Карета остановилась раньше, чем я успела морально подготовиться. Констебль открыл дверцу и отступил, не подав руку, просто отошёл, давая понять, что галантность осталась на Кинг-стрит вместе со всем остальным. Я вышла сама, зажмурившись от света после полутьмы кареты, и сразу же из-за угла здания донёсся чей-то вопль, резкий и короткий, за которым последовала брань, потом смех, потом снова тишина, такая же внезапная, как и шум.

Боу-стрит. Вывеску я разглядела не сразу, сначала увидела людей у дверей. Ободранный мальчишка с разбитой губой смотрел на меня с холодным, оценивающим прищуром, каким смотрят на чужое добро, прикидывая его стоимость. Рядом женщина в грязном чепце плакала в платок, не поднимая головы — платок был мокрым насквозь, и плакала она, судя по всему, уже давно и без всякой надежды на то, что это поможет. Двое мужчин со связанными руками переругивались вполголоса, то и дело толкая друг друга плечом с упорством людей, которым больше нечем заняться. Чуть поодаль у стены дремал пожилой констебль с таким лицом, словно жизнь давно перестала его удивлять, и он был этому только рад. Я поняла, что смотрю на них так же, как они смотрят на меня — изучающе, отстранённо, — и что разница между нами сейчас была меньше, чем мне хотелось бы думать.

Меня провели через боковую дверь, отдельно от этой компании. И стоило только переступить порог мрачного здания, в лицо тотчас ударило амбре из застоялого пота, дешёвого джина и кислых помоев, от которого в горле мгновенно запершило. Я невольно перехватила юбки, стараясь не касаться стен: шелк от мадам Лефевр в этих облупившихся коридорах смотрелся так же нелепо, как парадные перчатки в угольном складе.

Мы двинулись вглубь здания, по коридорам, казавшимся бесконечными; на стенах под слоями грязи угадывались чьи-то давние надписи. За закрытыми дверями по обе стороны слышались приглушённые голоса, иногда с внезапными взрывами брани, обрывавшейся так же резко, как и начиналась. Дойдя до лестницы, мы начали подниматься, и деревянные ступени надрывно скрипели под каждым шагом, словно оповещая весь дом о нашем прибытии. Наконец, миновав последний пролёт, где единственное узкое окно под самым потолком едва пропускало бледный прямоугольник неба, мы на секунду замерли перед дверью, которую констебль отворил плечом.

За ней оказался зал, просторнее, чем я ожидала: высокий потолок, скамьи вдоль стен, несколько констеблей у колонн, писари с перьями наготове. Окна выходили на север, и свет в зале был тусклым, при котором лица выглядят усталее, чем есть, а стены давят сильнее, чем должны бы. В дальнем конце, на возвышении за массивным столом, покрытым зелёным сукном, сидел магистратат. Немолодой, грузный, с тяжёлыми веками, он изучал бумагу перед собой. Рядом топтался клерк с бумагами под мышкой, старательно хмурившийся и изображавший занятость — от этой старательности веяло такой неопытностью, что на мгновение стало почти смешно.

На скамьях сидело человек пятнадцать. Часть из них явно пришла по своим делам и ждала очереди, но несколько пришли именно сейчас, именно ради этого. Лондон умеет узнавать о происходящем быстро.

Меня оставили перед столом.

— Леди Катрин Сандерс, виконтесса Роксбери? — произнёс магистратат, не поднимая глаз.

— Да.

Он поднял голову и несколько секунд разглядывал меня молча, оценивающе, без враждебности, как разглядывают вещь, которую придётся долго хранить.

— Вы знаете, в чём вас обвиняют?

— В общих чертах.

— Тогда уточним, — произнёс он, взял лист и прочёл чуть монотонным голосом, каким читают вслух для протокола: — Сегодня в первой половине дня в доме на Керзон-стрит обнаружен мёртвым виконт Колин Сандерс. Смерть наступила от удара по голове тупым предметом. По свидетельству лакея виконта, незадолго до гибели к нему явился некий человек, сообщивший, что прибыл от леди Сандерс. После этого виконт заперся в кабинете. Лакей, встревожившись долгим молчанием, вошёл и обнаружил тело у стола и лужу крови у головы. — Магистратат отложил лист и сложил руки на столе. — Вы отправляли человека к виконту с намерением его убить?

— Нет.

— О смерти виконта вы, когда узнали?

— От констеблей, явившихся ко мне домой.

Он кивнул, не поднимая глаз, бросил что-то писарю вполголоса, и тот немедленно склонился над бумагой.

— Вы инициировали бракоразводный процесс.

— Да.

— Вы покинули супружеский дом против воли мужа.

— Я покинула дом, в котором совершалось прелюбодеяние, — произнесла я. — Церковный суд признал мои доводы обоснованными.

— Тем не менее, — магистратат чуть приподнял бровь, — вы имели очевидные основания желать смерти виконта. Живой муж препятствие для вашей свободы. Мёртвый решает все затруднения разом.

Финч предупредил меня ничего не говорить, но сейчас молчание было равносильно признанию и мне оставалось только осторожно говорить, взвешивая каждое слово.

— Вы ошибаетесь, сэр. Вдова имеет значительно меньше прав, чем разведённая женщина. По закону вдова имеет право только лишь на «вдовью долю», но поместья Сандерса обременены долгами, которые в несколько раз превышают стоимость его земель. Мой Билль о разводе уже проходит чтения в Парламенте. Только после его согласования я получу право вести дела от своего имени и распоряжаться собственными средствами. Смерть виконта превращает меня в нищую вдову при пустом наследстве, обложенном кредиторами. Зачем мне убивать мужа за неделю до того, как закон должен был официально вернуть мне право на возврат моего приданного?

Магистратат помолчал, глядя на меня с тем же непроницаемым вниманием, пока писарь скрипел пером, дописывая последнее. Потом взял следующий лист.

— Свидетели показывают, что несколько дней назад у особняка леди Мельбурн вы публично оскорбили виконта.

— Виконт публично оскорбил меня, — поправила я. — Явился пьяным к парадному входу и устроил сцену на глазах у нескольких десятков людей.

— Тем не менее у вас имелся мотив, — произнёс он, и «тем не менее» прозвучало уже в третий раз. — У вас на службе состоит некий Ричард Дорсон, известный как Дик Дорс.

— Да.

— Дорсон был уволен с флота за воровство и убийство.

Магистратат произнёс это ровно, без нажима, и именно поэтому слово прозвучало весомее, чем если бы он его выделил. По скамьям за моей спиной прошло едва слышное движение — кто-то заёрзал, кто-то негромко кашлянул. Я молчала ровно столько, сколько нужно было, чтобы молчание не приняли за растерянность.

— Мне не было известно о прошлом Дорсона, — произнесла я наконец. — Он был рекомендован мне как надёжный человек.

— Вы отдавали ему приказания.

— Он охраняет мой дом.

— Вы просили его найти человека, способного убить виконта Сандерса.

— Нет.

— Вы это отрицаете.

— Я это отрицаю.

Магистрат положил лист на стол и несколько секунд молча смотрел на меня. Потом взял третий лист и прочёл, на этот раз медленнее:

— По свидетельству очевидцев, несколько недель назад виконт Сандерс приблизился к вам на приёме у графини Джерси и просил вас последовать за ним. После чего, по тем же свидетельствам, вы нанесли ему оскорбление действием и удалились. — Магистрат поднял глаза. — Это соответствует действительности?

На скамьях за моей спиной кто-то тихо хмыкнул. Я подумала, что этот человек, вероятно, слышал версию, приукрашенную значительно богаче, чем протокольное «оскорбление действием».

— Соответствует, — ответила я. — Виконт схватил меня за руки и пытался силой увести в тёмный коридор. Я защищалась. К тому моменту Церковный суд уже выдал постановление о разделении стола и ложа. С точки зрения закона виконт Сандерс не имел права ко мне прикасаться.

— Вы ударили его.

— Да, — подтвердила я.

Магистрат смотрел на меня. Лицо его по-прежнему ничего не выражало, но что-то в паузе, последовавшей за этим обменом репликами, было чуть длиннее обычного.

— Позвольте изложить, как это выглядит со стороны. Вы покинули мужа, обвинив его в тяжких грехах. Переехали в Лондон, наняли человека с преступным прошлым. Несколько дней назад публично применили силу к виконту. Незадолго до его гибели к нему явился некто, сославшись на ваше имя. Виконт мёртв. Ваши объяснения?

— Я приехала в Лондон и подала на развод открыто, понимая, что весь город будет это обсуждать, — произнесла я, выдерживая его взгляд. — Собрала доказательства, нашла свидетелей, обратилась в церковный суд. Выстраивала дело против мужа месяцами публично и по закону. Скажите мне: зачем человеку, действующему столь последовательно и открыто, убивать мужа? Если бы я намеревалась убить мужа, у меня было достаточно возможностей, времени и здравого смысла сделать это иначе.

— Значит, вы не признаёте своего участия, — произнёс он наконец.

— Нет.

— Постановление о заключении под стражу до завершения предварительного следствия, — объявил он, обращаясь к писарю тем же ровным, усталым голосом, каким читал обвинение. — Ньюгейт. Платная сторона.

Перо заскрипело с равнодушной аккуратностью, с какой вписывают в реестр новый тюк товара. За спиной кто-то тихо выдохнул, кто-то зашептался, и этот шёпот был хуже любого крика, в нём не было ни сочувствия, ни осуждения, только любопытство людей, получивших то зрелище, за которым пришли.

Констебль шагнул ко мне и взял под локоть, без церемоний, как берут всех, кто стоит перед этим столом. Я не отдёрнула руку, но это прикосновение обожгло, как обжигает понимание: виконтессы Сандерс в этом здании больше не существует. Есть подозреваемая, которую ведут к выходу.

Мы вышли из зала, под всё тот же шепот, прошли бесчисленными коридорами и вышли через ту же боковую дверь. До Ньюгейта ехать было недолго, и всю дорогу я смотрела в решётчатое окошко кареты, пока мимо плыли улицы — Олд-Бейли, потом поворот, потом ещё один. Лондон за решёткой выглядел точно так же, как всегда: те же вывески, те же прохожие, та же суета людей, у которых есть куда идти и незачем смотреть на закрытые кареты.

Всю дорогу я думала о том, кто-то это спланировал. Человек явился к виконту, назвал моё имя, и виконт его принял, а значит, визит не показался ни лакею, ни самому виконту из ряда вон выходящим. Хейс? Слишком очевидно и слишком неаккуратно. Ярмут? Он не стал бы убирать Колина только за то, что тот устроил сцену в опере. Разве что Колин в своём нынешнем состоянии знал что-то такое, что пьяный язык рано или поздно мог вынести наружу. Что-то, за что Ярмут не пожалел бы никаких денег, лишь бы это осталось похороненным. Мысль была неприятной и очень убедительной.

Карета остановилась, и думать стало некогда.

Ньюгейт я впервые увидела близко — серые стены без украшений, без единого окна на первом этаже, без намёка на то, что за ними есть что-то живое. У ворот толпились зеваки — те же, что ходят на казни и смотрят на пожары, люди, у которых есть время и тяга к чужому несчастью.

Меня провели через боковой вход. Сырость ударила сразу, не тот привычный запах реки и угля, который преследует весь город, а нечто более давнее: плесень, немытые тела и поверх всего этого едкий, химический запах уксуса, которым, судя по всему, здесь пытались перебить вонь чего-то значительно худшего.

В кузнице — длинном помещении с низким потолком, где вдоль стен тянулись ряды скоб и крюков — нас встретил смотритель. Широкоплечий, краснолицый, он скользнул по мне равнодушным взглядом. Рядом кузнец держал наготове железо, и где-то в глубине помещения мерно ухал молот. При виде этого железа у меня по спине прошло что-то острое и очень конкретное.

Смотритель молча протянул руку. Констебль, которому Финч ещё дома вложил монеты в ладонь, наклонился к нему и что-то негромко сказал. Смотритель покосился на кузнеца, убрал руку и кивнул. Кузнец отступил, молот тотчас смолк, а я выдохнула, не заметив, что задерживала дыхание.

В тот же миг появилась из бокового прохода тюремная матрона. Она взяла меня за руку выше локтя и повела в каморку без окна. Там поставила передо мной миску и сделала короткий жест рукой.

Я не сразу поняла.

— Шпильки, — произнесла она, не объясняя зачем.

Я вынула шпильки из волос и положила в миску. Волосы рассыпались по плечам, и матрона окинула их взглядом, словно проверяя, не спрятано ли что внутри. Потом взялась за крючки на спине моего платья.

— Это тоже обязательно? — произнесла я.

— Обязательно, — ответила она без интонации, не поднимая головы.

В другой жизни я бы не позволила чужим рукам прикасаться к себе вот так без спроса. Здесь же я стояла и смотрела в стену прямо перед собой, пока матрона методично обыскивала каждый шов, каждую складку, каждый потайной карман, видимо искала яд, острые предметы, всё то, чем отчаявшийся человек может навредить себе или другим. Пальцы двигались быстро и привычно, и от этой привычности, от чужих грубых рук было хуже, чем от самого обыска.

— Ридикюль.

Ридикюль перекочевал на стол. Матрона открыла его, перебрала содержимое быстро и деловито: носовой платок в миску, флакончик розовой воды туда же.

— Деньги есть? — буркнула матрона.

— Нет.

Она смерила меня долгим, оценивающим взглядом, затем молча взяла миску и вышла. А меня повели дальше, по коридору, который становился всё уже и темнее по мере того, как мы удалялись от кузницы. Лязг засовов доносился то справа, то слева, иногда совсем близко, иногда из-за нескольких дверей сразу. За одной из них кто-то тихо выл — ровно, без остановки. Матрона шла впереди, не оборачиваясь, и каблуки её туфель отбивали по каменному полу короткий ритм. Но вот матрона остановилась у двери в конце коридора, достала ключ и отперла замок.

Камера на платной стороне оказалась маленькой комнатой с кроватью, столом, стулом и единственным окошком — узкой щелью под самым потолком, сквозь которую внутрь попадало не столько света, сколько звуков с улицы. Огарок свечи в жестяном подсвечнике, рядом на столе лежали ещё две. Кровать с тюфяком, набитым соломой, давно слежавшейся и потерявшей форму. По меркам Ньюгейта — отдельные апартаменты. По меркам всего остального — клетка.

Тяжелая дверь захлопнулась, и засов вошел в паз с таким визгливым скрежетом, что я невольно поморщилась.

Я опустилась на кровать и некоторое время просто сидела, глядя на стену напротив. Серый камень, крупная кладка, в одном месте чья-то рука нацарапала что-то неразборчивое — кто-то тоже сидел здесь и тоже смотрел на эту стену, и ему, судя по всему, тоже было нечем заняться, кроме как оставить след. Холод поднимался снизу, от пола, и от стен — несмотря на то, что снаружи стоял июнь, — и это был не тот холод, который можно было победить, задвинув шторы или подбросив дров в камин. Это был холод камня, которому всё равно, какой месяц на дворе.

Снаружи приглушённо, но непрерывно гудело. Иногда прорывался чей-то крик, неразборчивый, непонятно чей, непонятно о чём. Потом тишина, и снова лязг засовов где-то в глубине тюрьмы, мерный, через равные промежутки, как будто кто-то там, в темноте, специально отсчитывал время чужих несчастий. Где-то капала не переставая вода, точно напоминая о себе каждую секунду.

Встала и прошлась от стены до стены. Четыре шага туда, четыре обратно. Потом снова. Это не помогало, но стоять на месте было хуже. Однажды я просыпалась в полной растерянности, не понимая, где нахожусь и что делать дальше. Это чувство беспомощности злило, сейчас оно вернулось, приводя меня в ещё большую ярость.

Я снова села на кровать, бездумно глядя перед собой. Свеча горела, мучительно медленно становясь короче, тень от неё на стене выросла и стала похожа на что-то неприятное, и я перестала на неё смотреть.

Когда от свечи остался огарок, замок снова провернулся, дверь распахнулась и на пороге появилась Мэри.

Сердце дёрнулось — глупо, по-детски, как будто её появление могло что-то изменить, как будто за ней шли Финч с документами и констебль с извинениями, и сейчас всё это окажется страшным недоразумением и можно будет поехать домой. Но Мэри вошла одна, держа корзину обеими руками, и лицо её было таким: ошеломлённым, виноватым и полным такого беспомощного сочувствия, что я поняла сразу — никакого Финча с документами нет, и недоразумения никакого нет, и ехать домой сегодня не придётся. Я натянула улыбку, не очень убедительную, но достаточную, чтобы она не расплакалась прямо здесь.

Потом что-то в ней собралось, выпрямилось, и она шагнула к столу, поставила корзину и начала выкладывать — одеяло, накидку и завёрнутое в чистое полотно что-то тёплое, из-под которого немедленно потянуло запахом кухни Бриггса, и от этого запаха, такого домашнего и такого неуместного здесь, у меня на секунду сжало горло.

— Миледи… мистер Финч, — глухим голосом заговорила Мэри, разворачивая накидку и встряхивая её, словно это было самое обычное дело на свете, — как только вас увезли, отправился к лорду Бентли. Он дал мне денег, чтобы я могла заплатить… чтобы меня к вам пустили…

— Сколько взяли?

— Золотую гинею, — выдохнула она, бережно расправляя накидку у меня на плечах. — Миссис Грант собрала. Сказала, камни всегда холодные, даже летом.

— Она права. — Я плотнее запахнулась, чувствуя, как тепло дома спорит с ледяным дыханием камеры. — Гинея за пять минут свидания… Дорого же я обхожусь этому заведению… как все?

Мэри рассказывала про Джейн, которая плакала, пока миссис Грант не велела ей немедленно прекратить и заняться делом, про Дика, который ничего не сказал, просто взял шляпу и куда-то ушёл. А я слушала, и за этими словами чувствовала что-то большее: что там, на Кинг-стрит, всё продолжается, что дом не замер, что люди, которым я доверяла, делают то, что нужно, не ожидая, пока им скажут. Это было важнее, чем она, наверное, понимала.

— Я могу остаться, — произнесла она, подавшись вперед. — Мне сказали, что здесь с миледи могут находиться горничные, и если доплатить, то можно. Я очень хотела бы…

— Нет, ты нужна мне там. Скажи Дику, чтобы поговорил с лакеем с Керзон-стрит. Тот, что видел человека, явившегося к виконту. Пусть найдёт его раньше, чем это сделают другие. Запомнила?

— Лакей с Керзон-стрит, — повторила она сразу, без запинки. — Тот, что видел человека.

— Именно. И ещё завтра утром зайди к Финчу на Найтрайдер-стрит, скажи ему, что мне нужны бумага и перо. Здесь их нет, а писать придётся.

— Принесу сама, если позволят.

— Хорошо. — Я помолчала. — Иди, Мэри.

Она кивнула, взяла пустую корзину, и уже у двери всего на секунду обернулась, и я увидела в её лице то, что она так тщательно прятала всё это время: страх. Потом она постучала в дверь, матрона отперла снаружи, Мэри вышла, и лязг засова прозвучал точно так же, как в первый раз, пронзительно и окончательно.

Я осталась одна.

На столе лежал сверток, который Мэри достала из корзины, развернула полотно и некоторое время просто смотрела на то, что внутри: кусок холодной телятины и ещё тёплая горбушка хлеба, пахнущая патокой и тмином. Бриггс всегда пёк по своему рецепту, и этот запах был настолько из другой, настоящей жизни, что я зажмурилась на секунду, прежде чем начала есть. Ела механически, не чувствуя ни вкуса, ни голода, просто потому что надо было, потом вытерла руки платком и легла на кровать, подтянув накидку и одеяло разом.

Холод не уходил. Он сочился из камня, пропитывал ткань, забирался под кожу. Я лежала, смотрела на серую стену, и прокручивала в голове одно и то же — лица, слова, взгляды, — и чем дольше прокручивала, тем меньше понимала. Это было как ходить по камере: четыре шага туда, четыре обратно, и стены всё те же, и выхода нет. Лицо человека, который меня подставил маячило где-то на краю, почти угадывалось, и каждый раз, когда я думала, что вот — оно, — оно ускользало, оставляя только ощущение, что я смотрю не туда. Потом мысли начали путаться, наплывать одна на другую, терять края, и в какой-то момент я просто перестала думать, потому что больше не было сил.

Ночь наступила без предупреждения: окошко под потолком почернело, огарок дотлел и погас, и темнота заполнила углы, медленно, от краёв к середине. Из глубины тюрьмы тянулись звуки — стоны, чей-то резкий смех совершенно не к месту, и где-то плакала женщина.

К рассвету я превратилась в часть этой камеры — такую же холодную, такую же неподвижную. Снаружи начали просыпаться птицы, и их голоса звучали так неуместно и так живо, что я какое-то время просто лежала и слушала, не двигаясь, не думая, пока в окошке под потолком небо из чёрного не стало серым, потом грязно-белым.

Тогда я с трудом села на кровати, прижавшись спиной к холодной стене и уставилась в противоположную. Но вот среди уже привычного скрежета засовов и голосов вдруг так резко провернулся замок моей двери, что я невольно вздрогнула. Дверь открылась, я взглянула на вошедшего и, не сумев сдержаться, произнесла:

— Вы?

— Леди Сандерс… мы не были представлены. Ричард Форд, магистратат Боу-стрит.

— «Главный магистратат», — мысленно поправила я, разглядывая мужчину. Высокий, крепкого телосложения, с поджарой, сухой силой, что сохраняется у людей подвижных и привычных к работе. Тёмные волосы с заметной проседью, уложенные аккуратно и без излишеств, обрамляли лицо с резкими скулами и светлыми, внимательными глазами, из тех, что запоминают всё и ничего не выдают.

Именно он тогда у парадного входа леди Мельбурн, взял Колина под локоть с такой хваткой, что тот дёрнулся, как от ожога. В тот же вечер я попыталась разузнать о нём у леди Уилкс, но она отвечала скупо и без обычного своего удовольствия от сплетен, что само по себе было красноречивее любых слов. Наклонившись чуть ближе, почти шёпотом, она кратко сообщила: блестящий юрист, правая рука герцога Портленда, у него везде свои люди, и поговаривают, что ни одно письмо в Лондоне не доходит до адресата, не побывав прежде в его руках. Французских шпионов ловит тихо, без огласки, ирландских заговорщиков так же, и никто не знает как, потому что те, кто мог бы рассказать, уже не рассказывают ничего и никому. Речную полицию он создавал вместе с Колкухоуном — тот придумал систему, Форд пробил её через правительство и выбил деньги из купцов Вест-Индии. На этом леди Уилкс замолчала и больше к теме не возвращалась, что само по себе о многом говорило.

Дик добавил то, о чём она предпочла умолчать: все боятся Форда, воры, скупщики, лодочники на Темзе. Его осведомители есть в каждом кабаке у реки, в каждой ночлежке Саутуорка, и никто не знает, кто из соседей на него работает, поэтому молчат.

— Чем обязана, мистер Форд? — спросила я, жестом пригласив его присесть на единственный стул в камере.

Он сел без малейшего колебания, раскрыл портфель с таким же невозмутимым видом, с каким, полагаю, раскрывал его в министерских кабинетах и в куда более мрачных местах, чем это, и не делая пауз, заговорил:

— Леди Сандерс, я счёл необходимым лично уведомить вас о результатах дознания. Обстоятельства кончины виконта более не вызывают сомнений у короны. Официальная версия такова: виконт был пьян, запнулся о кресло и ударился затылком о край стола. Показания врача и осмотр комнаты подтвердил несчастный случай, рана на затылке милорда полностью соответствует углу стола, о который он ударился.

Форд поднял на меня свой тяжёлый, немигающий взгляд, и в этом взгляде я прочла куда больше, чем он только что озвучил.

— Дело закрыто, миледи. Приказ о вашем немедленном освобождении передан смотрителю. Вы свободны.

— А неофициальная версия?

— Она не имеет юридической силы, миледи, а следовательно, никому не интересна, — произнес он с той едва уловимой усмешкой, которая бывает у людей, знающих слишком много грязных тайн этого города.

— Она интересна мне, — я не позволила себе ни тени просительной интонации. — Я имею право знать имя того, чья «удачная идея» едва не отправила меня на виселицу.

Форд молчал. Секунду, другую… Магистратат не торопился. Он взвешивал меня, как взвешивают на бирже сомнительный, но перспективный актив.

— Согласен, — произнёс он наконец, и в его голосе прорезалась сухая, деловая нота. — Своего врага разумнее знать в лицо. Но боюсь, вы приписываете себе слишком важную роль в этой драме, леди Сандерс. Возможно, вы и не были целью. Просто так… удачно сложилось.

— Удачно? Чья-то «удача» слишком отчетливо пахнет сыростью Ньюгейта, мистер Форд. — Я не сводила с него глаз, пытаясь уловить хоть малейшую тень эмоции на лице высеченном из камня. — И для кого же мой арест стал таким счастливым случаем? Я полагаю, вам это имя не известно?

— Наверное тот, чьим интересам более не отвечало присутствие виконта в этом мире, — сухо ответил он. — И кто счел наличие супруги, затеявшей бракоразводный процесс, весьма своевременным украшением сцены. Согласитесь, миледи, Провидение редко бывает столь щедро на совпадения без посторонней помощи.

Я смотрела на него и думала о том, что главный магистратат Боу-стрит не является лично в камеру Ньюгейта ради того, чтобы сообщить об освобождении подозреваемой. Для этого есть клерки, смотрители и дюжина других людей, которым незазорно передавать подобные новости. За его визитом стояло что-то ещё. Вопрос был только в том, что именно.

— Почему этим делом занялись вы лично? — произнесла я. — Насколько мне известно, семейные драмы редко входят в круг интересов человека, который охотится на шпионов Бонапарта.

— Лорд Гренвиль счел, что мой скромный опыт будет здесь не лишним, — Форд едва заметно сузил глаза. — Теперь я разделяю его убежденность.

Это прозвучало не как комплимент, а как вердикт, поставленный в конце долгого исследования. Я не стала уточнять, к какому выводу он пришел, в Ньюгейте лишние вопросы не приближают к выходу.

— Значит, я могу идти?

— Безусловно. — Форд закрыл портфель и поднялся, возвращая себе привычную осанку государственного мужа. — Советовал бы поспешить, миледи, иначе герцог Кларенс рискует протереть дыры в коврах вашей гостиной.

Я замерла, не успев подняться.

— Его Высочество… в моем доме?

— Он имел любезность нанести мне визит в самый неподходящий ночной час, — в голосе Форда проскользнула тень усмешки. — И весьма громогласно осведомился, отдаю ли я себе отчет в том, с кем имею дело. Полагаю, соседи теперь тоже в курсе наших с ним разногласий… и будьте добры, передайте лорду Бентли, он ожидает вас в экипаже у ворот, что за ним долг в партию в вист.

— Непременно передам, — я поднялась, чувствуя, как затекшие ноги слушаются с трудом. — Благодарю вас, мистер Форд.

— До меня доходили слухи о вашей деятельности, леди Сандерс, — произнес он, и в его тоне появилась новая, почти осязаемая плотность. — Но я не привык доверять лондонскому воображению и полагал, что рассказы о вашем влиянии лишь плод досужих сплетен. Теперь же я нахожу, что действительность куда любопытнее слухов. И она определённо заслуживает более детального изучения.

— Буду рада, нашему дальнейшему общению, — ответила я, подумав, что внимание Ричарда Форда — это сомнительный подарок. Быть под прицелом его интереса, пожалуй, опаснее, чем сидеть под замком. Но, кажется, выбора мне не оставили.

Не спеша и не обращая внимания на замершего у стола магистратата, я сложила одеяло и накидку, хотя было огромное желание оставить все здесь, чтобы ничего мне не напоминало об этом месте. Я направилась к выходу, но когда до двери оставался всего шаг, Форд снова заговорил:

— У вас весьма влиятельные покровители, леди Сандерс… я удивлен.

Я остановилась, но оборачиваться не стала.

— Деловые союзники, мистер Форд, — поправила я и, помедлив секунду, глядя на полоску света из коридора, добавила: — И мне хотелось бы верить, что со временем я смогу называть их друзьями.

За спиной воцарилась тишина. Я почти кожей чувствовала, как главный магистратат Боу-стрит переваривает эту поправку. Партнерство в нашем мире было делом обычным, но дружба… дружба стоила куда дороже.

Я вышла, не дожидаясь ответа.

Матрона ждала в коридоре — та же, молчаливая, с размеренной поступью человека, которому некуда торопиться, потому что работа никуда не денется. Повела обратно тем же путём, мимо дверей, за которыми всё ещё что-то бормотало и скрипело, лязгало и капало, но теперь всё это оставалось позади, и разница оказалась огромной, куда большей, чем я ожидала. В каморке без окна матрона поставила на стол миску, молча достала шпильки, флакончик розовой воды, носовой платок — каждый предмет отдельно, аккуратно, с той же деловитой точностью, с какой забирала. Я вколола шпильки в волосы наспех, флакончик убрала в ридикюль и вышла следом за матроной, которая уже шагала к боковой двери…

Свет ударил в глаза прежде, чем я успела зажмуриться — пыльный, жаркий, пропитанный гарью и запахами близкого рынка. Мир снаружи не желал знать о том, что происходило за этими стенами. Орали торговцы, грохотали по булыжникам тяжелые телеги, идущие к Смитфилду, где-то совсем рядом у коновязи фыркала лошадь. Весь этот хаос был живым и настоящим, и я шла к нему почти бегом, не оглядываясь.

Недалеко от стен тюрьмы, в тени нависавших над переулком домов, стояла карета без опознавательных знаков, именно такая, какую выбирают люди, у которых есть веские основания не привлекать внимания. В окне мелькнуло лицо Финча, и я поняла, что это за мной, и ускорила шаг, крепко прижимая к себе свой скромный скарб. Дверца открылась сама, и я, не дожидаясь кучера, забралась внутрь.

— Леди Сандерс! — голос Финча дрогнул, и он замолчал, так и не решившись коснуться моей руки. В его глазах застыло такое неистовое облегчение, что мне стало почти больно. — Слава Богу, миледи. Слава Богу.

Я опустилась на сиденье, чувствуя, как мягкая обивка кареты принимает мой вес, такая непривычная после жестких досок Ньюгейта.

— Лорд Бентли… мистер Финч… я не знаю, скольким обязана вам обоим, но…

— Финч известил меня незамедлительно, — перебил Бентли. Он сидел в тени, и только ритмичный стук его пальцев по набалдашнику трости выдавал волнение. — Учитывая обстоятельства, промедление было бы фатальным. Я нанес визит лорду Гренвилю. Он и мистер Форд вращаются в тех сферах, о которых в приличном обществе не принято упоминать за десертом.

Он сделал паузу, и в полумраке кареты его взгляд блеснул, как сталь.

— Лорд Гренвиль, судя по всему, питает к вам весьма лестное расположение, леди Сандерс.

Я не ответила, глядя в окно. Равнодушный Лондон уже плыл мимо, совершенно незнающий, что одна из его дочерей едва не лишилась головы.

— У вас есть предположения, кто мог желать смерти виконту? — внезапно спросил Бентли, подавшись вперед. — Убийство в собственном доме… Кто-то действовал наверняка. Вы кого-то подозреваете?

В голове эхом отозвались слова Форда: «Вы и не были целью… просто так удачно сложилось». Но я лишь плотнее сжала губы и покачала головой.

— Нет, милорд. У Колина было много долгов и сомнительных знакомств, но я… я не знаю, кто мог зайти так далеко.

Бентли откинулся назад, явно неудовлетворенный ответом, но допытываться не стал.

— Сейчас не время для дознаний, — произнес он мягче. — Вы пережили достаточно. Отдыхайте. Но я буду ждать от вас вестей, нам необходимо обсудить последствия случившегося и наши дальнейшие шаги.

— Мистер Форд просил передать, что вы задолжали ему партию в вист, — вспомнила я.

Бентли едва слышно хмыкнул.

— Форд верен себе, — пробормотал он, глядя в окно на проплывающие мимо фасады Мейфэр. — Всегда помнит о своих взятках.

У моего дома он попрощался, сославшись на неотложные дела в Уайтхолле, и карета покатила дальше. Мы с Финчем остались на тротуаре, и я не успела сделать и двух шагов к парадному, как дверь распахнулась, являя миру то, что миссис Грант назвала бы «приличным беспорядком», а я стихийным бедствием.

Миссис Грант застыла на верхней ступени, сцепив пальцы на белоснежном фартуке. Её глаза были пугающе красными, а лицо каменным, как у изваяния скорби, пока она не увидела меня. Рядом Мэри — бледная, с растрепанными локонами, которые выбились из-под чепца, — всхлипнула так громко, что Норт, стоявший за её спиной, вздрогнул и поспешно отвел глаза.

И посреди этого домашнего караула возвышался герцог Кларенс. Он не стал ждать, пока я поднимусь. Он шагнул навстречу, прежде чем я успела открыть рот, и сгрёб меня в охапку с такой бесцеремонной силой, что у меня в груди что-то хрустнуло.

— Черт побери, леди Сандерс! — пророкотал он мне прямо в ухо, едва не сбив с головы остатки моей прически. — Я уж думал, мне придется брать этот проклятый Ньюгейт приступом!

Он отстранился так же внезапно, как и обнял. Оглядел меня коротким, оценивающим взглядом, так капитан осматривает судно, вышедшее из тяжелого шторма.

— Жива, цела, на плаву. Хорошо. — И тут же без тени светской грации, добавил: — Я Форду проиграл дюжину бутылок старой мадеры. Ставил на то, что этот сухарь продержит вас до полудня, просто чтобы досадить мне.

Он нахлобучил шляпу, стискивая в кулак кожаную перчатку с такой силой, будто готовился к драке.

— Раз вы дома, я откланиваюсь. Мисс Мэри, присмотрите за хозяйкой, она выглядит так, будто её переехал почтовый дилижанс!

Когда карета герцога, громыхая, скрылась за углом, воцарилась странная, звенящая тишина. Финч, до этого момента старавшийся слиться с кирпичной кладкой дома, негромко произнёс:

— После того как я известил лорда Бентли, я счел своим долгом написать и Его Высочеству. Он ваш деловой союзник, и я надеялся… — он замялся, глядя на свои начищенные ботинки. — Я не рассчитывал, что он примет это с таким… рвением.

— Он помог, мистер Финч, — сказала я, глядя на своего помощника. — Помог так, как умеет только он. Благодарю вас. За всё, что вы сделали ради меня.

Финч густо покраснел, неловко поклонился, вручил Джейн одеяло и накидку и поспешил прочь. Я смотрела ему вслед и думала о том, что настоящие столпы моего мира — это те, кто всегда оказывается рядом в самую темную минуту.

Лишь когда он скрылся из виду, я обернулась к дому.

Миссис Грант по-прежнему стояла у крыльца, сложив руки на белоснежном фартуке, и ждала с тем лицом, которое она умела держать в любых обстоятельствах: ровным, невозмутимым, хотя глаза выдавали её с головой.

— Миссис Грант, — сказала я, — благодарю вас, ваша поддержка была весьма кстати. И передайте, пожалуйста, мою благодарность Бриггсу.

Она кивнула и немедленно повернулась к Джейн:

— Воду для ванны. Живо.

Джейн исчезла в доме, и через мгновение они обе скрылись за дверью. Мы с Мэри тоже поспешили следом. Я кожей чувствовала, как вести о моём возвращении уже летят по Кинг-стрит, обрастая нелепыми подробностями с каждым шагом, и меньше всего мне хотелось стать предметом обсуждения для лакеев из соседних особняков.

— Миледи, подать чай в малую гостиную? — осведомилась миссис Грант, едва я переступила порог. Она уже забирала мой ридикюль, возвращая дому привычный ритм.

— Да, будьте добры.

Пока наверху Джейн и юный помощник с грохотом возились с вёдрами, я прошла в гостиную. Мэри тенью проследовала за мной. Устроившись на диване, я взяла фарфоровую чашку, которую миссис Грант поставила передо мной, отпила горячий, крепкий чай, именно такой, какого не хватало в холодной камере Ньюгейта, и спросила:

— Мэри, я не видела Дика. Он не вернулся?

— Нет, миледи. — Она помолчала секунду.

— Как появится, скажи, что хочу видеть.

— Да, миледи. — Мэри чуть помедлила, потом добавила: — Про вас написали в газетах. Про арест. И писем пришло много.

— Принеси.

Она принесла стопку писем, перевязанную тонкой бечёвкой, поставила на столик и вернулась в кресло. Я же, развязав узел, начала их бегло просматривать, и с каждым вскрытым листком гостиная наполнялась ароматом изысканного предательства. Это были те же руки, которые ещё неделю назад выводили моё имя со льстивым придыханием, зазывая на чай, конные прогулки или закрытые музыкальные вечера.

Миссис Прю извещала на плотном велене, что «внезапное и прискорбное нездоровье в кругу домочадцев» вынуждает её отложить чайный приём на неопределённый срок. Леди Гилл, чьё письмо было запечатано опасно-тонким слоем воска, «глубоко сожалела, что нынешние обстоятельства диктуют ей крайнюю осмотрительность в выборе светских знакомств». Ещё несколько конвертов в том же духе — безупречный почерк, каллиграфические росчерки и ледяная вежливость, которая бьёт наотмашь именно потому, что прячется за маской благопристойности.

Я читала эти строки, чувствуя на пальцах шероховатость дорогой бумаги, и усмехалась. Именно этого и следовало ожидать от людей, чья дружба весила ровно столько, сколько стоила чужая репутация. В Лондоне добродетель была товаром, а мой арест мгновенно обрушил цену на всё, что было связано с именем леди Сандерс.

— Миледи, — осторожно подала голос Мэри, — вам неприятно?

— Ничуть, Мэри. Напротив, это весьма экономит время. Теперь я точно знаю, чьи приглашения мне более не доведется вскрывать.

Мэри поджала губы, едва сдерживая улыбку, а я потянулась к последнему конверту.

Дорогая бумага с тисненым вензелем, который я узнала бы и с закрытыми глазами. Графиня Уэстморленд писала лаконично, без натужных предисловий. Она выражала надежду, что это письмо застанет меня уже в кругу домашних, а «досадное недоразумение» осталось в прошлом. Ни единого слова об аресте, ни тени сомнения — просто «жду вас у себя, как только ваши силы позволят нанести визит», словно последние сутки были не более чем затянувшейся грозой, не стоившей упоминания.

Я сложила письмо и некоторое время держала его в ладонях, чувствуя пальцами безупречную гладкость бумаги. Такая поддержка стоила дороже любых клятв. Вот она пропасть между случайными знакомцами и истинными союзниками. И обнаруживается она именно тогда, когда мир вокруг тебя начинает рушиться.

Ванна была готова к тому времени, как я осушила чашку. Я поднялась к себе, разделась и без сожаления бросила на стул платье от мадам Лефевр. Тонкий шёлк, ещё вчера казавшийся верхом изящества, теперь был пропитан вонью Ньюгейта и холодом Боу-стрит; он казался мне чужим, ядовитым, чем-то, от чего нужно избавиться прежде, чем зараза проникнет под кожу.

Я шагнула в воду. Горячая волна обожгла плечи, и я замерла, почти не дыша, пока тело не привыкло к жару. Я смывала с себя тюрьму: едкий запах гари, сырость камня и унизительное ощущение чужих рук, проверявших каждый шов моей одежды. Тёрла кожу с яростью, которой не было иного выхода, до красноты, до боли, пока не почувствовала, что снова принадлежу самой себе.

После я долго, почти механически расчёсывала волосы, глядя на своё отражение. Из зеркала на меня смотрела незнакомка: бледная, с резкими тенями под глазами, в которых застыла холодная решимость…

За обедом я хранила молчание, раскладывая в голове произошедшее. С Бентли всё обстояло в рамках «положение обязывает»: я оказала ему услугу с земельным иском, он вернул долг с лихвой. Люди его круга дорожат репутацией человека, который платит по счетам чести, здесь нет места сентиментальности, только сухой расчет и правила игры. С Кларенсом и того проще: я его финансовый тыл, а свои вложения Его Высочество привык защищать со всем пылом королевской крови.

Но Гренвиль… Гренвиль оставался уравнением с одними неизвестными. Никакой очевидной выгоды, никакого политического веса в спасении вдовы виконта. Я перебирала мотивы, отбрасывала их и возвращалась снова, пока не осознала: я ищу логику там, где её, возможно, и вовсе не было. И это пугало сильнее всего, теперь я была должна человеку, который ничего не просил и ничего не объяснил.

После обеда я укрылась в кабинете, намереваясь ответить на письма, но не успела обмакнуть перо в чернильницу. В дверь робко поскреблась Джейн. По тому, как она переминалась с ноги на ногу, косясь за плечо, стало ясно: у меня гостья, не знающая слова «позже».

— Миледи, прибыла леди Уилкс… я хотела лишь доложить, но она уже…

Джейн недоговорила. Леди Уилкс возникла за её спиной. Охая, она бесцеремонно оттеснила горничную плечом и заключила меня в объятия столь порывистые, что её шляпка съехала набок, а длинное страусиное перо угрожающе качнулось у моего глаза.

— Боже мой! — выдохнула она мне в плечо. — Боже мой, Катрин! Я едва не лишилась чувств. Всю ночь посылала лакея узнавать новости, миссис Грант твердила, что сведений нет… Я уже вообразила самое скверное!

— Я здесь, — глухо отозвалась я, высвобождаясь. — Всё позади.

— Позади? — буркнула она, оглядывая меня с придирчивостью, с какой антиквар осматривает вещь, вернувшуюся из сомнительного ремонта. — Бледность мертвенная, под глазами синева… И это вы называете «позади»?

Она поправила шляпку и с достоинством опустилась в кресло.

— Рассказывайте. Немедленно.

— Леди Уилкс, — я принужденно улыбнулась, — может быть, сначала чаю?

— Джейн! — не оборачиваясь, скомандовала она в сторону двери. — Чай! И чего-нибудь подкрепиться!

Едва шаги Джейн стихли, леди Уилкс сложила руки на коленях с видом человека, который намерен осаждать эту крепость до победного конца.

— Обвинения были надуманными, — начала я. — Благодаря мистеру Форду выяснилось, что Колин был слишком пьян. Он просто запнулся и неудачно упал.

Леди Уилкс воззрилась на меня, поджав губы.

— Боже… впрочем, я не удивлена. Его пагубные страсти должны были рано или поздно привести к трагедии. — Она поправила перчатку. — Но что творилось в свете, Катрин! Про ваше имя в утренних листках выдумали такое, что любой романист позеленел бы от зависти. — Её взгляд упал на стопку писем. — Это что? Свидетельства людского малодушия?

— Отказы от визитов, — усмехнулась я. — Весьма своевременная чистка списка знакомств.

— Позвольте. — Леди Уилкс бесцеремонно протянула руку, и я отдала ей стопку. Она принялась перебирать конверты, и по её лицу скользило то, что у других сошло бы за злорадство, но у неё было высшим проявлением справедливости.

— Миссис Прю. Ха! Эта дама зазывала вас лишь для того, чтобы хвастать связями с «деловой леди». Туда ей и дорога. — Она отбросила конверт. — Леди Гилл… Муж в долгах по уши, она надеялась на ваш кошелек, а теперь испугалась тени Ньюгейта. Не велика потеря.

Она замерла над следующим письмом.

— А вот это уже любопытно. Лорд Прайс отказывает вам в охотничьем завтраке? Тот самый Прайс, который три года назад сам едва не угодил на скамью подсудимых за махинации с акциями Ост-Индской компании? Какая короткая память у этого господина.

Джейн внесла поднос. Чайник, две чашки, рядом на блюде золотилось миндальное печенье, к которому леди Уилкс тотчас потянулась. Она отпила глоток, одобрительно прикрыла глаза и, едва поставив чашку на блюдце, продолжила:

— Завтра же вы должны нанести визит графине Уэстморленд. Она писала вам?

— Да. Ждёт в любое удобное время.

— Значит, завтра утром, — голос её не предполагал возражений, в нём проснулась воля фельдмаршала перед решающей битвой. — После подобного скандала нужно явиться свету без промедления. Дать понять, что вы живы, в здравом уме и намерены продолжать. Те, кто сегодня прислал вам трусливые отказы, через неделю забудут их содержание, едва увидят, что графиня Уэстморленд по-прежнему открывает вам двери своего дома. Наше общество удивительно гибко в своих убеждениях, дорогая, когда речь идет о тех, кто в фаворе у сильных мира сего.

— Вы циник, леди Уилкс, — заметила я, улыбнувшись.

— Я реалист, — поправила она, нисколько не обидевшись. — Циник ищет в людях худшее. Реалист видит их такими, каков мир вокруг них, и не тратит драгоценное время на разочарования.

Она потянулась за вторым печеньем, рассеянно кроша его на блюдце.

— Кстати, дорогая, пока вы… отсутствовали, леди Сент-Джон успела заказать себе платье такого невообразимого канареечного цвета. А миссис Торп, представьте, всерьез уверяет всех, будто её младшая дочь заговорила на латыни после того, как её напугал садовник.

Я слушала её и чувствовала, как напряжение последних часов окончательно отпускает. Этот поток светской чепухи, нелепые сплетни о платьях и дочерях — всё это было таким привычным, таким незыблемым, что Ньюгейт начал казаться лишь дурным сном.

— И посмотрите на это небо, — она кивнула на окно, за которым июньское солнце внезапно скрылось за тяжелым серым облаком. — Снова собирается дождь… ничего не меняется, Катрин, и в этом наше спасение.

Она допила чай одним решительным глотком и поднялась. У порога она на мгновение задержалась, окинув меня внимательным, почти материнским взглядом, в котором на секунду промелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— А теперь вам необходим отдых, — распорядилась она тоном, не терпящим возражений. — Завтра вам понадобится всё ваше самообладание.

Она ушла так же стремительно, как и появилась, оставив после себя пустую чашку и то особое ощущение, которое всегда следовало за её визитами: мир вокруг меня снова казался организованным, понятным и вопреки всему вполне пригодным для жизни.

После ухода леди Уилкс я некоторое время сидела за секретером, пытаясь разобрать почту и ответить хотя бы на пару писем. Но перо лежало в руке мёртвым грузом, строчки расплывались, и я поняла, что написала одно и то же предложение дважды, прежде чем это заметила.

Отложив перо, я откинулась на спинку кресла и уставилась в окно, думая о странном исчезновении Дика. Допустить, что он меня предал, мне не хотелось не потому, что я была наивна, а потому что знала людей его породы: они могли быть грубы, упрямы, неудобны, но предавали редко и обычно по очевидным причинам, которые можно было разглядеть заранее. Дик таких причин не имел, я платила ему справедливо, держала слово, не унижала. Но исчезновение всё же требовало объяснения, которого у меня пока не было.

Далее мысли сами собой переползли к допросу, и здесь тоже было о чём подумать. Магистрат знал удивительно много для человека, который занялся этим делом в день смерти Колина. Сцена у особняка леди Мельбурн — понятно, там было достаточно свидетелей, половина улицы слышала, как Колин орал у парадного входа. Но то, что произошло на приёме у леди Джерси, то, как он схватил меня за руки и как я его ударила, это видели единицы, и магистрат тем не менее знал и об этом. Кто донёс? Те две дамы, стоявшие неподалёку и потом, судя по всему, растрезвонившие всему Лондону? Вполне возможно. Но на приёме у леди Джерси было много людей, и среди них вполне мог оказаться кто-то, кто не просто сплетничал, а целенаправленно собирал свидетельства против меня. Кто-то, кому нужна была именно эта история, кто-то, кто уже тогда готовил почву…

Громкий крик птицы за окном прервал эти размышления. Я одним глотком допила холодный чай, поставила чашку на блюдце и взяла колокольчик.

Джейн явилась почти мгновенно, дежурила за дверью, не иначе.

— Скажи Норту, чтобы закладывал карету. Через двадцать минут выезжаем.

Она кивнула и исчезла, а я поднялась и пошла наверх переодеваться. Как бы мне ни хотелось сейчас лечь и не двигаться до следующего утра, я всё ещё была женой Колина Сандерса — юридически, формально, перед законом и церковью, пусть и разлучённой по решению суда. Развод «от стола и ложа» не расторгал брак полностью, он лишь разрешал нам жить раздельно, не давая при этом права на новый союз. Колин мог умереть тысячу смертей, и я всё равно оставалась его вдовой, а не свободной женщиной, и это означало обязательства. Тело нужно было забрать. Похороны — организовать. И сделать всё это следовало так, чтобы Лондон не получил лишнего повода для разговоров, которых и без того хватало.

Поднимаясь по лестнице, я невольно подумала о похоронах и о том, во что они обойдутся. Маменька умела говорить о смерти с той же деловитой обстоятельностью, с которой говорила о меню парадных обедов, словно погребение было ещё одним светским мероприятием, которое нельзя провести кое-как. Особенно памятны были похороны отца, маменька тогда руководила всем лично, с карандашом в руке и списком в другой, а я должна была стоять и слушать, как она диктует гробовщику требования с той же интонацией, с какой диктовала меню на Рождество.

Плакальщики у входа — непременно не меньше двух, в чёрных одеждах, с жезлами, обмотанными крепом, молчаливые, как изваяния, иначе соседи скажут, что пожалели денег. Гроб тройной: деревянный внутри, далее свинцовый для сохранности, снаружи дубовый или красного дерева, с бархатной обивкой и серебряными накладками с гербом. Катафалк с четвёркой вороных в страусиных перьях, чем больше перьев, тем выше статус, и на перьях не экономят. Отпевание в приходской церкви, потом семейный склеп.

Всё это стоило денег. Денег немалых и денег, которых у Колина, судя по его кредиторам, не осталось вовсе.

Впрочем, здесь маячило одно неожиданное утешение, и я поймала себя на том, что думаю об этом почти с облегчением, что само по себе было несколько неловко. Отец, торопясь в своё время заполучить титул, согласился на все условия Колина, в том числе на отсутствие брачного соглашения. Двадцать тысяч фунтов моего приданого перешли виконту без каких-либо ограничений. Ещё пару дней назад это казалось мне катастрофой. Теперь это была защита: по закону эта сумма стала его деньгами с момента венчания, а значит, его долги тоже только его. Кредиторы могли являться только к наследнику, описывать имущество, судиться с управляющим, снимать картины со стен на Керзон-стрит, но в мой карман им было не залезть.

Маменька, узнай она об этом, наверняка нашла бы способ представить случившееся как собственную предусмотрительность. Я едва не улыбнулась и двинулась по коридору к своей комнате, когда сзади послышались шаги, меня догнала Мэри.

— Миледи, вы куда-то едете?

— К коронеру. Нужно забрать тело Колина и организовать похороны.

— Можно мне поехать с вами?

— Да, конечно, — сказала я. — Только переоденься.

Она кивнула, и мы разошлись каждая в свою сторону.

Совсем чёрного платья у меня не было, и, поразмыслив, я решила, что это к лучшему. Вдова была обязана носить глухой чёрный траур не менее года — чёрный креп, чёрные перчатки, чёрный чепец, никаких украшений, кроме траурной броши. Но я не была вдовой в обычном смысле, и весь Лондон это знал. Явиться в глухом чёрном значило изображать скорбь перед публикой, которая прекрасно понимала, что скорби нет, а это было хуже лжи, это была ложь очевидная и потому вдвойне оскорбительная. Слишком яркое, напротив, выглядело бы вызовом: вот, мол, рада. Серый говорил ровно то, что нужно: обязательства признаны, приличие соблюдено, притворства нет. Именно это Лондону и следовало увидеть.

Платье из Роксбери-холла — тёмно-серый шерстяной креп, строгий лиф, никаких украшений — подходило идеально. Я надела его, взяла тёмные перчатки и поглядела на себя в зеркало. Вдова, которая не изображает убитую горем… сойдёт.

Норт подал карету ровно через двадцать минут. За окном тянулись улицы — Кинг-стрит, потом Стрэнд, потом поворот к Олд-Бейли. На углу торговец пирогами надрывался, расхваливая свой товар, двое мальчишек гнались за собакой, у аптеки стояла карета с опущенными шторами.

Контора коронера располагалась в неприметном здании неподалёку от Олд-Бейли — потемневший от копоти кирпич, узкие окна, за которыми едва угадывалось движение, и вывеска, столь лаконичная, что она скорее отпугивала, чем приглашала. Здесь царила давящая тишина, которая бывает лишь в местах, где смерть становится предметом канцелярского учета. Норт остался у экипажа, придерживая лошадей, а мы с Мэри зашли в здание.

Коронер пожилой, сухощавый джентльмен в изношенном сюртуке, при нашем появлении вскочил так поспешно, что едва не перевернул чернильницу.

— Добрый день. Я леди Сандерс, прибыла, чтобы распорядиться о теле моего покойного мужа, виконта Сандерса.

При этих словах бедняга заметно смутился. Его взгляд заметался по столу, и он принялся перекладывать листы гербовой бумаги с нарочитой тщательностью, с которой люди пытаются скрыть крайнее замешательство.

— Миледи… — он запнулся, так и не решившись взглянуть мне в лицо. — Видите ли… распоряжения относительно тела виконта уже отданы. Не более получаса назад прибыл джентльмен… некий мистер Сандерс. Он представился ближайшим родственником и законным наследником титула.

— Вот как? И где же сейчас находится этот… наследник?

— В кабинете в конце коридора, миледи. Он как раз завершает формальности.

— Благодарю, — отрезала я и направилась вглубь здания, не дожидаясь ни его разрешений, ни провожатых. Позади я услышала растерянное сопение коронера, но мне было не до приличий.

Дверь оказалась незапертой. Я отворила её без стука, и звук моих шагов по каменному полу заставил мужчину, стоявшего у окна, обернуться. Несколько секунд он молча разглядывал меня, и в его взгляде читалось недоумение человека, внезапно прерванного в минуту глубоких раздумий.

— Добрый день, — произнесла я, замирая в дверях. — Я Катрин Сандерс.

Он ответил коротким, но безупречным по форме поклоном.

— Генри Сандерс, — голос его был глубоким и ровным, без тени той светской приторности, которую я привыкла слышать в Лондоне. В его светлых глазах на мгновение мелькнула вспышка — то ли искреннее удивление, то ли облегчение, — но он мгновенно взял себя в руки. — Леди Сандерс… я полагал… то есть, мне сообщили, что вы… пребываете в стесненных обстоятельствах. Вас освобод…

Он осекся, явно осознав, что вопрос о моем выходе из тюрьмы звучит в высшей степени неловко в данных стенах.

— Как видите, все переменилось, — произнесла я, слегка склонив голову, словно моё освобождение из Ньюгейта было лишь досадным пустяком, не стоящим долгого обсуждения. — Дознание завершено. Рана на затылке Колина признана следствием несчастного случая, и магистрат не нашел причин задерживать меня далее.

— Понимаю, — Генри на мгновение отвел взгляд, изучая носки своих идеально начищенных сапог. — Примите мои… соболезнования. Нам не довелось встретиться ранее… моё отсутствие на вашем бракосочетании было вызвано некоторыми семейными затруднениями, — на этих словах его голос стал суше. — Рад нашему знакомству, леди Сандерс, хотя и глубоко опечален столь мрачным поводом для него.

— Взаимно, сэр, — ответила я коротким кивком. — Вы давно в Англии?

— Около недели, — он чуть помедлил, поправляя обшлаг сюртука. — Дела, не терпящие отлагательств, задержали меня, и я, к глубочайшему прискорбию, не успел навестить Колина прежде, чем… — он сделал паузу, подбирая слово, — прежде чем случилось непоправимое. Когда я, наконец, прибыл на Керзон-стрит, управляющий уже ввел меня в курс печальных дел.

— Значит, управляющий был уведомлен о вашем визите заранее? — я задала вопрос легко, словно между прочим, но не сводила с него глаз.

— Разумеется. Я направил ему письмо из Бристоля, извещая о своем намерении навестить двоюродного брата. — Он выдержал мой взгляд, не проявив ни тени замешательства. — Письмо находилось в пути три дня. К тому моменту, как я переступил порог дома, Колина уже не было в живых.

Я склонила голову, принимая этот ответ, хотя в уме уже лихорадочно пересчитывала дни. Три дня из Бристоля. Письмо, которое ждали. Управляющий, готовый к встрече. Всё выглядело безупречно и именно поэтому вызывало подозрение.

— Насколько я понимаю, вы намерены взять на себя организацию погребения? — спросила я.

— Это мой прямой долг как главы семьи и наследника, — в его голосе прозвучала твердость, не допускавшая возражений. — Учитывая время года и… обстоятельства кончины, я распорядился отправить тело в Кент сегодня же. Отпевание состоится послезавтра в нашей приходской церкви, а погребение в семейном склепе последует незамедлительно. — Он замолчал, изучая мое лицо. — Если вы сочтете возможным присутствовать на службе, леди Сандерс, я буду искренне рад вас видеть. Что же касается кладбища…

— Посещения церкви будет вполне достаточно, — перебила я его мягко. — Благодарю вас.

Генри кивнул. На мгновение между нами повисла тишина, наполненная запахом пыли и старых чернил. Затем он заговорил снова, и в его тоне появилась сухая беспристрастность, за которой люди его склада обычно прячут истинные намерения:

— Управляющий ознакомил меня не только с состоянием счетов виконта, миледи. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Колин был… сложным человеком. Далеко не мне упрекать вас в чем бы то ни было. Напротив. Смею сказать, я нахожу ваше решение единственно верным. Подумать только, ваша собственная сестра… какая низость.

Он неожиданно произнес это без приторного сочувствия, без той фальшивой интонации, за которой светские дамы прячут злорадство. Это была просто констатация факта, признание моей правоты, брошенное без украшений.

— Благодарю вас, сэр. Значит, встретимся послезавтра в Кенте.

— Безусловно. Позвольте мне прислать за вами экипаж? Путь неблизкий, а в нынешние сроки вам будет удобнее воспользоваться надежной каретой.

— Благодарю, но у меня есть собственная карета, — ответила я, восстанавливая привычную дистанцию.

Мы обменялись вежливыми, формальными поклонами — той мерой учтивости, которая не обещает тепла, но гарантирует уважение. Я вышла в коридор, где Мэри, прислонившись к стене, с самым невинным видом изучала трещины на оконном переплете.

В карете я молчала. Норт вёл лошадей ровно, и привычный шум Лондона: выкрики торговцев на Флит-стрит, грохот телег на Стрэнде, казался теперь чем-то далеким, отделенным от меня толстым стеклом. Все мои мысли были заняты Генри Сандерсом.

Неделя в столице. Письмо управляющему из Бристоля. Дела, которые якобы не позволили ему навестить кузена раньше… Весь его приезд выглядел как шахматная партия, расписанная на несколько ходов вперед. Совпадение? Возможно. Но в моём мире за совпадениями слишком часто скрывался чей-то холодный расчет. Титул, родовое поместье, пусть и обложенные долгами… в Новом Свете старых титулов не наживают. А обиды младшей ветви рода, которую десятилетиями держали на задворках, не смываются даже океанской водой.

Впрочем, в Кенте будет возможность понаблюдать за ним в домашней обстановке. Торопиться с выводами не стоило. Генри производил впечатление человека прямого, лишенного той изнуряющей светской мишуры, от которой я так устала, но именно эта прямота могла оказаться его самым опасным оружием…

Дорога домой заняла около получаса, Лондон в этот час был оживлён и шумен, на Флит-стрит пришлось тащиться в хвосте длинного обоза с бочками, а у моста через Темзу Норт свернул в объезд, потому что впереди что-то случилось, и толпа запрудила въезд.

Наконец, остановившись у дома на Кинг-стрит, я вышла из кареты, с удовольствием почувствовав под ногами знакомые ступени крыльца. На пороге, как всегда, меня ждала миссис Грант.

— С возвращением, миледи. Привезли заказ от мадам Лефевр. Джейн уже распорядилась, платье в вашем гардеробе.

Я лишь кивнула, проходя в холл. Сейчас шелка и кружева мадам Лефевр интересовали меня меньше всего, но порядок в доме возвращал чувство контроля.

Поднявшись в кабинет, я взяла лист плотной бумаги и набросала ответ графине Уэстморленд — лаконично, как того требовали приличия, но с долей искренней признательности. Сообщила, что буду счастлива нанести визит, однако вынуждена просить о краткой отсрочке, так как семейный долг призывает меня в Кент. Запечатала письмо каплей воска, прижала печатку и позвала Томаса.

Рыжие вихры, веснушки и слишком большой картуз возникли в дверях через мгновение.

— На Гросвенор-сквер, Томас, — я протянула ему конверт. — Передай лично дворецкому графини. Ответ не потребуется.

— Слушаюсь, миледи! — малый лихо дернул головой и исчез, только каблуки его башмаков простучали по лестнице.

Затем я отдала распоряжения Джейн относительно саквояжа. Она кивнула, присела в коротком книксене и, прежде чем уйти, положила на край стола стопку писем, прибывших с вечерней почтой. Сверху лежал пухлый конверт с кентским штемпелем. Маменька.

Я сломала печать, и по кабинету тотчас поплыл едва уловимый запах лаванды.

'Дорогая моя Катрин!

Спешу поделиться с тобой нашей радостью — Лидия наконец-то обрела своё счастье! Она обвенчалась с мистером Грантэмом, и я не могу нарадоваться на этот союз. Они уже отбыли на север, и я, признаться, совсем затосковала в опустевшем доме. Написала леди Баркли, и она неожиданно пригласила меня на чай.

Конечно, она всё выспрашивала о тебе, но я отвечала уклончиво, ведь у неё и своих забот хватает: её младшая дочь, Эмили, в конце концов, выскочила замуж за того лейтенанта, о котором в прошлом году так много шептались. Подумать только, ни гроша за душой, зато какие усы! Все в Кенте только об этом и говорят. А старый полковник Тэтчер окончательно лишился рассудка и скупил всех кур в округе, утверждая, что они шпионят в пользу французов. Бедная миссис Тэтчер в отчаянии в доме теперь пахнет как на птичьем дворе.

Что касается нашего поместья, то Эдвард затеял ремонт в оранжерее. Траты, конечно, ужасающие — стекло нынче дорожает с каждым днём из-за этого налога, — но он говорит, что для наших мануфактур настают великие времена, и мы можем себе это позволить. Брат, к слову, отзывается о тебе с таким почтением, какого я от него прежде не слышала.

Жду тебя с нетерпением, дорогая! Комнаты уже проветривают, и я велела Луису приготовить твоё любимое печенье к твоему приезду. Приезжай скорее, нам так много нужно обсудить!'

Я медленно сложила письмо, чувствуя, как в горле запершило от горького смеха. Матушка превратила позорную ссылку Лидии в «удачный брак» и, судя по двум страницам мелкого убористого почерка, искренне в это верила.

Ни слова о том, что произошло на самом деле. Ни слова о том, что Лидия разрушила чужой брак и уехала в Нортумберленд лишь для того, чтобы скрыться от последствий собственного бесчестия. В мире матушки существовали только радость за младшую дочь, сплетни о соседях и приглашение приехать.

Удивительно удобное отношение к происходящему. Порой мне казалось, что миссис Морган намеренно изображает себя недалекой, возводя стену из мелких бытовых забот и светской чепухи, лишь бы превратности судьбы не вывели её из равновесия. Она годами оттачивала это искусство самообмана, превращая любую катастрофу в «досадное недоразумение», а любой позор — в «неожиданную удачу». Жить в таком коконе было, должно быть, очень спокойно, но цена этого спокойствия была высока — полное отсутствие связи с реальностью…

Мои размышления прервал негромкий стук, дверь открылась и в кабинет заглянула Мэри.

— Миледи, ужин подан.

Стол был накрыт по всем правилам, которые миссис Грант соблюдала с непоколебимым упрямством. В центре в фарфоровой супнице дымился белый суп — нежный, на крепком телячьем бульоне со сливками и тонким ароматом миндаля. Рядом, на серебряных блюдах, уже ждали своего часа язык в каперсном соусе, нарезанный лепестками, и холодный пирог с голубятиной, который Бриггс пёк по своему секретному рецепту. На краю стола, на отдельной доске, расположились сыры — честерский и стилтон, — и белый хлеб, ещё хранивший тепло печи.

— Миссис Грант, передайте мою похвалу Бриггсу. Всё превосходно.

Она чуть наклонила голову и вышла, а я взяла ложку и вдруг поняла, что голодна по-настоящему — не просто «надо поесть», а именно голодна, как бывает после долгого дня, в котором не было ни минуты покоя.

Мы ели в уютном молчании, прерываемом лишь мерным тиканьем напольных часов в холле. Наконец, Мэри отложила приборы и раскрыла свою неизменную тетрадку с записями.

— Мисс Эббот прислала записку, — начала она. — На пивоварне всё спокойно. Уборка в солодовне идет полным ходом, выгребают всё до последнего зернышка, чтобы ни следа плесени не осталось.

— А что с оборудованием? Хэнкок успел разместить заказы?

— Да, миледи. Новые столы для разделки уже в работе, как и сита. Мисс Эббот заказала ножи из лучшей стали, по две дюжины на смену, чтобы работа не вставала из-за заточки. И еще сегодня приняли пятерых. Крепкие ребята из Бермондси, с хорошими рекомендациями. Мисс Эббот говорит, что в деле они смыслят и лишних вопросов не задают.

— Отлично. — Я помолчала секунду, потом добавила: — Мэри, завтра ты едешь со мной в Кент.

Она чуть приподняла брови, но промолчала, ожидая объяснений.

— В Роксбери-холле теперь будет находиться посторонний мужчина, — произнесла я. — Я не намерена давать Лондону повод для пересудов, оставаясь с ним под одной крышей. Ночевать в поместье мы не будем — остановимся у моего брата Эдварда, так будет и приличнее, и разумнее. Но твоё присутствие необходимо.

— Понимаю, миледи, — произнесла Мэри и, чуть помедлив, робко спросила, — я могу зайти к матери?

— Конечно, — я слегка улыбнулась. — А завтра перед выездом мы заглянем в лавку тканей на Стрэнд. Выберем для неё отрез хорошей шерсти или, может быть, новый чепец.

— Вы так добры к нам, миледи, — Мэри шмыгнула носом, поспешно пряча глаза в чашке с чаем. — Мама будет просто счастлива.

После ужина, когда дом окончательно погрузился в тишину, я поднялась к себе. Переоделась в ночную сорочку и легла поверх одеяла, надеясь, что провалюсь в сон мгновенно, едва голова коснется подушки. Но сон не шел. Стоило закрыть глаза, как в темноте начали всплывать лица и обрывки разговоров, которые я безуспешно пыталась упорядочить весь вечер. Смерть Колина и тот, кому она была выгодна; наследник титула, возникший из ниоткуда с пугающей своевременностью; затянувшаяся тишина со стороны Дика… Эти мысли кружились, придавливая меня не хуже тяжелого одеяла. Я пыталась нащупать логику в приезде Генри, в его сухой прямоте и в этом письме из Бристоля, которое шло ровно три дня, словно выжидая удобного момента. Всё выглядело слишком гладким, чтобы быть правдой.

И когда я почти погрузилась в долгожданную темноту, её разорвал негромкий, настойчивый звук, что я мгновенно села на постели.

— Войди.

Миссис Грант скользнула в комнату, плотно притворив за собой дверь. Её лицо в неровном свете догорающей свечи казалось мертвенно-бледным.

— Прошу прощения за беспокойство, миледи. Только что через заднюю дверь пришел Дик. Я сочла нужным доложить немедленно. Он ранен, миледи.

Комната Дика располагалась на первом этаже, в самом конце коридора, примыкавшего к кладовым. Здесь было заметно холоднее, а тени казались густыми и почти осязаемыми, словно за десятилетия они впитались в сами стены. Пламя единственного подсвечника в моей руке дрожало от малейшего движения, из-за чего моё собственное отражение превращалось в нелепую, изломанную фигуру, которая то и дело бросалась вперёд, исчезая в темноте дверных проёмов.

Дверь каморки оказалась незапертой. Стоило мне толкнуть её, как тишину дома прорезал короткий всхлип несмазанных петель, прозвучавший в ночном безмолвии неожиданно жалобно.

Дик сидел на самом краю узкой кровати, привалившись плечом к стене. Свет моей свечи неохотно пополз по его фигуре, выхватывая из темноты белизну рубашки, которая на боку потемнела и промокла насквозь, плотно прилипнув к рёбрам. Стоило мне сделать шаг внутрь, как в нос сразу ударил тяжёлый, медный запах свежей крови, мгновенно вытеснив привычный дух воска.

Его лицо в полутьме выглядело скверно: бровь была глубоко рассечена, губа вздулась и лопнула в самом углу, а под левым глазом уже наливался тяжёлый багровый кровоподтёк, обещавший к утру, стать внушительным. Он поднял на меня виноватый взгляд и хрипло пробормотал:

— Не стоило беспокоиться, миледи.

Не отвечая, я поставила подсвечник на стол и подошла вплотную. Теперь к крови примешался запах пота и едкая гарь Саутуорка, которая намертво въедается в одежду. Нагнувшись, я взялась за липкий край рубашки — Дик тотчас невольно дёрнулся, скорее от неловкости, чем от боли, — и решительно задрала ткань вверх.

Рана открылась сразу: около двух с половиной дюймов в длину, края рваные, от ножа или узкого лезвия, прошедшего вскользь по рёбрам. Крови было много, со стороны это всегда кажется хуже, чем есть на самом деле, но она уже начала густеть у краёв и заметно темнеть. Глубины я не увидела, нож не вошёл, а лишь скользнул по кости.

Выдохнув через нос, я распрямилась и взяла со спинки кровати жёсткое, пахнущее щелоком полотенце.

— Прижми, — я сложила ткань вчетверо и силой направила его ладонь поверх раны, ощущая кожей жар его тела и липкую влагу. — Крепко. Вот так.

— Миледи, — просипела миссис Грант из дверей голосом, каким в церкви читают заупокойную, — мне послать за доктором Хоупом? Он живёт на соседней улице, Томас добежит в четверть часа…

— Не надо, — прохрипел Дик прежде, чем я успела открыть рот.

Миссис Грант уставилась на него, и столько немого изумления было в этом взгляде, что я почти пожалела её.

— Дик прав, — сказала я. — Доктор будет задавать вопросы, которые нам сейчас ни к чему.

Обернувшись к ней, я принялась перечислять быстро, пока та не успела возразить:

— Принесите сюда горячей кипячёной воды, таз, чистой ткани побольше, тонкую иглу, шёлковые нити, винный спирт. Всё, что найдётся.

Тишина в тесной каморке натянулась вибрирующей струной.

— Вы намерены зашивать рану сами, миледи? — наконец изумленно выговорила миссис Грант.

— Идите, миссис Грант.

Она ушла, и каблуки её туфель отбивали по каменному полу коридора короткий, очень чёткий ритм — так ходят люди, которым необходимо срочно оказаться как можно дальше, пока они не сорвались на непростительную дерзость.

Я придвинула стул к кровати и опустилась рядом. Дик сидел неподвижно, прижимая полотенце к боку; пальцы его были перепачканы в тёмном, уже начавшем подсыхать багрянце. На столе стоял стакан с водой — Грант, должно быть, поставила его ещё до моего прихода. Я протянула его Дику молча.

Он взял стакан, коснувшись моих пальцев своей горячей, шершавой ладонью. Выпил всё до капли, не морщась, хотя при каждом глотке его грудная клетка двигалась осторожно и скупо, как у человека, знающего точную цену каждому вдоху и каждому лишнему движению.

— Где ты был, Дик?

Он помолчал секунду, глядя на пламя свечи, которое выхватывало из темноты его избитое лицо. Казалось, он взвешивает каждое слово на невидимых весах, прежде чем заговорить.

— Когда констебли с Боу-стрит увезли вас, миледи, я отправился прямиком на Керзон-стрит.

— К дому Колина.

— Да, к особняку виконта. Прислуга всегда видит больше, чем хочет показывать хозяевам. Я ждал долго, укрывшись в тени соседнего портика. Уже в глубоких сумерках, лакей вышел во внутренний двор — за углем для каминов, кажется. Я зашёл со спины…

— И что же он поведал под таким напором?

Дик чуть сморщился.

— За день до того, когда милорда нашли мёртвым, к нему явился некий мистер Сандерс. Зашёл не через парадный вход, а через заднюю дверь, будто вор или старый знакомый, знающий все ходы. Лакей наткнулся на него случайно в коридоре, тот уже поднимался по лестнице к кабинету. Они заперлись внутри, — Дик сделал паузу, и его кадык дернулся. — Лакей подслушивал у двери. Слышал, как виконт орал. Обзывал гостя ничтожеством, которому наплевать на их общую честь и древний род.

— Хм… странно, — произнесла я медленно, чувствуя, как холод камня Ньюгейта снова напоминает о себе. — Генри Сандерс сказал мне у коронера, что так и не увидел Колина живым. Уверял, что узнал о гибели кузена только от управляющего по прибытии.

Я откинулась на спинку стула и, глядя на причудливо танцующие по стенам тени, принялась медленно перебирать в памяти всё, что мне было известно о внезапно прибывшем в Англию родственнике.

Колин вспоминал о заокеанском кузене крайне редко, раза два за все годы нашего брака. И всякий раз его лицо кривилось, словно от зубной боли или незаживающей мозоли. Младший брат его отца покинул Англию лет тридцать назад, уехав в Америку. Поговаривали о тёмной истории с наследством, о деньгах, взятых из семейного траста без спроса — словом, о позоре, который в приличных семьях принято хоронить под слоем молчания. С тех пор он не возвращался. До Лондона доходили слухи, что он разбогател и водил дружбу с французскими торговыми домами — впрочем, для американца это было не предательством, а просто коммерцией. Их суда возили грузы и в Ливерпуль, и в Бордо, наживаясь на европейской бойне с невозмутимостью людей, которых эта бойня не касается лично.

И до этого момента от младшей ветви Сандерс не было ни одного письма, ни одного визита. И вдруг является Генри, именно сейчас, когда над Колином занесён меч разорения: земли под арестом, иск Бентли грозит пустить его по миру, а кредиторы буквально осаждают парадный вход…

Мои мысли прервал стук каблуков: вернулась миссис Грант. Она принесла всё необходимое: глубокий медный таз, от которого поднимался густой пар, стопку кипенно-белых полотен, уже аккуратно разорванных на ровные полосы — она сделала это сама, предугадав нужду. Рядом на подносе стояла пузатая бутыль аптекарского винного спирта, тонкая стальная игла и небольшой моток шёлковой нити.

Нить была тонкой и прочной, предназначенной для самых деликатных работ. Откуда в распоряжении экономки в доме на Кинг-стрит взялась такая вещь, я спрашивать не стала. Миссис Грант была из той редкой породы людей, в чьих кладовых всегда находилось именно то, что требовал момент, будь то редкая специя или инструмент для зашивания рваных ран.

— Поставьте здесь, Грант, — распорядилась я, указывая на край стола. — И принесите ещё одну свечу, мне понадобится больше света.

Миссис Грант кивнула и исчезла в тёмном проёме коридора, вернувшись спустя минуту с парой тяжёлых медных подсвечников. Она расставила их так, что круг света расширился, выхватывая из темноты каждую морщинку на лице Дика и зловещий блеск иглы.

Я же, поднявшись, подошла к низкому столику у стены, на котором стоял простой фаянсовый кувшин и глубокая миска — нехитрый скарб, положенный слугам для утреннего туалета. Закатав рукава халата, я велела экономке полить мне на руки. Намылив руки серым мылом до густой белой пены, я тщательно оттёрла ладони и пальцы, чувствуя, как щелочь щиплет мелкие царапины. Ополоснув руки под остатками воды, вытерла их чистым краем полотенца, которое подала мне Грант, и только после этого вернулась к кровати.

— Убери полотенце, — сказала я Дику.

Он послушно отвёл руку. Рана открылась снова, на свету она уже не казалась такой пугающей, как в первые минуты, но по-прежнему требовала предельного внимания. Я взяла кусок чистого полотна, смочила его в горячей воде из принесённого Грант медного таза и принялась осторожно отмывать запекшуюся кровь. Двигалась медленно, от краёв к центру, стараясь не тревожить сгустки раньше времени. Дик сидел смирно, окаменев, и только мышцы его живота судорожно напрягались под моими пальцами при каждом прикосновении.

Смыв грязь, я смогла разглядеть повреждение как следует. Края могли бы срастись и сами, но заживление затянулось бы на недели, оставив после себя широкий, некрасивый шрам. Да и зашить было быстрее и надёжней; так риск воспаления становился значительно меньше, хотя в 1801 году истинную цену стерильности понимала, пожалуй, только я одна.

Приняв решение, я поднесла иглу к пламени свечи и прокалила её докрасна. Затем, дождавшись, пока металл остынет, щедро облила спиртом и саму иглу, и заправленную в неё тонкую шёлковую нить. Затем плеснула остатки спирта себе на ладони и тщательно растёрла его по коже. Резкий, бьющий в нос запах алкоголя на мгновение вытеснил тяжёлый дух крови и гари, создавая вокруг нас с Диком подобие стерильного кокона.

После чего я коснулась смоченной в спирте тканью краёв раны, Дик резко втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы и выругался по-флотски — совсем тихо, почти беззвучно, одними губами, — но не шелохнулся.

— Возьми в рот, — я протянула ему плотно свёрнутый кусок полотна. — Покрепче.

Он взял ткань, глядя на меня с нескрываемым изумлением и недоверием, которое он всё же пытался подавить из остатков вежливости. Однако послушно сжал челюсти, фиксируя ткань между зубами, и приготовился терпеть.

Первый стежок оказался самым трудным. Кожа поддавалась совсем иначе, чем ткань — она была живой, плотной и ощутимо пружинила под иглой. Нужно было выдержать правильный угол: войти не слишком мелко, чтобы нить не прорезала край, и не слишком глубоко, захватывая обе стороны равномерно.

Это ощущение пробило брешь в настоящем. На мгновение перед глазами всплыл не тусклый лондонский подсвечник, а низкая лампа в дедовском доме, кухонный стол и окровавленный бок лайки. Тогда нам с ним пришлось туго: бабушка третий день лежала в областной больнице, ветеринара в нашей глуши не водилось, и всё зависело только от нас. Пёс скулил и бился, пытаясь цапнуть любого, кто прикоснется к распоротому боку, и деду пришлось связать ему морду и лапы, крепко прижав его тело к столу.

— Шей ровно, не мельчи, нитка должна держать! — командовал он, не глядя на меня.

Нитку варили в кипятке — настоящих хирургических в деревне не было, обходились обычной, — и спирт был забористый, самогонный. Я помню, как дрожали руки, как пёс норовил вырваться, но я не плакала. В какой-то момент пришло четкое, ледяное понимание: если я сейчас заплачу и не зашью рану, то Север умрёт. Кто бы мог подумать тогда, что этот жуткий опыт на кухонном столе пригодится мне здесь, в девятнадцатом веке.

Сейчас я тоже действовала механически: проколоть с отступом в четверть дюйма от края, выйти с другой стороны на том же расстоянии, стянуть нить ровно настолько, чтобы края сошлись встык, но кожа не собралась в уродливую складку. Завязать узел дважды, отрезать. Следующий стежок ровно на четверть дюйма от первого и так далее.

Дик не кричал. Он дышал коротко и резко, через нос, с силой кусая полотно, а его пальцы на простыне сжались так, что побелели костяшки, но он не шелохнулся. Миссис Грант стояла за моей спиной каменным изваянием. Я не видела её лица, но слышала её дыхание: очень тихое, почти бесплотное, как у человека, старающегося не мешать процессу, который, кажется, ему сродни опасному колдовству.

Стежков вышло шесть. На последнем я затянула нить и разрезала её ножницами — маленькими, с загнутыми концами, нашедшимися в той же заветной коробке экономки. В завершение я снова щедро облила всё спиртом. Дик на этот раз не выругался — просто зажмурился, пережидая жгучую волну.

— Готово, — сказала я, чувствуя, как в плечах отпускает напряжение.

Он выплюнул промокшее полотно и долго, не мигая, смотрел вниз на аккуратный ряд черных стежков вдоль затянутой раны. Потом поднял взгляд на меня, и в нем было нечто, не поддающееся простому описанию — нечто среднее между глубоким изумлением и новым, только что родившимся и окончательно пересмотренным мнением о своей хозяйке.

— Миледи умеет зашивать раны, — произнёс он, и это не было вопросом, лишь констатацией факта.

— Умею стягивать края кожи, — поправила я его сухим тоном, уже накладывая повязку. — Это разные вещи.

Миссис Грант за моей спиной испустила очень тихий, сдержанный звук. Я обернулась. Она стояла, намертво прижав руки к белоснежному фартуку, и лицо у неё было такое, словно она только что присутствовала при событии, которое ей придется переосмыслять еще очень и очень долго. Кажется, с этого момента в этом доме леди больше не была просто леди, она была кем-то гораздо более опасным и умелым.

— Миссис Грант, — произнесла я, выпрямляя затекшую спину, — распорядитесь насчет горячего бульона. И велите заварить отвар — ромашку или чабрец.

Экономка молча кивнула и, подхватив окровавленные полотна, вышла из комнаты.

Я взяла чистый лоскут, смочила его в воде, что еще оставалась в кувшине, и принялась осторожно отмывать разбитую бровь Дика. Он не шелохнулся, не уклонился от прикосновения, смотрел прямо перед собой с отрешенным видом человека, который давно усвоил: сопротивляться воле хозяйки бессмысленно.

— Продолжай, — коротко велела я, промокая кожу.

— Лакей, — заговорил он. — Он рассказал мне про того, кто явился в особняк на Керзон-стрит перед самой смертью виконта. Тот человек назвался посланником от вашего имени, миледи. Лакей не знал его в лицо, но память у малого оказалась цепкая: описал рост, цвет волос, особую манеру чуть сутулиться при ходьбе, будто он постоянно готов к прыжку.

— И что же?

— Мне это описание сразу показалось знакомым. Я отправился в Саутуорк, к Темзе. Есть там одно место… истинный притон для речных крыс, вам о таких подробностях и знать не надобно. Ждал его там. В общем зале он не показался — такие, как он, предпочитают отдельные комнаты с черным ходом. Пришлось… организовать небольшую драку, чтобы выманить его наружу.

Дик осторожно потрогал кончиком языка разбитую, неестественно вздувшуюся губу и поморщился.

— И кого же ты выманил?

— Это Гал. — Дик произнес имя отрывисто, почти без интонации, словно выплюнул горькое зерно. — Если у него и есть фамилия, никто её не знает. Он хитрый, жестокий и очень осторожный человек. Работает тихо, следов не оставляет.

Я промокнула бровь и выпрямилась.

— На кого работает?

Дик промолчал секунду, совсем короткую, едва уловимую, но эта пауза повисла между нами тяжелым грузом.

— На мистера Форда, миледи. На главного магистрата Боу-стрит. Мало кто об этом знает, но мне однажды довелось с ним пересечься, и я запомнил.

— Запомнил, когда тебя обвинили в воровстве и убийстве? — спросила я в лоб, продолжая смывать въевшуюся грязь и запекшуюся кровь с его лица.

Дик не дрогнул, лицо его осталось каменной маской, только плечи чуть заметнее осели под грузом воспоминаний.

— Вы знаете?

— Магистрат на допросе был весьма словоохотлив. Поделишься?

Он уставился на стену напротив, где в неверном свете свечи дрожали тени. За узким окном стояла глухая лондонская ночь, и тишину нарушал лишь далекий, едва слышный голос ночного сторожа, выкрикивающего час и заверяющего спящий город, что всё спокойно.

— Это было много лет назад, миледи. Тогда я еще служил на королевском флоте. Мы стояли в далеком порту, за тысячи миль от берегов Англии. Помощник капитана — скользкий был тип, из тех, что за шиллинг мать родную продадут — спрятал в трюме контрабанду. Я не знал, что именно там было, но видел, как грузили тюки под покровом ночи. Когда в порту нагрянул обыск и дело запахло виселицей, он решил подставить меня. Я не стал молчать, полез в драку… — Дик на мгновение замолк, подбирая слова. — Тот неловко упал, приложился головой о рым и больше не поднялся. Капитан тогда за меня встал, понимал, кто прав, а кто виноват. Дело замяли, списали на несчастный случай при шторме. В Англии об этой истории никто не должен был прознать.

— Но магистрат как-то узнал, — добавила я с усмешкой. Пальцы у меня были в липкой, уже подсыхающей крови. Я медленно вытерла их о чистый край полотна, глядя, как белая ткань впитывает багряные пятна, и думала о том, что всё складывалось слишком ладно, чтобы было правдой.

Кто-то поведал магистрату достаточно подробностей обо мне и моем окружении, чтобы у того была веская причина меня арестовать. Кто-то подготовил почву, чтобы потом благородно вытащить меня из Ньюгейта, обставив гибель Колина «несчастным случаем» с такой аккуратностью, будто исход партии был записан в протоколах Боу-стрит еще до того, как тело виконта остыло на ковре Керзон-стрит.

Генри Сандерс? Он определенно причастен, он выгодоприобретатель, возникший из ниоткуда точно в срок. Но для такой тонкой интриги с вовлечением магистратуры у него слишком мало связей в Лондоне. А вот Форд… уверена, это полностью в его духе. Главный магистрат Боу-стрит не просто ищейка, он коллекционер обязательств. Выпустив меня, он не просто восстановил справедливость, он купил себе право на мой ответный шаг. Вот только какую игру он затеял на самом деле и какую роль, помимо пешки, он отвел для меня в своей схеме?

— Тот человек… Гал, — спросила я, — он тебя узнал?

— Нет, миледи. Я был осторожен. В драке участвовало много людей, я ушёл в тень до того, как на пристани показались красные жилеты ищеек.

— Хорошо.

В дверном проеме бесшумно возникла миссис Грант с подносом, на котором стояли глубокая миска крепкого бульона, от которой поднимался ароматный пар, и кружка с темным, горьковато пахнущим настоем из трав.

— Тебе нужно поесть и отдохнуть, — произнесла я, когда экономка поставила поднос на стол. — Завтра на рассвете я и Мэри уезжаем в Кент. Ты останешься здесь, в Лондоне.

Дик открыл было рот, собираясь возразить, но я встретила его взгляд своим непреклонным. Тот невольно покосился на собственное отражение в темном стекле окна: бледный, избитый, едва держащийся на ногах и медленно закрыл рот, признавая очевидное.

— С нами поедут двое твоих людей, — добавила я, направляясь к выходу. — этого будет достаточно.

Я вышла из комнаты, и миссис Грант бесшумно последовала за мной, прикрыв дверь в каморку Дика. Мы прошли несколько шагов в тишине, прежде чем я остановилась и повернулась к ней.

— Спасибо, миссис Грант… за всё. И тоже идите отдыхать, сегодня был слишком длинный день.

Она коротко, с достоинством присела в поклоне. В тусклом свете подсвечника её лицо на мгновение смягчилось, теряя привычную маску суровости.

— Доброй ночи, миледи, — негромко ответила она и, дождавшись моего кивка, зашагала прочь. Вскоре стук её каблуков по каменным плитам постепенно затих в глубине дома.

Я на мгновение замерла, слушая эту тишину и то, как за дверью едва слышно звякнула миска — Дик принялся за еду.

Снова мысленно возвращаясь к Ричарду Форду. Я вспоминала его оценивающий взгляд, паузы в его речи, что длились на полтона дольше, чем того требовали приличия. Люди его склада — холодные, расчетливые кукловоды с Боу-стрит — никогда и ничего не делают без веской причины. И тот факт, что Гал, цепной пес магистрата, явился в особняк Колина, прикрываясь моим именем, окончательно расставлял фигуры на доске.

Меня подставили с ювелирной точностью лишь для того, чтобы тут же «спасти» и вытащить из петли. Но зачем? Какую цену Форд собирается предъявить к плате за это избавление? Отсутствие ответа раздражало сильнее, чем сам страх…

Я медленно поднималась к себе, стараясь не шуметь. Дом замер, погрузившись в чуткое оцепенение, которое бывает только перед рассветом. Мои шаги по ковровой дорожке лестницы казались оглушительными, а тени от свечи плясали на стенах, напоминая о притаившихся по углам вопросах, на которые у меня пока не было ответов.

В спальню я вошла, когда часы в холле глухо пробили три. Легла сразу, не снимая халата — сил хватило только на то, чтобы сбросить туфли. Даже не успела толком вытянуться на постели, почувствовать прохладу простыней: темнота накрыла сразу, как это бывает после дней, когда тело израсходовало себя до последнего.

Меня разбудил настойчивый стук. Я приподнялась на локте, щурясь от света, что уже вовсю хозяйничал в щелях между шторами, и попыталась понять, который час — судя по широкой полосе солнца, успевшей добраться до середины половицы, было никак не меньше восьми.

— Миледи, — негромко проговорила Джейн из-за двери, — завтрак будет подан через полчаса. Вы просили разбудить.

— Да, иду.

Шаги за дверью стихли. Я ещё с минуту лежала, глядя в потолок, потом всё же встала, подошла к окну и одним рывком одёрнула штору. Утренний свет хлынул в комнату, тёплый и пыльный, пропитанный запахом нагретого дерева и летней сухостью, которая скапливается в спальнях за ночь. Сад за стеклом жил своей невозмутимой жизнью: трава ещё блестела от росы, старая акация замерла в полной неподвижности, и только где-то в кустах шиповника возился дрозд. Никаких похорон, никаких кузенов с их гладкими речами — только солнце, сад и птица, занятая своим делом.

Я постояла минуту, глядя на этот покой, потом отвернулась и подошла к столику для умывания. Вылила в таз воду из кувшина; Джейн оставила его с вечера, за ночь вода успела остыть, и её прикосновение к лицу вышло неожиданно бодрящим.

У зеркала я задержалась чуть дольше обычного. Две бессонные ночи давали о себе знать: тени под глазами, заострившиеся скулы, а кожа приобрела серовато-бледный оттенок, который в романах называют «благородной бледностью», а в жизни означает просто усталость. Поморщившись, я отошла в сторону.

Дорожное платье из тёмно-синего сукна лежало готовым на кресле — Джейн расстаралась, даже пуговицы начистила до блеска. Одеваясь, я думала о Генри Сандерсе. Лакей Колина не стал бы лгать, полагаю, он был не в том положении. А значит, Генри был у кузена за день до его гибели и солгал мне у коронера без малейшей запинки. Зачем? Зачем вступать в права на разорённое наследство? Только ради титула? Но он обосновался в Америке… или же намерен остаться здесь? Вопросы множились с каждой застегнутой пуговицей, а ответы ускользали.

Бросив последний взгляд на своё отражение, я осталась довольна: строгое платье сидело безупречно, а бледность и заострившиеся черты лица довершали образ горюющей вдовы так убедительно, что ни у кого не возникло бы лишних вопросов.

Подхватив дорожную накидку, я вышла в коридор. Мэри уже стояла у своей двери, тоже в дорожном платье, с накидкой, перекинутой через руку, и небольшим саквояжем у ног. При моём появлении она вскинула голову и тотчас приметила что-то в моём лице.

— Дик вернулся, — сказала я прежде, чем она успела открыть рот. — Ночью, через заднюю дверь.

Мэри не ответила, лишь шумно, со свистом выдохнула, словно у нее из груди выбили весь воздух. Она рывком подхватила саквояж и, забыв о приличиях, первой бросилась вниз по лестнице. Я поспешила за ней, слыша, как гулко отдается в пустом коридоре стук ее каблуков.

У самой двери каморки она внезапно притормозила, пропуская меня вперед — то ли из остатков привычки, то ли от внезапного страха перед тем, что увидит внутри. Дверь была приоткрыта. Дик сидел на кровати, привалившись спиной к стене и безучастно изучая трещину на потолке. При нашем появлении он дернулся, пытаясь принять подобающий вид, но тут же побледнел и скривился от боли в боку.

— Не вставай, — велела я, отрезая всякую попытку к церемониям.

Только тогда Мэри переступила порог. Саквояж с глухим стуком выпал из её ослабевших пальцев прямо на пол. Она замерла, глядя на Дика — на его заплывший глаз, на багровую скулу, — и её губы медленно сжались в тонкую линию.

— Посмотрите-ка на него, — проговорила она наконец, и голос её звенел от гнева, за которым едва скрывалось облегчение. — Герой… вернулся-таки.

Она шагнула к кровати, бесцеремонно схватила его за подбородок и повернула его голову к свету. Дик попытался отстраниться, но куда там — Мэри держала крепко.

— И где же это выдают такие медали, Дик Дорс? — она почти прошипела это ему в лицо. — В какой канаве ты нашёл этот кулак? Ты о миледи подумал?

— Споткнулся, — прохрипел Дик, не меняя каменного выражения лица, хотя в глазах у него на мгновение промелькнуло нечто похожее на растерянность перед этим напором.

— Споткнулся, — повторила она, и в этом слове было столько яда, что хватило бы на целую аптеку. — Ну разумеется. Весь Лондон ходит прямо, и только Дик Дорс…

— Мэри, — осадила я её.

Та умолкла, но продолжала сверлить Дика взглядом, в котором ярость мешалась с такой отчаянной, болезненной заботой, что воздух в тесной каморке, казалось, наэлектризовался. Дик отвел глаза, непривычно смущенный, и потянулся здоровой рукой к краю одеяла, словно пытаясь прикрыться от её гнева.

— Как бок? — спросила я, подходя ближе.

— Терпимо, миледи. — Он помолчал, косясь на Мэри, которая всё ещё тяжело дышала рядом. — Жжёт только. Будто каленым железом приложили.

— Будет жечь ещё дня три. Повязку сам не трогай, сменю, когда вернёмся. — Я взяла со стола пустую кружку: нужно будет велеть Грант приготовить ещё настоя. — Сразу после завтрака мы выезжаем в Кент на похороны виконта, но задерживаться там я не намерена. Два дня — это крайний срок. А ты поправляйся.

Дик молча кивнул, провожая нас взглядом, в котором сквозила непривычная для него покорность.

Мы вышли из каморки. В узком коридоре, ведущем к столовой, было прохладно, и этот сквозняк помог окончательно стряхнуть ночное оцепенение. Мэри шла следом, на ходу остервенело оправляя манжеты и пытаясь вернуть лицу подобающее спокойствие, хотя её пальцы всё еще заметно дрожали.

В малой столовой миссис Грант уже завершала последние приготовления. На белой скатерти теснилось всё, что полагалось к обычному утреннему столу в приличном доме: под плотной льняной салфеткой лежали горячие яйца, рядом на оловянном блюде розовела холодная ветчина, нарезанная почти прозрачными ломтями. Миссис Грант выставила масло в фарфоровой маслёнке, свежий хлеб с хрустящей коркой и небольшую баночку смородинового желе.

Я налила чай себе, затем Мэри. Придвинула блюдо с ветчиной и взяла свежий номер «Морнинг Пост», лежавший поверх стопки утренней почты. Нужное отыскалось на третьей полосе. Коротко, в три скупые строчки, без всякого заголовка — заметка примостилась в самом низу, зажатая между объявлением о продаже жеребца и анонсом новой пьесы в Ковент-Гардене.

«По делу о кончине виконта С. на Керзон-стрит произведено дознание. Смерть признана несчастным случаем, леди С. освобождена».

— Что пишут, миледи? — осведомилась Мэри, сосредоточенно намазывая хлеб маслом.

— Пишут, что я на свободе. — Я перелистнула страницу назад. — Когда меня арестовывали, они не поскупились на целый столбец на первой полосе. С подробностями расписали и бракоразводный процесс, и Ньюгейт, и даже фасон платья, в котором меня вывели из дома. — Я отложила газету.— Лондон всегда умел расставлять акценты.

Мэри сочувственно поджала губы:

— Несправедливо это, миледи.

— Зато предсказуемо, — ответила я и взялась за яйцо. — Сплетни и дурные вести всегда занимают первую полосу. Оправдание же ютится на третьей, между лошадьми и театром.

Мэри сдержанно хмыкнула в ответ, и некоторое время мы ели в тишине, прерываемой лишь перезвоном серебряных ложек о фарфор. За окном окончательно проснулась Кинг-стрит: послышался перестук копыт одинокого всадника, кто-то звонко окликнул соседа через дорогу, а пронзительный детский голос что-то потребовал, не заботясь о приличиях. День разгорался, обещая быть душным и пыльным.

Закончив с завтраком, я поднялась в кабинет. Нужно было оставить распоряжения, прежде чем уехать. Я достала два чистых листа и быстро набросала текст. Первая записка предназначалась мисс Эббот: я извещала её о своем отъезде на два дня и просила в случае любых затруднений немедленно посылать к Финчу, а на самой пивоварне сохранять прежний порядок, не допуская внутрь посторонних. Вторая предназначалась самому Финчу: те же сроки, та же просьба присматривать за делами и краткое напутствие по Саутуорку — не подписывать никаких новых обязательств до моего возвращения.

Запечатав оба конверта горячим сургучом, я позвала Томаса. Его рыжая макушка возникла в дверях мгновенно, будто он дежурил на ковре в коридоре.

— Доставь это сегодня до полудня, — я протянула ему бумаги. — Сначала на Найтрайдер-стрит, затем сразу в Саутуорк.

— Будет исполнено, миледи! — Мальчишка сгрёб пакеты, лихо дернул картузом и исчез так же стремительно, как и появился.

Когда мы с Мэри вышли на крыльцо, карета уже ждала у парадного. Охрана, нанятая Диком несколько дней назад, была на своих местах. У дверцы замер Норт — с ним мне приходилось видеться чаще, и его невозмутимость всегда действовала успокаивающе. Миллер же, широкоплечий малый с тяжёлым взглядом, обычно сопровождал Мэри в её поездках, был ещё более немногословен, чем его товарищ, и сейчас лишь коротко коснулся полей шляпы. С этими людьми, привыкшими замечать малейшее движение в толпе, дорога до Кента казалась значительно безопаснее.

Мы сели в карету. Экипаж мягко качнулся, когда мы заняли свои места, дверца захлопнулась, и после короткого окрика Норта карета дернулась и покатилась по булыжникам.

За окном потянулся утренний Лондон. Кинг-стрит в этот час жила своей скрытой, будничной жизнью, которую редко видели господа: трубочист с лицом, серым от сажи, и лестницей на плече уже заканчивал обход, а к черному входу соседнего дома водовоз подкатил свою тележку, выкрикивая цену за ведро. На повороте к Пэлл-Мэлл нас на мгновение зажала толчея — разносчики газет и торговцы снедью сновали между экипажами, перекрикивая друг друга в надежде на случайный шиллинг. Мы сделали несколько остановок по пути на юг, прежде чем Норт придержал лошадей у лавки тканей «Харрис и сын».

Лавка только открылась, молодой помощник в безупречно чистом переднике еще снимал тяжелые деревянные щиты с окон, за которыми в утреннем свете золотился и переливался выставленный товар. Внутри царил прохладный сумрак, пропитанный запахом новой шерсти, дорогого красителя и воска, которым натирали прилавки.

Я выбирала не торопясь, придирчиво ощупывая каждый дюйм ткани. Отрез плотной шерсти цвета старой бронзы, теплой и добротной; из такой выйдет и отличное зимнее платье, и накидка. Второй отрез — практичная шерсть в мелкую елочку, серо-зеленая, как вереск в тумане. И напоследок я указала на рулон мягкого шелка цвета топленого молока, который скромно лежал в стороне. Помощник поначалу даже не предложил его нам, очевидно, приняв нас за дам весьма умеренных аппетитов.

Мэри смотрела на шелк молча, едва дыша.

— Это же… это на выход платье, миледи, — наконец пробормотала она, опасливо коснувшись ткани самым кончиком пальца, будто боялась оставить след.

— Именно так, — подтвердила я, кивнув лавочнику, чтобы тот отмерял нужную длину.

Шелк оказался недешев — двенадцать шиллингов за ярд, шерсть ушла по два. Мэри при объявлении суммы заметно вздрогнула и принялась что-то судорожно пересчитывать в уме, глядя на то, как я выкладываю монеты на прилавок. Для нее это были не просто фунты и шиллинги, а целое состояние, воплощенное в гладкой, струящейся ткани.

— Упакуйте это как следует, — распорядилась я. — Нам предстоит долгий путь.

Помощник лавочника, чей тон моментально стал предельно почтительным, принялся ловко сворачивать отрезы в плотную бумагу, перевязывая их бечевкой.

У шляпочницы на Оксфорд-стрит мы задержались дольше, чем я рассчитывала. Мадам Пети — невысокая, стремительная, с булавками в кармане передника и острым взглядом опытного военачальника — немедленно взяла инициативу в свои руки. Поскольку мы искали вещь для женщины в летах, мадам Пети заставила Мэри примерять чепец за чепцом, оценивая, как та или иная отделка будет смотреться на лице более зрелом.

В итоге остановились на статной соломенной шляпке с высокой тульей и широкими полями. К ней мадам Пети подобрала ленты: простую белую и три ярда голубого шелка — для повседневных выходов, и пару ярдов вишневого — для церковной службы или больших праздников.

Мэри смотрела на коробку, которую бережно упаковывала помощница мадам Пети, будто в ней лежала корона королевы Шарлотты. А, выйдя на улицу, обернулась ко мне, и я на мгновение испугалась — сейчас расплачется, но она лишь шумно выдохнула.

— Миледи… это всё слишком щедро.

— Возможно, — ответила я, поправляя накидку. — Однако твоя мать заслуживает достойного подарка. Идем, осталась последняя мелочь.

Парфюмерная лавка Пиера на Стрэнде была узкой и полутемной, заставленной флаконами так плотно, что пройти между прилавками можно было, только повернувшись боком. Воздух здесь был настолько густым от ароматов, что с непривычки слегка закружилась голова. Хозяин — маленький, юркий, с пышными бакенбардами и манерами оперного тенора — принялся выставлять перед нами образцы, рассыпаясь в комплиментах на ломаном английском.

Я выбрала для матери Мэри небольшой флакон лавандовой воды, пахнущей просто и свежо, без той приторной сладости, которая так ценится в душных гостиных Мейфэра. Покупка обошлась в три шиллинга шесть пенсов, вполне прилично для небольшого знака внимания.

Завершив покупки и чувствуя странное облегчение от этой короткой суеты, мы вернулись к карете. Я забралась в уже душное нутро экипажа; Мэри устроилась напротив, бережно прижимая к груди свёртки, словно в её руках было нечто хрупкое и бесценное. Она молчала, и хотя изо всех сил старалась сохранять подобающую случаю невозмутимость, её глаза подозрительно блестели.

Наконец, Норт тронул лошадей, и карета, тяжело качнувшись, двинулась в путь. Мы пересекли Вестминстерский мост, под которым Темза отливала свинцом, и Лондон за окном начал стремительно терять свой лоск. Изысканный блеск Бонд-стрит остался позади, уступив место рабочим окраинам Саутуорка. У будки сборщика пошлины карета замедлила ход; Норт, не слезая с козел, перебросил монетку смотрителю в поношенном красном жилете, и тяжелая цепь со скрежетом опустилась, открывая нам путь на Дуврский тракт. Городской гул постепенно затихал за спиной, сменяясь мерным перестуком копыт.

Дорога вилась через Дептфорд и Блэкхит. Поначалу за окном тянулись бесконечные, серые от пыли предместья, где кирпичные стены конюшен и верфей перемежались огородами, но вскоре застройка стала редеть, пейзаж переменился, по обе стороны тракта встали вековые дубы и вязы, а небо над головой сделалось ощутимо шире и светлее. Мэри, всё ещё не выпуская свёртки из рук, жадно смотрела в окно на проплывающие мимо луга. Её радостное нетерпение было почти осязаемым: она то и дело поправляла выбившийся локон, приглаживала платье и покусывала губы, явно представляя, как обнимет мать.

Я же, напротив, с каждой милей чувствовала себя странно. По мере того как карета углублялась в Кент, во мне просыпались отголоски чужого детства, яркие, как вспышки света. Катрин видела эти холмы совсем другими. В её памяти они не были просто «пейзажем за окном» — это были места, где она пряталась от гувернантки в высокой траве, где собирала дикую малину, пачкая пальцы и подол светлого платья, и где впервые, замирая от восторга, слушала чтение стихов в тени старого вяза. Всего три года назад она уезжала отсюда, считая Морган-холл тесной клеткой, не подозревая, что семейная жизнь в Роксбери-холле окажется куда страшнее. Теперь я возвращалась в её прошлое, и это раздвоение отзывалось в груди тупой, тягучей болью…

Путь по тракту занял больше четырех часов. Карету ощутимо трясло на выбоинах, но ход оставался ровным, и я незаметно для себя задремала. Сон был чутким, поверхностным: сквозь полудрёму я слышала цокот подков, поскрипывание кожаных ремней и тихий, осторожный шорох упаковочной бумаги.

Когда Норт свернул с тракта на узкий просёлок, карету снова подбросило. Дорога здесь была разбита колеями от весенних дождей и плотно обсажена старыми вязами. Мэри, успевшая прикорнуть у меня на плече, вздрогнула и открыла глаза, мгновенно выпрямляясь и вглядываясь в просветы между деревьями.

Катрин знала этот поворот. В её памяти он навсегда остался связан с чувством, когда до дома остаётся всего миля: именно здесь она когда-то приказывала кучеру прибавить ходу, возвращаясь с прогулок.

Ворота Морган-холла были распахнуты настежь, тяжелые створки с теми же коваными петлями, что надсадно скрипели на ветру еще в пору детства Катрин. Карета въехала на подъездную аллею, и старые вязы по обе стороны сомкнулись над нами живым сводом. Солнечные блики искрами рассыпались по гравию, то вспыхивая, то угасая в густой пахучей тени, пока экипаж пробирался к дому.

Дом открылся сразу и целиком, без лишнего жеманства парадных фасадов. Два этажа из обветренного красного кирпича, белые рамы и крыльцо о шести ступенях. Чугунные перила с левой стороны вновь тронула рыжина — вечная ржавчина, которую счищали каждую осень и которая неизменно возвращалась к весне. Плотный плющ укрыл торцевую стену до самой кровли и уже перехлестнул через водосточную трубу. На подоконнике второго этажа теснились горшки с геранью, ярко-алой и пышной, вовсю наслаждавшейся июньским теплом. Морган-холл выглядел именно так, как выглядят дома, в которых живут постоянно, а не держат для редких визитов: немного усталым, чуть неприбранным, но лишенным всякой показной небрежности.

Справа тянулся сад, отделенный от аллеи невысокой каменной оградой. В кладке по-прежнему не хватало одного камня — он выпал еще при отце, и с тех пор никто так и не удосужился вернуть его на место. За оградой яблони стояли в густой, сочной зелени, усыпанные мелкими, еще жесткими завязями будущих плодов. Вдоль дорожек теснились кусты смородины, где среди изумрудных листьев уже висели плотные, налитые гроздья ягод — они были еще совсем зелеными и твердыми, но уже обещали обильный урожай в следующем месяце, а в самом дальнем углу сада белела оранжерея.

Я велела Норту остановить карету у садовых ворот и вышла, оставив Мэри в легком недоумении. Оранжерея была новой — рамы поблескивали свежим стеклом, еще не успевшим покрыться первой пылью, а раствор между кирпичами цоколя резал глаз своей белизной. Я прошла вдоль стеклянной стены, касаясь ладонью рам. Внутри на полках теснились ящики с рассадой, а в углу под рогожей угадывались мешки с чем-то, припасенным для посадок. Хорошая постройка, если только Эдвард догадается устроить правильный обогрев; в противном случае первое же серьезное похолодание погубит всё это хрупкое великолепие задолго до февраля.

Мэри, оставшаяся у кареты, осторожно кашлянула, указывая на дом. Там, на крыльце, уже появилась фигура хозяина.

Эдвард стоял на верхнем марше ступеней в жилете поверх сорочки, без сюртука, с видом человека, которого бесцеремонно оторвали от чего-то важного. Шум кареты, замершей на полпути к дому, явно сбил его с толку. Он щурился, пытаясь разглядеть сквозь блики солнца, кто это решил прогуляться по его саду, прежде чем засвидетельствовать почтение.

Я двинулась к нему, стараясь идти ровно. Когда я вышла из тени вязов на открытое пространство перед крыльцом, Эдвард, наконец, узнал меня. Он быстро сошел с крыльца, на ходу оправляя шейный платок, словно это могло вернуть ему подобающий вид джентльмена.

— Катрин? Господи помилуй, сестра… Мать не знала, что ты приедешь.

— Никто не знал, Эдвард. Я не успела написать, прости, что врываюсь без предупреждения.

— До нас дошли слухи… — он понизил голос, — говорят, в Англию из Америки прибыл кузен Колина. Генри Сандерс. Это правда, Кэти? Он действительно намерен заявить права на наследство?

— Это правда, Эдвард. Генри уже здесь, он взял на себя организацию похорон и перевозку тела в семейный склеп. Мы встретились у коронера.

Брат нахмурился, переваривая информацию. Его взгляд скользнул за мою спину, где у кареты замерли Норт и Миллер. Вид суровых парней заставил Эдварда плотнее сжать губы, но он тут же спохватился, заметив Мэри.

— Прости, я совсем забыл о приличиях. Позволь представить тебе Мэри, — я мягко привлекла её внимание. — Теперь она моя компаньонка.

Брат мельком взглянул на Мэри. На его лице отразилось минутное замешательство — он, конечно, узнал в ней бывшую горничную, но мой тон и то, как она держалась и была одета, не допускали возражений.

— Разумеется, — кивнул он. — Идем в дом. Агнес будет рада тебя видеть. Мы как раз заканчивали с первым блюдом.

Агнес встретила нас в холле. Она была небольшая, круглолицая, с двумя детьми, выглядывающими из-за её юбок. Маленькая Эмили смотрела на мой траурный наряд во все глаза, а мальчик прятался за мать, выглядывая лишь одним глазом.

— Кэти! Бедная ты моя! — Агнес обняла меня, окутав ароматом лаванды. — Вы как раз вовремя, гусь только что подан. Эмили, милая, поклонись тёте и веди брата наверх к няне.

Когда Агнес обернулась к Мэри, намереваясь по привычке распорядиться насчет её размещения в людской, я мягко перехватила её взгляд:

— Агнес, дорогая, познакомься с Мэри. Она моя компаньонка. Я бы хотела, чтобы она разделила с нами обед.

В воздухе на мгновение повисла пауза — едва уловимая, как заминка перед прыжком. Агнес моргнула, переводя взгляд с меня, на Мэри, которая стояла рядом со мной с тихим достоинством. Безупречное воспитание Агнес и понимание того, что виконтесса Сандерс, не станет шутить, взяли верх.

— Конечно, Катрин. Мы будем рады. Поставьте еще один прибор, — распорядилась она, обращаясь к лакею, после чего взглядом хозяйки, оценив слой серой пыли на моей накидке, воскликнула. — Ох, посмотрите на себя! Дорога через Блэкхит всегда была наказанием. Эдвард, распорядись насчет багажа.

Она подхватила меня под локоть, не забыв коротким, но вежливым кивком пригласить Мэри следовать за нами.

— Идемте скорее. Воду уже несут. Вам нужно смыть эту дорожную пыль, прежде чем мы сядем за стол. Гусь подождет лишние четверть часа…

Мы поднялись по широкой лестнице. Скрип ступеней под ногами отозвался в моей голове странным эхом: Катрин знала каждую выщербину на этих перилах. Агнес провела нас в восточное крыло.

— Твоя старая комната занята под детскую, Кэти, так что я приготовила для тебя гостевую — ту, что с видом на старый вяз. Мэри, ваша комната соседняя, через гардеробную. Располагайтесь.

Пока она говорила, двое лакеев, следовавших за нами от самого входа, внесли наши саквояжи в комнаты. Агнес еще раз заботливо коснулась моего плеча и направилась обратно к лестнице.

В коридоре на мгновение воцарилась привычная домашняя суета: горничная проскользнула мимо с тяжелым кувшином, откуда-то снизу донесся приглушенный смех Эмили и строгий голос няни. Но вот шаги слуг затихли, Мэри скрылась в своих покоях, чтобы привести себя в порядок, и тяжелая дубовая дверь моей комнаты закрылась, я осталась одна.

Комната была светлой, пропитанной тем самым запахом, который запомнился Катрин — смесью сухих трав и старого дерева. На столе уже ждал глубокий фарфоровый таз и дымящаяся вода в кувшине. Я невольно отметила, что на тазу появилась едва заметная щербинка у края, которой раньше не было, а портьеры сменили на новые, более плотные, но всё остальное стояло на своих местах, застыв в неизменности провинциального уюта.

Подойдя к окну, я на мгновение замерла. Отсюда сад виделся иначе: те же упорядоченные дорожки, тот же старый вяз, бросающий густую тень на гравий. Тишина здесь была почти осязаемой, её лишь изредка нарушало далекое ржание лошади у конюшен. Это был дом — чужой для меня, но до боли родной для этого тела, которое само знало, на какой высоте находится оконная щеколда и как прохладен на ощупь подоконник. Пальцы коснулись дерева прежде, чем я успела об этом подумать.

Оторвавшись от созерцания сада, я вернулась к столу. Ощущение горячей воды, когда я погрузила в неё руки, было почти блаженным после долгого пути. Я зачерпнула полную пригоршню и плеснула в лицо, смывая въевшуюся пыль, затем снова, чувствуя, как вместе с ней уходит и напряжение последних часов. Тщательно вымыв лицо и шею, я потянулась к лежавшему рядом полотенцу, неторопливо промокнув влагу. У зеркала я лишь мельком поправила выбившийся локон и пригладила складки платья, возвращая себе подобающий вид. Глубоко вдохнув, я вышла в коридор и постучала в соседнюю дверь.

— Пойдем, Мэри, — сказала я. — Нас ждут.

Когда мы спустились, в столовой всё уже было готово. Эдвард ждал нас, успев сменить жилет на легкий домашний сюртук. Стол сиял чистотой, серебро поблескивало в лучах полуденного солнца, и только теперь, когда дорожная суета осталась за порогом, Агнес официально пригласила нас занять места.

За столом она старалась поддерживать подобие светской беседы, хотя по её глазам было видно, что она сгорает от желания узнать подробности.

— Тебе нужно набраться сил, Катрин. Кентский воздух — это лучшее лекарство после… всех этих столичных треволнений, — мягко заметила она, разливая суп. — Как прошел ваш путь?

— Путь был долгим, Агнес, — ответила я, — но я рада, что он закончился здесь. Ваша оранжерея выглядит замечательно, Эдвард.

Брат, сидевший во главе стола, преломил хлеб. Он смотрел на меня поверх бокала, и я видела, что за его гостеприимством скрывается сотня вопросов о смерти Колина, о наследнике из Нового Света.

— Мы обсудим всё позже, Катрин, — веско произнес он. — Сначала пообедаем. В Морган-холле гостям полагается сначала набраться сил, а уж потом предаваться семейным советам.

Я кивнула, принимая правила игры. Эдвард первым взял нож, подавая сигнал к началу, и столовая наполнилась мерными, успокаивающими звуками: негромко звенело серебро о фарфор, слуги бесшумно разливали вино, а в открытое окно залетал ленивый гул шмеля. На мгновение Лондон с его Ньюгейтом, магистратами и американскими кузенами отступил куда-то далеко, уступив место привычной, чуть тяжеловесной опеке родного дома.

Обед подошёл к концу. Эдвард отложил приборы, промокнул губы салфеткой и бросил на Агнес один из тех коротких супружеских взглядов, смысл которых понятен без слов и не нуждается в толковании. Агнес поднялась из-за стола без малейшей заминки.

— Мэри, не составите ли мне компанию? — мягко произнесла она, обращаясь к моей спутнице. — Я хотела показать вам розарий. В этом июне он особенно хорош, а солнце как раз перестало нещадно палить.

Мэри вопросительно взглянула на меня. Я едва заметно наклонила голову, и она поднялась вслед за хозяйкой. Вскоре их голоса, приглушенные и мелодичные, растаяли в коридоре, затем донесся сухой хлопок двери, ведущей на террасу, и в доме воцарилась полуденная тишина, какая бывает в старых поместьях летом: когда шмели затихают в густой траве, а сам воздух, кажется, застывает в золотистом мареве.

Эдвард поднялся, коротким привычным жестом одернул жилет и кивком указал на дверь.

— Пройдем в кабинет, Катрин.

Кабинет отца за три года не изменился ни на йоту. Те же темные дубовые полки, уходящие под самый потолок, тот же неистребимый дух крепкого табака и старой кожи, впитавшийся в панели за десятилетия. Тяжелый письменный стол у окна всё так же хранил следы чернильных пятен там, где Морган-старший некогда размашисто подписывал договоры, пока соседи-сквайры прочили ему разорение.

Солнечный прямоугольник лежал на ковре, медленно ползя к стене. Эдвард занял отцовское кресло, занял естественно, по праву хозяина и указал мне на стул напротив.

— Стоит ли послать за матерью? — осведомился он, изучая меня взглядом. — Она в добром здравии и будет рада твоему визиту.

— Боюсь, в этом нет необходимости, брат, — ответила я, устраиваясь поудобнее. — Мое пребывание здесь будет кратким. Я намерена отбыть завтра же, сразу после того, как тело виконта будет предано земле.

Брат удивленно приподнял бровь, и в этом жесте я внезапно увидела покойного отца.

— Зачем такая поспешность, Катрин? Позволь приличиям взять свое, побудь в родном доме хотя бы несколько дней. Мать истосковалась по вестям.

— Дела не терпят отлагательств, Эдвард, — произнесла я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — У меня контракт с Интендантством Адмиралтейства. Мы поставляем на флот провизию, заготовленную по новой технологии. Меня ждут в Лондоне, и задержка может стоить мне репутации.

Несколько секунд он молчал, разглядывая меня с глубоким недоумением, с каким смотрят на привычный предмет, вдруг обнаруживший в себе скрытый механизм.

— Адмиралтейство? Контракты? — повторил он наконец, и в его голосе послышалась тень иронии. — Катрин, прежде ты не выказывала склонности к коммерции. Ты всегда предпочитала романы и тишину библиотеки.

— Именно книги и привели меня к этому поприщу, — я позволила себе легкую улыбку. — Помнишь, отец брал нас на ярмарку в Тонбридж? Пока ты с братьями Холлами состязался в верховой езде, я проводила часы у лавки букиниста. Там мне в руки попал архив покойного химика Иоганна Мюллера из Гёттингена. Он описывал методы сохранения продуктов. Я прочла, запомнила… а когда жизнь потребовала решительных действий, сумела применить эти знания.

— Ты читаешь на языке немцев? — он подался вперед, не скрывая изумления.

— Ты забываешь, Эдвард, что когда господин Кранц давал тебе уроки, я неизменно сидела в углу с рукоделием. Ты полагал, что я витаю в облаках, а я слушала. Оказывается, женское любопытство иногда приносит плоды.

Эдвард хмыкнул и отвел взгляд к окну. Там, в глубине сада, меж изумрудных теней яблонь, мелькало светлое платье Агнес. Я же незаметно выдохнула, чувствуя, как ослабевает невидимый обруч, стягивавший грудь с самого рассвета. Легенда легла на благодатную почву: брат принял ее, потому что она была удобной, понятной и вполне могла сойти за правду, если не задавать лишних вопросов.

— Положим, это так, — произнес он наконец, принимаясь медленно перекладывать костяной нож для писем, словно выравнивая его по невидимой линейке. — Раз уж ты обрела столь… специфические знакомства в Адмиралтействе, у меня есть к тебе разговор, не терпящий отлагательств. Я наводил справки относительно поставок пеньковых канатов для нужд флота. Наша мануфактура справилась бы, оборудование позволяет, да и сырье найдём, но без нужного человека в ведомстве в списки поставщиков не пробиться.

— Как только вернусь в Лондон, переговорю с Бейтсом, — ответила я. — Это интендант, с которым я работаю. Думаю, он не откажет, у меня есть что ему предложить.

Брат прищурился, мерно постукивая пальцем по зеленому сукну столешницы. В этом кабинете, пропитанном запахом отцовского табака, его подозрительность казалась почти осязаемой.

— Позволь полюбопытствовать, Катрин, каким образом ты вообще пересеклась с людьми такого склада? Адмиралы, интенданты… это не те круги, где ищут утешения после семейных драм.

— Обыкновенная случайность, Эдвард, — я растянула губы в чуть утомленной улыбке, — Леди Уилкс была столь любезна, что ввела меня в свет. А там… признаюсь, я нарушила приличия и влезла в мужской разговор. Адмирал Грей сетовал на провиант, утверждая, что солонина гниет, а сухари превращаются в труху еще до того, как эскадра выйдет в Ла-Манш. Мои сведения о сушеном мясе, способном храниться без рассола до года, пришлись как нельзя кстати.

Я помедлила, глядя на солнечный луч, в котором плясали пылинки и подумала, что легенда получилась вполне правдоподобной, рассказывать о моём знакомстве с лордом Бентли сейчас было бы некстати.

— Знаешь, брат, после того как я покинула Роксбери-холл, я стала весьма смелой.

Эдвард побарабанил пальцами по столу. Желваки на его скулах заходили, он явно «жевал» какую-то колкую реплику, решая, стоит ли выпускать ее на свободу.

— Я заметил, что ты изменилась, — пробурчал он всё же. — И весьма значительно. Твой тон… в нем появилось нечто отцовское. — Он помолчал, а затем резко поднял глаза. — Однако откуда средства, Катрин? Содержать дом на Кинг-стрит, нанимать охрану, выезжать в свет — это не дёшево, даже если жить скромно.

— Неловко признаться, — я сказала это ровно, без интонации раскаяния, — но деньги я взяла из сейфа Колина. Он растратил всё моё приданое на любовницу, так что назову это компенсацией, а не кражей.

Брат поджал губы. В его кодексе чести растрата женского приданого была грехом, который оправдывал ответный удар, даже если тот формально нарушал букву закона.

— Почему ты не пришла ко мне? — проговорил он после долгой паузы, и в его голосе впервые мелькнуло нечто похожее на затаенную обиду. — Я бы нашел способ вразумить его. Нашел бы управу, подобающую джентльмену.

Я посмотрела на него в упор.

— Мы мало общались в последние годы, Эдвард. Я опасалась, что ты сочтешь мои жалобы «дамским капризом» и примешь его сторону. Впрочем, так и случилось, вспомни письмо, которое ты отправил судье, заверяя его в благонравии моего мужа.

Он поморщился, словно от резкого света.

— Матушка убедила меня, что ты пребываешь в некоем… нервическом расстройстве, — произнес он, глядя куда-то мимо меня. — Твердила, что Колин — человек достойный, что в семье тебе будет лучше, под присмотром. Я не стал вникать. — Пауза затянулась, нарушаемая лишь далеким криком птицы в саду. — Это была ошибка.

Три слова, брошенные без украшений. Для Эдварда Моргана это было равносильно публичному покаянию на площади в Тонбридже.

Обида, конечно, никуда не делась, она просто улеглась на дно, как осадок в бутылке старого порта. Я молчала ровно столько, сколько требовал этикет, чтобы это молчание не сочли ни прощением, ни продолжением ссоры.

— Когда гнев прошел, — сказала я наконец, — я вспомнила слова отца. Он говорил, что ты наделен редким благоразумием и не станешь рисковать семейным делом ради пустяков. Я верю, что ты поступил так, как считал правильным в тот момент. Для блага семьи, как ты его понимал.

Эдвард принял это без слов — коротким кивком, давая понять, что тема исчерпана навсегда. Тем же самым движением, которым наш отец некогда закрывал гроссбухи, подводя итог года.

— Не то что мой покойный муж, — продолжила я, переводя тему нашей беседы в нужное мне русло, — который промотал всё, что имел, и всё, что было моим. Новый наследник майората, судя по тому, что я успела узнать, немногим лучше. Хотя, признаться, я мало знаю историю той ветви Сандерсов. Его отец, если я не ошибаюсь, украл у отца Колина некую сумму, прежде чем покинуть Англию?

Эдвард откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди — жест, означавший, что сейчас он будет говорить долго и основательно, как всегда, когда предмет разговора ему хорошо известен.

— Не совсем так, — произнёс он, и в голосе его проступило то удовольствие, с каким люди берутся за историю, которую давно хотели рассказать. — Отец Колина не взял чужого, он просто не отдал то, что принадлежало младшему брату по справедливости, хотя и не по закону. Их отец, старый лорд Сандерс, имел двух сыновей от двух жён. Первая, мать Колина-старшего, принесла в дом хорошее приданое и умерла, когда мальчику было лет семь. Лорд женился повторно на леди Берстан, та была из знатного рода, но небогатого, и к сыну от второго брака отец был весьма холоден. Говорили, что он и имени его лишний раз не называл.

Эдвард потянулся к графину с водой, наполнил стакан и продолжил, не торопясь:

— Наш отец был знаком со старым лордом ещё по делам канальной компании. Рассказывал, что когда младший сын уезжал, а уехал он в Америку лет тридцать с лишним назад, то поклялся вернуться и забрать то, что ему причиталось. Каждому в той компании сказал это отдельно, будто хотел свидетелей. — Он поставил стакан. — Но так и не вернулся. То ли забыл, то ли решил, что Новый Свет ему больше по душе.

— А что именно ему причиталось? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Семейные деньги. Мать первого сына принесла в дом капитал, который по всем разумным правилам должен был делиться между детьми поровну. Но лорд Сандерс иначе понимал слово «поровну» применительно к детям от разных матерей. Старший получил всё. Младший — письмо с пожеланием удачи в новых землях. — Эдвард чуть пожал плечами. — Впрочем, обиды сыновей на отцов — дело обычное. То, что он уехал и разбогател там, говорит о том, что человек не пропал.

Я слушала, не перебивая и глядя в окно, где солнечный прямоугольник на полу незаметно сместился ещё на дюйм. Возможно, эту ненависть он взрастил в своём сыне Генри — передал как семейный долг, как обещание, данное при свидетелях и не выполненное. И вот сын явился, чтобы выполнить его за отца. Но это была только мысль, и я оставила её при себе до того момента, когда она понадобится.

— Эдвард, — сказала я, выждав паузу, — помимо кончины Колина, до тебя, верно, дошли слухи и о прочем?

Брат чуть сдвинул брови.

— Дошли, — произнёс он после секундного молчания. В голосе появилась сухость, за которой у Морганов всегда скрывался разговор, которого хотелось бы избежать. — В газетах не поскупились на подробности. И соседи, разумеется, не преминули их обсудить.

— Тогда ты знаешь, что меня задержали по подозрению в причастности к смерти мужа. И что ночь я провела в Ньюгейте.

Эдвард не отвёл взгляда, но что-то в его лице переменилось, едва уловимо, как у человека, который ждал этого признания и всё равно оказался к нему не готов.

— Меня освободили наутро, — продолжила я. — Дознание установило, что Колин был нетрезв и упал, ударившись затылком о край стола. Несчастный случай. Но домыслы…

— Да, увы, эта тема в Кенте будет занимать умы ещё долго, — недовольно проговорил брат. Он помедлил, глядя на свои руки на столе. — И всё по вине Лидии, которая возомнила, что Колин её любит, и не нашла ничего лучше, как опозорить собственное имя.

— Уверена, о нашей семье вскоре заговорят в ином ключе, — ответила я, — когда узнают, что Морганы содействуют стране в победе над Наполеоном.

Эдвард коротко кивнул и встал, давая понять, что тяжелая тема исчерпана.

— Было бы желательно. — Он указал на дверь. — Идём, покажу тебе оранжерею. Агнес просила восстановить — дело затратное, но чего не сделаешь ради мира в доме.

В гостиной мы застали Агнес и Мэри, склонившихся над раскрытым томом на диване. Агнес что-то поясняла вполголоса, водя пальцем по странице, а Мэри слушала с выражением сосредоточенного удовольствия, которое я уже научилась в ней узнавать. Напряжение, едва уловимое за обедом, когда Агнес взглядом хозяйки ещё прикидывала, как принять мою спутницу, бесследно исчезло. Они сидели как две дамы, нашедшие общую тему, и этого было достаточно.

— Мэри, — окликнула я. — Возьми карету и Миллера, поезжай к матери. После ужина я буду ждать тебя здесь.

Мэри подняла голову, закрыла книгу и поднялась — спокойно, без суеты, с той сдержанной уверенностью, которая появилась в ней за последние недели. Агнес проводила её взглядом и, когда за Мэри закрылась дверь, обернулась ко мне.

— Какая разумная особа, — заметила она без тени снисходительности, просто констатируя факт.

— Да, — согласилась я.

Эдвард кашлянул, напоминая, что оранжерея ждёт, и мы вышли через террасу в сад. Постройка была основательной — светлая, просторная, с высокими рамами и чугунными опорами, ещё пахнущими свежей краской. Я прошлась вдоль стеллажей, касаясь ящиков с рассадой. Постройка была хороша, но северная стена меня беспокоила, рамы там были тоньше, и в январе, когда ветер идёт с моря, этого могло не хватить. Мистер Хатч со своими торфяными жаровнями был бы здесь кстати. Но давать советы сейчас было не время, брат и так глядел на меня с осторожным любопытством, с каким смотрят на человека, внезапно оказавшегося куда проницательнее, чем от него ожидали.

К ужину мы вернулись в дом. Агнес велела накрыть в малой столовой — по-семейному, без лишних церемоний. На столе была холодная баранина, овощи из собственного огорода, хлеб и кувшин с элем для Эдварда; нам же подали лимонную воду. Свечи горели низко, за окном в сумерках стрекотали кузнечики, и весь этот немудрёный уют действовал на меня успокаивающе, как припарка на старую рану.

— Расскажи о Лондоне, Катрин, — попросила Агнес, разливая воду по бокалам. — Ты ведь бываешь в свете?

— Бываю, — ответила я. — Несколько недель назад имела честь присутствовать на приёме у леди Джерси.

Агнес округлила глаза и замерла с графином в руке.

— У самой леди Джерси? — переспросила она почти шёпотом, словно это имя требовало особой осторожности. — Говорят, она принимает лишь тех, кого сама сочтет достойными. И что её бал — это…

— Испытание, — подсказала я. — Примерно так. Но я его выдержала.

— И кто же там был? — Агнес подалась вперёд, уже не скрывая живого любопытства.

— Графиня Уэстморленд. Леди Мельбурн. Его Высочество герцог Кларенс, — я перечисляла эти имена так ровно, будто речь шла о соседях по приходу.

Эдвард, до того молча занимавшийся бараниной, поднял голову. Агнес смотрела на меня с выражением человека, пытающегося совместить два несовместимых образа: прежнюю Катрин, тихую жену соседа-виконта, и ту Катрин, что ужинает в компании принцев крови и адмиралов.

— И каковы они в жизни? — осведомилась Агнес. — Шепчутся, что леди Мельбурн невыносимо остра на язык.

— Весьма остра, — подтвердила я. — Но при том на редкость справедлива. Это сочетание встречается нечасто.

— А платья? — не удержалась Агнес. — В Лондоне сейчас носят что-то особенное? У нас здесь всё доходит с опозданием на целый сезон, а модные журналы стоят целое состояние…

— Муслин по-прежнему в чести, — сказала я, — но теперь предпочитают более плотный, не тот прозрачный шифон, что шел два года назад. Рукава стали чуть пышнее у плеча, а линию лифа подняли ещё выше. — Я мельком взглянула на её наряд. — Твой фасон, кстати, вполне отвечает нынешним вкусам. Разве что пояс следовало бы поднять на дюйм.

Агнес просияла так, словно я вручила ей высшую награду. Эдвард же, отодвинув пустую кружку, вернул беседу в более привычное для него русло.

— Говорят, на континенте вновь неспокойно, — произнёс он. — Что слышно в столице? Скоро ли наступит конец этой распре?

— В Лондоне об этом спорят на каждом приёме, — ответила я, — и всякий раз на разный лад. Одни уверяют, что Бонапарт выдохнется к зиме. Другие полагают, что он лишь входит во вкус. Адмирал Грей, во всяком случае, смотрит в будущее без лишнего оптимизма.

Эдвард кивнул, слуги принялись убирать со стола, и разговор сам собой иссяк, уступив место негромкой домашней тишине, которая бывает после ужина, когда говорить уже не о чем, а расходиться ещё не хочется…

Как и ожидалось, соседи явились около семи вечера. Без приглашения, разумеется, в Кенте не существует понятия «слишком рано» или «не вовремя», если в округе происходит нечто, заслуживающее подробного разбора.

Визитеров было трое. Миссис Партридж — вдова в темно-лиловом, с лицом, на котором соболезнование и любопытство вели борьбу с явным перевесом последнего. Она говорила о кончине Колина искренне убеждённой, считая, что чужое несчастье требует детального обсуждения исключительно из христианской заботы о ближнем.

Рядом замерла её дочь — барышня лет двадцати с постоянно приоткрытым ртом и манерой глядеть в точку чуть выше головы собеседника. Она безмолвствовала весь визит, зато пила чай с такой пугающей сосредоточенностью, будто это было главным делом её жизни. Третьим явился мистер Хатч, сквайр из соседнего имения, пожилой и краснолицый. От его добродушного интереса не было ни вреда, ни пользы; он просто присутствовал, заполняя пространство запахом табака и сырой шерсти от своих неизменных высоких сапог.

Говорили они всё надлежащее. Соболезновали. Осведомлялись о здоровье маменьки. Упоминали переменчивую погоду. Я отвечала столь же надлежаще — благодарила, едва заметно улыбалась, сетовала на лондонскую жару, от которой в июне не спасает даже ветер с Темзы. Это был ритуал, отточенный поколениями: выверенные фразы, правильные паузы — всё на своих местах, как начищенное серебро на скатерти.

Наконец миссис Партридж сочла прелюдию оконченной. Она чуть подалась вперед, и в её голосе сочувствие зазвенело, как фальшивая монета:

— Говорят, дорогая, вам довелось оказаться в весьма… стесненных обстоятельствах. Мы все так сокрушались. Подумать только, какое испытание для нервов!

— Вы чрезвычайно добры, — ответила я, неспешно поднимая чашку.

— Ньюгейт, — вздохнула она, театрально опуская глаза. — Это, должно быть, было невыносимо. Такое ужасное место. Столько грубости, столько… падения.

— Отвратительное место, — согласилась я с той же интонацией, с какой подтверждают прогноз о дожде. — Камень стен остается холодным даже в середине июня. Крайне неуютно.

Миссис Партридж моргнула. Она явно ожидала иного: растерянности, слез или той нервической торопливости, с какой люди оправдываются, когда им нестерпимо стыдно. Дочь её на секунду оторвалась от чая. Мистер Хатч добродушно крякнул в кулак.

— Но всё это в прошлом, — добавила я прежде, чем вдова успела развить тему. — Дознание завершено, магистрат вынес единственно верное решение. — Я улыбнулась без тени театральности, лишь для того, чтобы дать понять: на этом обсуждение окончено.

Миссис Партридж предприняла еще одну попытку, пробормотав нечто о «столь внезапном уходе» и «цвете лет», но я лишь заметила, что Колин отошел быстро и без мучений, в чем видится несомненная милость небес. И тут же перевела разговор на оранжерею Эдварда, осведомившись у мистера Хатча, не посоветует ли он чего дельного насчет торфяных жаровен.

Сквайр немедленно оживился. Стеклянные постройки и способы их отопления были его страстью, куда более сильной, чем чужие семейные драмы. Пока он излагал свои соображения, барышня Партридж снова уставилась в чашку, а её мать, осознав, что добыча ускользнула, переключилась на новости о дочери местного викария, которая выскочила замуж за лейтенанта с весьма скромными видами на будущее.

До самого конца визита я держала улыбку так, как держат нечто тяжелое — обеими руками, не позволяя себе показать ни тени усилия.

Когда они, наконец, откланялись, Агнес проводила их до дверей и вернулась с выражением совершенной безмятежности на лице. Она либо действительно ничего не заметила, либо, что вероятнее, заметила всё и деликатно предпочла хранить молчание. Я подозревала второе.

Около девяти, когда Агнес уже разливала вечерний чай, а Эдвард дремал в кресле с газетой на коленях, в прихожей послышались шаги. Мэри вошла в гостиную — причёска чуть растрепалась, глаза покраснели, но улыбка не сходила с лица всё время, пока она кланялась хозяевам и отвечала на вопросы Агнес о дороге.

В начале одиннадцатого мы пожелали Эдварду и Агнес доброй ночи и поднялись в восточное крыло. В моей комнате уже горела свеча, горничная позаботилась об этом заранее. Мэри прикрыла дверь и опустилась на стул у окна, сложив руки на коленях.

— Ну? — спросила я, присаживаясь на край постели.

— Мама плакала. Почти сразу, как только увидела меня. Я поначалу испугалась, что расстроила её чем-то, но нет. А она твердила, что смотрит и не узнаёт: платье, манеры… а ещё она была поражена, когда узнала, что я читать умею и в Лондоне живу… ем как госпожа. — Мэри помолчала, подбирая слова. — Сказала, что никогда бы не помыслила увидеть меня такой.

— Она гордится тобой, — мягко произнесла я.

— Когда мама развернула подарки… она долго гладила шёлк и снова принялась плакать. Шляпку всё примеряла и не снимала, пока я не засобиралась уходить. — Уголки губ у Мэри дрогнули.

Она замолчала, и в комнате стало совсем тихо, только свеча потрескивала да где-то в темноте за окном кричала ночная птица.

— Я отдала ей два фунта, — произнесла Мэри, чуть опустив голову. — Те, что накопила с жалованья. Маме они нужнее… Она просила передать вам, что будет молиться за вас. Каждый божий день.

— Мэри… — сказала я, — я помню добро и ценю преданность. Без твоей помощи я бы не покинула Роксбери-холл, и мне пришлось бы трудно одной в Лондоне в те первые недели. Это не та вещь, о которой забывают.

Мэри ничего не ответила. Только моргнула, шмыгнув носом, и отвела взгляд к окну.

— Ступайте спать, Мэри, — проговорила я. — Завтра будет трудный день.

Она взяла свечу и вышла в гардеробную.

Я не торопясь привела себя в порядок и легла, с тихим облегчением вытянувшись во весь рост на прохладных простынях. И прежде чем я успела додумать хоть одну из мыслей, я мгновенно отключилась.

Утро выдалось серым и влажным. В Кенте после душной ночи туман всегда поднимается неохотно, застревая в кронах вязов тяжелой серой ватой.

Завтрак в Морган-холле подали в половине восьмого. Агнес распорядилась об этом накануне, поэтому стол собрали быстро, без лишней суеты: холодный окорок, вчерашний хлеб, крутые яйца в полотняной салфетке и кофе. Здесь его варили иначе, чем Бриггс в Лондоне — зерна нещадно пережаривали, а сам напиток разбавляли доброй порцией поджаренного ячменя, отчего он приобретал густой хлебный дух и оставлял на языке горькое, пыльное послевкусие.

Эдвард ел молча, не отрываясь от бумаг, принесенных управляющим час назад. Мэри сидела напротив, нарезая ветчину тонкими, почти прозрачными ломтиками. Я смотрела в окно, где садовник неторопливо правил гравий на подъездной аллее, и думала о том, что сегодня мне предстоит стоять у гроба человека, который три года был мужем Катрин и пыталась нащупать в себе хоть какое-то подобие скорби, но ничего не находила, кроме глухого облегчения.

Когда пришло время выходить, Мэри подала мне вуаль. Тонкая черная сетка легла на лицо, мгновенно превратив яркое утро в сумеречный день. Это было удобно, за ней никто не мог разглядеть ни моих глаз, ни отсутствия слез.

Эдвард предложил ехать в его карете. Она была под стать утру: добротная, темная, пахнущая внутри старой кожей и пылью. Мы тронулись, и Морган-холл медленно поплыл назад, растворяясь в тумане.

Две мили пролетели незаметно, и вскоре за очередным поворотом, на самом гребне холма, показалась церковь Святого Петра. Приземистая, нормандской кладки, с квадратной башней, она выглядела как часть самого холма, вросшая в землю за сотни лет. Погост вокруг неё зарос высокой травой, в которой серые надгробные плиты тонули по самые буквы, словно стараясь окончательно скрыть имена тех, кто под ними лежал. Карета остановилась у самых ворот, и в воцарившейся тишине скрип тормозов прозвучал неожиданно резко.

У ограды уже теснились экипажи: вороные в черных попонах, громоздкий катафалк с гербом Сандерсов и несколько наемных карет, чья потрепанная позолота плохо сочеталась с торжественностью момента. Людей собралось больше, чем того требовали приличия — Лондон и Кент прислали своих соглядатаев. Сквайры в тесных сюртуках, управляющие, пара-тройка кредиторов Колина, явившихся, вероятно, убедиться, что должник действительно не встанет. У входа замерли нанятые плакальщики. Ветер лениво шевелил длинный креп на их шляпах и полы черных плащей, но сами они стояли неподвижно, сжимая в руках обмотанные трауром жезлы и смотрели в землю, демонстрируя безупречную скорбь, которая стоит ровно пять шиллингов в час.

Мать я увидела сразу.

Миссис Морган стояла в окружении дам, чьи лица выражали ту степень сочувствия, которая граничит с наслаждением от чужой беды. Платок она держала у губ — не слишком высоко, чтобы не скрывать глаз, и не слишком низко, чтобы жест не терял трагизма. Заметив наш экипаж, она замерла. Лицо её дрогнуло, последовал короткий, выверенный вскрик, и маменька начала оседать на руки соседок.

— Катрин! — донеслось до меня, едва я ступила на гравий. — О, несчастное дитя! Моё сердце разрывается, видя тебя в этом горестном облачении… Овдоветь в столь нежные годы!

Я подошла и взяла её за руки. Ладони у маменьки были сухими и цепкими, вовсе не как у человека, готового лишиться чувств.

— Успокойтесь, маменька.

— Как я могу! — она всхлипнула, мельком проверяя, достаточно ли близко стоят Партриджи. — Видеть свою плоть и кровь в столь страшных обстоятельствах… О, этот безжалостный рок!

— Мать, довольно, — голос Эдварда прозвучал сухо и веско.

Этого короткого окрика хватило, чтобы маменька мгновенно обрела равновесие. Она выпрямилась, поправила чепец и, опершись на сына, позволила отвести себя к скамьям под старыми вязами. Там она заняла подобающее место в центре группы соболезнующих, перейдя от стенаний к тихому, статусному горю, которое куда больше шло к её новому платью.

Пока Эдвард устраивал мать на скамье, ко мне подошел полковник Тэтчер. Тот самый, о чьих странностях матушка писала с таким упоением, нынче выглядел на диво собранным. Старый военный мундир, вычищенный до блеска, сидел на нем как панцирь, а выцветшие глаза смотрели остро и прямо.

— Леди Сандерс, — он коротко, по-солдатски кивнул, коснувшись полей шляпы. — Примите почтение. Скверное дело, когда уходят молодыми…

— Благодарю вас, полковник, — ответила я. — Ваше присутствие здесь много значит для семьи.

— Хм, — он неопределенно хмыкнул, перехватывая трость. — Присматривайте за тылами, миледи. В Лондоне сейчас дуют нехорошие ветры. Если понадобится старый солдат, который не задает лишних вопросов, вы знаете, где меня искать.

Он отступил, уступая место леди Баркли. Она плыла по гравию, словно фрегат под полными парусами, в облаке черного крепа и аромате тяжелых, душных духов. Её лицо, затянутое в тонкую вуаль, напоминало застывшую маску из слоновой кости.

— Дорогая Катрин, — произнесла она, и её низкий и тягучий голос, заставил маменьку на скамье вздрогнуть и немедленно выпрямиться. — Мы все глубоко потрясены. Такая внезапная кончина… и в столь… деликатный момент вашего бракоразводного процесса.

Она коснулась моей руки кончиками пальцев в тонкой лайковой перчатке.

— Вы очень внимательны, леди Баркли, — я выдержала её взгляд, не моргнув.

— Слухи — это сорняки, — продолжала она, понизив голос до доверительного шепота, который, впрочем, прекрасно долетал до первых рядов скамей. — Говорят, ваш американский родственник уже распоряжается в Роксбери-холле. Мистер… Генри, кажется? Мужчины из колоний бывают столь стремительны в делах наследства. Вы уже имели удовольствие составить о нем мнение?

— Мистер Сандерс исполняет свой долг перед семьей, — ответила я максимально обтекаемо. — Как и все мы сегодня.

Леди Баркли едва заметно сузила глаза, явно неудовлетворенная моей уклончивостью. Она открыла было рот, чтобы задать следующий вопрос, наверняка о Ньюгейте или Бентли, но в этот момент двери церкви со скрипом распахнулись.

Викарий уже стоял на пороге, его черная сутана казалась темным провалом на фоне светлеющего неба. Он поднял молитвенник, давая знак.

— Кажется, нас приглашают войти, — произнесла я, слегка склонив голову.

Леди Баркли поджала губы, но правила игры не позволяли ей продолжать расспросы у самого входа в дом Божий. Она величественно кивнула и, шурша тяжелыми юбками, двинулась к дверям. За ней потянулись остальные, и тихий шепот толпы мгновенно сменился гулким эхом шагов по каменным плитам нефа…

Внутри пахло старым воском, сырым камнем и полевыми цветами, чье свежее благоухание казалось здесь почти неуместным. Свет пробивался сквозь узкие витражи косыми цветными полосами. Синие, красные и желтые пятна лежали на полу, не смешиваясь между собой, словно даже солнце в этом приходе соблюдало строгую иерархию. Скамьи заполнялись быстро и с особой, выверенной тишиной, какая бывает лишь на похоронах, когда каждый боится скрипнуть половицей раньше соседа.

Гроб на катафалке перед алтарем выглядел массивным. Тройной, как и полагалось виконту: красное дерево, свинец, дуб. Серебряные накладки тускло поблескивали в свете высоких свечей, воск с которых стекал в поддоны с мерным, едва слышным стуком.

Я подошла к краю.

Колин лежал в темном сюртуке, сцепив пальцы на груди. Смерть стерла с его лица вечную надменную гримасу, оставив лишь правильные, красивые и совершенно пустые черты. Он казался манекеном, на который надели его имя и титул. Я смотрела на него ровно столько, сколько требовал протокол, убеждаясь в главном: он действительно мертв, и вернулась на своё место.

Служба тянулась бесконечно. Викарий читал положенные тексты, хор пел положенные псалмы, а маменька всхлипывала в платок с безупречными интервалами. Я сидела, глядя в спину Эдварду, и думала о том, насколько публичным делом является смерть в этом веке. Никакого частного горя — только регламент, свидетели и обязательная рассадка по старшинству.

Когда эхо последнего «Аминь» затихло под сводами, ко мне потянулась вереница соболезнующих. Рукопожатия были либо слишком вялыми, либо излишне крепкими. Управляющий соседним поместьем ограничился коротким поклоном, лондонский приятель Колина выдавил дежурную фразу о «невосполнимой утрате», уже поглядывая на часы. Я принимала эти знаки внимания как неизбежную пошлину, пока поток людей не вынес нас обратно на паперть.

Там, в тени портала, меня догнал Генри Сандерс.

— Леди Сандерс, — он негромко окликнул меня, вынуждая замедлить шаг. — Полагаю, сейчас самый подходящий момент обсудить практические стороны. Ваша вдовья доля — вопрос решенный. Я намерен обеспечить её в полном объеме. Достойно.

Я остановилась и посмотрела на него. Из-за вуали его лицо казалось еще более непроницаемым.

— Мистер Сандерс, поместье обременено долгами, которые превышают его стоимость. Выделить вдовью долю при подобных обстоятельствах — это весьма расточительно.

— Это моя забота, — его губ коснулась улыбка, которую я начинала опасаться. — Всё будет улажено. Вам не о чем беспокоиться.

Он произнес это с такой уверенностью, будто долги Колина были для него не катастрофой, а мелкой бухгалтерской ошибкой, которую он уже исправил в уме.

— Вы планируете вскоре вернуться в Америку?

— Не в ближайшее время. Здесь слишком много дел, требующих личного присутствия. — Он чуть прищурился на свет. — К слову, перед отъездом в Кент я встретился в Лондоне с лордом Бентли. Мы достигли соглашения относительно земель Лонг-Эйкр. Я намерен вернуть их семье и погасить все обязательства Колина в полном объеме.

— Это… верный путь к восстановлению положения рода Роксбери, — произнесла я, слегка изменив тон.

За этим щедрым жестом я видела безупречно разыгранный дебют. Погашение долгов Колина было идеальным входным билетом: явившийся из колоний кузен, который первым делом закрывает позорные счета покойного виконта и возвращает утраченные владения, станет «своим» в Уайтхолле быстрее любого наследника по прямой линии.

Его истинные цели оставались для меня загадкой, но цена вложения была очевидна. Статус английского виконта и законное место в Палате лордов — бесценный ресурс для лоббирования любых торговых интересов… или шпионажа? Тень Ричарда Форда всё еще стояла за моей спиной, добавляя вопросам веса, а догадкам — опасной отчетливости.

— Это единственный путь, — тихий голос Генри прервал мои мысли. — Если хочешь, чтобы тебя слушали, сначала нужно сделать так, чтобы тебе не могли ничего предъявить.

— Понимаю, — я коротко кивнула, принимая его прямоту. — Безупречность — это самая дорогая броня в Лондоне. Желаю вам успеха в её приобретении, мистер Сандерс.

Мы раскланялись. Процессия уже тронулась в сторону дальнего края погоста, к разверстому зеву семейного склепа. Генри пошёл следом, я же повернулась и пошла к карете Морганов.

На погребении я решила не присутствовать. Обязательства перед живыми были исполнены, а мертвым моя компания уже не могла ни повредить, ни помочь.

Обратно ехали вчетвером. Маменька заняла почетное место у окна, первым делом расправив юбки так, словно ей не хватало пространства целой кареты. Её голос — чуть надтреснутый, но всё еще неутомимый — принялся заполнять тишину, вытесняя дорожные звуки. Это был ровный, усыпляющий поток слов; со временем он начинал звучать почти успокоительно, как монотонный стук дождя по кожаной крыше экипажа.

Она говорила, не глядя на нас, а лишь изредка поправляя набалдашником зонтика складку на колене Мэри. Сначала досталось викарию: человек он, безусловно, достойный, но служба вышла непростительно короткой. Маменька припомнила отца Келли, который в своё время умел растянуть прощание на два часа, вкладывая в каждое «упокой» столько чувства, что к концу проповеди рыдали даже конюхи у входа.

Затем она переключилась на миссис Партридж. Маменька с ювелирной точностью разобрала убогость её шляпки, заметив, что черные ленты на ней явно знавали лучшие времена и были перелицованы как минимум дважды. Досталось и сестрам Гилл — маменька нашла их сочувствие «излишне суетливым», а аромат нафталина, исходивший от их мантилий, — оскорбительным для столь торжественного собрания. Даже миссис Фробишер, чьё новое богатство обычно заставляло соседей помалкивать, была упомянута вскользь как «особа, путающая количество кружев с качеством воспитания».

При каждом повороте кареты маменька едва заметно покачивалась, не теряя ни ритма речи, ни безупречной осанки. В этом движении было нечто механическое, доведенное до автоматизма десятилетиями светских сражений. Наконец, выдержав паузу и дождавшись, пока колесо угодит в очередную выбоину, она переложила платок из одной руки в другую и перешла к главному.

— Генри Сандерс… — она задумчиво прижала платок к губам. — Странный молодой человек. Говорит по-английски без малейшего акцента, что похвально для колониста, и держится очень прямо, почти как военный. Хотя на военного он всё же не похож — слишком много в нем какого-то… беспокойства.

Она бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд.

— Катрин, дорогая, я много размышляла над твоим положением. Потеря мужа — это испытание, каким бы этот муж ни был. И мой долг как матери — быть рядом с тобой в эти трудные дни. Я полагаю, мне следует поехать с тобой в Лондон.

Я медленно повернула голову. Воздух в карете, пропитанный ароматом маменькиных духов и запахом сырой шерсти от наших платьев, вдруг стал удивительно тесным.

— Маменька, это совершенно излишне. В Лондоне сейчас много суеты, которая вам не придется по нраву.

— Ты так говоришь, потому что не хочешь меня обременять, — она покачала головой с той снисходительной нежностью, которая всегда предвещала захват территории. — Но я прошла через это, Катрин. Я знаю, как холодны стены дома, когда из него выносят хозяина. Тебе нужна рядом женщина, которая поддержит, которая…

— Лидия писала, — негромко произнес Эдвард.

В карете стало тихо. Слышно было только, как скрипят рессоры и хлюпает грязь под колесами. Маменька повернулась к сыну с выражением человека, которого прервали на самой важной ноте.

— Что? — переспросила она.

— Лидия писала из Нортумберленда, — повторил брат, не поворачивая головы от окна. — Жалуется, что слуги не слушаются, хозяйство идёт из рук вон плохо. Мистер Грантэм совершенно не понимает, как ей помочь, а там суровый климат, она не привыкла. — Он наконец перевел взгляд на мать. — Думаю, вы там нужнее, маменька. Долг перед беспомощной дочерью превыше лондонских визитов.

Маменька открыла рот, закрыла, снова открыла и принялась вертеть платок с удвоенной скоростью. Она понимала, что её только что очень ловко отрезали от лондонской жизни, и не знала, как возразить, не признав при этом, что общество графини Уэстморленд ей дороже, чем спасение Лидии.

— Ну… Лидия, конечно… — пробормотала она наконец, сдаваясь под натиском сына. — Бедная девочка, она всегда была такой неприспособленной. Но Катрин…

— Катрин справится, — отрезал Эдвард тем же ровным голосом. — Она уже доказала это.

Я посмотрела на брата. Он по-прежнему созерцал мелькающие за стеклом кентские поля с невозмутимым спокойствием, которое отличает людей, твердо убежденных в собственной правоте. Когда-то он написал письмо судье, называя меня невменяемой, и сделал это не из личной неприязни, а подчиняясь заведенному порядку вещей. В мире, где замужняя женщина всегда априори виновата перед мужем, его поступок был лишь следованием букве времени.

Это была не жестокость — это была эпоха. И сейчас он руководствовался тем же принципом: поступал так, как велел ему долг главы семьи и здравый смысл. В этой его предсказуемости и прямолинейности, лишенной мелкой злобы, я неожиданно для себя нашла нечто, заслуживающее уважения.

Маменька тем временем еще некоторое время беззвучно терзала платок, но вскоре смирилась. Она переключилась на описание нортумберлендских туманов, которые, по её глубокому убеждению, были варварскими и губительными для её хрупкого здоровья, но раз долг перед Лидией зовет — она принесет себя в жертву.

К Морган-холлу подъехали, когда напольные часы в холле гулко пробивали два. Маменька немедленно объявила, что ей необходим покой перед обедом, и удалилась. Эдвард ушел к управляющему. В доме воцарилась густая дневная тишина, в которой каждый скрип половицы кажется значительным.

Я перехватила Мэри в коридоре, когда она снимала накидку.

— Возьми карету и Миллера. Поезжай в Рочестер, к дому доктора Морриса. Передай эту записку его экономке, пусть отправит с ближайшей почтой в Бат.

— Да, миледи.

Мэри коротко кивнула, спрятала письмо в складках платья и исчезла за дверью. Я же поднялась в свою комнату, смыла дорожную пыль, гадая, как скоро мое известие настигнет доктора в Бате.

Однако мои расчеты оказались неверны. Доктор Моррис прибыл в Морган-холл уже в половине четвёртого. Как выяснилось, он уже вернулся из поездки, и Мэри застала его дома в Рочестере.

Когда Агнес ввела его в гостиную, он на мгновение замер на пороге, поправляя выбившийся из-под жилета край шейного платка. Его взгляд был профессионально быстрым — врачи за секунду оценивают осанку, цвет лица и твердость походки. Заметив, как уверенно я стою, он едва заметно улыбнулся.

— Леди Сандерс. Рад видеть, что вы в добром здравии. И, как я погляжу, более не нуждаетесь в моей старой спутнице.

— Да, вашими стараниями, — я указала на кресло. — Присаживайтесь, доктор. Ваша трость ждет вас в моем доме на Кинг-стрит в целости и сохранности. Я не рискнула везти её, полагая, что вы всё ещё в Бате.

Моррис опустился в кресло и едва заметно кивнул.

— Я рад, что она сослужила вам службу, — произнес он негромко. — Но, догадываюсь, вы пригласили меня не только ради новостей о моем имуществе.

— Доктор, у меня есть к вам предложение, — я села напротив, переходя к делу. — Мое производство в Лондоне растет. На пивоварне в Саутуорке и в новой солодовне работают десятки людей, и скоро их будут сотни. Там есть огонь, пар и острые ножи. Несчастные случаи — это вопрос времени. Мне нужен врач. Не тот, кто наносит визиты по праздникам, а тот, кто будет лечить рабочих с тем же тщанием, с каким вы ставили на ноги меня.

Моррис слушал молча, задумчиво разглядывая узор на ковре у своих ног.

— Я предлагаю вам перебраться в Лондон. В доме на Кинг-стрит найдется достаточно светлых комнат, чтобы вы могли с удобством обустроить свои покои и аптекарскую. Ваша же основная практика будет сосредоточена непосредственно при деле: я выделю помещение под приемную в одном из производственных зданий в Саутуорке. Жалованье будет соответствовать вашему опыту. Думаю, Лондон предоставит куда более широкие возможности для вашей практики, чем лечение подагры у местных сквайров.

В гостиной стало тихо. Снаружи доносилось ритмичное звяканье садовых ножниц. Доктор Моррис поднял на меня взгляд, и в нем не было сомнений.

— Леди Сандерс, само Провидение привело вас сегодня в Кент. Управляющий Роксбери подтвердил, что воля покойного виконта оставлена без изменений. Лорд Сандерс распорядился о моем выселении еще за две недели до своей кончины. Я надеялся, что новый владелец проявит снисхождение, но мистер Сандерс не счел нужным менять это решение и продлевать мою аренду. Я выставлен на улицу, и практики у меня более нет.

Он чуть помолчал, глядя в окно, где за деревьями парка угадывался шпиль сельской церкви.

— Поэтому я согласен. Скажите, когда мне приступать?

— Если вы готовы к спешке, я бы хотела отбыть сегодня в пять.

Моррис вытянул из жилетного кармана тяжелые часы, щелкнул крышкой и на мгновение замер, сопоставляя масштаб переезда с остатком дня.

— Большинство моих инструментов и аптека уже в ящиках, — произнес он, поднимаясь. — Времени хватит.

— Прекрасно. Экипаж мистера Моргана доставит вас в Рочестер без промедления. К пяти часам мы будем у вас.

Следующий час в Морган-холле прошёл в лихорадочном, но тихом сборе. Пока маменька почивала, пребывая в блаженном неведении о моих планах, Мэри с ловкостью опытного интенданта упаковывала наши вещи. Я распорядилась, чтобы повар собрал корзину в дорогу: холодный цыпленок, хлеб, головка сыра и пара бутылок легкого вина. Дорога до Лондона предстояла дальняя, и останавливаться в сомнительных трактирах Элтема мне не хотелось.

В начале пятого я спустилась в холл. Эдвард уже ждал там, прислонившись к косяку открытой двери.

— Береги себя, Катрин, — произнес он без тени упрека, скорее с оттенком уважения к моей поспешности. — И… жду вестей от Интендантства.

Я кивнула, в последний раз взглянув на кирпичные стены Морган-холла и мы тронулись.

В Рочестере мы были ровно в пять. У крыльца доктора Морриса уже высилась гора багажа: окованные железом сундуки, плотно перевязанные стопки книг и ящики с аптекарским стеклом, из-под крышек которых пробивался запах сушеной мяты. Сам доктор, уже в дорожном сюртуке и запыленной шляпе, замер рядом, сжимая в руках кожаный несессер с хирургическими инструментами — единственную вещь, которую он не доверил грузчикам.

Едва карета замерла, Норт и Миллер спрыгнули с козел и взялись за багаж. Сундуки, уже выставленные в холле, один за другим перекочевали на запятки и туго стягивались ремнями. Всё происходило так быстро, что экономка Морриса лишь молча застыла на пороге, прижав руки к переднику. В её взгляде читался немой укор и полная растерянность — для неё этот поспешный отъезд выглядел едва ли не бегством.

— Всё на борту, миледи! — негромко доложил Миллер, когда последний ящик занял свое место.

Моррис еще мгновение медлил на пороге, оглядывая пустой холл и замершую экономку, затем решительно шагнул к экипажу. Он поднялся в карету и опустился на сиденье напротив Мэри.

Я дала знак Норту. Копыта ударили по булыжникам Рочестера, и город начал отступать, уступая место широкому Дуврскому тракту. Летнее солнце еще стояло высоко, заливая окрестности густым золотом и выбеливая дорожную пыль. И с каждой милей провинциальное оцепенение спадало, уступая место привычному ритму большого дела.

Мы возвращались домой.

За Рочестером дорога пошла ровнее. Дуврский тракт в этот час был почти пуст, лишь изредка навстречу выносило почтовый дилижанс с тусклыми фонарями на козлах, да однажды обогнала нас военная повозка, натужно гремя чем-то тяжелым в темноте. Кент за окном давно растворился в ночи, оставив после себя запах скошенного сена и сырой земли, который постепенно вытеснялся угольным.

Блэкхит проскочили в сплошной темени. Огни здесь попадались редко, дорога была разбита, и карету ощутимо покачивало на глубоких выбоинах. Но вот пошли предместья: потянулись бесконечные кирпичные заборы, склады и едкий, кислый запах дубленой кожи, долетавший с верфей. Норт прибавил хода, едва под колесами выровнялась мостовая.

В Саутуорке вовсю гуляла портовая ночь, которая никогда не бывает тихой. Из приоткрытого окна тянуло гарью, речной сыростью и тяжелым духом ворвани от уличных фонарей, смешанным с пивным и жирным смрадом дешевых трактиров. Где-то в переулке с грохотом обрушилась пустая бочка, кто-то гортанно вскрикнул, не поделив улицу, следом долетел пьяный хохот и всё снова поглотил гул колес. Норт правил уверенно, не сбавляя шага там, где другой кучер придержал бы вожжи, опасаясь выскочивших под копыта оборванцев.

В карете было темно. Доктор Моррис дремал, привалившись к кожаной стенке; несессер с инструментами он так и оставил на коленях, придерживая его ладонью даже во сне. Мэри не спала, она безотрывно смотрела в окно на проплывающие мимо пятна света, и по её лицу бежали неровные отблески: то мутно-желтые, то багровые, то вовсе никакие.

Я тоже не спала. Глядя в темноту, раз за разом прокручивала наш разговор с Генри Сандерсом. Его объяснения были слишком удобными, а улыбка слишком выверенной. Входной билет в Вест-Энд обходился ему в десятки тысяч фунтов, а человек, готовый выложить такую цену за «чистоту имени», рассчитывает окупить её с прибылью…

Размеренная качка экипажа вдруг изменилась, вырывая меня из раздумий. Тяжелый перестук копыт по брусчатке сменился гулким рокотом — карета въехала на настил моста. Темза открылась внезапно, как это всегда бывает ночью. За последним поворотом теснота Саутуорка отступила, и впереди легли черные пролеты. Река в этот час казалась огромным зеркалом, в котором дрожали и ломались отражения береговых огней. На воде медленно покачивалась баржа, на носу которой тлел сигнальный фонарь; его свет тянулся по ряби длинной трепещущей дорожкой, исчезающей под мостом.

С реки потянуло резким сырым холодом. Мэри поёжилась и плотнее запахнула накидку, пряча подбородок в воротник.

За мостом Лондон менялся. Саутуоркский шум и копоть остались за спиной, улицы стали шире, а масляные фонари здесь горели чаще, выхватывая из темноты ровные фасады. Мимо проплыли правительственные здания Уайтхолла — темные, монументальные, с редкими желтыми прямоугольниками окон, за которыми кто-то еще работал в этот час. На Пэлл-Мэлл у клубов теснились кареты, переминались с ноги на ногу лакеи в ливреях.

Кинг-стрит встретила нас сонной тишиной. Было без четверти одиннадцать, когда Норт осадил четверку у нашего парадного.

Миссис Грант открыла дверь прежде, чем Миллер успел спрыгнуть с запяток. Она стояла на пороге со свечой в руке, в ночном чепце поверх накрахмаленного дневного — это красноречивее любых слов говорило о том, что она не ложилась и не собиралась, пока хозяйка не вернется. Свет свечи падал снизу, делая тени на её лице глубже, а скулы резче, но взгляд оставался прежним: цепким, быстрым и всё подмечающим.

Она скользнула взором по мне, по Мэри, по незнакомому мужчине в запыленном сюртуке, по горе сундуков на мостовой и ни одна черта её лица не дрогнула.

— Добро пожаловать, миледи, — произнесла она ровно. — Прикажете подать ужин?

— Да, через полчаса, в малой столовой. И приготовьте одну из гостевых комнат. — Я переступила порог, чувствуя под ногами надежные половицы холла. — Миссис Грант, это доктор Моррис. Отныне он будет жить в нашем доме и вести практику. Прошу устроить его надлежащим образом.

— Очень приятно, сэр, — произнесла она с вежливым нейтралитетом.

— Взаимно, мадам, — отозвался Моррис.

— Доктор, прошу за мной, — распорядилась я, увлекая его за собой вглубь дома. — Нам нужно осмотреть одного пациента, прежде чем мы сядем за стол.

Я направилась по коридору в сторону кладовых, где в самом тупике была каморка Дика. Дверь была приоткрытой, выпуская в полумрак тонкий луч света. Я постучала и заглянула внутрь. Дик сидел на кровати, привалившись к стене. В его руках белел лист бумаги с крупными буквами, который он поспешно спрятал, едва завидев нас. Он попытался выпрямиться, но тут же замер; лицо его исказилось, и он судорожно втянул воздух сквозь зубы.

— Не двигайся, — бросила я, делая шаг в сторону и пропуская Морриса вперед.

Доктор вошел, и на мгновение замер. Усталость, копившаяся в его глазах, весь этот длинный день, мгновенно сменилась азартным интересом.

— Начинаю догадываться, какая именно практика меня здесь ждет. По крайней мере, это уж точно не капризные нервы лондонских девиц.

Он поставил несессер на стул и, не оборачиваясь, принялся расстегивать пуговицы на манжетах.

— Мне понадобится свет, — бросил он в пустоту коридора, — и горячая вода.

Миссис Грант не заставила себя ждать. Она возникла из тени так бесшумно, словно всё это время стояла за порогом, предугадывая каждое распоряжение. Поставив на низкий столик тяжелый фаянсовый таз, от которого валил густой пар, она молча подвинула ближе вторую свечу.

Моррис кивнул, принимая это как должное и принялся мыть руки — долго, тщательно, с отрешенной сосредоточенностью, которая отличает человека, привыкшего иметь дело с чужой болью. Плеск воды был единственным звуком в каморке, пока доктор не вытер ладони чистым полотном, поданным всё той же безмолвной Грант.

Надев очки, Моррис наконец приблизился к кровати. Дик следил за каждым его движением немигающим взглядом, а когда пальцы врача коснулись узла повязки, он лишь плотнее сжал челюсти, не издав ни звука. Моррис работал скупо и осторожно; слой за слоем полотно ложилось на пол, обнажая рану, пока в неровном свете свечи не показался ровный шов.

Увидев его, Моррис какое-то время оставался неподвижен, почти касаясь лицом плеча Дика, а затем принялся внимательно ощупывать края и проверять температуру кожи. Он едва заметно хмурился, словно не верил собственным пальцам. В каморке стало так тихо, что было слышно лишь прерывистое дыхание раненого. Наконец доктор медленно, с каким-то натужным усилием выпрямился и обернулся к экономке.

— Кто накладывал эти швы? — осведомился он, его голос прозвучал глухо, почти бесцветно.

— Миледи, — негромко отозвалась миссис Грант из тени дверного проема. Она произнесла это буднично, как если бы речь шла о подаче чая.

Моррис замер. Он посмотрел на меня так, словно видел впервые. Его рука машинально потянулась к лицу; он медленно снял очки, долго и тщательно тер стекла краем шейного платка и снова надел их.

— Работа исключительная, — произнес он наконец, и в его тоне прорезалось нескрываемое недоумение. — Ровный шаг, края сошлись волос к волосу, ни один стежок не перетянут. Помилуйте, леди Сандерс… Где вы учились так обращаться с ранами?

— Каждая девочка с пяти лет учится штопать, — ответила я сухо. — Нас учат, что прореха на локте — это позор, а неровный стежок на тонком батисте — непростительная небрежность. Какая разница, что именно под иглой? Если вещь разорвана, ее нужно починить.

Моррис постоял еще секунду, глядя на меня с суеверной оторопью. Он, почтенный врач, только что услышал, как сложнейшую медицинскую манипуляцию приравняли к штопке и, глядя на безупречный результат, не нашел, что возразить.

— Штопать… ну разумеется, — наконец, повторил он шепотом, едва заметно качая головой и снова повернулся к Дику, но я видела, что его движения утратили прежнюю менторскую уверенность. Теперь он прикасался к поврежденному боку с осторожным почтением, с каким мастер касается чужого шедевра.

— Я оставлю вас заканчивать, доктор, — произнесла я, отступая к дверям. — Миссис Грант покажет вам вашу комнату. У вас есть четверть часа, чтобы смыть дорожную пыль, прежде чем подадут ужин. Мы будем ждать вас в малой столовой.

Я вышла в коридор и поднялась к себе. В спальне было темно и прохладно; привычными, заученными до автоматизма движениями я расправилась с бесчисленными пуговицами дорожного платья, сбросила тяжелую, пропитанную лондонской сыростью ткань и умылась прохладной водой из кувшина.

Когда я спустилась, ужин уже ждал в малой столовой. Он был очень поздним и без лишних церемоний: горячий телячий бульон в супнице, холодная курица, хлеб с маслом и яблочный пирог с корицей. Бриггс испек его специально к нашему возвращению, пирог был совсем свежим и еще хранил в себе тепло печи.

Доктор Моррис вошел в столовую ровно через пятнадцать минут. Он успел сменить дорожный сюртук на свежую сорочку, но на его лице все еще читалась глубокая озадаченность, с какой он протирал очки над раной Дика. Он молча поклонился и занял свое место.

Ели в тишине. Моррис аккуратно, с привычкой человека, чьи трапезы всегда были лишь досадным перерывом в работе. Мэри с явным удовольствием, не считая нужным его скрывать. Я же ела, не чувствуя вкуса, просто понимая, что телу нужны силы.

— Благодарю, леди Сандерс, — проговорил доктор, поднимаясь из-за стола и нарушая молчание. — Я, пожалуй, оставлю вас. Прежде чем лечь, зайду к мистеру Дорсу, оставлю ему успокаивающую настойку.

Мэри подобрала книгу, которую оставила на столике вчера утром, прижала её к груди и тоже поднялась.

— Спокойной ночи, миледи.

— Спокойной ночи.

Оставшись одна, я прошла в кабинет. В тусклом пламени единственной свечи быстро набросала записку графине Уэстморленд — всего четыре строчки о том, что завтра буду к чаю. Запечатав письмо, я оставила его на бюро для Джейн с наказом передать Томасу с первым лучом солнца.

Только после этого я наконец ушла к себе. В спальне уже ждал кувшин с теплой водой, а постель была заботливо разобрана. Я сменила платье на тонкую сорочку и легла, чувствуя, как прохладные простыни принимают на себя тяжесть моего тела.

День был слишком долгим. Мысли продолжали движение сами по себе, словно колеса кареты, которая уже замерла, но всё еще дрожит от инерции: Генри Сандерс, Форд, Хейс, Бентли, герцог Кларенс… Лица и имена путались, пока наконец не отступили, уступая место глухой, бездумной темноте.

Утро наступило раньше, чем я рассчитывала. Джейн, не дожидаясь звонка и помня мой давний приказ, тихо поскреблась в дверь с кувшином горячей воды. Сон отступил быстро, вытесненный суетой сборов, бодрящими ароматами кофе и поджаренного хлеба, которые уже плыли по дому, заманивая меня вниз.

В малой столовой, залитой ранним светом, Моррис уже ждал нас. Свежевыбритый и подтянутый, он сидел за газетой, сохраняя сухую выправку, что выдает людей, привыкших вставать задолго до рассвета. Стоило мне переступить порог, как он отложил чтение, а следом в дверях появилась Мэри, бесшумно опустив свои записи на край стола.

Завтрак прошел почти в полном молчании, лишь легкий звон фарфора нарушал тишину, пока мы настраивались на ритм предстоящего дня.

— Как Дик? — спросила я, неторопливо намазывая масло на тост.

— Лучше, чем должно быть при такой ране, — отозвался Моррис. — Жара нет, повязка сухая. Дня через три, полагаю, можно будет позволить ему вставать.

— Хорошо. — Я отложила нож и посмотрела на доктора. — Сегодня едем в Саутуорк. Я хочу, чтобы вы увидели производство своими глазами и познакомились с людьми.

Моррис коротко кивнул, принимая это как данность, и это молчаливое согласие стало сигналом для Мэри. Она раскрыла тетрадь, которую всегда держала наготове.

— Мисс Эббот прислала утреннюю записку, — Мэри быстро пробежала глазами по строчкам. — Вчера доставили новые столы для солодовни, получили ножи и сита. Она полагает, что со следующей недели можно начинать завоз мяса.

— Отлично, — я допила кофе и поднялась, чувствуя, как сонная нега окончательно уступает место деловой сосредоточенности. — Выезжаем через час.

Этого времени хватило на последние распоряжения миссис Грант и сборы, и вскоре Кинг-стрит осталась позади.

У ворот пивоварни нас встретил Хэнкок. Он придерживал тяжелую створку, зорко поглядывая на проезжающие мимо телеги. Завидев карету, он выпрямился и сорвал с головы помятую шапку, обнажая вспотевший лоб.

— Миледи, — Хэнкок кивнул, его взгляд на мгновение задержался на моем лице, словно он проверял, всё ли со мной в порядке после последних известий. — Ночь прошла тихо, охрана на местах.

— Хорошо. Хэнкок, познакомьтесь с доктором Моррисом. Теперь он будет присматривать за здоровьем людей на обоих производствах.

Хэнкок уставился на Морриса так, словно я представила ему живого единорога.

— Доктор? — переспросил он, невольно приглаживая пятерней вихры. — Нам? В Саутуорк?

— Именно так, — отрезала я.

Оставив Хэнкока переваривать новости, я направилась к конторе. Стоило мне подойти к дверям, как на пороге обнаружилась мисс Эббот. Увидев меня, она порывисто сделала шаг вперед; её лицо на мгновение осветилось искренней радостью, а рука непроизвольно потянулась, чтобы взять меня за локоть.

— Миледи! Слава Богу, вы вернулись! В «Морнинг Пост» писали такие ужасы о вашем… — она внезапно осеклась, осознав, что едва не произнесла слово «арест» в присутствии постороннего. Густой румянец мгновенно залил её щеки, она испуганно отступила назад и поклонилась. — Простите мою несдержанность. Мы все здесь… места себе не находили.

— Всё в порядке, мисс Эббот. Позвольте представить: доктор Моррис. Отныне он будет вести практику для наших рабочих. В солодовне есть свободная комната с хорошим светом, распорядитесь подготовить её под перевязочную.

— Как прикажете, миледи.

Благодарно улыбнувшись Эббот, я жестом пригласила доктора следовать за мной, и мы вошли в главный цех. Здесь уже вовсю кипела работа. Сухой, пряный дух сушеных кореньев тяжелым облаком висел в воздухе, смешиваясь с едким, бьющим в нос запахом маринада и сырого мяса. Гул печей стоял такой, что приходилось говорить громче.

— Берегите полы сюртука, доктор, здесь повсюду соль и кровь, — предупредила я, не замедляя шага и лавируя между лотками. — Порезы у нас случаются ежедневно. А пару недель назад помощник Коллинза зазевался и приложился рукой к раскаленной заслонке, за что Коллинз ему чуть голову не оторвал.

Упомянутый, с лицом, блестящим от пота, и по локоть закатанными рукавами, замер у одной из печей. Колинз же как раз приоткрыл заслонку, проверяя тягу, и изнутри пахнуло сухим, тяжелым жаром.

— Как печи, Коллинз? — спросила я, останавливаясь у длинных стеллажей.

— Пыхтят старые потаскухи, куда денутся, — буркнул он, не глядя на меня и прикрывая заслонку с тяжелым лязгом. После чего похлопал печь по закопченному кирпичному боку, словно строптивую лошадь. — Хотя в солодовне печи получше будут. Там кладка плотнее и камень свежий, жар ровнее стоит. А эти капризничают… приходится глаз не спускать, чтобы говядина в подметку не превратилась.

Я кивнула и повела Морриса дальше к длинным разделочным столам, за которыми работал Барнс и десяток крепких парней. В их руках мелькали широкие ножи, с тихим хрустом рассекая волокна; туши превращались в ровные, тонкие пласты. От столов мясо сразу отправлялось в огромные чаны с кипящим рассолом, а затем его раскладывали на мелкоячеистые решетки для просушки.

— Хороший срез, Барнс, — заметила я, коснувшись пальцами края холодной, обитой жестью столешницы. — Следите, чтобы жира не оставалось вовсе. В походе он прогоркнет первым и погубит всю партию.

— Слушаюсь, миледи. Ребята справляются, руки у них верные, — Барнс кивнул на своих людей. Те же работали молча и сосредоточенно, стараясь не поднимать глаз на хозяйку.

Я собиралась продолжить путь, но заметила, что Моррис отстал. Он замер у разделочного стола, провожая взглядом каждый взмах ножа и каждый кусок мяса, летящий в чан с рассолом. На его лице читалось то же выражение, с каким он вчера изучал рану Дика — смесь профессионального любопытства и явного недоумения.

— Это продовольствие для флота Его Величества, — произнесла я, перекрывая гул печей.

Моррис вздрогнул и посмотрел на меня с нескрываемым изумлением.

— Сушеная говядина и овощи весят вчетверо меньше обычного запаса, — продолжала я, указывая на решетки. — При должном хранении они не портятся месяцами, сохраняя вкус и питательные свойства. С таким снабжением люди перестанут гнить от цинги в первом же затяжном походе.

Моррис медленно перевел взгляд на чаны, над которыми поднимался густой белый пар.

— Разумеется, сил этой мануфактуры не хватит на весь флот, — добавила я, — но для экспедиций в дальние колонии этого будет достаточно, чтобы солдаты не превратились в тени самих себя еще до встречи с неприятелем.

Доктор молчал. Я видела, как он судорожно сглотнул, переводя взгляд с моих лайковых перчаток на закопченное лицо Коллинза и обратно. Его ошеломление было почти осязаемым — образ теперь уже вдовствующей виконтессы Росбери никак не вязался с этим чадящим Саутуорком и Адмиралтейскими подрядами.

— Вы… — он запнулся, подыскивая слова, — вы снабжаете флот, миледи?

В его голосе прозвучало не столько восхищение, сколько искренняя оторопь перед масштабом затеи.

— Да, доктор, — произнесла я, обрывая его заминку. — А теперь пройдемте в солодовню. Я покажу вам дополнительные площади, мы расширяем производство и запускаем их на следующей неделе.

Мы покинули территорию пивоварни и вышли на улицу. Сто метров до здания солодовни пришлось преодолевать сквозь плотный поток прохожих и грохот телег; Саутуорк жил своей шумной, лихорадочной жизнью, обдавая нас запахами дегтя, конского пота и речного ила. Эббот и Моррис шли следом, стараясь не отставать, пока мы наконец не нырнули в распахнутые двери нашего нового владения.

Внутри мгновенно стало тихо. Здесь было чисто, вычищено до последнего зернышка, как и обещала мисс Эббот. Запах прокисшего сусла почти выветрился; остался лишь легкий дрожжевой дух от бочек с закваской, укрытых рогожей в дальнем углу. Новые столы стояли вдоль стен — белое дерево, обитое листовым железом, еще пахло свежей стружкой.

— Здесь будем сушить мясо, — заговорила я, обводя рукой зал. — На пивоварне останутся только овощи. Печи здесь лучше, сухой жар ровнее, и дым не касается продукта. Со следующей недели можем начинать… Мисс Эббот, людей достаточно?

— Да, миледи. Я поставила новичков в смену с опытными, они уже неплохо справляются.

— Мяса понадобится втрое больше, — добавила я, переведя взгляд на столы. — Хэнкок успеет договориться со Смитфилдом?

— Успеет. Я напомню ему сегодня же вечером.

— Отлично. — Я повернулась к доктору. — Мисс Эббот, покажите мистеру Моррису помещение, которое мы выделили для перевязочной.

Пока они осматривали здание, я прошлась вдоль печей и тронула ладонью холодный еще чугун. Окинув просторный зал хозяйским взглядом, я остановилась возле Мэри, которая продолжала что-то помечать в своей тетради.

— Мэри, запиши еще: форма для новых работников, столы на кухню и посуда.

Но не успела она дописать, как Моррис и мисс Эббот вернулись. И по тому, как они шли — рядом, не торопясь, негромко переговариваясь, — было видно, что первый осмотр прошёл без трений.

— Комната у южной стены подойдёт, — сообщил Моррис. — Достаточно светло, сухо, есть где поставить стол и полку для инструментов. Нужна будет хорошая лампа и таз с постоянным запасом кипячёной воды.

— Всё будет, мистер Моррис.

Завершив осмотр, мисс Эббот заперла все двери, и мы двинулись в обратный путь. Нам снова пришлось миновать заросший лебедой пустырь и тягучую тесноту переулка, прежде чем мы выбрались из-за складов на Стони-лейн.

Но стоило нам повернуть к воротам нашей пивоварни, я невольно замедлила шаг, заметив у соседнего здания знакомую карету. Сам владелец обнаружился тут же: облокотившись на трость, он что-то негромко втолковывал человеку в кожаном фартуке, вероятно — своему новому управляющему.

Завидев нашу процессию, Хейс прервался на полуслове. Короткий кивок и человек в фартуке поспешно исчез за воротами, оставив хозяина одного дожидаться нашего приближения.

— Леди Сандерс, — произнёс Хейс, слегка наклонив голову. — Рад видеть вас в добром здравии. После всего, что произошло, это… весьма отрадно.

— Благодарю, граф. — Я остановилась в двух шагах. — Вы, разумеется, слышали.

— Лондон — маленький город, — ответил он с той ровной улыбкой, которую я уже научилась читать. — Говорят, вы держались превосходно. Ньюгейт способен сломить и сильного мужчину, вы же вышли оттуда на следующее утро, в тот же день отправились в Кент на похороны, а сегодня уже здесь…

— Предаваться скорби по человеку, который нашел утешение в объятиях моей собственной сестры, было бы верхом лицемерия, — сказала я. — Кроме того, контракт подписан, и интендантство ждет провиант.

Хейс чуть приподнял бровь — едва заметное движение, которое, впрочем, не укрылось от моего взгляда.

— Вы удивительная женщина, леди Сандерс. Столь редкое сочетание хладнокровия и прямоты.

— Я практичная женщина, граф, — я выдержала паузу, глядя на то, как он опирается на свою трость. — Кстати, вы, вероятно, ждете ответа на ваше предложение о сотрудничестве?

— Жду, — подтвердил он. В его голосе наконец промелькнуло нетерпение, которое он до сих пор так тщательно скрывал.

— Я думала об этом, — сказала я. — И у меня есть встречное предложение. Но обсудим его в Адмиралтействе, в присутствии мистера Бейтса. — Я сделала паузу, словно подыскивая слово. — Кстати, граф, кем вам приходится мистер Бейтс? Кузеном?

Хейс замер. Всего на долю секунды — но я успела это поймать.

— Дядей, — произнес он, и лицо его снова стало непроницаемым. — По материнской линии. — И, помолчав, добавил: — Мы не афишируем наше родство. Откуда вам это известно?

— Оставим это, граф, — отрезала я.

Он смотрел на меня несколько секунд, не мигая. Потом коротко усмехнулся — не той заученной светской улыбкой, а чем-то куда более живым и опасным.

— Хорошо. Адмиралтейство. Когда?

— Я сообщу. Доброго дня, граф.

— Доброго дня, леди Сандерс.

Я повернулась и пошла к пивоварне, кожей чувствуя его взгляд, сверлящий мне спину до самых ворот. Внутреннее торжество от того, как легко он выдал себя, вернуло меня к давнему разговору — в голове всё еще звучал голос леди Уилкс, обронившей как-то вскользь: «Бейтс — человек непростой, у него везде свои люди, и семья весьма разветвлённая».

Тогда это было лишь случайным замечанием, и сейчас я рисковала, задав прямой вопрос. Но, как оказалось, порой этого достаточно, чтобы перевернуть игру.

Оставив последние распоряжения мисс Эббот, я попрощалась и вышла на улицу и в половине первого мы тронулись в обратный путь.

Саутуорк медленно отступал, его закопченные стены сменялись прохладой Темзы и гулким настилом моста, за которым открылись монументальные фасады Уайтхолла. Моррис сидел напротив, неподвижно глядя в окно; по глубокой складке между его бровями я видела, что впечатления этого утра всё еще укладываются у него в голове. Мэри же, напротив, была полна деятельной энергии — она то и дело склонялась над тетрадью, что-то подчеркивая или торопливо добавляя на полях.

Я же вернулась мыслями к Хейсу, вспоминая ту долю секунды, когда его лицо дрогнуло, и то, с какой пугающей быстротой он вернул себе маску. Я всё еще пыталась разгадать истинную природу этой выдержки, когда мерный стук копыт по мостовой сменился тишиной — карета замерла у нашего парадного.

На Кинг-стрит было тихо. Едва переступив порог, Моррис осведомился у миссис Грант насчет аптекарской и немедленно исчез в глубине коридора. Экономка шагала следом с ключами, совершенно не удивленная тем, что новый жилец с первого же дня принялся прикидывать, как устроить вытяжку для его печи. Мэри, подхватив мерный шнур, увязалась за ними.

Я же отдала накидку и перчатки подоспевшей Джейн и прошла в кабинет. Здесь, несмотря на раскрытые окна и залетающий с улицы запах жаркого лета, царила привычная прохлада. Откинув крышку секретера, я обнаружила внушительную стопку почты, которую миссис Грант успела сложить у правого края, придавив тяжелым бронзовым пресс-папье. Разбирая письма, я быстро распределяла их: счета к счетам, деловые уведомления — отдельно, светские карточки — наверх.

Счет от бакалейщика с Бридж-стрит отправился в папку для Финча; его следовало уладить до конца недели, пока лавочник не начал ворчать. Записку Хэнкока о новых ящиках для сушеного мяса я отложила к документам мануфактуры — вопрос требовал вдумчивого обсуждения в Саутуорке. Надушенное письмо от леди Уилкс, чьи каллиграфические завитки напоминали скорее кружево, чем почерк, требовало немедленного внимания. Музыкальный вечер в пятницу? Я приняла приглашение, не колеблясь.

Следом настал черед моих собственных писем. Я обрезала перо, окунула его в чернильницу и принялась за работу.

Первое — герцогу Кларенсу. Его Высочество, ценил краткость выше вежливости, а потому я ограничилась тремя строками: завтра в десять утра в Адмиралтействе, обсуждение нашего общего дела. Никаких лишних слов, только дата, подпись и капля красного сургуча. Второе — Финчу: то же время, присутствие в качестве поверенного обязательно. К нему же я приложила тот самый счет бакалейщика, чтобы не забыть.

Третье письмо предназначалось лорду Бентли: завтра в два пополудни, на Найтрайдер-стрит. Дело о майорате и землях Лонг-Эйкр. Бентли был человеком деловым, он уважал короткие письма за то, что они не воровали его время.

Запечатав последний конверт и прижав к горячему сургучу печатку с фамильным гербом, я позвонила. Джейн появилась почти мгновенно, словно ждала за дверью.

— Скажи Томасу, пусть немедленно зайдёт ко мне, — распорядилась я.

Через минуту в дверях показалась рыжая голова мальчишки. Томас застыл на пороге, едва переводя дух.

— Доставь всё до вечера, — велела я, протягивая ему стопку. — Письмо для Кларенса — дворецкому, в руки передавать не принято. Финчу и Бентли — лично, от лорда дождись ответа. Уилкс можно оставить горничной.

Томас сгреб письма, лихо дернул картузом и исчез, загремев сапогами по лестнице так, что, верно, слышно было и в подвале.

Стоило двери захлопнуться, как в кабинете восстановился прежний порядок, нарушаемый лишь тикающим звуком каминных часов. Я придвинула к себе стопку счетов.

Цифры ложились в ровные колонки, привычные и почти успокоительные: фунты и шиллинги за сальные свечи, уголь для каминов, мясо из лавки Олсена и новые амбарные замки для Саутуорка. Я делала пометки на полях короткими взмахами пера, чувствуя, как домашняя рутина на мгновение вытесняет тревоги последних дней, спустя полчаса, я наконец убрала всё в папку и заперла ящик.

После, вытерев пальцы, испачканные в чернилах и мелкой бумажной пыли, я взяла «Морнинг Пост». Глаза привычно скользили по заголовкам: война, Бонапарт, парламент. Короткое сообщение о петербургских переговорах подтвердило слова Гренвиля — конвенция с Россией будет подписана скоро. Я пролистала светскую хронику, мельком отметив бал у леди Джерси, и уже собиралась отложить газету, когда взгляд зацепился за объявление в самом углу, среди предложений о продаже лошадей.

«Молодая женщина, грамотная, владеющая письмом и счётом, с опытом ведения корреспонденции, ищет место секретаря или управляющего при конторе либо частном лице».

Я перечитала текст дважды. Это было почти курьезно: лондонские дамы искали компаньонок для чтения вслух, а джентльмены признавали секретарями лишь мужчин. Объявление казалось смелым вызовом, брошенным в самую гущу предрассудков. Или, напротив, неожиданным ответом на вопрос, который я сама еще не успела до конца сформулировать.

Задумавшись, я сложила газету и убрала её в ящик секретера.

Тихое появление миссис Грант в дверях послужило бессловесным сигналом к тому, что стол накрыт. Я, тщательно вытерев перо, уложила его в футляр, поднялась, на ходу оправила юбки и вышла в коридор.

Обедали в малой столовой, где сквозь опущенные полотняные шторы пробивался мягкий, золотистый свет. На столе дымилась форель, обжаренная в сливочном масле с лимоном и петрушкой, а рядом на фаянсовом блюде возвышалась горка молодой спаржи. К рыбе подали легкий белый соус и миску раннего зеленого горошка, который в Лондоне в это время ценился едва ли не на вес серебра.

Трапезу завершили легким десертом: миссис Грант подала высокий хрустальный кубок с лимонным силлабабом — взбитыми до плотной пены сливками с добавлением белого вина. Его освежающий вкус как нельзя лучше подходил к душному июньскому полудню.

Моррис ел сосредоточенно, но было видно, что тишина дома и изысканная простота стола действуют на него умиротворяюще. Когда с десертом было покончено, разговор сам собой вернулся к делам.

— Рана у Дика выглядит чистой, — сообщил Моррис, откладывая приборы. — Признаться, я опасался лихорадки, но парень крепок. Мы также с миссис Грант подобрали комнату в тупике первого этажа. Она достаточно удалена от жилых покоев, чтобы запахи лекарств не беспокоили домашних, но два окна дают превосходный свет.

Доктор на мгновение замялся, явно прикидывая объем работ.

— Помещение требует основательной перестановки. Нужна длинная полка для реторт и, если позволите, надежный стол с каменной столешницей.

— Мэри, завтра с утра пришлет плотника, — распорядилась я, делая глоток лимонада. — А насчет стола я сама распоряжусь заказать его в лавке на Стрэнде.

— Буду весьма признателен, — кивнул Моррис.

Обед закончился, и Моррис сразу ушел к себе — в будущую аптекарскую. Мэри, подхватив стопку его книг, поспешила следом, и вскоре из глубины коридора донесся глухой стук распаковываемых ящиков.

Я же вышла в сад. Воздух здесь был неподвижным и густым от запаха цветущего шиповника и разогретой земли; где-то за соседними заборами уже угадывался шум проезжающих экипажей — Лондон вступал в тот час, когда город окончательно просыпается для визитов и встреч. Но здесь, под сенью старых деревьев, суета улиц казалась далекой.

Пройдя по дорожке в самый дальний угол, к грядке у кирпичного забора, и присев на корточки, придерживая подол платья, я внимательно посмотрела на землю. Из девяти высаженных корней свеклы уже уверенно тянулись к свету первые ростки. Крошечные, округлые листья цвета темного изумруда с ярко-красными, почти кровавыми прожилками казались удивительно сильными для такой жары. Почва вокруг была влажной и рыхлой — миссис Грант не забывала о моем маленьком капризе.

Я коснулась пальцем нежного листа, чувствуя его прохладу, и на мгновение забыла о Хейсе, Адмиралтействе и контрактах. Здесь, в тишине закрытого сада, мир казался простым и понятным: если за чем-то ухаживать, оно обязательно даст плоды.

Прошло несколько минут, прежде чем звуки оживающего к вечеру Лондона стали настойчивее и окончательно просочились сквозь тишину, вновь втягивая меня в привычный ритм дел и обязательств. Нехотя поднявшись, я отряхнула ладони и поправила смятую юбку. Пора было возвращаться в дом — переодеваться к чаю и готовиться к выезду.

В спальне уже ждало визитное платье из тонкого индийского муслина, почти невесомое, идеальное для душного городского дня. Стягивая ленты высокого пояса, я смотрела в отражение, где образ женщины с перепачканными землей руками таял в зеркале, уступая место безупречной вдовствующей виконтессе Роксбери.

Джейн, подоспевшая помочь с прической, то и дело роняла шпильки. Её неловкие, суетливые движения лишний раз напоминали, что без настоящей горничной мне всё же не обойтись, да и у самой Джейн хватало хлопот по дому, чтобы еще и возиться с моими локонами. Когда, наконец последняя прядь была закреплена, я взяла со стола перчатки и ридикюль, бросила короткий взгляд на часы и спустилась к карете.

Путь занял не более двадцати минут, и вскоре мой экипаж остановился у нужного крыльца. Дворецкий — пожилой, с застывшей выправкой, которая бывает лишь у людей, прослуживших в одном доме не меньше тридцати лет, — распахнул двери прежде, чем я успела коснуться тяжелого дверного молотка.

В холле после уличной жары царила спасительная прохлада. Дворецкий принял мою накидку и, дождавшись, пока я поправлю перчатки, бесшумно двинулся вверх по лестнице.

— Вдовствующая виконтесса Роксбери, — негромко, но отчетливо произнес он, распахивая двойные двери малой гостиной.

Я вошла в комнату, где окна были плотно занавешены тонкими муслиновыми гардинами, защищавшими от яркого солнца и уличной пыли. Внутри царил приятный полумрак. Помимо графини, у камина, закрытого декоративным экраном, сидели ещё двое. Леди Уилкс — в тёмно-зелёном прогулочном платье, с чашкой веджвудского фарфора в руке. Выражение её лица не оставляло сомнений: она уже раздобыла нечто интересное и едва сдерживала торжествующую улыбку.

Рядом с ней расположилась дама, которую я видела прежде лишь мельком. Высокая, худощавая, облачённая в серый муслин с тонкой чёрной отделкой, она сидела удивительно прямо. Леди Чатэм — как представила её графиня — обладала оценивающим взглядом, который отличает вдов, взявших управление делами в свои руки. В отличие от большинства знакомых, она предпочитала лондонский шум летней прохладе поместий.

— Садитесь, дорогая, — графиня указала на свободное кресло, обитое бледным шёлком. — Чай? В такую жару это единственное спасение.

Она сделала короткий жест. В то же мгновение практически бесшумно появился лакей; поставив предо мной чашку, он так же незаметно исчез за дверью. Я устроилась в кресле, чувствуя, как на смену дорожной суете приходит привычная светская сосредоточенность. Здесь, под прицелом внимательных глаз графини и её гостий, требовалась особая осторожность. Приняв чашку, я ответила графине спокойной, едва заметной улыбкой.

— Вы выглядите сносно, — произнесла графиня, разглядывая меня с внимательностью, с какой опытный врач осматривает пациента после кризиса. — Поездка в Кент пошла вам на пользу, или это просто хорошая порода?

— Скорее необходимость, — ответила я, сделав первый глоток. — В Лондоне сейчас слишком душно для долгих раздумий.

Леди Уилкс немедленно подалась вперёд, и её изумрудные ленты на шляпке затрепетали.

— Катрин, дорогая, мы все страшно переживали! — Она произнесла это с такой искренностью, что сомневаться не приходилось: переживала она страстно, хотя и с той долей возбуждения, которое всегда сопровождает чужую драму. — Эти ужасные слухи о Ньюгейте, новости о наследнике Роксбери-холла… Я уже собиралась ехать на Кинг-стрит лично и допрашивать вашу миссис Грант. Но та бы ничего не сказала. Эта особа из тех, кто унесёт тайну в могилу и ещё попросит надбавку за молчание.

Я едва не рассмеялась, представив лицо миссис Грант перед натиском леди Уилкс.

— Вы правы. Она именно такова.

— Расскажите же нам всё, — просто произнесла графиня.

Я рассказала — коротко, по существу, опуская эмоции: арест, Боу-стрит, ночь в Ньюгейте, вмешательство Форда и освобождение. Затем появление Генри Сандерса, Кент и похороны Колина. Пока я говорила, леди Уилкс несколько раз порывалась вставить слово, но сдерживалась — редкое для неё усилие. Леди Чатэм слушала неподвижно, грея руки о чашку, а графиня смотрела на экран камина, словно видела там скрытые смыслы моих слов.

Когда я закончила, в гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдаленным шумом Гросвенор-сквер.

— Ньюгейт, — наконец выдохнула леди Уилкс. — Подумать только! Миссис Керк, когда узнала, едва не хлопнулась в обморок прямо в моей гостиной. Пришлось звать горничную с нюхательной солью.

— Миссис Керк? Из Кента? — я подняла бровь.

— Она самая. Она прибыла в Лондоне вчера, гостит у племянницы на Портман-сквер. И, разумеется, первым делом примчалась ко мне — собрать жатву подробностей. — Леди Уилкс поставила чашку с лёгким звоном. — Я заверила её, что вы в добром здравии и что магистрат признал случай несчастным. Она, кажется, была разочарована тем, что история закончилась так прозаично.

— Уверена в этом, — сухо заметила я.

— В Лондоне вообще говорят разное, — подала голос леди Чатэм, аккуратно ставя чашку на столик. — Те, кто вас не знает, склонны думать, что дыма без огня не бывает. Те же, кто видел вас на балу у леди Джерси рядом с адмиралом Греем и герцогом Кларенсом, делают иные выводы.

— И какие же?

— Что вы либо очень умны, либо вам невероятно везёт. А в нашем кругу это, в сущности, одно и то же.

Леди Уилкс, не в силах больше молчать, перехватила инициативу:

— Говорят, что герцог Кларенс навещал вас на Кинг-стрит лично. Об этом знают уже как минимум четверо. Я слышала это сегодня утром у модистки. Мадам Лефевр, знаете ли, кроме шляпок торгует новостями, причём новости у неё куда свежее фасонов.

Я спокойно встретила её взгляд.

— Скрыть визит Его Высочества невозможно, да я и не пыталась. Всё довольно прозаично: герцог — мой деловой партнёр, он вложил средства в поставки для флота.

— Вот как? — графиня на мгновение вскинула брови, и в её глазах промелькнула искра привычного сарказма. — Не знала, что у Кларенса остались хоть какие-то деньги. Мне казалось, он задолжал всему Лондону, от ростовщиков до обувщиков, и единственное, что он накопил в избытке — это долги и сомнительные знакомства.

— Он изыскал некоторую сумму, — уклонилась я от подробностей.

Графиня прищурилась, словно сквозь невидимый лорнет изучала мою выдержку, но не стала настаивать. В гостиной на какое-то время повисла пауза — из тех, когда дамы переваривают услышанное, прежде чем нанести следующий удар. Тишину нарушила леди Чатэм; она поставила чашку на столик с едва слышным стуком, и этот звук перевёл внимание на неё.

— Генри Сандерс… — произнесла она, и её низкий голос заставил леди Уилкс, уже открывшую было рот, замолчать. — Я слышала о нём. Говорили, что его отец сколотил состояние в Новом Свете на табаке и корабельном лесе.

Она посмотрела на меня своим оценивающим взглядом, который, кажется, просвечивал насквозь не хуже рентгена.

— Да, он кажется не стесненным в средствах. После заупокойной службы он сообщил мне, что намерен закрыть все долги Колина, а также вернуть земли. С его слов, он успел обсудить это с лордом Бентли еще до его отъезда в Кент на похороны.

— Какое трогательное рвение… когда за репутацию платят такую цену, всегда ждут отдачи. Вопрос лишь в том — с кого именно её потребуют, — проговорила графиня, глядя мне прямо в глаза.

— Вы правы, — согласилась я, отметив про себя, что мы пришли к одинаковым выводам.

— Кстати, о Ньюгейте, — леди Уилкс заговорщицки понизила голос, явно радуясь возможности сменить серьезную тему на скандальную. — Вы слышали, что леди Олдридж рассказывала в трёх домах подряд? Будто вас арестовали в неглиже, везли в открытой телеге, а в камере вы рыдали всю ночь, умоляя стражников привести священника.

— Я была в платье, карета была закрытой, и я не рыдала, — отчеканила я.

— Разумеется! — леди Уилкс ничуть не смутилась. — Я так и говорила всем. Хотя история про священника многим показалась трогательной — некое подобие раскаяния, знаете ли.

— Леди Олдридж — женщина, для которой чужое горе заменяет десерт, — леди Чатэм поморщилась. — Не берите в голову. Через две недели она найдет новую жертву.

— Если только вы не дадите ей новый повод, — с улыбкой вставила графиня. — Кстати, какое счастье, дорогая, что вас не было в театре в прошлый четверг. Одна итальянская певичка так старательно изображала умирающую от любви, что я едва не отправила лакея за аптекарем. Столько визга и так мало подлинного чувства.

Разговор плавно перетёк на музыкальный вечер в пятницу и новые фасоны мадам Лефевр. Когда часы на каминной полке пробили семь, графиня поднялась. Визит был окончен.

— Леди Сандерс, — произнесла графиня, пока лакей подавал нам накидки, — знайте, что в этом доме вы всегда найдете опору.

— Благодарю вас, графиня, — ответила я, и на этот раз в моем голосе не было привычной светской брони. — Ваша поддержка для меня бесценна.

Леди Уилкс, обнимая меня на прощание, шепнула на самое ухо:

— Завтра утром ждите записку. Есть кое-что о вашем Генри, чего я не стала говорить при Чатэм. Она чудесная женщина, но язык у неё как почтовый дилижанс — несется без остановок и тормозов.

Она отступила, ослепительно улыбнулась и, подхватив шляпку, вышла первой, оставив в воздухе шлейф аромата лаванды и интриги.

Я вышла следом. На улице уже вечерело. Норт подал мне руку, помогая подняться в карету, и мы тронулись.

Лондон за время моего визита поменял свой облик. На тротуарах стало оживленно: джентльмены в безупречных фраках и дамы в легких платьях, сопровождаемые слугами, отправлялись на вечерние приемы. Мимо проносились открытые фаэтоны, а воздух, еще сохранивший дневное тепло, теперь смешивался с ароматами цветов из открытых окон и свежестью близкого парка. Город казался нарядным и совершенно беззаботным. В этом плотном потоке нарядных экипажей моя карета была лишь одной из многих, пока мы не свернули к Сент-Джеймс, где вечерняя суета приобретала иной, более сдержанный характер.

На Кинг-стрит мы въехали в начале восьмого. Ещё издали я увидела у дома тёмную карету, без герба и каких-либо опознавательных знаков, запряжённую парой вороных. Она замерла чуть в стороне от входа, выделяясь своей мрачной анонимностью на фоне соседних выездов. Такие экипажи выбирают люди, у которых есть веские основания не привлекать к себе лишнего внимания.

Норт остановил лошадей. Я вышла, и миссис Грант открыла дверь прежде, чем я успела подняться на крыльцо. Лицо её оставалось непроницаемым, но то, как она держала свечу — чуть напряжённее обычного, — говорило о том, что в доме произошло нечто, выходящее за рамки распорядка.

— Миледи, — произнесла она вполголоса. — К вам прибыл мистер Ричард Форд. Я сказала, что вас нет дома, но он ответил, что вы вернётесь с минуты на минуту, и попросил разрешения подождать в гостиной. Я сочла невозможным отказать.

— Правильно сделали, — сказала я. — Подайте чай.

— Уже подала, миледи.

Я сняла накидку, отдала её Джейн и несколько секунд постояла в холле, глядя на закрытую дверь гостиной. Потом поправила волосы, одёрнула платье и вошла, гадая, что именно нужно главному магистрату Боу-стрит от женщины, которую он сам же выпустил из Ньюгейта два дня назад.

— Мистер Форд, — произнесла я, переступая порог гостиной.

Гость стоял у окна, заложив руки за спину и созерцая залитую июньским солнцем Кинг-стрит. При моём появлении он не обернулся, выдержав высокомерную паузу, которая призвана заставить вошедшего почувствовать себя просителем.

Я не стала покорно ждать и когда он, наконец, медленно начал разворачиваться, уже пересекла комнату. Поймав его взгляд в тот самый миг, когда он замер, готовый заговорить, опередила его плавным, почти небрежным жестом, указывая на диван, а сама первой опустилась в глубокое кресло напротив.

— Леди Сандерс, — Форд отвесил безупречный, но холодный поклон. — Простите мой визит без предварительного уведомления и визитной карточки. Но, глядя на вас, я вижу, что вы… не вполне следуете строгому протоколу траура.

Он выразительно скользнул взглядом по моему платью. Вместо положенного вдовьего бомбазина на мне был наряд глубокого лавандового цвета — полутраур, который обычно позволялся лишь спустя месяцы.

— Как вам, и полагаю, всему Лондону известно, мистер Форд, я подала на развод ещё при жизни супруга, — ответила я, прямо встретив его взгляд. — Мой билль в Парламенте уже прошёл второе чтение. Было бы верхом лицемерия с моей стороны облачаться в чёрное и предаваться горю, которое я не испытываю.

— Ваша прямота освежает, миледи. Я наслышан о причинах вашего… решительного шага. Говорят, свидетелем в деле выступал некий доктор Моррис? Кажется, он обрёл прибежище под вашей крышей?

— Доктор Моррис поступил так, как велел ему долг врача, — я едва заметно сжала пальцы на подлокотнике. — Колин, разумеется, пришёл в ярость, и будучи владельцем дома, в котором доктор снимал жильё и практиковал в Рочестере, он немедленно отказал ему в аренде. А новый наследник, мистер Генри Сандерс, не счёл нужным отменять это распоряжение. Я не могла допустить, чтобы достойный человек лишился крова и практики из-за своего милосердия ко мне.

— Весьма благородный порыв, — в голосе Форда послышалась лёгкая, почти неуловимая ирония. — Кстати, о мистере Генри Сандерсе… Вы уже успели составить о нём мнение? В клубах поговаривают, что он проявил удивительную гибкость, уладив все старые распри с лордом Бентли. Свет заинтригован: новый виконт молод, богат и, кажется, совершенно не стремится покинуть Лондон.

— Наша беседа была слишком краткой, чтобы составить какое-либо мнение, — ответила я. — Но его готовность признать и выплатить долги моего покойного мужа говорит о нём как о человеке дальновидном.

— Предусмотрительность — ценное качество, — Форд подался вперёд, понизив голос. — А известно ли вам, что во время своего пребывания во Франции мистер Сандерс был вхож в весьма… специфические дома высшего света?

— Мне это не было известно.

— Вот как? — Форд прищурился. — В таком случае я настоятельно советую вам познакомиться с вашим новым родственником поближе. — В его тоне явственно проступил металл, превращая совет в негласный приказ. — Быть может, он окажется столь любезен, что вернёт вам приданое?

— Если виконт намерен вести светскую жизнь в столице, наши пути неизбежно пересекутся, — холодно заметила я.

— Боюсь, обычных встреч в опере недостаточно. Вы могли бы пригласить его к себе, ввести в свой круг… стать его проводником в лондонском обществе.

— Оставьте, мистер Форд. Молодой холостой виконт, который с лёгкостью расстаётся с крупными суммами, едва ли нуждается в моём покровительстве. Двери лучших домов и так распахнуты перед ним настежь.

— И всё же, в отличие от вашего покойного мужа, Генри умеет располагать к себе людей. И это делает его… крайне интересным объектом для наблюдения.

— Ещё чаю, мистер Форд? — я потянулась к фарфоровому чайнику, давая понять, что эта тема беседы закрыта.

— Благодарю, леди Сандерс, но боюсь, меня ждут неотложные дела, — он поднялся, но уходить не спешил. — Я слышал… интендантство Адмиралтейства весьма лестно отзывается о ваших технологиях. Сушёное мясо, не непортящееся месяцами — это дело государственной важности, миледи. Позволите мне ознакомиться с записями того немца, о котором вы упоминали.

Я улыбнулась, поднимаясь вслед за ним, внутренне ощущая холодное удовлетворение: расчёт оправдался. Бумаги, подготовленные ещё после памятной встречи с адмиралом Греем, пригодились. Не зря я тратила часы, старательно перенося свои знания из будущего на состаренную бумагу, имитируя почерк покойного Мюллера и перемежая цифры путаных расчётов тяжеловесными оборотами.

— Разумеется. Прошу вас, подождите минуту.

Я прошла в кабинет, открыла сейф и достала стопку бумаг, перевязанную бечёвкой. Вернувшись, вручила их Форду. Он немедленно развернул верхний лист, внимательно вглядываясь в чертежи дегидратора, замаскированного под «особую печь».

— Вы владеете немецким, миледи? — спросил он, не поднимая глаз от расчётов.

— Весьма посредственно, — солгала я. — Если чтение затруднит вас, я могла бы пояснить некоторые термины.

— О, мне неловко более вас обременять. С вашего позволения, я заберу рукопись с собой. У меня есть надёжные люди, способные сделать идеальный перевод.

— Конечно, надеюсь, технология окажется полезной флоту Его Величества. Или вы намерены лично заняться поставками провианта?

Форд аккуратно свернул листы в плотный рулон и, вопреки всем правилам хорошего тона, бесцеремонно засунул их в глубокий внутренний карман своего сюртука.

— Заверяю вас, леди Сандерс, меня интересуют совершенно иные секреты, — проговорил он с многозначительной полуулыбкой. — Обещаю, ваша тайна останется в надежных руках.

С этими словами он откланялся. Я слушала, как его шаги затихают на лестнице, и когда внизу глухо хлопнула входная дверь, наконец, позволила себе выдохнуть. Напряжение уходило медленно: только сейчас я заметила, что всё это время стояла неподвижно, сжимая кулаки с такой силой, что костяшки побелели.

Опустившись в кресло и, глядя на опустевший стол, где на фарфоровом блюдце остывала недопитая чашка Форда, я мысленно подытожила наш странный разговор.

Итак. Форд охотится на шпионов, а Генри успел побывать во Франции. Картина складывалась сама собой: магистрату требовался свой человек рядом с новым виконтом — кто-то, кто будет вхож в его дом и станет ловить каждое слово, неосторожно оброненное за бокалом мадеры.

Но один вопрос по-прежнему оставался без ответа: зачем Форду понадобилось запирать в Ньюгейте именно меня? Он наверняка знал, что я не убивала Колина — такие, как он, считывают столичные сплетни и донесения соглядатаев быстрее, чем сохнут чернила на приказах об аресте. Да и визит Генри на Керзон-стрит не мог остаться для него тайной. Не проще ли было прижать самого Генри? Предъяви ему Форд обвинение в смерти Колина тогда, и Генри, напуганный, уязвимый и явно замешанный в чем-то сомнительном на том берегу канала, стал бы идеальным объектом для шантажа. Но Форд предпочел сложную многоходовоку с моим участием. Значит, в этой партии был иной расчет, который я пока не видела. От этого неведения по спине пополз неприятный холодок: меня ввели в игру, где я не знала и половины фигур на доске.

Мои гнетущие мысли оборвал негромкий стук. В дверях появился доктор Моррис. Он помедлил, ожидая моего кивка, прежде чем заговорить:

— Леди Сандерс, я пришел сообщить, как продвигается устройство аптекарской.

— Входите, доктор.

— Помещение преображается быстрее, чем я смел надеяться. Миссис Грант уже распорядилась вынести лишнюю мебель и вычистить стены щелоком. А мисс Мэри… признаться, я поражен её сметливостью. Она помогала мне разбирать инструменты и запоминала названия снадобий с первого раза. Завтра плотник обещал закончить с полками, и как только установят каменную столешницу, я смогу приступить к практике.

— Хорошо, — кивнула я, поднимаясь. — Пройдемте со мной, доктор. Я хочу вам кое-что вернуть.

Моррис удивленно вскинул брови, но последовал за мной молча. Мы прошли в кабинет, там у книжного шкафа, стояла трость с серебряным набалдашником, которую он когда-то, казалось, в прошлой жизни, отдал мне в Роксбери-холле. Я взяла её, ощутив холодный металл львиной головы, и протянула ему.

— Это ваше, доктор. Она стала мне надежной опорой, но теперь должна вернуться к хозяину.

Моррис замер. Его рука дрогнула, когда пальцы привычно, до каждого миллиметра, обхватили серебряного льва.

— Благодарю вас, миледи. Признаться, когда я отдавал её вам в Роксбери-холле, я меньше всего думал о сохранности имущества, но мне было бы жаль её потерять — она принадлежала моему отцу.

— Я бы ни за что не оставила в том доме вещь, которая была вам так дорога. Трость была со мной с первого дня, — ответила я и, вспомнив, как отбивалась ею от грабителя в лондонской подворотне, добавила с мимолетной улыбкой: — Эта вещь помогла мне выжить.

Моррис коротко поклонился и, смущенно пробормотав что-то о необходимости осмотреть Дика, вышел из кабинета. Я же подошла к секретеру, бездумно переложила какие-то бумаги и поняла, что работать больше не в состоянии. Голова гудела, мысли расползались, и каждая попытка ухватить одну из них за хвост заканчивалась тем, что она немедленно утекала сквозь пальцы.

Из этого состояния меня вывел голос Джейн, она заглянула в кабинет, чтобы сообщить, что ужин подан. Осведомившись, не нужно ли мне чего-нибудь еще, горничная тут же исчезла в коридоре, оставив меня наедине с аппетитным запахом, тянувшимся из кухни.

Спустя несколько минут, я спустилась в малую столовую, где стол уже был накрыт на троих. Повар, как всегда, был превосходен: густой и темный суп из телячьих хвостов пах так заманчиво, что у меня заурчало в животе еще до того, как я коснулась стула. Рядом на блюде дымился ломоть запеченной баранины под мятным соусом, а в соуснике поблескивала густая подливка, сдобренная зернами черного перца.

Моррис и Мэри уже сидели на своих местах и говорили об аптекарской: о том, где лучше поставить ступку для порошков, и о том, что бинтов нужно закупить втрое больше, чем Моррис предполагал изначально. Мэри возражала, что она может ездить за припасами, и предлагала составить список, а Моррис, увлёкшись, принялся перечислять необходимые мази и настойки, загибая пальцы и сбиваясь со счёта, отчего начинал заново, и Мэри украдкой записывала всё в свою неразлучную тетрадь.

Я слушала их вполуха, механически поднося ложку ко рту. Суп был превосходен, баранина таяла на языке, но я почти не чувствовала вкуса. Перед глазами стояло лицо Форда, его немигающий, свинцовый взгляд, и фраза, сказанная им у дверей, звучала в голове снова и снова: «Меня интересуют совершенно иные секреты». Какие секреты? Чьи? Мои? Генри? Или те, что Колин унёс с собой в могилу, так и не успев проболтаться в пьяном угаре?

— Миледи? — голос миссис Грант пробился сквозь пелену раздумий. — Вы недоели баранину. Принести вам чего-нибудь другого?

— Нет, благодарю, — я отодвинула тарелку. — Я, пожалуй, откланяюсь.

Моррис привстал, Мэри проводила меня обеспокоенным взглядом, но не проронила ни слова. Она уже научилась различать мою усталость от моего дурного настроения и знала, что первое лечится сном, а второе лучше не трогать.

Я поднялась к себе, придерживаясь за перила чуть крепче обычного. Последние дни навалились разом: Ньюгейт, разбитые дороги Кента, похороны, вечерний бросок обратно в Лондон, Саутуорк и, наконец, Форд. Всё это слилось в один бесконечный, изнурительный марш. И теперь, когда он закончился, ноги попросту отказывались нести меня дальше.

В спальне уже горела одинокая свеча на тумбочке, отбрасывая на потолок дрожащие тени. Кровать была разобрана, маня прохладой чистых простыней. Я стянула платье и бросила его на стул, даже не потрудившись расправить складки, сил хватило лишь на то, чтобы доползти до подушки и закрыть глаза…

Проснулась я оттого, что в комнате было слишком светло. Солнце, бесцеремонно пробравшееся сквозь раздвинутые шторы, било прямо в лицо, а на тумбочке вместо вчерашнего огарка красовалась свежая свеча. Часы на каминной полке показывали без четверти восемь, и я рывком села на кровати, сообразив, что едва не проспала.

Сборы были недолгими. Смывая остатки сна прохладной водой, я слушала, как за дверью спальни дом уже живет своей привычной жизнью: где-то внизу хлопнула дверь, послышались приглушенные голоса и стук посуды. Когда я, поправляя на ходу ленты, наконец спустилась в столовую, там меня уже ждала миссис Грант.

Пока она расставляла на столе тосты и яйцо всмятку, по комнате поплыл густой аромат свежесваренного кофе.

— Доброе утро, миледи. Вы сегодня поздно, — заметила она, наполняя мою чашку. — Мисс Мэри и доктор Моррис уже позавтракали и ушли в аптекарскую. Мисс Мэри просила сразу же сообщить ей, когда вы спуститесь.

— Не нужно её отвлекать, миссис Грант, — я сделала первый глоток. — Передайте ей, что я уезжаю к Бейтсу, а сразу после у меня встреча с лордом Бентли. Мы увидимся в Саутуорке ближе к четырем часам.

Быстро, почти не разбирая вкуса, я закончила завтрак и, отставив чашку, направилась к жилым помещениям для прислуги. Еще из коридора я почувствовала резкий запах камфоры, Моррис явно уже успел провести утренний осмотр.

Дверь в каморку Дика была приоткрыта. Я осторожно толкнула створку и вошла. Дик полулежал на подушках, при виде меня снова дернулся, пытаясь сесть ровнее, но я остановила его жестом.

— Ну, как ты?

— Бывало хуже, миледи, — буркнул он, и по тому, как уверенно это прозвучало, я поняла, что дело пошло на поправку. Дик тем временем покосился на дверь и понизил голос: — Норт заходил с утра. Те люди вернулись, велели передать, что ждут указаний.

Я прикрыла дверь плотнее и присела на край стула.

— Хорошо. Пусть присматривают за Хейсом, но без лишней прыти, издалека. И за Генри тоже, однако тут осторожней. За ним уже ходят ищейки Форда. Если мои люди столкнутся с ними нос к носу, я не смогу объяснить, зачем вдовствующей виконтессе держать собственных соглядатаев. Пусть остаются тенью: мне нужно знать, кто к нему вхож и где он бывает.

— Понял, миледи. Всё слово в слово Норту и вложу, он их сегодня встретит.

Я поднялась и, коротко кивнув ему на прощание, вышла из каморки. Нужно было покончить с делами в кабинете, прежде чем покинуть дом. Почты за утро накопилось немного: пара визитных карточек, счет от свечника и записка от Финча. Поверенный подтверждал, что будет ждать меня у входа в Адмиралтейство ровно в десять.

Спустя полчаса, убрав счета в ящик, я надела перчатки и вышла в холл. Норт уже стоял у открытых дверей, готовый сопровождать меня к экипажу.

Дорога заняла почти час. Улицы были забиты экипажами и громоздкими ломовыми телегами, и карета то и дело замирала в заторах. Я смотрела в окно на пыльные мостовые, мимо которых с криками проносились разносчики газет, и раз за разом прокручивала возможные варианты предстоящей беседы: представляла, как самоуверенность сползет с лица Хейса, когда я произнесу имя Кларенса, и заранее подбирала слова для Бейтса, который наверняка попытается прикрыть свой страх грубостью.

К зданию Интендантства мы подкатили без пяти десять. Едва копыта лошадей затихли на булыжном дворе, Норт спрыгнул с козел и открыл дверцу, подавая мне руку. Я одернула юбки, проверяя, не осела ли на шелке уличная пыль, и вошла внутрь. Шум города мгновенно отсекся тяжелыми дубовыми дверями, сменившись сухим скрипом перьев и тихим гулом чиновничьих голосов. Миновав анфиладу душных коридоров, я остановилась у нужной двери и, не постучав, толкнула створку, вошла.

Бейтс и Хейс сидели развалившись в креслах, но тотчас замолчали, стоило мне переступить порог кабинета. Финч же, напротив, замер на самом краю своего стула, переводя настороженный взгляд с одного на другого.

— Мистер Бейтс, мистер Хейс, — я прошла к столу, обрывая Бейтса прежде, чем он успел начать свои церемонные приветствия. — Благодарю, что нашли время для нашей встречи, буду краткой.

Я выдержала паузу, вынуждая их оставить расслабленные позы, и только тогда заговорила, глядя Бейтсу прямо в глаза:

— С недавних пор я являюсь деловым партнёром Его Королевского Высочества герцога Кларенса. Патент на технологию сушки оформлен на имя герцога, управление производством остаётся за мной. Помимо этого, я приобрела здание бывшей солодовни. Мясо для сушки отныне закупаю на собственные средства и продаю Интендантству готовый продукт по другой цене, разумеется. Это означает, что наше действующее соглашение нуждается в пересмотре.

Я замолчала, давая словам осесть. Тишина сделалась почти осязаемой. Бейтс побагровел, рот его приоткрылся, но возмущение застряло где-то в горле, так и не превратившись в протест. Хейс же замер, и только левая бровь его чуть дрогнула, ровно настолько, чтобы я поняла: он заинтригован.

Не дожидаясь, пока они придут в себя и перехватят инициативу, я продолжила:

— Я предлагаю внести изменения в существующий договор. Мясо я вывожу из контракта. В пивоварне, принадлежащей Адмиралтейству, остаётся сушка овощей. Интендантство, как и прежде, поставляет корнеплоды за свой счёт, мои люди их перерабатывают. Условия прежние, расценки прежние. Вы сохраняете полный контроль над овощным производством, мистер Бейтс, и при этом получаете готовое сушёное мясо гарантированного качества, не тратясь на закупку туш.

— Леди Сандерс, — Бейтс наконец откашлялся, и его голос прозвучал сдавленно, — подобное изменение условий… это немыслимо без согласования…

— Герцог Кларенс будет рад обсудить с вами любые детали лично, мистер Бейтс, — перебила я. — Если вы сочтёте это необходимым.

Бейтс захлопнул рот. Имя герцога подействовало мгновенно и безотказно. Оставив его переваривать услышанное, я обратилась к Хейсу:

— Мистер Хейс, вы не раз заговаривали о сотрудничестве. Теперь у меня есть для вас предложение.

Он чуть подался вперёд, движение едва заметное, но я его уловила.

— При разделке туш остаются много костей, жил и жира. Сейчас мне некуда их девать, а выбрасывать расточительно. Я готова продавать всё это вам по твёрдой цене. В вашей пивоварне — той, что принадлежала ранее Таббсу — есть печи, есть котлы, есть помещение. Там можно наладить производство «сухого бульона».

— Сухого бульона? — Хейс нахмурился, глядя на меня с недоверием.

— Способ прост. Кости и жилы вывариваются до густого, тягучего навара. После его сушат на медленном огне, пока он не превратится в ломкие плитки, и растирают в мелкую муку. Если смешать её с хорошо очищенным жиром и щедро пересыпать солью, этот состав выдержит долгий путь в тропики. Он не протухнет в сырости и не прогоркнет в трюме.

Я перевела взгляд с одного на другого, закрепляя успех:

— А теперь представьте: моё сушёное мясо, ваши овощи, мистер Бейтс, и эта мясная основа. Всё в одном промасленном мешочке. Матросу достаточно высыпать содержимое в котелок с кипятком, и через пару минут у него готов горячий обед. Ничего подобного сейчас нет ни на одном флоте мира.

Хейс молчал. Его пальцы перестали машинально поглаживать рукав сюртука. Он больше не искал во мне слабину, он считал. Прикидывал фунты, шиллинги, объемы поставок и долю прибыли.

— Вы предлагаете мне торговать костями, — произнёс он наконец, и в голосе мелькнула тень усмешки.

— Я предлагаю вам долю в деле, — парировала я. — Кости — это лишь сырьё. А то, что из них можно извлечь золото, вы только что поняли сами.

— Мне понадобится время обдумать условия.

— Разумеется. Мистер Финч подготовит проект договора к концу недели, — с улыбкой произнесла я, направляясь к выходу, дав понять, что на сегодня разговор закончен.

Финч тотчас поднялся, и метнулся к двери, чтобы открыть её передо мной. Бейтс тоже привстал, выдавив нечто невнятное и учтивое. Его плечи заметно опустились, но лицо уже приняло задумчивое выражение, с каким чиновники начинают искать личную выгоду в проигранной позиции. Через час, если он хоть вполовину так сметлив, как полагала леди Уилкс, Бейтс сообразит: овощи остались при нём, расценки не тронуты, а мясные хлопоты и риск испорченного товара свалились с его шеи. Для казначейского служащего это не худший исход.

Хейс же остался сидеть. Он лишь молча кивнул, провожая меня взглядом до самого порога. Он получил ровно столько, чтобы чувствовать себя за столом, и ровно столько мало, чтобы не сметь претендовать на моё место. Самое грязное, трудоёмкое и неблагодарное производство — выварка костей и жил — перешло к нему почти добровольно. Со стороны это выглядело моей уступкой, но на деле… отказать он не мог, продавить меня не сумел, а теперь ещё и повязан контрактом.

Финч догнал меня на лестнице, придерживая портфель обеими руками, словно в нем лежали не бумаги, а слитки золота. В кабинете он держался безупречно, но стоило нам оказаться в карете и Норту тронуть поводья, как мой поверенный, наконец, позволил себе выдохнуть.

— Леди Сандерс, — он промокнул лоб накрахмаленным платком, и его глаза за линзами очков блеснули искренним, почти мальчишеским восхищением. — Это было… филигранно. Я сидел там и чувствовал себя зрителем в первом ряду «Друри-Лейн». Я знал, что у нас есть покровительство Его Высочества, но то, как вы разыграли этот ход…

Он сложил платок, его руки всё еще чуть подрагивали от пережитого азарта.

— Лицо Бейтса в тот момент, когда он осознал, что контроль над мясом уплыл к герцогу, а ему остались только корнеплоды… О, миледи, вы лишили его главного рычага, оставив при этом в полной уверенности, что он сохранил власть.

Я откинулась на кожаные подушки, глядя на проплывающие мимо фасады Уайтхолла. Финч был в восторге, не подозревая, что я только что провернула блеф чистой воды. Кларенс на встречу не явился. Моя записка осталась без ответа — то ли принц её проигнорировал, то ли она вовсе затерялась в недрах его канцелярии. Однако расчет оправдался: страх чиновников перед невидимым покровителем оказался сильнее личного присутствия Его Высочества. Бейтс купился на одно упоминание герцога, и это было хорошо, но Кларенс, как деловой партнер начинал вызывать у меня серьезные сомнения. Впрочем, Финчу об этом знать было пока не обязательно.

— Вы выглядели весьма убедительно, мистер Финч, — ответила я. — Ваше молчание весило больше, чем любая тирада.

Финч хотел было возразить, уже открыл рот, чтобы привычно попенять на риск, но замер, встретив мой взгляд. После чего медленно кивнул, убирая платок в карман сюртука.

— Понимаю, — пробормотал он. — Понимаю. Впрочем, в следующий раз, если вас не затруднит, предупредите меня о размахе ваших… действий. У меня сердце, миледи. Оно привыкло к тяжбам о межах, а не к штурму Адмиралтейства.

— Я постараюсь, — ответила я и чуть помедлив добавила. — До встречи с лордом Бентли осталось меньше двух часов, нам нужно решить несколько вопросов.

На Найтрайдер-стрит утро было в самом разгаре. Узкий переулок жил своей привычной, суетливой жизнью: из открытых окон судейских подворий доносился гул голосов, прерываемый резким хлопаньем тяжелых дубовых дверей. Стряпчие в засаленных париках и клерки с чернильными пятнами на манжетах сновали по мостовой, спеша закончить дела до того, как судьи займут свои места. Солнце еще не достигло зенита, но уже нещадно припекало, высушивая ночную влагу и заставляя воздух над булыжниками дрожать от тяжелого, неподвижного зноя.

В конторе Финча было значительно тише и прохладнее, чем снаружи. Поверенный привычным жестом смахнул кипу документов со стула на подоконник, бумаги взметнули облако мелкой пыли, золотившейся в косых лучах. Я опустилась на освободившееся место, чувствуя спиной жесткую спинку стула, Финч тем временем обустраивался за своей баррикадой из папок, раскладывая перед собой чистые, плотные листы бумаги.

— Итак, — начала я, стягивая лайковые перчатки. — Первое. Договор с Бейтсом. Мясо из контракта убираем полностью, овощи оставляем. Условия по объёмам без изменений.

Финч коротко кивнул и тут же заскрипел пером.

— Второе, — продолжила я, наблюдая за кончиком его пера. — Соглашение с Хейсом. Мы уступим ему кости, жилы и топленый жир по фиксированной цене за фунт. Но я хочу, чтобы плата пересматривалась каждый квартал согласно стоимости на Смитфилдском рынке. Если цена на мясные туши пойдет вверх, Хейс не должен забирать остатки за бесценок.

— Весьма предусмотрительно, — пробормотал Финч, не поднимая головы. Он строчил с такой скоростью, что я видела лишь ритмичное мелькание гусиного пера.

— Третье. Солодовня в Саутуорке. До сих пор бумаги были оформлены на имя Мэри Браун, но теперь в этом нет нужды. Поскольку виконт мертв и я числюсь вдовой, то имею право распоряжаться своей собственностью. Переоформите солодовню на меня. И все прочие контракты, которые проходят через Мэри, тоже нужно постепенно перевести, но это не к спеху, сначала солодовня.

— Леди Сандерс, — Финч поднял голову, — для переоформления понадобится согласие мисс Браун и подтверждение из банка «Куттс». Кроме того, если вы хотите вести дела от своего имени, следует открыть личный счёт.

— Именно так. Подготовьте бумаги, которые мне нужно будет подписать.

Больше часа мы провели в лихорадочной, но слаженной работе. Финч извлекал из шкафов тяжелые папки с прежними контрактами. Я диктовала новые условия, он записывал, задавая короткие, точные вопросы. Каким бы растерянным он ни казался в Адмиралтействе, здесь, среди своих бумаг и конторских книг, Финч преображался: движения его стали скупыми, голос твердым, а перо летало по бумаге с быстротой, за которой я едва успевала следить.

Ровно без пяти два в дверь коротко постучали. В щель просунулась рыжеватая голова клерка, чей вид выражал крайнюю степень почтения, смешанную с испугом.

— Мистер Финч, — прошептал он, — карета лорда Бентли у крыльца.

Граф вошел минуту спустя. Движения его были скупыми и уверенными; он на ходу смахнул с набалдашника трости невидимую пыль и окинул кабинет внимательным взглядом. Темно-синий суконный сюртук сидел на нем безупречно, жилет был застегнут на все пуговицы, несмотря на жару. Весь его облик выражал ту самую деловую сосредоточенность, которая отличает людей, привыкших распоряжаться временем как самым дорогим капиталом.

— Леди Сандерс. Мистер Финч, — он отвесил краткий поклон.

Бентли опустился в кресло, положив трость на колени. Одним едва заметным жестом он отклонил предложение чая и сразу перешел к сути дела:

— Полагаю, вы ждете известий о нашем соглашении. Что ж, новости вас порадуют.

Я лишь молча кивнула, сохраняя беспристрастное выражение лица.

— Мистер Генри Сандерс, — Бентли произнес это имя с особенным весом, который он придавал только по-настоящему удачным сделкам, — проявил себя джентльменом слова. Он подтвердил готовность возвратить земли Лонг-Эйкр и возместить упущенную выгоду за все годы незаконного владения. Мои поверенные уже составляют акт. Более того, — граф позволил себе тень улыбки, — он выплатит сумму, превышающую наши расчеты. Весьма щедрый жест для человека, вступающего в права владения имением, которое Колин обременил долгами.

— Я помню условия нашего уговора, милорд, — напомнила я.

— И я свой не забыл, — подтвердил Бентли. — Двадцать тысяч фунтов вашего приданого будут возвращены вам в полном объеме, как мы и договаривались. Должен признаться, новый виконт произвел на меня доброе впечатление. Он осведомлен в делах не хуже управляющего, обходителен и, что я ценю превыше всего, не пытается хитрить. Жаль, что он прибыл в Лондон к концу сезона, когда большая часть света уже разъехалась по поместьям, и знакомств ему завязать толком не удалось. Я пригласил его в свою ложу в Друри-лейн на закрытие сезона. Вы ведь будете?

— Да, — ответила я. — Графиня Уэстморленд уже прислала мне приглашение в свою ложу.

— Превосходно.

Бентли поднялся, давая понять, что беседа окончена. Он откланялся без лишних церемоний, но уже в дверях обернулся:

— Должен признать, миледи, мистер Генри Сандерс выглядит куда более достойным титула виконта Роксбери, нежели ваш покойный супруг. На редкость благоразумный молодой человек.

Дверь за ним закрылась. Я слышала, как шаги графа затихают на лестнице, как стучит его трость по мостовой и, наконец, грохочет, удаляясь, карета. В кабинете стало тихо, но имя, брошенное графом напоследок, всё еще висело в воздухе.

Генри… Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы расположить к себе даже Бентли — человека, который мерил людей исключительно мерой их полезности. И теперь этот «человек чести» приглашен в ложу Друри-лейн.

Генри Сандерс действовал с пугающей эффективностью, и я не могла решить, что тревожит меня сильнее: его возможная опасность или то, что он действительно может оказаться тем безупречным джентльменом, роль которого так искусно исполнял…

Сухой стук документов о столешницу — Финч выравнивал края бумаг — прервал мои мысли.

— Что ж, мистер Финч, на сегодня это всё, — произнесла я, поднимаясь. — Подготовьте бумаги к четвергу.

— Разумеется, миледи. Я пришлю клерка с копиями, как только закончу сверку.

Я уже направилась к выходу, но у самого порога обернулась. Финч в это время старательно укладывал бумаги в кожаную папку, его движения были привычно неторопливы.

— Мистер Финч, еще одно. Вам надобно подыскать помощника.

Он поднял голову, явно озадаченный моим замечанием.

— Работы скоро прибавится. Вы не справитесь один.

— Я наведу справки в Линкольнз-Инн, — кивнул поверенный. — Подыщу толкового молодого человека…

— В последнем номере «Морнинг Пост» было объявление, — перебила я его. — Девушка ищет место секретаря. Пишет, что сведуща в счете и грамотном ведении переписки.

Финч опешил. Он замер, переводя взгляд с бумаг на меня, словно сомневался, правильно ли расслышал слова.

— Девушка? — переспросил он осторожно. — В качестве секретаря в контору на Найтрайдер-стрит? Миледи, это…

— Это смелость, мистер Финч. Женщина, решившаяся открыто заявить о своих умениях в лондонской газете, знает цену своим способностям и не боится предубеждений. Такая решительность стоит десяти рекомендательных писем. Пригласите её к себе. И известите меня о дне и часе, я желаю присутствовать при разговоре.

— Как прикажете, леди Сандерс. Я отыщу тот номер газеты и напишу этой особе в ближайшие дни.

— Благодарю.

Я натянула перчатки, взяла ридикюль и спустилась к карете. Норт уже ждал у открытой дверцы, придерживая её с каменным лицом.

— В Саутуорк, — распорядилась я, усаживаясь на разогретое солнцем сиденье.

Дорога через Лондонский мост отняла добрых сорок минут. Июньское пекло выгнало на улицы толпы: тяжелые фуры, груженные тюками и бочками с элем, тянулись к Смитфилду бесконечной вереницей, замирая в заторах. Карету то и дело потряхивало на выбоинах, а в приоткрытое окно залетала едкая пыль. Мимо, едва не зацепив нашу ступицу, прогрохотала телега угольщика, оставив на лакированном дереве серый налет.

У ворот пивоварни Хэнкок навалился плечом на тяжелую створку, пропуская подводу. Завидев мою карету, он сорвал шапку и шагнул навстречу, вытирая пот со лба.

— Миледи, привезли… корнеплоды доставили.

— Вижу, Хэнкок, — я вышла из кареты, наблюдая за разгрузкой.

Мой помощник подходил к делу со всей строгостью: каждый мешок прошел через весы, прежде чем содержимое высыпали на расстеленную под навесом рогожу. А затем, ворча под нос, Хэнкок принялся откидывать в сторону крупные грязные корнеплоды — кормовую свеклу.

— Оставь их, Хэнкок, — остановила я его, не дав начаться грозной тираде о нерадивых поставщиках. — И добудьте мне тёрку для измельчения хрена. Такой, какими пользуются повара в хороших домах.

— Тёрку, миледи? — он озадаченно воззрился на кучу свеклы.

— Тёрку, Хэнкок.

Он кивнул и ушёл, забрав с собой мальчишку-посыльного, а я направилась к кухне. Есть хотелось нестерпимо, с утра я проглотила только тосты и яйцо, и желудок давно уже напоминал о себе урчанием, которое в приличном обществе сочли бы за непристойность.

Кухня помещалась в пристройке у дальней стены пивоварни — закопчённая комната с низким потолком, огромной плитой и запахом варёного лука, который, казалось, пропитал здесь всё, включая кирпичи. Миссис Пратт возилась у котла, помешивая что-то длинной деревянной лопаткой. При виде меня она обтёрла руки о фартук и присела в неуклюжем книксене.

— Миледи…

— Миссис Пратт, налейте мне похлебки, если, конечно, осталось.

— Как же иначе, миледи, — отозвалась женщина, поспешно зачерпнув из котла густой стью — мутновато-желтый, с оранжевыми дисками моркови и разваренным в пюре горохом.

Она подала мне теплую глиняную чашу. Я подхватила с края стола ломоть ячменного хлеба и вышла во двор. Стью был простым и горячим; я ела на ходу, прихлебывая прямо через край. Рабочие, уже привыкшие к моим странностям, лишь кивали, не отрываясь от дел, а кто-то из первых разделочников даже позволил себе едва заметную приветливую улыбку.

У печей меня перехватил Коллинз. Старый истопник стоял, привалившись к закопчённому кирпичу, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с ворчливым неодобрением, которое он приберегал для особых случаев.

— Миледи, — просипел Коллинз, — вы опять с миской по цеху ходите. Присядьте хоть на минуту, а то ведь подавитесь на ходу.

— Некогда, Коллинз. Как печи?

— Пыхтят, куда денутся, — буркнул он, мгновенно переключаясь на своё, и полез к заслонке, из-за которой дохнуло таким жаром, что я инстинктивно отступила на шаг.

— Мне сегодня понадобится Патрик в солодовне, — произнесла я, когда гул пламени немного утих. — Управитесь здесь без него?

— Да, миледи. Ступай, парень, — он мельком взглянул на притихшего Патрика, — присмотришь там, раз хозяйка велит.

— Хорошо.

Я двинулась дальше по цеху. У столов несколько раздельщиков работали с новой партией. Взглянув на темные, почти багровые пласты с толстыми желтыми волокнами, я едва слышно выругалась. В этот раз туши коров были весьма почтенного возраста.

— Это мясо потребует особого внимания, — произнесла я, останавливаясь у стола. — Волокна слишком грубые. Если не освободить мясо от жил с должной тщательностью, продукт будет негоден. Позаботьтесь, чтобы ножи были хорошо наточены.

— Да, миледи, — отозвался мужчина, бросив короткий взгляд на жесткий отруб. — Старая скотина, верно, своим ходом до бойни еле дошла.

Я прошла дальше, к сушильным рамам. Здесь двое парней в фартуках аккуратно раскладывали готовые ломтики. Работа требовала почти аптекарской точности: куски не должны были соприкасаться, чтобы воздух свободно гулял между ними. Я задержалась на мгновение, глядя, как ловко они выдерживают дистанцию в два пальца.

— Хорошая работа, — произнесла я.

Парни заулыбались, задвигались быстрее, а я, доев последний кусок хлеба, вернулась к кухонной пристройке.

— Благодарю, миссис Пратт, было превосходно, — я вернула пустую миску на стол и, наконец, направилась в контору.

В комнате было тихо, лишь Мэри сидела за столом, сосредоточенно вписывая что-то в свою тетрадь. Завидев меня, она тут же отложила перо и поспешно встала.

— Миледи, вы уже здесь.

— Давно ты приехала? — спросила я, расстегивая верхние пуговицы платья.

— Около часа назад. Мисс Эббот почти сразу ушла к мастеру — на разделке затупились ножи, нужно было отдать в точку. Еще она хотела распорядиться насчет хлеба на завтра для рабочих и заглянуть к портнихе. Нам ведь нужна форма для новых людей.

Я кивнула, проходя за перегородку, и начала раздеваться. Тонкое визитное платье, пропитанное городской пылью, отправилось в шкаф. Вместо него я достала свое рабочее облачение — простое платье из плотного темно-синего льна. Волосы я просто перехватила лентой, туго затянув их на затылке.

— Мэри, я ухожу в солодовню, если что-то понадобится, отправь Томми.

— Я справлюсь, будьте спокойны, — с улыбкой проговорила Мэри и потянулась к перу.

Я же подхватила сверток с чистой льняной тканью, которую выделила миссис Грант, и вышла во двор. После прохлады конторы тяжелый, влажный воздух Саутуорка показался особенно душным. Патрик уже ждал во дворе, переминаясь с ноги на ногу, а у ворот я приметила Лукаса. Молодой раздельщик, явно довольный тем, что закончил со своей партией мяса раньше срока, скучал, привалившись к стене и лениво обстругивая какую-то щепку.

— Лукас, ты тоже пойдешь со мной, — бросила я на ходу.

Парень встрепенулся, выронил щепку и споро зашагал следом. Норт, как всегда, молчаливой тенью замыкал наше шествие. И вскоре мы пересекли заваленную тюками Стони-лейн, и уже через несколько минут подошли к солодовне.

Едва я отворила тяжелую дверь, в лицо пахнуло застоявшейся кислятиной. Не задерживаясь, я прошла в дальний угол, где в тени, укрытые рогожей, стояли бочки с остатками забродившего солода. Откинув рогожу, я наклонилась и зачерпнула ковшом верхний слой жидкости. В нос тотчас ударило кислым, дрожжевым духом, таким густым, что Норт за моей спиной крякнул и отступил.

— Лукас, вернись в пивоварню, — скомандовала я, засучивая рукава. — Возьми у Мэри ведро кипячёной воды. Еще мне нужны отруби, фунтов пять, самые дешёвые, и сухой хмель, если найдётся. А ты, Патрик, — я кивнула помощнику Коллинза, — разведи огонь в малой печи. Жар должен быть слабый и ровный, чтобы рука терпела у самого входа.

— Сделаю, миледи, — отозвался Патрик, привычно оценивая объем дров.

Пока Лукас бегал за припасами, я развернула сверток миссис Грант и принялась процеживать забродившую жидкость через сложенную втрое ткань в большую глиняную миску. Лен мгновенно пропитался мутной, остро пахнущей влагой. На ткани осталась кашица из солодовых хлопьев и дрожжевой пены, которую я аккуратно собрала ложкой в отдельную плошку. Цеженая жидкость в миске была мутной, желтоватой, с тяжёлым кислым духом, от которого щипало глаза, но именно в ней, в этой неприглядной жиже, жили дикие дрожжи, крепкие и злые от долгого брожения.

Спустя несколько минут Лукас вернулся с мешочком отрубей и пригоршней сухого хмеля, завёрнутого в обрывок газеты.

Я высыпала отруби в миску с процеженной жидкостью и принялась вымешивать массу руками, подливая понемногу тёплой воды, пока не получилась густая, вязкая масса. Отруби впитывали дрожжевую влагу жадно, разбухали, и тесто под пальцами становилось всё более упругим. Хмель я растёрла в ладонях в мелкую крошку и вмешала в общую массу, он послужит консервантом и не даст лепёшкам протухнуть.

Запах стоял сокрушительный. Кислое, бражное — оно заполняло солодовню так плотно, что, казалось, воздух можно было черпать ложкой. Норт дышал ртом, стараясь не морщиться, а Патрик держался у печи, видимо, решив, что у огня его нос в большей безопасности.

Когда тесто стало однородным, я разделила его на куски, раскатала каждый ладонями в тонкую лепёшку толщиной в палец и разложила на чистые доски, присыпанные мукой. Получилось восемнадцать штук бледных, влажных, остро пахнущих хмелем и кислым солодом.

— Патрик, задвинь доски в печь. Заслонку не закрывай, жар должен быть слабый, едва тёплый. Лепёшки должны высохнуть, а не испечься. Если перегреешь, дрожжи погибнут, и вся работа насмарку. Проверяй каждый час, переворачивай. К утру они должны стать сухими и ломкими, как сухарь.

— А ежели раскрошатся? — парень с сомнением покосился на лепёшки.

— Тем лучше.

Остатки солода, которые не пошли в дело, мы вынесли во двор. Вонь от них стояла такая, что Лукас отворачивался и дышал ртом, а Норт, выкатив последнюю бочку на тачку, буркнул, что от этой дряни дохнут даже крысы. Я велела вывезти всё на пустырь за складами и закопать подальше от пивоварни, чтобы запах не тянуло обратно через стены.

Когда мы вернулись в пивоварню, солнце уже висело низко, заливая двор косым рыжеватым светом. Рабочие заканчивали смену, но в цехах работа не затихала: Коллинз обходил печи, проверяя тягу и подбрасывая дрова, чтобы ровный сухой жар держался до самого утра.

В конторе Мэри всё ещё сидела над тетрадью, а мисс Эббот стояла рядом, указывая пальцем на какую-то строчку. При виде меня обе подняли головы.

— Всё исполнено, миледи, — мисс Эббот шагнула навстречу. — Ножи у мастера, к утру будут остры как бритвы. И с портнихой договорилась: форма для новых людей будет готова к следующему четвергу, ткань я выбрала самую прочную.

— Благодарю, мисс Эббот. На вас всегда можно положиться, — с улыбкой проговорила я, проходя за перегородку. Там я снова переоделась. Появляться на Кинг-стрит в рабочем платье было бы неразумно: в моём доме в любой час мог объявиться очередной гость, будь то леди Уилкс с новыми сплетнями, графиня с наставлениями или, не приведи Господь, снова Форд. Тонкое визитное платье, чуть помятое, но всё еще элегантное, быстро вернуло мне подобающий вид.

И спустя десять минут, попрощавшись с мисс Эббот и кивнув Хэнкоку, который уже проверял запоры на воротах, мы вышли к карете. Мэри забралась первой, прижимая к себе тетрадь, я устроилась напротив.

Экипаж тронулся, и мерный стук копыт по булыжной мостовой Саутуорка отозвался привычной дрожью в коленях. За окном проплывали тесные, закопченные улицы южного берега; июньский вечер в этой части города был тяжелым и пыльным. Воздух здесь, зажатый между глухими стенами складов, всё еще хранил жар ушедшего дня, приправленный густым запахом речного ила.

Когда мы выехали на Вестминстерский мост, в окна ворвался свежий ветер с Темзы. Река, отливающая расплавленным свинцом под низким вечерним солнцем, казалась запруженной лесом мачт и такелажа. На севере над горизонтом уже поднималась сизая дымка угольного смога, но здесь, над водой, небо оставалось прозрачным, нежно-лавандовым.

Чем ближе мы подбирались к Кинг-стрит, тем разительнее менялся город. Грохот портовых телег сменился легким перестуком щегольских кабриолетов и тихим шелестом шелковых зонтиков. На углах улиц торговки выставляли корзины с первой садовой земляникой, и этот сладкий, почти одуряющий аромат на мгновение перебивал запах конского навоза и пыли.

Когда Норт осадил лошадей у нашего парадного, было уже начало восьмого. Тени от кованых решеток вытянулись во всю ширину мостовой, рисуя на камнях причудливые черные узоры. Я тронула задремавшую Мэри за плечо, та вздрогнула, прижала тетрадь к груди и сонно заморгала.

— Приехали. Ступай к себе, приведи себя в порядок. Встретимся в столовой через час, — сказала я, понимая, что нам обеим нужно смыть с себя пыль Саутуорка.

Мэри благодарно кивнула и побрела к дверям, где её уже встречала миссис Грант. Я же задержалась у кареты. Вечерний воздух был удивительно свежим, с тонким ароматом цветущей липы из Сент-Джеймсского парка и едва уловимой горечью угольного дыма из дальних кварталов.

Я смотрела на чинные фасады Кинг-стрит, на золотистые отблески солнца в окнах соседних особняков и на неспешных прохожих. Здесь всё казалось спокойным и бесконечно далёким от душных палат Интендантства, от пыльных, заваленных бумагами контор Докторс-Коммонс и, тем более от кислых паров солодовни и тяжёлого жара печей Саутуорка.

День был длинным и суматошным, но, глядя на заходящее солнце, я понимала, что в целом он был весьма неплохим. Довольно улыбнувшись своим мыслям, я, наконец, поспешила к дому.

Запуск производства в солодовне я предвкушала всю последнюю неделю и теперь, медленно проходя вдоль столов, касалась ладонью холодного металла, отмечая его безупречную чистоту. Эббот, переняв мою одержимость санитарией, ввела правило обтирать рабочие поверхности сначала щелочной водой, затем уксусом перед каждой сменой, так что в воздухе стоял резкий, щекочущий ноздри кислый дух, окончательно вытеснивший застарелый запах прокисшего солода.

В медных котлах уже закипала вторая партия рассола; у ближнего Лукас со знанием дела проверял плотность первой, опуская в воду яйцо.

— Плавает, миледи, — сообщил он, и яйцо действительно покачивалось на поверхности, выставив наружу белый пятак размером с шиллинг.

— Хорошо. Барнс, закладывайте.

Закладка первой партии прошла без сюрпризов, если не считать того, что Патрик чуть не выронил лоток с готовыми пластами, когда под ногу ему попалась крыса, невесть откуда взявшаяся и ещё более невесть куда удравшая. Парень витиевато выругался — словами, которым позавидовал бы всякий портовый грузчик, — и, поймав на себе мой взгляд, тотчас покраснел до корней волос. Эббот высказалась куда скромнее, но суть была та же, и она немедленно отправила Берна за крысоловом.

Поставщики мяса, верные своей привычке, в привезённой партии из десяти туш попытались подсунуть трёх престарелых бурёнок. Эти костлявые и жилистые туши подмешали к сочному молодняку в надежде, что в суматохе первого дня мы не станем приглядываться к качеству.

Хэнкок и мисс Эббот, впрочем, как и всегда, сработали слаженно, понимая друг друга с полуслова. Они быстро осадили наглого возчика: не тратя времени на пустые препирательства, заставили его закинуть сомнительные туши обратно на солому, снабдив на дорогу парой таких замечаний, от которых у лошадей едва не завяли уши.

Так что к десяти утра первая партия уже ровно лежала на решётках, а из печей пошёл сухой, плотный жар, какой бывает только у хорошо прогретой кладки. К половине двенадцатого солодовня окончательно вошла в ритм и загудела, как слаженный улей: каждый знал своё место и справлялся с делом исправно.

Я еще раз обошла цех, прислушиваясь к мерному гулу пламени и звуку ножей, и остановилась подле мисс Эббот. Она как раз вносила в реестр время закладки, не отрывая взгляда от рабочих.

— Особо приглядывайте за первой партией, — негромко произнесла я. — Печи здесь хоть и рабочие, но нам они пока не знакомы. Проверяйте сушку вдвое чаще обычного, пока мы не приноровимся к этим топкам.

— Понимаю, миледи. Буду лично проверять решетки каждые полчаса, — отозвалась Эббот, не отрывая взгляда от записей.

Я кивнула, удовлетворенная её краткостью и убедившись, что процесс под надежным надзором, вышла из душного здания. Норт уже ждал снаружи, прислонившись к стене склада. При моем появлении он молча оттолкнулся от кирпичной кладки, привычно пристроился в паре шагов позади, и мы двинулись в сторону старой пивоварни.

На середине пути я на мгновение задержалась. Отсюда с улицы, через раскрытые ворота хорошо просматривался двор пивоварни и цех, где работа не затихала ни на минуту: несколько парней споро раскладывали на решетках нарезанные коренья. Сушка овощей тоже шла своим чередом. И вид этих полных лотков, аккуратных рядов и людей, знающих свое дело, наполнял меня тихой радостью.

Удовлетворенная увиденным, я миновала ворота и подошла к пристройке. Там Хэнкок уже успел подготовить всё необходимое. Гарри и Тоби, мои самые расторопные помощники, ждали у стола, переминаясь с ноги на ногу. А в углу, укрытые от прямого света рогожей, стояли несколько корзин кормовой свёклы.

— Начнем, — я решительно засучила рукава рабочего платья. — Первым делом надо всё хорошо отмыть.

Тоби и Гарри принялись за дело со всем рвением. Вода в тазу тотчас превратилась в мутную бурую жижу, в которой плавали обрывки корешков и комья глины; мы сменили её трижды, пока из-под слоя грязи не показались чистые, розовато-серые бока овощей.

Затем я пододвинула к краю стола тяжелую, с острыми, зазубренными краями тёрку для хрена. Гарри взялся за неё первым, и вскоре пристройку наполнил мерный, хрустящий скрежет. Свёкла медленно превращалась в бледно-розовую кашицу, от которой шёл тяжелый, сладковатый дух. Он напоминал мне одновременно и запах свежего борща, и влажную прелость, что бывает на дне забытого кухонного ведра.

— Воняет, — буркнул Тоби, морщась и оттирая со лба брызги сока.

— Это только начало, — отозвалась я, наблюдая за тем, как миска наполняется влажной массой. — Дальше запах будет еще гуще, привыкай. Нам нужно стереть всё до последнего хвостика.

Когда последняя свёкла превратилась в гору розовых ошметков, я подтянула к себе таз и расправила над ним мешок из грубого некрашеного льна. Парни вычистили миски, перекладывая кашицу внутрь, и вскоре мешок отяжелел, раздувшись и пропитавшись липкой влагой.

— Теперь жми, Гарри. Да покрепче, — распорядилась я.

Гарри, обхватив мешок обеими руками, принялся сдавливать его так, как сдавливают прачки тяжёлое бельё. Он наваливался всем телом, жилы на его шее вздулись, а розовая мутная жидкость скупо, с ленивым бульканьем потекла между пальцами в таз. С девятнадцати корней вышло немногим больше ведра вязкого сока. У него был мерзкий розовато-бурый оттенок, который в природе встречается разве что у раздавленных червей.

Этот сок я перелила в чугунный котёл и велела Патрику, пришедшему на подмогу, развести огонь. Дрова были сырые, жар шёл неровный, и это, впрочем, меня сейчас устраивало: уваривать свекольный сок на открытой печи нужно медленно, иначе он подгорит прежде, чем испарится вода, и вкус, и без того малоприятный, сделается совершенно невыносимым.

Мы с Тоби устроились на табуретах у котла, и я, вооружившись длинной деревянной лопаткой, принялась помешивать. Сок нагревался неохотно; запах, поначалу просто земляной, постепенно менялся, делался плотнее и одновременно противнее, к земляному привкусу примешивался дух варёного корнеплода, сырой свеклы, чего-то болотного, и всё это вместе оседало в воздухе пристройки так густо, что Гарри, продержавшись с четверть часа, отошёл к двери, бормоча, что ему надобно свежего воздуха, а Тоби и Патрик, перебрасываясь взглядами, явно соображали, как бы им отпроситься вслед за ним.

Известь я припасла заранее. Свекольный сок содержит слишком много органической дряни, которая темнит сироп и дает ему болотный привкус. Единственный способ — это добавить в горячую жидкость известковое молоко, чтобы оно связывало примеси. Я не знала тонкостей заводского процесса, помнила только общий принцип и приблизительные пропорции. Но принципа мне хватало, а тонкости, — подумала я, подбирая ложкой первую грязную пену, — подберём опытным путём.

Известковое молоко я добавила, когда сок уже достаточно прогрелся. Реакция последовала мгновенно. Сок потемнел до цвета крепкого табачного настоя, а на поверхность хлынула густая серо-бурая пена. Запах, до этого просто неприятный, сделался откровенно тошнотворным.

— Разрази меня гром, — пробормотал Патрик, отворачиваясь и прикрывая нос рукавом. — Миледи, ну и дрянь… Хуже, чем в сточной канаве у моста.

Тоби же, морщась и сплевывая на земляной пол, принялся за работу. Пены было много. Она вылезала из котла как живая, оседала по краям серыми комьями. Её приходилось снимать и снимать, выбрасывая в отдельное ведро, но под ней, слой за слоем, медленно проступала жидкость более светлая, янтарная, с особенным блеском, какой бывает у настоящей тёмной патоки.

Подцепив краем деревянной лопатки густую каплю, я всё же решилась лизнуть липкий след: сладость была слабая, едва пробивающаяся сквозь горький привкус земли и мыльного послевкусия извести, но всё же неоспоримая.

Мы уваривали сок ещё около часа. Огонь к тому моменту уже держался ровно, Патрик приспособился подкладывать щепки по одной. Лукас и Тоби сменяли лопатки каждые десять минут, и к трём часам в котле осталось меньше половины объема. Разлив остывающий сироп в две глиняные миски, я поставила их на стол.

— Если повезёт, — сказала я, обращаясь к парням и самой себе, — к утру по краям начнут расти кристаллы. Если нет — останется патокой.

Глядя на тёмную, густеющую массу, я уже прикидывала в уме те три-четыре шага, которыми этот сироп можно было превратить в нечто пристойное. Костяной уголь для обесцвечивания, повторная варка с молоком для осветления, медленная кристаллизация в холоде… Каждый шаг требовал своего оборудования, людей и знаний, которых у меня пока не было.

Но самое главное мне требовалась другая свёкла.

Я в последний раз окинула взглядом наши миски с бурой жижей и вышла во двор. Там я нашла Хэнкока и Мэри; та осталась присматривать за сушкой овощей, пока мисс Эббот была полностью поглощена первой партией мяса в солодовне. Отдав последние указания и убедившись, что каждый на заводе знает свою задачу на ближайшие часы, я, наконец, позволила себе выдохнуть. В тесной конторке за закрытой дверью, я попыталась вернуть себе облик леди: долго, до красноты смывала с рук въедливую копоть, а затем, морщась от запаха извести, сменила рабочее платье на визитное.

Когда я, наконец, села в карету, Норт щёлкнул вожжами, и Саутуорк неохотно покатился назад со своими кирпичными заборами, грохочущими телегами, криками торговок и тяжёлым угольным дымом, ползущим над Темзой низкой серой лентой.

Дома миссис Грант встретила меня на пороге. Выражение её лица означало крайнюю степень неодобрения, которую только могли сдержать правила приличия. Она замерла, едва я переступила порог, и её ноздри мелко затрепетали.

— Миледи, от вас пахнет…

— Свёклой, миссис Грант, — отозвалась я, проходя мимо неё к лестнице.

— Это прискорбно, миледи, — донеслось мне в спину. — Ванна наверху уже готова.

Я поднялась, переоделась и во второй раз за день помылась, пытаясь вытравить из кожи запах Саутуорка. Пока я сидела перед зеркалом, Джейн вновь воевала с моей причёской, втирая в волосы розовое масло, чтобы перебить дух варёных корнеплодов. К пяти часам, в сером шёлке с чёрной отделкой — полутраур смотрелся в ложе выигрышнее глубокого чёрного, — я снова села в карету и поехала в Друри-Лейн.

Впереди ждала встреча с лондонским светом, и эта перспектива радовала меня куда меньше, чем работа у котла. Там среди сажи и пара, всё было предельно ясно и честно, здесь же предстояло три часа держать спину и улыбаться людям, чьи помыслы были куда грязнее, чем любая сточная канава Саутуорка.

Я откинулась на подушки и на секунду закрыла глаза. За окном тихая Кинг-стрит уступала место людному Стрэнду: ровный стук копыт по мостовой сменялся криками разносчиков, запахом клубники с лотков и гулом, какой бывает в Лондоне только в последние вечера Сезона, когда весь город хочет напоследок куда-нибудь выехать. Я открыла глаза, поймала в оконном стекле собственное отражение и усмехнулась. Леди Сандерс была на месте, оставалось только выпрямить спину, чтобы и остальной Лондон в этом убедился.

Уже на подъезде к Друри-лейн карета намертво встала в заторе. Ковент-Гарден в этот час напоминал растревоженный муравейник: экипажи знати здесь вязли в толпе, мешаясь с последними на сегодня рыночными телегами. Сквозь пыльное окно я видела, как огромное здание Шеридана, ярко белевшее в лучах высокого вечернего солнца, медленно вырастает над головами ругающихся возниц и разносчиков. Когда мы, наконец, доплелись до парадного входа, там оказалось не протолкнуться. Лакеи яростно бились за места у коновязи, а торговцы программками старались перекричать друг друга, пользуясь тем, что до начала спектакля оставались считанные минуты.

Я поднялась по широкой лестнице, стараясь сохранять самую ледяную невозмутимость, которая так хорошо защищает от лишних вопросов. Отдав накидку лакею, я направилась к ложе графини Уэстморленд.

Графиня уже сидела в первом ряду, обмахиваясь веером с той ленивой величавостью, которая у неё заменяла приветствие. Рядом устроилась леди Уилкс с непогашенным азартом зрительницы, только что занявшей лучшее место на петушиных боях. В глубине ложи у самого занавеса, скромно сидела некая миссис Фицпатрик, которую леди Уилкс оценивала как «безобидную, но скучную». Видимо, графиня позвала её просто для счёта.

— Вы опоздали на пять минут, дорогая, — заметила графиня, даже не взглянув на меня.

— Я была в Саутуорке, — ответила я, занимая свободное кресло.

— От вас по-прежнему пахнет Саутуорком, — вполголоса добавила леди Уилкс, наклоняясь ко мне. — Правда, весьма отдалённо.

Я ничего не ответила, лишь слегка откинулась на спинку кресла и перевела взгляд вниз.

Зал был полон. В партере теснились мужчины — студенты, клерки, мелкие торговцы, пришедшие отвести душу после тяжёлой недели. В ложах справа и слева сидели те, чьи имена леди Уилкс пересчитывала вполголоса, не прерывая собственного обмахивания. В ложе напротив сияла в алом шёлке леди Джерси, окружённая своим обычным двором. Я поймала её взгляд: она улыбнулась мне через весь зал самой широкой, ослепительной и совершенно ненадёжной улыбкой, которой встречала меня на балу.

— Она вас увидела, — пробурчала леди Уилкс.

— Я заметила.

Давали трагедию мистера Камберленда. Я даже не трудилась запомнить название, знала только, что в финале все умрут, а до тех пор нам придется слушать пафосные монологи. Трагедия шла медленно, актёры подвывали под аккомпанемент шуршащих вееров, и леди Уилкс в полутемноте ложи принялась шёпотом перечислять мне светские новости, не успевшие остыть с утра. Графиня время от времени, не поворачивая головы, коротко её осаживала, но это лишь ненадолго приглушало поток сплетен.

Посреди второго акта в соседнюю ложу, принадлежавшую графине Мортон, вошли двое мужчин. Я увидела их прежде, чем они заметили нас. Лорд Бентли в безупречном чёрном, отвесил привычный лёгкий поклон в сторону графини Уэстморленд. И Генри Сандерс.

Новый виконт был одет со сдержанным изяществом, которое отличает людей, недавно получивших титул и старающихся не выглядеть слишком старательными: угольный фрак, ослепительный шейный платок и никаких украшений, кроме простого золотого кольца на мизинце.

— Новая игрушка Лондона, — процедила леди Уилкс, едва не касаясь губами моего уха. — Графиня Мортон третий вечер таскает его по ложам. Говорят, леди Каупер приглашает его к завтраку. Леди Каупер, Катрин, вы понимаете? К завтраку!

Я кивнула. Понимала. В Лондоне приглашение к завтраку от леди Каупер значило куда больше, чем официальный патент на дворянство.

В первом антракте графиня Уэстморленд поднялась, объявив, что намерена нанести визит леди Мельбурн. Леди Уилкс, учуявшая возможность собрать свежий урожай слухов, тут же вызвалась её сопровождать. Миссис Фицпатрик осталась в глубине ложи, и я, воспользовавшись её молчаливым присутствием, вышла в общий коридор. Мне отчаянно хотелось воздуха, глотка кофе и хотя бы на пять минут оказаться подальше от шепота соседок.

Впрочем, тишины не было и здесь. Коридор гудел, лакеи лавировали в толпе с подносами, дамы пересмеивались у зеркал, а мужчины, вопреки всем правилам, дымили сигарами у боковых выходов. Я едва успела сделать несколько шагов, как сквозь этот гул ко мне целенаправленно двинулись сразу двое.

— Леди Сандерс, — произнесла леди Джерси, возникая рядом так, словно её перенесло сюда сквозняком. — Какое удовольствие. Я думала, вы проведёте этот вечер в Ньюгейте, где, говорят, у вас теперь собственная камера, снабжённая обоями и канделябрами.

Вокруг засмеялись. Смех был половинчатый, как бывает в подобных случаях: громче, чем нужно, у тех, кто хотел подольститься, и тише, чем нужно, у тех, кто не понимал, смеяться или нет.

— Обоев там нет, леди Джерси, — отозвалась я, улыбаясь ей той же улыбкой, которой она улыбалась мне через зал. — Канделябры, впрочем, имелись. Один. С огарком.

— Какая непритязательная роскошь.

— Я нашла её вполне уместной, — отозвалась я с легким наклоном головы. — При таком освещении трудно принять желаемое за действительное.

Леди Джерси на мгновение прищурилась, словно примеривая этот ответ на себя, но тут рядом с ней, словно из той же щели, возникла леди Эстер Стенхоуп в тёмно-зелёном, и ещё одна дама, которую я, кажется, видела на балу у леди Каупер, но чьё имя выпало у меня из памяти.

— Леди Сандерс, — Эстер взяла меня за локоть с деланной фамильярностью, которая была у неё вместо учтивости, — вы совершенно отказываетесь страдать, как полагается страдать вдове. Это даже неприлично.

— Мне обещали, что будет неприлично в любом случае, — отозвалась я. — Я решила хотя бы выбрать, каким именно способом.

Леди Джерси рассмеялась, и в этот раз смех был искренний.

— Она мне определённо нравится, — сообщила она безадресно. — Пойду посмотрю, остался ли Мельбурн в живых после разговора с моей Уэстморленд.

И уплыла, унеся за собой пёструю свиту. Эстер, впрочем, задержалась.

— Вы, кажется, собирались в буфет? — осведомилась она тоном, которым обычно приглашают на дуэль. — Позвольте составить вам компанию.

Составить компанию мне, однако, не пришлось. Мы едва успели миновать тяжёлую бархатную портьеру, отделявшую коридор от лестницы, как наткнулись на лорда Бентли и Генри.

Бентли поклонился, как всегда, с неизменным благожелательным достоинством, которое не покидало его ни на балах, ни в конторах. Пока он обменивался светскими любезностями с Эстер, я наблюдала за Генри. Новый виконт был само очарование. Он рассыпался в изящных комплиментах её тёмно-зелёному наряду, умело поддерживая ту искру безумного интереса, которая всегда горела в глазах Эстер. Для неё он был «новой игрушкой», а он, казалось, наслаждался этой ролью, демонстрируя безупречные манеры.

— Леди Сандерс, — Бентли, наконец, перевёл взгляд на меня, — полагаю, представлять вам родственника вашего покойного мужа нет нужды.

Генри обернулся. Превращение было мгновенным. Улыбка, предназначенная Эстер, не исчезла, но словно подёрнулась инеем, став плоской и безжизненной. Он склонил голову в безупречном поклоне и произнёс с тошнотворной учтивостью, которую обычно берегут для нелюбимых тётушек:

— Леди Сандерс. Рад видеть вас в свете. Как вы находите спектакль?

— Утомительным, — честно ответила я, глядя ему прямо в глаза.

— Совершенно согласен, — отозвался он.

Его голос был безупречно вежлив и безупречно краток. В самом уголке рта задрожал едва заметный намёк на то, что этот разговор ему докучает и он стоически терпит моё присутствие лишь из врождённого благородства. Генри очень старался, чтобы это выглядело именно так для всех случайных свидетелей. Я видела, как он ловит отражение нашей группы в зеркалах и косится на лорда Элдона, застывшего у буфета. Перед всем залом он разыгрывал роль терпеливого опекуна при чудаковатой и не вполне приличной вдове.

Я почувствовала, как внутри у меня поднимается азарт, который всегда появляется, когда я понимаю правила чужой партии. Раз он решил поиграть в снисходительность перед публикой, мне стоило немного изменить декорации.

— Виконт, — произнесла я с мягкой улыбкой. — Я как раз размышляла: стоит ли мне благодарить вас за то, что вы столь предприимчиво скупили долги моего покойного мужа, или же выразить соболезнования? Ведь теперь эти векселя — ваша забота, а они, говорят, пахнут не лучше, чем Саутуорк в июле.

Генри на долю секунды сбился с ритма. Маска «терпеливого родственника» треснула, а Эстер, стоявшая позади, кажется, затаила дыхание.

— Благодарить не за что, — натянуто ответил Генри, и я заметила, как побелели его пальцы, сжимавшие набалдашник трости. — Это был мой семейный долг. Честь фамилии выше денег.

— Разумеется, — согласилась я с глубочайшим сочувствием. — Честь — это так дорого… особенно когда её приходится выкупать у лондонских ростовщиков. Впрочем, я уверена, что в ваших надежных руках эти бумаги рано или поздно обратятся в прибыль. Это, должно быть, ваше американское дарование? В Бостоне, как мне говорили, умеют извлекать выгоду из любого сора.

— Я из Филадельфии, — процедил он, и в голосе его на миг мелькнуло неприкрытое, злое раздражение. Он больше не выглядел снисходительным, он выглядел разъяренным.

— Какое упущение с моей стороны, — я виновато наклонила голову, ни на секунду не отводя взгляда. — Я вечно путаю эти ваши колонии. Примите мои извинения, милорд.

Бентли, не меняясь в лице, но с едва заметно дрогнувшим уголком рта, взял Генри под локоть и деликатно увёл в сторону буфета. На прощание граф бросил мне короткий взгляд, в котором я неожиданно прочла нечто подозрительно похожее на одобрение.

Эстер же за моей спиной хмыкнула.

— А вы куда злее, чем кажетесь, Катрин. Кажется, вы только что заставили нашего американца подавиться собственной важностью.

— Я просто не люблю, когда мне делают одолжение своим присутствием, — отозвалась я, провожая их взглядом. — И терпеть не могу, когда притворство называют учтивостью.

Эстер рассмеялась и, сказав, что ей надобно найти Гренвиля, упорхнула прочь. Я осталась одна посреди гудящего коридора. Перевела дух, чувствуя, как мелко дрожат пальцы после этой стычки, и пошла было к буфету, когда Гренвиль возник передо мной сам.

— Леди Сандерс, — он склонил голову, и в его серо-голубых глазах мелькнуло что-то тёплое. — Надеюсь, вы не избегаете меня нарочно.

— Напротив, милорд, — я улыбнулась ему, на этот раз совершенно искренне. — Я искала случая вас поблагодарить.

— За что?

— За моё спасение на приёме у леди Джерси, — негромко сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Тогда… у меня не было возможности поблагодарить вас должным образом.

Я намеренно не упомянула ни Ньюгейт, ни мистера Форда, ни расследование. Здесь было слишком много ушей, но Гренвиль понял меня без уточнений: на мгновение его веки дрогнули, как у человека, которому, наконец, назвали верный пароль. Он посмотрел на меня долго и внимательно так, как в театральном коридоре смотреть не полагается, и этот взгляд словно отсёк нас от гудящего вокруг театра.

Голоса у буфета, звон упавшего стекла, шарканье туфель по паркету, мелькание лакейских ливрей — всё это отошло на задний план, став невнятным шумом. Пространство сузилось до расстояния вытянутой руки, когда Гренвиль сделал полшага ближе. Жест был рассчитан: он сократил дистанцию ровно настолько, чтобы я почувствовала его дыхание и слабый запах одеколона. Он явно хотел, чтобы я знала: этот шаг сделан намеренно.

— Было бы прискорбно, — произнёс он вполголоса, и этот низкий тон, вибрирующий под шумом толпы, предназначался только мне, — если бы Лондон потерял столь умную женщину из-за глупости одного покойного виконта.

Он выдержал паузу, давая мне время прочувствовать вес сказанного, и добавил ещё тише:

— И столь красивую. Хотя последнее замечание, вероятно, неуместно в нынешних обстоятельствах. Я прошу вас меня простить.

Слово «красивую» он произнёс так, что последовавшее извинение выглядело лишь вежливой рамой, в которую он намеренно вставил запретное признание. Я не отступила, любая светская манерность сейчас показалась бы мне фальшивой. Мы оба знали, на каком краю я стояла всего несколько дней назад, и оба знали, кто именно меня от него оттащил.

— Я прощаю вас, милорд, — отозвалась я, поймав себя на том, что мой голос стал чуть глуше.

Гренвиль медленно выпрямился, и между нами снова легла положенная тень светской дистанции. Но я успела заметить, как он коротко, почти незаметно провёл большим пальцем по ободку собственной трости. Этот жест, выдававший скрытое напряжение, понравился мне больше самих слов: человек, так тонко рассчитавший эффект, теперь сам проверял, не перешёл ли он грань.

— Вы ведь, как я слышал, не намерены покидать Лондон в этом сезоне? — спросил он с привычной светской лёгкостью, за которой теперь явственно сквозило сожаление.

— Не намерена, — ответила я, заставляя себя вернуться к деловой интонации. — Запускаем новую линию на производстве. Это требует моего ежедневного присутствия.

— Весьма жаль, — произнёс Гренвиль, и в этой короткой реплике снова прорезалась теплота, которую я уже начинала узнавать. — Графиня Мортон звала меня в своё поместье в Суррее в июле. Собирается небольшое общество, обещают прогулки на реке и лучший крыжовенный крем в Англии. Я надеялся, что смогу рассчитывать на встречу с вами там. Но производство, разумеется, важнее.

— Куда важнее, — подтвердила я. — А что до вас, милорд? Полагаю, вы тоже намерены сменить столичную пыль на свежесть загородных парков?

— Мне придётся сменить её на нечто менее приятное, — небрежно бросил он. — Меня отправляют с дипломатическим поручением в Берлин. На шесть недель, а возможно, и дольше.

— Берлин.

Я на секунду замерла, сохраняя на лице прежнее выражение. Берлин. От него до Силезии пара дней пути… а именно там, если мне не изменяла память, уже пытались делать сахар из свёклы. Без особого успеха, кажется: очистить толком не смогли, но саму свёклу уже получили.

Я едва удержалась от того, чтобы схватить Гренвиля за рукав.

— Милорд, — произнесла я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно, — у меня к вам странная просьба.

Он поднял бровь.

— Странная?

— Крайне странная. Если вас не затруднит, не могли бы вы привезти мне из Пруссии семена свёклы. Белой силезской так она называется. Говорят, её разводят там какие-то прусские помещики. Я заплачу за любые издержки.

Гренвиль замер. Потом медленно, недоверчиво, переспросил:

— Семена?

— Семена, милорд.

— Свёклы?

— Именно.

Несколько секунд он смотрел на меня с выражением, которое бывает у человека, ожидавшего услышать одно и услышавшего совершенно другое. Потом лицо его дрогнуло, и он негромко и коротко рассмеялся, удерживая этот смех в рамках приличий, но вполне искренне.

— Леди Сандерс, — произнёс он, отсмеявшись, — я был уверен, что меня уже невозможно удивить. Оказалось, я глубоко заблуждался. Самая удивительная женщина из всех, кого мне довелось знать, стоит передо мной и просит привезти ей… семена свёклы.

— Белой силезской, милорд. Это важно.

— Белой силезской, — повторил он, словно пробуя фразу на вкус. — Что ж, привезу. И, если позволите, немецкий ботанический каталог в придачу. Вдруг вам понадобится.

— Буду признательна.

— Вы понимаете, что мне будет любопытно узнать, зачем они вам?

— Узнаете, милорд, когда я сама буду понимать это достаточно хорошо, чтобы рассказ…

— А я-то полагала, — раздался за моим плечом знакомый звонкий голос, — что вы оба тут обсуждаете русского царя или в крайнем случае, дела Адмиралтейства.

Эстер Стенхоуп стояла в двух шагах, с бокалом пунша в руке и той самой ревнивой улыбкой, которую я уже видела у неё на балу.

— Боюсь разочаровать вас, леди Эстер, — отозвался Гренвиль, не оборачиваясь и не меняя тона, — мы обсуждали ботанику.

— Ботанику, — леди Эстер перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло нечто среднее между любопытством и пренебрежением. — Как много увлечений у леди Сандерс.

— По крайней мере, они избавляют от скуки, леди Эстер, — отозвалась я с самой безмятежной из своих улыбок. — А это куда полезнее, чем искать повод для остроумия там, где его нет.

Эстер моргнула, открыла рот, закрыла, посмотрела на Гренвиля, на меня, снова на Гренвиля и, не найдя достойного выхода, процедила:

— Надеюсь, ваше увлечение… полезными вещами не помешает вам посетить Суррей. — Или ваши обязательства в Саутуорке окажутся важнее?

— Боюсь, они окажутся важнее, леди Эстер, — ответила я.

— Какая жалость, — произнёс Гренвиль, и взгляд его, скользнувший с меня на Эстер, был тем вежливым, холодным взглядом, каким графиня Уэстморленд осаживала миссис Палмер. — Впрочем, леди Эстер, я уверен, вы найдёте чем заняться в Суррее и без леди Сандерс. В ваших талантах занимать себя я не сомневался никогда.

Эстер вспыхнула, я видела, как густая краска залила её шею и открытые плечи над вырезом зелёного шёлкового платья. Гренвиль практически прямым текстом назвал её навязчивой.

— Как вы любезны, Гренвиль, — выдохнула она сквозь зубы.

Я услышала, как за дверью зазвенел колокольчик, призывавший публику обратно в ложи. Резкий звук оборвал затянувшийся момент.

— Мне пора, — сказала я. — Графиня Уэстморленд не любит ждать. Милорд. Леди Эстер.

Гренвиль поклонился и чуть коснулся моих пальцев губами над перчаткой. Жест был для этого душного коридора совершенно излишним и потому совершенно обдуманным. Эстер проводила меня взглядом, в котором ревность мешалась с обидой. Я ушла, не оборачиваясь, зная, что обе эти эмоции будут стоить мне в будущем немалой цены, но сейчас у меня не было ни сил, ни желания с ними считаться.

В зале Друри-Лейн тем временем возобновился спектакль. После гулкого коридора тишина ложи, нарушаемая лишь декламацией со сцены, показалась почти осязаемой. Свечи в канделябрах у рампы чадили, наполняя воздух запахом горячего воска. Актёр в центре сцены подвывал о несчастной любви, а его возлюбленная заламывала руки так энергично, что, казалось, вот-вот вывихнет плечо.

Я села на своё место и почти не слушала. Перед глазами всё ещё стояло лицо Гренвиля и его короткое «привезу».

Я думала о том, что это был последний театральный вечер сезона. Уже к следующей субботе остатки знати, ещё торчавшей в Лондоне, разъедутся по загородным поместьям. Город опустеет, огни в ложах потухнут, и у меня, наконец, появится возможность выдохнуть и заняться тем, ради чего я всё это затеяла.

Спектакль тянулся еще добрых полчаса. В партере кто-то громко зевнул, леди Уилкс снова принялась шелестеть веером. Наконец, когда герои на сцене принялись обмениваться предсмертными клятвами, графиня, не поворачивая головы, вполголоса заметила:

— Вы чем-то довольны, дорогая.

Я не стала скрывать улыбку.

— Кажется, да.

— Это опасное состояние, — графиня на мгновение замерла. — Обычно оно предшествует крупным неприятностям.

— Я на них рассчитываю, графиня, — отозвалась я, глядя, как актер на сцене падает на колено в финальном жесте отчаяния.

Она коротко фыркнула, и тяжелый занавес пошёл вниз, отсекая нас от бутафорских страстей.

Следующие несколько недель оказались до странности тихими. Лондон пустел стремительно, будто кто-то невидимой рукой вытягивал знать за пределы городской черты: одни уезжали в свои поместья, другие на воды в Бат или Танбридж, третьи просто исчезали в неизвестном направлении. Графиня Уэстморленд отбыла в своё имение в Нортгемптоншире, сухо простившись со мной запиской в четыре строки, из которых явствовало, что она ждёт меня к себе непременно, как только позволят обстоятельства, однако без меня вполне обойдётся. Леди Уилкс уехала с племянницей в Брайтон, где, по её собственному признанию, намеревалась «подышать морским воздухом и разобраться в делах мисс Брэдли, у которой кавалеры плодятся быстрее, чем кролики у фермера».

Сезон завершился так, как обычно и завершаются лондонские сезоны: к середине июля городские особняки закрывались один за другим, на окнах появлялись полотняные чехлы, из труб переставал идти дым, а мостовая Мейфэра, ещё недавно забитая каретами с гербами, становилась просторной и тихой. Лакеи собирали дорожные сундуки, кучера ругались у конюшен из-за подвод, и только торговцы, оставленные без покупателей, провожали отъезжающие кареты мрачным взглядом.

Я, впрочем, этому опустению была только рада.

Дела двигались быстрее, когда никто не требовал от меня присутствия на утреннем шоколаде у леди Каупер или партии в вист у миссис Фицпатрик. Перезаключение соглашения с Интендантством прошло почти гладко, если не считать одной неприятной подробности: бумаги, на которых должна была стоять подпись Его Высочества, вернулись от Финча с пустым углом, где предполагался автограф герцога Кларенса. Его Высочество, как выяснилось после трёхдневных розысков через канцелярию, отбыл в Бушy-Хаус к миссис Джордан и своим многочисленным потомкам, оставив в городе секретаря, который с похвальной откровенностью сообщил Финчу, что записка на имя Его Высочества лежит в стопке неразобранной корреспонденции, и разбирать её, судя по всему, будут не раньше октября.

— То есть он её вовсе не читал, — уточнила я, глядя на Финча поверх чайной чашки.

— Именно так, миледи, — отозвался тот, смущённо протирая очки краем платка. — Секретарь выразился весьма деликатно, но суть именно такова.

Я едва сдерживала смех добрых пять минут. Блеф, который я провернула в кабинете Бейтса, опираясь на имя Кларенса как на каменную стену, стоил теперь ровно столько, сколько стоила эта стена в действительности. Его Высочество, плативший мне тем, что его имя значилось в патенте, о самом патенте забыл тотчас же, как получил обещание доли от прибыли, и теперь пребывал где-то между оленями Виндзора и юбками миссис Джордан, совершенно не интересуясь ни сушёным мясом, ни флотом, ни тем более моей скромной особой. Финч, впрочем, обещал привезти бумаги на подпись самолично, когда Его Высочество соблаговолит вернуться к сентябрьским скачкам в Ньюмаркете, и я этим обещанием удовлетворилась.

Переоформление солодовни на моё имя заняло почти две недели. В банке «Куттс и Ко» на моё имя открыли отдельный счёт, и когда я впервые увидела цифру двадцати тысяч фунтов, выписанную аккуратным почерком конторщика в банковской книге, у меня на секунду сжалось в груди. Двадцать тысяч фунтов собственного приданого, которое отец отдал Колину и которое Колин растратил на Лидию, вернулись ко мне таким кружным путём, что поверить в это было труднее, чем в любую из небылиц, сочинённых обо мне в газетах.

Встреча Бейтса с братом Эдвардом, которую я организовала в начале августа, прошла так, как я и рассчитывала. Эдвард приехал из Кента с образцами грубого хлопкового холста, пахнувшего свежим прядильным маслом и Бирмингемом, и разложил их перед интендантом с уверенностью человека, который знает цену своему товару. Бейтс, до того сухо-вежливый, подержал в руках тугой кусок ткани, потёр угол между пальцами, просипел «а сколько ярдов в неделю?» и, услышав ответ, впервые за всё время нашего знакомства расплылся в улыбке. Они ударили по рукам на пороге Адмиралтейства, и Эдвард, уезжая обратно в Кент на почтовом дилижансе, сжал мои руки с такой благодарностью, что я едва не расчувствовалась.

— Катрин, — негромко произнес он, уже взойдя на подножку кареты, — за матушку не беспокойся. Я убедил её оставить мысль о поездке к тебе и напомнил ей, что долг матери — быть рядом с дочерью в тягостные минуты. И если она продолжит настаивать на переезде в Лондон, я немедля отправлю её в Грантэм-холл.

— Лидия больна?

— Сестра притворяется больной, — буркнул Эдвард. — И притворяется дурно, но Грантэм справляется. Он человек твердых правил, а северный климат отлично охлаждает пыл. Хотя в последнем письме Томас жаловался, что Лидия изводит его капризами и отказывается даже выходить к обеду, ссылаясь на «несносную слабость».

— Она в положении? — наконец догадалась я.

Такая поспешность меня удивила, впрочем, оно было и к лучшему: теперь Лидии будет просто некогда строить козни.

— Да. И пишет нам раз в неделю, а письма эти столь полны желчи и жалоб на скуку, что я после их прочтения теряю покой до самого вечера. Но матушка, полагаю, предпочтет кентскую тишину обществу нашей сестры в её нынешнем расположении духа.

Я кивнула, обняла брата и проводила карету взглядом до самого поворота на Пикадилли. Эдвард — глава рода и мой неожиданный единомышленник — оказался куда лучшим союзником, чем я смела надеяться ещё несколько месяцев назад…

Август прошёл в делах, которых было столько, что дни сливались в одну длинную ленту с запахом прокипячённого рассола, горячего металла и прогретого солнцем кирпича. Производство на пивоварне и в солодовне работало в две смены. Мисс Эббот, которой я доверила учёт, превратилась из скромной помощницы в строгую распорядительницу, от одного взгляда которой мужики в цеху выпрямлялись и принимались работать вдвое быстрее. Моррис обустроил свою аптекарскую в Саутуорке и лечил рабочих так же обстоятельно, как прежде лечил подагру у кентских сквайров, отличие состояло лишь в том, что в Саутуорке пациентов было в двадцать раз больше, а поводов — от ожогов до порезов, от прострелов в спине до сорванной кожи на пальцах — куда разнообразнее.

С Хейсом я потратила на налаживание линии «сухого бульона» три долгих недели. Вываркой костей и жил в его пивоварне занимались рабочие, привыкшие варить портер, и мои требования: безукоризненная чистота котлов, промывка щёлоком перед каждой закладкой, смена передников каждый день, общая кухня для работников и обязательный горячий обед в середине смены, поначалу вызвали у управляющего Хейса такое изумление, что тот дважды переспрашивал, не шутит ли миледи. Сам Хейс, впрочем, ни разу не возразил. Он наблюдал за мной с непроницаемым вниманием, записывал мои распоряжения в маленькую чёрную книжечку и исполнял их буквально, словно проверяя некую гипотезу, которую держал при себе. Результат, впрочем, говорил сам за себя: к концу августа первые партии выпаренного бульона, растёртого в плитки и пересыпанного солью, были упакованы в промасленные холщовые мешочки — я велела Эдварду прислать партию грубого хлопкового полотна специально для этой цели, а Моррис подсказал рецепт состава для пропитки: льняное масло с примесью воска и смолы, дешёвое, удобное в работе и не пропускающее влагу.

Мешочки были моим маленьким изобретением, и я ими гордилась больше, чем всем прочим. В каждый помещалась порция на одного матроса: горсть сушёного мяса, жменя овощной смеси и плитка бульонного концентрата. Варёный объём — половина котелка горячей похлёбки, готовой за десять минут.

Бейтс, явившийся в цех на первую приёмку, не поленился притащить с собой адмирала Грея, чьи золотые шитые эполеты смотрелись в нашей солодовне так же уместно, как павлин в курятнике. Он молча наблюдал за приготовлениями, а отведав похлебки, сказал только одно:

— Берём всё, что можете произвести, леди Сандерс.

С тех пор заказы шли непрерывно. «Неукротимый» ушёл в плавание с полным трюмом наших мешочков. Следом «Беллона», потом «Агамемнон». Письма, которые Бейтс передавал мне через Финча, содержали сдержанные, но недвусмысленные похвалы: матросы приняли нововведение благосклонно, офицеры с осторожным оптимизмом, а один из капитанов написал лично, благодаря за «провиант, кой не требует от корабельного врача отпаивать команду известью с ромом на третьей неделе плавания».

С Фордом я за все эти недели не виделась ни разу. Он не приезжал с визитами, не присылал записок, не возникал на тех редких светских вечерах, куда я являлась ради поддержания связей. Это молчание тревожило меня сильнее, чем тревожил бы любой его новый манёвр: я слишком хорошо помнила его оценивающий взгляд в гостиной, и слишком хорошо понимала, что такие люди не отступают, а выжидают.

С Генри Сандерсом я, напротив, сталкивалась регулярно, хотя и всегда по касательной. Мейфэрские салоны опустели лишь к середине августа, и до этого мы дважды оказывались на одних и тех же малых вечерах: у леди Фостер и у графини Станли. Он держался безупречно. Кланялся мне с почтительной сдержанностью, какую и полагает родственнику, обменивался двумя-тремя фразами о погоде и отходил, не задерживая. Расположение лондонской знати он завоёвывал с той же эффективностью, с какой дрессировщик приручает лошадь: щедрые пожертвования в приход, своевременная уплата долгов покойного кузена, тактичная сдержанность в разговорах о женщинах и деньгах. К началу сентября его приняли в «Уайтс» — клуб, куда Колина в последние месяцы перестали впускать даже на порог.

Мои соглядатаи, которых Дик держал в ежовых рукавицах, приносили мне отчёты раз в неделю. Генри Сандерс, согласно этим донесениям, дважды в неделю посещал некую Люси Райт — певичку из третьеразрядного театра на Друри-лейн, державшую квартиру на Мэрилебон-роуд. Один вечер в неделю играл в карты — всегда в «Уайтсе», всегда по умеренным ставкам, всегда с той же компанией пожилых торийцев, которые его и рекомендовали. Раз в две недели отправлял письма в Бостон и Филадельфию, на имя некоего мистера Рамзи и некоей миссис Уитни, вероятно, делового партнёра и кузины. Завтракал неизменно одинаково: варёные яйца, жареный бекон, гречневые оладьи с патокой, кукурузный хлеб и кофе, сваренный по-американски — крепкий и с молоком. Наша английская чайная церемония его, очевидно, не прельщала.

Интересно, подумала я однажды вечером, сидя у себя в кабинете и перечитывая очередной отчёт, — читает ли Форд его американскую корреспонденцию? Скорее всего, читает. Магистрат Боу-стрит с его осведомителями в каждом почтовом отделении Лондона не мог упустить возможности заглянуть в письма человека, прибывшего из колоний и тесно связанного с Францией. И наверняка, Генри об этом знает и пишет то, что хочет, чтобы Форд прочёл, — разговоры о ценах на табак, о видах на урожай хлопка, о семейных делах, оставляя настоящие дела для иных, более надёжных каналов. Что за каналы, оставалось только гадать.

Дик к середине августа совершенно поправился. Шов, наложенный мной в ту страшную ночь, зажил ровной розовой полосой. А благодаря Мэри, которая взяла на себя его обучение с упорством терьера, гоняющего крысу, Дик научился сносно разбирать написанное. Он по-прежнему читал по складам, шевелил губами и краснел, когда натыкался на длинное слово, но уже мог разобрать адрес на конверте и прочесть короткую записку без посторонней помощи. Писать пока не брался — утверждал, что пальцы у него «для пера не приспособлены», и, судя по тому, как он держал гусиное перо, это было близко к истине.

Секретаря Финч нанял, но не ту девушку, на которую я указала ему. Девушка, подавшая объявление в «Морнинг Пост», не ответила на его записку ни через три дня, ни через неделю. Финч, озадаченный молчанием, съездил по указанному в газете адресу в Степни и вернулся озадаченный ещё сильнее: хозяйка меблированной комнаты сообщила, что жиличка съехала неделю назад, не оставив никакого нового адреса и не забрав даже собственной шали, висевшей на гвозде у двери.

— Исчезла, миледи, — развёл руками Финч, возвращая мне «Морнинг Пост» с обведённым красным объявлением. — Хозяйка говорит, что девушка была молчаливая, плату вносила исправно, по вечерам писала какие-то бумаги. А однажды утром вышла и не вернулась. Вещи оставила, кроме самых необходимых. Хозяйка уже успела и рассердиться, и испугаться, и перепродать её пяльцы соседке.

Я долго смотрела на обведённое объявление, пока Финч неловко переминался у двери. Что-то в этой истории мне не нравилось. Молодая женщина, достаточно образованная, чтобы подавать объявление в столичную газету, и достаточно одинокая, чтобы снимать комнату в Степни, не исчезает просто так. Либо она нашла себе место раньше, чем до неё дошла записка Финча, — в таком случае ответить могла бы и из вежливости, — либо с ней что-то случилось. И то и другое означало, что моя небольшая попытка помочь смелой особе оказалась напрасной, а её исчезновение добавилось к списку загадок, на которые у меня не было ответов.

— Наймите парнишку, — в конце концов сказала я. — Молодого, грамотного, без связей, но с рекомендациями. Выучите его сами. Через год у вас будет свой клерк.

Финч так и сделал. Парнишка, которого он привёл в контору, был сыном разорившегося нотариуса из Ковентри, грамотный и робкий, с такими аккуратными ногтями, каких я не видела ни у одного взрослого мужчины в Лондоне. Звали его Джозайя Линч, и за первую же неделю он переписал начисто стопку документов, над которыми Финч бился три дня. Решение оказалось удачным, хотя я всё ещё жалела о пропавшей девушке.

К концу октября Лондон начал оживать. Погода испортилась, пошли сырые туманы с реки, дни сделались короткими и серыми, а вечерами приходилось зажигать свечи уже в пять пополудни. В окнах соседних особняков снова появился свет: слуги, приехавшие вперёд хозяев, сдирали с мебели полотняные чехлы, проветривали комнаты, носили уголь и растапливали камины, чистили медные дверные молотки и скребли ступеньки крыльца так, что прохожим приходилось обходить их по мостовой. На Кинг-стрит, в доме номер двенадцать, уже третий день горели окна — вернулись лорд и леди Кэмпбелл из Шотландии. У соседей справа, в восьмом, вчера разгрузили четыре подводы багажа, и миссис Грант, по своему обыкновению знавшая всё раньше остальных, доложила, что «молодая миссис Сент-Джон прибыла с детьми и кормилицей, а старший мастер Сент-Джон, надо полагать, присоединится на будущей неделе».

Я сидела в кабинете, глядя в окно на серое небо, из которого моросил мелкий дождь, и думала, что лондонский сезон — это, по сути, приговор, отсроченный на полгода. Светская жизнь, от которой мне удалось отдохнуть четыре благословенных месяца, возвращалась с неотвратимостью прилива, и вместе с ней возвращались все те, чьего внимания я предпочла бы избежать: леди Олдридж со своим ядовитым языком, лорд Ярмут со своей шахматной многоходовкой, Ричард Форд со своим свинцовым взглядом и невысказанной ценой, которую мне всё равно придётся рано или поздно заплатить. А также возвращалась необходимость являться в ложу Друри-лейн, принимать визиты, отдавать визиты и улыбаться людям, которым я предпочла бы никогда не улыбаться.

От этих не слишком радостных размышлений меня отвлёк негромкий стук. В кабинет вошла Джейн, присев в книксене и держа в руках серебряный поднос с утренней почтой и чайником, над которым поднимался лёгкий пар.

— Миледи, почта пришла. И миссис Грант велела подать чай, потому что вы, сказала она, с семи утра сидите за столом и ничего не ели.

— Миссис Грант всегда права, — пробормотала я, отодвигая бумаги. — Поставь.

Джейн поставила поднос и исчезла так же бесшумно, как и появилась. Я налила себе чаю, обожглась о край чашки, отставила её на блюдце и принялась разбирать конверты.

Приглашение от миссис Фицпатрик — дружеское чаепитие в ближайший четверг. Приглашение от леди Эндерсон — «интимный музыкальный вечер» на будущей неделе, причём слово «интимный» в её исполнении означало не менее сорока персон. Приглашение от графини Уэстморленд — возвращение в Лондон и визит в ложу. Ещё одно приглашение, от лорда и леди Кэмпбелл, — пятничный обед. И, наконец, последний конверт, при виде которого я невольно поморщилась: плотная бумага с тиснёным охотничьим рогом, адрес, выведенный размашистым почерком, который я не узнала, но безошибочно отнесла к мужскому.

Я вскрыла его и пробежала глазами. Приглашение на охоту в Норфолк, в поместье некоего лорда Диксона, на вторую неделю ноября. Трёхдневная охота на куропаток и фазанов, бал в субботу, экипаж присылается за счёт хозяина. Подпись: «с искренним уважением, Х. Диксон, барон Хэмфриз». Имя мне ничего не говорило, но тиснёный рог и дорогая бумага говорили сами за себя.

Я положила конверт на стол и тяжело вздохнула.

— Ну, началось, — пробормотала я вслух, обращаясь к пустой комнате и к самшитовому кусту за окном, которому, как и прежде, не было дела ни до моих тревог, ни до моих охот.

Три минуты я позволила себе посидеть неподвижно, глядя на стопку приглашений и прикидывая, какие из них можно отклонить без светских последствий, а какие придётся принять. Потом решительно отставила чашку, позвонила Джейн и велела передать Норту, чтобы закладывал карету. В Саутуорке меня ждали: партия мяса к осмотру, новый рецепт рассола, который Эббот хотела обсудить, и разговор с Коллинзом о запасах угля на зиму — старый истопник с прошлой недели пророчил мне, что ноябрь будет лютый, и требовал удвоить заказ.

Я поднялась из-за стола, одёрнула платье и собиралась уже выйти в прихожую за накидкой, когда внизу оглушительно хлопнула входная дверь. Послышался возбуждённый женский голос, узнаваемый с первой же ноты, затем возмущённый голос миссис Грант, пытавшейся, видимо, доложить о визите по всем правилам, и, наконец, стремительный топот каблуков по лестнице — топот, который я также узнала мгновенно.

Дверь кабинета распахнулась без стука.

— Катрин! — вскричала леди Уилкс, влетая в комнату в облаке мокрого крепа, дорожной пыли и лавандовых духов. — Дорогая моя, я умирала без вас! Четыре месяца! Четыре проклятых месяца в обществе моей племянницы и её бесконечных кавалеров, из которых ни один не стоит пули, потраченной на его приглашение!

Она бросилась ко мне и заключила в объятия прежде, чем я успела сделать шаг навстречу. От неё пахло дождём и дорогим парфюмом; страусиное перо на её шляпке, качнулось у моего виска и безжизненно повисло.

— Леди Уилкс, — выдохнула я, высвобождаясь из её хватки, — вы насквозь промокли. Дайте мне хоть на вас взглянуть.

— Потом, потом! — отмахнулась она, стряхивая с накидки капли воды прямо на ковёр миссис Грант, которая, застыв на пороге, провожала эти капли взглядом, обещавшим леди Уилкс тысячу мелких неприятностей в будущем. — Сначала новости! У меня их столько, что если я не выложу хотя бы половину, я лопну прямо у вас в кабинете, и миссис Грант придётся отмывать обои.

Миссис Грант оскорблённо выпрямилась.

— Чаю, миссис Грант, — поспешно распорядилась я. — И чего-нибудь к чаю. Леди Уилкс явно с дороги.

— Прямо от заставы, — подтвердила леди Уилкс, сбрасывая накидку на спинку кресла, несмотря на то что кресло было обито светлым шёлком. — Кучер чуть лошадей не загнал. Я сказала ему: либо вы довезёте меня до Кинг-стрит за час, либо я сама возьму поводья, и он предпочёл первое. Катрин, вы должны немедленно услышать о миссис Пардью.

— Кто такая миссис Пардью?

— Да какая разница, кто такая миссис Пардью! Главное, что она сделала! — Леди Уилкс опустилась в кресло, которое я ей указала, и с ходу, не переводя дыхания, принялась рассказывать.

Миссис Пардью оказалась некоей провинциальной вдовой, снимавшей дом в окрестностях Брайтона на все лето. Она устраивала у себя журфиксы, на которых, по словам леди Уилкс, было скучнее, чем на похоронах викария, зато подавали превосходный пунш, и именно за этим пуншем миссис Пардью однажды объявила, что приняла предложение руки и сердца от некоего капитана Ловелла, в три раза моложе её и в десять раз беднее. Капитан оказался авантюристом из Плимута, и через неделю после свадьбы сбежал с половиной её украшений и полным банковским вкладом на Ямайку, оставив несчастной миссис Пардью только долги и письмо на пятнадцати страницах, в котором объяснял ей, что любит её вечно, но обстоятельства, увы.

— А мисс Бертрам, — продолжала леди Уилкс, едва миссис Грант успела поставить на столик поднос с чаем и тарелкой с кексами, — мисс Бертрам, наконец-то, помолвилась с этим нудным мистером Коллинзом из Шропшира, помните, я вам о нём рассказывала? Тот, что коллекционирует мхи. Так вот, он сделал ей предложение прямо над гербарием, и она сказала «да», потому что, видите ли, третий сезон без помолвки — это уже беда.

Я слушала, улыбаясь и отхлёбывая чай, и чувствовала, как кабинет с его серыми тенями и сырым воздухом наполняется той особой энергией, которую леди Уилкс вносила с собой куда угодно: в гостиную, в экипаж, в, вероятно, собственную могилу, если доведётся.

— Но это всё мелочи, — леди Уилкс понизила голос и подалась вперёд, и страусиное перо ожило, пусть и не без труда. — Настоящий скандал — Грэхемы. Вы помните лорда Грэхема, того самого, который голосовал против вашего билля?

— Прекрасно помню. Трижды вдовец.

— Уже четырежды, — сверкнула глазами леди Уилкс. — Четвёртая жена его скончалась в августе, в Шотландии, при обстоятельствах, которые местный коронер описал как «внезапные и неясные». Пресса молчит, но в графстве шепчутся, что дело нечисто. Её родня пытается добиться эксгумации, но родня у неё небогатая, а лорд Грэхем пэр, так что пока только шепчутся.

— Боже мой.

— Вот именно. И ещё, — леди Уилкс подхватила кекс, откусила половину и продолжила с набитым ртом, — лорд Ярмут весь август провёл в Бате, где пил воду и играл в карты, и где, по моим сведениям, проиграл семь тысяч фунтов некоему мистеру Прайсу, о котором никто толком ничего не знает, кроме того, что он появляется в игорных домах с сундуком золота и исчезает оттуда с тем же сундуком, но потяжелевшим. Адмирал Грей после истории с вашим мясом стал совершенно невыносим — рассказывает о сушёной говядине на каждом приёме, куда его приглашают, и дамы, которые прежде его боготворили, теперь прячутся от него за колоннами. Герцогиня Девонширская сильно сдала. Её видели на скачках в Аскоте, и она, говорят, держалась за руку сестры, чтобы не упасть. А герцог Кларенс, представьте, всё лето провёл в Бушy с миссис Джордан и их выводком, говорят миссис Джордан снова ждёт ребёнка. Восьмого, если я правильно считаю.

— Седьмого, — машинально поправила я.

— Как скажете, дорогая, я в его потомстве путаюсь… — фыркнула она и продолжала, подцепляя второй кекс, — главное, ради чего я, собственно, к вам и примчалась, не заезжая домой, а прямо с заставы. Генри Сандерса везде принимают, как принимали бы наследника престола. Его затащили в три клуба, пять салонов и одну весьма закрытую компанию, в которой состоят люди, не называющие вслух своих имён. Лорд Бентли отзывается о нём с такой теплотой, будто нашёл родного сына. А графиня Уэстморленд — она вернулась, кстати, на прошлой неделе, — пригласила его в свою ложу на премьеру в Друри-лейн. В свою ложу, Катрин. Вы понимаете, что это значит?

Я молча кивнула. Понимала слишком хорошо.

— Так что, — леди Уилкс откинулась в кресле и посмотрела на меня с торжествующим вниманием, чтобы убедиться, что произвела нужный эффект, — готовьтесь, дорогая. Сезон обещает быть весёлым. И вы, — она ткнула пальцем в мою сторону, как судья, выносящий вердикт, — будете в самом его центре, хотите вы того или нет.

Я посмотрела на приглашение лорда Диксона, лежавшее на столе, потом на три других конверта, потом на леди Уилкс, которая с торжествующим видом доедала третий кекс, и поняла, что Саутуорк сегодня подождёт.

— Ещё чаю, леди Уилкс?

— Непременно. И расскажите же наконец, как вы тут без меня.

Гостиная графини Уэстморленд на Гросвенор-сквер открылась передо мной во всём своём полуденном блеске. Канделябры из чернёного серебра ловили свет высоких окон, отбрасывая на потолок золотистые отблески. На длинном столе у стены стояли в высокой китайской вазе крупные, бронзово-рыжие, с тяжёлыми головками хризантемы; одна из них, уже клонясь под собственной тяжестью, уронила лепесток на белую скатерть. У камина четыре низких столика были расставлены так, что ни одна из дам не сидела ни прямо напротив, ни прямо сбоку от другой.

Дворецкий, провозгласив моё имя, отступил на шаг. Я переступила порог и поймала в воздухе короткую заминку. Все взгляды разом обратились ко мне. Леди Олдридж задержала свой дольше прочих, оценивая поверх чашки, стоит ли вообще удостаивать меня кивком. Графиня Спенсер повернулась чуть быстрее, чем требовали приличия. А вот леди Брукс, увидев меня, едва не подавилась миндальным печеньем и торопливо прижала к губам платок, чтобы сдержать улыбку. Взгляды всех остальных, впрочем, тут же переметнулись на проём за моей спиной, где возник Дик с деревянным ящиком в руках.

Я склонилась перед графиней в положенном реверансе.

— Графиня. Прошу простить мне столь шумное вторжение.

Леди Уэстморленд, восседавшая в своём любимом кресле с золотистой обивкой и лорнетом на изготовку, перевела взгляд с меня на ящик. Повинуясь моему короткому кивку, Дик пересёк ковёр, поставил ящик у моих ног, поклонился графине так низко, что страусиное перо у миссис Палмер на голове качнулось от лёгкого сквозняка, и удалился прежним беззвучным шагом.

— Леди Сандерс, — проговорила графиня Уэстморленд, наводя лорнет на сосновые доски, — смею ли я полюбопытствовать, что скрывает сей… весьма лаконичный предмет?

— То, что я некогда имела дерзость вам обещать, графиня, — ответила я и, склонившись к ящику, отвела крышку. В воцарившейся тишине звук податливого дерева прозвучал вызывающе громко. Снимая слой плотной бумаги и вытягивая пучки соломы, ещё хранившей запах летнего поля, столь неуместный в этой надушенной гостиной, я чувствовала на своей спине десятки любопытных взглядов.

И когда я извлекла первую банку, подняв её повыше, так чтобы свет из высоких окон пронизал содержимое. В гостиной кто-то издал тихий, почти детский вздох изумления, кажется, одна из молодых дам, приглашённых графиней для счёта, позабыла о манерах. Её оплошность, впрочем, осталась незамеченной: сама леди Уэстморленд в этот миг медленно опустила лорнет. В её взгляде, прикованном к золотистому сиянию внутри банки, не осталось и тени прежней скуки.

— Леди Сандерс, — произнесла она, и впервые за всё время нашего знакомства её голос лишился привычной иронической брони, выдав искреннее ошеломление. — Помилуйте, но ведь это персики. Настоящие персики в ноябре.

— Именно так, графиня, — ответила я, выпрямляясь с лёгкой улыбкой. — И если вы соблаговолите распорядиться, чтобы подали блюдце и фруктовый нож… и, пожалуй, пару вилочек, я сниму восковую печать, и вы убедитесь, что этот сироп не содержит в себе ничего, кроме вкуса минувшего лета.

Графиня кивнула, не отрывая взгляда от банки. Лакей, безмолвный, как тень, тотчас исчез в дверях и через минуту вернулся с подносом, на котором в обрамлении кружевной салфетки лежали серебряный нож для фруктов с перламутровой ручкой, два узких блюдца тончайшего фарфора, две золочёные вилочки и небольшой графин воды на случай, если я решу промыть руки.

Восковая печать поверх пробки поддалась с тихим хрустом. Я подцепила края воска ножом, отделила его одним движением, размяла верхний слой смолы. Потом, обхватив пробку медленно повернула. Пробка скрипнула и подалась. Из горлышка вырвался тонкий золотистый запах медовой сладости, которая бывает только у спелого, не сорванного зелёным персика.

— Боже мой, — вырвалось у графини Спенсер, а леди Олдридж, кажется, перестала дышать.

Я тем временем осторожно поддела вилочкой первую половинку и выложила её на фарфор. Сироп тонкой нитью стек следом, янтарной лужицей собравшись вокруг плода. Половинка лежала, глянцевитая, упругая, с розовым отблеском у косточковой ямки, какой бывает у самых сладких сортов.

Затем я отрезала ножом от лежавшей на блюдце половинки тонкий ломтик, наколола на вилочку и поднесла ко рту.

Получилось. Мякоть держала форму, сироп не засахарился, ваниль улеглась ровной нотой и не перебивала вкус. Я медленно прожевала… да, это был тот самый персик. Спелый, медовый, с кислинкой у косточки.

— Графиня.

Леди Уэстморленд приняла блюдце с медлительной торжественностью, неторопливо отрезала ломтик, наколола на вилочку, поднесла ко рту и закрыла глаза. Леди Олдридж по правую руку от нас замерла с приоткрытым ртом. Графиня Спенсер вытянула шею. Миссис Палмер, полагаю, в этот момент думала о собственной кладовой.

Прошло долгих пять секунд. Графиня прожевала, проглотила, открыла глаза и посмотрела на меня так, словно видела впервые.

— Леди Сандерс.

— Графиня?

— Я имею удовольствие знать герцогиню, чьи оранжереи в Уилтшире обслуживают шестеро садовников из самого Прованса. В прошлом декабре персики с её лучших деревьев подавали к столу принца Уэльского, и мне довелось их пробовать. Так вот, Катрин… ваш несравненно лучше.

Леди Олдридж на этих словах поперхнулась и закашлялась в кружевной платок. Графиня Спенсер подалась вперёд так резко, что чуть не уронила лорнет. А миссис Палмер выпрямилась в кресле и принялась неприлично облизывать губы.

— В ящике ещё пять бутылей с персиками, графиня. Храните их в холоде, погреб подойдёт, и к Рождеству вы сможете наслаждаться летними дарами.

— Дорогая, — произнесла графиня вполголоса, — вы понимаете, что только что вручили мне редкость, которой я распоряжусь по собственному усмотрению?

— Разумеется. Ваши гости будут весьма удивлены.

Пока графиня распоряжалась лакею убрать ящик и открытую банку в холодную кладовую, а вторую половинку персика нарезать тонкими ломтиками для всех присутствующих, чтобы каждой досталось по вилочке, я сидела в кресле, глядя на янтарный остаток сиропа на блюдце, и вспоминала, чего мне стоила эта сладкая взятка.

Началось всё с тары. На стеклодувном заводе в Саутуорке мастер по фамилии Финдли — рябой шотландец с обожжёнными бровями и тяжёлым акцентом — рассмеялся мне в лицо, когда я нарисовала ему форму банки карандашом на обороте счёта. «Мадам, — сказал он, — у меня в жизни никто не заказывал стекло с горлом такой ширины. Это бутыль или ведро?» Я объяснила, для чего. Он перестал смеяться, надолго задумался, потом буркнул, что попробует, но за брак платить я буду. Я согласилась. Пять дней ушло на отжиг. Из тридцати заготовок до меня доехали пятнадцать, остальные, как мрачно сообщил Финдли, «лопнули прямо в печи, потому что у них горлышко, как у кашалота, и тонкая стенка не держит».

Пробки разыскал Финч у виноторговца на Стрэнде. Кора португальского дуба, говорил он, лучшая в Лондоне, и обошлась она в кругленькую сумму, потому что виноторговец, увидев Финча, который никогда раньше у него не бывал, заломил цену на треть выше обычной, а Финч, к моему стыду, не торговался. Впрочем, я не слишком пеняла ему на расточительность, все мои силы и внимание в те дни отнимал сахар, ставший для меня настоящим проклятием.

Я переработала свой свекольный сироп три раза, в трёх разных вариантах очистки, с разной концентрацией извести и разной степенью повторной варки. К середине августа я добилась того, что по краям миски у меня действительно начинали расти мелкие, серовато-жёлтые кристаллы. На вид это был сахар. На вкус горькая, землистая мерзость с едва уловимой сладостью, которую забивало мыльное послевкусие извести. Увы, эта свёкла была годна лишь на корм скоту; выжать из неё что-то путное не помогла бы и алхимия. Нужны были другие семена, белые силезские, которые сейчас, я надеялась, лежали в дорожной шкатулке Гренвиля где-то на пути из Берлина.

Признать поражение оказалось труднее, чем я думала, поэтому к Греггу в Лаймхаус я ехала, как идут покупать чужой хлеб, когда свой ещё не испёкся. Десятифунтовая голова лучшего тростникового сахара, серовато-белая, завёрнутая в плотную синюю бумагу с выжженным клеймом «Д. Г. сыновья», обошлась мне в одиннадцать шиллингов. Я расплатилась и мысленно скрипнула зубами: одиннадцать шиллингов за то, что у меня самой скоро должно было стоить по два пенса за фунт.

На следующее утро в солодовне эта синяя бумага была содрана, а сама голова оказалась под молотком. Барнс, заглянувший на шум, только хмыкнул, заявив, что «миледи лупит сахар, как мясо, любо-дорого посмотреть». Когда обломки, наконец, растворились в горячей воде и сироп закипел, я влила в него взбитые белки — по два на каждую кварту. Миссис Пратт только крестилась, глядя, как на поверхность всплывает грязно-серая пена. Этот белок вытягивал из тростникового сахара пыль, остатки жмыха и сажу — всё то, что оседает в нём на колониальных заводах.

Мы снимали пену шумовкой, пока жидкость не посветлела. Последнюю фильтрацию я делала через костяной уголь, который с боем выторговала у аптекаря на Чипсайде. Тот долго шипел, что «эта вещь не для домашних опытов, а для серьёзной химии», но в итоге уступил полфунта.

Сироп в итоге получился цвета бледного янтаря, не кристальной прозрачности, но чистый. Едва он остыл, пришло время персиков. Их Дик привёз из Кента, отыскав небольшую оранжерею мистера Уитли близ Дартфорда. За пять гиней тот отгрузил корзину отборных плодов: шестьдесят две штуки, аккуратно переложенные лавровыми листьями. Привезли их к утру, ещё хранящими ночную прохладу, и мы с Мэри тут же принялись за дело.

Работа в солодовне закипела сразу в четыре руки. Персики ошпаривали в кипятке секунд по десять — этого хватало, чтобы кожица сходила одним движением, а мякоть оставалась плотной. Мы половинили их, удаляли косточки и выкладывали на чистое холщовое полотно. Мэри работала так, словно от каждого персика зависела её жизнь, и к полудню перед нами лежало сто двадцать четыре безупречных золотистых половинки.

Их тут же стали укладывать в банки, по шесть-семь штук в каждую. Заливали горячим сиропом, оставляя дюйм воздуха под горловиной, после чего я лично вбивала размягчённые в кипятке пробки. Сверху слой воска со смолой по рецепту Морриса, и вот уже готовая партия перекочевала в большой медный чан на кухне. Дно которого мы выстлали сеном, чтобы стекло не билось о медь, и начали медленно нагревать воду.

Тут-то и произошло то, чего я боялась больше всего.

Я держала под рукой большой термометр Долланда — единственный из лондонских приборов, который я считала честным. Вела температуру вверх мучительно медленно, через каждые двадцать минут добавляя в чан горячую воду из чайника. Сто восемьдесят градусов по Фаренгейту. Сто девяносто. Двести. Двести десять.

И тогда раздался тот самый звонкий щелчок.

— Ох! — вскрикнула Мэри.

Через секунду в чане расплылось мутное янтарное облако. Одна из бутылей не выдержала. Я успела только подумать «не лопнули бы остальные», как раздался второй удар — еще одна бутыль раскололась пополам.

Я зажмурилась. Тринадцать осталось из пятнадцати. Тринадцать. Чёртова дюжина, которая в моей прошлой жизни была суеверием, а в этой обернулась чистой статистикой производства.

Когда чан остыл, мы извлекли уцелевшие банки. Они были прекрасны: сироп чистый, точно светлый мед, половинки фруктов золотистые и целые. Пронумеровав каждую, я составила их в погреб и дала себе слово: к будущему лету у меня будет не тринадцать банок, а двести.

— Дорогая, — раздался голос графини Уэстморленд, возвращая меня из прохлады погреба в залитую солнцем гостиную, — вы совершенно ушли в свои мысли.

Я моргнула, выпрямилась в кресле и поняла, что графиня смотрит на меня с лёгкой улыбкой, ожидая ответа.

— Прошу прощения, графиня. Задумалась.

Леди Уэстморленд кивнула и снова поднесла к губам бокал. По гостиной уже двигался лакей с серебряным подносом, разнося крошечные блюдца с тонкими, полупрозрачными ломтиками персика. Леди Олдридж приняла свою порцию, не сводя с блюдца жадного взгляда. Графиня Спенсер, получив свой ломтик, тут же поднесла его на вилочке к свету и рассмотрела на просвет, как драгоценный камень. Миссис Палмер, не дожидаясь приличной паузы, отправила свою долю в рот и теперь сидела с прикрытыми глазами и совершенно блаженным выражением лица. В комнате воцарилась тишина: все сосредоточились на вкусе.

Спустя некоторое время миссис Палмер открыла глаза, посмотрела на свою опустевшую вилочку и с завистливым вздохом сказала, обращаясь скорее к самой себе:

— Если бы у меня была такая бутыль на Рождество, я бы выбирала, кого пригласить, очень тщательно. И гордилась бы этим выбором весь год.

— Признаться, — заговорила графиня Спенсер, поставив на столик тарелку, — я не думала, что доживу до дня, когда буду пробовать свежий персик в ноябре. Леди Сандерс, скажите, ваш покойный супруг знал о ваших… талантах?

Вопрос был задан тоном, в котором любопытство сплеталось с женским сочувствием, какое полагается выказывать вдовам, особенно если вдова молода и хороша собой. Я улыбнулась с приличествующим смирением.

— Боюсь, графиня, мой покойный супруг этими талантами интересовался ровно настолько, насколько они приближали его к карточному столу. Поскольку ни персики, ни сушёное мясо к нему не приближали, талантов он, увы, не заметил.

В гостиной раздался дружный, но сдержанный смех, так смеются дамы, когда вдова, шутящая о покойном муже, шутит хорошо, но при этом не нарушает рамок.

— Бедняга, — пробормотала миссис Палмер, и в её устах это слово прозвучало как высшая ругань.

Графиня Уэстморленд, выдержав паузу ровно той длины, какая отделяет один разговор от другого, и постучала ноготком по краю чашки.

— Кстати о приличествующих рамках, — произнесла она, и тон её стал чуть суше. — Дорогая, у меня для вас одно предложение. Точнее, одно приглашение.

— Слушаю, графиня.

— Видите ли, у нас в городе есть определённое… общество. Не клуб в мужском смысле слова, разумеется, но и не салон. Скорее, кружок. Полтора десятка дам, собирающихся раз в две недели у меня или у леди Мельбурн поочерёдно. Без мужчин. Без чая, что обыкновенно подаётся для гостей.

Леди Олдридж за её спиной заметно выпрямилась. В её глазах мелькнула досада, было ясно, что вопрос её собственного участия в этом кружке был решён отрицательно много лет назад.

— И каков же повод для таких… уединенных встреч? — осведомилась я.

— Обмен сведениями, — графиня Уэстморленд выдержала паузу. — Сведениями, которыми не принято делиться ни в светских гостиных, ни в супружеских спальнях, ни даже в исповедальнях. Дамы, имеющие честь посещать эти собрания, порой осведомлены о состоянии пэрства и карточных долгах парламента лучше, чем министерство финансов. И, что куда важнее, им ведомы имена тех прелестниц, чьё существование должно оставаться тайной для обманутых жён… до тех пор, пока мы не сочтём нужным просветить последних.

— Смею ли я спросить, чьё общество мне предстоит разделить, если я приму ваше приглашение?

— Имена я назову вам, дорогая, лишь в том случае, если почтенное собрание одобрит вашу кандидатуру. Скажу одно: леди Уилкс одна из нас. И, признаюсь по секрету, именно она первой упомянула ваше имя ещё в июне. Так что в случае успеха благодарите её, но не раньше, чем переступите порог.

Я невольно улыбнулась. Многое в поведении леди Уилкс за последние месяцы вдруг обрело смысл: её внезапные визиты, настойчивость и та щедрость, с которой она делилась сплетнями именно тогда, когда мне это было необходимо. Она присматривалась.

— Существует лишь одно правило, — продолжила графиня, и голос её стал холоднее. — Оно нерушимо. Ни единое слово, обронённое в стенах кружка, не должно их покинуть. Ни в частном письме, ни в случайной беседе, ни даже в подушку любимого человека, если таковой у вас однажды появится. Первое же нарушение влечёт за собой исключение. Без объяснений. Навсегда.

— Я в полной мере осознаю важность подобной осмотрительности, графиня.

— В таком случае наберитесь терпения. Решение будет принято к исходу следующей недели. До тех пор храните молчание.

— Вы можете на меня положиться.

— Я на это искренне надеюсь.

В этот момент, повинуясь какому-то неуловимому жесту хозяйки, в гостиную вошёл лакей. На его подносе позванивал хрустальный графин с тёмно-золотистым ликёром. Леди Уэстморленд едва заметным движением брови велела разлить напиток по крошечным рюмкам, тем самым закрывая доверительную часть разговора.

— Дамы, — объявила она, когда серебро и хрусталь замерли на столах, — у нас сегодня двойной повод. Персики леди Сандерс — это раз. И второе, — графиня подняла свою рюмку, — некое известие, полученное мною вчера. Полагаю, вам всем стоит услышать его прямо сейчас.

Гостьи переглянулись и притихли. Леди Олдридж, насторожившись, отставила свою чашку. Графиня Спенсер слегка подалась вперёд.

— Лорд Грэхем, — произнесла леди Уэстморленд, — покинул Шотландию и направляется в Лондон. Эксгумация назначена на конец ноября. Палата лордов раскачивается нехотя, но всё же раскачивается. Шепот из графства достиг ушей одного герцога — чьё имя я оставлю при себе. Герцог направил весьма недвусмысленное письмо коронеру, и теперь у бедняги выбор: поступить так, как ему советовали прежде, либо прислушаться к новым веяниям. Третьего пути, как вы понимаете, нет.

Леди Олдридж издала тот же придушенный звук, что и в начале моего визита, но теперь в нём слышалось почти благоговейное предвкушение.

— Однако, — мягко продолжила графиня, — это лишь начало. Вчера же ко мне попала записка из Бата от одной доброй приятельницы, чей супруг служит в Адмиралтействе. Представьте себе: лорд Ярмут, проиграв за лето семь тысяч фунтов мистеру Прайсу, на прошлой неделе занял ещё пять у одного ростовщика с Лоуэр-Темз-стрит под залог… — она сделала глоток, — под залог собственного особняка в Грин-парке.

По гостиной прошёл шорох, а леди Брукс издала короткий вздох.

— Иными словами, — сухо подытожила графиня, — наследник дома Хертфордов, надежда тори и правая рука Питта, ныне формально не владеет крышей над собственной головой. Его супруга, разумеется, пребывает в счастливом неведении.

— Боже мой, — прошептала графиня Спенсер.

— И последнее на сегодня. Помните ли вы миссис Лесли? Ту самую, что в прошлом сезоне явилась к Девонширам в пурпурном шёлке и имела неосторожность опрокинуть пунш на леди Каупер?

— Мы помним её платье, — отозвалась миссис Палмер, чьи глаза азартно блеснули.

— Так вот, миссис Лесли неделю назад отбыла из столицы якобы «на воды». Однако ни в Бате, ни в Брайтоне её не дождались. Поговаривают, её видели на пакетботе, идущем во Францию, в обществе некоего капитана, чьё имя в порядочных гостиных не произносят. Если слухи верны, муж узнает об этом ровно через две недели, когда в Сити перестанут принимать его векселя.

В гостиной стало тихо так, как становится тихо после хорошей сплетни — когда все уже услышали, но никто не решается заговорить первой.

— И в свете всего этого, — продолжила графиня Уэстморленд, подняв свою рюмку, — я предлагаю выпить. За леди Сандерс, чьи персики напомнили нам, что свежесть в Лондоне всё ещё возможна. И за то, чтобы все мы дожили до зимы, не увидев своих имён в утренних газетах.

Дамы подняли рюмки. Я подняла свою. Тёмно-золотистый ликёр оказался ореховым, крепким, с густой медовой нотой; он медленно стек по горлу тёплой нитью.

Когда рюмки опустели, графиня едва заметным кивком подала знак. Лакей понял без слов и распахнул двери в малую столовую, где уже ждал лёгкий перекус: холодный паштет, тонко нарезанная ветчина, белый хлеб, сливочное масло на льду. И надо отдать графине должное — небольшое блюдо с тонко нарезанными ломтиками моих персиков, которыми она пожелала угостить дам ещё раз.

Гостьи потянулись к столу с умеренной медлительностью, какую предписывает этикет. Я уже собиралась последовать за ними, но графиня удержала меня, коснувшись моего локтя.

— Дорогая, — сказала она вполголоса, когда мы остались одни, — лорд Бентли упомянул в беседе со мной, что считает вас самым ценным приобретением этого сезона. Более того, он заявил, что если бы Парламент допускал женщин к своим креслам, он лично выдвинул бы вашу кандидатуру.

Я подняла бровь.

— Граф Бентли?

— Именно. И вы, полагаю, догадываетесь, что человек его положения не бросает подобных слов на ветер.

— Я догадываюсь, графиня.

— Хорошо. — Она отпустила мою руку и чуть смягчила тон. — И ещё одно. Вопрос с вашим участием в нашем кружке, будем считать, решен. Я не стала объявлять об этом при всех, но… не спешите меня благодарить.

— Графиня?

— Поверьте, леди Сандерс, сегодня я вам ничего не дала. Я лишь не стала мешать вам взять то, что и так по праву ваше.

Сезон обрушился на Лондон с равнодушной неотвратимостью. Ещё несколько дней назад я разбирала первые осенние приглашения, а уже к третьему ноября мой ежедневник превратился в плотную таблицу обязательств. Утренние визиты, дневные: у графини Уэстморленд, у леди Каупер, у леди Мельбурн, на Сент-Джеймсе, в Мейфэре; вечерние приёмы, обеды, чтения, музыкальные собрания у тех, чья оранжерея считалась интереснее Альмаков; ложа Друри-Лейна по средам и пятницам; и поверх всего этого производство, которое не позволяло пропустить ни одного утра.

К концу первой недели я поняла, что выматываюсь не работой. Работа держала меня в форме. Меня выматывали приклеенные, безупречно выученные за лето улыбки, какими я отвечала на вопросы «дорогая, как вам нравится Лондон в это время года», на советы «вам непременно нужно показаться у леди Бессборо», на пятисотое перечисление того, кто с кем поссорился, кто кого видел в Бате и кто из вернувшихся из Шотландии успел поправиться, а кто, напротив, окончательно сдал.

И вот я снова сидела в зале у леди Эмберли, чей вечерний приём в честь возвращения её племянника из Гибралтара собрал к восьми часам не менее пятидесяти гостей. Леди Уилкс, всё это время не выпускавшая моего локтя из своей хваткой ладони, представила меня поочерёдно девяти дамам, четырём джентльменам и одному адмиралу-в-отставке, после чего наконец её перехватила какая-то престарелая родственница со срочным делом, и я, воспользовавшись этим благословенным мгновением, ускользнула в малую гостиную.

Здесь, у дальнего окна, между мраморной колонной и тяжёлой бархатной портьерой, обнаружился небольшой диванчик, обитый шёлком. Лакей, проходивший мимо с подносом, услужливо подал мне бокал лимонада. Я опустилась на диван и впервые за два часа позволила себе по-настоящему откинуться на спинку.

Зал, видимый из моего укрытия в просвет между колоннами, плыл и переливался: свечи в люстрах, золотое шитьё мужских мундиров, перья и аграфы в дамских причёсках, белые перчатки официантов, скользящих между группами с подносами. Где-то у дальней стены негромко играл квартет; мелодия Гайдна, которую я ещё неделю назад выучила бы наизусть, теперь катилась мимо моих ушей ровной приятной волной.

Я закрыла глаза всего лишь на минуту, позволяя шуму толпы и Гайдну слиться в неразличимый гул…

— Вы недурно научились прятаться, леди Сандерс.

Спокойный, чуть насмешливый голос, раздавшийся у самого уха, был узнаваем с первого слога. Я открыла глаза и лишь слегка повернула голову. Мистер Ричард Форд стоял за спинкой моего дивана, удерживая в руке точно такой же бокал лимонада, какой держала я.

— Мистер Форд, — отозвалась я, — мне казалось, на подобные приёмы вас приглашают крайне редко.

— Меня и сегодня не удостоили приглашением. Я лишь сопровождаю одного знакомого, который находится в некотором долгу перед хозяйкой дома.

— Удобный предлог.

— Весьма удобный.

Он обогнул диван и опустился рядом, не испрашивая позволения. Я отметила, что между нами установилось расстояние, какого требовала строгая благопристойность и ни дюймом меньше.

— Я давно намеревался поговорить с вами, леди Сандерс.

— Что же вам препятствовало?

— Обыкновенная вежливость. Вы были столь поглощены делами, что я не решился бы вас отвлекать.

— А теперь?

— Теперь вы, как мне видится, пребываете в благостном досуге.

— Я слушаю вас, мистер Форд.

Он сделал короткий глоток, поставил бокал на круглый столик и заговорил, глядя строго перед собой, словно адресовал слова не мне, а портрету какой-то покойной герцогини над камином.

— Скажите, леди Сандерс, я ошибаюсь, или ваши отношения с виконтом Сандерсом лишены должной сердечности?

— Виконт меня старательно избегает, — ответила я. — В трёх гостиных подряд ему всякий раз требовалось переговорить с лордом Элдоном именно в тот миг, когда я приближалась к чайному столу.

— Вы это заметили.

— Я наблюдательна.

— Мне это известно лучше, чем кому-либо. — Помолчав, он добавил: — Виконту, по моему скромному мнению, есть что скрывать от вашего проницательного взора.

Я не ответила. Лимонад в моём бокале ловил отражение свечей, и это дрожащее золото было сейчас единственным, на что я могла смотреть, не выдавая своего интереса.

— Знали ли вы, — продолжал Форд всё тем же ровным тоном, — что в августе виконт Сандерс ссудил лорду Ярмуту три тысячи фунтов? Без расписки и залога, под одно лишь честное слово.

— Не знала.

— А известно ли вам, что лорд Ярмут пребывал, скажем так, в весьма тесном приятельстве с вашим покойным супругом?

— Это, мистер Форд, в Лондоне известно последнему лакею.

— Возможно. Но не всем ведомо, что лорд Ярмут в течение последних двух лет регулярно посещал некую квартиру на Сохо-сквер. Её нанимал не он сам, а мистер Перре, человек из круга бывшей французской миссии, выдворенный из Англии весной.

Я продолжала хранить молчание.

— Виконт Колин Сандерс, — невозмутимо продолжал Форд, — по нашим сведениям, удостоил эту квартиру своим визитом трижды. В двух случаях после этого он расплачивался по карточным долгам наличными, происхождение которых до сих пор составляет для меня загадку.

— Мистер Форд, — произнесла я негромко, — я правильно понимаю, что вы поверяете мне эти тайны вовсе не из дружеской заботы о моём душевном спокойствии?

— Вы как всегда проницательны, леди Сандерс.

— Тогда позвольте уточнить: вы желаете сказать, что мой покойный муж был, мягко говоря, не вполне англичанином в своих привязанностях?

— Я лишь говорю, что у меня есть веские основания для подобных подозрений. Доказательств у меня нет. И, боюсь, более не будет.

Я перевела взгляд с лимонада на его профиль. Он был ровным, скучноватым и лишённым всякой выразительности — лицо чиновника, привыкшего к тому, что лица не должны выдавать ничего лишнего.

— А что же виконт Генри Сандерс?

— Виконт Генри Сандерс прибыл из Филадельфии в тот самый миг, когда лорд Ярмут особенно остро нуждался в средствах. Виконт ссудил ему три тысячи. Лорд Ярмут, в свою очередь, приблизил американца к кругу мистера Питта. Я не утверждаю, леди Сандерс, что одно есть следствие другого. Я лишь обращаю ваше внимание на хронологию.

— И зачем же вы столь усердно обращаете моё внимание на эту хронологию, мистер Форд?

— Затем, что вы единственная особа в Лондоне, кому виконт Генри Сандерс может однажды довериться. Вы родственница, вдова его кузена. Если вы пожелаете сблизиться с ним, он не сможет ответить отказом, не рискуя вызвать скандал.

— Я далека от политики, мистер Форд.

— Леди Сандерс, никто на свете не находится от политики дальше, чем вы желаете казаться. Вы весьма своевременно заключили соглашение с герцогом Кларенсом. Вы добились возвращения приданого. Вы вошли в кружок графини Уэстморленд за очень короткий срок, а я знаю людей, которые ждали этого приглашения много лет. Это, простите, вовсе не означает «быть в стороне».

— Вы хорошо осведомлены о моих делах.

— Такова моя служба.

— Скажите прямо, мистер Форд. Какова ваша истинная цель?

— Как я и говорил, желаю, чтобы вы сблизились с виконтом Генри Сандерсом. Боже упаси вас от флирта — это было бы вульгарно. Я хочу, чтобы вы стали ему родственницей в самом высоком смысле слова. Кузиной, чьи приёмы он посещает. Вдовой, к которой он заглядывает на чашку чая. Дамой, перед которой он в один прекрасный вечер обронит лишнее слово. Большего я не прошу.

— А могу я спросить, мистер Форд, на каком основании вы даете мне подобные поручения?

Он помолчал. Потом проговорил, по-прежнему не повышая голоса:

— Леди Сандерс, я никогда не возьму на себя смелость утверждать, что вы мне чем-то обязаны. Но мы оба знаем, как могла окончиться ваша ночь в Ньюгейте, не вмешайся я в ход событий. Я не считаю это вашим долгом — лишь услугой, которая со временем может стать взаимной. Если вы согласитесь, я буду вам глубоко признателен. Если откажетесь, я никогда не позволю себе напомнить вам об этом.

Я молчала несколько секунд. В голове прокручивалось то, что я давно держала при себе.

— Мистер Форд.

— Леди Сандерс?

— Я с первого дня знала, что обвинение в убийстве Колина было ловушкой. Кто-то очень желал, чтобы я провела ночь в Ньюгейте, и провела её в страхе. Кто-то очень хотел, чтобы потом я была кому-то благодарна за освобождение. Но я не чувствую благодарности, мистер Форд. Я зла. Настолько зла, что не раз репетировала этот разговор, в котором называю этого «кто-то» вашим именем.

Он повернулся ко мне всем корпусом.

— И что же удерживает вас теперь?

— Лишь то, что разговор всё равно состоялся. Просто без лишних свидетелей.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, не мигая.

— Леди Сандерс, — наконец произнёс Форд, и в голосе его впервые прозвучало нечто, похожее на искреннее уважение, — вы переоцениваете моё участие в той прискорбной истории. Я не сажал вас в Ньюгейт, но я и не препятствовал тем, кто это сделал, ибо желал увидеть, как вы оттуда выйдете. И вы вышли так, как никто в моей практике не выходил.

— Это не может служить оправданием.

— Это и не было оправданием. Лишь объяснением.

Я понимала, что зашла на опасную территорию и продолжив отказываться, рисковала обрести в лице Форда влиятельного врага. Но и отступить сейчас, принять его условия, означало признать себя его должницей и навсегда остаться послушным инструментом в его руках.

— Хорошо, — произнесла я после долгой паузы. — Я попытаюсь войти в доверие к Генри Сандерсу, но не обещаю успеха, мой кузен чрезвычайно осторожен.

— Этого вполне достаточно.

— Но впредь, мистер Форд, ни одного упоминания о «взаимных услугах». Я не беру в долг и не даю его. Если у нас с вами будет общее дело, мы договариваемся каждый раз заново.

— Это… разумно.

Он поднялся, коротко поклонился и направился было к дверям, но в трёх шагах обернулся.

— Леди Сандерс.

— Да?

— Признаться, ещё ни одна особа не вызывала у меня столь живого интереса, как вы.

Заявил Форд и растворился среди гостей прежде, чем я успела найти достойный ответ. Мысленно выругавшись, я медленно выдохнула и огляделась. Зал по-прежнему плыл в золотистом мареве, квартет продолжал Гайдна, лакеи скользили между группами гостей. Но не успела я насладиться короткой передышкой, как на место, оставленное Фордом, с ленивой бесцеремонностью опустился лорд Ярмут.

— Леди Сандерс, — пророкотал он негромко, — позвольте составить вам компанию.

— Лорд Ярмут. — Я наклонила голову ровно настолько, насколько того требовало знакомство, не более.

— Не уделите ли мне четверть часа, миледи?

— Если вам нужна именно четверть, милорд.

Он улыбнулся, обнажив ровные крепкие зубы. Эта улыбка не достигла его глаз — они оставались светлыми и водянистыми.

— Вы, я слышал, теперь снабжаете флот сушёным мясом и какими-то особыми мешочками с бульоном, что варятся за десять минут. Адмирал Грей третий вечер рассказывает мне о вас в таких выражениях, в каких порядочный человек обычно говорит о своей будущей супруге.

— Адмирал Грей преувеличивает, милорд.

— Напротив, он обычно недосчитывает.

Ярмут помолчал, глядя мимо меня — куда-то в зал, где, у дальней стены стоял Генри Сандерс, разговаривая с графиней Мортон.

— Леди Сандерс, — продолжил он, и тон его сделался чуть мягче, — у нас с вами есть один общий знакомый. Виконт Генри Сандерс. Я, как вы, возможно, знаете, был неплохо знаком с его покойным кузеном.

— Я это слышала.

— Колин был непростым человеком. Слишком вспыльчивым для своих карт, слишком невнимательным для своих долгов. Мне, признаться, его жаль. Но мистер Генри производит впечатление человека куда более рассудительного. И, осмелюсь заметить, он вам приходится куда более удобным родственником, чем покойный.

— У меня, милорд, нет с виконтом Сандерсом никаких отношений, удобных или неудобных.

— Это, простите, прискорбно. И, я бы сказал, неблагоразумно.

Он повернулся ко мне. В водянистых глазах мелькнул расчётливый блеск.

— Видите ли, миледи, новый виконт нуждается в добром мнении света. Он американец, протестант сомнительной выучки, родственник скандала, и какие-то двери ему пока ещё не открыты. Между тем у вас в этом сезоне, если я правильно понимаю, открыты все. Графиня Уэстморленд, лорд Бентли, поговаривают, даже кружок известного состава… Согласитесь, долг вашей семейной чести — помочь молодому человеку утвердиться в Лондоне.

— Моей чести, милорд?

— Именно. Репутация виконта Сандерса — это теперь и ваша репутация.

— Его репутация исключительно его забота.

Ярмут усмехнулся:

— Вы суровы, леди Сандерс.

— Я вдова, милорд. Мне положено быть беспристрастной.

— И всё же, — он чуть подался вперёд, понизив голос, — позвольте мне устроить вам короткий разговор с виконтом Сандерсом прямо сейчас. Здесь, у леди Эмберли, в нейтральной обстановке. Уверяю, он ищет случая заговорить с вами, он лишь не знает, как к нему подступиться.

— Виконт прекрасно знает, как ко мне подступиться. До сих пор он успешно подступался от меня в обратную сторону.

— Сегодня, осмелюсь утверждать, всё будет иначе.

И прежде чем я успела возразить, Ярмут поднялся и поднял правую ладонь ровно настолько, чтобы это можно было принять за ленивый жест, и ровно настолько, чтобы Генри Сандерс, стоявший в тридцати шагах у дальней стены, безошибочно понял, что его зовут.

Генри тотчас двинулся к нам. Он шёл медленно, словно прогуливаясь, останавливаясь раз и другой, чтобы обменяться парой слов то с одной дамой, то с другим джентльменом, но направление его движения было одно, и оно было ко мне.

— Леди Сандерс, — произнес Генри, когда наконец достиг нашего диванчика и замер, отвесив безупречный поклон. — Лорд Ярмут.

Он выдержал подобающую этикету паузу, переводя взгляд с Ярмута на меня, словно ожидая дозволения продолжить. Убедившись, что его появление принято, Генри заговорил вновь:

— Признаться, леди Сандерс, я давно искал случая перемолвиться с вами хотя бы парой слов в спокойной обстановке, но, как вы сами понимаете, лондонский сезон не слишком благоволит покою.

— Я заметила, что лондонский сезон вам в этом году благоволит во многом другом, виконт.

— Простите?

— Три клуба, пять салонов и одна весьма закрытая компания, — произнесла я с приличествующей светской улыбкой. — Если верить тем, кто считает чужие приглашения.

Генри на секунду сбился. Потом улыбнулся в ответ вежливой, подёрнутой инеем улыбкой, какую он предназначал мне в антракте Друри-Лейна.

— Вы хорошо осведомлены, леди Сандерс.

— Лондон — маленький город, виконт.

Лорд Ярмут, успевший к этому моменту подняться с дивана, некоторое время молча наблюдал за нами с удовлетворённостью зрителя, чей спектакль идёт по задуманному сценарию. Однако дождавшись паузы, он мягко вмешался в разговор:

— Леди Сандерс, я непростительно затянул наш разговор, похитив вас у прочих обожателей. Позвольте оставить вас на попечение виконта, я обещал графине Эмберли поговорить о её племяннике, и графиня, вы знаете, не из тех, кого можно заставлять ждать.

— Разумеется, милорд.

Он поклонился мне коротко, Генри значительно и удалился неторопливым шагом, оставив нас вдвоём в нише, отгороженной от зала колонной и портьерой.

Я посмотрела на Генри. Генри посмотрел на меня. И между нами повисло молчание, какое бывает только между людьми, знающими, что им сейчас придётся изобразить родственную беседу, не имея для этого ни малейшего желания.

— Виконт.

— Леди Сандерс.

— Если вы намерены обсудить со мной погоду, я предпочла бы пропустить эту часть и сразу перейти к делу.

— Я не намерен обсуждать погоду.

— Прекрасно.

Он чуть наклонил голову, изучая меня, и впервые за всё наше короткое родство я увидела в его лице то, что не было ни маской «снисходительного родственника», ни маской «очаровательного молодого виконта». Я увидела профессиональный расчёт человека, привыкшего считать заранее.

— Леди Сандерс, я понимаю, что моё появление в этой семье вам было крайне неудобно. Я готов это признать. Я также понимаю, что наши с вами отношения сложились не лучшим образом по моей вине, и я готов это признать тоже. Но нам придётся существовать в одном городе ещё долго. Я предлагаю мир.

— Какого рода?

— Самого простого. Я не вмешиваюсь в ваши дела, вы не вмешиваетесь в мои. Мы изредка появляемся вместе на двух-трёх знаковых приёмах в год, чтобы свет видел, что Сандерсы живут дружно. Вы зовёте меня к чаю раз в месяц, я зову вас к обеду раз в два. Этого достаточно, чтобы избавить нас обоих от необходимости отвечать на одни и те же вопросы по третьему кругу.

Я внимательно посмотрела на него, пытаясь разглядеть истинные мотивы за этой внезапной готовностью к сотрудничеству. Это было хорошее предложение. Пожалуй, даже слишком хорошее. Человек, который ещё недавно в антракте Друри-Лейна корчил мне снисходительные мины, теперь сам предлагал удобный союз. Так предлагают только тогда, когда в этом возникла острая необходимость.

В другой раз я бы наверняка отказалась, не желая связывать себя обязательствами, но Форд настойчиво требовал моего сближения с Генри… но всё же, всё слишком гладко складывалось: и это посредничество Ярмута, и внезапная уступчивость виконта.

— Хорошо, — произнесла я. — Я принимаю ваш мир.

— Благодарю, леди Сандерс… что ж, не буду более злоупотреблять вашим вниманием.

Он отвесил безупречный поклон и направился в сторону столов. Но не прошло и десяти секунд, как он уже был втянут в оживленный разговор с графиней Спенсер у соседней колонны. Я осталась одна, наконец-то позволяя себе перевести дыхание и осмыслить произошедшее. Однако и на этот раз одиночества мне было суждено вкушать ровно минуту.

— Дорогая моя! — раздался над самым моим ухом возмущенный шепот. — Я повсюду ищу вас! Зачем вы спрятались за этой портьерой, точно нашкодившая горничная?

Леди Уилкс возникла подле меня в облаке палевого крепа и ландышевых духов. Не медля ни секунды, она властно подхватила меня под локоть и потянула на себя со всей силой, на которую только способна решительная дама ее почтенных лет.

— Вы только что сидели рядом с Ярмутом! Я видела это собственными глазами! У меня сердце оборвалось, Катрин. Он, между прочим, в этом сезоне донимает уже четвертую молодую вдову, и вы прекрасно понимаете, что лорд не склонен к подобному обществу по чистой случайности.

— Успокойтесь, леди Уилкс, я в полном порядке.

— Вы не в порядке. Вы бледнее мрамора. Идемте немедленно!

Я поднялась, не сопротивляясь. Мы пересекли малую гостиную, прошли в большой зал, где квартет тем временем перешёл на Боккерини, миновали группу болтающих о Гибралтаре офицеров и оказались у буфета, где леди Уилкс, подхватила с подноса два бокала шампанского и сунула один мне.

— Пейте.

— Но я уже пила лимонад, — попыталась возразить я.

— Лимонад в подобных обстоятельствах — мера до прискорбия слабая. Пейте же, это шампанское.

Я отпила. Шампанское было прохладным, сухим и пробралось куда-то глубже желудка прежде, чем я успела это заметить.

— Леди Уилкс, — произнесла я вполголоса, — я только что заключила мирный договор с виконтом Генри Сандерсом.

— Вы что сделали? — она едва не выронила свой бокал.

— Семейное соглашение. Визиты к чаю раз в месяц, приглашения к обеду раз в два.

— И с какой же стати вам это понадобилось?

— Наше примирение весьма настойчиво лоббировал лорд Ярмут.

— О Боже… — пробормотала она, и в ее глазах вспыхнул азарт. — Кажется, вечер становится куда более содержательным, нежели я смела предполагать.

В этот момент со стороны главного входа в зал раздался такой бодрый, такой узнаваемый, такой совершенно неуместный для приёма у леди Эмберли голос, что половина голов в комнате повернулась мгновенно.

— Леди Сандерс! Дорогая моя! Где вы там прячетесь⁈

Герцог Кларенс, в вечернем мундире, с розовым от вина лицом, с раскрытыми объятиями и широкой счастливой улыбкой взрослого мальчишки, которому никогда не запрещали шалить, надвигался на меня от дверей с неотвратимостью корабля, идущего на абордаж.

— Леди Сандерс! — воскликнул он, расталкивая на пути двух почтенных матрон с такой добродушной бесцеремонностью, что обе матроны принялись с интересом за нами наблюдать. — Клянусь честью, сегодня мой управляющий впервые за пять лет не стонал при виде счетов! Этот старый лис ухмылялся так, будто ему списали все долги короны!

— Ваше Высочество, — произнесла я, приседая в глубоком реверансе и одновременно мысленно перебирая все известные мне нелестные эпитеты, — я счастлива, что наше скромное предприятие хоть в чём-то облегчило ваше положение.

— Скромное! — он засмеялся так громко, что стоявший рядом лакей с подносом непроизвольно дёрнулся. — Дорогая моя, вы себе не представляете! Две с половиной тысячи фунтов за один только месяц!

Я приклеила к лицу самую безмятежную улыбку из своего арсенала.

— Ваше Высочество, я бы предпочла…

— И это, заметьте, только моя доля! — гремел Кларенс, не давая мне вставить ни слова и обводя зал широким жестом, призывая всех присутствующих в свидетели. — Пятьдесят процентов, в строгом соответствии с нашим уговором. Адмирал Грей уверяет, что мы кормим сейчас лишь четверть Канала, а остальные томятся в очереди!

Я почувствовала, как у леди Уилкс, застывшей по правую руку от меня, перехватило дыхание. Где-то у дальней колонны раздался тихий, едва слышный свист — звук вполне светский, но несущий в себе безошибочный арифметический расчет. Половина зала начала увлеченно множить в уме. Другая половина уже получила итоговую сумму.

Кларенс же, пребывая в блаженном неведении, подхватил с подноса бокал и провозгласил на весь зал:

— За леди Сандерс, дамы и господа! За то, что она единственная женщина в Англии, чьё имя в моих счётах стоит рядом со словом «приход», а не «расход»!

Зал ответил вежливыми аплодисментами и отчётливым шорохом шёпотов. Я приседала во втором за пять минут реверансе и понимала, что только что моё состояние и моя пригодность для брака были выложены на серебряный поднос и поданы всему светскому Лондону вместе с шампанским.

— Ваше Высочество.

— Что, дорогая?

— В следующий раз, когда у вас возникнет непреодолимое желание поделиться радостью, — произнесла я тоном, в котором вежливость едва сдерживала ярость, — будьте столь любезны, адресуйте ее миссис Джордан. У нее шестеро детей, которых сия новость приведет в восторг не меньший, чем мой.

Кларенс на мгновение замолк, моргнул и расхохотался.

— Браво! Слышали? Слышали все? Леди Сандерс меня осадила! Это, между прочим, удавалось до неё только моей старшей сестре! Прекрасно. Прекрасно. Тогда я ограничусь тем, что приглашаю вас на обед в Бушу на будущей неделе. Миссис Джордан очень хочет с вами познакомиться.

Я приклеила ещё более широкую улыбку.

— Я почту за честь.

— Вот и славно. Ну, я пошёл искать своего адмирала — он обещал мне сигару.

И герцог удалился к группе офицеров с тем же добродушным грохотом, с каким и появился. Леди Уилкс же схватила меня за локоть и оттащила в тень буфета.

— Две с половиной тысячи в месяц… — выдохнула она.

— Леди Уилкс, умоляю, тише.

— Только его доля! — продолжала она, ничуть не понижая голоса. — Дорогая, у меня, кажется, начинается мигрень от этих цифр.

— Поверьте, я разделяю ваше состояние.

Я отпила ещё шампанского, а в голове у меня, помимо моей воли, медленно развернулся уже знакомый счёт, который я обычно проводила по утрам в кабинете.

Тысяча семьсот фунтов… с этой цифры началось моё лето в Лондоне. Это были деньги, которые я заработала на продаже жжёного солода. Первые две недели июля я ещё вела производство для Интендантства за свои десять процентов с готовой продукции — это дало триста с небольшим. Вторая половина июля, в которой мясо уже пошло как моё собственное, а овощи всё так же через Интендантство, добавила тысячу. Август, когда запустился Хейс с его сухим бульоном — это ещё сто пятьдесят фунтов в месяц, — а мясо после раздела с Кларенсом принесло тысячу семьсот. Сентябрь дал около двух тысяч. Октябрь — две тысячи пятьсот.

Итого за несколько месяцев и за вычетом текущих расходов на дом, прислугу и прочее мелкие траты, без которых в Лондоне не обойтись, у меня на счету накопилось около восьми тысяч фунтов. Прибавим к ним двадцать тысяч приданого, возвращённого таким кружным путём, какого мне в этой жизни не пожелаешь повторить, и к началу ноября на моём счёте у Куттса лежало двадцать восемь тысяч фунтов с небольшим. Не считая запасов сырья, оборудования, самой солодовни и тех денег, что у меня уже работали в обороте.

Один из партнёров банка при моих последних посещениях смотрел на меня с особенным масляным интересом, с каким смотрят на молодую вдову, у которой счёт растёт быстрее, чем у некоторых пэров. Я в эти моменты всегда отвечала ему сухим взглядом и строго деловой беседой о процентных ставках. Но Кларенс, со своей радостной арифметикой пятидесяти процентов, только что сделал то, чего я больше всего на свете хотела бы избежать: оповестил половину Лондона о том, что у молодой вдовы Сандерс состояние, на которое можно покупать поместья.

Завтра ко мне придут ходатайствовать о благотворительности. Послезавтра с инвестиционными предложениями. Через неделю первый сват. А я буду улыбаться, отказывать и улыбаться снова, потому что в этом городе нельзя позволить себе ни прямого «нет», ни прямого «да».

— Леди Уилкс, — произнесла я, ставя пустой бокал, — увезите меня отсюда. Сейчас же. Сошлитесь на мое внезапное недомогание, на капризы погоды — на что угодно.

— С величайшим удовольствием, Катрин. Но скажите мне только одно… две с половиной тысячи в месяц?

— Леди Уилкс…

— Это же тридцать тысяч в год!

— Леди Уилкс, у меня в банке ровно столько, чтобы ни одна моя близкая приятельница в Лондоне не смела задавать мне подобные вопросы вслух.

Леди Уилкс рассмеялась, хитро прищурилась и, крепко держа меня под локоть, повела к выходу сквозь расступающуюся толпу шепчущихся гостей.

— Доброго утра, миледи, — поприветствовал меня поверенный, переступая порог кабинета. В руках он привычно сжимал папку, из-под обложки которой сегодня выглядывал край свежего номера «Морнинг Пост». Чисто выбритый и аккуратный до последней пуговицы, Финч сегодня выглядел особенно собранным.

— Доброе утро, мистер Финч, — отозвалась я, отставляя пустую чашку на край стола. День выдался серым и туманным; и без крепкого кофе я едва ли нашла бы в себе силы окончательно стряхнуть остатки сна. — Что у нас сегодня?

— По вашим вчерашним поручениям, миледи. Контракт с Хейсом на ноябрь и декабрь — вот, пожалуйста, в двух экземплярах. Бумаги по солодовне — счёт за уголь, который Коллинз требует увеличить вдвое к зиме. И договор с мистером Финдли на новую партию стеклянной тары.

Я взяла перо, обмакнула в чернильницу и стала подписывать одно за другим, бегло пробегая глазами тексты, которые Финч успел прочесть до меня и которые, я знала, были выверены до последней запятой. Подписав бумаги, я отложила перо и протянула стопку обратно.

— Вот эти готовы, мистер Финч. Эти, — я указала на отдельную пачку с пустым углом для подписи, — я подпишу в пятницу во время визита к Его Высочеству. Я отбываю в Буши-парк.

— Слушаюсь, миледи.

— И ещё одно, прежде чем вы уйдёте. Нам нужен ещё один поставщик мяса. Клемен в этом месяце уже дважды попытался подсунуть нам жилистых старух, а на третьей неделе поднял цену на полпенса с фунта без всякого предуведомления. Барнс ругается, и я с ним согласна.

— Понимаю, миледи. Я завтра же отправлю Линча по знакомым на Смитфилд. У него там, как выяснилось, троюродная тётка торгует костями и знает половину гуртовщиков по именам.

— Хорошо. Что ещё?

Финч извлёк из папки сложенную «Морнинг Пост» и положил её передо мной. Несколько объявлений в правом нижнем углу были обведены карандашом.

— Линч подбирал их согласно вашему запросу, миледи. Он счёл именно эти варианты наиболее заслуживающими вашего внимания.

Я склонилась над листом. Все обведённые объявления касались продажи домов, и глядя на них, я невольно улыбнулась, вспомнив о Мэри.

За лето и начало осени у моей помощницы скопилась весьма внушительная сумма. Сюда входили не только жалованье и премии, но и доля от прибыли. В сентябре, одним из тех вечеров, когда мы сидели над гроссбухами, Мэри призналась в своём желании: она мечтала перевезти в Лондон мать и младшего брата. Мальчику вскоре исполнялось четырнадцать, и он до сих пор бегал на посылках у фермера; Мэри же вознамерилась обучить его грамоте сама. Как она выразилась со свойственной ей сдержанностью: «Раз уж я выучила грамоте Дика Дорса, то с братом уж точно совладаю».

Обретя веру в свои педагогические таланты после успехов с Диком, Мэри решила взять судьбу брата в собственные руки. Я не могла не поддержать её в этом начинании, и сама предложила Финчу отыскать для неё подходящее жильё — небольшой дом в достойном районе, непременно с торговой лавкой на первом этаже. Мать Мэри, по её словам, пекла «лучшие в Кенте пироги с дичью», и семейное предприятие виделось мне делом решённым: лавка внизу, жилые комнаты наверху и небольшой склад в задних комнатах…

Финч прервал мои размышления деликатным, едва слышным кашлем.

— Миледи, извольте взглянуть ещё на одну заметку. Я не стал её отмечать, но взял на себя смелость заранее навести справки.

Я подняла на него взгляд.

— О чём идёт речь, мистер Финч?

— О поиске места, миледи. Секретаря или компаньонки. Полагаю, это та самая особа, чьё объявление привлекло ваше внимание летом.

Он подался вперёд, развернул газету и указал на скромный столбец в самом низу страницы:

«Молодая образованная особа, сведущая в правописании и счёте, ищет место секретаря или компаньонки при даме из почтенного общества. Прошу обращаться письменно: мисс Хелен Дэй, у миссис Хатчинс, Бернард-стрит, семь, Блумсбери».

— Вы полагаете, это та же девушка?

— Слог и выбор выражений те же, миледи. Однако адрес переменился: прежде она проживала в Степни, ныне же в Блумсбери. Вчера утром я лично посетил дом миссис Хатчинс, дабы удостовериться, что мисс Дэй действительно там обретается. Я счёл нужным сделать это, помня о вашем прежнем интересе к сей особе.

— Вы поступили совершенно верно, мистер Финч. Благодарю вас.

Поверенный почтительно наклонил голову.

— У вас будут ещё какие-либо распоряжения, миледи?

— Пожалуй, на сегодня всё. Займитесь вопросом поставок. И передайте мистеру Линчу мою признательность — он проявляет достойное похвалы усердие.

— Непременно передам, миледи.

Финч споро собрал бумаги в папку, отвесил безупречный поклон и покинул кабинет.

Я разобрала пришедшую с утра почту, написала три коротких ответа на приглашения, отказала вежливо, но твёрдо, графине Берби в её музыкальном сборище, согласилась на обед у леди Каупер во вторник, отложила решение по двум другим конвертам на вечер. Потом позвонила в колокольчик. Через полминуты в кабинет вошла Джейн.

— Миледи?

— Скажи Норту, чтобы заложил карету через полчаса. И передай Мэри, что выезжаем сразу после, как экипаж будет готов.

— Слушаюсь, миледи.

Джейн исчезла так же бесшумно, как появилась. А спустя отмеренных полчаса карета покатила по Кинг-стрит, потом вывернула на Стрэнд и оттуда — через Чансери-лейн и Хай-Холборн — к Лэмс-Кондуит-стрит. Лондон в ноябре был мрачным и сырым; на крышах лежал тонкий, ноздреватый налёт инея, у пристаней Темзы дымился туман, торговцы устрицами выкрикивали свой товар у каждого угла. Мэри сидела напротив меня, сложив руки в перчатках на коленях, и, насколько я могла заметить из-под прикрытых ресниц, едва сдерживала волнение.

Адрес, который я выбрала, оказался домом в ряду из шести таких узких — в три этажа, с лавкой на первом этаже и парадной дверью сбоку, выходившей в небольшой коридор и сразу к лестнице наверх. Хозяин, отставной офицер по фамилии Прескотт, продавал дом из-за переезда в Бат и был готов к разумному торгу.

Мы прошли с ним по всем этажам. Лавка внизу довольно просторная, с прилавком вдоль одной стены и широкой витриной на улицу, со старой печью в углу, которая, по словам Прескотта, «работала исправно двадцать лет, ещё при моей покойной супруге». Жилые комнаты на втором этаже — две спальни, маленькая столовая, чистенькая кухня в задней пристройке, прилепившаяся к узкому дворику, где умещался только колодец и сарай для угля. Третий этаж — мансарда с двумя комнатушками и слуховым окном. В цокольном этаже — погреб и кладовая.

Мэри ходила по дому молча. Я заметила, как у неё в какой-то момент на щеках проступил румянец от сдержанного восхищения, какое у людей вроде неё означает, что они уже всё для себя решили, но ещё не позволяют себе в этом признаться вслух.

В кухне она, наконец, заговорила:

— Миледи, мама здесь сможет печь. Печь хорошая. И кладовая прямо под кухней — это удобно, муку и сало она будет хранить в холоде.

Я молча кивнула, проводя рукой по выскобленной столешнице, а у меня перед глазами на секунду проступила другая кухня — деревянный стол, бабушкины руки в муке, запах ванили и пирогов в печи. «Не торопись, внученька. Тесто спешки не любит». Дед бы прищурился сейчас своими светлыми глазами и сказал бы Мэри коротко: молодец, девка…

— Мистер Прескотт, — обратилась я к хозяину, который ждал нас у двери, — за сколько вы готовы расстаться с домом?

— Полторы тысячи фунтов, миледи. С печью, со ставнями, с подвалом. Без мебели — мебель я забираю в Бат.

— Хорошо. Мой поверенный, мистер Финч, оформит сделку в течение этой недели.

Прескотт записал адрес Финча, мы попрощались, я обещала прислать поверенного завтра. Спускаясь по узкой лестнице обратно к карете, Мэри впервые за всё утро улыбнулась детской, предвкушающей радостью, которой я в ней до сих пор не видела.

— Миледи, — произнесла она, когда мы садились в карету, — я даже не представляю, как маме об этом написать. Она не поверит.

— Не пиши. Привези и покажи её новый дом со всей обстановкой. Это будет лучше.

Мэри тихо и радостно засмеялась, явно предвкушая эту встречу.

Я велела Норту направить экипаж к Грейт-Рассел-стрит. Дом номер семнадцать находился всего в десяти минутах пути, и я хотела заодно навестить мисс Эббот, чьё внезапное недомогание не на шутку меня обеспокоило.

Карета остановилась, и я, не дожидаясь помощи, вышла на мостовую. Подойдя к знакомой двери, я негромко постучала. Спустя мгновение замок щёлкнул, створка отворилась, и я застыла на пороге.

Передо мной стоял Хэнкок — мой старший мастер и правая рука мисс Эббот. А из-за его спины осторожно выглядывала вихрастая макушка мальчугана лет пяти.

При виде меня Хэнкок смертельно побледнел, рука его судорожно вцепилась в дверную ручку.

— Миледи… — выдохнул он, и в его голосе послышался неприкрытый страх. — Вы здесь? Что-то случилось на производстве?

— Ничего не случилось, Хэнкок, — ответила я, стараясь сохранить спокойствие, хотя про себя уже терялась в догадках. — Я лишь зашла осведомиться о здравии мисс Эббот.

— Миссис… — поправил он едва слышно и виновато опустил голову.

Я молчала ровно столько, сколько требовалось, чтобы переварить эту короткую поправку.

— Миссис… миссис Хэнкок? — медленно переспросила я, приподняв бровь.

— Да, миледи. Прошу прощения за моё отсутствие в цеху — у меня сегодня законный выходной. За производством присматривает Барнс, он человек надёжный. Я… я намеревался выйти, но Элис совсем занемогла, и я не решился оставить её одну.

— Отчего же вы не известили меня, Хэнкок? — спросила я ровным голосом. — По какой причине вы сочли нужным скрывать ваш брак?

Хэнкок поднял на меня полные тревоги глаза.

— Хозяева редко одобряют подобное, миледи. По обыкновению, если двое работников вступают в брак, одному из них приходится искать иное место. А у меня сын, и у миссис тоже теперь… нам необходимы оба жалованья.

— Послушай меня, Хэнкок, — произнесла я мягко, видя, как он встревожен. — У меня нет таких правил, и я не намерена их вводить. Если этот союз принёс вам счастье — я могу лишь искренне за вас порадоваться.

Он медленно и судорожно выдохнул. Я видела, как плечи его, прежде напряжённые, наконец расслабились.

— Благодарю вас, миледи. Я этого не забуду.

Я перевела взгляд на мальчишку. Тот уже выбрался из тени и теперь стоял в коридоре, обхватив отцовскую ногу обеими руками. Серые серьёзные глаза рассматривали меня с прямым любопытством, какое позволяют себе только дети.

— Это ваш сын?

— Да, миледи. Эдди. Ему пошёл шестой год. Его мать… — Хэнкок запнулся, и взгляд его снова упал на половицы. — Она умерла от родильной горячки пять лет назад. Ох, простите мне мою грубость, миледи! Что же это я держу вас на пороге… Проходите, прошу вас, проходите в дом.

Едва оказавшись внутри, я невольно замедлила шаг. В прихожей было по-настоящему уютно. Пахло свежевыпеченным хлебом и, кажется, ванилью. Стены, некогда обшарпанные и хранившие следы многолетней сырости, теперь были выкрашены в тёплый цвет охры. На полу, скрывая старые щербатые доски, лежала новая дорожка в красно-коричневую полоску. У самого входа на маленькой дубовой вешалке висели детские варежки, а в углу примостился короб, полный детской обуви.

Дверь в гостиную была приоткрыта, и я успела заметить ещё больше перемен. Вместо прежних выцветших лохмотьев на окнах красовались шторы из плотного зелёного сукна. На диване лежало покрывало в клетку и две подушки. Кресла у камина были перетянуты свежей тёмно-синей обивкой в мелкий рубчик. Между ними стоял добротный дубовый стол на резных ножках — вместо того шаткого и поцарапанного, что я помнила.

— У вас здесь хорошо, Хэнкок, — произнесла я.

— Благодарю, миледи, — отозвался он, и в его голосе послышалась гордость, смешанная с тревогой. — Миссис Хэнкок сейчас наверху. Она с самого рассвета пыталась подняться, чтобы идти в солодовню, и мне с большим трудом удалось уговорить её остаться в постели.

В этот момент с верхней площадки лестницы донёсся знакомый голос — приглушённый простудой, но совершенно безошибочный:

— Бил, кто-то пришёл?

— Это миледи, Элис, — ответил Хэнкок, поспешно шагнув к подножию лестницы.

Послышался сдавленный возглас, а затем осторожный скрип ступеней. Миссис Хэнкок — я заставляла себя теперь думать о ней именно так — спускалась медленно, кутаясь в тяжёлую шерстяную шаль. Она была бледнее обычного, и лишь лихорадочный румянец горел на её щеках. Увидев меня, Эббот замерла и тут же залилась жгучей краской.

— Миледи… прошу нас простить… мы…

— Оставьте извинения. Скажу лишь, что я искренне рада за вас двоих. Надеюсь, ты нашла здесь своё счастье.

Элис коротко, с нежностью взглянула на мужа. Хэнкок замер у лестницы с той же сосредоточенностью, с какой обычно проверял утреннюю поставку, а маленький Эдди крепко держался за его руку.

— Да, миледи. Так оно и есть, — голос Элис дрогнул.

— Что ж, теперь я вижу, что ты в надёжных руках, — сказала я негромко. — Выздоравливай. Хэнкок, мы ждём вас завтра на производстве, но только если супруге к утру станет легче.

— Ей станет лучше, миледи. Я за этим прослежу.

— А я за ним, — поправила Элис сверху и впервые за весь разговор улыбнулась.

Я кивнула им всем троим и вышла на крыльцо. Мэри последовала за мной в молчании, бережно прикрыв за нами тяжёлую дверь. Экипаж ждал у самой обочины; Норт, неподвижно застывший на козлах, лишь слегка шевельнул вожжами, завидев нас. Мы заняли свои места, дверца захлопнулась с сухим щелчком, и маленький мир на Грейт-Рассел-стрит остался за нашими спинами.

— Миледи, — произнесла Мэри после долгой паузы, когда колёса кареты уже мерно застучали по мостовой, — я даже не догадывалась. Никто на солодовне ничего не знал.

— Никто и не должен был знать, Мэри, — отозвалась я, глядя в окно на серую, окутанную туманом улицу. — Счастье любит тишину.

Я постучала в перегородку.

— Норт. Бернард-стрит, дом семь, Блумсбери.

— Слушаюсь, миледи.

Дом миссис Хатчинс на Бернард-стрит оказался именно таким, каким я его себе и представляла: скромный трёхэтажный особняк, в которых обычно находят приют приличные незамужние дамы по вполне умеренной цене. Хозяйка — седая женщина в строгом чёрном чепце и с внушительной связкой ключей у пояса — открыла нам сама. Услышав, что мой визит к мисс Дэй носит сугубо деловой характер, она смерила меня внимательным взглядом. Беглого осмотра моей накидки, перчаток и упоминания имени оказалось достаточно, чтобы суровое лицо миссис Хатчинс смягчилось: она сочла, что к её жиличке, наконец, пожаловала гостья должного круга.

— Третий этаж, миледи. Комната направо. Только постучите перед входом, мисс Дэй у меня воспитанная.

Я поблагодарила, и мы с Мэри двинулись по узкой лестнице наверх. Ступени были скрипучими, отполированными до блеска многими поколениями жильцов. На каждой площадке слабо светилась одинокая свеча в жестяной жирандоли, и в её тусклом круге проступали нумерованные двери.

На третьем этаже я остановилась перед дверью с цифрой пять, написанной чёрной краской прямо по дереву, и постучала.

— Войдите, — раздался изнутри чуть хрипловатый голос.

Я открыла дверь.

Комната была крошечная — едва ли больше платяного шкафа в доме на Кинг-стрит. У окна, затянутого ситцевой занавеской, стоял стол, и на нём, аккуратной геометрией, лежало всё хозяйство мисс Дэй: стопка светло-серой бумаги в четверть листа, простая глиняная чернильница, гусиное перо с расщепом и небольшой ножик для починки перьев. У дальней стены узкая кровать, прикрытая расправленным серым одеялом. В изголовье небольшой сундук из тёмной сосны, окованный по углам железом. На стене над кроватью гвоздь, на гвозде серый шерстяной плащ.

У стола сидела молодая женщина лет двадцати, с тёмно-русыми, гладко причёсанными волосами, разделёнными на прямой пробор, в простом тёмно-зелёном платье с высоким воротничком. Увидев меня, она поднялась резко, отодвинув стул так, что тот скрипнул по полу.

— Мисс Дэй?

— Да. — Она быстро оглядела меня с ног до головы, и я успела заметить в её взгляде быструю оценку. — Чем могу служить?

— Меня зовут леди Сандерс. Это моя компаньонка мисс Браун.

— Прошу. — Она пододвинула мне единственный стул, сама опустилась на край кровати, расправив юбку, а Мэри встала у двери, стараясь занимать как можно меньше места.

— Мисс Дэй, — начала я, — летом мой поверенный получил ваше объявление в «Морнинг Пост» и написал вам. Вы не ответили. Когда он приехал по адресу в Степни, хозяйка сообщила, что вы съехали и не оставили нового адреса. Вчера он увидел ваше новое объявление. Я хотела бы поговорить с вами.

— Я приношу свои извинения, мадам, что не ответила тогда. У меня возникли неотложные… дела, и мне пришлось спешно уехать.

— Расскажите мне о себе, мисс Дэй. Где вы научились грамоте?

— Моя мать служила кухаркой у леди Бирмс, в её поместье в Беркшире. Госпожа была вдовой, у неё была дочь, мисс Кэролайн, моя ровесница. Леди Бирмс позволила мне учиться вместе с мисс Кэролайн у её гувернантки. Я выучилась читать, писать, считать, немного французскому и музыке. Потом, когда мне было пятнадцать, экономка взяла меня в помощницы — она готовила меня в свои преемницы. Через два года я уже писала под диктовку самой леди Бирмс её корреспонденцию.

— Как вы оказались в Лондоне?

— Леди Бирмс вышла замуж в третий раз. Новый муж — джентльмен из Йоркшира, со своими порядками. Он распустил половину старой прислуги. Мы с матерью оказались на улице. Мать вернулась в свою деревню, я… я не хотела.

— Понимаю.

— Я приехала в Лондон, — продолжила мисс Дэй, складывая руки на коленях. — Долго искала место, потом работала у одной дамы, но вскоре её сын сократил содержание, и я снова оказалась без места.

Я слушала её, не перебивая, и одновременно думала о своём.

Мэри в секретари не годилась. Она прекрасно справлялась с гроссбухами и отчётами, но под диктовку писала по-прежнему медленно и с ошибками, и манерам, которые требовались от секретаря, сопровождающего меня на визитах, она так и не выучилась — это было не её виной, просто она выросла в другой среде. Да и производство в Саутуорке захватило её целиком: она считала лучше любого мужчины-приказчика и в ведении дел не уступала самой Эббот. Ещё несколько месяцев и из неё получится вторая управляющая. Заставлять её при этом ещё и сидеть в моём кабинете, разбирать приглашения было бы и нерационально, и попросту жестоко.

А вот мисс Дэй была другого склада.

Я смотрела на неё — на её тёмно-зелёное платье с высоким воротничком, на прямую посадку, на сложенные на коленях руки, на собранную и цепкую внимательность, с какой она выдерживала мой взгляд. Дочь кухарки, выученная вместе с хозяйской дочерью, конечно, могла усвоить кое-какие манеры. Но чтобы вот так, не потупляя глаз перед титулованной дамой, отвечать без нервной торопливости, без подобострастия и без панибратства, для этого одного гувернёрского курса было мало. Мисс Дэй держалась как человек, выросший в этом мире, а не как тот, кому в нём позволили краем погреться.

Что-то она скрывала. Это было ясно по запинке перед словом «дела», по тому, как у неё на секунду дрогнула губа, по выученной с детства осанке, которой не бывает у бедных, по чистоте её рук и по тому, что в этой крошечной комнате не нашлось ни единого личного предмета, ни единой памятной вещицы.

Возможно, она от кого-то пряталась. Возможно, у неё была какая-то старая, неприятная история, в которую я собиралась вляпаться по уши, не зная при этом и половины обстоятельств, и всё же, я не могла иначе.

— Мисс Дэй, у меня к вам предложение, — заговорила я, принимая решение. — Мне нужен секретарь, который будет вести мою переписку, разбирать почту, отвечать на приглашения, писать под диктовку и сопровождать меня на некоторых визитах. Жалованье — сорок фунтов в год плюс стол и комната на Кинг-стрит, если вам будет угодно жить у меня, либо стол и пять шиллингов в неделю на жильё, если предпочитаете оставаться у миссис Хатчинс. Месяц пробной службы, если мы не подойдём друг другу, расходимся без обиды.

Несколько секунд мисс Дэй молчала, не сводя с меня взгляда. По её лицу было видно, как в голове у неё перебираются и взвешиваются возможные ответы; губы её при этом оставались неподвижными, и только пальцы, сложенные на коленях, едва заметно сжались.

— Сорок фунтов, миледи? — произнесла она наконец, медленно, словно проверяя цифру на слух.

— Сорок.

— Это… очень щедро.

— Это столько, сколько мне нужно, чтобы вы работали у меня и не искали другого места, — отозвалась я, наблюдая за её лицом.

Она опустила голову, и вдруг на одно короткое мгновение, на её лице мелькнуло то, чего я у неё в этой комнате ещё не видела: глубокая, болезненная усталость, какая накапливается у человека, долго державшегося из последних сил и наконец получившего возможность расслабить плечи. Это длилось секунду, не больше. Потом мисс Дэй снова подняла голову, и лицо её было по-прежнему собранным и спокойным.

— Я согласна, миледи.

— Хорошо. — Я кивнула, поднимаясь со стула. — Тогда завтра, в восемь утра, на Кинг-стрит, дом четырнадцать.

— В восемь буду, миледи.

— Вы остаётесь у миссис Хатчинс?

— Если позволите, да. — Она помедлила, подбирая слова. — Я… привыкаю. Хочу присмотреться, прежде чем перебираться окончательно. Если, конечно, к концу испытательного месяца вы сочтёте, что я подхожу.

— Разумно, мисс Дэй. — Я улыбнулась ей ободряющей улыбкой. — Мисс Браун, — повернулась я к Мэри, по-прежнему стоявшей у двери, — мы уходим.

Мисс Дэй поднялась следом и опустилась в книксене, но спина оставалась прямой, а голова лишь слегка склонилась.

— Миледи, — произнесла она, выпрямляясь, — благодарю вас.

— Завтра в восемь, мисс Дэй.

Мы вышли из комнаты, тихо притворив за собой дверь. Спустившись, я попрощалась с миссис Хатчинс, оставив ей на прощание шиллинг «за беспокойство», что хозяйка приняла с величайшим достоинством, опустив монету в карман своего чёрного фартука одним отработанным движением.

Карета ждала у обочины. Норт, заметив нас, тут же подобрал вожжи, подавая знак, что готов к выезду. Мэри села первой, я следом.

— В Саутуорк, Норт.

— Слушаюсь, миледи.

Мы с Мэри и доктором Моррисом заканчивали завтрак, когда в столовую неслышно вошла миссис Грант.

— Миледи, — произнесла она, остановившись в паре шагов от моего стула и, сложила руки в своей неизменной манере, левая поверх правой, отчего связка ключей на поясе отозвалась металлическим звяканьем. — К вам некая мисс Дэй. Утверждает, что вы её ждёте.

— Жду, миссис Грант. Пригласите её в малую гостиную. Я подойду через несколько минут.

— Слушаюсь, миледи.

Экономка удалилась так же бесшумно, как и появилась. Доктор Моррис, успевший к этому моменту прикончить второй ломоть поджаренного хлеба и третью чашку чая, отложил салфетку и тяжело поднялся.

— Что ж, миледи, я, пожалуй, поеду вперёд, — промолвил он, поправляя жилет.

Он заговорщицки подмигнул Мэри и удалился к каретному сараю, где его терпеливо дожидалась видавшая виды двуколка. Я купила её в прошлом месяце, окончательно осознав, что одним экипажем нам не обойтись.

— Мисс Дэй, кажется, явилась минута в минуту, — заметила Мэри, отодвигая тарелку с недоеденным омлетом.

— Раньше на четверть часа, — отозвалась я, глядя в окно на серый лондонский туман. — Судя по лицу миссис Грант, её утренний распорядок был нарушен самым бесцеремонным образом. Хотя держалась наша экономка подчёркнуто учтиво, а это верный признак того, что гостья не дала ей ни единого повода для замечания.

Мэри тихо хмыкнула и принялась доедать тост с крыжовенным вареньем. Я допила кофе одним большим глотком, поднялась и пошла в малую гостиную, по дороге успев мысленно выстроить порядок дня: знакомство, осмотр дома, Саутуорк, Финч, обратно домой. Если Фортуна будет благосклонна и мы уложимся до пяти, то у меня останется час на письма из Кента от Эдварда и матушки, отложенные со вчерашнего дня.

Мисс Дей я застала у окна. Она была всё в том же тёмно-зелёном платье с высоким воротничком. Волосы были собраны на затылке в простой, почти строгий узел, а в руке она сжимала небольшой саквояж. Услышав мои шаги, она обернулась и опустилась в безупречном книксене.

— Миледи.

— Доброе утро, мисс Дэй. Прошу вас, присаживайтесь. Вы успели позавтракать?

— Благодарю вас, миледи, я распорядилась своим завтраком ещё у миссис Хатчинс.

— В таком случае хотя бы согрейтесь чаем. Утро сегодня выдалось на редкость промозглым.

Едва я договорила, Джейн внесла поднос с чайником и водрузила его на столик у дивана с боязливой нежностью, с какой обычно обращаются с фарфором, готовым треснуть от любого неосторожного движения. Мисс Дэй опустилась на самый край дивана: ровная спина, плотно сведённые колени, руки, покойно сложенные поверх платья. Глядя на неё, я вновь поймала себя на том, что так держат себя лишь те, кого с раннего детства выправляли строгие гувернантки, неустанно вбивая в голову, что сутулость — порок столь же непростительный, сколь и нечистые ногти.

— Сегодня у нас плотный день, мисс Дэй. Сначала я вас познакомлю с домом и теми, кого вы будете видеть чаще остальных, потом отправимся в Саутуорк. Там у меня три производства. Старая пивоварня, в которой сейчас сушат корнеплоды для Адмиралтейства: морковь, лук, капусту, иногда картофель. Бывшая солодовня, где мы сушим говядину. И производство сухого бульона мистера Хейса, с которым у нас совместное дело: я поставляю ему кости, жилы и жир, он варит, упаривает и размельчает.

— Сухой бульон, миледи? — переспросила мисс Дэй, и её брови на мгновение сошлись у переносицы.

— Увидите всё сами на производстве, — ответила я, слегка улыбнувшись её недоумению. — Всё вместе, а это высушенный до твёрдости бульон, сушёные овощи и мясо складываются в небольшие мешочки из промасленной ткани. Ссыпав такой набор в кипяток, через десять минут получишь сытную горячую похлёбку. Сухой паёк мы поставляем в Адмиралтейство для флота.

Мисс Дэй безмолвствовала, но в её зелёно-серых глазах что-то дрогнуло — не вежливое восхищение, которым одаривают хозяйку в первый день службы, а живое удивление человека, обнаружившего, что мир устроен куда занятнее, чем он предполагал.

— И что от меня будет требоваться там, миледи?

— В Саутуорк я езжу три-четыре раза в неделю. Там вы будете вести записи во время обходов, помогать Мэри с гроссбухами, разбирать корреспонденцию от поставщиков. К ножам, мясу и костям вы не притронетесь — это дело рабочих.

— А много ли у вас рабочих, миледи? — спросила она осторожно, будто проверяя, насколько уместен подобный вопрос.

— Сорок три, — ответила я.

— Сорок четыре с понедельника, — невозмутимо поправила Мэри, входя в гостиную. — Барнс взял в раздельщики молодого ирландца, которого мы с ним смотрели на прошлой неделе.

— Сорок четыре, — согласилась я. — Вот видите, мисс Дэй. Удержать в голове подобные перемены и есть одна из причин, по которым вы мне нужны. Что ж, идёмте, я познакомлю вас с домом, а после едем.

Знакомство вышло кратким. Я провела её по комнатам, показав расположение кабинета, где ей предстояло проводить большую часть времени, и малую столовую. Миссис Грант с подчёркнутой церемонностью представила прислугу, я — Дика и его людей.

Спустя несколько минут, собравшись, мы вышли на крыльцо, где сырой ноябрьский воздух тут же напомнил о себе, пробираясь под одежду. Я плотнее запахнула полы своего дорожного пелисса, чувствуя, как холодный туман, оседает на лице мелкой изморосью.

Норт, как всегда, ждал у экипажа, удерживая лошадей. Уже садясь в карету, я сообщила мисс Дэй, что в доме живёт ещё доктор Моррис, но сейчас он должен быть уже в Саутуорке — познакомитесь на месте.

— Норт, трогай, — приказала я, когда все расселись и дверца захлопнулась, отсекая нас от утреннего шума улицы.

Карета дрогнула и медленно покатилась по мостовой. Ноябрьский туман лежал над городом тяжёлой серой подушкой; сквозь мутное стекло проплывали фасады Кинг-стрит — такие чинные, такие непробиваемо спокойные, что трудно было поверить, что всего в двух милях отсюда кипит совершенно другой Лондон.

Саутуорк навалился сразу, едва карета перебралась через мост: с Темзы тянуло углём и дёгтем, у пристаней стучали топоры, грузчики переругивались на чём свет стоит, мимо прошагала торговка с корзиной свежей рыбы, пара оборванных мальчишек гнала тонкой палкой бочечный обруч, какой-то лоточник орал во всё горло про горячие пирожки с угрём: «Два пенса штука, дамы, налетай». Мисс Дэй смотрела в окно, не произнося ни слова, и по тому, как она держала спину чуть прямее обычного, по напряжению в уголках губ я понимала: она здесь впервые. Девушки её круга — нет, поправилась я мысленно в который уже раз, того круга, к которому она по всем приметам принадлежала, — о Саутуорке слышали, но видеть его своими глазами им не доводилось…

У ворот солодовни нас поджидал Барнс. Завидев карету, он сорвал картуз и поклонился.

— Доброе утро, миледи. Доброе утро, мисс Браун. Доброе утро, мисс…

— Дэй, — подсказала я. — Мисс Хелен Дэй, мой секретарь.

— Очень приятно, — пробасил Барнс, успев одарить мисс Дэй коротким оценивающим взглядом, немедленно переключившись на дела. — Миледи, утренняя партия мяса заложена. Хейс прислал записку, что хочет поговорить насчёт отгрузки. Доктор Моррис уже в цеху, перевязывает руку Лукасу, тот вчера палец резанул. Ничего страшного, фунт мяса в день за это не вычтешь. И ещё, миледи, Клемен прислал сегодня восемь туш.

— Восемь?

— Восемь. Три я отбраковал. Жилистые, костлявые, цвет нехороший. Запах ещё терпимый, но мясо такое я бы своему псу не дал, а уж в Адмиралтейство и подавно.

— Мэри, оплати за пять.

— Будет исполнено.

Мы прошли в солодовню. Я провела мисс Дэй вдоль печей, показала, как Коллинз следит за заслонками, кратко объяснила процесс производства. Коллинз кивнул новенькой коротко и уважительно, как кивал любой женщине, имевшей право ему приказывать, и тут же вернулся к своей печи, которой явно доверял больше, чем людям.

В разделочной у длинного стола несколько работников ловко орудовали ножами, и звук шёл такой ритмичный, что хотелось его записать. Лукас сидел в стороне, на скамье у двери, с забинтованной правой рукой и видом кота, пойманного у сметаны. При виде меня парнишка вскочил, что-то виновато пробормотал и снова сел. Я кивнула, не останавливаясь — Барнс знал, как с ним поступить, и без моих указаний.

Вскоре мы покинули солодовню, быстрым шагом пересекли переулок, затем небольшой внутренний двор, где под навесом стояли пустые корзины, и вошли в здание старой пивоварни. Мэри, ни слова не говоря, сняла со стены длинный прут с крючком, подцепила одну из решеток и вынула морковь. Разломив её пополам, она внимательно осмотрела излом и удовлетворённо протянула:

— Ровная сушка. Билл, эту партию можно убирать.

Мисс Дэй наблюдала за всем этим с таким выражением, будто её привезли на другой континент и пообещали, что скоро всё станет понятно. Я тем временем продолжала обход, по ходу отвечая на вопросы и решая мелкие неурядицы, стараясь не обращать внимания на её изумлённые взгляды.

После чего, оставив Барнсу и Мэри необходимые распоряжения, я и мисс Дей покинули шумные цеха. Снаружи снова обдало сыростью, и после жара печей холод ощущался особенно остро. Мы сели в карету, и я велела Норту ехать к Финчу. Пока мы пробирались сквозь заторы Саутуорка, я дала мисс Дэй возможность немного прийти в себя и осмыслить увиденное, а сама прикрыла глаза, настраиваясь на деловой лад перед встречей с поверенным.

Путь занял около получаса. Контора на Чансери-лейн встретила нас полусырым полумраком, который стоит в адвокатских кабинетах независимо от погоды за окном. Линч — тощий юноша лет девятнадцати, серьёзный до комичности, с вечно перепачканными чернилами пальцами — открыл нам дверь и поклонился.

— Леди Сандерс. Мисс…

— Дэй, — сама назвалась та, опускаясь в книксене. — Хелен Дэй.

— Очень рад, мисс Дэй.

Линч провёл нас через приёмную и постучал в дверь кабинета. Финч увидив меня, тотчас поднялся, поклонился и принялся знакомиться с мисс Дэй с таким церемонным видом, будто принимал посла иностранной державы. Когда с любезностями было покончено, мы расселись, Линч пристроился у боковой стены со своим журналом наготове, и Финч немедленно перешёл к делу.

— Во-первых, по поставкам в Адмиралтейство. Я получил вашу записку относительно барж и навёл справки. Подходящая баржа — лёгкая, плоскодонная, с одной мачтой и парой гребцов — обойдётся в сто восемьдесят фунтов. Со страховкой и оснасткой — в двести двадцать. Окупится за восемь месяцев при нынешнем объёме. С наступлением зимы, когда дороги раскисают, экономия будет ещё ощутимее.

— Решено. Покупаем со страховкой.

Линч заскрипел пером. Финч раскрыл следующую папку.

— Управляющий лорда Бентли вчера прислал извещение. — Финч помедлил, потом извлёк из верхнего ящика стола конверт с уже взломанной красной печатью и положил его передо мной. — Причитающаяся вам доля поступила к Куттсу. Пять тысяч фунтов ровно.

Я улыбнулась. Это были деньги, о которых мы с Бентли договаривались ещё летом, в его кабинете на Беркли-сквер, когда я предложила ему сделку и положила перед ним листок с расчётами по упущенной выгоде.

— Отличная работа, мистер Финч, — похвалила поверенного, который напомнил лорду Бентли о нашем соглашении.

— Это моя работа, — пробормотал Финч, неосознанно коснувшись кармана сюртука, где я была уверена, лежало извещение, о его процентах.

— Что-то еще, мистер Финч?

— Миледи, мне сказали, что мисс Эббот заболела…

— Миссис Хэнкок, — поправила я.

— Вот как, — удивился Финч, поправляя очки, — хм… рад. Весьма рад. — И, явно усилием воли оторвавшись от неожиданного открытия, добавил: — Не могли бы вы тогда передать мисс Браун расписки от поставщика угля Коллинза?

— Передам, — ответила я, взглядом показав Финчу, чтобы отдал бумаги мисс Дэй. Я же приступила к подписанию возражения по контракту, прочих бумаг и счетов, которым в этот день, казалось, не будет конца.

Закончив, я поднялась; Финч шустро вскочил следом, мисс Дэй тоже встала и, уловив мой кивок, опустилась в книксене и вышла. Линч, поняв намёк, тут же собрал свои бумаги и удалился следом, тихо прикрыв за собой дверь.

Финч посмотрел на меня терпеливо и внимательно, как смотрит всегда, когда я собираюсь дать поручение, выходящее за рамки простой адвокатской работы.

— Мистер Финч, — произнесла я, понизив голос, — узнайте мне о ней всё.

— Всё, миледи?

— Всё. Откуда она родом. Кто её мать. У какой леди Бирмс служила и существовала ли вообще такая леди Бирмс в Беркшире. Где работала в Лондоне до того, как объявилась у миссис Хатчинс. Почему съехала из Степни в спешке, не оставив адреса.

Финч слушал, чуть наклонив голову. Когда я закончила, он коротко кивнул, и в глазах его мелькнул азартный огонёк, который появлялся у него всегда, когда я давала подобные поручения.

— Постараюсь разузнать всё в кратчайшие сроки, миледи.

Я кивнула, давая понять, что разговор окончен. Когда я вышла в приёмную, мисс Дэй стояла у окна, спиной к двери. Она обернулась на звук шагов мгновенно, без суетливой поспешности, с которой вскакивают провинившиеся слуги, и я вновь отметила её поразительную выдержку.

— Идёмте, мисс Дэй, на сегодня с делами в Сити покончено, — произнесла я, надевая перчатки.

Она снова присела в коротком книксене, и мы покинули контору. На улице шум Чансери-лейн мгновенно поглотил эхо наших шагов. Норт, завидев нас, ловко развернул карету. Едва дверца захлопнулась, отсекая нас от сутолоки юристов и клерков, я откинулась на подушки сиденья.

Обратный путь до Кинг-стрит занял меньше времени: полуденные заторы немного рассосались, и Норт уверенно гнал лошадей сквозь остатки тумана, который теперь лениво полз над мостовой, превращаясь в грязную изморозь. Мисс Дэй всю дорогу хранила молчание, глядя в окно, а я, наблюдая за её профилем, гадала, что именно Финч вытащит на свет из её прошлого.

Когда карета, наконец, остановилась у дома. Мы поспешно миновали холл, стремясь поскорее сбросить пропитавшуюся сыростью верхнюю одежду. Отдав пелисс на попечение Джейн, я жестом пригласила мисс Дэй идти за мной — после долгого утра в Саутуорке горячий обед был нам просто необходим.

Обед подали в малой столовой. Миссис Грант уже расставила тарелки: горячий бульон, треска под белым соусом и ветчина соседствовали на столе с миской варёного картофеля. От яблочного пирога, который Бриггс приготовил сегодня особенно удачно, шёл густой аромат корицы. Мисс Дэй ела аккуратно, без малейшей торопливости, но и без той принуждённой манерности. Она ела, как человек, которого с пелёнок учили не класть локти на стол и правильно держать приборы. Наблюдая за ней, я вновь засомневалась: дочь кухарки могла выучить правила, но не могла приобрести это врождённое, лишённое напряжения достоинство.

Когда с едой было покончено, мы перешли в мой кабинет. Я разложила перед мисс Дэй накопившуюся за неделю переписку и принялась диктовать ответы. Она писала быстро, с уверенным наклоном пера, который свидетельствует о многолетней выучке. Лишь изредка она прерывала молчание коротким вопросом об обращении или дате и тут же возвращалась к бумаге.

Тихий скрип пера был единственным звуком в комнате, пока в дверь снова не постучала Джейн. Она вошла и протянула мне на серебряном подносе один-единственный конверт.

— Миледи, только что принесли. Просили передать лично в руки.

Я взяла конверт. Ни герба, ни оттиска на печати, только моё имя в верхнем углу.

— Спасибо, Джейн, свободна.

Джейн исчезла. Я надломила простую восковую печать и развернула.

«Леди Крайтон сегодня вечером даёт музыкальный приём. Полагаю, ваше присутствие будет там уместно. Р. Ф.»

Мысленно выругавшись, я скомкала записку и швырнула в камин, где она тотчас вспыхнула и съёжилась в чёрный лепесток. Форд снова брал меня за локоть и вёл туда, куда было нужно ему. Без предисловий, без предупреждения, не потрудившись осведомиться, свободен ли у меня вечер и есть ли вообще желание тащиться куда-то в такую сырость и холод по его поручению.

— Мисс Дэй.

— Да, миледи.

— Среди приглашений не было ли карточки от леди Крайтон?

Она отложила перо, перебрала аккуратную стопку, перевязанную розовой лентой, и через несколько секунд протянула мне плотную кремовую карточку с тиснёным гербом.

— Вот, миледи. Сегодняшним числом.

Я пробежала глазами. Леди Крайтон приглашала сегодня в восемь вечера на «небольшую музыкальную встречу» с пометкой «плюс один».

— Мисс Дэй, напишите ответ. Леди Сандерс с благодарностью принимает приглашение и, принимая во внимание поздний осенний день, рассчитывает прибыть к девяти. Извинения за неточный час в форме, подобающей дому такой репутации. Отправьте срочно с Томасом.

— Слушаюсь.

Пока она писала, я прошла к секретеру и взяла другой листок для леди Уилкс. Мне совершенно не хотелось появляться на этом музыкальном вечере без сопровождения, а из всех, кто мог прийти на помощь в такой короткий срок, была леди Уилкс. Она единственная, кто сделал бы это с удовольствием и без лишних вопросов. Ну, почти без лишних вопросов.

«Леди Уилкс, только что получила приглашение от леди Крайтон. Сегодня в восемь. Не могли бы вы выручить меня и составить компанию? Если вечер свободен, заезжайте к семи тридцати. Ответ жду с этой же запиской. Если откажете, буду в отчаянии. Если согласитесь, буду признательна до конца дней. Ваша К.»

Я запечатала, отдала Дику и вернулась к мисс Дэй. Та уже заканчивала; посыпала лист песком, стряхнула и протянула на подпись. Я прочла: безупречно. Тон, формулировки, наклон почерка — именно то, чего требовал дом с таким гербом.

— Хорошо. Отправляйте.

Около половины четвёртого пришёл ответ от леди Уилкс в две строки, нервным почерком, прыгающим, как птица на одной лапе:

«Дорогая, разумеется. Заеду в семь тридцать. Только объясните мне, ради всего святого, что вам понадобилось у Крайтонов? У.»

Я улыбнулась. Леди Уилкс знала это общество как никто.

Оставшиеся часы прошли быстро. Мисс Дэй разобрала ещё несколько писем, я пролистала утреннюю газету, потом приняла горячую ванну, переоделась в тёмно-синее шёлковое платье с кружевной отделкой по корсажу и спустилась в холл. Проходя мимо кабинета, я на секунду задержалась в дверях. Мисс Дэй сидела за письменным столом и при свете одинокой свечи переписывала набело какое-то письмо.

Я двинулась дальше, не окликая её.

В семь тридцать у крыльца на Кинг-стрит остановилась карета леди Уилкс. Дик придержал дверцу, я скользнула внутрь, и не успела карета тронуться, как леди Уилкс повернулась ко мне всем корпусом так резко, что страусиное перо на причёске качнулось, как мачта в шторм.

— Объясняйте, моя дорогая. Что вам понадобилось у Крайтонов?

— Леди Крайтон сегодня утром прислала приглашение.

— Сегодня утром? — Бровь взлетела так высоко, что я на мгновение усомнилась, не выскочит ли она за линию причёски. — В день приёма?

— Да.

— И вы согласились?

— Согласилась.

Леди Уилкс долго смотрела на меня с изучающим прищуром, в котором любопытство сплеталось с искренней тревогой. Потом произнесла медленно, как человек, формулирующий диагноз:

— Дорогая моя, я обязана вас предупредить. Крайтоны — это, во-первых, скучнее не придумаешь. Леди Крайтон играет на арфе, племянница поёт, муж шепелявит, и всем составом они каждые три месяца устраивают этот свой музыкальный вечер, на который собираются исключительно политические зануды. Парламентские реформисты, двое-трое сторонников лорда Грэхема, пара либеральных тори и какие-то экономисты с их «Эссе о народонаселении» и прочей сухой материей, от которой козы перестают доиться. Леди Каупер на прошлой неделе сказала мне, что у Крайтонов иногда звучат разговоры… — она понизила голос почти до шёпота, — весьма сомнительного свойства.

— Сомнительного?

— О Франции, дорогая. И, что куда хуже, о его величестве. Говорят, он опять плох. Совсем плох. Письма пишет по три раза в день и сжигает их, не прочитав. Питт ушёл в отставку, как всем известно, из-за католического билля, но леди Каупер уверяет, что в действительности потому, что больше не мог работать с королём. А в Виндзоре сейчас сидит врач, которого прежде держали при пациентах в Бедламе. Понимаете, что это значит?

Я слушала молча. В голове медленно складывалась карта того, куда именно меня вёл Форд.

— И вот в это общество, — продолжила Уилкс, — вы, моя дорогая, соглашаетесь ехать сегодня, в день приглашения, без всякой видимой причины. Потрудитесь объяснить, что вы делаете.

— Леди Уилкс, — начала я, выбрав тон самой искренней доверчивости, на какую была способна, — я пока понимаю немногим больше вашего. Скажу одно: это связано с одним человеком, который дал мне понять, что моё присутствие там сегодня может оказаться полезным.

— Кто он?

— Не сейчас, леди Уилкс.

Леди Уилкс ещё помолчала, буравя меня взглядом, потом хмыкнула:

— Хорошо, моя загадочная. Не настаиваю, но если кто-то из Крайтонов произнесёт за вечер слово «революция», я немедленно уезжаю, со скандалом, и вы со мной. Договорились?

— Договорились.

Она удовлетворённо откинулась на спинку и занялась складкой своего тёмно-фиолетового бархатного платья. Карета тем временем уже катила по Пикадилли; за окнами один за другим зажигались фонари, сырой ноябрьский туман превращал их жёлтые пятна в размытые нимбы, и Лондон вокруг выглядел так, словно кто-то нарисовал его акварелью по мокрой бумаге. Я смотрела в окно и думала о том, что мне предстоит несколько часов слушать арфу, терпеть политические разговоры и при этом ухитряться высматривать в чужой гостиной то, ради чего Форд, собственно, и выписал мне это приглашение.

Леди Уилкс, заметив мою задумчивость, ткнула меня локтем в бок — нежно, по-сестрински, с бесцеремонностью, которую я в ней давно полюбила:

— Дорогая, не терзайтесь так. Если станет совсем невыносимо, я, как всегда, схвачу вас за локоть и уволоку к буфету. У Крайтонов, говорят, недурной кларет, хоть всё прочее у них и сухо, как нотариальный протокол.

Я тихо рассмеялась. Леди Уилкс умела в нужный момент быть лучшим лекарством от собственной тревоги.

Дом леди Крайтон на Альбемарл-стрит был именно таким, каким его описывала леди Уилкс: добротным, невзрачным и чрезвычайно довольным собственной добротностью. Три этажа тёмного кирпича, белёные рамы, чугунная ограда с облупившейся краской на завитках — всё это говорило о семье, унаследовавшей состояние достаточно давно, чтобы не считать нужным его демонстрировать, и недостаточно большое, чтобы позволить себе Мейфэр. Окна первого этажа светились уютно и немного самодовольно, а из-за плотно задёрнутых штор долетали приглушённые звуки арфы.

— Слышите? — шепнула леди Уилкс, выбираясь из кареты с моей помощью. — Уже начали. Опаздываем ровно настолько, чтобы не слушать первый акт. Единственное достоинство приглашения в день приёма.

Дворецкий принял наши накидки с таким видом, словно мы явились точно в срок, и провёл в гостиную. Она оказалась просторнее, чем ожидаешь от такого фасада, — вытянутая комната с двумя рядами стульев, расставленных полукругом перед небольшим возвышением, где по всему видимому племянница леди Крайтон, девица лет двадцати с розовым лицом и серьёзной миной, терзала арфу с такой сосредоточенностью, точно от этого зависела судьба Британской империи. Гостей набралось человек тридцать — не больше, что по меркам Лондона означало «весьма тесный круг» и требовало от каждого присутствующего притворяться, что он пришёл именно ради общества, а не из любопытства.

Сама леди Крайтон, маленькая сухая женщина в тёмно-лиловом шёлке с кружевным чепцом, двинулась нам навстречу немедленно, рассыпаясь в приветствиях с торопливой теплотой, за которой скрывается облегчение хозяйки, обнаружившей, что её вечер посетили люди достаточно значительные.

— Леди Сандерс, какое невыразимое удовольствие! Ваше присутствие — истинное украшение моего скромного дома. Леди Уилкс, дорогая, вы, как всегда, воплощение элегантности. Прошу вас, располагайтесь поудобнее, — Корнелия как раз подходит к финалу сонаты.

Мы заняли места в самом конце второго ряда — по негласному уговору с моей спутницей, которая свято придерживалась правила: чем дальше сидишь от исполнителя, тем легче сохранить видимость восхищения. Арфа продолжала стонать, а гости внимали ей, прикрыв глаза и покачивая головами в особенно жалобных местах сонаты.

Я украдкой огляделась. Ярмут сидел в первом ряду, через два стула от леди Крайтон, закинув ногу на ногу и покачивая носком туфли в такт арфе. Он заметил меня раньше, чем я успела отвести взгляд, и коротко наклонил голову с улыбкой светской и совершенно необязательной. Генри Сандерс обнаружился у дальней стены в компании мужчин, предпочитавших стоять, дабы иметь возможность обмениваться короткими замечаниями. Он тоже удостоил меня взглядом, но его кивок был куда суше и короче.

Кроме них, я заметила ещё троих незнакомцев, поочерёдно устремивших на меня взгляды с таким оживлением, которое трудно спутать с простым любопытством. Один из них, рыжеватый джентльмен в коричневом сюртуке, немедленно занялся своей программкой, второй принялся шептаться с соседом, третий — пожилой, с орденской ленточкой в петлице — сделал вид, что изучает потолочную лепнину.

Леди Уилкс чуть придвинулась ко мне.

— Видите рыжего? — пробормотала она, почти не размыкая губ. — Мистер Аллан, двести фунтов в год и долги. Тот, с орденом, — сэр Хью Паттерсон, вдовец с тремя отпрысками и заложенным поместьем. Рядом с ними — капитан Дарроу, только что вернулся из Индии ни с чем, если верить его портному, которому он задолжал за три сюртука.

— Вы знаете долги его портного?

— Поверьте, дорогая, знать долги джентльмена куда полезнее, чем его родословную, — парировала она, дождавшись, пока арфа возьмёт особенно высокую ноту. — Лорд Торстон, дальний кузен одного из партнёров Куттса и приятель мистера Аллана, полагаю, поделился с ним кое-какими подробностями ваших дел. И судя по тому рвению, с каким они вас изучают, цифры произвели должное впечатление. Такие тайны в Лондоне испаряются быстрее утреннего тумана.

Я покосилась на рыжего мистера Аллана, который вновь поднял взгляд от программки и тут же поспешил его опустить.

— Впрочем, не тревожьтесь, — продолжала леди Уилкс. — Его Высочество герцог Кларенс, при всей моей неприязни к нему, невольно оказал вам услугу. После того как он на весь зал объявил о ваших доходах, всякий мужчина, внезапно воспылавший к вам интересом, будет выглядеть именно тем, кто он есть. Ряды тайных соискателей вашего состояния заметно поредеют; остальным придётся действовать открыто, как и подобает людям их круга.

Арфа смолкла. Публика зааплодировала с воодушевлением, прямо пропорциональным облегчению от окончания сонаты. Племянница леди Крайтон поднялась из-за арфы, присела в коротком реверансе и, порозовев ещё сильнее прежнего, поспешно покинула возвышение. Гостиная тотчас пришла в движение: люди поднимались со стульев, перемещались по комнате, складывались в маленькие созвездия по двое и четверо.

Леди Уилкс оказалась права насчёт открытых действий. Первым явился сэр Хью Паттерсон. Поклонился обстоятельно, осведомился о моём здоровье, затем о производстве; сообщил, что имел честь слышать о моих трудах на благо флота. Я ответила коротко и учтиво. Следом подоспел мистер Аллан, потом капитан Дарроу, и все трое были безупречно вежливы, говорили исключительно о правильных вещах — о войне, погоде, поставках для Адмиралтейства — и смотрели немного в сторону от моего лица, как смотрят люди, занятые подсчётами.

Ярмут выждал, пока остальные откланяются, и лишь тогда неторопливо подошёл, с бокалом мадеры в руке.

— Леди Сандерс. — Он поклонился с ленивой грацией, которая даётся либо от рождения, либо от многолетней привычки. — Вы сегодня восхитительны. Ноябрь явно вам благоволит.

— Благодарю, лорд Ярмут. Ноябрь ко мне снисходителен.

— Я слышал, вы дали согласие на мир с виконтом Сандерсом, — произнёс он, отпив мадеры и глядя поверх бокала. — Мудрое решение. Генри — человек весьма полезный, когда не упирается.

— Мы достигли разумного соглашения, — отозвалась я нейтрально.

— Разумного соглашения, — повторил Ярмут, будто пробуя фразу на вкус. — Именно так. Вы замечательно умеете подбирать словам правильную цену, леди Сандерс.

Он чуть склонил голову.

— Надеюсь, сегодняшний вечер доставил вам удовольствие. Позвольте проводить вас к столу. Кажется, там уже подают горячий шоколад.

Маневр был исполнен безупречно и в то же время оставался совершенно прозрачным. Я улыбнулась.

— Благодарю, лорд Ярмут. Леди Уилкс, не находите ли и вы, что чашка шоколада в столь промозглый вечер — именно то, в чём мы нуждаемся?

Леди Уилкс, которая всё это время с безмятежным видом рассматривала потолочную роспись, немедленно объявила, что горячий шоколад не пьёт из принципа, но, пожалуй, не откажется от кларета. В итоге мы двинулись к буфету втроём, что, судя по едва заметной тени на лице Ярмута, совершенно не входило в его планы.

Столы в смежной комнате были накрыты именно так, как это принято у людей достаточно состоятельных, чтобы угостить хорошо, и достаточно благоразумных, чтобы не впасть в вульгарную расточительность. На ослепительно-белых скатертях в строгом порядке теснились сандвичи с тонко нарезанной ветчиной, миндальное печенье и изящные пирожные, перемежаемые блеском серебряных подсвечников. Рядом с графинами мадеры и кларета возвышался большой серебряный кофейник с горячим шоколадом, а подле него дымился крепкий чай с непривычным пряным ароматом; леди Крайтон тут же сообщила всем желающим, что капитан Дарроу привёз его из Индии.

Ярмут аккуратно наполнил мою чашку, придерживая тяжёлую серебряную крышку.

— Признаться, я нахожу подобные собрания утомительными, — негромко произнёс он, подавая мне шоколад. — Но ради общества некоторых дам можно примириться даже с сонатами мисс Корнелии.

Я приняла чашку, чувствуя, как тепло согревает ладони сквозь тонкий фарфор.

— Вы сегодня необычайно щедры на любезности, лорд Ярмут. Должно быть, мадера миссис Крайтон действительно превосходна.

Он едва заметно усмехнулся, глядя на меня с той проницательностью, которая всегда заставляла меня подбираться.

— Любезность — это лишь способ скоротать время, пока не заговорили о деле. А дел у нас с вами, как мне кажется, накопилось достаточно.

Леди Уилкс, стоявшая чуть в стороне с бокалом кларета, перехватила мой взгляд и едва заметно кивнула, словно одобряя начало этой словесной дуэли. Вокруг гудели голоса, звенело серебро, слуги бесшумно двигались между гостями с подносами, и за всем этим чинным светским шумом я успела заметить, что мистер Аллан и сэр Хью, не решаясь приблизиться, внимательно следят за каждым движением Ярмута с выражением людей, внезапно обнаруживших, что опоздали к разделу наследства.

Моё внимание, впрочем, быстро переключилось на тех, кто чувствовал себя куда увереннее этих неудачливых соискателей.

В нескольких шагах от нас, у окна, драпированного тяжёлыми бордовыми портьерами, стояла небольшая группа мужчин, с которой Ярмут беседовал ещё во время концерта. Теперь, когда музыка смолкла и настало время частных разговоров, они наблюдали за нами уже без прежней непринуждённости. Особенно выделялся крупный широкоплечий господин лет пятидесяти с тяжёлыми бакенбардами и красноватым, будто вечно разгорячённым лицом, ещё двое незнакомых, один из которых нервно вертел в пальцах бокал. Разговаривали они вполголоса, но в той степени вполголоса, которая на деле означает: «мы не кричим, однако скрываться не намерены».

Я взяла печенье и занялась им с полным видимым вниманием.

— … нынешнее положение дел не может продолжаться вечно, — проговорил широкоплечий. Голос у него был низкий, тяжёлый; каждое слово звучало так, будто человек привык, что ему не возражают. — Человек, неспособный подписать собственное имя без посторонней помощи, не может управлять страной.

— Полноте, Грэхем, — лениво отозвался один из его собеседников. — Не он управляет. Давно уже.

— Именно. — Грэхем хмыкнул. — А те, кто управляет, никуда не годятся. Аддингтон — декорация. Питт ушёл, потому что устал. А мы все сидим и ждём, пока что-нибудь случится само собой.

— Само собой редко что происходит, — заметил третий, тихо, почти себе под нос.

— Вот именно, — согласился Грэхем и, понизив голос ещё сильнее, продолжил: — Само собой — это для людей, у которых нет ни смелости, ни средств ускорить события.

Ярмут, стоявший рядом со мной, неторопливо отпил мадеры и промолчал.

— А вот что касается ускорения, — продолжал Грэхем с оживлением человека, которого хороший кларет делает разговорчивее, — у нас с некоторых пор появились люди, готовые мыслить в нужном направлении. Во Франции, кстати, подобные вопросы решили весьма…

— Грэхем.

Генри Сандерс, до сих пор молча стоявший чуть поодаль, произнёс это спокойно, не повышая голоса, однако Грэхем осёкся прямо на середине фразы. После этого наступила короткая, но плотная тишина.

— Что? — буркнул Грэхем.

— Горячий шоколад. — Генри кивнул в сторону серебряного кофейника. — Попробуйте. Говорят, сегодня особенно хорош.

Грэхем недовольно поджал губы, но всё же отвернулся и действительно потянулся за чашкой. Ярмут прикрыл улыбку бокалом. Третий господин поспешно нашёл себе собеседника на другом конце комнаты.

Я взяла второе печенье.

— Началось, — простонала леди Уилкс, едва заметно придвинувшись ко мне. — Боже мой. У Крайтонов всегда так: чем больше выпито, тем громче разговоры. К полуночи они договорятся до Робеспьера, и нам придётся делать вид, будто мы оглохли.

Она бросила взгляд в сторону Грэхема, который уже, по всей видимости, переключился на новую тему, однако лицо его по-прежнему сохраняло выражение человека, раздражённого необходимостью держать язык за зубами.

— Кстати, это и есть тот самый Грэхем?

— Именно.

— Четыре жены, и все умерли при обстоятельствах, которые коронер предпочёл признать естественными. — Леди Уилкс пригубила кларет. — Я слышала, последняя была на редкость здоровой девушкой. До свадьбы.

Я ничего не ответила, но слова её запомнила. Как и то, с какой лёгкостью Генри оборвал Грэхема, будто подобные беседы случались при нём далеко не впервые.

Грэхем тем временем повернулся к Ярмуту и заговорил уже заметно громче, с раздражённым напором, которым шумные люди обычно заменяют самоконтроль:

— Вот что я вам скажу. Я никому ничего не обязан объяснять. Это они суют нос в мои дела. Это они вдруг решили заинтересоваться, отчего умерла Эдит. — Он осушил бокал и с грохотом поставил его на стол. — Я, что ли, виноват, что женщины не выдерживают моего темперамента?

И рассмеялся коротко и довольно, явно не находя в собственных словах ничего предосудительного.

Генри едва заметно поморщился. Я заметила.

— Нам пора, — произнесла я тихо.

— Слава Богу, — выдохнула леди Уилкс и принялась натягивать перчатки.

Мы направились к выходу, лавируя между группами гостей. Арфа вновь затянула очередную сонату — племянница Корнелия приступала ко второму отделению с той же суровой сосредоточенностью, с какой играла первое. До дверей оставалось не больше десяти шагов, когда навстречу нам выдвинулся невысокий пожилой господин в тёмно-синем сюртуке, с седыми висками и живыми, чуть навыкате глазами.

— Леди Сандерс, — произнёс он, кланяясь с такой церемонностью, словно мы встретились на официальном приёме, а не у дверей комнаты, из которой пытаются незаметно сбежать. — Боюсь, нас до сих пор не представили друг другу, хотя с вашим покойным супругом я был знаком весьма хорошо. Колин бывал здесь довольно часто.

— Вот как, — отозвалась я.

По всей видимости, в этих двух словах прозвучало меньше светской любезности, чем следовало, потому что леди Уилкс сжала мой локоть.

— Сэр Фрэнсис Бёрдетт, — представился он. — Я давно желал познакомиться с вами, леди Сандерс. До меня доходили самые лестные отзывы о вашей деятельности. Поставки флоту, новые методы сохранения провизии — именно то, чего сейчас недостаёт стране. В такое время Англии необходимы люди, способные думать о практической пользе, а не только о собственном кошельке. — Он сделал короткую паузу и добавил уже мягче: — Нас многое объединяет, леди Сандерс. Куда больше, чем может показаться на первый взгляд.

Речь была выстроена безупречно: осторожная, любезная и совершенно пустая с виду. Однако за всей этой любезной обтекаемостью слишком ясно чувствовалось: меня осторожно прощупывают.

— Благодарю вас, сэр Фрэнсис, — ответила я столь же осторожно. — Уверена, в нынешних обстоятельствах каждый делает то, что в его силах. Мои возможности весьма скромны.

— О, не преуменьшайте. — Бёрдетт оживился. — Истинное влияние редко бывает шумным. Чаще всего оно проявляется именно там, где его меньше всего ожидают. — И почти без перехода добавил: — вы знакомы с Фрэнсисом Плейсом? Нет? Чрезвычайно интересный человек. При случае я непременно должен вас познакомить. Он занимается вопросами, которые, уверен, покажутся вам близкими.

— Леди Сандерс.

Голос Генри прозвучал у моего левого плеча неожиданно.

— Прошу прощения, сэр Фрэнсис. Я обещал представить леди Сандерс хозяину дома. Лорд Крайтон весь вечер пытается поймать случай переговорить с ней.

Бёрдетт перевёл взгляд на Генри, затем снова на меня. На мгновение в его лице мелькнуло явное неудовольствие, однако отказать было невозможно: хозяин дома всегда имел преимущество перед любым светским манёвром.

— Разумеется, разумеется, — проговорил он, отступая. — Надеюсь, мы ещё продолжим этот разговор, леди Сандерс. Весьма интересный разговор.

Генри увёл нас к камину, возле которого действительно стоял лорд Крайтон — щуплый господин неопределённых лет с утомлённым видом человека, уже успевшего устать от собственного вечера. Он обменялся с нами несколькими любезностями, осведомился, понравилась ли нам соната, и почти сразу оказался перехвачен новым собеседником, избавив нас от необходимости поддерживать разговор.

— Благодарю вас, — сказала я Генри вполголоса.

— Не за что, — так же тихо отозвался он, не глядя в мою сторону. — Сэр Фрэнсис человек увлечённый. Иногда чрезмерно.

Спокойно, почти равнодушно проговорил Генри, уточнять я не стала. Леди Уилкс за моей спиной уже с явным нетерпением поглядывала в сторону дверей.

— Идёмте, — произнесла она тоном, исключавшим возражения. — Арфа, кажется, набирает обороты, а у меня голова начинает болеть от подобных разговоров.

Мы откланялись леди Крайтон, получили у дворецкого накидки и вышли в ноябрьскую темноту. После душной гостиной, пропитанной свечным чадом, табачным дымом и тяжёлым запахом гостей, холодный воздух Альбемарл-стрит показался почти целительным. Влажный, резкий, пахнущий углём и далёкой рекой, он мгновенно смывал липкое оцепенение музыкального вечера.

— Вы мне должны, — объявила леди Уилкс, решительно беря меня под локоть и не позволяя ускорить шаг. — Весь вечер. Грэхем с его темпераментом. Бёрдетт с его Францией. Три охотника за состоянием, кружившие вокруг вас с видом людей, уже мысленно подсчитывающих доходы. Я выдержала всё это с редким самообладанием.

— Выдержали, — согласилась я.

— И кларет у Крайтонов, между прочим, оказался значительно хуже обещанного.

Она дождалась, пока Норт поможет мне подняться по ступеням, и лишь затем, опираясь на его руку и негромко посетовав на собственные колени, забралась в карету сама. Тяжело опустившись рядом со мной на подушки, леди Уилкс продолжила:

— Надеюсь, что вечер того стоил.

— Пока не уверена.

Карета тронулась. Фонари Альбемарл-стрит поплыли назад, сменяясь тёмными провалами переулков и редкими пятнами света в окнах. Леди Уилкс помолчала, поправляя складки бархатной накидки, потом произнесла:

— Полагаю, вы понимаете, что сэр Фрэнсис Бёрдетт — это не просто болтун. Из тех людей, после знакомства с которыми обычно начинаются неприятности. Сейчас всё тихо, но пройдёт несколько лет, и о нём заговорят громко. Не знаю, каким ветром его занесло к Крайтонам, однако то, что он подошёл к вам именно сегодня и заговорил именно так — это неслучайность.

— Я заметила.

— И Грэхем там оказался неслучайно.

— Это я тоже заметила.

Леди Уилкс посмотрела на меня, потом коротко, устало вздохнула.

— Катрин, дорогая, иногда мне кажется, что вы замечаете решительно всё, однако не рассказываете мне ничего.

— Когда мне будет что рассказать, вы узнаете первой, — пообещала я.

— Это звучит как обещание, которое чрезвычайно удобно никогда не исполнять, — проворчала она без настоящей обиды. — Что ж. Будем считать, что ваших персиков, как плата за этот кошмарный вечер окажется достаточно. В счёт будущих откровений.

Я улыбнулась.

— Именно на это я и рассчитываю.

— Графиня меня ими угощала, — сообщила леди Уилкс уже совсем другим тоном. — Я полагала, она преувеличивает. Катрин, это нечто совершенно неприличное. Как вам удаётся сохранить их такими… живыми?

Ответить я не успела — карета, качнувшись на повороте, замедлила ход и остановилась у её дома. Норт уже спрыгнул с козел и распахнул дверцу, впуская внутрь запах сырого камня, мокрой мостовой и ночного Лондона.

Леди Уилкс осторожно спустилась на тротуар, поправила сбившуюся накидку и только потом обернулась ко мне.

— Завтра жду записку. Подробную.

— Непременно, — улыбнулась я.

— И персики, Катрин. Не забудьте про персики.

— Считайте, они уже в пути.

Она коротко кивнула и скрылась за тяжёлой парадной дверью.

Едва Норт тронул лошадей, я откинулась на подушки и закрыла глаза. Остаток пути до Кинг-стрит прошёл в тусклом свете фонарей и шуме дождя, тихо шуршавшего по крыше кареты.

Дома я застала Дика в холле. При моём появлении он поднялся со скамьи у стены, где, по всей видимости, коротал время с газетой, хотя свеча рядом успела догореть почти до самого подсвечника. Всякий раз, когда я возвращалась поздно, он каким-то образом оказывался поблизости, и я давно перестала считать это совпадением.

— Дик, спустись в погреб. Возьми баночку персиков — ту, что стоит отдельно, на верхней полке. Отвезёшь леди Уилкс прямо сейчас.

— Слушаюсь, миледи.

Он коротко кивнул и сразу направился к лестнице в подвальный этаж.

Я поднялась к себе, сменила платье, умылась холодной водой, смывая пудру и въевшийся в кожу свечной чад, после чего, наконец, легла. Засыпая, я вновь вспомнила, как спокойно Генри Сандерс прервал Бёрдетта, словно заранее знал, к чему тот ведёт разговор.

— Мисс Дэй, — я положила перед секретарём приглашения, которые час назад принесла Джейн. — Вот на эти письма ответ будет один: вежливый, но решительный отказ. Составьте его так, чтобы он не оставлял ни тени надежды на продолжение знакомства.

Я задержала взгляд на конвертах, разбросанных по столу. Сэр Хью Паттерсон предлагал прогулку в Гайд-парке «при первой удобной погоде» — прозрачный намек на уединённую беседу в экипаже. Мистер Аллан завлекал концертом в Ковент-Гардене, а капитан Дарроу в изысканных выражениях осведомлялся, не соблаговолю ли я принять его с утренним визитом. Последним лежал конверт без имени отправителя. В нём обнаружилась карточка сэра Фрэнсиса Бёрдетта с тремя строчками мелкого, бисерного почерка — он надеялся, что я найду время для «продолжения нашего вчерашнего разговора».

Поразительно, с какой скоростью мужчины начинают испытывать душевную близость к женщине, чьи доходы теперь обсуждает весь Лондон. Ещё неделю назад большинство из них не вспомнило бы моего имени без подсказки, теперь же каждый второй внезапно обнаружил в себе склонность к прогулкам, музыке и утренним визитам.

— Такой ответ вас устроит, миледи? — проговорила мисс Дэй, протягивая лист бумаги.

Я пробежалась взглядом по строчкам.

— Вполне.

После писем мы вернулись к счетам, заказам и бесконечным расчётам, а спустя два часа, разобравшись с делами в кабинете, отправились в Саутуорк.

Ещё на подъезде к солодовне, когда карета свернула в знакомый переулок, до нас донёсся привычный гул двора: скрип тележных колёс, окрики грузчиков, лай собак и чей-то хриплый смех. Во дворе Хэнкок уже принимал груз, перекрикивая возчиков, а Барнс во всё горло распекал неосторожного паренька, умудрившегося уронить кусок мяса на пол. Мэри, встретив нас в сушильном цехе, кратко отчиталась о делах и поспешила обратно к книгам. Эббот еще восстанавливалась после болезни — Моррис строго наказал ей пару дней не покидать постели, — так что Мэри сейчас работала за двоих.

Пришлось и мне задержаться в цехах дольше обычного: проверить новые поставки, пересчитать часть запасов и заодно разобраться с сушильными решётками. Я как раз проверяла состояние уже восьмой решётки, когда тяжёлая дверь приоткрылась, впуская полоску серого дневного света, и в щели показалась рыжая шевелюра Хэнкока.

— Миледи, — он чуть склонил голову, придерживая дверь плечом. — К вам человек. Уверяет, что прибыл по поручению лорда Гренвиля.

Я отдала решётку Патрику и вышла во двор, на ходу вытирая руки платком.

У ворот солодовни замер экипаж, изрядно запылённый и потрёпанный долгой дорогой. У дверцы стоял мужчина, немолодой и плотный, с обветренным лицом и прямой спиной старого военного. При виде меня он молча снял шляпу и протянул записку.

Я развернула плотную бумагу, всё ещё хранившую слабый запах сургуча:

«Леди Сандерс, приношу свои извинения за задержку и за то, что не имею возможности доставить ваш заказ лично. Надеюсь, я не ошибся в выборе. Учёные господа в Берлине поначалу отнеслись к моей просьбе с заметным недоверием, однако в конечном счёте оказались людьми обязательными. Если свёкла вас разочарует, прошу считать это издержками дипломатии. Г.»

Пока я дочитывала, мужчина уже выгружал из кареты груз: четыре туго завязанных полотняных мешочка с семенами, каждый фунтов на семь-восемь, и один мешок покрупнее, судя по форме, плотно набитый твёрдыми корнеплодами. Он бережно опустил всё это на землю у моих ног.

— Передайте лорду Гренвилю мою глубокую признательность, — проговорила я, чувствуя, как внутри разгорается азарт.

Мужчина коротко наклонил голову, надел шляпу и взобрался обратно в карету. Колёса со скрипом провернулись по булыжнику, и экипаж тронулся, оставив меня у ворот с четырьмя мешочками семян и одним мешком свёклы, которые сейчас стоили куда больше, чем всё серебро, выставляемое хозяйками Мейфэра к рождественскому столу.

— В кабинет отнести, миледи? — поинтересовался Хэнкок, с любопытством оглядывая посылку.

— Да, эти четыре в мой кабинет, — распорядилась я, — а большой мешок в пивоварню.

Хэнкок перехватил мешок с корнеплодами, подбросил его, оценивая вес, и потащил к дверям цеха. Маленькие свертки, повинуясь его немому знаку, подхватил Том; бурча что-то себе под нос, он двинулся следом широкой походкой, старательно подражая манерам своего начальника.

Я тоже не стала долго задерживаться на сыром ветру. Зябко поёжившись, поспешила за ними. Норт привычно шёл рядом, и краем глаза я заметила на его лице мимолётную улыбку, кажется, моё нетерпение было для него слишком очевидным, как бы я ни старалась сохранять невозмутимость леди.

Во дворе пивоварни работа тоже не останавливалась ни на минуту: мужчины переносили в здание только что привезённые овощи, перекрикиваясь сквозь грохот бочек и скрип телег. Я лишь мельком оглядела эту привычную, давно ставшую почти родной суету и, придерживая юбки, быстрее пошла к пристройке.

Стоило мне открыть дверь, как следом почти сразу потянулись остальные. Тоби вошёл первым, на ходу вытирая мокрые руки о передник; за ним протиснулся Патрик, не сводивший взгляда с принесённого мешка. Последним волоча ноги, вошел Лукас с перевязанной рукой и таким выражением лица, точно его только что помиловали за минуту до казни.

— За дело, — сказала я, сбрасывая накидку на руки подоспевшему Норту.

Работа была уже знакомой, и объяснять парням, что делать, не пришлось. В помещении быстро стало жарко от растопленной печи, и сам процесс сделался почти медитативным: мы тёрли корнеплоды по очереди, затем выжимали сок через плотную мешковину. Когда пришёл час вываривать полученную жидкость, парни, обычно притихавшие в моём присутствии, вдруг разговорились, гадая, увенчается ли наша затея успехом на этот раз.

— Я палец лизнул, миледи, — негромко проговорил Патрик со знанием дела, помешивая варево. — Сок в этот раз куда слаще прежнего.

— И я приложился, — добавил Тоби, не сводя глаз с поднимающегося пара. — Вот если получится у вас, миледи, наши-то в Саутуорке все глаза повыпучивают. Где это видано, что из кореньев сладость добывать?

Примерно через полчаса тяжёлая белая пена на поверхности наконец осела. Жидкость в чане потемнела, приобретя цвет густо заваренного чая, и я приказала снять его с огня. Дала немного постоять, чтобы остатки взвеси осели на дно. Затем я зачерпнула ложкой немного сиропа, переложила в маленькую глиняную плошку и отнесла к окну. Солнечный луч, пробившийся сквозь мутное стекло, подсветил жидкость, и она блеснула чистым золотом. Я дождалась, пока капля остынет, и попробовала.

Сладость была настоящей. Чистой, лишённой той травянистой горечи и мыльного привкуса, которые преследовали меня во всех прошлых попытках. Это был не тростниковый сахар — вкус казался более мягким, глубоким, с едва уловимой, благородной земляной ноткой в самом конце. Но я знала: при должной очистке костяным углём исчезнет и она.

Я поставила плошку на стол и некоторое время просто смотрела на неё, чувствуя, как внутри всё замирает от осознания победы.

— Миледи? — осторожно подал голос Тоби, застыв у печи с тряпкой в руках.

— Она самая. Это именно то, что нам нужно, — проговорила я, не оборачиваясь.

Та самая свёкла. Силезская белая. И у меня целых четыре мешочка таких семян, по три килограмма в каждом. Для человека из моего прошлого это количество показалось бы смешным. Для Англии 1801 года — более чем достаточным, чтобы начать настоящее производство.

Двенадцати килограммов хватит на несколько акров посевов. Если почва окажется подходящей, а погода не подведёт, урожай выйдет хороший. Я быстро прикидывала цифры в уме. Даже при нынешней сахаристости — шесть, максимум восемь процентов — внутри этих корнеплодов окажется больше двух тонн сахара. Половину сожрут плохие фильтры, сироп и потери при выпаривании, но даже оставшихся шести-семи сотен килограммов хватит, чтобы Лондон заговорил.

Я ещё раз посмотрела на мешочки с семенами, прикидывая, сколько земли потребуется под первый посев.

Саутуорк отпадал сразу. Здесь не было ни места, ни подходящей почвы. Свёкла любит лёгкий грунт, без лишней сырости, и память Катрин тут же подсунула лучший вариант — Норфолк. Супесчаные почвы, хорошие урожаи, реки и каналы, по которым баржа с корнеплодами обойдётся куда дешевле бесконечных телег на разбитых дорогах.

Часть урожая придётся оставить на семена. Свёкла — культура двухлетняя, и без собственного семенного фонда всё предприятие останется зависимым от поставок с континента. Сегодня Гренвиль сумел раздобыть эти семена, но рассчитывать, что подобная возможность будет всегда, я не могла. А когда торговцы тростниковым сахаром поймут, к чему всё идёт, получить такой материал станет значительно труднее.

Я задумчиво провела пальцем по краю глиняной плошки.

Впрочем, земля и семена были лишь частью проблемы. Если дело действительно пойдёт, одной пристройкой за солодовней уже не обойтись. Понадобятся котлы, помещения под выпаривание и сушку, фильтры, склады для жома и сиропа. А главное — люди, уголь и деньги, причём деньги немалые.

В кабинет я перебралась уже с бумагами и плошкой сиропа в руках. Мысли о свёкле не отпускали. Я записывала цифры, тут же их перечёркивала, считала заново; постепенно расчёты начали складываться в таблицу, которая с каждой новой строкой выглядела всё менее безумной и всё более реальной…

— Миледи.

Голос прозвучал негромко, но настойчиво. Я подняла голову, в дверях стояла мисс Дэй.

— Миледи, половина пятого. Вы сегодня приглашены к графине Уэстморленд на шесть.

— Да, чуть не забыла, — пробормотала я, потирая висок.

Бумаги отправились в ридикюль вместе с карандашом. Я накинула на плечи пелисс, крикнула Норту, и спустя четверть часа карета уже катила к Кинг-стрит, а у меня в голове всё ещё перемешивались расчёты по свёкле, стоимость котлов и предстоящий вечер у графини.

Дома меня ждала горячая ванна и приготовленное Джейн платье — тёмно-синее бархатное, с узкой кружевной отделкой у выреза. Достаточно нарядное для закрытого собрания у графини Уэстморленд, но без показной роскоши, которая выглядела бы там неуместной. Я быстро смыла с себя запахи Саутуорка, переоделась, заколола волосы и почти сразу снова отправилась в путь…

Дом графини Уэстморленд был освещён ровно настолько, чтобы дать понять: здесь ждут, но никого не торопят. Дворецкий принял мою накидку и, не тратя времени на лишние церемонии, провёл через холл коротким путём, которым, по всей видимости, обычно пользовались свои и в не знакомую голубую гостиную, где графиня обычно принимала визитёров, а дальше, в небольшую комнату в глубине дома.

Здесь всё выглядело куда менее официально: низкие кресла вокруг круглого стола, ещё несколько стульев вдоль стен, камин с хорошо разгоревшимися дровами, чайный прибор и маленькие блюда с печеньем и засахаренными фруктами. Вместо ярких канделябров — лампы с молочными абажурами, разливавшие мягкий рассеянный свет, в котором лица казались спокойнее, а разговоры сами собой делались откровеннее.

Дам собралось около десяти. Часть я уже знала: леди Уилкс оживлённо беседовала с леди Чатэм, а леди Мельбурн стояла у камина с бокалом вина; лёгкая ирония, казалось, вообще не сходила с её лица. Остальные приветствовали меня со сдержанной любезностью, которая означает не столько тепло, сколько признание: вас приняли, а значит, вы заслужили право здесь находиться.

Графиня Уэстморленд принимала гостей, сидя в кресле у камина, как всегда, с лорнетом на колене и чашкой чаю в руке. При моём появлении она лишь слегка наклонила голову, давая понять, что моё опоздание замечено, но прощено.

— Садитесь, Катрин, — сказала она, указывая на свободное кресло справа. — Мы как раз говорили о короле.

Тема была такой же обыкновенной для этого собрания, как погода — для любого другого. Я взяла чашку, которую поднесла горничная, и устроилась в кресле.

— Говорят, в Виндзоре снова неспокойно, — произнесла дама в сером, которую я знала как леди Персиваль, жену одного из лордов Адмиралтейства. — Моя племянница служит при дворе и пишет такие письма, что я читаю их дважды, чтобы убедиться, что правильно понимаю.

— Что же она пишет? — осведомилась леди Мельбурн без особого интереса, но с точностью интонации, которая означает: продолжайте, я слушаю внимательно.

— Что король несколько дней подряд приказывал подавать к обеду одно и то же, не понимая, что уже ел. Что разговор с ним невозможен — он начинает одно, заканчивает другим. Что врачи ходят туда-сюда, но никто не говорит вслух то, что очевидно всем.

— Очевидно, — отозвалась графиня Уэстморленд сухо, — ещё не значит допустимо к обсуждению.

— Именно поэтому мы и говорим об этом здесь, — заметила леди Чатэм.

Это был один из тех обменов репликами, в которых главное — не что сказано, а как. Никто не произнёс слова «регентство». Никто не назвал имени наследника. Но все в комнате понимали, о чём речь, и всем было неспокойно по разным причинам.

— Принц Уэльский, — начала леди Мельбурн, — в качестве регента — это отдельная история. Я знаю его слишком давно и слишком хорошо, чтобы питать иллюзии.

— Карлтон-хаус, — вздохнула леди Персиваль.

— Карлтон-хаус, долги, Мария Фицгерберт и Корнуоллис, — подтвердила леди Мельбурн. — Страна заслуживает большего. К сожалению, большего у неё нет.

В этом месте я молчала и пила чай. Говорить о принце Уэльском в присутствии женщин, каждая из которых знала его лично и имела на этот счёт выстраданное мнение, было занятием, требующим осторожности. Я слушала и откладывала в голове — не слова, а интонации. Тревогу леди Персиваль, которая была настоящей. Усталое раздражение леди Мельбурн, знавшей принца слишком хорошо. Холодную сдержанность графини, не позволявшей себе оценок, которые могли бы вернуться к ней с неудобной стороны.

— На континенте, между тем, — произнесла дама, которую я знала как леди Стэнхоуп — тётку Эстер, — дела не становятся лучше. Мир с Францией обсуждают уже несколько месяцев, но Бонапарт никогда не соглашается на условия, которые не дают ему преимущества. Амьенский договор, если его подпишут, продержится ровно столько, сколько ему понадобится, чтобы перестроить армию.

— Он ведёт себя уже не как консул, — заметила леди Чатэм. — Скорее как человек, примеряющий корону.

— Разница между ними обычно невелика, — буркнула леди Мельбурн. — Особенно во Франции.

Разговор плыл дальше — к Парламенту, к последним дебатам о земельном налоге, к новым законам об огораживании, которые гнали крестьян с земель быстрее, чем Лондон успевал их принять.

— Работные дома переполнены, — заметила леди Персиваль, размешивая сахар в чае. — Моя знакомая занимается благотворительностью в Ист-Энде и уверяет, что некоторые дети там не умеют даже написать собственного имени.

— Зато карманы выворачивают с поразительной ловкостью, — проговорила леди Мельбурн, не поднимая глаз от бокала.

По комнате прошёл тихий смешок.

— Это перестаёт быть забавным, — произнесла графиня Уэстморленд. Она поставила чашку на блюдце с коротким стуком, который у неё заменял раздражение. — Лондон растёт слишком быстро. И бедность растёт вместе с ним.

— На фабриках уже жалуются, что невозможно найти толковых мальчишек для счетов и накладных, — вставила леди Чатэм. — Один умеет считать, но пьёт. Второй трезв, но цифр не различает.

— В Пруссии этим начали заниматься ещё несколько лет назад, — заметила я, поставив чашку на стол. — Выяснилось, что человек, умеющий читать и считать, реже приносит неприятности и лучше понимает, чего от него требуют.

Леди Мельбурн лениво приподняла бровь.

— Какая неожиданно практическая разновидность милосердия.

— Самая долговечная, — отозвалась я. — Люди редко вкладывают деньги в то, что не приносит пользы.

После этих слов в комнате на секунду стало тише. Даже графиня Уэстморленд посмотрела на меня внимательнее поверх лорнета.

— Вы предлагаете школы для детей мастеровых? — переспросила леди Чатэм.

— Я предлагаю хотя бы задуматься об этом, — ответила я осторожно. — Начать с Лондона. Несколько школ при приходах — как уже делается кое-где, — но с обязательным чтением и счётом. Это не роскошь, а вопрос порядка. Люди, которых с детства не приучили ни читать, ни понимать простейших вещей, куда легче поддаются отчаянию и дурным разговорам.

— Это потребует денег, — заметила леди Стэнхоуп.

— Денег и правильных покровителей, — подхватила леди Уилкс. — Но если показать, что подобные школы действительно приносят пользу, желающие поддержать это найдутся. Особенно среди тех джентльменов в Парламенте, которым надоело слушать разговоры о лондонских беспорядках.

— Приходские школы уже существуют, — возразила леди Персиваль скорее задумчиво, чем споря.

— Существуют, — согласилась я. — Но далеко не везде и не для всех. А учат там порой чему угодно, кроме действительно нужных вещей.

Графиня Уэстморленд, молчавшая всё это время, произнесла:

— Подайте прошение. Напишите его грамотно, с цифрами и примерами, и покажите мне прежде, чем куда-либо направлять. Я укажу, кому его следует адресовать.

Это был не вопрос и не предложение — это было распоряжение, сформулированное в форме совета. Я наклонила голову.

— Благодарю вас, графиня.

Разговор переключился на другое — на новые законы о торговле, на цены на хлеб, которые вели себя в этом ноябре непредсказуемо, на то, что какой-то лорд в Парламенте на прошлой неделе произнёс речь такой длины и такой туманности, что стенографист, по слухам, уснул на середине и никто этого не заметил. Леди Мельбурн прокомментировала это с такой точностью, что в комнате засмеялись.

Потом большая часть дам потянулась в соседнюю столовую, где накрывали к обеду, и я воспользовалась этой перестановкой, чтобы оказаться рядом с леди Уилкс, которая задержалась, поправляя что-то в брошке.

— Те трое, — произнесла я тихо, — что были на музыкальном вечере, прислали мне сегодня утром приглашения. Вы их хорошо знаете?

— Достаточно, — отозвалась она, не поднимая взгляда от брошки. — Паттерсон — новоиспечённый баронет, деньги сделал на мануфактурах в Бирмингеме, но всё уже промотал, потому что пытается жить так, будто они у него всё ещё есть. Аллан — сын банкрота, наследство маленькое, нрав непростой, с теми, кто ниже по положению, груб, с теми, кто выше — елейно любезен. Дарроу возможно самый опасный из трёх, потому что совсем не дурак, просто абсолютно без совести. Служил в Индии, привёз оттуда некоторые привычки, которые здесь считались бы неприемлемыми, если бы кто-нибудь удосужился навести справки.

— А кто такой лорд Торстон?

Леди Уилкс наконец справилась с брошкой и подняла на меня взгляд.

— Кузен Эрскина, старшего партнёра Куттса. Малозначительный человек с хорошими связями — самое опасное сочетание, потому что сам по себе он никому не интересен, а его знакомства используют все, кому не лень.

— Спасибо, — сказала я.

— И беседы, которые они ведут в других компаниях, — добавила леди Уилкс, понизив голос, — не из тех, при которых я хотела бы присутствовать. Паттерсон бывает у Грэхема. Аллан, насколько мне известно, встречался с Ярмутом как минимум трижды за последние два месяца.

Я кивнула и больше не задавала вопросов.

В столовой стол был накрыт на десять персон — скромно и хорошо одновременно: белый суп с гренками, холодная запечённая курица, рыба в кисло-сладком соусе, несколько видов сыра и яблочный тарт, пахнущий корицей и подгорелым маслом так вкусно, что леди Мельбурн немедленно попросила рецепт. Разговор за столом стал легче — о модах, о недавних премьерах, о том, что зима обещает быть холодной, потому что перелётные птицы в октябре торопились как-то особенно нервно.

Я ела, слушала и думала о Форде. Завтра утром напишу ему записку — короткую и без подробностей. Сообщу, что была у Крайтонов, что слышала разговоры у стола и кого именно видела, и что для первого раза этого достаточно. Пусть решает, что с этим делать. Моё дело — сообщить.

— Катрин, — позвала леди Уилкс из-за стола, — вы совершенно ушли в себя. Леди Чатэм спрашивает, будете ли вы в Норфолке.

Я вынырнула из мыслей.

— В Норфолке?

— На охоте у Диксона, — пояснила леди Чатэм. — Мне говорили, что он приглашал вас. Барон Хэмфриз, поместье Стоукли. Это очень приятное место, я там бывала несколько лет назад. Куропатки там действительно замечательные.

Я вспомнила конверт с тиснёным охотничьим рогом.

— Приглашение я получила, — ответила я. — Буду.

— Прекрасно, — просияла леди Чатэм. — Значит, увидимся. Диксон устраивает прекрасный стол, и его кларет — это нечто совершенно особенное. Мистер Чатэм говорит, что таких подвалов нет больше нигде к северу от Темзы.

Обед подошёл к концу так же неторопливо, как начался. Дамы стали прощаться — сначала леди Персиваль, которой нужно было успеть к детям, потом леди Чатэм со своим экипажем, потом остальные, по двое и по одной. Леди Мельбурн задержалась на несколько минут, обменявшись с графиней Уэстморленд чем-то вполголоса — коротким, острым, вызвавшим у обеих сдержанную усмешку, которая бывает только у людей, очень долго знающих друг друга.

Я прощалась последней.

— Вы хорошо держались сегодня, — произнесла графиня, пока дворецкий подавал накидку. — Про школы правильно сказали.

— Благодарю вас, графиня.

— Пишите прошение. — Она повернулась и пошла обратно в гостиную. — И, леди Сандерс, — добавила она, не оборачиваясь, — вы в следующий раз можете говорить немного раньше.

Дверь за ней закрылась с едва слышным щелчком. Дворецкий проводил меня через притихший холл и безмолвно распахнул парадный вход.

Стоило тяжёлым дверям распахнуться, как в лицо ударил холодный влажный воздух. После натопленной гостиной, ноябрьская сырость ощущалась почти болезненно. Я на секунду задержалась на ступенях, натягивая перчатки и глядя, как огни уличных фонарей расплываются в пелене мелкого дождя.

Норт уже ждал у крыльца, удерживая лошадей. Козлы были накрыты промасленным холстом, с которого лениво стекала вода. Завидев меня, он спрыгнул на мостовую и распахнул дверцу экипажа.

Я устроилась в карете и, едва дверь захлопнулась, откинулась на холодные подушки. Карета качнулась, колёса заскрипели по мокрой мостовой, и Лондон медленно поплыл за запотевшим стеклом. Мысли тоже постепенно возвращались к привычному: записка Форду, семена, земля в Норфолке, прошение о школах, разговор с Финчем.

Мерная качка и шорох дождя по крыше усыпляли, так что остановка на Кинг-стрит показалась неожиданно скорой.

Норт распахнул дверцу, и я поспешила к крыльцу, придерживая тяжёлый бархат подола. В холле было тепло; пахло воском, сухими травами и чем-то печёным с кухни — домашний уют Кинг-стрит после сырого вечера всегда действовал почти успокаивающе.

Я уже развязывала ленты пелисса, предвкушая наконец тишину и горячий чай, когда заметила миссис Грант. Экономка стояла у лестницы слишком прямо для обычного вечера и нервно теребила край передника.

— Миледи, прошу прощения. Мисс Дэй и доктор Моррис уже больше часа находятся в вашем кабинете. Я дважды осведомлялась, не нужно ли им чего-либо, однако меня попросили не беспокоить.

Я остановилась.

— В моём кабинете?

— Да, миледи.

— Хорошо, — ответила я после короткой паузы. — Я разберусь.

Из-за закрытых дверей кабинета доносился глухой, едва различимый говор. Голос Морриса, низкий и непривычно серьезный, перебивался тишиной там, где должна была звучать реплика мисс Дэй. Я помедлила секунду, положив ладонь на прохладную ручку, прежде чем толкнуть тяжелую створку.

Стоило мне переступить порог, как мисс Дэй рывком поднялась из-за стола. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла виноватой и какой-то надломленной.

— Миледи, прошу простить нас за то, что мы заняли ваш кабинет без позволения, — быстро проговорила она, не зная, куда деть руки.

— Полагаю, в этом была крайняя необходимость, — отозвалась я, медленно расстегивая верхнюю пуговицу пелисса.

Моррис открыл рот, явно собираясь вмешаться, но я уже смотрела на мисс Дэй. Она стояла слишком прямо, теперь уже стиснув пальцы в замок перед собой. Лицо её оставалось бледным и почти спокойным, однако напряжение в уголках губ выдавало куда больше, чем ей бы хотелось.

— Мисс Дэй, — произнесла я, снимая шляпку и опуская её на край стола. — Кажется, вам есть что мне рассказать?

Несколько секунд в комнате царило молчание. Слышно было лишь, как потрескивает догорающее полено в камине. Мой секретарь смотрела куда-то поверх моего плеча, а затем тяжело и как-то неровно выдохнула.

— Доктор Моррис настаивает, что я должна всё вам рассказать, — её голос дрогнул. — Он уверяет… он говорит, что вы поймёте.

Я обернулась к Моррису. Доктор смотрел на меня поверх очков, и в этом взгляде читалась немая просьба, которую он, по своему обыкновению, пытался замаскировать под сухой нейтралитет.

— Моррис прав, — подтвердила я.

Я прошла к своему столу, и устроилась в кресле.

— Рассказывайте, — повторила я уже мягче. — Я слушаю.

То, что последовало за этими словами, заняло около получаса. Мисс Дэй говорила скупо, изредка делая паузы. Я слушала, не перебивая, лишь иногда задавая короткие вопросы, чтобы прояснить детали этой безрадостной картины.

История была слишком складной и горькой, чтобы её можно было выдумать. Отец — Алистер Фрейзер, барон незначительный по положению и весьма значительный в своих долгах. Старое поместье в Пертшире, фамильная гордость и обязательства перед соседом, неким сэром Уолтером Крейном. Этот господин за последние три года скупил большую часть долговых расписок семьи Фрейзер с такой последовательностью, что назвать это случайностью не повернулся бы язык даже у самого наивного судьи. Барон скончался в начале лета, оставив после себя вдову, дочь и одного-единственного наследника — двоюродного племянника, служащего где-то в Мадрасе. Поверенный отправил ему известие ещё в июле, но ответа не было.

Крейн явился в поместье через две недели после похорон. Он был учтив, облачен в безупречный траур и сопровождаем нотариусом. Его предложение было по-деловому честным и по-светски чудовищным: он покрывает долги и берёт поместье в управление до возвращения наследника, а мисс Шарлотта Фрейзер взамен становится его женой, обеспечивая матери крышу над головой и сохранность того, что ещё не успели описать кредиторы. Крейну было около шестидесяти, и он принадлежал к тому сорту людей, которые всегда оказываются на стороне закона, денег и кредиторов одновременно.

— Я уехала в Лондон, — продолжала она, не сводя глаз с затухающих углей в камине. — Матери сказала, что попытаюсь отыскать кузена Кита — есть ещё один, дальний родственник по линии отца. Адреса у меня не было, только имя и смутное известие, что он связан с торговлей. Деньги, что у меня оставались, ушли на самые срочные долги. — Она на мгновение замолчала, и в этой тишине было слышно, как тикают часы. — Когда я поняла, что Лондон слишком велик, а средств почти не осталось… я придумала мисс Дэй.

— Почему именно Дэй? — спросила я, разглядывая её профиль.

— Это фамилия нашей кухарки. Она умерла два года назад, и я знала её историю достаточно хорошо, чтобы не запутаться, если меня станут расспрашивать.

— А Хелен?

— Мою мать зовут Хелен.

Я некоторое время смотрела на неё молча. Мисс Дэй — нет, теперь уже Шарлотта Фрейзер, поправила я себя мысленно — выдержала мой взгляд. В её облике читалась усталость, но не было и тени надлома. Она напоминала мне пеньковый канат, который долго тянули в разные стороны: волокна уже начали расходиться, но целое всё ещё держалось на голом упрямстве.

— Доктор Моррис знал вас прежде?

— Да. Мы познакомились несколько лет назад на похоронах его отца. Мой отец служил и был тяжело ранен еще совсем молодым солдатом; Моррис-старший тогда спас ему жизнь. Когда доктора не стало, отец настоял, чтобы мы всей семьей приехали на похороны — отдать последний долг. Там мы с мистером Моррисом и встретились впервые. — Она на мгновение отвела взгляд, и я заметила, как судорожно сжались её пальцы. — Он узнал меня и был крайне настойчив… Он сказал, что скрывать правду теперь, когда я вовлечена в ваши дела, было бы нечестно по отношению к вам.

Я встала, и прошла до окна. За стеклом Кинг-стрит окончательно погрузилась в сумерки, а по козырьку подоконника снова забарабанил надоевший дождь.

— Ваша мать знает, где вы?

— Знает. Я пишу ей каждую неделю.

— Крейн?

— Пока выжидает, — её голос стал суше. — Он терпелив. Поместье никуда не денется, и он это прекрасно понимает.

— А кузен из Индии?

— Поверенный говорит, что письмо может идти полгода, а может и вовсе затеряться. — Она чуть пожала плечами, почти незаметно. — Возможно, его уже давно нет в живых.

Я вернулась к столу, отодвинула в сторону бумаги и взяла перо.

— Как полное имя кузена?

— Кеннет Фрейзер. Последнее место службы — Мадрас, при штабе генерала Харриса.

Я записала имя, убрала лист в ящик и подняла на неё взгляд.

— Ваши дела остаются вашими делами, мисс Дэй. Для меня вы по-прежнему остаетесь моим секретарем. Ваша работа у меня продолжается. И если вам понадобится помощь, выходящая за рамки должностных обязанностей, — скажите мне об этом.

Мисс Дэй некоторое время молчала, затем почти шепотом произнесла:

— Почему?

— Потому что мистер Моррис прав: я понимаю ваше положение.

— Я ваша должница, миледи.

Губы мисс Дэй дрогнули в мимолётном порыве облегчения, который она тут же подавила.

— На сегодня достаточно, — сказала я, замечая, как в дрожащем свете свечей осунулось её лицо. — Ступайте. Норт отвезет вас домой.

Она молча присела в безупречном реверансе, сейчас в ней была особенно заметна дочь барона, а не просто секретарь. После чего подошла к креслу, взяла свой плащ, бережно перекинула его через руку, а у самых дверей обернулась, чтобы еще раз кивнуть. Вскоре послышался её негромкий шаг в коридоре, затем едва уловимый скрип четвертой ступеньки и, наконец, глухой стук входной двери.

— Миледи, — проговорил мистер Моррис, нарушая молчание, — я признателен вам. За то, как вы приняли эту новость.

— Вы поступили мудро, настояв на этой беседе.

— Вы оказали ей большую милость, миледи. Большую, чем она смела надеяться.

Я лишь слегка улыбнулась в ответ. Моррис поднялся, привычным жестом поправил жилет и тоже направился к выходу, прежде, неожиданно по-отечески мне улыбнувшись:

— Доброй ночи, миледи.

— Доброй ночи, мистер Моррис.

Он вышел, притворив дверь так осторожно, что я не услышала даже щелчка.

Свечи в канделябрах догорали; фитили начали потрескивать, и тени сделались длинными, размывая очертания книжных шкафов. Некоторое время я сидела неподвижно, слушая, как дождь стучит по стеклу. Затем погасила огонь, подобрала свою шляпку и вышла в темный коридор. Внизу, в глубине холла, тускло теплился одинокий огонёк — миссис Грант оставила лампу на столике у лестницы, как оставляла всегда, когда я задерживалась в Саутуорке или в гостях.

Ночь прошла спокойно. Дождь то усиливался, то почти стихал, барабаня по крыше, но я всё равно проснулась раньше обычного — в тот час, когда рассвет в Лондоне кажется лишь чуть более светлым оттенком серого. За завтраком я почти не притронулась к еде, мысленно выстраивая маршруты и прикидывая время. День снова предстоял насыщенный и нужно было многое успеть. И к десяти часам карета уже сворачивала в переулки Саутуорка.

Во дворе солодовни как всегда стоял привычный шум. У ворот разгружали телегу с капустой, Хэнкок азартно спорил с возчиком из-за недовеса, а Барнс распекал кого-то у сушилен так громко, что его голос перекрывал грохот бочек. Утро ушло на рутину: проверку партий перед отправкой, новые поставки угля и очередной спор о решётках, которые снова начало вести от постоянного жара.

Спустя пару часов, убедившись, что в цехах всё идёт своим чередом, я оставила Мэри и мисс Дей в конторе, велела Норту гнать к Адмиралтейству. К интенданту я решила явиться сразу после полудня: к этому часу срочные депеши уже разобраны, а господа чиновники становятся заметно благодушнее в ожидании обеда.

Бейтс встретил меня без церемоний и сразу приступил к делу.

— Адмирал Грей доволен, миледи, — проговорил он, двигая ко мне таблицу. — Экипажи «Беллоны» и «Агамемнона» прошли полный месяц на ваших запасах. Жалоб на качество нет, болезней вдвое меньше против обычного.

— Это весьма показательно. Полагаю заказов станет больше.

— Вы правы, — протянул Бейтс, положив передо мной очередные бумаги.

Следующий час прошёл за расчётами. Бейтс торговался обстоятельно, со спокойным упрямством, какое встречается лишь у людей, годами берегущих государственную казну. Я уступала в мелочах, но твердо держалась там, где речь шла о реальной выгоде. В итоге объём заказов вырос почти на треть, контракты продлили до самой весны, а итоговая сумма вышла такой, что Финч наверняка назвал бы её «весьма разумной», что в его устах означало высшую степень одобрения.

Закончив с делами интеданства, я вышла из здания Адмиралтейства, и велела Норту разворачиваться к Бонд-стрит.

Мадам Лефевр встретила меня в дверях ателье с зажатыми в губах булавками и тем прищуром, каким полководцы осматривают поле грядущего сражения.

— Что-то особенное, миледи? — осведомилась она, оглядывая мой дорожный наряд.

— Охота, — кратко отозвалась я. — Норфолк, вторая неделя ноября.

Мадам Лефевр воззрилась на меня, не проронив ни звука.

— Осталось десять дней, — добавила я, предугадывая возражения. — Разумеется, за повышенную плату.

— За повышенную плату, — повторила она медленно, словно пробуя золото на зуб, — я, пожалуй, соглашусь. Но лишь потому, что у вас хорошая фигура и моим девушкам не придётся тратить время на бесконечные переделки.

Она обошла меня кругом, заложив руки за спину, точно сержант на плацу.

— Для охоты на севере нужно плотное сукно. Здесь, — она бесцеремонно постучала пальцем по моему плечу, — крой должен быть свободным, иначе вы не сможете вскинуть ружьё.

— Я не стреляю, мадам.

— Тем более вы обязаны выглядеть безупречно, — отрезала она и властным жестом позвала помощницу.

Следующий час я провела на деревянном подиуме под неумолчное бормотание мадам о «практических соображениях» и «глубоких лесных оттенках»…

К Финчу я попала около трёх, когда ноябрьские сумерки уже начали затягивать небо тяжёлым свинцом, который в это время года заменяет вечер. Мой поверенный выслушал поручение о земле, не отрывая пера от бумаги. Его вопросы были коротки и точны: регион, размер надела, наличие воды, условия владения.

— Норфолк, — произнёс он, прочертив черту под записями. — Это разумно. После последнего неурожая многие хозяйства там ищут арендаторов с живым капиталом.

— Мне нужна лёгкая почва и близость к воде для перевозки.

— Дам знать через неделю.

Я помедлила секунду, глядя на ровный ряд папок на его полках, а затем произнесла:

— Финч, мисс Дэй вчера была со мной предельно откровенна. Она рассказала о своём истинном имени и обстоятельствах, приведших её в Лондон.

Финч слушал, не перебивая, лишь чуть сильнее сжал черен пера. Когда я закончила краткий пересказ истории Фрейзеров, он поправил очки.

— Шотландское дворянство, — пробормотал он, взвешивая новость. — Долги соседу, поместье под угрозой и наследник в Индии. Старая как мир драма, миледи.

— Найдите этого кузена. Кеннет Фрейзер, Мадрас, штаб генерала Харриса. И продолжайте собирать сведения о самой мисс Дэй — мне важно понимать, насколько реальна угроза со стороны этого Крейна.

— Сэр Уолтер Крейн из Пертшира? — Финч снова потянулся к чернильнице. — Шотландские дела обычно движутся неспешно, миледи.

— Сколько времени вам потребуется?

— Две недели, если писать напрямую в Эдинбургский суд. Неделя, если задействовать моих знакомых в юридических кругах севера.

— У вас есть такие люди?

— Найдём, — ответил он с невозмутимой уверенностью, которая у него всегда означала, что план уже созрел и приведён в действие.

К дому на Кинг-стрит мы свернули, когда часы на соборе пробили шесть. В сумерках окна особняков казались уютными тёплыми пятнами, и я мечтала лишь об одном: сменить сапоги на мягкие туфли, дождаться обеда и устроиться у камина с чашкой самого крепкого чая.

Но когда Норт придержал лошадей у крыльца и соскочил с козел, чтобы откинуть подножку. В этот самый момент из серой лондонской хмари выделился человек в тёмном пальто с поднятым воротником. Он шёл стремительно, не озираясь, и, поравнявшись с моим охранником, едва заметным движением сунул ему в руку сложенную бумагу. Через секунду незнакомец уже растворился в тумане за углом, словно его и не было.

Норт помедлил мгновение, затем поднялся на подножку и негромко постучал в стекло. Я приоткрыла дверцу, впуская внутрь запах сырой мостовой.

— Миледи, это передали вам.

Маленький листок, сложенный вчетверо, без печати и подписи. Внутри всего три слова, написанные знакомым почерком: «Гайд-парк. Старый вяз».

Я медленно сложила записку, чувствуя, как предвкушение тепла сменяется колючим раздражением, и убрала её в ридикюль.

— Норт… разворачивайся. Едем в Гайд-парк.

Гайд-парк в ноябре был прекрасен в своей мрачноватой честностью, с которой английская натура переносит невзгоды: голые скелеты деревьев, раскисшая от дождей земля и абсолютно пустые аллеи. Редкие прохожие, закутанные в тяжелые пальто, почти бежали к выходам, явно проклиная тот час, когда решили покинуть дом.

Норт знал старый вяз — исполинское дерево со скрученным, будто в судороге, стволом, стоявшее у поворота западной тропинки. Карета притормозила в отдалении, чтобы не привлекать внимания. Я вышла, зябко поёжилась от резкого порыва ветра и пошла по дорожке, придерживая края накидки.

Форд ждал у самого дерева. Он стоял боком ко мне, заложив руки за спину и глядя на подернутую рябью воду пруда. При моём приближении он даже не повернул головы — лишь едва заметно повёл плечом, обозначая, что слышит.

— Не припомню, чтобы я подписывала бумаги о поступлении к вам на службу, мистер Форд, — проговорила я, не считая нужным скрывать раздражение.

— Прошу меня простить, леди Сандерс, — отозвался он, и его голос звучал глухо из-за поднятого воротника. — Но дело не терпит отлагательств. Что именно вы заметили у Крайтонов?

Прежде чем ответить, я сделала несколько шагов вдоль берега. Затем глубоко вздохнула и как можно подробнее пересказала всё, что видела на музыкальном вечере: лица, обрывки фраз, интонации.

— Лорд Ярмут? — переспросил Форд, и в его голосе мне почудилось мрачное удовлетворение.

— И сэр Фрэнсис Бёрдетт, — добавила я, глядя, как он медленно оборачивается ко мне.

— С Бёрдеттом вы разговаривали?

— Недолго. Он успел упомянуть некоего мистера Плейса и выразить надежду на продолжение знакомства. Генри Сандерс прервал разговор прежде, чем тот зашёл куда-то важное.

— Это любопытно, — пробормотал Форд, снова поворачиваясь к пруду.

— Этого вы и ожидали от меня, мистер Форд? — проговорила я. — Что я подтвержу ваши подозрения? Что влияние Генри Сандерса в Англии значительно шире, чем следовало бы человеку, едва вернувшемуся в страну?

Форд едва заметно склонил голову.

— Я всегда высоко ценил вашу проницательность, леди Сандерс. И простите мою настойчивость, более я вас не побеспокою. Однако если вам когда-нибудь потребуется содействие — вы знаете, где меня отыскать.

— Постараюсь не злоупотреблять вашей любезностью. Полагаю, у вас достаточно людей, нуждающихся в покровительстве.

На этот раз он всё-таки позволил себе улыбку — короткую, едва коснувшуюся уголков рта.

— И всё же я рассчитываю со временем заслужить ваше доверие. Хотя бы в самой скромной степени.

Он уже поворачивался, когда я окликнула его:

— Мистер Форд.

Он остановился.

— Что я должна знать о своём покойном муже?

Несколько секунд он молчал, взвешивая, видимо, сразу несколько ответов.

— Лишь то, что его смерть пришлась весьма кстати некоторым людям, с которыми вы имели удовольствие слушать арфу мисс Корнелии. Эти господа чрезвычайно интересуются всем, что связано с принцем и его окружением. На вашем месте я бы избегал подобного общества.

— Полагаю, вашими стараниями это станет затруднительно.

— Возможно, — спокойно согласился он. — Но подозреваю, что вы сумеете извлечь пользу даже из опасных знакомств. И продолжайте наблюдать за вашим родственником. В ближайшее время это может оказаться небесполезным.

Я невольно улыбнулась.

— От вас, выходит, ничего нельзя скрыть?

— Как и от вас, леди Сандерс. — Он чуть наклонил голову, почти поклон, в котором было куда больше уважения, чем в ином полном реверансе. — В этом, полагаю, и состоит главная причина нашей взаимной настороженности.

Он пошёл прочь по тропинке размеренной поступью человека, который везде успевает именно потому, что никогда не позволяет себе суетиться. А я стояла у вяза, пока его тёмное пальто не растворилось в ноябрьской дымке за поворотом, потом повернулась и направилась обратно к карете.

Ветер с пруда тянул сыростью и горьковатой прелой листвой. Где-то вдалеке прогрохотал по аллее одинокий экипаж. Гайд-парк в шесть часов ноябрьского дня был почти пуст, и это одиночество после недели людных гостиных, кабинетов и карет ощущалось почти физически — как выдох после долгого задержанного дыхания.

Норт увидел меня издалека и привычно подобрал вожжи, готовя лошадей к движению.

— Домой, миледи? — спросил он, когда я подошла к дверце.

— Домой, Норт, — сказала я, забираясь в спасительный полумрак кареты. — Теперь наконец-то домой.

Дорогие читатели, прошу прощения за позднюю публикацию главы, некоторое время была без связи.

Спасибо вам за ожидание, терпение и поддержку ❤ ️

С уважением, Юлия.

Миссис Грант, как всегда, ждала меня в холле. Она стояла у лестницы, выпрямившись и сложив руки на фартуке, поза для неё редкая и потому сразу настораживающая. Обычно экономка находилась в непрерывном движении, и теперь в её неподвижности читалось немое осуждение беспорядка, воцарившегося в хозяйстве за время моего отсутствия.

— Миледи, — она шагнула навстречу, принимая мою накидку. Затем тщательно расправила складки шерсти и одёрнула край рукава чуть резче обычного. — Мистер Дорс вернулся. Он на кухне.

— Давно он здесь?

— Не более четверти часа. — Она едва заметно поджала губы, а снизу донёсся сердитый голос Бриггса, заглушённый грохотом крышки.

— Что-то ещё, миссис Грант?

— Ничего существенного, — отозвалась она бесстрастным тоном, за которым экономки обычно прячут мелкие домашние бури. — Но Бриггс крайне расстроен. Мистер Дорс съел почти всю холодную баранину, которую повар берег для завтрашнего завтрака.

Я невольно улыбнулась.

— Передайте Дику: как закончит с ужином, пусть сразу поднимется в мой кабинет.

Она коротко кивнула и бесшумно удалилась в глубину коридора, к лестнице для прислуги. Я проводила её взглядом и начала медленно подниматься к себе, чувствуя, как усталость всё тяжелее ложится на плечи.

В спальне было тихо. Огонь в камине почти прогорел, и лишь редкие искры ещё вспыхивали в седой золе, бросая слабые отблески на полированное дерево шкафов. Джейн уже успела приготовить домашнее платье и согреть воду; над фаянсовым тазом поднимался тонкий пар. Я сбросила дорожные сапоги, с облегчением сменив их на мягкие туфли, и долго смывала с лица и рук городскую пыль, пока вода окончательно не привела меня в чувство.

Лишь переодевшись, я перешла в кабинет. Там, на небольшом столике у камина, уже ждал поднос с чаем. Я опустилась в кресло и на несколько секунд замерла, вслушиваясь в дом. После целого дня среди чужих голосов и взглядов тишина казалась почти осязаемой.

Дик явился минут через пять. Его шаги я узнала ещё на лестнице: тяжелые, размеренные, они глухо отдавались в половицах, несмотря на его явную попытку ступать тише. Затем наступила пауза у двери, решительный стук, и в кабинет вошел человек в ливрейном сюртуке темно-зеленого сукна. Сукно было грубым и Дику явно тесным: рукава не доходили до запястий, открывая старые шрамы, оставленные канатами. Башмаки с медными пряжками сидели на его ногах так, словно их хозяин привык ходить босиком по качающейся палубе, а не по коврам Мейфэра.

Он замер у порога, и по его суровому лицу было видно, что он и сам прекрасно понимает, насколько нелепо выглядит в этом наряде.

— Проходи, — я не смогла сдержать улыбку, как ни старалась сохранить серьезность.

Он пересек комнату и осторожно опустился на стул. Я придвинула к нему вторую чашку и налила крепкого горячего чая.

— Рассказывай, — велела я.

Дик говорил долго. Его рассказ был лишен тех изящных двусмысленностей, к которым я привыкла в гостиных; он излагал факты прямо, точно докладывал капитану на мостике. Я слушала, не перебивая, лишь иногда уточняя детали, пока в голове медленно проступала карта невидимых связей.

Начал он с лорда Ярмута.

— Два вечера я провел в людской, — Дик обхватил чашку широкими ладонями, грея пальцы. — Сошелся с конюхами, угощал лакеев табаком, перекинулся в карты с кучером. Народ там разговорчивый, когда принимает тебя за своего и не думает, что за словами стоит чей-то интерес.

Он сделал глоток крепкого чая и продолжил:

— Сам хозяин бывает дома наездами, но когда задерживается, к нему неизменно ездят трое. Один — господин в летах, лысый, всегда с тяжелой тростью. Кучер клялся, что видел его в Карлтон-хаусе, в свите принца. Второй — военный, выправка видна сразу, но мундира не носит и всегда пользуется боковой дверью. А третий — совсем молодой, рыжеватый. Слуги его не знают, но за последний месяц он являлся четырежды. Всегда глубоко за полночь и всегда уходит пешком, кутаясь в плащ.

— Рыжеватый, — повторила я вполголоса. Перед глазами тотчас встал мистер Аллан, тот самый юноша, о котором леди Уилкс отзывалась с брезгливой жалостью. Сын банкрота, который теперь по ночам обивает пороги лордов.

— Было и ещё кое-что, — продолжал Дик. — Горничные шепчутся, что его милость пребывает в дурном расположении духа. Не стесняясь прислуги, он называет мистера Аддингтона нелепым недоразумением и твердит, что скоро всё изменится. Но в какую именно сторону, того девицы не поняли. Или побоялись досказывать.

Он помедлил, глядя на пламя свечи, и его голос стал ниже:

— А у заднего двора я столкнулся с Галом.

Фарфоровая чашка в моих руках едва заметно звякнула о блюдце.

— Ты уверен, Дик? Ошибки быть не может?

— Никакой ошибки, миледи. Я помогал кучерам — дождь лил стеной, грязь по колено, и один из экипажей чуть не свернул дышло у ворот. В этой сутолоке Гал вышел через калитку. Воротник поднят, шляпа натянута на самые глаза. Но я бы его и в аду узнал.

— Он тебя заметил?

— Мазнул взглядом и пошел дальше. Для него я был лишь очередным бездельником с конюшни, промокшим до нитки.

Я медленно поставила чашку на стол. В кабинете стало слышно, как в камине осыпается пепел. Гал. Человек Форда. И этот человек совершенно спокойно покидает дом лорда Ярмута через черный ход. Я молчала, вглядываясь в темную поверхность чая. У Крайтонов Грэхем рассуждал о людях, готовых «мыслить в должном направлении». Ярмут пил за его здоровье, не скрывая одобрения. Юный Аллан мечется между Ярмутом и Грэхемом, точно связной. А некто из Карлтон-хауса обеспечивает нить к самому принцу. Всё это вдруг перестало казаться случайным. Люди, разговоры, визиты словно отдельные нити, которые кто-то медленно стягивал в один узел.

— Теперь, — я подняла взгляд на Дика, — расскажи мне про Генри Сандерса.

— Через одного знакомого я на три дня пристроился возчиком в соседний дом, — проговорил Дик, осторожно ставя пустую чашку на поднос. — Мистер Сандерс живёт незаметно, принимает гостей редко, зато сам в карете почти весь день. За три дня я насчитал не меньше пятнадцати разных адресов. Банкирская контора на Ломбард-стрит, поверенный, клуб на Сент-Джеймс… А ещё дом на той же площади. Я поспрашивал тамошнего молочника. Говорит, квартиру там снимает французский торговец по имени Леблан. Живёт тихо, из дома почти не выходит. — Дик едва заметно прищурился. — Только мистера Сандерса и принимает, причём с завидным постоянством.

В голове у меня что-то щёлкнуло, точно встала на место деталь сложного механизма. Форд на прошлой неделе упомянул, что Сандерс в бытность свою во Франции был вхож в «весьма специфические дома». Француз в Лондоне, визиты без лишних глаз — всё это слишком мало напоминало обычные торговые дела.

— Какие ещё адреса?

— Карлтон-хаус, миледи.

Я резко подняла взгляд.

— Он осмелился поехать к принцу?

— Не доезжая до парадного крыльца. Карета остановилась у ограды, и он минут пятнадцать разговаривал с каким-то господином. Извозчик с соседней стоянки приметил, что лакей у ворот того господина знает в лицо — даже не шелохнулся, когда тот подошел. — Дик помолчал, подбирая слова. — Потом они оба сели в карету Сандерса и уехали в сторону Уайтхолла.

Карлтон-хаус. Резиденция принца Уэльского. Французский негоциант. Лорд Ярмут и человек, только что прибывший из Филадельфии, с состоянием, достаточным, чтобы одним махом закрыть долги покойного Колина и вернуть земли Бентли.

Я поднялась и подошла к окну. За холодным стеклом Кинг-стрит жила своей обычной ночной жизнью: редкие пятна фонарей, затихающий вдали стук копыт да случайная тень, скользнувшая вдоль соседнего крыльца.

— Что ещё?

— Кучера у Карлтон-хауса болтают про одного баронета… Бёрдетт, кажется. Говорят, принц в последнее время принимает его часто, — отозвался Дик, разглядывая дно своей чашки. — А ещё поговаривают — из тех же конюшен слышал, — будто в покоях Его Высочества всё чаще заходят речи о недуге короля. Дескать, Его Величество совсем плох и времени осталось немного. Вслух о таком, конечно, не кричат, но конюхам и без слов всё ясно.

Бёрдетт. Имя неприятно царапнуло память. Всего несколько дней назад я слышала его в гостиной Крайтонов. Я вернулась к столу, взяла перо и принялась чертить на листе бумаги ломаные линии, связывающие разные части Лондона.

Карлтон-хаус. Центр, где сплелись долги принца, его вечное нетерпение и его фавориты. Ярмут, чье положение позволяет ему сидеть сразу за несколькими столами. И где-то в этой тени Генри Сандерс, который наносит визиты к французскому негоцианту и делит карету с человеком из ближайшего окружения принца.

С другой стороны — партия тех, кто сейчас у власти. Люди Питта, Адмиралтейство, магистратура. Те, кого болезнь короля страшит не потерей монарха, а тем хаосом, что наступит вслед за ней. Они не питают любви к принцу и боятся перемен. Их цель — удержать страну от беспорядка, пока всё не прояснится.

— У мистера Грэхема на кухне я просидел с лакеями полвечера, — продолжил Дик. — Народ там суровый, хозяина боятся, языки на привязи держат. Но под конец, когда решили, что я задремал у огня, один парень, совсем ещё юнец, шепнул приятелю: «Моряки-то правду болтают. Вот бы герцог Кларенс правил, а не вся эта лондонская компания». Тот на него цыкнул, и оба замолкли. Но я каждое слово запомнил.

Я продолжала вести пером по бумаге. Линии переплетались, создавая путаный узор.

— У Ярмута я слышал нечто в том же роде, — добавил Дик. — Лакей сболтнул, что один отставной капитан за столом поминал, будто флот бы горой встал за Кларенса, случись такая нужда. А что до принца Уэльского, так тот на палубе ни разу в жизни не стоял и стоять не будет. — Дик пожал плечами. — Раньше они так не болтали, миледи. А теперь будто у каждого второго язык развязался. Даже у последней судомойки.

— «Любопытно», — думала я, — «пока всё это ещё не было заговором. Брожение умов, упрямые разговоры, повторяющиеся в слишком разных домах, от гостиных Мейфэра до прокуренных кухонь, чтобы счесть их просто случайностью. Но кто-то очень умело сеял эти семена, готовя почву для чего-то большего».

Принцем были недовольны многие. Одни — шёпотом за вином. Другие — громче, уже не особенно скрываясь. Флотские, люди Карлтон-хауса, провинциальные джентльмены, которым не нравилось ни нынешнее правительство, ни то, что могло прийти ему на смену. И хуже всего было то, что все они начинали прислушиваться друг к другу.

Однако вот что было важно: Генри Сандерс появился именно сейчас. С деньгами. С манерами. С визитами через черный ход к французскому торговцу и через парадный к лорду Бентли. Человек без очевидной партийной принадлежности, принятый сразу в нескольких кругах, умеющий быть своим везде. Такие люди в такое время либо очень умны, либо очень нужны кому-то конкретному.

А скорее всего и то, и другое.

— Дик, — произнесла я, — этот французский торговец. Леблан. Имя полное?

— Жак Леблан. Или Жан — кучер точно не разобрал.

— Долго он в Лондоне?

— Говорят, с лета. Может, чуть раньше.

С лета. Примерно тогда же, когда в порту высадился Генри.

Я отложила перо. Листок был испещрён именами и ломаными линиями, и я вдруг поняла, что бумага слишком ненадёжное пристанище для подобных мыслей. Я поднялась, подошла к камину и бросила лист на тлеющие угли.

Несколько мгновений ничего не происходило, лишь края бумаги начали быстро поникать и темнеть. Затем из-под неё вырвался тонкий язычок пламени; он нехотя лизнул чернила, бумага судорожно скрутилась и в короткой яркой вспышке превратилась в невесомый черный пепел.

— Ты хорошо сработал, — сказала я, не оборачиваясь.

Дик лишь едва слышно выдохнул, принимая сказанное как должное.

— Иди отдыхай. На сегодня всё.

Позади раздался шорох одежды — Дик выпрямился, а затем послышались его тяжелые, но осторожные шаги. Дверь закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.

Я ещё некоторое время стояла у камина, вслушиваясь в шум дождя за стеклом. Три линии, тянущиеся из темноты. Карлтон-хаус с его вечным безденежьем и опасным нетерпением. Люди правительства и Адмиралтейства с их страхом перед грядущим хаосом. И это тихое, бесформенное пока недовольство тех, кто желал бы перемен, сам толком не зная, к чему они приведут.

А Генри Сандерс ходил между ними всеми, и никто, кажется, не догадывался о его истинных маршрутах, за исключением, может быть, Форда.

Я задула свечу. Кабинет погрузился в густую темноту; лишь угли в камине ещё тлели тусклым красным светом. Я ещё секунду постояла у камина, а затем вышла из кабинета и поднялась к себе.

Утром следующего дня мисс Дэй явилась в кабинет ровно в восемь. Мы обе держались с подчёркнутой сдержанностью, словно прошлого разговора вовсе не было. Шарлотта заняла своё место, и лишь лёгкий шорох бумаги нарушал тишину комнаты.

— Вот эти три, — я придвинула к ней плотные конверты. — Нужно составить ответы. Сэру Уотсону напишите холоднее обычного; полагаю, он достаточно умён, чтобы понять причину. Мистеру Фенни — сухо и нейтрально, не утруждая себя лишними объяснениями. Капитану Брауну ответьте предельно вежливо, но окончательно — так, чтобы не оставить ему ни малейшего повода для новой переписки.

Пока она скрипела пером, я принялась за остальную почту. Счёт от стекольщика на Стрэнде за партию банок для консервов порадовал, цена осталась приемлемой. Эдвард прислал из Кента целых два листа, исписанных убористым почерком: он обстоятельно докладывал о делах мануфактуры и вскользь упомянул, что матушка в добром здравии и поглощена подготовкой приданого для какой-то соседской барышни. Последнее известие было особенно ценным, оно сулило покой от её наставлений по меньшей мере на месяц. В самом низу стопки нашлась записка от Финча. Мой поверенный был, как всегда, краток: человек в Эдинбурге найден, письмо в Шотландию отправлено с утренней почтовой каретой.

Я отложила бумаги и взяла чистый лист.

Расчёты по расширению дела я набрасывала быстро, не заботясь о красоте почерка. На бумагу ложились цифры: объёмы закупок сырья, расходы на новые котлы и сушильни, ожидаемая прибыль, если удастся удержать флотский контракт, и расходы на новых рабочих. Страница скоро превратилась в рабочий черновик, совершенно нечитаемый для постороннего взгляда — строки шли вкривь, зачёркивания громоздились друг на друга, а на полях теснились вопросительные знаки там, где требовалось мнение Финча.

— Мисс Дэй.

Она подняла голову, отложив перо. Я же протянула ей исчерканный листок.

— Перепишите это начисто. Цифры и порядок строк сохраните в точности, но уберите мои пометки. Там, где стоят вопросительные знаки, оставьте пустое место, я заполню его позже. Нужно, чтобы это выглядело как деловой документ, а не как наброски портного.

Она взяла лист и пробежала по нему взглядом сначала быстро, ухватывая суть, а затем медленнее, будто выстраивая структуру будущего текста в уме.

— Будет исполнено, миледи.

— Я вернусь поздно вечером, — сказала я, поднимаясь и поправляя складки платья. — Когда закончишь, скажи Норту, чтобы отвез вас в Сауторк.

— Хорошо, — отозвалась секретарь и вернулась к работе, я же поспешила к выходу.

Дик уже ждал у крыльца. Дождь к этому часу немного утих, сменившись мелкой лондонской моросью, которая не промочит насквозь сразу, но за полчаса пропитывает одежду липкой, неистребимой сыростью. Он молча придержал дверцу, и я забралась в спасительный полумрак кареты.

— В Саутуорк, Дик.

Карета тронулась и медленно покатилась, чавкая грязью. Откинувшись на подушки, я принялась перебирать в уме то, что потребуется для устройства новых сушилен и установки котлов.

Как ни странно, Хейс оказался весьма дельным партнером. В отличие от герцога Кларенса, чьё имя в нашем предприятии служило лишь вывеской и весомым аргументом для чиновников, Хейс вникал в каждую мелочь. Он вёл счета скрупулёзно, не пытался лукавить и часто вносил предложения, за которыми чувствовался опыт практического человека. Две недели назад он известил меня, что выкупил здание старой пивоварни по соседству с Таббсом. Хейс намеревался расширить производство сухого бульона, но у меня созрел план поинтереснее. И теперь, когда бумаги о совместном производстве были наконец скреплены подписями, пришло время обсудить устройство дел на месте.

Хейс ждал меня у ворот. Вопреки погоде он был без шляпы, в простом рабочем сюртуке с закатанными рукавами — человек, который явно проводит дни среди чанов и мешков не ради праздного любопытства. Рядом с ним переминался управляющий с вечно озабоченным видом и следами мела на обшлагах.

— Леди Сандерс, — Хейс склонил голову в кратком приветствии.

Он отступил, освобождая проход во двор, и мы прошли внутрь. Здание оказалось просторнее, чем я ожидала: длинное, с высоким сводчатым потолком и окнами под самой крышей. По каменному полу гуляли сквозняки, гоняя пыль. Пахло сырой известью и духом пустого строения, который воцаряется, когда старые чаны уже вывезли, а новые котлы ещё не заняли свои места.

— Полагаю, здесь и будет устроено основное производство, — произнесла я, оглядывая пространство.

Хейс молчал, наблюдая. Это качество я в нём уже успела оценить. Он умел слушать, не пытаясь вставить слово, пока собеседник не закончит мысль. Управляющий, стоявший чуть поодаль, торопливо раскрыл папку с листами чертежей.

— Здесь будем замешивать тесто, — тем временем продолжила я, — плотное, упругое, более крутое, чем на хлеб. Здесь поставим столы и будем раскатывать в тонкие листы, в треть дюйма толщиной, и резать полосами примерно четверть дюйма шириной, не шире. Это важно: слишком толстые полосы не просохнут равномерно, слишком тонкие будут крошиться.

Хейс чуть наклонил голову.

— Отваривать?

— До полуготовности. Это принципиально. Если доварить — при сушке слипнутся и сломаются. Если не доварить — после сушки будут жёсткими, как гвозди, и никакой кипяток их не возьмёт за разумное время. Нужна точная середина — минут пять в кипящей воде, не больше.

Управляющий что-то пометил.

— После варки — сушка, — добавила я, подходя к дальней стене. — Вдоль всей этой стороны поставить стеллажи. Длинные, в три яруса. Решётки нужны с мелкой ячеёй, иначе лапша просто провалится вниз. Печи потребуются небольшие, по три-четыре на каждое помещение. Жар должен быть ровным и низким, и никакого открытого огня вблизи полок. На выходе мы должны получить твёрдую полоску: берёшь её двумя пальцами, сгибаешь и она должна с хрустом переломиться.

— Как понять, что партия вышла верной? — осведомился Хейс.

— По звуку и по излому. Если ломается чисто — готово. Если гнётся или крошится в пыль — значит, либо недосушили, либо перекалили.

Он кивнул и прошёл вдоль стены, явно примеривая размеры будущих стеллажей. Управляющий семенил следом, не выпуская карандаша.

— Хранение, — сказала я. — Вот это самое уязвимое место. Лапша боится сырости. Упаковка должна быть плотно закрытой.

— Ящики?

— Деревянные, из сухой доски, с плотно пригнанными крышками, вощёные изнутри. Это обойдётся дороже мешковины, зато надёжнее убережёт товар.

Хейс остановился у окна. Дождь снаружи припустил сильнее, и по булыжной мостовой двора побежали мутные ручьи.

— Одно крыло под варку и сушку, — произнёс он, размышляя вслух, — второе под хранение и укладку.

— Да, нужно разделить потоки. Сырая мука и готовый продукт не должны быть в одном помещении. И ещё. — Я повернулась к нему. — Мука сильно пылит. В помещении, где замешивают тесто, нельзя держать открытый огонь. Мучная пыль горит.

Хейс резко поднял взгляд.

— Это не преувеличение, — добавила я спокойно. — На мельницах именно так и горят. Достаточно одной искры. Помещения нужно разделить: замес в одном конце, котлы в другом, а между ними каменная перегородка, не тоньше кирпичной кладки.

Он молчал секунду, обдумывая услышанное, затем обернулся к управляющему.

— Переделать чертёж. Перегородку возведём здесь.

Управляющий вздохнул, перехватил карандаш и склонился над папкой.

Следующие полчаса мы провели за бумагами, разложив их прямо на пустом ящике у стены. Хейс задавал короткие, точные, лишенные праздного любопытства вопросы; управляющий едва успевал вносить правки. Я объясняла, и постепенно в пустоте заброшенной пивоварни начинало проступать нечто осязаемое: ряды котлов, геометрия стеллажей и надежный заслон складских стен.

— Когда заложим пробную партию? — спросил Хейс, когда на чертеже не осталось свободного места.

— Слово за вами. Как только плотники закончат со стеллажами и каменщики положат последний кирпич в перегородку — можно приступать. Начнем с малого, фунтов с двухсот, чтобы проверить качество и просушку. Скорректируем жар в печах и тогда уже выйдем на полный объем.

— Декабрь, — произнес он коротко, прикидывая что-то в уме. — Успеем.

— В таком случае людей стоит подыскивать уже сейчас. Раскатывать тесто и нарезать полосы дело не хитрое, но требующее терпения. Нам нужны те, кто не станет спешить в ущерб качеству.

Уже у ворот, накидывая плащ и чувствуя, как влажный воздух Саутуорка липнет к лицу, я остановилась.

— Знаете, мистер Хейс, если всё это удастся, английская армия вскоре начнёт питаться лучше половины лондонских клерков. Главное, чтобы они не начали требовать к этому обеду ещё и накрахмаленные салфетки.

Хейс сдержанно хмыкнул, и в этом коротком сухом звуке было больше понимания, чем в десяти светских комплиментах.

Оставив его за чертежами, я поспешила к зданию солодовни, стараясь не слишком сильно заляпать подол дорожной грязью. Мысль о том, что я планомерно превращаю англичан в общество любителей быстрой еды, изрядно меня развлекала. Если дело выгорит, историки будущего будут долго гадать, почему дух империи начала девятнадцатого века так подозрительно пахнет сушеной лапшой.

Тем временем я уже добралась до солодовни и сразу направилась к ящику с сухими дрожжами, которые я заготовила из прокисшего солода. Настало время на деле доказать пользу этого продукта леди Уилкс и прочим гостьям, которых я пригласила к себе завтра на вечерний чай.

Последняя шпилька встала на место ровно за десять минут до стука колес первого экипажа. Джейн без лишних слов угадала, что времени в обрез, и её пальцы порхали над моими волосами с ловкостью заправского цирюльника.

Собственной горничной я так и не обзавелась. Лондонские особы наверняка нашли бы в этом повод для пересудов, но мысль о том, что в моих комнатах станет постоянно находиться девица, вымуштрованная по чужим правилам, казалась мне невыносимой. Я слишком привыкла рассчитывать на себя и обходиться малым. Для платьев и простых поручений хватало Джейн, а её умение справляться с моими волосами, поначалу робкое и неумелое, со временем стало безупречным. Из-под её рук выходили прически, которые не стыдно было показать в самых чопорных гостиных Мейфэра.

Я поднялась и оглядела себя в зеркале.

Тёмно-синий бархат сидел безупречно; шея оставалась открытой ровно настолько, сколько требовала капризная мода этого сезона и сколько позволял полутраур. Из отражения на меня смотрела благопристойная вдова первого года. Лондонское общество давно перестало ждать от меня строгого затворничества, но сегодня мне был необходим именно этот облик — безупречный и внушающий почтение.

Идея созвать этот девичник родилась несколько дней назад, когда я отправляла графине Уэстморленд прошение по школам. В сопроводительном письме я вскользь, как бы между прочим, упомянула: а не пригласить ли на один из ближайших вечеров дочь русского посла? Семён Романович Воронцов — человек влиятельный, наблюдательный, давно живущий в Лондоне и давно понявший, как здесь устроена настоящая власть. Его дочь умна. Россия в нынешних обстоятельствах была слишком важна, чтобы Англия могла позволить себе роскошь не замечать её интересов.

Ответ от графини Уэстморленд пришёл на следующее утро. Она не просто одобрила мою мысль, она снизошла до похвалы. В своем письме графиня весьма пространно рассуждала о том, что в столь непростое для страны время, когда надежные союзники нужны короне как никогда, налаживание неформальных связей через гостиные является делом государственной важности. И, разумеется, добавила, что сама почтит мой дом своим присутствием. После такой рекомендации список остальных гостий сложился сам собой.

Первой явилась леди Уилкс — разумеется, за добрых четверть часа до назначенного времени, обуреваемая желанием разведать всё заблаговременно. Пышное страусиное перо в её причёске нетерпеливо подрагивало ещё на пороге холла.

— Катрин, дорогая, — объявила она, прижимаясь своей щекой к моей и одновременно сканируя взглядом углы гостиной, — твоя записка была возмутительно кратка! Но это твое туманное обещание сюрпризов лишило меня сна.

— Рада вас видеть, леди Уилкс. Признаться, вы преувеличиваете мою таинственность.

— Ну нет, сердитесь вы или нет, но я вас знаю. Что вы задумали на этот раз?

— Ничего из ряда вон выходящего. Лишь небольшое развлечение для ума и вкуса.

Вскоре потянулись и остальные экипажи. Подъехала леди Каупер с племянницей, за ней сама графиня Уэстморленд, внесшая с собой неторопливую значительность, которая, казалось, сопровождала каждый её шаг. Леди Мельбурн, верная себе, опоздала на пять минут и не сочла нужным утруждать себя извинениями. Гостиная быстро заполнилась шорохом шёлка, тонкими ароматами вербены и убаюкивающим гулом светской беседы, который в приличном доме всегда звучит слаженно, точно оркестр.

Екатерина Воронцова приехала в числе первых. Она вошла спокойно, поклонилась присутствующим ровно так, как предписывал строгий дипломатический такт — не слишком тепло, чтобы не показаться навязчивой, но и без тени чужестранной гордости. Выбрав место чуть в стороне от общего круга, она устроилась у окна, откуда было удобно видеть и гостиную, и подъездную дорожку. Графиня Уэстморленд, заметив это, едва заметно поджала губы — жест, который у неё означал высшую степень одобрения чужих манер.

Джейн бесшумно разносила на серебряном подносе шерри. У самой двери, замерев как изваяние, стояла миссис Грант. Вид у экономки был такой, словно она предчувствовала скорый конец света и морально приготовилась встретить его с достоинством. Посвящение в мой план на этот вечер не принесло ей облегчения, а лишь усугубило её душевные страдания.

Пока подготовка шла своим чередом, разговор в гостиной вился по привычному руслу. Дамы лениво обсуждали последние музыкальные премьеры в Друри-Лейн и то, что нынешняя зима выдалась на редкость сырой и промозглой.

Леди Каупер, понизив голос, принялась пересказывать свежие сплетни о скандале в одном из джентльменских клубов на Пэлл-Мэлл. Некий лорд — она называла его исключительно «лорд Б.», что, впрочем, нисколько не скрывало имени, — проигрался в пух и прах. Поговаривали, что он заложил фамильное гнездо в Сомерсете и теперь спешно подыскивает богатую вдову ради поправки дел. Вдова, по слухам, уже была обо всем предупреждена своей экономкой, которая услышала разговор от горничной, которой пересказал кучер, видевший закладные бумаги собственными глазами.

— Утверждают, он уже трижды наносил визиты в её гостиную, — леди Каупер заговорщически наклонилась вперед, отчего перья на её шляпке качнулись. — А она делает вид, будто решительно ничего не понимает.

— Весьма умная женщина, — обронила леди Чарлсон, не меняя выражения лица.

— Неужели вы думаете, графиня, она ответит согласием?

— Я думаю, она просто тянет время, пока на горизонте не появится партия получше, — леди Чарлсон пригубила шерри, и хрусталь в её тонких пальцах едва заметно блеснул. — Разорившийся лорд с заложенными землями — это уже не выгода, дорогая моя, это чистый расход.

Леди Уилкс немедленно встряла с историей о некоей миссис Эйнсворт из Бата, которая в прошлом сезоне проделала ровно то же самое. С той лишь разницей, что почтенная вдова не притворялась невинной овечкой, а открыто торговалась с несчастным претендентом прямо на трибунах в Ньюмаркете, пока за ними в лорнеты наблюдал весь честной свет. Потерпевший фиаско джентльмен в итоге отступил, сослался на внезапное нездоровье и уехал в свое деревенское захолустье на полгода.

— Разумный поступок, — подытожила леди Чарлсон.

— Со стороны миссис Эйнсворт или претендента? — с живым любопытством уточнила леди Уилкс.

— Обоих. Но джентльмен хотя бы вовремя понял, что эта крепость ему не по карману.

Леди Мельбурн слушала всё это с едва уловимой иронической полуулыбкой — у неё этот знак мог означать как полное согласие, так и глубочайшее презрение к чужой глупости, и никто в Лондоне не умел разгадать этот взгляд заранее.

Я дала всем допить первый бокал, дождалась, пока тепло мадеры и шерри сделает атмосферу достаточно уютной, и поднялась со своего кресла.

— Дамы, должна признаться, что пригласила вас сегодня не только ради светской беседы и новостей с Пэлл-Мэлл. Я припасла для вас небольшое развлечение.

В гостиной сразу стало тише. Сплетни замерли на полуслове, веера опустились.

— Сегодня я решила познакомить вас… с суровой жизнью британского флота.

Пауза вышла долгой. Достаточно долгой, чтобы гостьи успели растерянно переглянуться, выискивая в моих словах подвох.

— Прошу за мной. На кухню.

Тишина на секунду стала абсолютной, точно в гостиной разом выкачали воздух. Затем юная племянница леди Каупер ахнула — негромко, но отчетливо, а чье-то шелковое плиссе раскрылось с резким, как выстрел, щелчком. Дамы смотрели на меня с выражением, которое бывает перед первым прыжком в холодную реку: отступать поздно, правила приличия трещат по швам, и решительно непонятно — смеяться или звать лакеев.

— На кухню? — переспросила леди Каупер с осторожным, почти боязливым любопытством. — Прямо вниз, в подвальный этаж?

— Именно туда, — подтвердила я с самой невинной улыбкой.

— Ну, — произнесла леди Уилкс, уже поднимаясь с торжествующим видом человека, чья страсть к приключениям возобладала над благоразумием, — от такого я не откажусь. Леди Сандерс, ведите!

— Леди Сандерс опять вознамерилась шокировать Мейфэр, — пробормотала леди Мельбурн, допивая остатки шерри и тоже поднимаясь. — Что ж, падение нравов в хорошей компании — это всегда занимательно. Посмотрим.

Графиня Уэстморленд встала молча и первой направилась к дверям с царственной осанкой, будто шествовала на королевский приём в Сент-Джеймс.

Наша процессия спускалась по узкой боковой лестнице для прислуги с особым, шуршащим оживлением, которое охватывает благовоспитанных людей, когда они нарушают запреты. Подолы бархатных и атласных платьев обтирали беленые стены, кто-то хихикал в кулак, племянница леди Каупер возбужденно шептала что-то на ухо подруге, а сверху на нас испуганно взирала застывшая на площадке миссис Грант.

На кухне царил идеальный, почти военный порядок, но воздух здесь был иным: тяжёлым от жара огромной плиты, угольного дыма и сладкой сдобы.

Бриггс стоял у главного очага. Когда в его исконные владения одна за другой вошли десять титулованных дам в вечерних туалетах и бриллиантах, лицо повара за одну секунду прошло путь от оцепенения до неподдельного ужаса. Наконец оно застыло в каменной маске достоинства человека, решившего умереть на своем посту, но не опозорить фамильное серебро. Моё утреннее предупреждение ничуть не облегчило его участи.

На длинном тисовом столе, выскобленном до белизны, всё уже было готово: над углями тихонько ворчал медный котелок с кипятком, рядом лежали мои холщовые мешочки, перевязанные бечевкой, а на отдельном оловянном подносе высилась горка пышных булочек, которые я велела испечь на солодовых дрожжах ещё днем.

— То, что вы видите перед собой, дамы, — начала я, обходя стол, — не просто сухой паек. Это то, чем в ближайшие годы будет спасаться от цинги и голода английский флот в дальних плаваниях.

Я взяла один из мешочков, дернула за узел и уверенным движением высыпала серовато-бурый концентрат прямо в бурлящий кипяток.

Густой, плотный пар тотчас взметнулся к потолочным балкам. Запах распространился мгновенно — насыщенный, мясной, с отчетливым ароматом петрушки, пастернака и чем-то сытным, домашним, совершенно не вяжущимся с представлением о безжизненном сухом порошке.

— Боже мой, — леди Уилкс, позабыв о манерах, непроизвольно подалась вперед, едва не ткнувшись носом в край котелка. — Но ведь это пахнет как добрый воскресный суп в приличном трактире!

— Это и есть настоящий суп, — ответила я, аккуратно помешивая варево большой деревянной ложкой Бриггса. — Через десять минут сухое мясо и овощи напитаются бульоном, и обед будет готов. Этот продукт не требует ни ледников, ни свежих припасов, ни кулинарного таланта от судового кока. Нужен лишь кипяток и десять минут терпения.

— И всё это великолепие получает Адмиралтейство? — уточнила леди Мельбурн. Она брезгливо, но с явным интересом подцепила двумя пальцами холщовый мешочек, который ей тут же подсунула леди Уилкс.

— Именно так. С прошлого месяца экипажи двух кораблей Его Величества полностью переведены на этот рацион. Результаты из Адмиралтейства поразительные: случаев горячки и желудочных расстройств оказалось заметно меньше обычного.

Екатерина Воронцова сделала шаг ближе к столу, её взгляд переместился с булькающего котелка на поднос с хлебом. Она молчала, но её ноздри едва заметно подрагивали, ловя запахи этой кухонной революции.

Графиня Уэстморленд тоже молчала, не отрывая взгляда от побулькивающего варева. В её глазах не было праздного любопытства светской гостьи — скорее неторопливое и глубокое внимание, с каким крупные землевладельцы смотрят на новые веяния, способные в корне изменить доходы от их собственных амбаров и пашен.

Пока суп доходил, томясь под крышкой, я кивком велела Бриггсу подать второй поднос. Булочки были небольшие, округлые, глянцево-золотистые и еще дышащие жаром печи. Леди Уилкс, напрочь позабыв о шелковых перчатках, немедленно подхватила одну, легко сжала двумя пальцами и округлила глаза от изумления.

— Но как это возможно? — воскликнула она, разламывая дымящуюся мякоть. — Они же совершенно воздушные, как пух!

— Обыкновенные молочные булочки. Но испеченные на сухих дрожжах моего собственного производства.

— На каких, простите, дрожжах? Бриггс! — она тут же наставила палец на повара, будто обвинитель на королевском суде. — Немедленно сознавайтесь, как вам удалось добиться такой легкости без свежей пивной закваски?

Бриггс, до этого момента сохранявший скорбную мину праведника, принужденного взирать на надругательство над законами высокой кухни, неожиданно выпрямился. Его поварской колпак качнулся, а на лице отразилась жестокая внутренняя борьба.

— Для матросской-то провизии оно, положим, и неплохо вышло, — произнес он с величавым достоинством человека, который слишком дорожит своей честью, чтобы хвалить новшества, но и кривить душой перед титулованными дамами не смеет. — Поднялись ровно, без капризов. Опять же, корочка держится справно.

Этого скупого признания искушенным гостьям хватило с избытком. Леди Уилкс тут же провозгласила выпечку восхитительной и немедленно отправила кусочек в рот, а юная племянница леди Каупер, воровато оглянувшись на тетушку, потянулась за второй булочкой. Бриггс за их спинами молча страдал, скрестив руки на груди, вид у него был как у генерала, который знает, что проиграл кампанию, но сдавать шпагу без боя не намерен.

Я тем временем откупорила небольшую, плотно притертую глиняную баночку и выставила её на середину стола. Несколько дам тут же склонились над ней, как будто над редким колониальным товаром.

— Сухие дрожжи, — пояснила я, пока они разглядывали невзрачные серые гранулы. — Их можно хранить месяцами, перевозить в обычных бочках и использовать в любой пекарне, не завися более от капризов пивоваров. Хоть в сыром трюме линейного корабля посреди Атлантики, хоть в армейском обозе на марше. В любом городе, отрезанном от поставок, везде, где найдется пригоршня муки и глоток воды, отныне можно испечь мягкий хлеб.

— И сколько времени они способны сохранять свою силу? — подала голос Воронцова.

Её выговор был безупречен, а тон негромок, но в наступившей кухонной тишине вопрос прозвучал на удивление весомо. Пока остальные дамы любовались баночкой как забавной диковинкой для домашних кладовых, Екатерина цепко смотрела прямо на меня, ожидая точного ответа.

— При правильной укупорке до года, — ответила я, выдерживая её взгляд. — В прохладном и сухом складе и того дольше.

Леди Мельбурн отошла к стене и с тихим стуком поставила свой пустой бокал из-под шерри на деревянную полку для специй.

— И всё это сушится и заготовляется в Саутуорке, — произнесла она, слегка прищурив свои проницательные глаза.

— Верно, миледи. От начала и до конца.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, и на её губах проступила едва заметная, мягкая ироничная полуулыбка, за которой у неё обычно скрывалось редкое, а потому невероятно дорогое светское уважение.

— Ну разумеется, — тихо проговорила она, качнув головой.

Суп тем временем дошел. По знаку Бриггса, Джейн и Бетти разлили дымящееся варево по небольшим фаянсовым чашкам и раздали дамам. Пробовали сначала с опаской, едва касаясь губами горячих краев, но мгновение спустя по кухне поплыл шепоток искреннего удивления. Удовольствие на лицах этих женщин сымитировать было трудно. Племянница леди Каупер, раскрасневшаяся от тепла плиты, беззастенчиво попросила добавки, что вызвало тихий одобрительный смешок леди Мельбурн. Бриггс у своего очага продолжал картинно страдать, но когда леди Уилкс обернулась и снисходительно бросила: «Бриггс, это превосходно», на суровом лице повара на секунду мелькнуло что-то похожее на триумф, тут же им подавленный ради сохранения профессиональной строгости.

Екатерина Воронцова осушила свою чашку до самого дна. Опустив её на стол, она достала из кармана маленькую записную книжку в сафьяновом переплете и сделала короткую пометку карандашом.

Покинув подвальный этаж, мы вернулись в парадную гостиную. Прежняя чопорность исчезла без следа; разговор сделался оживленным, теплым, с легкой непосредственностью, которая связывает людей после совместного нарушения приличий. Насмешливо звякало серебро, миссис Грант и Джейн подносили свежий чай, булочки на солодовых дрожжах мгновенно исчезали с блюд, а флотский суп обсуждался со смесью светского изумления и практического, почти мужского интереса, которая в этих стенах была лучшим комплиментом.

— Леди Сандерс, — вдруг произнесла леди Уилкс, со стуком опустив фарфоровую чашку на блюдце, — я хочу видеть, как это делается. Прямо там, в Саутуорке.

От неожиданности я едва удержалась от того, чтобы не обнять её прямо при всех. Это была победа.

— Мы можем поехать туда прямо сейчас, — ответила я.

— Сейчас? — леди Каупер растерянно перевела взгляд на свои часы-луковицу. — Но уже смеркается!

— Именно сейчас. Моё заведение в Саутуорке работает до позднего вечера.

Леди Уилкс уже решительно поднималась, шурша юбками. Леди Мельбурн допила свой чай и тоже встала — не торопясь, с величественным видом человека, который принял забавный вызов и не намерен отступать. Графиня Уэстморленд поднялась следом. Юная племянница леди Каупер умоляюще уставилась на тетушку.

— Боже мой, это полное безумие, — пробормотала та, однако потянулась за своей накидкой. — Ехать за реку в такое время…

Сборы вышли суматошными, но скорыми. Собрать десять дам в бархатных и атласных платьях, подбитых мехом плащах и громоздких шляпах с перьями — задача для целой армии слуг. Миссис Грант и Джейн едва успевали подавать верхнюю одежду, пока у крыльца один за другим выстраивались три экипажа. Размещение требовало строгой иерархии. В первую, самую просторную и дорогую карету, запряженную четверкой, поднялась графиня Уэстморленд, пригласив за собой меня, леди Уилкс и Екатерину Воронцову. Одно это соседство, замеченное остальными дамами, рассаживавшимися по двум другим экипажам, возносило мой статус на недосягаемую высоту.

Когда дверцы захлопнулись и кучера прикрикнули на лошадей, колеса застучали по булыжникам Мейфэра. Ноябрьский Лондон за окнами кареты стремительно тонул в промозглой темноте. Редкие масляные фонари горели через один, едва пробивая наползающий с Темзы туман. По мере того, как мы двигались к югу, перебираясь через мост, парадные кварталы сменялись тесными рабочими предместьями. Улицы становились уже, дома грязнее и приземистее, а воздух за окнами кареты густел с каждой милей.

Внутри нашего экипажа было тесно от мехов, а молчание, нарушаемое лишь скрипом колес, оставалось напряженным и чутким. Дамы всматривались в проплывающие мимо грязные переулки так, словно совершали экспедицию на край света.

Наконец кареты, чавкая грязью, одна за другой вкатились в распахнутые ворота солодовни. Дик, соскочив с козел, распахнул дверцу и подставил мне руку.

Дамы выходили из экипажей во двор по-разному. Леди Каупер испуганно подбирая юбки. Племянница её, напротив, выказывала откровенное, почти детское любопытство, беспрестанно вертя головой во все стороны. Леди Мельбурн ступила на сырую брусчатку уверенно и пошла прямо, не меняя привычного неторопливого шага, будто бывала в этих трущобах каждую неделю. Графиня Уэстморленд сохраняла ту же ледяную, царственную невозмутимость, с какой обычно принимала просителей в своем поместье.

Екатерина Воронцова вошла в ворота последней. Она задержалась у самого входа, медленно оглядывая темный двор и кирпичные стены. В её взгляде не было ни брезгливости изнеженной аристократки, ни напускного, жеманного восторга — она просто смотрела, подмечала и запоминала.

Внутри цехов работа шла своим чередом. Под высокими сводами, при тусклом, колеблющемся свете масляных ламп, Колинз и его помощники возились у печей; у длинных разделочных столов приглушенно покрикивал Барнс. У ящиков с готовой продукцией Мэри отдавала распоряжения двоим рабочим — говорила она коротко, по-деловому, и рослые мужчины лишь покорно кивали, отправляясь выполнять приказ. Чуть поодаль, в отгороженной невысокой деревянной стойкой конторке, склонилась над открытым гроссбухом миссис Хэнкок, её гусиное перо двигалось быстро и уверенно.

Мои гостьи замерли у порога, пораженные открывшейся картиной.

— Боже мой, да ведь это женщины… — выдохнула племянница леди Каупер почти шёпотом, не веря собственным глазам.

— Женщины, — подтвердила я, проходя вперед. — Мисс Мэри Браун ведает всем заготовлением сушеных припасов. А миссис Хэнкок полностью управляет делами солодовни.

— И им… им беспрекословно подчиняются мужчины? — уточнила леди Каупер, даже не пытаясь скрыть глубочайшего изумления.

— Разумеется. Здесь это в порядке вещей.

Леди Мельбурн тихо хмыкнула за моей спиной. В этом сухом звуке проскользнуло нечто похожее на сочувствие, вот только направлено оно было вовсе не на потрясенных дам, а на несчастных мужчин Саутуорка.

Мы неторопливо обошли все помещения мануфактуры. Я подробно объясняла гостьям устройство сушилен, правила хранения продуктов и то, как именно выстраивается вся цепочка от закупки овощей и мяса до готового флотского пайка. Дамы, как и полагалось, охали и прижимали платки к губам в самых примечательных местах, задавая вопросы разной степени нелепости. Графиня Уэстморленд подавала голос редко, но всегда била в цель: её интересовали точные цифры издержек, надежность поставщиков и число занятых на производстве рук. Леди Мельбурн почти всё время молчала, но два её коротких вопроса о правительственных подрядах заставили меня крепко задуматься, прежде чем дать ответ.

Воронцова не охала вовсе. Она слушала так, как слушают люди, которым эти сведения жизненно необходимы. Когда речь зашла о точном времени ошпаривания мяса в кипящем рассоле и о градусах жара, которое необходимо удерживать в печах для правильной сушки, она попросила меня остановиться и повторить сказанное.

На обратном пути, когда мы снова вышли к воротам, где под мелким дождем фыркали кони, я обратилась к присутствующим:

— Если у кого-то из вас, дамы, возникнет желание посетить мое производство еще раз, я буду искренне рада. Только прошу известить меня накануне, дабы я успела подготовить встречу.

— О, одного раза более чем достаточно, леди Сандерс! — решительно заявила леди Каупер, брезгливо подтягивая подол повыше, чтобы не задеть лужу. — Мои нервы едва ли выдержат повторение подобного похода.

— А я в полном восхищении, — объявила леди Уилкс, с чувством пожимая мою руку. — В совершенном! Это невероятно смело.

— Это не смело, это разумно, — весомо поправила её графиня Уэстморленд.

— Одно другому не помеха, — отозвалась леди Мельбурн, проходя к своей карете.

Размещение в экипажах повторилось в том же порядке. Едва захлопнулась дверца нашей кареты и колеса снова застучали по булыжникам, Саутуорк остался позади, но его дух, казалось, перекочевал внутрь нашего затянутого шелком пространства. Леди Уилкс всю дорогу до моста говорила без умолку: её восторженные возгласы, крутившиеся вокруг «невероятной чистоты», «удивительного ума этих простых женщин» и «абсолютного триумфа над поварами», заполняли тесную карету. Графиня Уэстморленд изредка кивала, вставляя веские замечания о выгоде кентских поставок.

Екатерина Воронцова, напротив, за всю дорогу не проронила ни слова. Она сидела, откинувшись на подушки, уставившись в темное окно кареты, и по её задумчивому, строгому лицу было видно, что в её голове сейчас выстраиваются куда более сложные расчеты, нежели у её английских спутниц.

Когда мы наконец вернулись к моему дому, дождь почти прекратился. У крыльца уже выстроились кареты моих гостей, лакеи с зонтами суетились, открывая дверцы и помогая дамам пересаживаться в их собственные экипажи. Из темноты неслись прощальные возгласы, смех и шорох шелка.

Воронцова подождала, пока леди Уилкс увлечет за собой леди Каупер, и подошла ко мне.

— Если ваше приглашение было не просто данью вежливости, леди Сандерс, я бы хотела приехать в Саутуорк вновь. Но уже без столь не в меру блестящего сопровождения.

— Мои двери всегда открыты для вас, мисс Воронцова, — ответила я с улыбкой.

— В таком случае я пришлю вам записку, — сказала она просто, без светского жеманства, наклонила голову в прощальном поклоне и скрылась в недрах своего экипажа.

Я же повернулась, чтобы войти в дом, но дорогу мне мягко преградила графиня Уэстморленд.

— Вы произвели впечатление на мисс Воронцову, Катрин, — сказала графиня, покровительственно мне улыбнувшись. — Она умна, как её отец. В нынешнее время подобные знакомства стоят иных официальных переговоров.

Я лишь почтительно склонила голову, принимая этот лестный комплимент.

— Доброй ночи, графиня. Благодарю, что почтили мой дом.

Она кивнула и величественно проследовала к своей карете. Я долго смотрела им вслед. Тяжелые экипажи один за другим трогались с места, увозя титулованных дам Мейфэра, и тусклые огоньки их каретных фонарей медленно растворялись в сырой лондонской темноте.

Я улыбнулась, кутаясь в плащ на ступенях собственного крыльца. Графиня, при всей её проницательности, видела перед собой большую политику: альянсы, министерские расчёты и осторожные дипломатические нити. Ей казалось, что я играю в дипломатию.

Она ошибалась. Цель у меня была совсем иной — куда шире и проще одновременно. Мне хотелось, чтобы Россия тоже научилась сушить провиант по моей технологии. Русский флот, русская армия, бесконечные обозы на бескрайних трактах — вот где мои сушеные пайки могли принести настоящую и неоценимую пользу.

День отъезда выдался как никогда промозглым. Небо висело низко, тёмно-серое, как отсыревшее сукно, и из него сочилась не столько вода, сколько какая-то всепроникающая взвесь, оседавшая на лице мокрой плёнкой и забиравшаяся под воротник прежде, чем успеваешь его поднять. Масляные фонари на столбах Кинг-стрит еще горели тусклым, размытым золотом, хотя часы на соседней колокольне давно пробили восемь. И в этом жёлтом свете суетились слуги: кряхтя от натуги, затягивали кожаные ремни, увязывая тяжелые дорожные сундуки на крыше и запятках кареты.

Я стояла на крыльце и смотрела на эту суету с чувством, которое предпочла бы себе не называть. Малодушие — слово крайне неудобное, особенно когда дело уже решено, а лошади переступают с ноги на ногу в ожидании выезда.

Но навязчивая мысль упрямо напоминала, что там, за моей спиной, в кабинете, сейчас тепло. Там камин, который миссис Грант неизменно разжигает к половине восьмого, и глубокое кресло у окна, где можно сидеть часами, созерцая лондонскую морось из-за стекла. За все те месяцы, что я провела в этом арендованном доме, я не прочла ни одной книги. А ведь здешняя библиотека была весьма недурна по нынешним временам: среди корешков темной телячьей кожи наверняка отыскались бы такие раритеты, о которых прежде я только слышала.

Но собрав волю в кулак, я запахнула пеллис поплотнее, проверяя, надежно ли прикрывает шею лисий мех, и сошла по ступеням к карете. Возле распахнутой дверцы топталась Джейн. Бедняжка судорожно прижимала к груди плетеную дорожную корзину с моим несессером и страшно нервничала. Это чувствовалось по тому, как она вздрагивала при каждом резком окрике Норта и испуганно озиралась, не зная, куда деть свои озябшие руки. Первая поездка в роли официальной горничной — тяжелое испытание для простой лондонской девчонки.

Конечно, я предпочла бы взять с собой Мэри. Она знала все мои привычки, умела молчать именно тогда, когда нужно и никогда не суетилась в дороге. Но вчера к вечеру она раскашлялась, что стало ясно: никакого Норфолка, только постельный режим и куриный бульон.

— Джейн, — негромко окликнула я девушку, направляясь к карете, — поставь корзину на сиденье и забирайся сама. Нечего мокнуть под этой изморосью.

— Да, миледи. — Она испуганно охнула и торопливо полезла в спасительный полумрак экипажа, едва не запутавшись в собственной нижней юбке.

Дик тем временем занялся багажом, наваливаясь всем телом на кожаные ремни и проверяя, надежно ли сидят каретные сундуки. Закрепив последний узел, он спрыгнул на брусчатку, глухо ударив дорожными сапогами по мокрому камню. И собирался уже занять место на козлах и взять вожжи, как вдруг замер, вглядываясь в тёмный переулок.

Проследив за его взглядом, я увидела, как из плотной туманной завесы быстро вышел человек в темном плаще. Не произнося ни слова, он протянул Дику прямоугольный сверток и тут же растворился в холодной сырости утра. Дик Дорс, сдвинув густые брови к переносице, взвесил неожиданную ношу на ладони, развернул кусок промасленной рогожи, под которой обнаружилась деревянная коробка, и быстрыми шагами направился ко мне.

— Миледи, — негромко произнес он, протягивая шкатулку темного орехового дерева с простой латунной защелкой. — Это просили передать вам.

В ту же секунду меня обожгло острой вспышкой дежавю. Перед глазами отчетливо встал тот вечер, когда Форд точно таким же бесцеремонным образом передал мне записку о нашей встрече. Внутри всколыхнулось глухое раздражение: эта манера распоряжаться из тени и посягательство на мои планы откровенно злили. Мысленно я уже приготовилась увидеть в коробке очередной завуалированный приказ. Я молча приняла шкатулку, поднялась в карету, опустилась на сиденье напротив притихшей Джейн и рывком откинула латунную защелку.

Внутри, в плотном гнезде из темно-зеленого сукна, лежал пистолет. Кремнёвый, дорожный, с укороченным восьмигранным стволом и ухватистой рукоятью из мореного ясеня. Никакой дамской чеканки, перламутровых инкрустаций или золоченых накладок, какими любят хвастаться щеголи в Сент-Джеймсе. Это было серьезное оружие — чистая работа лондонского мастера, сделанная для того, чтобы спасать жизнь, а не украшать каминную полку.

Под стволом обнаружилась аккуратно сложенная вчетверо записка. Я развернула плотную бумагу.

«Норфолк в ноябре бывает непредсказуем. Ф.»

Я некоторое время всматривалась в эти строчки и размашистую подпись «Ф» внизу. Затем спрятала записку в карман пеллиса, вынула пистолет из гнезда и взвесила его на руке. Баланс оказался безупречным — рукоять легла в ладонь как влитая, не смещая центр тяжести. Я привычным движением отвела курок на полувзвод, быстро осмотрела полку и ствол, затем навела пистолет в пустой угол кареты и осторожно спустила курок. Пружина сработала мягко, с сухим щелчком.

Дик всё еще стоял у открытой дверцы кареты, и удивленно наблюдал за моими манипуляциями. Я чувствовала его взгляд боковым зрением, но сделала вид, что не замечаю этого замешательства.

— Хорошая вещь, миледи, — произнес он наконец, оценивающе качнув головой. — Не салонная пугалка для воришек. Из такой пуля бьет наповал футов на тридцать, не меньше.

— Да, — согласилась я. — Вещь хорошая. Передай Норту, чтобы трогал.

Дик коротко кивнул, отступил и глухо захлопнул дверцу кареты. Оставшись в полумраке зашторенного экипажа, я неторопливо вернула пистолет в темно-зеленое гнездо шкатулки и на секунду задержала пальцы на темном дереве рукояти.

Форд не принадлежал к числу тех людей, кто совершает широкие жесты ради красивого эффекта или светской драмы. И если он счел нужным прислать дорожный пистолет — значит, в его представлении оружие действительно могло понадобиться. Не «на всякий случай» в том расплывчатом смысле, какой вкладывают в это понятие робкие обыватели, а вполне конкретно. Вывод напрашивался не самый приятный, но игнорировать предупреждение было бы непростительной глупостью.

Захлопнув крышку, я убрала коробку под сиденье и откинулась на кожаную спинку. Через секунду карета вздрогнула, Норт крикнул на лошадей, и колеса, чавкнув лондонской грязью, покатились на север.

Мимо проплывали парадные фасады Мейфэра, запертые лавки с плотно задёрнутыми ставнями, редкие прохожие под громоздкими зонтами из промасленной ткани да встречные экипажи, аккуратно разъезжающиеся на перекрестках. Напротив меня, свернувшись комочком на диване и обхватив руками дорожную корзину, устроилась Джейн. Бедняжку начало укачивать с первых же миль, и теперь она безуспешно боролась со сном. Глаза её то и дело закрывались, а голова склонялась набок.

Стоило нам миновать заставу Ислингтон, как городские мостовые кончились. Дома вокруг стали приземистее, грязнее и темнее, а между кирпичными стенами всё чаще мелькали дощатые заборы и унылые пустыри. Колеса провалились в глубокую глинистую колею, разбитую тяжелыми телегами, и карету ощутимо трясло, несмотря на уложенные под спину шерстяные подушки.

Наконец и эти предместья остались позади — как-то незаметно, без торжественного прощания. В какой-то момент вдоль дороги потянулось обычное пахотное поле — голое, чёрное, с редкими остатками жнивья, торчащими из раскисшей от бесконечных дождей земли. Вороны сидели на нем так плотно, стая к стае, что в туманной дымке казалось, будто сама земля под ними шевелится.

Мерный, усыпляющий стук колес и серое однообразие за окном странно убаюкивали, уводя мысли совсем в другую сторону. Глядя на эту унылую равнину, я поймала себя на том, что думаю о деде.

Это была даже не оформленная мысль, а скорее внезапное воспоминание из прошлой жизни, пришедшее через физическое ощущение оружия под сиденьем. На мгновение мне почудился резкий, сухой запах ружейного масла, нагретого пластика и пороховой гари, который я чувствовала, когда его жесткая, сухая ладонь поправляла мне локоть. Мне было лет пятнадцать. Мы стояли у воды, у мелкой речушки с тихим перекатом, а на противоположном берегу Сашка и Димка расставляли на старых ивовых пнях пустые жестяные банки.

— Смотри, — негромко говорил дед, удерживая мое плечо и заставляя ровнее держать тяжелый приклад. — Смотри не на мушку. На то, куда целишься. Туда смотри.

Выстрел из старой «двустволки» оглушал, отдача резко била в плечо, и каждый раз после этого в ушах стоял тонкий, навязчивый звон, от которого хотелось долго трясти головой.

— Ещё раз, — повторял дед, протягивая мне два новых патрона с тугими пластиковыми гильзами.

Мальчишки на том берегу обидно ржали, крича, что девчонкам только из рогатки стрелять.

— Зачем мне всё это? — буркнула я тогда. Я не спрашивала — констатировала, с упрямым раздражением подростка, которого заставляют тратить каникулы на скучное и непонятное занятие.

Дед тогда не рассердился. Он вообще никогда не повышал голоса, только становился тише, и от этой его тишины всегда делалось не по себе.

— Попадать ты обязана с первого раза, — произнёс он, глядя на речной перекат. — Второго раза у тебя может просто не быть.

Тогда, в пятнадцать лет, я не слишком вдумалась в его слова. Лишь упрямо кивнула, загнала патроны в стволы, защелкнула ружье и выстрелила — попала, потому что внутри всё кипело от злости, а злость, если её правильно обуздать, иногда помогает с прицелом. Жестянка с грохотом улетела в кусты, а мальчишки на том берегу сразу заткнулись.

Оружие я так и не полюбила. Стреляла я хорошо, но относилась к этому навыку точно так же, как к умению держаться на воде или вправлять вывихнутый сустав: полезное ремесло, инструмент, о котором не вспоминаешь и не думаешь, пока в нем не возникнет крайняя нужда.

Мысли о прошлом постепенно истаяли, оставив после себя лишь глухую грусть. За окном тянулся всё такой же бесконечно однообразный пейзаж: плоские унылые поля, раскисшие от непрекращающихся дождей обочины и редкие безликие деревья, уходящие в серую мглу. Стук колёс постепенно слился с тусклым однообразием за стеклом. Очертания мира перед глазами начали размываться, и я сама не заметила, как соскользнула в вязкое забытье.

Прошло несколько долгих часов, прежде чем резкий толчок кареты на глубокой выбоине вырвал меня из этого оцепенения и вернул в сырую реальность. За окнами уже плотно сгустились сумерки. Кони, хрипя и выбиваясь из сил, вынесли наш экипаж к первому приличному ночлегу.

Почтовый трактир назывался «Белый олень» и был виден издалека. В густых, навалившихся на дорогу сумерках большие масляные фонари над воротами горели особенно ярко, раскачиваясь на ветру и дрожащими пятнами отражаясь в глубоких лужах булыжного двора. Вскоре карета с грохотом вкатилась под арку, и тотчас со всех сторон навалился привычный шум большой придорожной станции: звяканье сбруи, фырканье уставших лошадей, зычный голос хозяина, распекавшего мальчишек-грумов, и чьи-то пьяные выкрики из распахнутого окна второго этажа.

Когда Дик открыл дверцу, в лицо немедленно ударил влажный воздух постоялого двора. Я сошла на мокрый булыжник, и Дик, заслоняя нас от налетевшего с ветром дождя, поспешил указать дорогу к главному входу, над которым горел фонарь.

В прихожей трактира, насаженные на железные крюки, уже сохли чьи-то мокрые плащи. Из распахнутых дверей общей залы тянуло крепким элем, табачным дымом и пряным паром подогретого вина, а откуда-то из глубины кухни неслось благоухание жареной баранины — запах шел сытный, с дымком, и мой желудок немедленно напомнил о себе. С самого Лондона я толком ничего не ела.

Пока Норт уводил коней и устраивал карету под навес, Дик, не теряя времени, переговорил с трактирщиком. Комнаты нашлись на втором этаже, в дальнем крыле, подальше от шумной общей залы. Для себя я выбрала небольшой, но чистый номер с камином, в котором уже вовсю разгорались угольные брикеты. Повинуясь моему короткому кивку, Дик немедленно снял и соседнюю, смежную комнату для себя и Норта — в этих местах, отрезанных от Лондона ночной темнотой, охрана должна была находиться за тонкой деревянной перегородкой, на расстоянии одного окрика.

Джейн, окончательно разбуженная суетой и теплом, помогла мне снять отсыревший пеллис. Мой несессер уже стоял на полу, и девчонка принялась распаковывать то, что потребуется на ночь, осторожно двигаясь по незнакомому помещению.

— Пусть подадут ужин сюда, Джейн, — распорядилась я, опускаясь в кресло у очага. — Вниз мы не пойдем. И спроси у служанки горячей воды для умывания.

— Да, миледи. Я сейчас всё устрою, — тихо отозвалась она и выскользнула за дверь, у которой, скрестив руки на груди, уже заступил на дежурство Дик. Норт же остался внизу — проследить за сменой лошадей на утро и переговорить с местными насчет состояния дорог в сторону Норфолка. Из-под половиц глухо доносился гул трактира: нестройные голоса, взрывы хохота, чьи-то затянувшиеся споры и характерный стук оловянных пивных кружек о дубовые столешницы.

Вскоре служанка принесла большой кувшин, от которого валил пар, а следом за ней Джейн внесла поднос. Еда была простой, но обильной: сочное жаркое из говядины, ломоть свежего хлеба, кусок плотного овечьего сыра и кувшин подогретого эля, сдобренного мускатным орехом и имбирем.

Я ела медленно, глядя на то, как огонь пожирает угли. Коробку темного дерева я поставила на стол, прямо рядом с подносом — не убрала в дорожный сундук, хотя это, пожалуй, было бы разумнее. Что-то внутри меня требовало держать подарок Форда под рукой.

Джейн тем временем хлопотала у кровати. Она аккуратно расправила простыни, а затем достала из угла длинную медную грелку на деревянной ручке. Насыпав в неё из камина горячих углей, принялась неторопливо водить ею между простынями, выгоняя скопившуюся в постели сырость трактирного номера.

— Вода остывает, миледи, — негромко проговорила она, убирая грелку. — Позволите помочь вам умыться?

— Я сама, Джейн. Ступай, принеси себе ужин из кухни и устраивайся.

— Благодарю вас, миледи. Постель теплая, я проверила, — робко улыбнулась она.

После сытного ужина и горячего чая щеки Джейн порозовели, а в глазах появилась сонная, сытая истома. Спустя полчаса, когда с вечерними заботами было покончено, я задула свечи и легла в постель. Джейн устроилась у двери на узком деревянном топчане, натянув одеяло до самого подбородка и почти мгновенно уснула.

Я же лежала с открытыми глазами, глядя на темные дубовые балки, прорезавшие побеленный потолок, по которому плясали багровые отсветы угасающего очага. Чужой дом, чужая кровать, монотонный, доносящийся снизу гул голосов и глухой стук кружек — всё это медленно растворялось, превращаясь в рваный сон, в котором Большая Северная дорога странным образом переплеталась с заросшими берегами моего детского ручья, пока чей-то осторожный стук в дверь и утренний холод окончательно не развеяли остатки дремоты.

Выехали мы еще затемно. Трактирный двор в предрассветный час был неуютен. Большой масляный фонарь у ворот сильно коптил на холодном ветру, конюший мальчишка зевал так самозабвенно, что, казалось, вот-вот вывихнет челюсть, и только кони вели себя деловито, мерно пофыркивая в холодный воздух белыми облачками пара. Ночью ощутимо подморозило: лужи на булыжниках подёрнулись тонкой корочкой льда, и подковы разбивали её с сухим хрустом, громким в предутренней тишине.

Джейн явилась к карете в плотном шерстяном капоре, надвинутом почти до самого носа, и с выражением стоического смирения на бледном лице. Дик в последний раз обошел экипаж, проверяя натяжение постромок, переговорил о чем-то вполголоса с Нортом, который уже занял свое место на козлах и подобрал вожжи, после чего коротко кивнул мне и помог подняться в карету.

Дверца захлопнулась с глухим стуком, и начался новый отсчет дорожных миль. Наступившее утро так и не принесло солнца, оно лишь сменило ночную тьму на свинцовую хмурь. Весь этот бесконечный день пролетел под ровный стук колес и шорох непрекращающегося дождя. Рассвело по-настоящему, лишь на исходе следующих суток пути, когда наш экипаж наконец миновал границы графства и за мутным стеклом окна появился подлинный, суровый Норфолк.

Он не был похож ни на что, что мне доводилось видеть прежде. Это были не пологие, поросшие лесом холмы Хертфордшира и не хмурые каменистые пастбища, тянувшиеся вдоль тракта накануне. Здесь земля оказалась плоской, как суконный стол, и эта бесконечная плоскость простиралась во все стороны до самого горизонта, нигде не прерываясь и не давая взгляду зацепиться ни за что, кроме полусгнивших деревянных изгородей, да редких перелесков вдалеке. Торфяные поля лежали тёмные, выработанные, кое-где ещё покрытые блеклой жёлтой щетиной жнивья. Осушительные канавы вдоль обочины были доверху полны чёрной, кажущейся маслянистой стоячей воды.

Позже за окном мелькнули всадники. Их было трое. Они двигались далеко в поле, едва различимые сквозь пелену тумана. Лошади шли неторопливым шагом, а впереди них по мокрому жнивью рассыпалась пестрая рыжевато-пегая масса — целая свора гончих собак. Охота. Я провожала их глазами, пока силуэты окончательно не растворились в дымке, и поймала себя на мысли, что поместье уже близко: столь обширные охотничьи угодья не могли располагаться далеко от господского дома.

Моя догадка подтвердилась буквально через двадцать минут. Дорога круто свернула вправо, огибая раскисший пустырь, и Норт заметно придержал коней, переводя их на шаг.

Парадная аллея уходила в самую глубь старого парка — длинная, безупречно прямая, обсаженная вековыми дубами. Они стояли по обе стороны голыми и чёрными, переплетая над головой сухие корявые ветви в подобие готического церковного свода. Листьев на них не осталось ни единого, а мощная кора совсем потемнела от непрекращающейся сырости. Это были очень старые, невероятно толстые деревья, посаженные, должно быть, ещё в начале прошлого столетия.

Карета медленно въехала под этот естественный навес, и внутри экипажа сразу стало заметно темнее. Небо полностью закрыли переплетенные сучья, а в приоткрытое окно ворвался густой запах мокрой земли и прелых дубовых листьев.

Холтон-парк появился не сразу.

Сначала по обе стороны аллеи тянулся лишь глухой господский парк, мрачный даже без листвы, с высокой сорной травой под деревьями, побитой первыми утренними заморозками. Затем впереди показалась каменная ограда — мшистая, серая, с невысокой угловой башенкой, которая, судя по кладке, помнила времена куда более бурные и небезопасные для Англии. Наконец ограда разомкнулась, аллея перешла в широкий подъездной круг, вымощенный ровным булыжником, и величественное здание встало передо мной во весь свой огромный рост.

Я не ждала ничего подобного — хотя, признаться, мне стоило подготовиться к этому зрелищу заранее.

Поместье было поистине огромным. Строгий георгианский фасад в три этажа, выложенный из потемневшего от времени и норфолкской непогоды камня, смотрел на мир высокими прямоугольными окнами, многие из которых уже светились в утреннем сумраке мягким, теплым желтоватым светом. Парадный портик поддерживали массивные колонны. Широкая каменная лестница спускалась прямо к колесам нашей кареты. По обе стороны от главного корпуса симметрично уходили длинные боковые крылья, и каждое из них по своим размерам легко могло поспорить с приличным аристократическим особняком в Лондоне.

Перед лестницей, несмотря на ранний час, уже выстроилась прислуга.

Слуг было много — я успела насчитать добрую дюжину прежде, чем окончательно сбилась со счета. Впереди всех застыл дворецкий в строгом черном сюртуке и безупречно накрахмаленном галстуке. Чуть позади расположились лакеи в ливреях, горничные в чистых накрахмаленных чепцах и конюхи, готовые тут же принять под уздцы уставших лошадей. Кто-то держал наготове большой зонт, кто-то замер с серебряным подносом — я не успела рассмотреть детали, потому что карета плавно остановилась, дверца со щелчком распахнулась, и Дик, соскочив с козел, привычным уверенным движением подал мне руку.

— Леди Сандерс, — произнес дворецкий, сделав размеренный шаг вперед и склонившись в глубоком, исполненном почтения поклоне. Это был пожилой, очень прямой человек с благообразным лицом, вышколенным до полного, абсолютного отсутствия каких-либо эмоций. — Добро пожаловать в Холтон-парк. Позвольте мне проводить вас внутрь.

Внутри дома было тепло, светло от множества свечей и пахло дорогим пчелиным воском, сухими травами и хризантемами — поздними, последними осенними цветами, расставленными в китайских вазах вдоль всей входной галереи. Полы здесь были выложены светлым мрамором, а наверх вела широкая, пологая лестница с массивными, до блеска натертыми перилами красного дерева. На стенах парадного холла плотно, в золоченых рамах, висели родовые портреты, темные фландрские пейзажи и один огромный батальный холст таких размеров, что он занимал почти весь простенок между высокими окнами.

Дворецкий, чье имя оказалось Мортон, вел меня по этим бесконечным коридорам с точностью хорошо смазанного часового механизма — ни единым шагом быстрее, ни шагом медленнее, чем предписывал строгий этикет. По дороге он неторопливым тоном сообщал то, что: малый завтрак обычно в утренней гостиной, обед в этом доме подается в два часа пополудни, ужин ровно в семь. Хозяева же просят покорнейше извинить их — лорд и леди Хэмфриз еще не спустились из своих покоев, но непременно ждут меня к утреннему чаю.

Меня проводили на второй этаж, в уединенное восточное крыло.

Гостевые комнаты прекрасной анфиладой открылись передо мной, и они оказались неожиданно хороши. Я отметила это сразу: в больших загородных поместьях Англии покои для приезжих бывают самыми разными, и размещение гостей в них никогда не подчиняется слепой случайности. Это безмолвный, но предельно ясный язык. Лучшие, теплые комнаты всегда достаются тем, кого хозяева искренне ценят, боятся или желают задобрить. Комнаты попроще, в глубине коридоров — тем, кого принимают из чистой светской вежливости. И совсем неудобные, холодные каморки с узкими окнами на каретный сарай или птичий двор — тем родственникам и просителям, кого лишь терпят из сострадания. Это неписаное правило ведомо каждому, кто хоть раз переступал порог чужого дома; все в свете делают вид, будто не замечают подобной градации, но подсознательно высчитывают её с первого же шага.

Мне же отвели просторные угловые комнаты с двумя высокими окнами: одно из них смотрело на старинный регулярный парк, другое — прямо на парадную подъездную аллею. Мои новые владения состояли из небольшой гостиной, спальни и крошечной каморки для Джейн за легкой деревянной перегородкой. Камин здесь был уже жарко растоплен, постель приготовлена, а на туалетном столике белел фаянсовый кувшин с горячей водой, лежали свежие полотна и даже стоял скромный букет в фарфоровой вазочке — несколько веток увядающего вереска и ярких поздних ягод. Мебель была добротной, старинной, но превосходного качества: резное красное дерево, обивка плотным синим бархатом и брюссельский ковер, достаточно толстый, чтобы полностью заглушить шаги.

Мортон застыл у дверей, деликатно дожидаясь, пока я завершу осмотр.

— Всё в полном порядке, Мортон, благодарю вас, — произнесла я, оборачиваясь.

— Прекрасно, миледи. Осмелюсь покорнейше напомнить — завтрак будет подан через полчаса.

Он поклонился и беззвучно прикрыл за собой дверь. Джейн, едва лакейский сюртук скрылся из виду, немедленно принялась распаковывать наш дорожный сундук. Я же подошла к оконному стеклу и посмотрела на расстилавшийся внизу парк.

Предрассветный туман немного поднялся, обнажая дальний край парка. Вековые дубы в аллее стояли всё так же чётко и чёрно, прорезая свинцовое небо корявыми ветвями. Вдалеке, над самой кромкой потемневшего леса, шумно кружили потревоженные грачи.

«Угловые комнаты в восточном крыле», — подумалось мне, пока взгляд скользил по унылому пейзажу и замер на подъезжающей к парадному входу карете с очередным гостем. Этот знак внимания непременно заметят остальные, если они уже прибыли или вот-вот прибудут в усадьбу. К чему приведет такая явная любезность со стороны человека, которого я прежде никогда не встречала, предстояло выяснить совсем скоро.

Завтрак был накрыт в малой гостиной, где сквозь высокие окна пробивался блеклый свет норфолкского утра, соперничающий с сиянием восковых свечей в серебряных шандалах. Воздух здесь был пропитан густыми ароматами запеченных в вине почек, копченого окорока и крепкого чая.

Хозяин дома, лорд Диксон, барон Хэмфриз, оказался высоким, немного сутулым мужчиной лет пятидесяти пяти, с рассеянным лицом кабинетного ученого и длинными пальцами человека, привыкшего держать скорее гусиное перо, нежели охотничий штуцер. Впрочем, страсть к ружейной забаве была его известной слабостью, на темных дубовых панелях столовой повсюду красовались головы оленей с ветвистыми рогами. Едва я завершила положенный утренний реверанс, лорд Хэмфриз начал разговор именно с предстоящего выезда, осведомившись с мягкой вежливостью:

— Позвольте узнать, леди Сандерс, ездите ли вы верхом? Разумеется, наши дороги сейчас оставляют желать лучшего, но…

— Езжу, милорд, и весьма охотно, — ответила я, принимая чашку из рук лакея.

— Отлично! — Барон, кажется, был искренне рад встретить в женщине подобную решимость. — Завтра мы поднимемся рано, часов в восемь, если туман над болотами соизволит рассеяться. Норфолк ныне дает отменных фазанов, мой егерь Бейкер утверждает, что птицы в этом году невиданно много в южных угодьях.

Леди Хэмфриз восседала во главе стола. Это была статная женщина лет сорока пяти, с безупречно темными, без единой седой пряди волосами и сдержанной, едва заметной внимательностью во взгляде, которая у многоопытных светских матрон означает обычно либо глубокую симпатию, либо её полную противоположность.

Она расспрашивала меня о тяготах пути из Лондона вежливо, с безукоризненным тактом, но без лишней, навязчивой теплоты. Я отвечала ей в тон — спокойно и размеренно. Мы обе прекрасно понимали, что этот утренний разговор лишь легкая рекогносцировка, а настоящее объяснение еще впереди.

Остальных гостей за столом поначалу не наблюдалось: в загородных поместьях поутру царила благословенная свобода, и общество спускалось поодиночке, по мере того как огромный дом окончательно стряхивал с себя остатки сна.

Сэр Уильям Черч — пожилой, краснолицый полковник с безупречной военной выправкой и густыми, седеющими бакенбардами явился первым. Он громогласно потребовал у слуги порцию холодного ростбифа и немедленно вовлек лорда Хэмфриза в бесконечное обсуждение достоинств кентских тяжеловозов.

Мисс Прескотт, племянница хозяйки — хорошенькая белокурая девица лет восемнадцати в скромном муслиновом платье, — появилась следом. На лице её читалась откровенная, изнывающая скука провинциальной жизни, поэтому она тут же уставилась на меня с нескрываемым, жадным любопытством, которое строгое воспитание не позволяло ей облечь в слова, но совершенно не мешало демонстрировать каждым взглядом. Двое братьев Честер, похожих друг на друга как два одинаково скроенных сапога и отличавшихся совершенно одинаковой молчаливостью, завершили утреннее собрание. Они молча поклонились и принялись за паштет.

Я неторопливо пила кофе, намазывая на поджаренный тост густой джем из крыжовника, и лениво перебирала в уме первые впечатления. Покои мне определенно дали из лучших; леди Хэмфриз умна и, без сомнения, опасна; сэр Уильям, судя по всему, станет изводить нас рассказами о лошадях весь день, а юная мисс Прескотт, пожалуй, может оказаться куда занимательнее и полезнее, нежели кажется со стороны.

До обеда оставалось достаточно времени, и внимательно осмотрев свои комнаты, я велела Джейн разобрать дорожный сундук, а затем решила прогуляться в парке. Туман к полудню слегка разошёлся, хотя небо так и осталось глухим и белёсым. Я дошла до самого конца дубовой аллеи, где за старой каменной оградой начинались бескрайние луга, уходившие к дальним туманным перелескам.

Там я постояла с четверть часа, слушая тишину. Норфолкская тишина была особенная, в ней отчетливо было слышно, как ветер шевелит пожухлую траву в канавах. И глядя на эти бескрайние, унылые на первый взгляд просторы, я ловила себя на совершенно неженских мыслях. Земля здесь была хорошая, на такой почве отлично прижилась бы сахарная свекла. Построить бы здесь перерабатывающий завод, подальше от лондонских дельцов. А рядом свой просторный дом, со всеми удобствами, водопроводом и отоплением, без этой вечной сырости и удушливого лондонского смога…

Из строительных грез меня вырвал хриплый крик — яркий рыжий сполох фазана на секунду мелькнул у изгороди и тут же пропал в колючих кустах.

Я повернулась, собираясь идти обратно к дому, но сделав шаг, невольно замерла, заметив незнакомца. Он стоял у старой ограды шагах в двадцати от меня и глядел в ту сторону, куда улетела птица. Но стоило мне продолжить путь, мужчина тотчас обернулся.

— Леди Сандерс. — Его поклон был лёгким, без церемоний. — Простите, что нарушаю ваше уединение. Я и сам не рассчитывал на компанию.

Сэр Эдвард Дауман — так он представился — был лет тридцати пяти, среднего роста, с загорелым, обветренным лицом. Ничего броского, ничего лишнего. Хорошее суконное пальто, крепкие дорожные сапоги и манера держаться — прямо, без щегольской небрежности, и без деревянной натянутости, которая выдаёт человека, не привыкшего к свету.

— Вы не нарушаете, — отозвалась я. — Фазан только что улетел, так что уединение было весьма условным.

Он чуть усмехнулся.

— Бейкер говорит, их здесь особенно много. Завтра проверим.

— Вы охотитесь?

— Когда есть возможность, — он помолчал секунду, делая шаг ближе и выравнивая свой шаг с моим. — Хотя, признаться, меня в Норфолке привлекает не столько дичь, сколько сама земля. Я несколько лет провёл в Ост-Индии. После буйства красок эта плоская серость кажется мне почти целебной.

— Целебная серость, — повторила я. — Редкое достоинство для пейзажа. Вы умеете находить поэзию в унынии.

— Зато это достоинство честное, — сказал он просто, и в мягкой интонации проскользнул интерес, слишком живой для обычного светского разговора. — Норфолк ни перед кем не притворяется. Он не пытается казаться райским садом. В Англии это редкое и весьма привлекательное качество… как в ландшафтах, так и в людях, вы не находите?

Это уже было похоже на осторожный, завуалированный шаг на мою территорию. Он не просто поддерживал светскую беседу, он прощупывал характер, изящно балансируя на грани комплимента.

— Смотря что считать привлекательным, сэр Эдвард, — спокойно отозвалась я, удерживая прежний размеренный темп. — Иногда излишняя честность выглядит довольно неуютно.

— Зато она избавляет от иллюзий.

Мы пошли рядом по аллее, не торопясь. Разговор шёл легко — он расспрашивал о дороге из Лондона, я отвечала коротко, и он не пытался судорожно заполнить паузы, что среди салонных кавалеров было редкостью. В его манере держаться сквозила уверенность человека, привыкшего рассчитывать на собственный рассудок. Он упомянул, что знаком с лордом Хэмфризом много лет, что последние три года провёл в Бенгалии при местной торговой компании и что в Лондоне бывает наездами, находя его всякий раз несколько более шумным, чем помнил.

— А вы, леди Сандерс, — произнёс он, когда мы миновали первый поворот аллеи, — в Норфолке впервые?

— Впервые.

— И каково первое впечатление? Если отбросить правила приличия, предписывающие хвалить гостеприимство хозяев.

Я подумала секунду.

— Что здесь очень много неба. И оно слишком низко.

Дауман остановился на полушаге, с лёгким удивлением посмотрел на меня, а затем перевёл взгляд вверх — на низкое, белёсое небо над голыми кронами дубов.

— Да, — согласился он, и в его глазах зажглось совершенно иное, пристальное внимание. — Именно так. Огромное, давящее небо. К нему нужно привыкнуть… или иметь достаточно упрямства, чтобы под ним не согнуться. Вы, кажется, не из пугливых, леди Сандерс.

Допускать этот разговор в зону личных комплиментов я не собиралась, но ответить не успела, со стороны дома донеслись оживлённые голоса. А вскоре из-за поворота аллеи показалась небольшая группа.

Впереди вышагивала леди Джерси в тёмно-вишнёвом рединготе и с соболиной муфтой — её вид ясно говорил, что она вышла на прогулку исключительно ради вечерних рассказов за карточным столом. Рядом с ней двое братьев Честер, шедшие всё так же безмолвно. Чуть позади, взяв Гренвиля под руку с непринужденностью, какая даётся годами светской практики, шла леди Эстер Стенхоуп. На её щеках горел яркий румянец, бывающий от быстрой ходьбы или от оживлённого спора.

Гренвиль увидел меня первым.

— Леди Сандерс. — В его голосе промелькнуло то, что он не успел скрыть за маской вежливости — резкая, мгновенная вспышка внимания. Он мельком скользнул взглядом по Дауману, стоявшему ко мне ближе, чем того требовали приличия. — Вы здесь. Признаться, я рад.

— Мы все рады, — немедленно вставила Эстер, улыбаясь с лучезарной теплотой, под которой отчетливо угадывался яд. Она чуть сильнее сжала руку Гренвиля, обозначая границы своих владений. — Хотя, мы уже начали опасаться, что вас занесло в какое-нибудь Саутуоркское захолустье прямо посреди норфолкского парка. Вы ушли так далеко.

— Только до ограды, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Дальше болота.

— Уверен, что и болота её не остановили бы, — тихо и совершенно серьёзно произнёс Гренвиль, обращаясь как будто к леди Джерси, но взгляд его оставался прикованным ко мне.

Эстер едва заметно дернула плечом.

— Мы как раз обсуждали завтрашнюю охоту, — объявила леди Джерси, окидывая нашу мизансцену быстрым взглядом. Скорость, с которой она переключилась на Даумана, означала лишь одно: блокнот в её голове пополнился отличными записями, а выводы уже сделаны. — Сэр Эдвард, вы уговорили Бейкера пустить вас в южные угодья?

— Пытаюсь, — отозвался Дауман, мгновенно возвращая себе маску безупречного джентльмена. — Бейкер пока держится, но у меня в запасе есть еще пара аргументов.

— Он всегда держится до второго стакана портвейна, — сообщила леди Джерси; её обширная коллекция подобных наблюдений была общеизвестна. — После чего сдаётся немедленно.

Мы пошли вместе небольшой разрозненной компанией, где каждый двигался в собственном ритме. Леди Джерси немедленно увлекла братьев Честер обсуждением каких-то лондонских знакомых, купивших поместье в Суффолке вместе с неоплатными долгами прежнего владельца и на редкость несговорчивым управляющим. Голос леди Джерси, звонкий и уверенный, разносился на всю аллею, полностью лишая наше шествие всякого намека на уединение.

Гренвиль оказался по правую руку от меня, будто само собой, хотя я давно заметила, что случайных движений у него не бывает вовсе. Он шел достаточно близко, чтобы мне приходилось улавливать едва слышный запах его дорогого табака.

— Вы ведь выедете завтра, леди Сандерс? — спросил он негромко, и в этом «ведь» прозвучала странная уверенность, почти не оставляющая мне выбора.

— Конечно, лорд Хэмфриз обещал отменную охоту.

— Хэмфриз выдает желаемое за действительное. Завтра туман не рассеется до полудня, Бейкер это знает. Из усадьбы выберутся только самые упрямые… или те, кому наскучило общество в гостиной.

— Значит, я выеду в туман, — ответила я, глядя вперед.

— Значит, выедем вместе, — подправил он, и в том, как мягко, но весомо он переиначил мою фразу, проскользнуло нечто большее, чем обычная вежливость. — Норфолк под густой мглой, впрочем, по-своему хорош. Всё лишнее, наносное исчезает. Светские условности теряют всякий смысл.

— А что же остаётся?

Он остановил на мне долгий, слишком пристальный взгляд, в котором цинизм на секунду уступил место откровенному, опасному интересу. — То, что есть на самом деле. Лица без масок. И люди, ради которых стоит проснуться в такую рань.

Сзади послышался быстрый шаг. Эстер возникла по другую сторону от Гренвиля и рьяно взяла его под руку, прерывая нашу затянувшуюся паузу с жесткостью, которую едва ли можно было скрыть.

— Гренвиль, вы обещали рассказать мне про Берлин, — объявила она, заглядывая ему в лицо и демонстративно игнорируя мое присутствие. — Я жду этого известия с самого завтрака.

— Берлин подождёт до ужина, — отозвался он. Голос его мгновенно вернул привычную холодную гладкость, но руку он не убрал, оставаясь зажатым между нами. — Там нечем заинтересовать воображение до третьей перемены блюд.

— Ах, вот как! — Эстер рассмеялась, но в её смехе проскользнула ревнивая нота, которую она не рассчитала выдать. — Стало быть, Пруссия подождет. А леди Сандерс способна занять ваше воображение уже до первой?

— Леди Сандерс занимает меня целиком, Эстер, — Гренвиль произнес это с ледяным, убийственным для её самолюбия спокойствием. — И это не имеет никакого отношения к Берлину.

Дауман, шедший чуть позади и, без сомнения, поймавший каждый полутон этого обмена ударами, деликатно кашлянул. Он ловко поравнялся со мной, оттесняя Эстер и Гренвиля на шаг назад.

— Скажите, леди Сандерс, — произнёс Дауман, обращаясь ко мне с явным намерением перехватить инициативу, — вы в самом деле намерены завтра испытывать судьбу в седле? Дороги после вчерашнего дождя будут весьма… выразительными.

— Именно поэтому и намерена, сэр Эдвард, — ответила я, внутренне благодаря его за столь своевременный маневр. — Выразительные дороги куда честнее скучных столичных аллей.

Дауман улыбнулся, и в его глазах мелькнул откровенный азарт игрока, который понял, что в этой партии ставки только что выросли. Он посмотрел на Гренвиля через мою голову:

— Вот видите, милорд. Мы с леди Сандерс еще у ограды успели сойтись во мнениях относительно ценности честности в здешних ландшафтах. Некоторые вещи мы понимаем одинаково.

— Успели, значит, — подтвердил Гренвиль. Его голос упал на полтона, став тяжелым. Он едва заметно сузил глаза, фиксируя Даумана как соперника, позволившего себе слишком дерзкий маневр. — Что ж. Главное не путать честность ландшафта с самонадеянностью, сэр Эдвард. В Норфолке легко сбиться с пути.

— Господа! — внезапно провозгласила леди Джерси, прерывая свой монолог о суффолкском поместье с решительностью, с какой захлопывают ставшую скучной книгу. — Напоминаю, что обед через час. Дамам, в отличие от вас, недостаточно просто стряхнуть с сапог грязь перед выходом к свету. — Она обвела присутствующих взглядом, полным веселой непреклонности. — Предлагаю считать прогулку оконченной. Иначе я явлюсь к первой перемене в этом самом рединготе и с норфолкской грязью на подоле. И тогда пусть лорд Хэмфриз сам объясняет супруге, почему не предупредил гостей о времени.

Мужчины приняли этот вердикт с молчаливым согласием и мы повернули к дому. Гренвиль намеренно придержал шаг, пропуская леди Джерси с её безмолвными спутниками вперёд. На несколько секунд он оказался рядом только со мной — Эстер, увлеченная спором, ушла чуть дальше в компании полковника.

— Завтра в тумане, — произнёс он негромко, не оборачиваясь ко мне и глядя на угасающий горизонт, — держитесь ближе к западному краю угодий. Там подлесок реже, а земля тверже.

Я мельком посмотрела на его строгий профиль.

— Откуда вам это известно, милорд?

— Я здесь бывал, — сказал он просто. И больше ничего не добавил, но в этой скупости слов угадывалось нечто, предназначенное только для моих ушей.

Впереди уже золотились окна поместья — тёплым, густым светом, рассекавшим сырые норфолкские сумерки. Дубовая аллея кончилась. Едва мы вышли на открытое пространство перед парадным крыльцом, налетевший с болот ветер принялся трепать полы редингота.

Лакей распахнул тяжёлую дубовую дверь, и навстречу нам хлынули благословенное тепло и густой запах воска.

Парадный обед был торжественным. Стол в большой столовой, накрытый на четырнадцать персон, сиял тяжелым фамильным серебром и граненым хрусталем. Белые восковые свечи ровно горели в трех канделябрах, отражаясь в зеркальном лаке махагонового дерева сквозь просветы белоснежных скатертей с вышитыми вензелями Хэмфризов — ранние ноябрьские сумерки заставили слуг зашторить окна и зажечь огонь задолго до назначенного часа. Повсюду стояли глубокие вазы с хризантемами и поздними ноябрьскими розами, тёмно-красными, почти бордовыми. К столу собрались не только обитатели усадьбы, но и несколько именитых соседей из ближайших поместий, так что мест не пустовало.

Меня усадили по правую руку от хозяина дома, лорда Хэмфриза. Это первенство, разумеется, было немедленно зафиксировано обществом: мисс Прескотт ревниво скосила глаза, а один из братьев Честер приподнял бровь, оценивая новую расстановку сил. По левую руку от меня расположился полковник Грант, а напротив, через стол сэр Эдвард Дауман. Я заметила это совпадение сразу и утвердилась в мысли, что у этого есть вполне определенная причина. Гренвиль оказался на другом конце стола, между графиней Мортон и леди Эстер. Последняя успела занять это место с демонстративной непринужденностью, исключающей всякую случайность.

Лакеи подали густой черепаховый суп, щедро сдобренный старым хересом, затем разнесли рыбу под белым соусом. Следом прибыло тяжёлое жаркое из оленины, которую барон, судя по его торжествующему виду, добыл в своих лесах сам.

Сэр Уильям Черч, как я и предсказывала, заговорил о лошадях с первой же ложки и победоносно продержался на этой теме вплоть до перемены рыбы, после чего плавно перешёл к тонкостям псовой охоты. Братья Честер изредка роняли одинаково скупые реплики. Юная мисс Прескотт увлечённо щебетала с соседкой о столичных модах, однако бросала на меня пытливые взоры с нарастающей периодичностью.

Дауман заговорил со мной в паузе перед подачей жаркого, когда общий разговор за столом раздробился на отдельные ручьи и внимание матрон притупилось.

— Вы были правы насчёт неба, леди Сандерс, — произнес он вкрадчиво. — Но ночное небо здесь совершенно иное. Не такое, как утром.

— Какое же? — я чуть повернула к нему голову.

— Тёмное и очень большое. — Он улыбнулся одними глазами, и в этой улыбке снова промелькнул завуалированный интерес. — Это тоже честно. По крайней мере, оно не оставляет места для светских масок.

Намек был слишком прозрачным, чтобы тратить время на притворное непонимание. Я спокойно встретила его взгляд, и моя улыбка осталась исключительно светской.

— Большое ночное небо в это время года, сэр Эдвард, обещает лишь одно — резкое падение температуры к полуночи и сильный заморозок на почве, — сухо отозвалась я, возвращаясь к своей тарелке. — Для тех, кто ценит честность природы, это означает лишь то, что завтра трава в низинах покроется ледяной коркой, а лошади будут скользить. Рекомендую проверить подковы вашего мерина перед выездом, если вы планируете вернуться с охоты целым.

Дауман на секунду замер с поднятым бокалом, оценивая силу и направление этого ледяного душа, а затем хрипло, едва слышно рассмеялся.

— Прагматизм высшей пробы, леди Сандерс, — негромко произнес он, и в его голосе удивление смешалось с еще большим уважением. — Признаю себя побежденным. Ваша забота о подковах трогательна.

— Это не забота, сэр Эдвард, это расчет, — так же тихо добавила я, не меняя ровного тона. — Будет крайне досадно, если чужая неосторожность сорвет барону загоны.

Дауман еще раз улыбнулся, на этот раз совершенно открыто, признавая, что его маневр разгадан и пресечен. Он не стал упорствовать и с легкостью бывалого игрока сменил тему, возвращая разговору прежнюю безопасную глубину.

— В таком случае, мне определенно стоит прислушаться к вашему расчету, — произнес он, делая глоток вина. — В Бенгалии мне слишком часто приходилось видеть, как из-за пустяковой небрежности в снабжении гибли целые экспедиции. Там, знаете ли, законы природы еще более прямолинейны, чем в Норфолке.

Я благосклонно отставила свой бокал, готовая слушать. Дауман рассказывал об Ост-Индии скупо, без привычных колониальных красивостей: о тамошней удушливой жаре, от которой не спасали даже плотные навесы, о солоноватом вкусе речной воды и о том, как зеленый рис растет прямо в затопленных чеках, уходящих до самого горизонта. Его манера говорить, будто он просто размышлял вслух, не навязывая себя собеседнику, делала его на редкость приятным компаньоном.

— Вы скучаете по Индии? — спросила я, пригубив вино.

Дауман подумал секунду, глядя на игру света в хрустале.

— По тишине. По тамошним рассветам. — Он помолчал. — Нет, пожалуй, не скучаю. Но помню слишком хорошо.

Краем глаза я поймала взгляд Гренвиля с другого конца стола — быстрый, лишенный лишнего выражения, но тяжелый. Я спокойно перевела глаза на свою тарелку.

В этот момент леди Джерси, устав от монотонных излияний своей соседки, подала голос на весь стол:

— Сэр Эдвард, я слышала, вы сегодня на прогулке преуспели в обращении леди Сандерс в норфолкскую веру? Это подвиг, который даётся немногим. Обычно дамы из Лондона смотрят на здешние болота с выражением лица человека, которого жестоко обманули при покупке выездной лошади.

За столом дружно засмеялись. Дауман ответил ровно, ни на йоту не теряя самообладания:

— Леди Сандерс убеждать не пришлось. У неё редкий дар подмечать суть вещей без посторонней помощи.

— Какая исключительная редкость, — подхватила леди Джерси с интонацией, за которой всегда скрывалось нечто более острое, чем казалось на слух.

— Леди Сандерс вообще производит самые разнообразные редкости, — вставила леди Эстер с другого конца стола. Она произнесла это громко, с лучезарной улыбкой, которая должна была звучать как комплимент, но оставляла за собой отчетливый шлейф язвительности. — Сушёное мясо для флота, теперь вот норфолкские откровения у ограды… Дайте ей неделю, и она реорганизует всё поместье Хэмфризов.

— Ей хватило бы и трёх дней, Эстер, — заметил Гренвиль, даже не поднимая взгляда от своего бокала с портвейном. — И, поверь, это пошло бы хозяйству Хэмфриза исключительно на пользу.

Эстер на секунду замолчала, и эта внезапная пауза на ее конце стола оказалась красноречивее любого спора.

Мужской разговор заметно оживился ближе к концу трапезы. Портвейн ещё не подавали, но джентльмены уже перешли к более свободному и менее обдуманному тону, который обычно предваряет подачу крепких вин.

— Британский флот, — произнёс полковник Грант, глядя скорее на пламя свечи, чем на собеседников, — получил в этом году отвратительное снаряжение. В Портсмуте поговаривают, что Адмиралтейство готовит несколько серьёзных исков против лондонских поставщиков. Солонина, которую присылали на корветы, оказалась гнилой.

— Я слышала об этом скандале, — спокойно отозвалась я, отламывая кусочек хлеба.

— Вы ведь занимаетесь чем-то в этом роде, леди Сандерс, если я правильно осведомлён? — Вопрос был с историей: полковнику явно кто-то успел нашептать о моих делах, и теперь он просто проверял слухи.

— Да, полковник. Моё производство в Саутуорке заготавливает сушёное мясо и овощные концентраты по новой технологии. Адмирал Грей лично испытывал образцы на своих кораблях.

— Грей… — Грант произнёс это имя с искренним почтением, какое вызывают лишь люди, заслужившие уважение всей своей службой. — Хороший моряк. Суровый и неподкупный. Раз старик Грей одобрил ваше заведение — значит, дело действительно серьёзное.

Дауман напротив поставил бокал.

— В Бенгалии, — произнёс он, обращаясь скорее ко мне, чем к полковнику, — провиант портился ещё на берегу. Жара делала своё дело прежде, чем обоз успевал тронуться. Если то, что вы делаете, держится год без порчи…

— Держится, — подтвердила я.

— Тогда это важнее половины того, что обсуждают в Уайтхолле, — сказал он просто и снова взял бокал, мимоходом бросив короткий, испытующий взгляд на дальний конец стола, где сидел Гренвиль.

Полковник Грант посмотрел на Даумана с одобрением человека, услышавшего разумную мысль от неожиданного источника. Лорд Хэмфриз, уловив краем уха знакомую тему, повернулся ко мне:

— К слову о флоте… В клубе утверждают, будто принц-регент весьма заинтересовался морским ведомством. Его Высочество лично изволил присутствовать на нескольких учениях в Спитхеде.

— О, наговорить могут многое, — насмешливо заметил сэр Уильям, решительно отрываясь от оленины. — Его Высочество живо интересуется всем подряд, милорд, пока это развлечение не требует от него ранних подъёмов и холодной забортной воды. Флот для его натуры, как раз такое дело. Весьма зрелищно издалека, но чертовски неудобно вблизи.

За столом тихо засмеялись, поскольку подшучивать над наследником престола дозволялось лишь до определённой светской черты.

— Принц сейчас в весьма затруднительном положении, — вкрадчиво проговорил один из братьев Честер. Я до сих пор не научилась различать их по именам. — Долги, новые скандалы в Карлтон-Хаусе… Поговаривают, у него появился новый близкий советник, некий лорд Ярмут, и что этот Ярмут…

— Ярмут — законченный мерзавец, — без лишних церемоний отрезал полковник Грант, ставя свой бокал на скатерть. — Простите мне мою прямоту, дамы. Но это общеизвестный в Уайтхолле факт.

На что лейди Хэмфриз тут же подняла взгляд от своей тарелки и произнесла ледяным тоном, не терпящим возражений:

— Пожалуй, джентльмены, оставим политику для мужского круга.

Разговор послушно и мгновенно сдвинулся в безопасное русло — принялись обсуждать завтрашнюю погоду и виды на дичь. Лакеи тем временем бесшумно сняли со стола скатерти, выставив десертные приборы, фрукты и тяжелые хрустальные графины прямо на полированное дерево.

Когда напольные часы в углу столовой пробили девять вечера — затянувшийся за спорами и переменами блюд обед незаметно перетек в поздний вечер — леди Хэмфриз поднялась со своего места, подавая знак, что дамам пора оставить зал. Мы шуршащей вереницей последовали за ней в малую гостиную, где ярко горел камин и на столах уже дышал ароматом свежий чай.

Леди Джерси опустилась в кресло рядом со мной, грациозно разворачивая веер. В её глазах светилось предвкушение хорошей светской охоты.

— Дауман, — произнесла она вполголоса, — весьма достойный молодой человек. Немного резок для своего возраста, но колониальная служба накладывает свой отпечаток. — Она сделала многозначительную паузу. — Вы заметили, леди Сандерс? Он смотрел на вас почти всю первую перемену блюд. И, кажется, его внимание очень не понравилось нашему дипломату.

— Я была занята беседой с хозяином дома, — ответила я.

— Разумеется, — согласилась леди Джерси с интонацией, которая выдавала её полное неверие моим словам.

Я взяла свою фарфоровую чашку, устроилась в глубоком кресле у огня и сделала вид, будто увлечённо слушаю рассказ мисс Прескотт о провинциальных балах прошлого сезона. Сама же непрестанно думала о лорде Ярмуте, которого полковник Грант назвал мерзавцем без малейшего колебания, и о том, как стремительно леди Хэмфриз оборвала фразу Честера. В этом доме явно были темы, о которых не стоило распространяться при посторонних.

Через щель неплотно прикрытых дубовых дверей столовой доносился глухой мужской смех, звон хрусталя и стук отодвигаемых стульев — джентльмены отдавали должное баронскому портвейну. Кто-то снова упомянул принца, кто-то ответил ему короткой, резкой фразой, и за столом снова дружно расхохотались.

Я неторопливо допила свой чай и с тихим щелчком поставила чашку на серебряный поднос. Усталость, после долгой дороги, начала брать своё. Но я, старательно скрывая зевки, продолжала кивать мисс Прескотт, делая вид, будто меня до глубины души занимает фасон платья леди Бертон на прошлом столичном приеме.

С рассветом наползшая с болот мгла окончательно съела и без того куцее норфолкское утро. Туман стоял у крыльца плотной, сизо-белой стеной, превращая силуэты слуг и лошадей в зыбкие тени. Воздух сделался колким, с отчетливым привкусом близкого снега; кони переступали у коновязи, выдыхая густые, медленно тающие клубы пара. Егерь Бейкер замер чуть в стороне, хмуро поправляя перевязь — его вид ясно говорил, что он смирился с безрассудством столичных господ, но не намерен брать на себя ответственность, когда кавалькада начнет ломать ноги в низинах.

Мужчины спускались первыми, наполняя морозную тишину двора стуком кованых сапог и звяканьем шпор. Лорд Хэмфриз с почти мальчишеским азартом в глазах, братья Честер, затянутые в одинаковые суконные охотничьи сюртуки, полковник Черч, уже успевший громогласно объявить конюху, что здешние подковы годны лишь для суффолкских кляч. Эдвард Дауман сошел по ступеням легким кавалерийским шагом, напевая мотив модной столичной песни.

Гренвиль вышел последним, на ходу застегивая плотную кожаную перчатку. Тяжелый нарезной штуцер лежал на его предплечье так привычно, словно был продолжением руки. Брать такое штучное, бьющее без промаха оружие на фазанов было чистым пижонством, но Гренвилю оно шло.

Дамы потянулись следом. Леди Джерси щеголяла в изумрудном сукне и предвкушающей улыбкой на лице. Эстер в тёмно-синем, с лихорадочным румянцем на щеках и хищным нетерпением в каждом движении, с каким выходят на дуэль. Она сразу же сделала шаг к Гренвилю, обозначая свое первенство.

Я спустилась с крыльца, когда слуги уже подводили кавалерам коней и помогали дамам устроиться в их седлах. Кивнув ожидавшему Дику, я прошла по гравийной дорожке к невысокой каменной ограде. Дик подвел мою каурую вплотную к мшистым камням как раз в тот момент, когда я поднялась на уступ.

И прежде чем светская публика успела сообразить, почему на кобыле нет уродливого двухрогого выступа, я перехватила луку и одним движением оказалась в мужском седле.

Над двором мгновенно повисла такая глубокая тишина, что стало слышно, как егерская собака грызет поводок. Разговоры у коновязи обрубило на полуслове. Полковник Черч так и застыл с полуоткрытым ртом. Мужские взгляды приковало к моей амазонке, и один из братьев Честер даже подался вперед, впервые за два дня обнаружив на своем деревянном лице живой, оценивающий интерес.

Эдвард Дауман, уже сидевший на своем гнедом, незаметным движением шенкелей заставил своего жеребца послушно осадить назад, освобождая мне дорогу, и салютовал концом охотничьего хлыста, прижав его к тулье шляпы в коротком военном приветствии. Этот безмолвный жест, балансирующий на грани дозволенного флирта, заставил полковника Черча довольно крякнуть, а Эстер еще сильнее сжать зубы.

У женщин оцепенение было иным. Леди Джерси хитро прищурилась, явно прикидывая, как эта выходка взорвет лондонские салоны к началу сезона. Графиня Мортон брезгливо поджала губы. И лишь мисс Прескотт, стоявшая чуть поодаль, не сводила с моих ног горящего, восторженного взгляда. В её глазах читалось не просто одобрение — она, вечно задыхавшаяся в провинциальной скуке и условностях, увидела, что правила можно ломать красиво, не теряя при этом ни капли величия.

Я же, будто не замечая всеобщего внимания, спокойным жестом поправила подол. Глубокие скрытые складки амазонки, скроенной по моему собственному эскизу, послушно распахнулись, позволяя тяжелому полотнищу лечь ровно по обе стороны лошадиного крупа. Плотное сукно глубокого лесного оттенка надежно закрыло ноги, полностью спрятав тёмные бриджи и оставляя на виду лишь носки высоких кожаных сапог.

— Как мило, — нарушила тишину Эстер. Она произнесла это достаточно громко, чтобы её услышал весь двор, и крепче сжала локоть Гренвиля, ища в нем поддержки. — Леди Сандерс, надо полагать, вспоминает о приличиях лишь в тех редких случаях, когда ей это выгодно.

Я неторопливо расправила кожаный обшлаг левой перчатки, даже не посмотрев в её сторону.

— Вы совершенно правы, леди Стэнхоуп, — отозвалась я. — Кому же еще нарушать приличия, как не мне? Ведь я пока остаюсь единственной женщиной, которая нашла в себе смелость подать в Парламент на развод. После подобного публичного скандала мужское седло — сущая мелочь.

Я выдержала короткую, убийственную паузу, заставив Эстер подавиться собственной колкостью, а затем добавила суше:

— К тому же это значительно безопаснее. Особенно на норфолкской глине после ночного заморозка.

Дауман, тронув коня, поравнялся со мной и негромко заметил, глядя на притихшее общество:

— Леди Сандерс абсолютно права. В дамском седле на здешних косогорах — гарантированная сломанная шея к полудню.

— Поддерживаю, — громыхнул полковник Черч, которому было решительно всё равно, кто как сидит, лишь бы не задерживали выезд. — Хорошая посадка. Бейкер, чего мы ждем?

Гренвиль так и не произнес ни слова. Но когда наши лошади на секунду оказались рядом, я заметила, как на его обычно холодном лице промелькнул насмешливый отсвет, а уголок губ едва заметно дернулся вверх. В этом коротком, оценивающем жесте угадывалось откровенное мужское восхищение — из тех, что не предназначены для публики, но которые Эстер, судя по тому, как резко она отвернулась, перехватила безошибочно.

Но вот Бейкер поднял руку, скомандовав выступать, и наша кавалькада, разом пришпорив коней, слитным глухим стуком копыт растворилась в густом тумане.

Сначала каурая шла ровно, словно бережно прощупывала нового седока. Но спустя несколько метров, перейдя на мелкую рысь, кобыла заставила меня мгновенно подобрать поводья. Я изо всех сил приноравливалась к движениям сильного тела под собой и пыталась вспомнить, как правильно пружинить в стременах, чтобы не вылетать из седла мешком. Мышцы спины и бедер уже напряглись от непривычной работы. Каждое движение требовало внимания. Я буквально собирала себя заново, сверяя скудный опыт из прошлой жизни с глухими, едва живыми телесными привычками прежней Катрин.

Для нее, настоящей, всё это было бы сущим адом. Прежняя Катрин предпочитала лошадям кресло и книги, в то время как Лидия жила верховой ездой. Для Лидии это была родная стихия — едва ли не единственная, где она становилась по-настоящему искренней, без светского притворства и нарочитого изящества. Она скакала так, будто родилась в седле, то редкое слияние с животным, которому невозможно научить. Лидия знала, что на охоте она ослепительно красива, и пользовалась этим открыто. Мужчины немедленно съезжались ближе, разговоры оживлялись, и сестра буквально расцветала под этими взглядами. Катрин она всегда таскала за собой, разумеется, не из сестринской любви, а лишь ради того, чтобы иметь под рукой блеклый фон, на котором её собственная яркость выигрывала вдвойне.

Мой же собственный опыт был весьма скудным. Я безумно любила этих статных, умных животных, но в деревне моего детства лошадей почти не держали. Была лишь старая пастушья Звёздочка — пегая, широкозадая кобыла с добрыми карими глазами и равнодушием к окружающему миру. Я подкупала её корками хлеба и мытой морковью; Звёздочка аккуратно забирала угощение мягкими губами и немедленно забывала о моем существовании.

Верховой езде я училась уже в студенческие годы. Две недели на пыльном манеже окраины и усатый тренер с ангельским терпением. Мне нравилось это единение с сильным животным, было что-то успокоительное в том, чтобы договариваться с существом, которому на тебя в общем-то всё равно. Но потом покатилась лавина: сессия, подработки, вечная нехватка денег, и уроки сошли на нет, так и не начавшись по-настоящему.

Именно поэтому мой выбор в пользу мужского седла был продиктован чистой необходимостью. Лишать себя дополнительной опоры и портить себе редкое удовольствие в угоду чужим представлениям о приличиях я не собиралась.

Впрочем, охотиться всерьез я и не планировала, для того чтобы нестись во весь опор через буераки и перелески, у меня попросту не хватало навыков. Большинство приглашенных дам обычно сопровождали джентльменов лишь до условленной опушки, где слуги заранее расстилали тёплые пледы и открывали корзины с холодным паштетом и вином. Там, в безопасном удалении от стрельбы, женщины дожидались возвращения мужчин, готовые встретить самого удачливого из них заготовленным восхищением. Я не имела ничего против подобного распределения ролей на сегодняшний день.

— Леди Сандерс.

Леди Джерси поравнялась со мной, умело удерживая своего иноходца. В её глазах горело то самое охотничье оживление, с каким она фиксировала любую столичную странность.

— Ваш человек следует за вами по пятам.

Я обернулась. Дик держался ровно в двадцати шагах позади. Он ехал верхом, привычно невозмутимый, сосредоточенный и полностью готовый к любому повороту событий.

— Да.

— Это… несколько необычно для загородного выезда, — заметила леди Джерси. В её интонации сквозило неприкрытое любопытство.

— После Ньюгейта я предпочитаю обходиться без сюрпризов, — спокойно ответила я.

Этого аргумента оказалось достаточно. Леди Джерси понимающе кивнула, и больше мы к составу моей свиты не возвращались.

До развилки у старого ручья кавалькада шла общим аллюром, но здесь туманная просека расходилась на три направления, и пришло время разделяться. Бейкер придержал коня, перехватив поводья, и обернулся к нашей женской группе:

— Леди, погода сырая, но егеря уверяют, что у дальней изгороди свежий след. Кто-нибудь из прекрасных дам желает составить нам компанию в лесу и посмотреть на работу гончих? Или туман сегодня слишком суров?

— О пощадите, мистер Бейкер, — отозвалась миссис Элсворт, одна из местных дам, плотнее кутаясь в соболью муфту. — Моя кобыла терпеть не может сырых оврагов, да и я, признаться, предпочту сохранить платье сухим. Мы лучше дождемся вас у вязов. Леди Мортон, вы ведь со мной?

Графиня Мортон лишь согласно и брезгливо кивнула, подтверждая, что месить грязь ради сомнительного удовольствия наблюдать, как джентльмены палят по несчастным птицам, она не намерена.

Дауман, воспользовавшись заминкой, тут же перестроил своего гнедого, оказавшись по правую руку от меня. В его осанке и полуулыбке читался явный вызов.

— Леди Сандерс, бросьте этих затворниц, — негромко, но так, чтобы слышали остальные, произнес он, кивая в сторону южного склона. — Я ухожу к дальней изгороди вдоль канавы. Там превосходный ландшафт для хорошего галопа. Едемте со мной? Обещаю, ваш человек не отстанет.

Эстер, стоявшая чуть позади, пренебрежительно фыркнула, но Дауман даже не повернул головы в её сторону.

Прежде чем я успела ответить, Гренвиль, ехавший чуть впереди, развернул коня поперек тропы, пресекая маневр Даумана. Его голос прозвучал обманчиво мягко:

— Полноте, Дауман. Предлагать леди Сандерс скакать по скользким канавам в первый же её выезд — это граничит с кавалерийской безрассудностью. Западный склон куда безопаснее, там твердая земля. Леди Сандерс, помнится, мы говорили с вами о прогулке…

Все притихли, предвкушая, кого из двоих я выберу. Я перевела взгляд с откровенно азартного лица Даумана на Гренвиля — тот окинул соперника ленивым превосходством — и улыбнулась обоим:

— Благодарю вас, джентльмены. Но сегодня я, пожалуй, поддержу миссис Элсворт. Мужское седло, безусловно, дает массу преимуществ, но прыжки вслепую сквозь норфолкское молоко в мои планы на это утро не входят. Я выберу безопасные вязы.

Дауман разочарованно, но весело рассмеялся, еще раз салютовав мне хлыстом, а Гренвиль лишь едва заметно склонил голову, принимая отказ, хотя в глубине его глаз промелькнуло что-то, похожее на облегчение.

Мужчины ускакали довольно быстро. Бейкер увёл Хэмфриза и братьев Честер к северным загонам, сэр Уильям, не слушая никаких советов, сразу повернул к лесу. Гренвиль и Дауман разделились у самой развилки: Гренвиль взял западнее, а Дауман ушел к той самой обещанной канаве.

Наша дамская компания неторопливо двинулась к условленному месту — небольшому пригорку с несколькими старыми вязами, где слуги должны были расстелить пледы. Дик безмолвной тенью держался позади на неизменной дистанции.

Эстер придержала лошадь, намеренно поравнявшись со мной и оттесняя местных дам чуть назад.

— Вы хорошо держитесь, — произнесла она, окидывая меня презрительным прищуром с той точностью, с какой женщины оценивают соперницу в ситуациях, где слова значат меньше, чем посадка. — Неожиданно хорошо для… вашего положения.

— Благодарю, — отозвалась я, проигнорировав укол.

— Там, дальше, за канавой, — Эстер кивнула в сторону едва видимой полосы кустарника, — Бейкер упоминал, что птица поднимается выводками. Хотите проверить? Или вы из тех, кто рискует только на словах?

Я посмотрела на размытые очертания кустов, затем прямо на неё.

— Я из тех, кто сам выбирает риски, леди Стэнхоуп. Этот не выбираю.

Губы Эстер дрогнули в усмешке. Кавалерийский салют Даумана и та немая сцена у крыльца явно не давали ей покоя.

— Тогда, может быть, вон та изгородь? — не унималась она, пуская коня чуть быстрее. — Бейкер говорил, там твёрдая земля. Небольшое препятствие, ничего серьёзного. Или у вас в Кенте другие правила для прогулок?

— У меня одно правило, — сказала я. — Не делать того, что не имеет смысла. Прыгать через изгороди ради самого прыжка — глупо.

— Осторожность — это добродетель, — процедила Эстер, едва сдерживая яд.

— Расчёт — это тоже добродетель, — ответила я. — Причём более редкая.

Эстер замолчала, гневно раздувая ноздри. И понимая, что уязвить меня словесно не выходит, резко развернула лошадь и, прежде чем я успела что-то добавить, пустила её к той самой изгороди. Она шла ровным, злым галопом, взяла препятствие чисто и красиво, придержала кобылу на другой стороне и обернулась. На лице её застыло вызывающее, почти отчаянное торжество.

Я даже не замедлила шага, спокойно продолжая путь к вязам. Леди Джерси, ехавшая чуть поодаль, поравнялась со мной.

— Какая поразительная пылкость, — с тонкой издевкой произнесла Сара. — Впрочем, её можно понять. В свете упорно ходят слухи, будто семьи Гренвиля и Стэнхоуп уже обо всем условились. Полагаю, Эстер считает себя в полной мере обязанной охранять свои будущие владения. Хотя… публичного объявления так и не было. И, боюсь, теперь уже не будет.

Я едва заметно повернула голову, разглядывая безупречный профиль Сары. Информация была высшей пробы, из тех, за какими столичные интриганки охотятся неделями. Но главный вопрос был в другом: с чего бы леди Джерси проявлять такую внезапную откровенность и фактически играть на моей стороне, сдавая мне планы Эстер?

Пока я размышляла над мотивами Сары, наша кавалькада миновала тенистый пролесок, где копыта мягко шлепали по влажной палой листве, и выбралась к широкой опушке. Здесь, под раскидистыми кронами старых вязов, ветер почти не ощущался. Нас уже ждали: слуги в ливреях Хэмфризов суетились у разложенных прямо на траве шерстяных пледов, расставляя фарфоровые тарелки и звеня хрусталем.

Подъехавший лакей принял поводья каурой, а двое других помогли мне спуститься. После непривычной посадки ноги на секунду показались чужими, но плотное сукно амазонки скрыло минутную слабость. Мы устроились на пледах. Миссис Элсворт тут же принялась разливать подогретое вино, и между дамами завязался необременительный разговор о лондонских модистках и скверной норфолкской погоде.

Я пригубила из бокала, и отыскала глазами Дика. Он уже спешился и стоял у кромки леса, удерживая своего коня за повод. Заметив мое внимание, Дик коротко, почти незаметно кивнул и я едва слышно, с облегчением выдохнула.

Приказ, который я отдала ему перед самым выездом, был рискованным, но необходимым. Оставлять у себя в комнате пистолет, подаренный Фордом, после всего случившегося было верхом безрассудства. С другой стороны, выбросить столь дорогое оружие казалось непозволительной расточительностью. Дик получил четкое распоряжение: по дороге к вязам, воспользовавшись туманом, незаметно свернуть в чащу и надежно спрятать пистолет в лесу и судя по всему…

— Леди Сандерс, простите мою навязчивость… — Мои мысли прервал тихий, робкий голос мисс Прескотт. Молодая девушка подсела ближе, с нескрываемым восторгом разглядывая мой наряд. — Ваше платье… Это ведь совершенно непривычный крой! Это выглядит так прилично и вместе с тем… так удобно.

Я повернулась к ней, готовая разразиться скучной лекцией о преимуществах плотного сукна и работы мадам Лефевр, но заговорить мы не успели, на пригорке из тумана вынырнул первый всадник.

Дауман приехал раньше остальных. Он спрыгнул со своего гнедого, бросил поводья подбежавшему мальчишке-груму и, широко шагая, направился к пледам. Миссис Элсворт тут же протянула ему бокал горячего вина. Дауман принял его, шумно выдохнув, и расправил плечи — по его самодовольной позе было очевидно, что он считает себя победителем.

— Ну как ваши успехи, мистер Дауман? — поинтересовалась леди Джерси, приподняв бровь.

— Два фазана, леди Джерси. Для такого молока, я считаю, вполне прилично, — отозвался он и сразу посмотрел на меня, с вызывающим, собственническим видом, словно требовал, чтобы я лично оценила его меткость.

Однако триумф его продлился недолго. Минут через двадцать из сырой мглы плавно вынырнул вороной Гренвиля. Лорд сошел на землю без лишней спешки, привычным движением перебросил штуцер егерю и двинулся к нашему кругу.

— Четыре, — негромко бросил идущий позади слуга, забирая у конюха поводья. Этот короткий сухой рапорт прозвучал над притихшей поляной на редкость отчётливо.

Дауман, уже поднесший бокал к губам, застыл. С секунду он неподвижно смотрел на слугу, затем медленно опустил руку, и я заметила, как на его потемневшем лице резко дернулись и тут же разгладились желваки. Быть так легко и буднично обойденным на глазах у всех — это был сокрушительный удар по его самолюбию.

Гренвиль подошел ближе, на ходу стаскивая кожаную перчатку. Он не смотрел на Даумана — его взгляд был устремлен прямо на меня, и в изгибе губ угадывалась торжествующая усмешка, с какой сообщники празднуют чисто сыгранную партию.

— Удачная охота, лорд Гренвиль, — процедил Дауман. Голос его оставался ровным, но костяшки пальцев, сжимавших стекло, побелели.

— Туман помог, — отозвался Гренвиль с почти издевательским дружелюбием. — Птица шла низко, грех было промахнуться.

Несколько секунд между ними висело густое, заряженное молчание, когда мужчины мысленно уже измерили расстояние для дуэльных пистолетов, но светские рамки заставляют их улыбаться.

Эстер вернулась последней. Она выехала из тумана галопом, с высоко поднятой головой, а у луки её седла покачивался фазан. Соскочив на землю, не дожидаясь лакеев, она решительно шагнула к пледам.

— Один! — объявила она, вызывающе оглядывая нас всех. — Но зато мой.

— И это считается! — громыхнул сэр Уильям, который как раз выбрался из-за кустов. Судя по его унылому лицу и пустой охотничьей сумке, его собственное ружье сегодня плевалось исключительно мимо цели, но вслух распространяться об этом он не желал.

Завтрак на опушке пролетел незаметно. Напряжение между Дауманом и Гренвилем постепенно растворилось в общем гомоне: мужчины пили подогретое вино, спорили о породах гончих и обсуждали утренние промахи. Наконец Бейкер взглянул на часы и скомандовал возвращаться. Слуги принялись поспешно сворачивать тяжелые пледы и укладывать в корзины недоеденные паштеты, а джентльмены потянулись к лошадям.

Обратно ехали медленно. Туман к одиннадцати часам начал подниматься, открывая угодья постепенно, широкими полосами: сначала проступили ближние канавы, затем потемневшие от сырости изгороди и, наконец, дальние перелески, уходящие к самому горизонту. Земля под копытами здесь и правда была твердой, как и обещал западный край усадьбы, и каурая шла ровно, без капризов, послушно держа шаг.

Спустя несколько минут Гренвиль оказался рядом, опять как бы само собой, хотя я уже давно перестала этому удивляться. Остальные всадники растянулись по просеке, леди Джерси о чем-то увлеченно переговаривалась с сэром Уильямом чуть впереди, и мы фактически остались наедине.

Некоторое время мы ехали молча. Это было комфортное затишье, когда двоим не нужно вымучивать темы для разговора, его вполне заполняли мерный стук копыт и шорох сырой травы.

— Я ведь так и не поблагодарила вас, — нарушила я тишину, чуть придержав каурую, чтобы идти вровень с его вороным. — Лично. За семена. Сколько я вам должна, лорд Гренвиль?

Гренвиль тихо рассмеялся, качнув головой.

— Ничего, леди Сандерс. Поверьте, недоумение на лице берлинского учёного полностью окупило все расходы. В Пруссии сейчас настоящий переполох вокруг опытов Ахарда, и когда я явился просить семена силезской свёклы в подарок для дамы, старик до последнего искал во мне скрытые мотивы.

— Полагаю, это его весьма удивило, — с улыбкой произнесла я.

— Не то слово. Однако самое любопытное он рассказал мне перед моим отъездом, когда мы распивали вторую бутылку рейнского. Незадолго до меня у него объявились другие господа из Англии. Семена их не интересовали — они предлагали профессору совершенно сумасшедшие деньги, около двухсот тысяч талеров, за то, чтобы он объявил свои исследования провалом и тайно сжёг все запасы.

— Вот как, — проронила я.

Внутри у меня всё похолодело, а губы сами собой сжались в тонкую линию. Проклятие. Значит, вест-индское лобби уже пронюхало об этих изысканиях, и тростниковые магнаты в панике.

— Уверен, старик своим рассказом хотел убедить меня в особой ценности этих семян, — Гренвиль пустил коня чуть быстрее, обходя раскисшую колею. — Но всё же… Вы действительно верите, что сможете сделать то, о чём пишет этот Ахард? Зачем вам это? Мне довелось попробовать его свекловичный сахар в Берлине — признаться, на вкус он совершенно отвратителен. Ни один приличный человек в Англии не станет подслащивать им свой утренний чай, пока жива хотя бы одна плантация на Ямайке.

— Вы поразительно практичны, лорд Гренвиль, — я вернула себе самообладание и улыбнулась.

Секрет хорошего сахара крылся не в самой свёкле, а в правильной фильтрации сока через известь и уголь — до этого Ахард со всей своей дотошностью пока просто не додумался. А значит, у меня был шанс.

— Но я всё же рискну провести пару опытов. Посчитайте это моим ботаническим капризом.

Гренвиль понимающе кивнул, принимая правила игры без лишних расспросов. Мы к тому времени уже углубились в вековую дубовую аллею. Вскоре за поредевшей от заморозков листвой, показались высокие окна усадьбы, уютно отсвечивающие теплом, а у парадного входа творилось настоящее столпотворение.

Дорожные кареты, густо покрытые серой пылью, выстроились в неровную цепочку. Слуги сгружали окованные железом сундуки, кучера у коновязи негромко переругивались, осаживая уставших лошадей. На дверцах ближайшего экипажа отчетливо читался герб графини Уэстморленд, чуть дальше виднелись узнаваемые знаки семейства Ярмут, а за ними — еще два незнакомых, но явно старинных и претенциозных вензеля.

— Гости, — раздался из-за плеча голос леди Джерси. В ее интонации звенящая светская радость так откровенно смешивалась с предвкушением новой сплетни, что Сара даже не пыталась это скрывать.

Гренвиль тоже скользнул по каретам оценивающим взглядом. Его брови на секунду сошлись к переносице, пальцы на поводьях чуть натянулись, но он не произнес ни слова.

В холле нас встретил форменный бедлам. Хозяева приветствовали новоприбывших, Мортон привычно-невозмутимо дирижировал слугами, а сундуки непрерывным потоком двигались вверх по лестнице. Мы, охотники, ввалились в этот шум раскрасневшейся, пахнущей туманом и мокрой суконной шерстью толпой, окончательно превратив чинный дом в театральный балаган.

Из малой гостиной, едва не столкнувшись с лакеем, несшим чей-то баул, неторопливо выплыла графиня Уэстморленд. Шум холла её ничуть не тревожил; она царственным взглядом окинула суету и направилась прямиком к Саре, которая шла чуть впереди меня.

— Охота в такую погоду? Впрочем осенью всегда сырость и грязь, — изрекла графиня. — Дороги от самого Лондона просто ужасны. Надеюсь, в лесу было суше?

— Ничуть, — Сара поправила сбившийся воротник. — Сплошной туман и норфолкская грязь.

— И тем не менее, вы выглядите хорошо, леди Сандерс, — графиня повернулась ко мне. — Хотя здешний климат способен погубить любой цвет лица. Эдвард, надеюсь, вы оберегали леди Сандерс от сырости и местных ухабов?

— Ровно настолько, насколько миледи позволяла к ней приблизиться, — Дауман белозубо улыбнулся, изящно склонив голову сначала перед графиней, а затем переведя сияющий взгляд на меня. — Леди Сандерс управляется с лошадью так, словно выросла в седле, и едва ли нуждается в телохранителях. Хотя я был бы счастлив предложить свои услуги.

— Джентльменам полезно проявлять усердие, — обронила графиня, и в её взгляде на секунду промелькнуло одобрение, адресованное Дауману.

Она тут же потеряла к нам интерес, а Сара, поймав её очередной критический взгляд на свои растрепавшиеся волосы, досадливо фыркнула и решительно повернулась к лестнице. До обеда оставался едва ли час, и дамы, сообразив, что причёски требуют немедленной реанимации, дружной толпой бросились в свои покои.

Я тоже поспешила уйти, мечтая поскорее сбросить промокшую амазонку и привести себя в порядок. И уже почти приблизилась к выделенным мне комнатам, когда за спиной, гулко отдаваясь в полупустом коридоре, раздался торопливый шаг.

— Какое восхитительное соседство, леди Сандерс, — Эдвард Дауман поравнялся со мной, замедляя ход. — Оказывается, меня определили сюда же. Моя дверь сразу за вашей.

Я остановилась и повернулась к нему. Дауман улыбался своей самой обезоруживающей, открытой улыбкой, в которой сквозила такая откровенная, мальчишеская невинность, что мне сразу захотелось проверить, на месте ли мои карманные часы.

— Действительно, как удачно, — отозвалась я с безупречной, ледяной любезностью.

Я одарила его мимолётным кивком и, не давая вставить ни слова, повернула медную ручку. Щёлкнул замок, отрезая коридор вместе с застывшим там Дауманом, и я скрылась в полумраке своих покоев.

Джейн, только что расставлявшая на столике фарфоровые флаконы, испуганно обернулась на стук двери и тут же присела в коротком книксене.

— Миледи, я уже приготовила ванну за ширмой, — она бросила быстрый взгляд на мой наряд. — Но вода успела немного остыть, я прикажу принести горячей.

— Давай, — я с удовольствием стянула тяжелые от сырости перчатки.

Пока горничная торопливо шуршала юбками и гремела кувшинами за дверью, созывая слуг, я подошла к высокому трюмо в простенке между окнами и оглядела свое отражение в мутноватом амальгамном стекле. На щеках все еще горел неровный румянец, а волосы у висков чуть завились от влаги.

Я устало коснулась пальцами виска, пытаясь пригладить непослушную прядь, и замерла, глядя собственному отражению прямо в глаза. Слишком много всего для одного утра. И двести тысяч талеров взятки… вест-индское лобби готово на любые деньги, лишь бы защитить свои плантации. И Дауман, так вовремя окопавшийся в моем крыле, и графиня с её одобряющим взглядом…

— Какое платье приготовить, миледи? — прервала мои мысли Джейн, замерев у платяного шкафа.

— Тёмно-лиловое, с серебряным шитьем по подолу, — ответила я. Это был идеальный оттенок, который нужен женщине, которая ничего не празднует и ни о чем не жалеет.

Пока горничная доставала шелк, я наконец справилась с неподатливыми пуговицами амазонки. Сбросив влажное, пахнущее туманом сукно, я осталась в одной сорочке и шагнула за ширму, к дымящейся ванне.

Спустя час, когда с помощью горничной были завязаны бесчисленные ленты нижнего платья, а непослушные после сырого воздуха волосы уложены в аккуратную прическу, я спустилась по главной лестнице.

В гостиной уже собиралось светское общество. Вновь прибывшие успели сменить дорожные платья на обеденные наряды и теперь неторопливо прохаживались по зале, сбиваясь в кружки и присматриваясь друг к другу перед грядущей трапезой. Воздух, прогретый огромным камином, пах сухими дровами, дорогими духами и поджаренными тостами, выставленными на малых столиках. Лорд Хэмфриз радостно перемещался между группами джентльменов, добросовестно возмещая полное отсутствие светского таланта искренним, почти детским усердием. Его супруга, леди Хэмфриз, принимала приветствия у самого очага. Она улыбалась, но в её осанке сквозило напряжение женщины, держащей в голове рассадку, меню, фарфор и сложную, негласную иерархию тридцати присутствующих аристократов.

Графиня Уэстморленд обосновалась у высокого окна. С бокалом мадеры в руке, одетая в бархатное платье, она казалась монументальной — будто явилась не из запыленной дорожной кареты, а сошла прямиком с фамильного портрета.

Лорд Ярмут стоял неподалёку, небрежно облокотившись на спинку резного стула. При моём появлении он едва заметно наклонил голову, ровно столько вежливости, сколько положено по этикету, ни гранью больше.

Чуть впереди братья Честер, затянутые теперь в одинаковые фраки, увлечённо беседовали с кем-то из местных джентльменов. Но стоило им закончить фразу и синхронно двинуться к окну, мой взгляд упёрся в графа Грэхема. Появление этого человека в Холтон-парке окончательно ставило крест на надежде провести спокойные выходные. Граф уже прочно обосновался у столика с вином; по тому, как размашисто он жестикулировал и излишне громко выговаривал что-то своему случайному собеседнику, было очевидно, что к мадере лорд успел приложиться ещё в дорожной карете.

Справившись с мгновенным замешательством, я взяла бокал с хересом у подошедшего лакея. Чуть приподняв его, я издалека улыбнулась мисс Прескотт, кивнула замершей у дивана Эстер и неторопливым шагом прошла вглубь гостиной, ближе к камину. Где в дальнем углу у самой стены, я заметила ещё одну фигуру.

В глубоком кресле сидел незнакомый старик. Он не вставал при чьём-либо приближении, не искал ничьих взглядов и не утруждал себя дежурными улыбками. В его лице читалось полное отсутствие интереса к происходящему или, что вероятнее, давно выработанное умение этот интерес скрывать. Когда его взгляд на секунду коротко зацепил мою лиловую юбку, я почувствовала странный укол — быстрый, колючий, словно меня просветили насквозь — и старик тут же отвернулся обратно к окну, потеряв ко мне всякое внимание.

— Леди Сандерс.

Дауман материализовался так внезапно, что от неожиданности я едва не пролила херес. Он уже успел сменить дорожный редингот на элегантный фрак винного оттенка и теперь с безупречной полуулыбкой протягивал мне фарфоровую тарелочку.

— Вы изумительно выглядите. Тёмно-лиловый вам чрезвычайно к лицу. Он подчеркивает… некоторую интригу.

— Благодарю, — отозвалась я, заставляя себя улыбнуться в ответ на это слишком очевидное ухаживание.

Графиня Уэстморленд, казалось, была полностью поглощена видом из окна, однако от её внимания не укрылось ни единого слова. Её лицо оставалось безупречно бесстрастным, но едва заметный, почти царственный наклон головы выдавал сдержанное одобрение, которое она никогда не стала бы демонстрировать открыто. Теперь утренний эпизод в холле, когда графиня столь нарочито поощряла усердие Даумана, не вызывал сомнений: она вела какую-то свою игру, и Эдвард был первой фигурой, которую она двинула вперёд.

— В Холтон-парке сегодня непривычно многолюдно, — продолжал сэр Эдвард. — Леди Хэмфриз превзошла себя, хотя, признаться, здешнее общество кажется мне излишне…

Дауман не успел закончить. В этот момент двухстворчатые двери распахнулись шире, и на пороге явился невозмутимый Мортон, чтобы громогласно объявить, что обед подан.

Процесс рассадки в большой столовой напоминал развертывание полков перед неизбежным сражением. Шуршали шелка, слуги с безупречной выучкой выдвигали массивные дубовые стулья, а гости занимали места с обманчивой небрежностью, за которой всегда кроется жесткий светский расчет.

Меня поместили по правую руку от лорда Хэмфриза — хозяйское внимание, к которому я уже успела привыкнуть. А вот то, что Эдвард Дауман снова оказался прямо напротив, случайностью уже не выглядело. Занимая свое место, графиня Уэстморленд скользнула мимолетным взглядом по нашему ряду и едва заметно кивнула, словно констатируя, что фигуры расставлены в строгом соответствии с ее замыслом.

Суровый старик расположился в самом центре стола. Он демонстративно проигнорировал негласные правила иерархии и выбрал позицию, откуда вся длинная зала, просматривалась как на ладони. Его бесцветные, пронзительные глаза сканировали лица присутствующих с холодным любопытством.

Лорд Ярмут занял почетное место по левую руку от хозяйки дома, а граф Грэхем устроился чуть поодаль от него. Его рука, еще до того, как лакеи разлили первое вино, уже уверенно потянулась к тяжелому хрустальному графину.

Лорд Гренвиль сидел наискосок от меня. Расстояние между нами было достаточно большим, чтобы исключить любую возможность приватной беседы, но при этом достаточно близким, чтобы мы могли отчетливо слышать каждое слово друг друга.

Когда лакеи бесшумно расставили глубокие тарелки с дымящимся супом из каштанов на густом бульоне, над столом поплыл плотный осенний аромат. Меню сегодняшнего обеда явно составлялось с учётом утреннего выезда: на огромных серебряных блюдах уже красовались запечённые рябчики под тёмным соусом, пирог с олениной и маринованная слива. Разговор, разумеется, начался с утренней стрельбы. В Норфолке это было так же неизбежно, как сырой туман по утрам.

— Четыре фазана в таком молоке — это либо подлинное мастерство, либо совершенно немыслимое везение, — заметил лорд Хэмфриз, подаваясь вперед и обращаясь к Гренвилю через несколько кресел. — Бейкер уверял меня, что вы ушли к западному склону, а там птица в этом сезоне пуглива как никогда.

— Значит, мастерство, — негромко уронил Гренвиль.

Он даже не поднял головы, неторопливо и размеренно опустив серебряную ложку в тарелку. В его интонации не было хвастовства — лишь сухая, граничащая со скукой уверенность в собственной правоте.

Дауман, сидевший напротив меня, слегка повернул бокал в пальцах, заставив рубиновые блики вина заиграть на скатерти, и прищурился:

— Или превосходное оружие, милорд. Нарезной штуцер на фазаньем вылете — это, признаться, несколько избыточно. Словно палить из корабельного орудия по воробьям. Разумеется, если целью стоит именно количество тушек, а не изящество самого выстрела.

— Результат обычно избавляет от необходимости оправдываться, — Гренвиль, наконец, поднял глаза.

Его взгляд скрестился с блуждающей улыбкой Даумана. Голос лорда оставался ровным, но в его глубине прозвучала такая ледяная, веская насмешка, что Дауман едва заметно изменился в лице:

— К тому же, сэр Эдвард, воробьи тоже имеют досадное свойство улетать. Особенно если охотник слишком долго ищет красивую позу для выстрела.

Сидевший на торце полковник Черч громогласно, на всю столовую, заревел басом, прерывая назревающую пикировку. Он принялся шумно доказывать, что для настоящего кавалериста марка ружья роли не играет, важна лишь выдержка и твердая рука, в то время как нынешняя молодежь слишком мало практикуется в поле. Братья Честер, сидевшие бок о бок, закивали с абсолютно одинаковым воодушевлением, словно по команде.

Дауман, уязвленный ответом Гренвиля, быстро перевел фокус внимания на меня:

— Леди Сандерс, а вы? Не пожалели, что предпочли остаться у старых вязов? Птицы в тумане было предостаточно. Я видел превосходный свежий след у самой канавы… куда вас так неосмотрительно изъявил проводить лорд Гренвиль.

— Канава была излишне скользкой, сэр Эдвард, — спокойно отозвалась я, прикоснувшись салфеткой к губам. — К тому же я совершенно не жалею о своем выборе. Норфолкская глина — не лучшее место для демонстрации сомнительной отваги.

Старик, хранивший угрюмое молчание с самого начала обеда, внезапно подал голос, мгновенно оборвав мелкие светские пересуды:

— Норфолкский фазан нынче обходится слишком дорого, — проворчал он, ни к кому конкретно не обращаясь и глядя исключительно в собственную тарелку. — Целая кавалькада, лучшие лошади, уйма прислуги и штучные берлинские штуцеры. И всё ради того, чтобы джентльмены из столицы могли изобразить в наших болотах кавалерийскую удаль. В моё время это называлось иначе.

— И какое же, позвольте узнать, лорд Хавершем? — с неизменным благодушием осведомился хозяин дома, явно привыкший к тяжелому нраву старика.

При звуках этого имени я едва заметно приподняла брови, мысленно повторив его про себя. Хавершем. Фамилия показалась мне смутно знакомой, наводящей на какие-то глухие, пока еще не оформившиеся воспоминания, но додумать я не успела.

— Чистейшим притворством, — отрезал старик, и его светлые глаза нехорошо блеснули. — Убита половина дня, разогнана вся птица в округе, а на выходе — полдюжины подстреленных хвостов для дамских шляпок и безнадежно испорченные сапоги. В Лондоне министерские кабинеты трещат по швам от долгов, а государственные умы в Норфолке меряются изяществом выстрелов. Нечего сказать, достойное занятие перед новой кампанией.

— Зато каков свежий воздух, лорд Хавершем! — с улыбкой вмешалась леди Джерси, попытавшись разрядить обстановку взмахом расписного веера.

Хавершем медленно повернул к ней свою седую голову и окинул даму взглядом, полным мрачного, язвительного веселья:

— Воздух в Норфолке превосходный, леди Джерси. Однако он требует хорошего сукна и привычки, а не шёлковых шарфов. Боюсь, уже к вечеру половина лондонских гостей уедет отсюда с лихорадкой, проклиная и наш воздух, и наше гостеприимство.

Леди Джерси с сухим щелчком захлопнула веер и демонстративно отвернулась к своему соседу, решив не продолжать разговор с несносным стариком.

Тем временем сменились блюда. Лакеи сноровисто убрали супницы, обнесли гостей жареным фазаном со смородиновым желе и сочной грудинкой, томлёной в эле, и под воздействием тяжелых вин разговор плавно, но неизбежно переполз на политику и войну.

— Подписанные в октябре предварительные условия — это не мир, а капитуляция перед Бонапартом, — произнес полковник Черч, со стуком опустив на скатерть пустой бокал. — Я утверждал это в мае, когда в Лондоне только поползли слухи о переговорах, и повторю сейчас. Те, кто считает иначе, просто никогда не видели, как работает этот корсиканец. Это затишье нужно ему исключительно для передышки, а вовсе не для союза с Англией.

— Военные круги всегда с большой неохотой встречают мир, полковник, это общеизвестно, — с легкой, едва прикрытой иронией заметил Дауман. — Из министерских кабинетов затишье видится совсем иначе, как долгожданное спасение для казначейства.

— Я читал донесения штаба, молодой человек, и этого достаточно, чтобы не питать иллюзий, — буркнул Черч. — В Египте он действовал по точно такой же схеме. Разница между миром и перемирием, как мне кажется, существенная.

— И тем не менее торговые пути снова открылись, — небрежно бросил лорд Ярмут. Он лениво катал тонкую ножку бокала между пальцами, устремив взгляд куда-то поверх голов присутствующих. — Пошлины уже платятся, сукна уходят в порты континента, и для министерства, уверяю вас, этот факт весит значительно больше, чем любые, даже самые мрачные донесения с мест.

— Торговля… — Хавершем повторил это слово с такой брезгливостью, словно вытащил из мяса дохлую муху. — Торговля с узурпатором, который именует себя первым консулом, а еще через год велит венчать себя императорской короной. Истинно английская дальновидность — заключить соглашение и продать врагу сукно на мундиры, в которых он придет грабить наши же дома.

Ярмут повернулся к старику, и на его безупречном лице расцвела дежурная, мягкая улыбка:

— Лорд Хавершем, вы, как и всегда, изволите смотреть в самую суть вещей. Вопрос лишь в том, что наша почтенная публика при долгах казны способна сделать с этой вашей сутью.

— Сделать? — Хавершем нехорошо прищурился. — Для начала иметь смелость не притворяться, будто этой сути не существует. Но именно это у кабинета министров всегда получалось хуже всего.

Граф Грэхем, успевший к этому моменту основательно приложиться к кларету и заметно раскрасневшийся, шумно отодвинул тарелку и подался всем телом вперед.

— Да о каком кабинете министров вы говорите, Хавершем! — громогласно перебил он, проигнорировав все правила приличия. — Аддингтон — безвольная декорация, способная лишь раздавать пустые обещания. Мы трусливо цепляемся за этот позорный мир, пока Бонапарт затягивает петлю на шее нашей торговли! Англия застыла в нерешительности, потому что у руля стоят люди, лишенные и капли отваги. Нам нужна жесткая рука, радикальные меры, люди, готовые действовать прямо сейчас, не оглядываясь на дряхлые министерские циркуляры! Если правительство не способно объявить войну и защитить наши интересы, значит, мы сами должны…

Он не договорил.

Графиня Уэстморленд не произнесла ни единого слова. Она лишь повернула голову и посмотрела на Грэхема. В упор, с леденящим отсутствием какого-либо выражения — ровно так, как смотрят на взбесившуюся гончую, которая вот-вот сорвется с поводка и испортит всю охоту.

Этого взгляда оказалось достаточно, чтобы граф Грэхем подавился собственной фразой на полуслове. Воздух в столовой словно разом потяжелел от опасной близости государственной измены, которую он едва не озвучил. Графиня, заставив Грэхема замолчать, плавно перевела взгляд на лорда Ярмута — едва заметно, буквально на долю секунды.

Ярмут среагировал мгновенно. Он добродушно, раскатисто рассмеялся, полностью ломая возникшее оцепенение:

— Полноте, Грэхем! Вы сейчас умудрились выдать марш-бросок на добрую милю впереди королевских штабов, — объявил он с теплотой старого, верного приятеля, шутливо качая головой. — Вашему кавалерийскому напору позавидовал бы сам Бонапарт. Поберегите этот воинственный пыл, граф, оставьте хоть каплю стратегического гения на вечерний вист. Нам пригодятся ваши прикупы.

По столу прокатилась волна облегченного смеха — того самого, которым в приличном обществе принято спешно глушить чужие опасные речи. Грэхем насупился, шумно выдохнул сквозь ноздри, сообразив, что едва не сболтнул лишнего, и угрюмо потянулся за своим бокалом.

Я опустила взгляд в собственную тарелку, пряча удивление. Графиня Уэстморленд и лорд Ярмут понимали друг друга с полуслова. Он осадил разошедшегося лорда именно в ту секунду и именно так, как требовалось графине, без малейшего промедления. И эта догадка наводила на весьма неприятные мысли…

— Леди Сандерс, — негромкий голос Даумана заставил меня поднять голову. — Вы излишне задумчивы. Неужели норфолкские туманы навевают такую меланхолию?

— Я размышляю о прочности нашего нового мира, сэр Эдвард, — ответила я.

— Похвальное занятие, — Дауман едва заметно наклонил голову, и в его глазах промелькнула тень иронии. — Хотя большинство дам на вашем месте предпочли бы занять воображение чем-нибудь менее утомительным. К примеру, парижскими модами, которые, после подписания соглашений, наверняка заполонят Лондон.

— Увы, сэр Эдвард, когда управляешь делами, волей-неволей приходится смотреть дальше модных лавок, — отозвалась я, пригубив вино. — Открытие портов обещает оживление всей английской торговле. Перемены тревожат лишь тех, чей расчет строился исключительно на военных нуждах. Мои же обязательства, смею надеяться, достаточно устойчивы, чтобы не зависеть от капризов политики.

Дауман усмехнулся, но продолжать не решился. Старик, сидевший в центре стола, вдруг перевёл свой выцветший взгляд на меня.

— Вы та самая леди Сандерс, что держит сушильни в Сауторке и кормит флот? — сухо спросил он.

— Да, милорд.

— Редкое качество для женщины, — обронил он. — Умение считать чужие рационы и не прогорать при этом.

На этом старик исчерпал лимит любезности и снова вернулся к своей тарелке.

Разговор между тем плавно свернул на культуру — кто-то из гостей упомянул недавнее открытие зимнего сезона в Друри-Лейн, и это дало загадочному лорду Хавершему новую пищу для ворчания.

— Кембл в «Короле Лире», — произнёс старик, мрачно разглядывая прозрачную мадеру на дне бокала. — Я имел несчастье видеть это в прошлый четверг. Позор. Театр превратился в балаган для развлечения лакеев.

— О, милорд, но критики в «Морнинг Пост» были весьма благосклонны к его трактовке, — мягко возразила леди Хэмфриз, пытаясь поддержать светскую беседу.

— Критики, — граф повторил это слово с той же брезгливостью, с какой ранее отзывался о торговле с Бонапартом. — Газетные писаки хвалят то, за что им заплачено, или то, чего их скудный ум просто не в состоянии постичь. В обоих случаях их печатное мнение стоит ровно столько, сколько стоит бумага, которую бакалейщики используют для заворачивания сыра.

— Неужели вы во всем предпочитаете итальянскую оперу, лорд Хавершем? — с безмятежным видом осведомилась леди Джерси.

— Я предпочитаю тишину, — отрезал старик. — Но в здешнем обществе это, увы, непопулярное мнение.

— Непопулярные мнения чаще всего и оказываются единственно верными, — негромко вставила я.

Граф снова повернул голову в мою сторону. На этот раз в его светлых глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминавшее искру живого интереса.

— Иногда, леди Сандерс, — согласился он, и его жесткие губы тронула подобие улыбки. — Но гораздо реже, чем нам обоим хотелось бы.

Лорд Ярмут, почувствовав, что старик забирает на себя слишком много внимания, поспешил улыбнуться всему столу разом, возвращая беседе легкий столичный тон:

— Наш любезный лорд Хавершем, как всегда, безупречен в своем суровом отношении к миру. Не тревожьтесь, дамы, граф выносит этот приговор театру каждую осень. Ровно так же, как полковник Черч раз в месяц хоронит наше коннозаводство. Это традиция.

— Разница лишь в том, лорд Ярмут, — произнёс Хавершем, даже не повернув головы в сторону собеседника, — что полковник Черч хотя бы разбирается в лошадях.

Ярмут искренне рассмеялся. Нужно было отдать ему должное, столичный лоск позволял ему принимать подобные удары с почти восхитительным изяществом, будь то искреннее веселье или безупречная актерская игра.

Тем временем лакеи подали десерт. Наступило время для миндального крема, воздушных бисквитов с мармеладом и португальских вин. Скатерти были сняты, и гости остались сидеть за тёмным, зеркально отполированным деревом стола. Вместе с портвейном в воздухе повисли разговоры о деньгах и акциях.

— Ост-Индская компания закрыла три конторы в Бенгалии за прошлый месяц, — сообщил один из соседей Хэмфриза. — Долги растут, обязательства не выполняются, а Суд директоров на Лиденхолл-стрит продолжает делать вид, что всё благополучно.

— Они всегда делают такой вид, — отозвался Дауман, крутя в пальцах рюмку. — Мне довелось три года иметь дело с их факторами в Калькутте. Счета, которые они отправляют в Лондон, и реальное положение дел в провинциях разошлись так далеко, что их не сведёт ни один стряпчий.

— Это именуется обычными расчётами, — с лёгкой иронией заметил Ярмут.

— Это именуется обыкновенным мошенничеством, — припечатал Хавершем.

За столом на мгновение воцарилась неловкая тишина. Слово было произнесено стариком совершенно спокойно, без крика, что лишь придавало ему свинцовую тяжесть. Ярмут медленно повернулся к графу, и его улыбка стала чуть холоднее:

— Лорд Хавершем, вы, кажется, излишне строги к делам Компании.

— Я просто стар, — ответил граф, глядя Ярмуту прямо в глаза. — А старые люди имеют дурную привычку называть вещи своими именами. Это, пожалуй, единственная привилегия моего возраста, и я не намерен от неё отказываться.

И леди Уэстморленд изящно пригубила свой бокал, прерывая затянувшийся спор с безупречной властностью, которая всегда выдавала в ней женщину высшего круга.

— Господа, давайте оставим проблемы Бенгалии тем, кто имеет долю в её доходах, — произнесла она, и её голос заставил мужчин притихнуть. — Дела на Востоке всегда окутаны туманом. Куда занимательнее то, что происходит в наших собственных графствах.

Она плавно перевела взгляд на меня, и в её глазах промелькнула тень привычного, сдержанного участия:

— Леди Сандерс, я слышала о вашем недавнем расширении… И признаться, вести столь грандиозные дела совершенно самостоятельно, без сильного плеча за спиной… это чрезвычайно смело.

— Мои помощники прекрасно справляются со своими обязанностями, графиня, — ответила я.

— Однако вы, вероятно, понимаете, — продолжала она, — что в наши неспокойные времена даже самое прочное предприятие нуждается в надежной опоре. Поставщики непредсказуемы, министерские чины капризны. Мне доводилось видеть, как прекрасные дела рассыпались в прах лишь потому, что в нужный момент за спиной владельца не оказалось никого, кто мог бы положить веское слово на весы в Уайтхолле.

— Это весьма практичное наблюдение, — отозвалась я, удерживая на лице вежливую маску.

— Практика — это необходимость, леди Сандерс. Роскошь умозрительных рассуждений мы оставим мужчинам, — графиня едва заметно повернула голову. — Сэр Эдвард, вы ведь занимались торговыми делами на Востоке? Каково ваше мнение об одиночных предприятиях?

— Опасности огромны, — произнес он, обращаясь скорее к графине, хотя весь этот пассаж предназначался исключительно для моих ушей. — В колониях одиночка без покровительства не выживает и двух сезонов. Его либо поглощают, либо разоряют судебными исками. Партнёрство и сильное плечо — единственное верное средство сберечь состояние.

— Партнёрство бывает разным, сэр Эдвард, — холодно заметила я. — Иногда плечо оказывается слишком тяжелым для того, кто под него подставился.

— Именно поэтому важно выбирать его с умом, — Дауман поймал мой взгляд, и в его полуулыбке промелькнуло нечто собственническое.

Граф Грэхем, который к этому моменту уже окончательно осоловел от кларета, шумно переставил свой бокал и ввалился в разговор с грацией пьяного драгуна:

— Да бросьте вы эту философию! На деле выживает тот, у кого больше штыков, золота и связей в Карлтон-Хаусе! Принц понимает это лучше всех нас, именно поэтому вокруг него сейчас собираются…

Лорд Ярмут, заметив, как графиня недовольно прикрыла глаза от этой очередной пьяной эскапады, решительно перебил приятеля, не дав ему закончить опасную мысль:

— Грэхем, ваш кавалерийский напор сегодня решительно не знает преград. Вам определенно стоит записывать свои суждения, право слово. Полагаю, министерство обороны почло бы за честь ознакомиться с ними… года через два.

По столу снова прокатился необязательный светский смех, окончательно разбивая напряжение. Разговор рассыпался на мелкие, безопасные ручейки обсуждения норфолкских дорог и погоды.

Десерт подошёл к концу. Лорд Хавершем, так и не прикоснувшийся к сладкому, сидел, глядя перед собой с выражением глубокого, почти величественного отчуждения. Когда лакеи замерли у дверей в ожидании знака леди Хэмфриз, старик поднялся первым, без предупреждения и вопреки всякому этикету.

— Ноги, — коротко бросил он хозяину дома в ответ на его ошеломленный взгляд.

С этой упрямой прямотой, которая, по-видимому, заменяла ему светские манеры, граф Хавершем направился к выходу. В дверях беззвучно вырос Мортон, готовый провожать гостя.

Обед был официально завершен. Мужчины начали неторопливо подниматься, готовые переместиться в курительную комнату к портвейну и сигарам, а леди Хэмфриз, натянув приветливую улыбку, сделала знак дамам следовать за ней в малую гостиную.

Малая гостиная благоухала поздними хризантемами, стоявшими в китайских вазах на каминной полке. Дамы рассаживались согласно неписаному светскому табелю: у камина, у окна или подле низких столиков, извлекая из шелковых мешочков рукоделие, к которому никто не намеревался серьезно прикасаться.

Графиня Уэстморленд устроилась в глубоком кресле по правую сторону от камина с величественным и холодным видом, который безошибочно выдавал в ней хозяйку положения. Леди Джерси немедленно выбрала кушетку ближе к дверям, оттуда было удобнее всего обозревать гостиную и ловить малейшие полутона чужих разговоров. Эстер устроилась на банкетке у самого окна, устремив отрешенный взгляд в сизые сумерки парка. По её прямой спине было ясно, что этот подчеркнутый интерес к норфолкскому пейзажу — лишь искусная попытка скрыть нахлынувшие мысли.

Мисс Прескотт опустилась на небольшой диван у стены и тотчас раскрыла небольшую книгу в кожаном переплете — привычка, без сомнения, приобретенная в провинции, где долгие вечера за вистом её ничуть не занимали. Книга, впрочем, служила ей лишь удобным щитом.

Леди Хэмфриз лично занялась чайным прибором. Серебряный чайник глухо постукивал о фарфоровые чашки, над столом поплыл тонкий аромат чая. Разговор поначалу вился вокруг самых необременительных тем: обсуждали скорое открытие зимнего сезона в Бате, парижские моды, которые обещали стать излишне легкомысленными, и племянницу старого баронета, столь удачно обвенчавшуюся с джентльменом вдвое старше себя. Окружающие искренне жалели девицу, пока не выяснилось, что супруг владеет тремя тысячами акров в Дербишире и превосходным собранием старинных манускриптов.

Я медленно пила чай, прислушиваясь к многоголосому шуршанию шелка и позвякиванию ложечек.

— … граф Хавершем, признаться, сегодня превзошел самого себя в резкости, — негромко произнесла миссис Элсворт, прикрыв губы расписным веером, что в условиях малой гостиной возымело ровно противоположный эффект. — Я решительно не понимаю, отчего Хэмфриз из года в год принуждает нас терпеть его общество. Сидит как каменное изваяние, задевает джентльменов и покидает стол, не дождавшись хозяйского знака!

— О, у него жестокая подагра, миссис Элсворт, — заметила её соседка, отставляя чашку. — Его ноги едва держат. Хотя характер у него всегда был тяжелым, это правда.

— Тяжелым? — фыркнула миссис Элсворт. — Скажите лучше невыносимым. Вспомните, как на приеме у Крэйтонов он беспощадно уничтожил бедного Фостера в присутствии всего общества, так что тот потом полгода в свете не показывался. И ведь никто так и не понял, чем была вызвана эта грубость. Лорду Хавершему просто пришло в голову высказать свое неудовольствие.

— У него дурное имя в министерствах, — подала голос графиня Мортон. — После всей той прискорбной истории с кораблями. Говорят, он до сих пор шлет прошения в Парламент. Требует возобновить следствие.

— Спустя столько лет? — не без злорадства отозвалась миссис Элсворт. — Ну, право же, это граничит с чудачеством.

— Дело было темное, — со вздохом уронила пожилая леди Честер, не поднимая глаз от своего шитья. — Наш покойный баронет знавал людей, имевших долю в том предприятии. Он говорил, что бумаги там были вычищены до блеска, но за ними крылся чистейший грех.

Разговор на секунду запнулся, словно дамы коснулись чего-то излишне опасного, и тут же поспешно свернул на обсуждение лондонских цен на уголь, которые к зиме стали совершенно разорительными.

Я поставила чашку на блюдце и, улучив минуту, неторопливо пересела на диван к мисс Прескотт. Девушка тотчас захлопнула свою книгу, и в её глазах мелькнуло нетерпеливое ожидание.

— Мисс Прескотт, — произнесла я вполголоса, слегка склонившись к ней. — Лорд Хавершем… Вы ведь выросли в этих краях. Что за история связывает его с министерствами?

Собеседница едва заметно перевела дыхание, и на её юном лице отразилось любопытство, с каким провинциальные барышни приступают к обсуждению старинных фамильных тайн.

— О, это грустная история, леди Сандерс, — зашептала она, бросив быстрый взгляд в сторону своей тетушки. — Наша семья неохотно поминает эти дела, но старый стряпчий помнит всё, что творилось в Норфолке за последние полвека, и я кое-что слышала.

— Поделитесь со мной.

Она оглянулась на кушетку леди Джерси и заговорила быстро, почти одними губами:

— Хавершемы — древнейший род в Восточной Англии. Намного старше и благороднее многих из тех, кто сейчас гордится связями в столице. Еще десять лет назад граф обладал огромным влиянием. Его слово в торговых делах графства весило больше, чем приказы любого лондонского чиновника. Впрочем, и сейчас мало кто дерзнет оспорить его суждение в открытую.

— Его манеры кажутся весьма суровыми, — заметила я.

— О, его словно преследует злой рок, — Прескотт придвинулась чуть ближе. — Его первая супруга скончалась в родах. Граф долго оставался вдовцом, но после женился вновь, на девице из рода Грей. Говорили, её выдали насильно, она была обещана другому… И с той самой поры на Хавершем-холл посыпались несчастья. Пожары в амбарах, падеж скота, дурные урожаи. Вторую графиню унесла болотная лихорадка, а затем исчезновение его сына Чарльза.

— Исчезновение? — уточнила я.

Прескотт печально кивнула:

— Да, единственный сын и наследник. Лет пять назад лорд Хавершем вложил едва ли не половину своего состояния в морское предприятие. Несколько судов, огромный груз сукна и железо, лондонские компаньоны… Чарльз настоял на том, чтобы плыть самому, чтобы присматривать за ведением дел в портах. — Она на мгновение замолкла, подбирая слова. — И корабли пропали. Все… вместе с грузом, командой и Чарльзом. Андеррайтеры в Лондоне отказали в выплатах, сославшись на какие-то упущения в документах, а столичные компаньоны поспешно объявили о банкротстве. Один из них и вовсе исчез, будто его никогда не существовало.

— И никакого следствия не назначили?

— Лорд Хавершем добился проверки через Адмиралтейский суд, — Прескотт понизила голос до едва различимого шепота. — Он утверждал, что суда были пущены ко дну намеренно, ради сокрытия растраты, и что за этим мошенничеством стоят люди из министерских кругов. Но судейские чиновники не нашли доказательств. Граф отказался принять их вердикт. Он до сих пор ищет виновных, и в Уайтхолле его теперь считают безумцем, повредившимся рассудком от отцовского горя.

— А имена тех лондонских компаньонов? — спросила я. — Вы их знаете?

Мисс Прескотт с сожалением покачала головой:

— Нет, тетушка никогда не называла их при мне. Говорила лишь, что эти господа были из весьма непростых семей. Из тех, кто умеет обставлять свои дела так, чтобы счета выглядели безупречно, а виновных конвоиры искали на дне океана.

В гостиной тем временем всё так же мерно журчала светская беседа. Леди Джерси со смехом описывала фасон платья с невероятно дерзким разрезом, в котором виконтесса Нортон имела смелость явиться на последний прием. Миссис Элсворт театрально охала, а графиня Уэстморленд мелкими глотками пила свой чай, оставаясь молчаливым, но самым внимательным центром этой комнаты.

Я опустила свою чашку. Фарфор звякнул о серебряный поднос чуть громче, чем следовало.

— Благодарю вас, мисс Прескотт, — произнесла я.

Девушка посмотрела на меня, без тени девичьей игривости, словно внезапно повзрослев.

— Он вам понравился, верно? — спросила она совсем тихо. — Лорд Хавершем. Я заметила, как вы смотрели на него за обедом.

Я ненадолго замялась, глядя на пламя в камине.

— Да, — ответила я наконец. — Пожалуй, вы правы.

Вскоре малая гостиная начала пустеть. Общество разбивалось на группы, как это всегда случается в загородных домах, когда парадный день требует передышки — кто-то потянулся на прогулку в парк, джентльмены переместились в библиотеку, а леди Джерси увела Эстер и ещё нескольких дам в дальнюю залу, где, судя по нарастающему шуму, затевалась карточная игра. Полковник Черч отправился на конюшни — говорили, хозяин обещал показать ему породистых годовиков.

Я воспользовалась общей суетой и направилась к главной лестнице, намереваясь подняться в свои покои и немного побыть в тишине.

Однако на первой же площадке, у ниши с напольными часами, я заметила Даумана. Он стоял спиной ко мне, о чем-то расспрашивая лакея, но стоило ему закончить и развернуться в сторону ступеней, я поняла, что столкновения не избежать. Выдерживать еще один раунд его двусмысленных комплиментов и навязчивого внимания наедине сил не было.

Повинуясь минутному порыву, я отступила назад и свернула в узкую боковую галерею, ведшую в старое, слабоосвещенное крыло дома — туда, где коридоры еще хранили следы прежних поколений и пахли застоявшимся воском и старой кожей. Я рассчитывала просто переждать пару минут, пока Дауман пройдет к комнатам, и осторожно двинулась вглубь коридора.

В самом начале этой галереи дверь в небольшую угловую комнату была приоткрыта. Я остановилась, привлеченная звуком голосов, прежде чем успела осознать, что нарушаю чужое уединение.

Графиня Уэстморленд стояла спиной к выходу. Я узнала её по безупречной осанке, однако в её фигуре сквозило несвойственное ей на публике напряжение. Перед ней, слегка отвернувшись к камину, стоял лорд Ярмут.

Графиня говорила негромко, но с отчетливой, рубящей интонацией, которая не предполагает возражений. Отдельных слов было не разобрать, но сам тон — властный, лишенный даже намека на светскую мягкость — заставил меня замереть. Ярмут ответил ей коротко. В его голосе проскользнула привычная небрежность, однако по тому, как он отсалютовал ей бокалом, было ясно: он лишь делает вид, что соглашается.

В следующий миг графиня резко повернулась к двери. На долю секунды её лицо исказила явная досада, а пальцы слишком сильно сжали веер. Но мгновение спустя маска вернулась на место — непроницаемая, надежно укрывшая всё, что не предназначалось для посторонних глаз.

— Леди Сандерс, — ровно произнесла она.

— Простите, — я отступила на шаг. — Я не знала, что эта комната занята.

Ярмут обернулся следом, его лицо оставалось совершенно бесстрастным — чистый холст, на котором невозможно было прочесть ни единой эмоции.

— Не стоит извинений, — отозвался он с легким поклоном. — Мы как раз завершили наше обсуждение.

Графиня промолчала. Она просто смотрела на меня, и в этом неподвижном взгляде угадывалось нечто большее, чем простое недовольство свидетельницей — это была холодная фиксация опасного игрока.

Я кивнула и поспешила вернуться в общий холл, откуда доносился беззаботный смех. Сквозь общий гомон прозвучал уверенный голос Даумана, ответом которому стал звонкий смех мисс Прескотт. Молодежь собиралась на воздух.

У окна галереи я помедлила. За стеклом парадный двор уже оживал: конюхи выводили оседланных лошадей, один из братьев Честер громко переругивался с грумом из-за длины стремян, а леди Джерси в темно-зеленом суконном рединготе стояла на крыльце, отдавая распоряжения с уверенностью бывалого кавалерийского полковника.

Оставаться в душных комнатах не хотелось. Спустя четверть часа, сменив платье на плотную амазонку и застегнув на все пуговицы высокий ворот, я спустилась на задний двор. Дик уже ждал у коновязи, удерживая под уздцы кобылу вороной масти.

— Миледи, — Дик шагнул навстречу, придерживая повод. — Местный грум уверяет, что каурая нервничает. Я взял для вас эту, покладистая девочка.

Он похлопал по крупу крепкую, с умной мордой лошадь. Та покосилась на меня рассудительным карим глазом, переступила с ноги на ногу и замерла, словно приглашая поскорее занять седло.

Я подошла к невысокой каменной ограде. Как и во время утреннего выезда, Дик подвел вороную вплотную к мшистым камням, позволяя использовать уступ вместо подставки. Подхватив поводья и перебросив тяжелое суконное полотнище, одним плавным движением опустилась в мужское седло.

Дауман, уже сидевший на своем гнедом, смотрел на меня с азартом, который и не собирался скрывать под светской маской.

— Леди Сандерс! — с улыбкой выкрикнул он и салютовал концом хлыста. — Я уже начал опасаться, что после утренней прогулки кое-кто из джентльменов всё же уговорит вас остаться у камина. Счастье, что чужие предостережения не имеют над вами власти. Согласитесь, этот воздух куда больше располагает к жизни.

— Осторожность, сэр Эдвард, порой бывает весьма своевременной, — хладнокровно отозвалась я, перехватывая поводья. — Но погода действительно прекрасная, тут я с вами соглашусь.

Солнце к этому часу выбралось из-за облаков. Туман ушёл без следа, и Норфолк открылся во весь размах — плоский, тёмный, с бесконечным небом над головой и запахом мокрой земли и дыма от далёких деревенских труб.

Выехали нестройной компанией. Братья Честер немедленно ушли вперёд, они знали здешние дороги наизусть и не нуждались в сопровождении. Мисс Прескотт попыталась было послать кобылу следом, но её лошадь решила иначе, и она, смеясь, осталась рядом с нами. Постепенно, без особого умысла, компания рассыпалась: Эстер с кем-то из дам повернула к южной аллее, и нас осталось четверо — мисс Прескотт, леди Джерси, Дауман и я. Дик, как всегда, держался позади на неизменной дистанции, привычный уже, как тень.

Лошади шли размеренным шагом, копыта глухо шлепали по влажной глине, а вороная изредка фыркала, привыкая к чужой руке. Леди Джерси еще от самых ворот принялась что-то увлеченно рассказывать Дауману про чью-то племянницу из Йоркшира. История, судя по всему, тянулась давно и теперь приближалась к развязке: Дауман поглядывал на нее с нарастающим весельем, то и дело поправляя шляпу.

Когда дорога свернула вправо и нырнула в прохладную тень старых вязов, голоса спутников окончательно превратились для меня в ровный дорожный шум. У выезда из аллеи, где угодья снова открывались во весь размах, я натянула поводья, переводя вороную на самый тихий шаг. Дауман и леди Джерси, увлеченные беседой, ушли на несколько корпусов вперед. Мисс Прескотт охотно придержала свою лошадь и осталась рядом со мной, а у невысокой каменной ограды мы остановились.

Слева, за невысокой каменной оградой, начинались другие угодья. Поля уходили широкими полосами к дальнему перелеску. Жнивьё, набухшие от осенних дождей, редкие вязы вдоль канавы. Изгороди кое-где просели, канавы поросли камышом по краям — видно было, что за угодьями давно не следят так, как следили прежде.

— Чьи это земли? — спросила я у мисс Прескотт.

Та оглядела угодья с равнодушием светской девицы, способной заметить пейзаж только ради имени его владельца.

— Хавершема, — сказала она. — От того перелеска и до самого горизонта.

— А река? — я кивнула в сторону камышей. — Куда ведет этот канал?

— К Линну, конечно, — мисс Прескотт удивленно приподняла брови, словно пораженная моей неосведомленностью в норфолкской географии. — Тут до города миль двадцать по прямой, все здешние протоки и старые каналы в конце концов впадают в Большой Уз, прямо у порта.

Я снова посмотрела на поля и принялась прикидывать в уме. Двадцать миль. Линн стоит на реке, оттуда до Лондона морем три дня при попутном ветре. Если углубить русло у поворота, где намыло ил, плоскодонная баржа пройдёт от самого будущего производства до портовых причалов без малейших затруднений. Поставить котлы, нанять людей из деревни — здесь они есть, это чувствовалось по запустелости, которая бывает, когда работа ушла, а люди остались.

— Поедемте назад? — окликнул Дауман, повернув в нашу сторону.

— Да, — согласилась я и тронула поводья.

Возвращались неспешно. Солнце уже цеплялось за горизонт, заливая поля густым золотом, которое в Англии держится от силы четверть часа и бывает только в безветренные вечера. Дауман увлеченно рассказывал про бенгальские базары, леди Джерси то и дело обрывала его едкими репликами.

Холтон-парк показался из-за вязов раньше, чем я ожидала. Окна уже горели, а из кухонного крыла тянуло жареным мясом и горьковатым дымом. На конюшенном дворе я отдала лошадь груму и поспешила в дом.

До ужина оставалось всего пара часов — достаточный срок, чтобы успеть всё необходимое и при этом не обнаружить лишней спешки. У себя в комнате я сбросила амазонку. Горничная уже принесла кувшин кипятка; смочив салфетку теплой водой с каплей настоя розы, я обтерла тело, сбивая въедливый запах лошадиного пота и мокрой кожи. Надела на этот раз платье из тёмно-синего шёлка и, едва горничная заколола последние шпильки, спустилась обратно в холл. Лорда Хавершема следовало перехватить до того, как соберутся остальные гости.

Он как раз выходил из библиотеки. Старик двигался к лестнице, опираясь на трость, но вопреки годам держал спину до того прямо, точно нес на плечах весь груз своей фамильной спеси. Он наверняка прошёл бы мимо, не повернув головы, но я шагнула в его сторону, перерезая путь.

— Лорд Хавершем, — сказала я, — у меня к вам деловое предложение.

— У всех ко мне предложения, — пробурчал он, взглянув на меня без тени любезности. — Обычно дрянные.

— Это вам тоже не понравится, — прямо сказала я.

Граф, распахнув глаза от удивления, коротко хмыкнул и молча развернувшись, двинулся обратно, тяжело вбивая трость в половицы коридора.

— Ну, говорите, — приказал он, опускаясь в кресло, даже не подумав предложить сесть мне. Это намеренное нарушение приличий, я предпочла проигнорировать.

— Ваши восточные угодья, — сказала я. — Вдоль канала. Я готова их купить.

Молчание затянулось, старик долго рассматривал меня из-под нависших век.

— Вот как, — произнёс он наконец.

— Цену называете вы, в разумных пределах.

— В разумных, — повторил Хавершем. — Это кто же определяет разумность? Юбка, оседлавшая коня по-мужски, или старик, у которого осталась одна лишь желчь?

— Тот, кто платит.

— Зачем вам норфолкские поля?

— Хочу выращивать свёклу.

Он побарабанил пальцами по подлокотнику. Пальцы были узловатые, с тёмными пятнами на костяшках — руки человека, который работал вместе с людьми.

— Нет, — сказал он.

— Нет?

— Это родовые земли, — отрезал Хавершем. — Двести лет Хавершемы ими владеют.

— Понимаю, двести лет — это почтенный срок, — спокойно сказала я. — Но также я знаю, что ваши кредиторы требуют вернуть заем. Рано или поздно вы будете вынуждены выставить угодья на торги. Но цена этой земли по суду будет вполовину ниже той, что я предлагаю вам прямо сейчас.

— Что вы вообще понимаете в родовых землях, — раздраженно бросил старик. — Вы из Кента, если я не ошибаюсь. Морганы. Небогатая семья, небольшое поместье, ничего примечательного.

— Совершенно верно, — согласилась я. — И я достаточно долго жила среди людей, для которых закладная на землю была вопросом не гордости, а выживания. Поверьте, граф, родовое имя само по себе никого не согревает.

Хавершем смотрел на меня. В его светлых глазах застыло упрямство. Вероятно, подобные разговоры он слышал уже не впервые, но сейчас перед ним стоял человек, который просто констатировал неизбежное.

— Вы неприятная особа, — произнёс он.

— Знаю.

— Самонадеянная.

— Это тоже правда.

— И упрямая, — добавил он, явно уже не для меня, а для себя.

— Лорд Хавершем, — я сделала шаг ближе к его креслу. — Я не прошу вас вычеркнуть эту землю из истории вашего рода — решение об этом уже принято вашими кредиторами. Я предлагаю вам закрыть сделку сейчас, тихо и за честные деньги. Прежде чем судейские чиновники отнимут угодья по суду и выставят на публичные торги, сделав банкротство дома Хавершемов главным развлечением для всего Лондона.

Он долго молчал. За высокими окнами библиотеки стремительно густели ноябрьские сумерки; серая мгла выползала с полей, съедая последние крохи золотистого света.

— Нет, — сказал он снова. Но в этот раз в его «нет» звучала глухая усталость, а не былая твердость.

— Хорошо, — сказала я. — Я здесь ещё два дня. Если передумаете, вы знаете, где меня найти.

Хавершем усмехнулся, качая головой.

— Какая дерзость… Невероятная дерзость.

— Уверена, мы с вами договоримся, — подытожила я и вышла из библиотеки, плотно притворив за собой тяжелую створку.

В холле после стылого воздуха библиотеки было тепло и шумно. Мортон беззвучно руководил слугами, расставлявшими канделябры, у камина Дауман вполголоса беседовал с братьями Честер, то и дело бросая быстрые взоры в мою сторону. Я скользнула взглядом по залу, высматривая мисс Пресскот, как ни странно, именно она оказалась здесь самой необременительной собеседницей, но заметила графиню. Она застыла чуть поодаль — спокойная, как всегда безупречная, с бокалом в руке, и только пальцы, сжимавшие хрустальную ножку до белизны в костяшках, выдавали её напряжение.

— Посмотрите на Даумана, — раздался над моим ухом ленивый, чуть насмешливый голос леди Джерси. Она незаметно выросла рядом, покачивая бокалом. — Бедняга так натужно пытается казаться увлечённым беседой, но его глаза упрямо косят в вашу сторону. Какая трогательная и совершенно бесполезная трата сил, учитывая, что вы…

Договорить она не успела. Входная дверь с оглушительным грохотом распахнулась, впустив в холл сырой ноябрьский холод.

Полковник Черч ввалился в дом. Его дорожный плащ был расстегнут, с тяжелого сукна ручьями текла вода. Лицо его было багровым, взгляд диким и остановившимся от испуга. За ним молча тенью прошли двое конюхов.

— Где Хэмфриз? — рявкнул полковник прямо с порога, ни к кому не обращаясь. — Где хозяин дома?

Разговоры смолкли разом, оборвавшись на полуслове. Свечные огоньки качнулись от сквозняка. Из глубины холла быстро выдвинулся лорд Хэмфриз:

— Что случилось, Черч?

— Грэхем, — выдохнул полковник. — Упал с лошади. Насмерть.

Черч обвёл безумным взглядом замерших гостей:

— Ему говорили! Не послушал…

Тишина в холле встала такая, что стало слышно, как натужно трещат свечные фитили. Потом кто-то судорожно охнул. В ту же секунду холл взорвался десятком перебивающих друг друга голосов. Лорд Хэмфриз торопливо двинулся к полковнику, засыпая его короткими вопросами.

Леди Джерси, залпом осушив свой бокал и, хмыкнув со злой, непривычной дрожью в голосе, едва слышно произнесла:

— Графиня терпеть не может, когда что-то выходит из-под её контроля…

Я не ответила. Мой взгляд снова вернулся к графине. Она уже успела разжать побелевшие пальцы и теперь стояла, спокойно сложив руки перед собой. Её лицо оставалось безупречно неподвижным, она слушала полковника Черча с вежливым вниманием, которое отдалённо напоминало скорбь…

Лорд Хэмфриз взял происходящее под контроль немедленно. Распоряжения отдавались вполголоса, но выполнялись без промедления. Уже через десять минут со двора донесся стук копыт — егерей с факелами и носилками отправили в овраг за телом Грэхема. Вдогонку выслали лакея за лекарем, хотя по окаменевшему лицу Черча все понимали: это лишь дань приличиям.

Слугам и конюхам велели держать язык за зубами под страхом немедленного расчета без рекомендаций. Официальная версия для света родилась прямо на ходу — трагический несчастный случай на охоте. Граф Хэмфриз лично обошел гостей, мягко, но непреклонно внушая им эту мысль: «Осечка, господа. Сырость и досадная неосторожность. Мы ведь не хотим, чтобы имя покойного трепали в лондонских газетах?»

Но скрыть оцепенение, охватившее дом, было невозможно.

Ужин превратился в изощренную психологическую пытку. По всем светским канонам отменять его не стали, чтобы не порождать лишних слухов среди слуг, но лучше бы нас морили голодом. Гости сидели за огромным дубовым столом в гробовом молчании. Огромная столовая, ранее казавшаяся уютной благодаря пылающему камину, сейчас выглядела склепом. Свечи в серебряных канделябрах натужно потрескивали, истекая густым воском, и этот треск казался оглушительным.

Разговоры не клеились. Полковник Черч, обычно гремевший на всю залу своими сомнительными анекдотами и зычным смехом, сейчас сидел с серым лицом. Он неподвижно смотрел на свою пустую тарелку и едва прикасался к вину, хотя лакей то и дело подливал ему в бокал багровый нектар.

— Попробуйте фазана, полковник, — тихо, с полуулыбкой произнесла графиня Уэстморленд. — Повар Хэмфриза превзошел себя. Соус из лесных ягод просто превосходен.

Черч вздрогнул, словно его ударили хлыстом, и перевел на неё взгляд.

— Благодарю, — голос полковника прозвучал хрипло. — Аппетита нет. Полагаю… туман в низине сегодня слишком густой. К ночи дороги совсем развезет.

— О да, здешние дороги — вечная беда, — тут же подхватил мистер Элсворт, судорожно цепляясь за безопасную тему. — Помнится, в прошлом году курьер из министерства застрял под оврагом на целых три часа. Нам определенно нужно поднять вопрос в Парламенте о дополнительном сборе на ремонт трактов в этом округе. Что думаете, Хэмфриз?

— Полноте, Элсворт, — сухо прервал его лорд Гренвиль, до этого молча сидевший. — Парламент сейчас занят куда более насущными вещами.

Хозяин дома, сидевший во главе стола с непроницаемым лицом старого сфинкса, медленно кивнул Гренвилю и добавил:

— Боюсь, Парламент сейчас занят ценами на зерно и налогами на солод. Местные дороги их взволнуют лишь в том случае, если по ним двинутся французские пушки.

В столовой снова повисла липкая тишина. Было слышно, как приборы звякают о дорогой фарфор с неприятным, режущим слух дребезжанием. Каждый этот звук заставлял присутствующих кривиться, точно от зубной боли. За столом сидели влиятельные люди, но все они сейчас напоминали нашкодивших детей, которые изо всех сил стараются смотреть куда угодно, только не на пустое кресло в середине ряда. Кресло, на котором еще несколько часов назад сидел Грэхем.

Чуть поодаль от них, лениво откинувшись на спинку стула, сидел граф Хавершем. В отличие от остальных, он даже не пытался изображать скорбь или поддерживать этот пустой светский лепет. Перед ним стоял нетронутый бокал, а на губах блуждала едва заметная, почти издевательская ухмылка. Своим суровым взглядом он медленно обводил присутствующих, словно зритель на скверной театральной постановке. Он прекрасно понимал, что каждый за этим столом сейчас думает только о себе, и этот парад лицемерия его откровенно забавлял. На секунду его взгляд пересекся с моим, ухмылка старика стала чуть шире, и он едва заметно приподнял бровь, словно приглашая меня разделить его циничное веселье.

Дауман, сидевший напротив меня, попытался нарезать кусок мяса, но нож с противным скрежетом сорвался по тарелке. Он чертыхнулся сквозь зубы, отложил приборы и нервно обтер пальцы салфеткой. Его обычная вальяжность куда-то испарилась; он уже трижды подзывал слугу, требуя обновить вино, и теперь его взгляд, затуманенный портвейном, то и дело останавливался на мне с каким-то странным, лихорадочным вызовом.

— Туман туманом, — не выдержал один из братьев Честер. — Но норфолкская грязь и глина…

— Вы правы, — отозвался полковник. — Норовистые лошади, мокрая дорога… Но зачем было лезть в овраг? Там же сплошные камни и бурелом. Мы все знали, что левый склон опасен.

— Черч, помолчите, ради бога, — резко, без намека на светскую мягкость оборвала его леди Мортон. Она судорожно прижимала к губам надушенный платок, а её глаза были красными от сдерживаемых слез. — Избавьте нас от ваших охотничьих подробностей. У меня… у меня разболелась голова. Хэмфриз, прошу меня извинить.

Она резко поднялась, едва не опрокинув стул. Мужчины синхронно встали, наклонив головы. Пример леди Мортон оказался заразительным: дамы одна за другой начали ссылаться на внезапную мигрень, дурноту от каминного жара и удушливый запах жаркого. Зашуршали шелковые юбки, послышались тихие извинения, и женская половина гостей потянулась к выходу.

Графиня Уэстморленд тоже вскоре поднялась. Уходя, она мазнула по мне мимолетным взглядом. На её лице не было страха или скорби. Для неё смерть Грэхема, наверное, была лишь досадной помехой в раскладе сил, фигурой, внезапно выбывшей из партии, которую теперь придется переигрывать.

Мужчины задержались за столом подольше. Лорд Хэмфриз велел подать портвейн, надеясь, что крепкое вино снимет напряжение, но и их беседа была пустой, вымученной, похожей на бред лунатиков.

Лорд Гренвиль молча курил, безучастно глядя на огонь камина и лишь изредка кивая хозяину дома. Лорд Ярмут вполголоса обменивался с Элсвортом какими-то незначительными замечаниями о предстоящих скачках в Ньюмаркете, но по тому, как он то и дело крутил в пальцах тяжелую хрустальную рюмку, было видно, что его мысли далеко отсюда. Они все старательно, с каким-то болезненным упрямством обходили молчанием имя, которое у каждого стояло в ушах.

Я ушла, едва дождавшись момента, когда портвейн был отпит наполовину и мое исчезновение не могло выглядеть явным, оскорбительным побегом. Выскользнув из столовой, я почти бегом поднялась по широкой лестнице, стремясь как можно скорее запереться в четырех стенах собственной спальни.

Джейн встретила меня у дверей. По её бледным губам и тому, как она стискивала фартук, я сразу поняла: вечер принес что-то еще.

— Миледи… — зашептала она, оглядываясь на дверь. — Пока вы были внизу, приходил лакей мистера Даумана. Принес букет и обернутую в сукно коробку. Мэри велела не принимать никаких подношений без вашего прямого дозволения, и я отправила его обратно. Я все правильно сделала?

— Да, — ответила я, стягивая перчатку и бросая её на туалетный столик. — Ты все сделала правильно, Джейн. Спасибо.

Горничная облегченно выдохнула.

Пока она помогала мне развязать ленты тёмно-синего платья, мои мысли невольно выстраивались в четкую цепочку.

Графиня Уэстморленд. Только сейчас, после этого вечера, я начала осознавать масштаб её фигуры.

Она ни одной минуты не действовала просто так. С самого первого дня нашего знакомства за маской скучающей светской львицы скрывался расчет. Она последовательно вводила меня в круг нужных ей людей, сводила с определенными лицами, подталкивала к разговорам. Проверяла реакцию, оценивала характер, присматривалась к слабостям. Графиня не просто покровительствовала скандальной леди Сандерс — она подбирала фигуру на доске. И теперь должен был последовать её главный ход. Единственный способ надежно закрепить меня в её круге, сделав частью своей системы, — это выдать меня замуж. Замуж за человека, который будет полностью ей предан и сможет контролировать каждый мой шаг.

Я медленно подошла к окну и прижалась лбом к стеклу. Снаружи Холтон-парк уже утонул в темноте. Лишь внизу, у парадного крыльца, всё еще мелькали желтые пятна переносных фонарей и доносились приглушенные голоса конюхов.

Нет, графиня теперь не остановится и не отпустит меня. Слишком многое я успела увидеть в этих коридорах, слишком многое начала понимать. У неё осталось всего два пути: либо втянуть меня в свою паутину, сделав послушной, либо избавиться от помехи. И если она выберет второе, Кларенс мне не поможет. Его веса вполне хватало, чтобы приструнить заносчивых чиновников вроде Бейтса или Хейнса, но против графини Уэстморленд он был бессилен. С её мнением считались в министерствах, а за её спиной стояла половина королевского двора…

Я со вздохом отошла окна, загасила догоравшую свечу и забралась под тяжелое одеяло. Но сон не шел. Я долго лежала, глядя, как на потолке умирают багровые отсветы углей. За ширмой слышалось ровное дыхание уставшей за день Джейн. Постепенно мысли начали путаться, и усталость, наконец, взяла свое.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем меня разбудил странный скрежет. Меня мгновенно выбросило из забытья, и я открыла глаза.

Комнату заливал тусклый отсвет луны и едва тлеющих углей в камине. В этом слабом мерцании очертания мебели казались размытыми, а длинные тени уродливо вытянулись по ковру. Я лежала, не шевелясь, ловя каждый шорох в затихшем доме. Секунду спустя за ширмой послышалось прерывистое дыхание, а затем шуршание ткани. Оттуда бесшумно показалась Джейн. Она была в одной ночной сорочке, бледная, с растрепанными волосами. Её пальцы стискивали тяжелый подсвечник. Сделав несколько шагов к моей кровати, она замерла, а ее расширенные от ужаса глаза были прикованы к массивному платяному шкафу у стены.

Скрежет повторился, на этот раз отчетливее.

Я приподнялась на локтях и прижала палец к губам, приказывая молчать. Но стоило моим ногам коснуться холодного ковра, как резная створка шкафа медленно, с едва слышным стоном подалась вперед.

Сначала из темноты показалась мужская рука в тонкой кожаной перчатке. Она осторожно отвела в сторону плотный шелк моих платьев. Затем, пригибаясь и неловко нащупывая ногой пол, выбрался… Дауман.

Он еще не успел распрямить спину и поднять голову, когда я оказалась рядом. Пальцы сами нащупали на мраморной столешнице туалетного столика тяжелую литую рукоять серебряного зеркала. Короткий замах сверху вниз, и кованый оборот впечатался ему точно в затылок.

Дауман глухо, утробно охнул. На долю секунды его тело неестественно вытянулось, он судорожно попытался ухватиться за деревянный край створки, но пальцы сорвались со скользкого полированного дуба. Колени его подломились, и он, со свистом выдохнув, рухнул лицом в ковер.

Джейн сдавленно пискнула, тотчас зажав рот свободной рукой. А подсвечник в её руках мелко задрожал.

— Господи, миледи… Он…

— Тихо, — оборвала я её жестким шепотом, от которого горничная сразу подобралась.

Я же замерла и прислушалась. Сердце стучало в ушах как сумасшедшее, перекрывая все звуки, но в доме было тихо. Ни шагов в коридоре, ни сонного бормотания слуг этажом выше — глухой удар тела о ковер утонул в толстых стенах старого крыла.

Только когда я убедилась, что за дверью спальни никого нет, стук крови в висках стал утихать, уступая место расчетливому спокойствию.

Нельзя ни в коем случае поднимать шум. Если я сейчас поставлю на ноги весь дом, криками разбужу слуг и устрою скандал, моя и без того сомнительная репутация будет разорвана в клочья. Ночной визит джентльмена в спальню одинокой женщины свет не прощает. Это мгновенно уничтожило бы меня, сыграв на руку графине Уэстморленд. Слишком многое указывало на то, что графиня знает об этом ночном визите куда больше, чем должна.

Перешагнув через распростертого Даумана, я раздвинула платья и нырнула внутрь шкафа. Потайная деревянная панель в задней стенке была распахнута настежь. Сквозь неплотные стыки вешалок и чужую одежду пробивался яркий свет.

Это были покои Даумана. Напротив камина стояло кресло с небрежно брошенным на подлокотник вечерним сюртуком, а на полу валялись сброшенные туфли. На круглом ломберном столике рядом, среди разбросанных писем, высилась наполовину опустошенная бутылка портвейна и блестел хрустальный бокал. Видимо, мой незваный гость, выжидая удобный час, коротал время за вином.

Я вернулась в комнату, опустилась на корточки перед бесчувственным телом и прижала пальцы к его шее. Пульс у Даумана был ровным. Осторожно коснувшись его затылка, я убедилась, что крови на волосах не проступило, но под рукой уже стремительно наливалась тугая, горячая шишка.

— Помоги мне, — скомандовала я Джейн, поднимаясь. — Бери его за ноги.

Дауман оказался куда тяжелее и крупнее, чем можно было судить по его франтоватым сюртукам и легкой походке. Кряхтя и отдуваясь, мы с Джейн кое-как доволокли его обмякшее тело до шкафа. Пришлось приподнимать его, путаясь в подолах висящих там платьев, и буквально втискивать ногами вперед в открытый проем фальшь-панели. Он тяжело, со стоном рухнул на дно собственного шкафа по ту сторону стены, глухо зашуршав полами висящих там домашних халатов. Но мы всё же с большим трудом втолкнули его глубже и оставили лежать прямо на паркете возле изножья кровати.

Вернувшись к себе, я первым делом задвинула фальшь-панель, захлопнула створки шкафа. Вдвоем, упираясь ногами в пол, придвинули тяжелый кованый дорожный сундук, вплотную к дверцам. Теперь толкнуть дубовые створки шкафа наружу не удастся ни при каком желании.

Только когда сундук встал на место, Джейн наконец обессиленно опустилась на край стула. В полумраке её лицо казалось совершенно прозрачным.

— Миледи… а если он придет в себя?

— Сегодня точно нет.

Она снова взяла подсвечник в руки, перехватив его поудобнее, и упрямо выпрямила спину, усаживаясь поглубже.

— Тогда ложитесь, миледи. Я не усну. Побуду здесь и покараулю до первых слуг.

Я посмотрела на её взъерошенные волосы, на ночную сорочку и эту нелепую медь в тонких руках. Страх отступил, уступив место какому-то злому, веселому азарту и неожиданно для самой себя улыбнулась.

— Хорошо, Джейн. Спасибо.

Затем забралась обратно под одеяло, натянула его до самого подбородка и, вопреки всякой логике и кипящему в крови адреналину, закрыла глаза и уснула почти сразу, и без единого сновидения.

Проснулась я оттого, что сквозь плотные шторы пробивался утренний свет. Ночной кошмар растаял, оставив после себя лишь легкую тяжесть в затылке и холодную решимость. Джейн, вошедшая в спальню с кувшином горячей воды, выглядела бледной и испуганной, на её лице читался немой вопрос, но я лишь предостерегающе качнула головой. Мы молча, в четыре руки, быстро справились с утренним туалетом: утреннее платье из тонкого сукна, простые шпильки в волосы — мне не хотелось сегодня привлекать к себе лишнего внимания.

Когда я спустилась вниз, утреннее солнце вовсю заливало столовую Холтон-парка. Как это обычно бывало в загородных домах, завтрак здесь проходил без лишних церемоний: гости спускались к столу в разное время, лениво переговаривались и выбирали блюда с буфета. Даумана за завтраком не было, что никого, впрочем, не удивило, после вчерашних возлияний половина джентльменов предпочитала оставаться в своих комнатах до полудня.

Графиня Уэстморленд, сидевшая у окна с чашкой чая, выглядела безупречно спокойной. Но когда я вошла, она бросила на меня мимолетный, едва заметный взгляд — в нем не было явного раздражения, скорее легкое, чисто светское любопытство. Капкан, который она так тщательно расставила, захлопнулся впустую, и теперь она пыталась понять, пошел ли её протеже на попятную или я просто умею виртуозно держать лицо.

Я, отстраненно улыбаясь, наложила себе холодного ростбифа и устроилась за дальним концом стола. Времени на раздумья не оставалось: стоило Дауману прийти в себя, и графиня найдет способ докопаться до правды…

Сразу после завтрака я без труда отыскала Хавершема в дальней гостиной. Старик сидел у высокого окна, выходившего в сад, и читал свежий номер «Таймс».

— Граф, — произнесла я, плотно закрывая за собой дубовую дверь. — У меня к вам новое деловое предложение.

Хавершем не спеша опустил газету чуть ниже и посмотрел на меня поверх роговых очков с легким, почти отеческим раздражением.

— Боюсь даже представить, леди Сандерс. Ваше появление в уединенных комнатах обычно предвещает крушение чьих-то устоев.

— Станьте моим мужем.

Газета в его руках замерла, а затем медленно, с сухим шуршанием опустилась на колени. Старик несколько секунд молча разглядывал меня, словно проверяя, не лихорадка ли у меня, а потом ошеломленно и хрипло крякнул.

Я прошла вглубь комнаты и присела в соседнее кресло, расправив складки утреннего платья.

— Разумеется, с предварительным соглашением, — продолжила я, сохраняя абсолютное спокойствие. — Все, что принадлежит мне сейчас и будет заработано впоследствии, останется исключительно моей собственности. Никакого общего имущества.

— И зачем мне эта суета, леди Сандерс? — сухо осведомился он. — Молодая жена — это всегда избыток шума, расходов и притязаний. Я стар, чтобы тратить остаток сил на ухаживания и балы. Мне, признаться, совершенно лень менять свой покой на ваши столичные амбиции.

— Вам и не придется ничего менять, милорд, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Мои амбиции лежат очень далеко от бальных зал. Взамен на ваш титул я погашу ваши долги перед банком и закрою все векселя в Сити, которые сейчас грозят вам потерей родового гнезда.

Старик продолжал молчать, а пальцы начали мерно постукивать по подлокотнику.

В повисшей паузе я разглядывала его морщинистое лицо, внутренне просчитывая каждый шаг этой партии. Со стороны мое предложение могло показаться безумием, но для меня это был холодный расчет.

Выйдя замуж за графа Хавершема, я получала именно то, чего мне так не хватало для развертывания дела — землю. Огромные, пустующие норфолкские угодья, которые сейчас приносили старику лишь убытки, станут идеальной площадкой для моих промышленных планов. Здесь, на этих бескрайних наделах, я смогу развернуть производство, построить завод и мастерские, не оглядываясь на прихоти лондонских арендодателей и бесконечные городские поборы. Норфолк с его непаханым полем для бизнеса должен был стать моей империей.

К тому же, этот брак разом обрубал любые посягательства наглых охотников за моим капиталом. Всякие Дауманы, подсылаемые графиней Уэстморленд, и прочие столичные авантюристы мгновенно теряли ко мне интерес — брачный контракт, защищенный титулом графа, на корню уничтожал их надежды поживиться за мой счет.

И, что самое главное, это замужество позволяло мне остаться здесь, на севере, как можно дальше от удушливого Лондона с его вечными интригами и грязными светскими сплетнями. Мне больше не нужно было лично контролировать работу в цехах Сауторка. Эббот и Мэри уже давно доказали свою преданность и деловую хватку, они прекрасно разберутся с текущим производством и без моего ежедневного присутствия. Моё дело в надежных руках, и оно продолжит приносить доход, пока я буду строить новое здесь, в Норфолке.

Был во всем этом и еще один весомый козырь. Стать графиней одного из старейших, пускай и обедневших родов Англии — это совершенно иной уровень защищенности. Это звучало куда весомее, горделивее и безопаснее, чем оставаться вдовствующей виконтессой со шлейфом недавнего скандального развода. Графский титул Хавершемов станет для меня броней, которую не посмеет открыто атаковать даже Уэстморленд.

— Свадьба будет скромной, — без тени смущения добавила я, когда молчание затянулось слишком долго. — Без каких-либо супружеских обязательств. Это условие мы внесем в брачный контракт отдельным пунктом. Впрочем, если вам угодно, можете поддерживать в свете любые удобные вам заблуждения относительно этой стороны нашего брака. Мне все равно.

В гостиной на миг повисла густая тишина. Было слышно только, как трещит догорающее полено в камине. А затем Хавершем вдруг громогласно рассмеялся, откинув голову на спинку кресла.

— Вы поразительно, восхитительно прямы, леди Сандерс, — выдавил он сквозь смех, снимая очки и качая головой. — Редкостная черта для барышни вашего круга. Должен признать, в моем возрасте это лучшее лекарство от скуки.

Я терпеливо ждала, сложив руки на коленях.

— Ваше предложение выглядит заманчиво, — протянул он, и в его глазах блеснул азарт. — Особенно если представить, как вытянется физиономия Уолта. Его дражайшая супруга уже год безуспешно пытается подарить ему наследника, изводя всю родню, а тут я — старый, разваливающийся Хавершем — внезапно женюсь на молодой, красивой, самой скандальной и обеспеченной леди сезона.

Он снова усмехнулся, но взгляд его мгновенно посерьезнел, став жестким и цепким.

— И как именно вы собираетесь возвращать моим землям доходность?

— После того как мы подпишем соглашение, вы все узнаете.

Старик долго смотрел на меня, словно пытался насквозь разглядеть, кто перед ним — расчетливая авантюристка, гениальный делец или окончательно спятившая барышня.

Наконец он медленно откинулся на кожаную подушку кресла.

— Хорошо. Признаюсь, давно я не участвовал в настолько любопытных интригах.

Затем он хитро прищурился:

— Но вы ведь, кажется, связаны приличиями траура, миледи?

— Меня это не беспокоит, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза. — А вас?

— Ничуть. В моем возрасте чужое мнение — это последнее, что имеет значение.

Он аккуратно сложил газету, отложил её на столик и вдруг потянул с мизинца массивный золотой перстень с потемневшим от времени фамильным печатным камнем. Взяв мою руку, он без лишних слов надел кольцо мне на палец. Контракт был заключен.

Я поднялась со своего кресла, чувствуя, как на губах появляется едва заметная торжествующая улыбка, и подытожила:

— Что ж, раз мы договорились, отдаю вам право объявить о помолвке. Полагаю, вы получите немалое удовольствие, наблюдая сегодня за лицами гостей Хэмфриза.

Конец третьей книги.

Дорогие читатели!

Вот и настало время открыть четвёртую книгу цикла «Сахарная империя».

Впереди нас ждут новые союзы и новые предательства, борьба за производство сахара, опасные политические интриги, старые враги и люди, готовые пойти на всё ради своих прибылей. А ещё решения, цена которых окажется гораздо выше денег.

Спасибо всем, кто прошёл этот путь вместе со мной от первой книги.

Добро пожаловать в четвёртый том «Сахарная империя. Цена перемен» https://author.today/reader/600228

С уважением, Юлия.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.