под дверью, затаив дыхание.

Империя Северовых процветала. Порт работал, контракты множились, враги предпочитали не связываться. Ярослав стал тем Доном, которого уважали и боялись. Мой отец, Лучано, всё ещё сидел в совете директоров, но всё больше времени проводил с внуками. Вадим умер два года назад — тихо, во сне, в своём горном шале. Мы похоронили его на старом кладбище у моря, под соснами. Ярослав стоял над могилой молча, а потом сказал: «Он был сукиным сыном. Но он был моим отцом. И я его простил».

Мы всё ещё жили в пентхаусе, но каждые выходные уезжали в дом у моря. Там, на скале, глядя на закат, я часто думала о том, как странно устроена жизнь. Я начинала как принцесса в золотой клетке. Он — как зверь. Мы прошли через ненависть, страсть, войну, предательство, смерть. И нашли друг друга. И построили семью. Империю. Дом.

Однажды вечером мы сидели на той же террасе. Дети спали. Море шумело. Ярослав держал меня за руку.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О том, что я счастлива.

— Это правда?

— Абсолютная.

Он поцеловал меня. И я поняла: вот оно. То, ради чего стоило жить. Ради чего стоило умирать. Ради чего стоило гореть. Мы сгорели вместе. И воскресли из пепла. И теперь у нас была целая вечность впереди.

КОНЕЦ.