Капля, долго державшаяся на остром краю камня, наконец сорвалась вниз. Она ударила по поверхности лужи с чистым и звонким звуком, от которого Чхэи пришла в сознание. В полудреме она осмотрелась сквозь едва приоткрытые веки – казалось, они были налиты свинцом. Съежившись в клубок, она лежала на твердой и неровной поверхности. Неясно было, сколько она пробыла в таком положении, но все тело ныло. Девочка повернулась и распрямила затекшую спину. Что-то твердое впилось ей в лопатку. Чхэи, извиваясь как гусеница, попробовала потянуться и…

Кап.

Сон как рукой сняло, глаза с легкостью распахнулись. Холодная капля упала на лоб и стекла к виску. Еще одна капля грозилась сорваться вниз. Чхэи, не успев еще вытереть воду с лица, резко села. Что это за место? Глубокая, широкая, необъятная, сырая, отливающая синевой – пещера, горный туннель.

Чхэи уперлась руками в пол, чтобы подняться, и взгляд упал на рукав толстовки. Это была ее любимая вещь в гардеробе – белое худи с вышитым кусочком торта и фиолетовой свечкой. С ним она любила надевать светлые джинсы и кроссовки на толстой подошве. Чхэи ощутила странное облегчение и выдохнула, выпустив поток белого пара изо рта. Шмыгнув носом, кончик которого свело от холода, она осторожно сделала шаг вперед.

По спине от шеи вниз пробежал озноб. Она попыталась согреть заледеневшие руки, подышала на них, потерла между собой и даже зажала под мышками. Когда ладони чуть согрелись, к ней начали возвращаться воспоминания. Так происходит каждое утро – хочешь ты этого или нет, но вспоминаешь: кто ты такой, какие планы есть на день. Однако сейчас воспоминания хлынули внезапно, словно в голове прорвало плотину. Когда последнее из них достигло сознания Чхэи, она ахнула, зажав рот ладонью: «Я что… умерла?»

Девочка вспоминала отрывками, словно смотрела видео, которое то и дело зависало. Но, казалось, в одном она была точно уверена.

Раздался характерный звук. Влажная прохлада обхватила ногу, и Чхэи поежилась. Погруженная в свои мысли, она не заметила лужу и наступила прямо в нее. Девочка огляделась, но вокруг по-прежнему никого не было, лишь звук воды эхом отражался от стен пещеры.

Чхэи выбрала место поровнее и села с тяжелым вздохом. Она сняла промокший носок, и холод пробрал кожу, по телу пробежала дрожь. На том месте, где Чхэи выжала носок, образовалась маленькая лужица. Она глядела на падающие капли и пыталась сшить вместе обрывки воспоминаний, вспомнить момент своей смерти, если она на самом деле умерла.

Всей семьей они ехали в машине. Ночь была такой темной, что дальше света фар не было видно ничего. Кажется, они направлялись в магазин, чтобы купить торт. Почему-то родители спали на заднем сиденье, а Чхэи сидела спереди и клевала носом.

«Мама, папа, я…» – Считая, она покачивала головой и загибала пальцы. Кое-что не сходилось. Если их семья состояла из трех человек, кто тогда вел машину? Что еще более странно, тот, кто был за рулем, разговаривал с Чхэи, убирал волосы от ее лица, а девочку это ни капли не смущало.

«Не пришло еще твое время, дитя. Вздремни же. Это твой заслуженный покой». – Старомодная манера речи и низкий скрипучий голос еще звучали у Чхэи в голове, но лица она вспомнить никак не могла. Вдруг все стихло, и через лобовое стекло в глаза ударил яркий свет. Воспоминание оборвалось. Был ли это свет фар встречной машины, произошла ли авария? Чхэи подтянула колени к груди и уткнулась в них лицом. К беспокойству о родителях прибавился липкий страх: что, если она действительно умерла?

– Нет, мне это снится.

Она подняла голову, спрятанную в коленях. Думать, что это всего лишь сон, было проще, чем признать собственную смерть. Эта мысль придала ей сил, и она взглянула в глубину пещеры. Та все так же разевала перед девушкой свою темную бездонную пасть. Чхэи сжала еще влажный носок в руке и поднялась. Она резко встряхнула головой, отгоняя слабость и страх.

– Нет, я не умерла. Мне нужно вернуться обратно. Соберись, Ён Чхэи. Ты же с таким трудом поступила в университет!

Родители об этом еще не знали. Она планировала им рассказать как раз в свой день рождения, задувая длинные свечки на торте. Чхэи ступила вперед, теперь уже осторожно обходя лужи. Вряд ли она заметила, как вода, которую она только что отжала из носка, уже успела испариться, оставив после себя лишь мокрое пятно. А на ветру, что теплыми порывами влетал в пещеру снаружи, носок в ее руке стал медленно сохнуть.

– Мне стыдно смотреть брату в глаза.

Хилый на вид мужчина скривил лицо и вытер слезу. Он сидел один за столом, похожим на барную стойку, и со спины выглядел особенно одиноким. Впрочем, хозяина заведения это совсем не беспокоило.

С другой стороны стола, на открытой кухне, засучив рукава белой рубашки до локтей, стоял хозяин лапшичной, господин Чэ, и что-то суетливо делал руками. Его лицо с правильными чертами и равнодушным, как у статуи, выражением будто отражало в себе полное безразличие ко всему вокруг. Ему было не больше тридцати с небольшим, но, возможно из-за неглубокой морщины, застывшей на переносице, и плотно сжатых губ, он казался старше своих лет.

За столом-стойкой была спрятана раковина, и, если повернуться к ней спиной, можно было увидеть газовую плиту и холодильник, теснящийся в дальнем углу кухни. Кухня была совсем маленькой: не больше пяти шагов в длину и трех в ширину; но поскольку сам хозяин лапшичной был довольно стройным, тесно ему не было.

Наконец он поставил перед гостем тарелку с аппетитным, ароматным куксу. Но вместо того, чтобы взять палочки в руки, мужчина лишь потерянным взглядом смотрел на пар, поднимающийся от лапши. Хозяин лапшичной с характерным стуком поставил рядом с тарелкой маленькую пиалу. В ней лежал небольшой стеклянный шарик – кристаллик, мерцающий красным светом.

– Ешь, а то размокнет, – бросил он.

Огрубевшие, мозолистые руки гостя были мокрыми от слез. Их он больше не пытался вытереть, позволяя стекать по щекам. Слезы катились вниз и падали прямо в тарелку.

– Брат ненавидел куксу, – произнес он. – Говорил, что ел его, когда клиентов было много, наспех. Хотя бывало, что ему иногда именно лапши хотелось, а не чего-то существенного. Иногда брал меня в ту забегаловку для водителей, где сам часто бывал, и покупал мне тарелочку…

Хозяин Чэ вытер мокрую ладонь о черный фартук, сел на стул в глубине кухни и скрестил ноги.

– Ешь быстрее и возвращайся в мир живых. Хватит жаловаться.

– Да как я один жить-то буду? – Мужчина провел языком по пересохшим губам, в глазах его дрожал страх. – Родители умерли, я их лиц-то и не помню, и с тех пор только старший брат меня тащил за собой по жизни. Если бы не он, я бы помер уже давно. Когда я связался с дурной компанией и оказался в полиции, когда меня обманули на деньги и все от меня отвернулись – всякий раз, когда я оставался один, он был рядом. Жизни без брата для меня не существует, смысла в ней нет. Я больше не хочу оставаться один.

Хозяин Чэ с глухим стуком ударил каблуками ботинок по деревянному полу и резко поднялся. Сильное раздражение на лице выдавало в нем человека, который никогда не стал бы выслушивать чужое нытье всю ночь напролет.

– Заканчивай жаловаться. Мне твои плаксивые рассказы не интересны.

Мужчина быстро протер нос рукавом, размазав густые сопли по всему лицу. Хозяин Чэ поморщился в отвращении и кивком показал на салфетки. Мужчина выдернул несколько шероховатых бумажек и громко высморкался. Пока он сминал салфетку, хозяин лапшичной пододвинул пиалу со стеклянным шариком поближе к гостю.

– Я лишь передаю волю богов.

Послышался глухой стук. Тук-тук, тук-тук. Шарик мерцал красным светом и едва заметно сокращался, словно подражая биению сердца. Мерцание кристаллика подсвечивало пространство вокруг красноватой дымкой. От него исходил невнятный голос, он был похож на нить, спутавшуюся в клубок. Красное мерцание достигло уха мужчины, и в нем послышался едва уловимый шепот.

– А-а-а!

Мужчина вскочил, хлопая себя ладонями по ушам, и попятился назад. Хозяин Чэ тут же обхватил пиалу руками и прижал к груди. Он метнул на гостя свирепый взгляд:

– Ты что делаешь? Чуть не уронил! Без него в Мир Живых не вернешься!

– Ч-что это только что было?! Вы тоже слышали, да? – Мужчина, будто не обращая внимания на слова хозяина Чэ, одну руку прижал к уху, а другой тряс пальцем в воздухе перед ним. Указывал он, безусловно, на пиалу с шариком. – Оно говорило со мной!

– Конечно говорило! Это твой кристаллик. Он тебе твою судьбу сообщает, дубина, – рявкнул хозяин Чэ и принялся внимательно осматривать содержимое пиалы. Убедившись, что с шариком все в порядке, он коротко выдохнул. – Я его не слышу. Голос его доступен только тому, кому кристаллик принадлежит.

Мужчина недолго помолчал, потом скривил губы и выкрикнул:

– И что? Мне все равно! Не пойду никуда! – Ноздри у него раздувались и подрагивали, как у упрямящегося ребенка. – От меня всю жизнь были одни проблемы. Из-за меня брат до семидесяти лет таксистом проработал. А я только сейчас наконец-то стал набираться ума, наконец понял, как правильно жить, хотел хоть как-то отблагодарить его… – Он не закончил, слова застряли в горле, а лицо вновь скривилось.

– Упрямый ты, – процедил хозяин Чэ. – Потому и говорю: возвращайся обратно.

Он наклонил пиалу, и шарик скатился прямо в тарелку с куксу. Он таял, распадаясь на крошечные частички, которые оседали между нитями лапши, окрашивая ее в красный цвет.

– Ешь, если хочешь в последний раз поговорить с братом.

– Он жив? Он тоже сюда приходил? Вернулся в Мир Живых? Что он сказал?

В глазах, красных от слез и едва видных меж распухших век, заблестела надежда. Он оперся на стойку и подался вперед, в сторону хозяина лапшичной. Тот поморщился, но внутри торжествовал. Именно такой реакции он ожидал, рассказав о брате. Все становятся сговорчивее, когда узнают, что можно поговорить с близкими.

– Он, наверное, изо всех сил держится, чтобы дождаться тебя и в последний раз увидеть твое лицо. Ему скоро придется отправиться в Мир Иной.

– Нет… – Живость, только что вспыхнувшая в глазах мужчины, тут же погасла, и взгляд его потускнел.

Хозяин Чэ снисходительно взглянул на него и тяжело вздохнул, чтобы скрыть свое раздражение.

– Твой брат прожил достаточно, а твое время еще не пришло. Только боги решают, когда человеку умереть. Если ты думаешь, что твой брат умирает по твоей вине, то сильно заблуждаешься.

– Но… Как же я посмотрю ему в глаза? Он так много для меня сделал, а я не успел ему ничем отплатить… Как я буду жить дальше? – Он шмыгал носом, из которого без конца текли сопли. Перемешавшись со слезами, они уже были размазаны по всему лицу.

– Это ты уже решай сам. – Хозяин Чэ с трудом сдерживал позывы сказать еще что-нибудь грубое, и от этого у него разболелась голова. Он закрыл глаза и сильно надавил пальцами на виски. – Ты так и будешь время тратить на самобичевание и жалость к себе? Его-то почти не осталось. Если не пойдешь сейчас, брат умрет, так и не увидев тебя в последний раз.

Мужчина уставился на тарелку с красноватой лапшой и вытер потрескавшимися от мозолей пальцами слезы и сопли с лица. Хозяин Чэ, будто испугавшись, что запачкаются его собственные руки, поспешно скрестил их на груди. Гость решительно вытер ладони о брюки и дрожащими пальцами схватил палочки. Он зацепил побольше лапши и жадно запихнул ее в рот.

Какое-то время в лапшичной были слышны только всхлипывания и стук палочек по тарелке.

– Скажите, брат правда приходил сюда? Тоже ел куксу?

Хозяин Чэ на его вопрос не ответил и даже головы не поднял. Он молча мыл посуду, и гость, глядя на него, продолжил:

– Спасибо. Вы, наверное, и его так вкусно накормили…

– Твой брат просил передать, чтобы ты курить бросал, – небрежно ответил хозяин Чэ, гремя тарелками.

Мужчина вздрогнул, скривил губы, сдерживая горькую улыбку, и поклонился.

– Простите, что из-за меня вам пришлось его ворчание слушать. Остальное дослушаю сам. Спасибо.

Будто понимая, что в ответ прощания не последует, гость не стал его дожидаться и вышел из лавки. Было слышно, как удаляются его тяжелые шаги.

Хозяин Чэ остановил воду, закрыл глаза и замер в ожидании.

Вот оно.

Словно тяжелая туча, нависшая над горизонтом, боль постепенно сдавливала сердце. Щеки свело судорогой. Казалась, прямо на поверхности его кожи камни измельчают в песок. Под закрытыми веками четко проступило заплаканное лицо мужчины. Он тихим голосом просил прощения, и каждое его «прости» эхом раздавалось в ушах.

– Не надо делать того, за что потом приходится извиняться, – проворчал хозяин Чэ и внезапно схватился за грудь. Дыхание перехватило, будто кто-то с силой ударил его под дых.

Он вцепился в край мойки и попытался глубоко вдохнуть, но безрезультатно. Каждое сокращение сердца ощущалось так, будто его с силой выжимают, как тряпку. Хозяин Чэ сжал в руке ворот рубашки и тяжело опустился на пол. Его с головой накрыли чужие эмоции. В ушах звенел крик человека, только что потерявшего своего близкого. Вероятно, это то, что почувствовал гость в момент, когда его брат умер.

С губ хозяина Чэ сорвался тихий всхлип и по лицу потекли слезы. Он просидел так, скрючившись под раковиной и горько рыдая, пока не выпустил все лишние эмоции.

– Да уж, помучил ты меня… – пробормотал хозяин Чэ, вытирая глаза. Гость его упрек услышать все равно не мог.

Это были не его слезы. Каждый раз, когда гости, доев лапшу, покидали лавку, его накрывало волной неподконтрольных ему чужих чувств. Хотя он и догадывался, что это были переживания приходящих в лапшичную, а не его собственные, не мог понять одного – почему он должен был ощущать их на себе. Наверное, это было карой богов – чувствовать чужую боль в ее самом чистом виде. Это было его наказанием.

Он на себе испытывал прожитое людьми, приходящими к нему в лапшичную. Да, по-другому и не скажешь – «испытывал». Ведь хозяин Чэ видел и слышал все то, что знали его гости, даже то, чего они сами не помнили, что пряталось где-то в самых глубоких уголках их сознания. Чужие воспоминания пронзали его сердце насквозь, и он не мог этому сопротивляться. Он был бессилен перед их бесчисленными потоками.

Какая ему разница, как они жили – хорошо или плохо? Хозяин лапшичной не хотел этого знать. Единственное, что его действительно беспокоило, – зачем его заставляют так страдать. По иронии, о собственной жизни он не помнил ничего. Даже своего имени. Неужели это было недостаточным наказанием?

Хозяин Чэ схватился за край мойки и, поднявшись, открыл кран. Он умыл раскрасневшееся лицо холодной водой, и жар понемногу стал сходить с кожи. Вытерев руки о фартук, он распахнул дверцу морозильника. Оттуда наружу просочилась темная дымка и коснулась капель воды на его щеках.

Внутри не было ничего примечательного. Только полки, на которых вразброс лежали темные стеклянные шарики. Они не светились красным, как те, что он подавал гостям вместе с лапшой, а были почти черными.

– Я сдержал свое обещание. Я смолчал. Не стал рассказывать вашему младшему брату, как вам на самом деле было невмоготу жить. Не стал говорить ему, как вам хотелось умереть.

Он резко захлопнул дверцу и сполз по ней вниз. Он должен все отпустить. Иначе боль, накопившаяся от всех кристалликов, начнет разъедать его изнутри. Однако сколько бы он ни клялся себе все забыть – отчаянные вопли, слезы и горечь, которые оставляли гости после себя, – они продолжали жить в душе, разрывая ее на части. Может быть, это потому, что его собственные воспоминания и чувства у него отняли. Он уставился в пустоту.

Вдруг в глазах блеснул желтый свет. Через окошко в двери пробился круглый луч солнца. Постепенно расширяясь, он заполнил пространство внутри лавки. Уже светало. Хозяин Чэ прижал пальцы к вискам и помассировал их с силой, как делал всегда, когда болела голова.

Яркая полоска солнечного света протянулась к лампе. Как только луч коснулся пламени, оно погасло, оставив после себя лишь бледный голубоватый дым. Дорога из синего света, что вела в пустыню, постепенно исчезала. Больше сегодня никто не придет. Гость был только один.

– Мамочки! – воскликнула Чхэи и осела на землю.

В момент, когда в лапшичной погасло синее пламя, каменный туннель внезапно задрожал, и сверху посыпались мелкие камешки и пыль. Чхэи, съежившись, сидела на корточках и лишь водила глазами по сторонам. Затем она медленно поднялась, постучала пальцами по стене перед собой и задумчиво наклонила голову.

– Она была тут раньше?..

Опершись о стену, Чхэи огляделась. Из бездонной темноты слышался звук падающей воды. До этого путь, по которому она шла, тянулся прямо, но пещера затряслась, и словно из ниоткуда выросла стена. Теперь дорога вела направо. Она была такой же темной и сырой, но возвращаться назад Чхэи и не думала. Чирк, чирк. Она собиралась сделать шаг, но странный звук заставил ее ногу зависнуть в воздухе.

Испугавшись, что туннель снова начнет сотрясаться, Чхэи рефлекторно присела и тогда заметила мерцание вдали. Звук ритмично повторялся, и в такт ему вспыхивал синий отблеск, похожий на огонек. Она быстро поняла, что это был за звук. Чирк, чирк – кто-то пытался зажечь спичку.

Пламя разгорелось, и хозяин лапшичной поднес его к свече. Огонь перебрался на потухший фитиль, и тот вспыхнул снова.

В этот самый миг ноги Чхэи и хозяина Чэ оторвались от земли, а их тела поднялись в воздух. Они раскрыли рты, словно в попытке закричать, но не могли издать ни звука – их губы беззвучно смыкались и размыкались, как у рыб. Казалось, их тело наполнили крошечные пузырьки воздуха. Они, как морские обитатели на глубине бушующего океана, слышали, как гудит вдалеке буря. Пузырьки лопались, и с каждым из них Чхэи и хозяин Чэ опускались все ниже и ниже на самое дно.

Далекий огонек становился ближе. Туннель вокруг Чхэи будто начал складываться, а выход из него стремительно приближаться, пока слабый свет в его проеме не ударил девушке в лицо, объяв ее со всех сторон. Чхэи зажмурилась.

Вдруг дверь в лапшичную резко распахнулась, и ослепительная вспышка осветила все внутри. Она была настолько яркой, что хозяин Чэ поморщился и тоже закрыл глаза.

Чхэи, все еще жмурясь, несколько раз наступила ногой рядом с собой, чтобы понять, на чем стоит. Сырость и холод пещеры, которые только что обволакивали тело, вдруг исчезли. Кожей она почувствовала сухость и тепло. Носок, сжатый в руке, высох. Чхэи боялась открыть глаза. Вдруг она разомкнет веки и окажется, что все вокруг перевернулось с ног на голову?

– А ты еще кто? – внезапно послышался голос.

Чхэи от неожиданности распахнула глаза. Пещеры вокруг больше не было, а человек, которому принадлежал голос, стоял прямо перед ней. Они уставились друг на друга: мужчина хмурился так, что морщины резкими линиями пролегли по лицу, а Чхэи в ответ лишь растерянно хлопала ресницами.

Многое изменилось в мгновение ока.

– С каких это пор ты двери настежь открываешь?

Шелестя зеленой ветровкой в лавку вошел человек, и Чхэи встретилась с ним взглядом. На вид он был старше хмурящегося мужчины напротив. Лицо его ненормально раскраснелось, и можно было бы предположить, что он просто выпил, но оттенок кожи был уж слишком темно-багровым.

– Это еще что такое…

Мужчина все так же стоял в дверном проеме, переминаясь с ноги на ногу, и вопросительно смотрел на хозяина лапшичной. Его брови были так высоко подняты, что кожа на лбу сложилась гармошкой и образовалась впадина. По его взгляду было понятно, что он понимает что-то, о чем говорить вслух никто из них не мог.

Хозяин Чэ сделал движение подбородком, но мужчина лишь в растерянности посмотрел на него и вопросительно наклонил голову вбок. Только после того, как хозяин Чэ в четвертый раз указал подбородком на дверь, мужчина наконец все понял и торопливо повернулся, чтобы выйти из лавки, однако, будто что-то припомнив, обернулся и быстро поклонился.

– Прошу прощения! – сказал он с беззаботной улыбкой, и Чхэи неосознанно поклонилась в ответ.

Дверь за ним закрылась, и солнечный свет теперь проникал только через маленькое окошко. Хозяин Чэ вызглянул на то, как он ложится полосами на деревянный пол, и вдруг кое-что осознал – он ничего не знал об этой девочке. Он не мог ничего считать с нее, ни одного воспоминания. К тому же сейчас уже утро. Пламя в лампе погасло, и он его еще не зажег. Хозяин Чэ оглядел ее: на него снизу вверх смотрела невысокая девочка с бледноватым, округлым, еще детским лицом и короткими волосами, едва прикрывающими уши.

– Ты не гость… Кто ты такая? – холодно спросил он.

– А? – потерянно переспросила Чхэи.

Хозяин Чэ услышал достаточно. Он сделал привычное движение подбородком, указав девочке на дверь:

– На выход.

Чхэи взглянула на его бледный палец, направленный в сторону двери, наконец собралась с мыслями и, нахмурившись, спросила:

– Вы меня знаете? Кто вы? Что это за место?

– Притворяешься, что ничего не понимаешь? Меня не обмануть, – ухмыльнулся он, схватил ее за запястье и потащил к выходу.

– Эй! Что вы делаете?! Где я?!

Чхэи согнула пальцы на ногах, цепляясь ими за поверхность пола, и с силой попятилась назад. Она продолжала что-то спрашивать, пытаясь добиться хоть какого-то ответа, но толку не было. Уже у самой двери ее напор и твердый настрой сникли.

– Послушайте, я правда ничего не понимаю! Пожалуйста… Ну же!

Услышав, что хозяин лавки схватился за ручку, краснолицый мужчина, который все это время подслушивал, приложив ухо к двери, поспешно отпрыгнул от нее и упал спиной на песок, однако же быстро вскочил и отряхнулся.

– Нам тут хватает всяких… – послышался холодный голос, и Чхэи толкнули в спину.

Взвизгнув, она машинально выставила руки, чтобы не зарыться лицом в песок. Девочка распласталась на его поверхности, а в груди закипал гнев, и, возможно, из-за этого она даже не обратила внимания на то, как ее пальцы сжали нагретые солнцем песчинки.

– Вы в порядке?

Мужчина с багровым лицом нагнулся к ней и протянул руку. Пока Чхэи сомневалась, стоит ли ухватиться за нее или нет, послышался резкий голос:

– Лучше не лезь. Если не хочешь работу потерять.

Лицо мужчины еще больше побагровело от смущения, и он поспешно убрал руку. Чхэи тут же пожалела, что сразу не схватилась за нее. Возможно, это был ее последний шанс. Мужчина в зеленой куртке покосился на девушку и спросил с тревогой и сомнением в голосе:

– Так ты не гость?

Чхэи не успела даже подумать, что ему ответить, как где-то сзади заговорил хозяин Чэ:

– Нет. Пошли.

Обреченно вздохнув, мужчина отошел от Чхэи. Она посмотрела на него жалостливым взглядом, будто он был ее последней надеждой на спасение. Человек с багровым лицом еще несколько раз обернулся на нее, беззвучно шевельнул губами «извини» и, сомневаясь, зашел внутрь. Дверь захлопнулась прямо перед носом Чхэи.

Она уставилась на нее изможденным взглядом. Осознав, что сильно щурится от палящего солнца, девочка огляделась вокруг. Куда бы она ни посмотрела, везде были песчаные дюны. Слева, справа – всюду лишь песок. В этот момент Чхэи наконец разжала кулак. Вместо носка в руке оказались песчинки. Они медленно просочились между пальцами.

Пошатываясь, Чхэи поднялась по маленькой лестнице, всего в две ступени, и, не торопясь, постучала в дверь, из-за которой в круглое окошко на нее смотрело хмурое лицо.

– Послушайте, я все объясню. Пожалуйста, откройте дверь на секундочку!

Лицо смотрело на нее по-прежнему холодным взглядом. Ее кожи коснулся теплый ветер, но ее отчего-то резко пробрал озноб. Наконец, не выдержав, она забарабанила в дверь обеими руками и закричала:

– Помогите мне, пожалуйста! Я не воришка и не преступница! Не хотите пускать – так хотя бы скажите, что это за место!

Еще один порыв ветра качнул локоны ее волос. Чхэи вздрогнула и резко обернулась. Вдруг стало не по себе. Казалось, на нее смотрят сотни глаз. Хотя вокруг никого не было, создавалось ощущение, что кто-то вот-вот появится из песка. Чхэи неосознанно вцепилась в ручку двери и дернула ее на себя.

– Прошу вас, пожалуйста! Мне домой нужно! – закричала она, надрывая связки, и повисла на двери, но та оставалась плотно закрытой.

Чхэи подумала, что лучше уж было вернуться в ту сырую темную пещеру. Она с силой стала ударять по двери кулаками, глаза налились слезами.

– Т-туннель! Скажите хотя бы, как его найти! Прошу вас! Пожал…

В этот момент дверь внезапно распахнулась, и Чхэи, потеряв равновесие, покачнулась, но успела выставить ногу вперед. Еще немного – и она свалилась бы с лестницы.

– Туннель? – Сверху раздался все такой же равнодушный голос.

Чхэи подняла голову. В холодном взгляде хозяина лавки мелькнуло сомнение.

– Да! Туннель! Я из него пришла. Вы знаете, как туда вернуться? Скажите мне хоть это, умоляю!

Хозяин Чэ взглянул на руку Чхэи, которую она просунула в узко приоткрытую дверь, опасаясь, что та снова закроется, и задумался. Немного помедлив, он наконец открыл дверь шире, отступил в сторону и, нажимая пальцами на виски, сказал:

– Ладно, заходи.

– Девочка?.. Девочка!

Чхэи сидела, глубоко задумавшись, и очнулась, только когда краснолицый мужчина слегка коснулся ее плеча. Он протянул ей носок, но вместо «спасибо» Чхэи лишь молча кивнула. Она чувствовала, как он пристально изучает ее лицо.

– Знаешь, ты кого-то мне сильно напоминаешь. Тебя, случаем, звать не… – Мужчина замолчал на полуслове.

Чушь какая. Какова вероятность того, что она раньше с ним виделась? Он же ей в отцы годится. Она не настолько глупа, чтобы сболтнуть свое имя, поведясь на такую дешевую уловку. Чхэи поджала губы и проигнорировала вопрос.

– Тьфу-ты, голова моя дырявая! Сам-то я и не представился, правда ведь? – Он вдруг заговорил неестественно, нарочито по-старчески и хлопнул себя по колену, глупо улыбнувшись. – Звать меня Ким Та-ми. Или просто Тами. – Мужчина произнес свое имя по слогам, наблюдая за реакцией Чхэи.

Не то чтобы она судила о людях по внешности, но имя «Тами» совсем ему не шло[2]. Однако девочка не могла продолжать быть подозрительной к человеку с таким добродушным лицом и, натянуто улыбнувшись, кивнула в ответ.

– Что, имечко совсем не для меня, правда? Ну, ничего не поделаешь, зови меня дядя Тами, – рассмеялся он, почесав затылок.

От улыбки на внешних уголках его глаз пролегли длинные морщины. Он был похож на типичного героя второго плана из корейских сериалов – забавного добряка в возрасте. Чхэи взглянула на исполосованное морщинами лицо и немного выдохнула. Все же именно он попытался заступиться за нее, когда ее грубо выставили за дверь. Может, ничего страшного не произойдет, если она скажет, как ее зовут?

– Я Ён Чхэи, – робко представилась она, краем глаза поглядывая в кухню. Этот мужчина явно вызывал больше доверия, чем тот хам, что швырнул ее за порог.

Чхэи уже набрала в легкие побольше воздуха, чтобы засыпать его вопросами: что это за место и кто они такие, как вдруг послышался ледяной голос, моментально оборвав их диалог:

– Хватит болтать, иди работай лучше.

– Вот же ж… И не передохнешь по-человечески, – проворчал Тами, проглотив ругательство.

Он скривился, но послушно снял ветровку и оставил ее на стуле, после чего направился в кухню через проход между стеной и столом.

Чхэи слегка приподнялась и с любопытством заглянула в глубь кухни.

Из-за настежь распахнутой двери холодильника было видно ручку от соломенной метлы. Изнутри что-то выметали. Наружу вылетал черный пепел. Чхэи прищурилась. На стенках холодильника не было и следа копоти. Если он когда-то горел, то почему же выглядел как новенький? Но вслух спросить Чхэи не решилась. Засмеют еще.

– Вот же ж… Прямо в лицо летит, тьфу! Аккуратнее нельзя, что ли?! Что ты сегодня такой нервный? – раздраженно причитал Тами, удерживая внизу холодильника огромный резиновый таз – туда они сметали золу.

Он принялся натягивать ворот своей черной водолазки поверх носа и рта.

– Да что он у тебя ходуном ходит?! Держи нормально! – гаркнул хозяин Чэ.

Тами тут же покрепче обхватил таз. Ворча друг на друга, они продолжили усердно очищать холодильник. Чхэи в это время решила самостоятельно осмотреть заведение.

Она вдруг вспомнила: снаружи она видела табличку с надписью:

Куксу

И хоть куксу там, скорее всего, не подавали, Чхэи и раньше видела подобное заведение рядом со своим домом. Потемневшая, потрепанная временем деревяшка, прибитая к стене, и на ней на скорую руку толстыми мазками красной краски написано:

Грим-бар

В детстве Чхэи долго гадала, ошибка ли это в слове «гриль», или в баре правда продавали косметику. Пахло оттуда, однако, не пудрой, а жареным мясом.

В один из особенно морозных вечеров, возвращаясь домой с внеклассных занятий, Чхэи ненадолго задержалась у этого заведения. Снаружи, окутанные клубами сигаретного дыма, стояли взрослые, и их хохот разносился вниз по улице. До входа оставалась всего пара шагов, но ей тогда показалось, будто это дверь в чужой, взрослый мир, куда ей, школьнице, вход пока закрыт.

«Вот вырасту, поступлю в университет – и обязательно загляну туда» – так она тогда себе пообещала.

– И правда, с виду такая же забегаловка… Не думала я, что при таких обстоятельствах узнаю, каково там внутри, – пробормотала Чхэи и слегка похлопала себя по щекам. Раз уж выбралась из той бесконечной пещеры, то и домой попасть получится. Надо верить, что получится. Так, отбросив мрачные мысли, она принялась изучать помещение лапшичной.

Как и следовало ожидать от домика, сложенного из довольно длинных бревен, стены внутри тоже были деревянными, без единого окна. Только в двери – маленькое круглое окошко размером таким, чтобы можно было видеть лишь лицо человека за ним; и невысокой Чхэи приходилось вставать на цыпочки, чтобы в него посмотреть. Пять шагов от двери – и упираешься в длинный, высокий стол, который делит все пространство надвое. Если сесть за него лицом к кухне, взору откроется тесное пространство, где едва помещаются вытяжка, газовая плита и холодильник. За столом, вероятно, прячутся раковина и столешница. Все устроено так, чтобы хозяин мог быстро подать блюдо гостю. С одной из сторон длинный стол не доходит до стены, оставляя единственный проход, через который можно перемещаться из кухни в основное помещение лапшичной.

Три высоких стула – без спинок, но с перекладиной для ног, на столе – подставка, полная деревянных палочек без обертки. Рядом с ней – стеклянные кружки, вымытые до скрипа, и пластиковая коробка с салфетками. На выстроенных в ряд чашках не было ни единого развода. Из отверстия в пластиковой коробке торчал кусочек плотной тисненой салфетки, типичной для недорогих закусочных.

Для такого крошечного заведения ярко горящих люминесцентных ламп тут было необычно много. Возможно, причина крылась в том, что в помещении не было окон. Но, помимо довольно современных светильников, внимание Чхэи привлекло еще кое-что. Прямо над столом с потолка свисала традиционная бумажная лампа-фонарик.

Абажур лампы с округлыми боками напоминал Чхэи пестрые фонари, что загорались на улицах во время празднования дня рождения Будды. Только этот, в отличие от тех, был сделан из традиционной белой корейской бумаги. По всей поверхности фонаря она собиралась в тонкие складки, в которых застревал синий свет. Сначала Чхэи решила, будто сама лампа была синей, но стоило ей приглядеться, и она поняла, что это пламя внутри фонаря окрашивало бумагу. В нижнем отверстии лампы на подставку была установлена уже наполовину сгоревшая свеча. Чхэи встала на цыпочки и придвинула лицо ближе к лампе, вглядываясь в рисунки на бумаге.

– Животные?.. – пробормотала она, щурясь.

На поверхности бумаги по кругу тянулись знакомые силуэты: двенадцать животных – знаков зодиака восточного календаря. Нарисованы они были вплотную, словно превращались друг в друга, – головы касались хвостов.

«Зачем они тут?» – подумала Чхэи, наблюдая за синим пламенем, что трепетало внутри фонаря. Она, словно завороженная, так пристально смотрела на покачивающийся огонек, что рука сама собой потянулась к нему. Когда ее пальцы почти коснулись лампы, послышался голос Тами.

– Фух, наконец-то закончили! – сказал он, вставая с места.

Чхэи отдернула руку и спрятала ее за спиной.

– Что закончили? – спросила она с напускным безразличием, изо всех сил стараясь не встретиться с настороженным взглядом хозяина Чэ. И только когда он отвернулся, Чхэи выдохнула с облегчением.

Тем временем Тами дотащил таз, полный золы, до двери и остановился перед самым выходом.

– Без меня чтоб ничего не обсуждали! Я, может, тоже послушать хочу! – серьезным тоном сказал он, по очереди взглянув сначала на Чхэи, а потом на хозяина лапшичной, затем подхватил тяжелый таз и вышел наружу.

Чхэи в круглое окошко смотрела на его удаляющуюся фигуру, ковыляющую по пустыне. Он шел тяжело, с каждым шагом ноги его увязали все глубже в песке. Похоже, золы в холодильнике было немало, и вся она теперь была в этом тазу.

Чхэи села за стол. В лапшичной их осталось двое. Хозяин Чэ то открывал, то закрывал холодильник, протирая тряпкой дверцу и петли.

«Он же чистый. Чего он там намывает?» – подумала про себя Чхэи, и в этот момент хозяин Чэ заговорил:

– Имя.

Как вопрос это не звучало, и Чхэи даже не поняла, что он обращался к ней.

– Зовут тебя как, спрашиваю, – повторил он раздраженно, и она наконец оторвала взгляд от его спины, с усердием склоняющейся над холодильником.

– Меня? – переспросила девочка, но ответа не последовало. Ну, в лапшичной были только он и Чхэи, так что она, хоть и вздохнула обиженно, подумала, что смысла препираться нет. В конце концов, ее сюда силой не тащили, пришла сама. Девочка послушно ответила на вопрос:

– Ён Чхэи. А вас?

– Я хозяин этой лапшичной, господин Чэ. Как ты здесь оказалась?

– Подождите. – Напрасно злить его Чхэи не хотела – снова могла оказаться за дверью, но, сама от себя не ожидав, все равно перебила его. – «Чэ» – это фамилия, а зовут вас как? Не «хозяин лапшичной» же.

Его рука, тщательно намывающая холодильник, замерла. Он задумался и лишь бросил туманное: «Не знаю». Опершись руками о колени, хозяин Чэ поднялся и подошел к раковине, сполоснул тряпку, выжал ее, заметил недоумевающий взгляд Чхэи и добавил:

– Долгая история. Лучше ты сначала расскажи, как сюда попала.

Чхэи не знала, с чего начать: ответить на вопрос или начать возмущаться тем, что он даже не собирался называть ей свое настоящее имя. Пока она колебалась, хозяин Чэ снова принялся намывать холодильник.

– Чего молчишь? Если придумываешь, что бы такого соврать, то лучше уходи.

– Почему придумываю? С чего вы решили, что я вру? – Чхэи тотчас выпрямилась на стуле. – Повторите вопрос…

– И это все?

– Все.

Хозяин лапшичной раздраженно выдохнул, скрестил ноги и снова стал массировать пальцами виски. Он пытался понять, можно ли верить ее словам и можно ли ей что-либо рассказывать.

Если она врала, то откуда знала про пещеру? А если предположить, что она все-таки пришла по адресу, что она гостья, то почему была совсем на нее не похожа? К тому же, когда встает солнце, путь, ведущий к лапшичной, пропадает, так как же она сюда дошла? И что за странное чувство он ощутил сегодня утром?

Ко всему прочему он не мог прочитать ни единого воспоминания этой девчонки – ни из ее прошлой жизни, ни из нынешней. Он ничего не видел и не слышал. Именно поэтому вначале принял ее за пустынную душу. Хозяин Чэ чувствовал себя сбитым с толку.

– Я что… умерла? – Чхэи заметила его встревоженный вид, и ее сердце замерло.

– Пока нет.

– «Пока нет»?! То есть скоро умру? Что это за место? Ад? Тогда, может, я лучше вернусь в пещеру и…

– Хватит. – Он сел за стол и поднял ладонь, пресекая ее сбивчивую речь. – Давай медленно, по одному вопросу. – Искренность в глазах и голосе девочки не казались притворством, поэтому он продолжил, внимательно наблюдая за ее реакцией: – Раз уж попала ко мне в лапшичную, значит, твое время еще не пришло. Пустыня – это «пограничная территория» между Мирами.

– Пограничная территория? Как между странами? Когда штамп в паспорт ставят и вот это все?

Его пальцы вновь с силой нажали на виски. Он уже догадывался, что впереди его ждали долгие и утомительные объяснения, и предчувствие его никогда не обманывало.

– Ты ведь знаешь, что существует Мир Живых и Мир Иной?

– Знаю, но… Это не выдумка? Мы после смерти правда попадаем «на тот свет»?

– Да. И эта лапшичная – транзитный пункт между тем миром и этим, Пограничье. А туннель, по которому ты пришла, – путь для тех, кто сюда попадает.

Чхэи ахнула и широко раскрыла глаза.

– Я что, тоже на тот свет отпра…

– Еще раз меня перебьешь – выставлю за дверь.

Хозяин Чэ резко нахмурился, и Чхэи поспешно прижала ладонь к открытому рту. Удостоверившись, что девочка наконец молчит, он сцепил пальцы, подпер ими подбородок и начал рассказ:

– Всем в нашей вселенной управляют двенадцать богов, духов-хранителей. Люди о них знают как о двенадцати зодиакальных животных.

Чхэи вспомнила рисунки на лампе.

– Боги определяют срок жизни и судьбу всех людей. Каждый отдельный человек существует в Мире Живых только потому, что так решили боги. Там он рождается, живет и в назначенный час умирает. Тело тоже остается там и постепенно распадается, а душа отправляется в Мир Иной.

Чхэи поежилась, обхватив себя руками.

– Там же душа теряет все воспоминания о прожитой жизни. Забыв все до последнего, она попадает в новое тело и возвращается в Мир Живых, чтобы снова прожить отведенное богами. И так до бесконечности.

– Эм… Как-то это уныло, – пробормотала Чхэи. – Живешь-живешь, стараешься ради чего-то… А в итоге тебя будто на переработку отправляют.

– Душа человека не умирает, не исчезает, не разлагается. Но от бесконечных переходов туда и обратно иногда случаются сбои. Душа немного отклоняется от пути, начертанного ей судьбой и богами. Однако заменить ее нельзя. – Он расцепил пальцы и потер ладонями. Зашуршала сухая кожа его рук. – Поэтому судьбу приходится чинить. В этом и заключается моя работа.

– Значит, я бракованная, – Чхэи показала ладонью на себя, – а вы ремонтник? – Она протянула руку в сторону хозяина Чэ. – И что же во мне сломалось?

– Понятия не имею. – Он пожал плечами и подошел к холодильнику, пряча лицо за дверцей морозилки. – Я делаю только то, что приказывают боги. Если они ничего не уточняли, то лучше не лезть.

– Легко сказать, не ваша же жизнь на кону, – буркнула она, скривившись в ответ на его холодный, как ледяной пар из морозилки, голос. – Ладно. Чините что хотите, только побыстрее, чтобы я домой вернулась, – в конце концов устало отмахнулась Чхэи.

– Постой! – Он выглянул из-за дверцы холодильника, резко показал на девочку пальцем и, нахмурившись, оглядел ее с ног до головы. – Повтори ту часть, где ты увидела огонь в пещере.

– Щелкнуло, как будто спичкой чиркнули, потом я увидела голубое свечение. И меня к нему потянуло, – нехотя ответила Чхэи, стараясь не реагировать на бестактно вытянутый в ее сторону палец.

Хозяин лапшичной с грохотом захлопнул морозилку.

– Все-таки не беспризорная душа…

– Что-о?! – возмущенно воскликнула Чхэи. – Вот это вы слова выбираете! Знаете, я, вообще-то, любимый ребенок в семье!

– А я что, сказал, что нет? Наоборот, говорю же – ты не беспризорная, – ответил он без единой нотки раскаяния в голосе.

Чхэи на это лишь возмущенно пробормотала себе что-то под нос, но в конечном счете все, что она могла сделать, – это недоброжелательно на него посмотреть.

– По вашему отношению ко мне и не скажешь! Ладно, все. Отправляйте меня побыстрее домой.

– Пока не могу. Придется подождать.

– Значит, я вам все про себя рассказала и теперь должна сидеть тут послушно, как щенок у миски, и ждать чего-то?

– Еще, еще можно!.. – донеслось снаружи.

Из-за двери, в пустыне, послышался рев двигателя и голос Тами. Чхэи вскочила и выглянула в круглое окошко. Чуть поодаль от лапшичной парковался большой внедорожник, а Тами делал движения рукой в воздухе, направляя водителя. Все! Стоп!

– Вот и она, – тихо сказал хозяин лавки.

Чхэи не могла отвести глаз от женщины, вышедшей из машины: просторное черное одеяние, похожее на то, что носят буддийские монахи; волосы сбриты – от них остался лишь голубоватый отлив; а брови – слишком темные и пышные – контрастируют с остальным лицом. Но притягивало взгляд не это – в ее облике было нечто загадочное, ускользающее.

Сначала она казалась ровесницей хозяина лавки; шаг – теперь она была старухой с морщинами глубже, чем у Тами, еще шаг – и вовсе девочкой, моложе самой Чхэи. За то время, что она шла от машины к двери лапшичной, ее лицо поменялось десятки раз.

– Рада встрече, – произнесла эта дама, прижимая к груди большую коробку.

Она была такой высокой, что заслоняла собой свет от солнца, и в тени Чхэи не могла хорошо разглядеть ее лица. При густых, как шерсть животного, бровях линии ее губ были едва различимы, и сложно было понять, что прячется в их изгибе – радость или печаль.

– Будь добра, дай пройти, – мягко попросила она.

– Ой-ой, заходите, конечно, – откликнулся Тами и потянул Чхэи за руку в сторону.

Она вдруг поняла, что все это время загораживала вход.

– Наша гостья, кажется, подрастерялась немножко, – продолжил он. – Вы уж больно высокая. Я и сам-то, когда в первый раз вас увидел, чуть шею себе не сломал.

Взгляд Чхэи был прикован к женщине, и она даже не заметила, что Тами, пока говорил, своей слюной забрызгал ей всю руку. Хозяин Чэ, похоже привычный к таким визитам, молча забрал у дамы коробку. Та повернулась и оглядела Чхэи. Лицо женщины было не видно в тени, но в ее ясных глазах девочка видела свое собственное отражение, словно в зеркале.

– Перестань болтать и отнеси уже этот таз, – бросил хозяин Чэ, грозно взглянув на Тами, и продолжил осматривать содержимое коробки.

Тами в спешке подхватил таз, брошенный у двери, и понес его на кухню.

– Значит, это ты Чхэи. – Голос женщины порхнул в воздухе и мягко коснулся уха. В ее умиротворенном тоне ощущалось тепло. Чхэи не ответила, и тогда она подошла ближе и протянула руку: – Можешь звать меня госпожой Чин.

Чхэи немного замялась, но все же пожала длинную, мягкую ладонь. Лицо дамы больше не менялось. Перед Чхэи стояла женщина в возрасте, старше Тами, с глубокими морщинами. Она улыбалась.

– Госпожа… Чин? – уточнила Чхэи, наклонив голову, и облегченно выдохнула. Сама того не замечая, она все это время стояла с приоткрытым ртом. Госпожа Чин сдержанно посмеялась и кивнула.

– Мое имя… Откуда вы… – начала было Чхэи и, осознав, что звучит глупо, замолчала.

– Пока мы шли сюда от машины, Тами только его и повторял. Я сразу поняла, что это он про тебя, дорогую гостью. – Ее губы извились в такой доброй и теплой улыбке, что казалось, она могла развеять любую грусть.

– Сколько вам… то есть… могу я уточнить ваш возраст?..

Чхэи запиналась, и госпожа Чин с пониманием рассмеялась, громко и заразительно. Потом, прищурившись, ответила:

– В Мире Ином возраст не считают. Я и сама давно не знаю, сколько мне лет.

Тами уговорил Чхэи еще раз рассказать, как она попала в лапшичную. В это время хозяин Чэ продолжал перебирать что-то в холодильнике. Втроем они оживленно беседовали и засыпали друг друга вопросами, а госпожа Чин даже поздравила девочку с поступлением в университет. Постепенно Чхэи стало ясно, кто был перед ней.

Госпожа Чин была кем-то вроде курьера, что доставляет в лавку все необходимое, разъезжая между Миром Иным и Пограничьем. Она рассказала, что не все души перемещаются из того света в другой и обратно. Некоторые, по приказу богов, на них работают.

– Я не более чем рядовой посыльный, что выполняет мелкие поручения, – добавила госпожа Чин.

– Что вы такое говорите! – Тами ударил ладонью по столу. – Да если бы вы не привозили нам ингредиенты для лапши, этот тип и дня бы не протянул! Какие же это мелкие поручения?!

– Ты мне льстишь, Тами. Твоя роль здесь тоже важна. Без великодушной помощи такого чуткого, замечательного человека смог бы господин Чэ справляться с этой сложной работой, как думаешь?

Она чуть склонила голову, будто дожидаясь ответа. Лицо Тами, и без того раскрасневшееся, побагровело еще больше. Чхэи кивнула, а он от смущения закашлялся.

– Без всего, что я привожу, вполне можно обойтись. Еда – это лишь иллюзия, попытка повторить то, что есть в Мире Живых. По-настоящему ценное находится не в коробке, которую я принесла, а у хозяина лавки, – сказала госпожа Чин и бумажным веером с бамбуковыми вставками указала на холодильник.

Потом она многозначительно улыбнулась, распахнула веер с характерным хлопком и слегка обмахнулась им. Легкий ветерок шевельнул тонкие прядки на висках у Чхэи. Хозяин Чэ, похоже, ничего не слышал и молча продолжал копаться в холодильнике.

– Чхэи, пойдешь с нами? – предложил Тами, поднимаясь, чтобы проводить госпожу Чин.

Похоже, он прочел ее умоляющий взгляд и решил протянуть руку помощи. Она понимала, что, оставшись в полной тишине наедине с хозяином Чэ, вся изъерзалась бы на стуле от неловкости. Уже от одной мысли об этом она тяжело вздохнула и без колебаний согласилась.

– Ты ведь все равно занят? Готовься к приему гостей. Мы только проводим госпожу Чин и сразу вернемся.

Хозяин Чэ в ответ лишь кивнул, сохраняя безразличное выражение лица. Госпожа Чин, заложив руки за спину, пошла вперед; Тами, с воодушевленным видом, – следом за ней.

– Мы быстро, – сказала Чхэи, шагая за Тами, но хозяин Чэ, что-то делая над раковиной, даже не поднял на них головы.

– Ух ты…

Чхэи наконец-то вздохнула полной грудью. Перед ней открылось бескрайнее песчаное море, ее ноги увязли, словно она ступила на илистый берег. До этого, от испуга, она не успела толком ничего рассмотреть. Теперь же Чхэи наблюдала бесконечную, величественную пустыню вокруг. Там и тут вздымались песчаные дюны, а ветер, скользя по их гребням, ласково касался шеи. Чхэи подняла взгляд к горизонту, где песок встречался с небом. Оно было таким чистым и ясным, что его свет резал глаза. Она зажмурила их на миг и позволила себе ощутить легкие дуновения ветра на коже.

– Рот-то прикрой, а то песок залетит! – Тами окликнул шагающую за ним Чхэи.

Она поспешно сомкнула губы. Однако настроение все равно было хорошим, и она расплылась в улыбке. Гулять на свежем воздухе, ловить ветер кожей куда приятнее, чем сидеть в душной лавке наедине с хозяином Чэ.

Впрочем, скоро идти в тишине ей наскучило. Пустыня, поначалу впечатлившая своим величием, оказалась однообразной. Сколько ни иди, кругом лишь песок, и ничего, что цепляло бы глаз.

– А почему здесь никого нет? – наконец спросила Чхэи.

– Пустыня о-огромная, – ответил Тами, щурясь на солнце. – Надо постараться, чтобы хоть кого-нибудь тут встретить. – Он немного подождал, пока девочка их нагонит.

– Мы куда вообще идем? Я думала, что вы оставили машину недалеко от лавки.

Тами посмеялся и протянул руку вперед. Там, вдалеке, куда указывал его палец, выше остальных вздымался большой песчаный холм.

– Видишь ту дюну? Посмотри на ее верхушку.

Чхэи, заправив за уши непослушные пряди волос, вгляделась туда, куда показывал Тами. Верхушка дюны, еще недавно округлая, постепенно заострилась, а затем вдруг стала ровной. Казалось, она останется в таком положении, но внезапно песок осыпался, а гребень холма и вовсе провалился вовнутрь. Чхэи моргнула, не веря тому, что увидела.

– Закрой глаза, – сказала госпожа Чин.

Чхэи зажмурилась.

– А теперь открывай.

Песчаный холм исчез. На его месте стало пусто, будто ничего раньше и не было. Чхэи вытаращила глаза, а Тами расхохотался.

– Как вы это сделали?

– Мы ничего не делали, – туманно ответила госпожа Чин. – Дюна исчезла сама.

Чхэи покачала головой:

– Вы говорите загадками.

– Тут ветра сильные, – с улыбкой в голосе пояснил Тами. – Песок все время носит туда-сюда. Дюны не стоят на месте. Были тут, а потом уже вон там. Мы машину рядом оставили, а песок за это время передвинул ее дальше.

Теперь Чхэи поняла, зачем он сказал проследить за холмом. Каждый порыв ветра срывал песчинки с их гребней. Дюны и весь пейзаж пустыни не был неподвижным, казалось, он жил, дышал. Чхэи замерла, любуясь, а потом поспешила нагнать попутчиков.

Машина стояла дальше, чем девочка думала, и она снова немного отстала. Тами, болтая с госпожой Чин, все же время от времени оборачивался, проверяя, поспевает ли Чхэи за ними. Подойдя ближе, она заметила странность: только одна вереница следов оставалась на песке. Они принадлежали Тами. Может, следы госпожи Чин тоже унес с собой ветер?

– Я из Мира Иного, – словно в ответ на ее мысли произнесла госпожа Чин. – В Пограничье следов не оставляю.

Чхэи, которая все это время шла, согнувшись пополам и рассматривая песок, резко подняла голову. Она чуть не столкнулась с госпожой Чин, остановившись в паре сантиметров от нее. Оказалось, они уже подошли к машине.

– Завидую вам, – откликнулся Тами. – А то этот вечно ворчит, когда я обувь вытряхиваю.

Госпожа Чин забралась в машину и расхохоталась:

– Отойдите подальше, а то песком накроет, и мне тоже от него попадет.

– Счастливого пути! – поклонился Тами, согнувшись почти под прямым углом.

Чхэи, растерявшись, повторила за ним.

– Вам бы поспешить обратно, – обеспокоенно сказала госпожа Чин, выглянув из окна. – Солнце сегодня садится особенно рано. – Она жестом велела им отойти подальше и широко улыбнулась. – Еще увидимся.

Тами схватил Чхэи за локоть и поспешно отбежал с ней от машины. От грохота мотора Чхэи зажала уши. Колеса провернулись в песке, взметнули его в воздух, и пыльная завеса окутала все вокруг. Внедорожник рванул из песчаного облака, оставив за собой лишь глубокую воронку, будто кто-то раскопал песок лопатой. Машина госпожи Чин понемногу исчезала из виду, приближаясь к горизонту.

Тами смотрел ей вслед, и, когда она превратилась в едва различимую точку, он развернулся и пошел обратно к лапшичной. Чхэи шагала рядом, а на песке оставались две вереницы следов.

Тами прибавил шагу. Чхэи, уже выбившаяся из сил, еле-еле тащилась за ним, будто старая телега. Когда она спотыкалась или останавливалась, он тут же поднимал ее за локоть и, не давая передохнуть, тащил вперед. В какой-то момент, видимо, ему надоело ждать отстающую Чхэи, тогда он просто схватил ее за руку и с силой поволочил за собой.

– А-ай!.. – вскрикнула она, едва не упав.

Если бы Тами не подхватил ее под предплечье, она улетела бы носом в песок. Чхэи резко отдернула руку, уперлась ладонями в колени и с изможденным видом попросила:

– Можно чуть помедленнее?..

До сих пор Тами выглядел так беспокойно, что она боялась даже заикнуться об этом.

– Ну и молодежь пошла – все сидят за своими учебниками да телефонами, спортом совсем не занимаются. Два шага сделают – уже устали, – проворчал он, цокнув языком. Но выражение лица у него было не злое, а скорее встревоженное. – Что, совсем выбилась из сил? Мы-то вон, почти пришли. Чуть-чуть осталось, потерпи малехонько… – сказал он, похлопывая ее по плечу, и снова протянул руку.

Едва сдерживая слезы, Чхэи вложила свою руку в его неказистую ладонь. Вдруг он поднял голову и пробормотал:

– Ох, дело плохо. Солнце садится.

Чхэи все это время шла, зарывая свой взгляд в песок, и теперь резко подняла глаза в небо. Закатное солнце было таким ярким и ослепительным, что она сразу зажмурилась. Солнечный шар, еще недавно висевший прямо над головой, теперь заметно накренился. Чистое голубое небо понемногу окрашивалось рыжими и алыми отблесками. Казалось, что солнце вот-вот рухнет в море песка. Угрюмое лицо Тами становилось все краснее и напряженнее.

– Ветер-то сегодня какой сильный, вот нас и унесло так далеко от лавки. В Пограничье время идет быстрее, чем там, наверху. Чуть помедлишь – так солнце тотчас скроется.

Его голос мгновенно растворился в нарастающей тишине, объявшей их двоих. Чхэи обернулась по сторонам: вокруг ни души – только две их фигуры одиноко виднеются посреди бескрайней пустыни. Ее бесконечность и пустота будто давили на Чхэи. Она невольно поежилась и быстрее зашевелила ногами.

Теперь Тами почти бежал, и Чхэи, не жалуясь, бежала за ним следом. К счастью, скоро показалась лавка. Позади нее солнце клонилось к горизонту, и вокруг хижины словно сиял яркий оранжевый ореол. Тами и Чхэи не раздумывая рванули в сторону него.

Целые и невредимые, но еле дыша, они добежали до двери и вздохнули с облегчением, которого ранее никогда не испытывали. Чхэи так рада была увидеть круглый луч света, льющийся из маленького оконца в двери! Ее вдруг переполнили такие сильные чувства, что в глазах защипало. Она уже тянулась к ручке, как вдруг Тами схватил ее за запястье.

– Послушай… – дрожащим голосом проговорил он. – Я тебя всего один день знаю, но даже он прошел здорово. Вернешься наверх – учись прилежно, родителей слушайся и, главное, не болей, условились?

Его глаза заблестели от нахлынувших чувств. Как будто закрепляя свои напутствия, он сжал руку Чхэи в своих ладонях и несколько раз энергично потряс. Она растерялась, не зная, что ответить.

– Дядька-то тебе сегодня нервы трепал, выпытывал все, а ты вон как понимающе ко мне отнеслась. Спасибо! Тьфу ты, будь у меня хоть денег немного с собой, дал бы тебе. Тогда, значит, просто знай, что я за тебя буду всегда кулаки держать: «чтобы у нашей Чхэи все было хорошо». Так что давай, не падай духом… Ох ты, все, поздно уже! Быстро внутрь!

Чхэи еще не успела ничего понять, как Тами, сказав все, что хотел, подтолкнул ее в спину.

– Постойте, а вы почему не идете? – Она наконец осознала, что Тами с ней прощался.

– Ой, да там… Поздно уже, сейчас еще нагоняй получу, не буду заходить. Давай внутрь, быстро.

Он ловко распахнул дверь, втолкнул туда Чхэи и тут же захлопнул ее у девочки за спиной. Она метнулась к окну, но в нем было видно, только как он убегает куда-то в темноту. Рука все еще лежала на ручке, но открыть дверь Чхэи все равно не смогла бы – на нее легла другая, более твердая рука.

– Быстро же ты вернулась. Садись, – тихим голосом бросил хозяин лавки и движением подбородка недовольно указал на стул.

– А как же дядя Тами? Пусть он тоже зайдет! Там же стемнело! – Чхэи изо всех сил дергала дверь дрожащими руками, но это было бесполезно – рука хозяина Чэ и не пошевелилась. Даже если бы дверь и открылась, он встал бы в проходе и преградил собой путь.

– Он там живет. И вообще, ночью сюда никто, кроме гостя, войти не может.

Чхэи так просто сдаваться не собиралась:

– Как это «не может»? Это же ваша лавка! Если бы вы разрешили, он бы спокойно вошел. Нечестно так поступать с человеком, который вам помогает!

– Во-первых, фактически лавка мне не принадлежит. Во-вторых, правила устанавливаю здесь не я, а боги. Так что сядь. Мне работать надо, – даже ни разу не моргнув, аргумент за аргументом объяснил хозяин Чэ.

Чхэи ответить на это было нечего. Если уж сами боги так решили, что может обычный человек сделать? Чтобы показать, как она раздосадована, Чхэи сердито топнула. Затем, нарочно шумно дыша, села за стол. На соседнем стуле лежала зеленая ветровка Тами.

– Вот! Он даже куртку свою не взял! – громко крикнула она хозяину лавки в кухню. Однако ответ был все таким же сухим:

– Ну и пусть. Завтра заберет.

Чхэи решила вообще больше с ним не разговаривать. Она отвернулась и подперла щеку, шумно вздыхая. На самом деле именно это хозяину Чэ и было нужно: в лавке наконец стало тихо, и он спокойно продолжил приготовления.

Над столом, под бумажной лампой, облаком распространился солоноватый аромат.

Как бы сильно Чхэи ни хотела казаться обидевшейся, она не могла перестать шевелить ноздрями. Они расширялись и сужались, втягивая приятный запах. В кастрюле, размером таким, что можно было в ней утонуть, кипел бульон, и огромные пузыри лопались, наполняя воздух аппетитным ароматом. Чхэи незаметно наклонилась, чтобы вдохнуть его поглубже, но, как только хозяин Чэ подошел ближе, она метнула на него косой взгляд. Он, по правде говоря, был слишком занят, чтобы на такое обращать внимание.

Солнце уже полностью погрузилось за линию горизонта. Тьма только этого и ждала. Она выскочила исподтишка и заполнила освободившееся место, объяв собой все небо. Теперь единственным источником света был свет от люминесцентных ламп. Он проникал за дверь через круглое окошко и тускло освещал песок перед лавкой.

Хозяин Чэ аккуратно вывалил из кастрюли в раковину целую кучу иссушенных варкой анчоусов. Этого ему показалось мало, и он пропустил бульон через ситечко, выбирая мельчайшие серебристые чешуйки, оставшиеся от рыбок. Прозрачного, по-настоящему яркого вкуса бульона добиться непросто. Лишь после всей этой хлопотной работы он становится чистым, и тогда на душе у хозяина Чэ тоже проясняется.

Он выключил газ, и из кастрюли поднялось облако белого пара, мгновенно окутавшее все вокруг. Он распространился в воздухе и обвил бумажный фонарь. Огонек свечи в лампе, словно последняя звезда на утреннем небе, вспыхнул красным и вдруг погас. В мгновение ока все вокруг погрузилось в темноту.

– Господин Чэ! – позвала Чхэи. Стараясь не показывать, что ей страшно, она немного подождала в полной тишине, но ответа так и не последовало. В панике она добавила громче: – Я ничего не вижу! Где вы, господин Чэ?!

В кромешной темноте не было видно даже собственных рук. Полушепотом Чхэи стала бурчать себе под нос: «Что он, в рот воды набрал, что ли? С самого начала знала, что так все и будет» – и одновременно потихоньку поднялась со стула. Ей хотелось ухватиться хотя бы за край его одежды. Казалось, что так будет спокойнее.

Чирк, чирк. Небольшая пауза, и вот уже зажегся огонек. Чхэи вдруг ощутила дежавю – уж очень знакомый был звук. Только она попыталась нащупать в памяти источник этого чувства, как прямо перед ней внезапно возникло лицо. Чхэи завизжала, обхватив голову руками.

– Ты чего орешь-то? – Хозяин Чэ раздраженно цокнул языком.

Чхэи хватило одного тона голоса, чтобы понять, что это он. Часто бывает, что люди злятся, когда им стыдно. Вот и девочка не стала исключением.

– Вы же напугали меня до смерти! Я зову-зову, почему молчите?! Хоть бы предупредили сначала!

Он ничего не ответил и предусмотрительно обернул ладонь вокруг фитиля свечи. Нельзя дать спичке погаснуть, сперва нужно разжечь огонек в лампе. Он поднес спичку с голубым огоньком к потухшему фитилю. Сегодня он никак не хотел загораться. Хозяин Чэ долго держал спичку вплотную к свече, и наконец сверкнуло синее пламя – голубая вспышка заполнила фонарь и выплеснулась наружу. Свет по кругу облетел помещение и вырвался за пределы лавки.

Под закрытыми веками у Чхэи все еще мерцали голубые всполохи – так бывает, если не успеть вовремя закрыть глаза. Лишь когда пятна в форме горящей свечи исчезли, она моргнула. Внутри лавки ничего не поменялось. Люминесцентные лампы все так же освещали помещение. Голубое сияние внутри бумажного фонаря преломлялось в его складках и наружу высвобождалось простым белым светом.

Чхэи вышла из кухни и увидела хозяина Чэ – он стоял у выхода и, высунув голову за дверь, смотрел наружу.

– Что там такое?

Чхэи осторожно подошла ближе и протянула ладонь к ручке, но он тут же захлопнул дверь. Ее обдало холодным порывом ветра снаружи. Ничто больше не напоминало о дневной жаре.

Хозяин Чэ вздрогнул от неожиданности – он и не заметил, как подкралась девочка.

– Близко не подходи.

– Ладно-ладно, я и не собиралась… – сказала она притворно безразличным голосом, но не удержалась и от обиды скривила губы.

Хоть он и не хотел ее задеть – эффект получился именно таким. Что бы он ни говорил, как бы ни пытался переделать свою грубую речь, все заканчивалось грустным выражением на лице у девчонки. Он тихо вздохнул и отступил от двери.

– Открывать дверь опасно. Можешь смотреть в окно.

Чхэи, будто наконец дождавшись разрешения, прижалась носом к стеклу. От ее горячего дыхания холодное окно мгновенно запотело. За дверью нельзя было понять, где верх, а где низ – настолько было темно. И эту черную тьму прорезала тонкая линия голубого света. Она слабо освещала пространство вокруг и выглядела так, будто кто-то проложил путь через пустыню. Чхэи напрочь забыла, что, вообще-то, обижалась, и поинтересовалась у хозяина Чэ:

– Что это?

– Дорога, по которой сюда приходят гости. Время открытия.

Похоже, эта синяя линия и была тем самым горным туннелем, по которому Чхэи попала в лапшичную. Она вдруг вспомнила, что именно там слышала звук чиркающей спички. И после него ее потянуло к огоньку.

– Молча посиди, – сказал хозяин Чэ. На самом деле эта грубость была просьбой не мешать ему.

Однако Чхэи, объятая странным ощущением, пропустила ее мимо ушей. Она почему-то чувствовала, что тот звук и этот голубой огонек – ключ к некой тайне, повисшей в воздухе между ней и хозяином Чэ.

«Что же это такое?..» – крутилось у Чхэи в голове. Она села обратно на стул.

Девочка опустила взгляд на стол перед собой и нарочито равнодушно спросила:

– А это что?

На столе стояла тарелка с аппетитно пахнущей лапшой. Хозяин Чэ, вытирая еще теплую сковороду бумажной салфеткой, пробурчал:

– Куксу.

Плотная салфетка пропиталась маслом и стала почти прозрачной.

– Я вижу, что куксу. Зачем вы мне его дали?

– Чтобы ты съела. Хочешь вернуться в Мир Живых? Съешь и вернешься.

Получается что, всего-навсего осилив тарелку этой лапши, можно вернуться обратно. Чхэи вдруг поймала себя на том, что ей неожиданно стало грустно. Еще утром она дождаться не могла момента, когда наконец выберется отсюда, а теперь прощание с Тами никак не выходило у нее из головы.

– Скажите… – Она медленно разломила сцепленные между собой деревянные палочки. Похоже, она взялась за них слишком низко, и разделились они криво. – Если я съем лапшу, то все забуду, да? Все, что здесь произошло?

– А что? – У хозяина Чэ была привычка отвечать вопросом на вопрос.

– Ну, если так подумать, не каждый день такое случается и не каждому посчастливится у вас тут побывать. Было бы здорово помнить.

Его рука, тянувшаяся к дверце морозилки, на мгновение зависла в воздухе.

– А ты уверена, что никому не расскажешь? – спросил он.

Чхэи, у которой едва ли не на каждое его слово был заготовлен меткий ответ, вдруг не нашлась что сказать. Никто бы и не поверил в историю, будто скопированную со страниц фантастической книги. Однако утверждать, что она никому не расскажет ее, девочка не могла. Хозяин лавки надавил указательными пальцами на виски и пристально посмотрел на Чхэи.

– У всех правил есть свои причины. Люди – сплошь эгоисты. Что-то в жизни не сложилось, судьба дала сбой – винят богов. Богам же ни к чему, чтобы людям было известно об их ошибках. А это место буквально создано из них. Представь, если человечество вдруг узнает, как устроен этот мир. Люди сразу на богов накинутся, начнут с ними спорить. Все развалится. Твой маленький котелок может положить конец всему.

Он нацелил свой палец прямо ей на лоб, но Чхэи лишь похлопала глазами. Прозвучало это притянутым за уши: от какого-то воспоминания – да такой урон? Однако в его словах все же была толика смысла. Хозяин Чэ, увидев выражение ее лица, убрал палец.

Чхэи вдруг стало обидно, и она надула губы:

– Кто ж спорит? Просто я имела в виду, что это тоже ценное воспоминание. Вроде того…

– Из всех, кого я видел, ты самая непутевая, – насмешливо бросил он, покачав головой, и распахнул дверцу морозилки.

Холод пахнул в лицо и обвился вокруг шеи. Вместе с ним из морозилки обычно вырывалась темная дымка, исходившая от стеклянных шариков. Сегодня она была особенно густой, липла к коже, и хозяин Чэ передернул плечами. Его вдруг накрыло нехорошее предчувствие и тревога, и он застыл на месте.

– Я, конечно, обычно таким не занимаюсь, но если бы могла, то вашему заведению отзыв обязательно оставила. Написала бы «работают грубияны», – ворчала Чхэи, не замечая внезапное молчание хозяина Чэ.

Она наклонилась над тарелкой, испускающей клубы пара, захватила палочками побольше лапши, подула на нее посильнее и уже поднесла ко рту, как вдруг услышала:

– Стой!

– Боже мой, ну что опять?!

Она неожиданно для самой себя разозлилась и швырнула палочки на стол. Теперь она и правда чувствовала себя щенком, перед которым поставили миску и скомандовали ждать.

Хозяин Чэ в оцепенении разглядывал морозильник и что-то бормотал себе под нос. Он говорил тихо, и Чхэи пришлось наклониться в сторону кухни, чтобы расслышать его слова. Но он уже захлопнул дверцу холодильника.

– Его нет.

Чхэи наконец увидела его полные ужаса глаза. Что-то было не так.

– Твоего кристаллика нет.

– То есть…

На столе между встревоженным хозяином Чэ и растерянной Чхэи остывала тарелка с лапшой.

– Вы говорите, что нет моего кристаллика, того, где хранится моя судьба и без которого я не могу вернуться домой? – Чхэи отчасти хотела уточнить, правильно ли она его поняла, и отчасти проверить, не придумал ли он это, просто чтобы напугать ее. Однако он лишь кивнул в ответ.

Чхэи готова была ударить себя по губам за то, что еще несколько минут назад рассуждала о «ценных воспоминаниях». Она фыркнула и резко поднялась, хлопнув ладонью по столу.

– Такого не может быть. Вы серьезно думаете, что я вам поверю?

– А все остальное может быть?

Хозяин Чэ иронично усмехнулся и, раскрыв руки, сложенные на груди, провел ими вокруг себя. У Чхэи закружилась голова. Картинка перед глазами поплыла и начала отдаляться. Она уцепилась за край стола, чтобы не упасть. Каждый раз, когда она резко вставала или меняла положение тела, у нее начиналось головокружение. Девочка все никак не могла привыкнуть к этому чувству, и сейчас оно только подтвердило, что все происходящее не было сном.

Хозяин Чэ, в свою очередь, выглядел так, будто его одолела мигрень: он морщил лицо, с силой нажимая двумя пальцами на виски. Чхэи взглянула на него – казалось, он и сам не понимал, что теперь делать, – и обреченно опустилась обратно на стул.

– А как вы различаете, чей кристаллик чей? Может, вы просто плохо посмотрели или он в угол закатился?

– Он должен светиться красным, как только рядом оказывается душа, которой он принадлежит. Днем свечения не было, и я решил, что нужно дождаться ночи. Это мерцание не заметить нельзя. – Хозяин Чэ говорил медленнее обычного. Он щелкнул пальцем по краю тарелки, и поверхность бульона покрылась мелкой рябью. – Лапша нужна, только чтобы шарик было легче съесть. Он должен достичь самого сердца, снова его запустить и исправить сбой в судьбе. Без него в куксу смысла нет.

За спиной у Чхэи в дверь ударил резкий порыв ветра. Как бы ей сейчас хотелось выбежать наружу и разорваться на мелкие кусочки – лишь бы проснуться от этого кошмара.

«Ведь хотела вернуться до дня рождения», – подумала Чхэи и вспомнила родителей. В уголках глаз защипало.

– И как теперь быть? – У Чхэи не получилось сдержать дрожь в голосе. Она все силы тратила на то, чтобы не дать слезам упасть из глаз.

– Только не реви, – бросил хозяин Чэ, заметив ее прерывистое дыхание. Сам он, однако, давно забыл, какими бывают чувства, что скрываются за слезами. Он повидал достаточно душ, чтобы понять – рыдания неэффективны и бесполезны. – Терпеть не могу, когда плачут.

Удивительно, но на Чхэи это подействовало, как ни на кого другого. Все потому, что она и сама не любила слезы. Точнее, не могла видеть себя заплаканной. Она повторяла вновь и вновь, словно вдалбливая себе в голову: «Нельзя сейчас плакать. Соберись, Ён Чхэи».

Чтобы остановить рыдания, она подняла взгляд к потолку. В голове промелькнуло воспоминание. Сцена, о которой она никогда бы сама и не подумала: как Чхэи стискивает зубы, чтобы сдержать всхлипывания, и руки родителей, крепко сжимающие ее ладони.

Чхэи не успела опомниться, как ее тело отреагировало быстрее головы. Ей с трудом удалось сдержать горячую волну слез, как они тут же подступили вновь. Она боялась, что они вот-вот хлынут из глаз, и потому вытаращила глаза, будто от злости, не моргая.

– Соберись, Чхэи, – едва слышно сказала она сама себе. На шее выступила вена от напряжения. Застрявшие в горле рыдания понемногу отступали. – А других способов вернуться нет? – выдавила из себя девочка, с усилием проглотив слезы, свернувшиеся в плотный ком. Казалось, если она взглянет на хозяина Чэ, то точно расплачется, поэтому таращилась на тарелку с куксу.

– Нет.

Горячая волна снова подступила к горлу.

– Пока побудешь в лапшичной.

И резко провалилась вниз.

– Что? – воскликнула Чхэи, вскинув голову.

Хозяин Чэ стоял с закрытыми глазами и умиротворенным выражением лица, будто медитировал.

– В ушах звенит.

– Завтра же мой день рождения! Что значит «пока побуду в лапшичной»? «Пока» – это до каких пор?

– Пока не поймем, как тебя отправить обратно.

Полное безразличие, с которым он ей отвечал, вывело Чхэи из себя. Она повысила голос:

– Ну и когда это будет?! Когда?!

– Я тоже не знаю когда, – ответил хозяин Чэ, натягивая резиновые перчатки, чтобы вымыть посуду.

Он вел себя так, будто ничего значительного не произошло. Чхэи не верила своим глазам.

– Мне одной здесь не все равно?

Он не успел надеть вторую перчатку – швырнул ее в раковину.

– По сравнению со мной, у тебя все еще хорошо. Я тут тридцать лет без единого происшествия, и в один момент все идет коту под хвост. Мне уже подходило время освободиться из этой проклятой лавки, а ты все испортила.

Чхэи застыла с приоткрытым ртом, потеряв дар речи, и лишь хлопала глазами. Хозяин Чэ глубоко вздохнул и наконец натянул вторую перчатку.

– Я пока не знаю, как быть, поэтому остается только ждать. Пока ждем, может, найдется другой способ вернуть тебя. Но до тех пор… – он вдруг многозначительно взглянул на Чхэи, – будь аккуратней. Если с тобой что-то случится, пострадаю и я. До сих пор все было как надо, нельзя, чтобы из-за тебя все вдруг пошло наперекосяк. И не путайся под ногами.

– Поняла, – наконец ответила Чхэи, все это время безмолвно внимавшая его словам. – Все я поняла! И то, что вы обращаетесь со мной как с обузой и что вам плевать на то, каково мне, – с издевкой проговорила Чхэи и замолчала, чтобы перевести дыхание.

Хозяин Чэ пропустил ее слова мимо ушей и принялся греметь посудой. Девочка отодвинула тарелку с куксу от себя. Бульон пошел волнами и частично пролился на стол.

– Раз уж об этом зашел разговор, скажу честно, я вам тоже не доверяю. Как вот так сразу можно верить человеку, которого встречаешь при таких обстоятельствах, в таком месте? Однако другого выхода у меня нет. Так что я буду делать то, что скажете, и постараюсь не мешать вам, чтобы… – Она снова почувствовала, как неприятно щиплет глаза, и прикусила нижнюю губу. С усилием сглотнула, изо всех сил стараясь подавить рыдания, вновь подступившие к горлу. Сделав глубокий вдох, с трагичным выражением лица Чхэи закончила: – Прошу вас, просто верните меня к маме с папой. Мне больше ничего не нужно. Вы же поможете мне?

Их взгляды столкнулись. Хозяин Чэ первым отвел глаза.

– Что бы ни случилось, мне нужно тебя отправить обратно. Только так я сам смогу вернуться.

– Ловлю вас на слове. Сдержите его, – твердо сказала Чхэи.

Хозяин Чэ внимательно посмотрел на нее. На этот раз, глядя ей прямо в глаза, он ответил:

– Я никогда не нарушаю обещаний.

В месте, где пересекались их взгляды, будто завязался узел. Сердце Чхэи, колыхавшееся, будто лист на ветру, получив его слово, наконец успокоилось.

В лавке по-прежнему царила неловкая, напряженная атмосфера. Промокнув слезы, Чхэи принялась бездумно мешать лапшу в тарелке. Тишина становилась невыносимой, и она, не выдержав, заговорила:

– Если вдруг я не вернусь, это будет на вашей совести. – От своих же слов стало только тоскливее, поэтому она продолжила нарочито веселее: – Я, вообще-то, совершеннолетие еще не отметила! И родителям так и не сказала, что поступила в университет. Вы знаете, как сложно это было? Я еще не успела побывать там, так что мне умирать нельзя!

– Хватит ковыряться в тарелке, ешь. Дай в тишине посуду домыть, – ответил он так, будто никакого разговора между ними и не было.

Оба они понимали, что больше говорить им было не о чем. Чхэи, подув на уже холодную и размякшую лапшу, запихнула ее в рот.

В пустыне тоже наступает утро. Тами, где-то переждавший ночную песчаную бурю, брел к лавке, вытряхивая песок из волос. Прошлая ночь была особенно холодной. Может, это потому, что на душе было пусто, а может, потому, что вчера он так и не съел положенную ему порцию куксу. День вроде бы начинался как обычно, но Тами уже чувствовал себя уставшим. Казалось, даже если хозяин Чэ начнет бурчать, сил ответить ему не будет. Вдалеке виднелась лавка, и Тами медленно поволочил к ней ноги.

Он машинально схватился за дверную ручку и вдруг замер. Что, если сегодня произойдет то же, что и вчера? Даже не так – вот бы сегодня получилось так же, как и вчера! С этими мыслями Тами убрал руку с дверной ручки и изо всех сил постучал. Обычно в это время хозяин Чэ уже кричал ему «дверь настежь не открывай», но сейчас ответа не последовало.

На всякий случай он громко предупредил: «Это я!» – и уже собирался войти в лавку.

– Дядя Тами! – В окошке откуда-то снизу возникло юное округлое лицо. Лицо, по которому он уже успел соскучиться. – Вы чего так поздно?! Солнце давно уже взошло! Почему так медленно ходите? Вчера ведь бежали вприпрыжку!

– Я что, умер? – сказал Тами и распахнул дверь.

Изнутри раздался громкий голос хозяина Чэ:

– Дверь закрой! Песок же летит!

Тами сразу пришел в себя и забежал внутрь, захлопнув дверь. Перед ним все так же стоял некто – то ли гость, то ли призрак, слишком напоминающий Чхэи. Этот некто с ним смущенно заговорил:

– Я вас напугала?

Тами ткнул себя пальцем в грудь, как бы уточняя: «Меня? Ты со мной разговариваешь?» Чхэи, не понимая, что не так, просто кивнула. Тами стоял, размышляя, не чудится ли ему все это, и наконец повернулся к хозяину Чэ, намывавшему посуду:

– Ты тоже ее видишь?

Чхэи рассмеялась. Хозяин Чэ закатил глаза и тяжело вздохнул:

– Прекрати нести чушь и иди работать.

Его холодный ответ для Тами ничего не прояснил, лишь только больше запутал. Он уже было подумал, что сейчас у него лопнет голова, но Чхэи перестала смеяться и протянула ему руку.

– Так вышло, что я какое-то время побуду тут. Потерпите меня еще чуть-чуть?

Она улыбнулась, и в голове словно распахнули занавески, запустив лучи утреннего солнца. Тами схватил руку Чхэи, энергично ее потряс и наконец улыбнулся во все зубы.

– Само собой.

Чхэи поспешно высвободила руку и схватила висящую на стуле светло-зеленую куртку, ту самую, которую Тами забыл в лапшичной.

– Вы вчера без нее ушли. Ночью такой ветер был. Вы, наверное, замерзли?

Тами нарочито громко шмыгнул носом:

– Еще бы не замерз! Холод какой был!

– Если ты все сказал, иди работать. Из-за тебя мы ничего не успеваем, – раздалось со стороны кухни.

– Иду уже, иду. Ну что за человек… Сегодня давай две порции лапши! За вчерашний день тоже!

– Хватит болтать, – коротко отозвался хозяин Чэ, даже не глянув в его сторону.

Тами повесил куртку обратно на стул и пошел на кухню. Чхэи невольно улыбнулась, глядя на то, как эти двое препираются. Она повернулась к ним спиной и, подойдя к двери, выглянула в окно. Как будто ночью и не было бури. Под ясным небом раскинулось бескрайнее море песка. В пустыне начинался самый обычный день.

На первый взгляд может показаться, что салфетки квадратной формы, но на самом деле это искусно замаскированные прямоугольники.

Если сложить такую салфетку по диагонали, останется длинный выступ, и края получившегося треугольника не совпадут. Как только Чхэи обнаружила этот факт, она немедленно сосредоточилась на том, чтобы сделать их квадратными. Она загибала длинную часть и тщательно прижимала ее пальцами, потом по линии сгиба аккуратно отрывала лишнее. Каждый раз казалось, что вот-вот получится – но в конце концов салфетка все равно рвалась, и основная часть сложенного треугольника тоже портилась.

– Эх, вот же!..

Она смяла очередную салфетку в ладони. Вокруг нее на столе валялись кучки скомканных бумажек. Чхэи запустила руку в пластиковую коробку. Из нее больше не торчал тисненый белый уголок, и девочка нащупала твердое дно.

– И эту скомкала? Говорю же – оставь как есть, не надо выбрасывать!

С раздраженным возгласом откуда-то из-под раковины вынырнул Тами. Он убирал золу и весь перепачкался, так что на его багровом лице остались пятна сажи.

В ответ на запоздалое замечание Тами Чхэи лишь вытащила последнюю салфетку и буркнула:

– Нет, так один угол будет неровный.

– Даже у цветов не все лепестки ровные. Есть и кривенькие. Вот уж действительно…

Хозяин Чэ, доставая с полки газетные листы, нарочито громко вздохнул..

– Хватит уже, – предупреждающим тоном бросил он, заметив, как Чхэи сосредоточенно высунула кончик языка, намереваясь порвать еще одну салфетку. Она вспыхнула и подняла в воздух смятую бумажку.

– Тогда разрешите выйти наружу! Вы же меня взаперти держите! В эту лапшичную хоть кто-нибудь заглядывает? Почему за целый месяц не было ни одного гостя? Дайте мне хоть этим спокойно заниматься, иначе я от скуки сама в Мир Иной отправлюсь! – сказала Чхэи и с безразличным выражением лица вернулась к своему занятию. Сфокусировав на нем все свое внимание, она вытянула губы так, что они почти касались кончика носа.

Тами, присевший на соседний стул, схватил бумажный комок, протянул его хозяину Чэ почти под нос и, вторя Чхэи, сказал:

– Погляди, как девочке скучно, она вон – за салфетки принялась! Совсем тебе ее не жалко? Дай выйти-то! А я рядышком побуду…

– Кто виноват в том, что я запретил ей выходить? – Хозяин Чэ бросил на Тами сердитый взгляд.

Тот закашлялся и как ни в чем не бывало стал собирать салфетки со стола и кидать их в мусорку.

– Гол! – воскликнул он, вскинув руки над головой. Однако никто его не поддержал. Осознав, что «пять» ему тоже никто не даст, он медленно опустил руки обратно на колени.

Прошел уже месяц, как Чхэи застряла между мирами. Хозяин Чэ не разрешал ей не то что выйти за дверь, он запрещал даже открывать ее. Каждый раз, когда девочка начинала возмущаться, он припоминал, как в первый день она пропала до самого вечера. На это ни Тами, ни Чхэи ответить было нечего. Все прекрасно понимали, что, если снаружи с ней что-то случится, проблем не оберешься. Поэтому в итоге все споры заканчивались одинаково: «Сиди смирно и не мешайся».

Вслух Чхэи этого не говорила, но ее уже выворачивало от того, что хозяин Чэ относился к ней как к вещи. Своим поведением он напоминал сотрудника сервисного центра, который переживает, что новый телефон клиента поцарапается и тот придет его возвращать.

Из-за того, что Чхэи была заперта в лапшичной, Тами стал оставаться здесь дольше обычного. Закончив всю работу в лавке, он сидел до самого вечера и исправно приходил даже в те дни, когда визитов госпожи Чин запланировано не было. Все ради того, чтобы побыть хоть какой-то компанией для умирающей от скуки Чхэи.

– Ой, надоело!

Она раздраженно швырнула салфетку, но та, будто нарочно действуя девочке на нервы, лишь легко провернулась в воздухе и мягко приземлилась на стол. Занятие, которое она открыла внезапно для себя, наскучило меньше чем за пару часов. Она сложила руки на столе и страдальчески уткнулась в них лицом.

– Правильно, прекращай. Только нервируешь себя. – Тами поднял брошенную салфетку и вытер ею сажу со своих ладоней.

По-хорошему, начать ему стоило со своего лица, но хозяин Чэ специально не стал ничего говорить и лишь одним движением ноги вытолкнул из кухни тяжеленный таз – это был своего рода молчаливый приказ: «Быстро вынеси его наружу». Тами с притворным надрывом в голосе протянул:

– Ну дай посижу чуть-чуть. У меня в последние дни то тут, то там прихватывает. Ночью вон какой ветер был лютый, колени до сих пор ломит!

– Сегодня придет госпожа Чин. Вынеси таз, быстро, – отозвался хозяин Чэ. На него нытье не действовало никогда.

– Тогда я выброшу золу рядом со входом. Сколько можно таскать эту тяжесть туда-сюда? – с недовольным лицом попытался торговаться Тами.

Хозяин Чэ всегда заставлял его относить таз подальше от лапшичной, чтобы зола не залетала внутрь. В этот раз он даже не посчитал нужным ответить и молча стал протирать холодильник мокрой тряпкой.

– Вот так горбатишься-горбатишься изо дня в день, ни единого гроша не получаешь, так еще и отношение такое… Я что, заслужил? Может, хоть жалобу куда сочинить? Ну и ну, – бормотал Тами, и на лице стали видны все копившиеся годами недовольства, словно многочисленные заплатки на старой одежде. Однако он послушно поднялся, отряхиваясь, подтянул штаны и со странным возгласом «опача!» подхватил с пола таз.

– Чхэи! Быстренько, быстренько! – Тами, даже когда еле шел, волоча по полу ноги, без умолку что-то причитал. Чхэи вскочила и поспешила открыть ему дверь. Тами, нелепо переваливаясь с ноги на ногу, вышел наружу.

– Осторожно! Не упадите, – крикнула Чхэи вслед еле ковыляющему и изо всех сил старающемуся поймать равновесие Тами и помахала ему рукой. Он этого даже видеть не мог, но Чхэи хотелось подольше побыть снаружи и подышать свежим воздухом.

– Закрой дверь, – послышалось из-за спины.

– Возвращайтесь скорее! – Чхэи прекрасно слышала хозяина Чэ, но нарочно преувеличенно замахала руками Тами вслед.

– Я сказал: закрой дверь.

На третий раз ей точно попадет. Чхэи цокнула языком и вернулась в лапшичную.

Убедившись, что она уселась на место, хозяин Чэ продолжил мыть холодильник. Чхэи подперла подбородок рукой, скрючилась над столом и впилась в него взглядом. Кап, кап. Звук монотонно падающих из крана капель вгонял в дремоту. Она и хотела бы немного поспать вместо того, чтобы так бесполезно проводить время, но уснуть не могла. Чхэи только спустя неделю в Пограничье поняла, что она совсем не спит. Осознав этот факт, она перепугалась, но хозяин Чэ в ответ только фыркнул, мол, чего тут удивительного.

В Пограничье попадает не тело человека, а его душа. Душа спать не умеет. Сон, голод, боль – все это лишь привычки физического тела. Если, как в случае с Чхэи, со времени отделения души от тела прошло немного времени, то душа по привычке продолжает испытывать эти ощущения, хоть они и нереальны. Поэтому совершенно нормальным было, что Чхэи бодрствовала уже целый месяц.

На самом деле есть ей тоже было необязательно, но Чхэи все равно исправно ужинала вместе с Тами, чтобы он не чувствовал себя одиноко. Первая порция лапши вечером всегда была предназначена для него. Так хозяин Чэ скромно благодарил Тами за помощь.

Когда Чхэи спрашивала Тами, зачем он вообще ест, тот объяснял:

– Просто чтобы не запамятовать, каково это – быть живым. Времени-то уже сколько прошло с тех пор, как я сверху сюда спустился! Память стала ни к черту.

Когда речь шла про Мир Живых, он всегда говорил «там, наверху». Тами, который обычно на одно твое слово отвечал два, замолкал, стоило только спросить, как он оказался в Пограничье. Сколько Чхэи ни пыталась выудить из него ответ, в итоге слышала только одно: «Лучше про это не спрашивай». Выражение его лица в эти моменты было таким угрюмым, что девочка решила больше об этом не заговаривать.

«Завтра тоже ничем не будет отличаться от вчера». – Веки Чхэи слипались, и она изо всех сил старалась держать их открытыми.

От грохота воды в раковине она широко распахнула глаза, резко села и выпрямила спину.

«И к этому я уже привыкла», – подумала про себя Чхэи и уставилась через стол на то, как хозяин Чэ полощет тряпку. Ей вдруг вспомнились слова госпожи Чин: «Их не видно и не слышно, но прямо сейчас вокруг нас летает множество частиц – пыль, газы, молекулы веществ. Время проносится между ними, не задевая ни одну. Даже ветер едва успевает за ходом времени. Представь, насколько оно быстрое! Время проходит через тебя с каждым твоим вдохом и выдохом. Время не умеет останавливаться. Оно лишь непрерывно движется». А еще она сказала, что только человек придумал переводить это движение в цифры, придумал его исчислять: «В Пограничье часов нет, поэтому здесь время можно отмерять по тряпочке господина Чэ».

Все продукты в холодильнике доставляла госпожа Чин, и ровно через неделю они вспыхивали и сгорали, словно в огне. Хозяин Чэ до блеска очищал холодильник от копоти, потом выбрасывал изношенную грязную тряпку и доставал новую. Это было чем-то вроде календаря.

– Однако время существует только в Мире Живых и здесь, – объяснила тогда госпожа Чин. – Сталкиваясь с границей Мира Иного, оно отскакивает от нее, как мячик. Эта пустыня – всего лишь путь между тем светом и этим, поэтому время здесь течет гораздо быстрее, чем в Мире Живых. То время, которое отскочило от границы Мира Иного, закручивает здесь, как в водовороте, и его движение еще больше ускоряется. Один день в Мире Живых равен году в Пограничье.

«Получается, до дня рождения еще долго», – подумала тогда Чхэи.

У нее появилась привычка по-своему подсчитывать время: пальцем на ладони она выводила цифры. Если в Пограничье прошел месяц, то в Мире Живых – примерно два часа. Последнее, что она помнила, – темноту ночи за окном машины, значит, это был либо вечер накануне ее дня рождения, либо от него прошла всего пара минут. Она еще успевала вернуться.

У Чхэи появился и свой собственный маленький ритуал – каждый вечер, когда огонек в лампе гас, она загадывала желание, представляя, будто задувает свечи на торте. Про себя она повторяла: «Пусть я снова увижу свою семью».

В эти моменты, когда лапшичная погружалась в кромешную темноту, она чувствовала себя как в ночь перед Новым годом, когда все ощущается магическим. Конечно, чизкейка, как на ее толстовке, с разноцветными блестящими свечками не было. Но каждый раз, повторяя свой маленький ритуал и представляя, будто загадывает желание на день рождения, она чувствовала, как ощущение обреченности немного отступает.

Хотя в первую очередь ее бесила скука. Такая, что можно было свихнуться. Хозяин Чэ подошел, чтобы снова сполоснуть тряпку. Чхэи, как всегда, заговорила первой:

– Господин Чэ, вам так нравится куксу? Почему вы открыли лапшичную тут, в пустыне, где никого нет?

Рука, в которой он держал тряпку, заметно дернулась. Его раздражала ее наивность: она правда верила, что он хотел этим заниматься.

– Не по своей инициативе, – бросил он сухо.

– В таком случае почему именно куксу? Есть же другие виды лапши. Рамён? Холодная лапша? Или острая – пибиммён? Мне кажется, вам бы такое подошло, могли бы придумать свой рецепт. Продавалось бы лучше.

Он выжал тряпку и провел ею по дверце холодильника. Она оставила на его поверхности мокрые разводы. Хозяин Чэ ответил сердито:

– Не хочу.

– И почему вы открыты только по ночам? Днем и людей больше заходило бы.

– Потому что путь в Мир Иной открывается только ночью. К тому же…

Он резко поднялся. Чхэи машинально отпрянула назад. Он подошел к мусорному ведру и выбросил тряпку.

– С меня и одной болтливой посетительницы хватает. Будет утомительно, если гостей придет больше. – Он тяжело вздохнул и достал новую белую тряпочку.

Чхэи сдалась. Пытаться его разговорить было провальной идеей, которая всегда заканчивалась одним и тем же. Диалог с хозяином Чэ был похож на прогулку по песку: сделаешь шаг – и нога сразу увязнет так, что не вытащишь. Она сама была виновата, что не оставляла попыток заговорить с ним, знала ведь, что все закончится как обычно. Чхэи ничего не оставалось, кроме как тихо сидеть, ждать прихода Тами и госпожи Чин и надеяться, что хотя бы они ей что-нибудь интересное расскажут.

Стул был очень высоким, и ноги Чхэи свободно болтались в воздухе. Она, как обычно положив голову на стол, разглядывала огонек в лампе. Это было единственным занятием, которое отвлекало ее от молчания, в котором она проводила все ночи наедине с хозяином лавки. Подолгу наблюдая за трепетанием синего огонька, она почему-то чувствовала тепло и уют.

Чхэи посмотрела на горящий фитиль, не моргая, и затем закрыла глаза. Огонек будто оставил мерцающий след под веками. Он постепенно становился все прозрачнее, пока не исчез где-то за зрачками. По телу, от макушки до пальцев ног, разлилось приятное тепло.

Но ненадолго. Она снова тяжело вздохнула. Очередная ночь, когда к ним не придет ни один гость, – и гадать не надо. Огонек зажегся только что, но Чхэи уже в каких только позах не посидела от скуки.

К тому же после недавнего разговора хозяин Чэ выглядел особенно раздраженным. Не то чтобы он вообще когда-то пребывал в хорошем настроении, но сегодня оно было явно хуже обычного. Он плотно сжал губы и молчал. Нехороший знак. У Чхэи появилось неприятное предчувствие, что до конца ночи он не проронит ни слова, и она обессиленно выдохнула.

Внезапно произошло настоящее чудо – в дверь постучали. Чхэи решила было, что это ветер, и лишь скользнула взглядом по двери, как вдруг у нее перехватило дыхание. За ней кто-то стоял и через окошко смотрел внутрь.

– Г-господин Чэ?! – Она моментально забыла, что решила больше не приставать к нему. – Там кто-то есть. Снаружи. Смотрит прямо на меня.

– Гость, наверное.

Не поворачиваясь, он включил газовую плиту. В его голосе не было ни капли воодушевления. Чхэи же, напротив, от одного лишь слова «гость» моментально вскочила со стула.

– Если это гость, значит, человек? – воскликнула она.

Не размышляя ни секунды об опасностях, таящихся в пустыне, о которых ей то и дело напоминали, она ринулась к двери – тело отреагировало быстрее головы. Хозяин Чэ уже набрал воздуха в легкие, чтобы ее остановить, но не успел. Девочка открыла дверь настежь и громко прокричала:

– Добро пожаловать!

Фигура, испугавшись неожиданно резко распахнутой двери, отшатнулась назад, и на нее упал свет от ламп. На фигуре шелестела легкая куртка пыльно-розового цвета. Облегающие легинсы на икрах были прикрыты длинными спортивными гольфами. Капюшон скрывал лицо. Незнакомка так и застыла с протянутыми к дверной ручке пальцами и лишь растерянно промямлила слегка осипшим голосом:

– Я… я просто… это…

– Здравствуйте! Проходите, проходите скорее! – Чхэи тут же отступила в сторону.

Гостья обрадованно улыбнулась и сняла капюшон. Сразу показался высокий круглый лоб. Несколько темно-каштановых прядей касались бровей. Волосы были собраны в высокий хвост, и то ли из-за этого, то ли из-за цвета куртки, лицо казалось немного угловатым, но при этом выразительным.

– Спасибо. Я думала, вы закрыты.

– Стойте! Подождите! – Губы Чхэи дернулись и обнажили верхние зубы. – Вы же из олимпийской сборной? По гимнастике! Так ведь?!

Девушка ответила лишь неловкой улыбкой. Чхэи точно видела это лицо где-то по телевизору. Внутри все трепетало, и, чтобы не выглядеть слишком навязчивой, она прикусила губу и постаралась успокоиться. Кто бы мог подумать, что первым гостем окажется такая знаменитость?! Долгое ожидание Чхэи наконец окупилось. Словно официант, она приложила одну руку к животу, а другой указала на столик. Спортсменка зашла внутрь, и Чхэи заметила вышитую на ее куртке маленькую бабочку. Словно эта бабочка, гостья легко, будто порхая, прошла к столу и выбрала крайний стул. Как и у Чхэи, ее ноги не доставали до перекладины, поэтому она присела на краешек сиденья.

Все это время наблюдавший за ними со стороны хозяин Чэ бросил в раковину морковку и кабачки. Овощи с грохотом ударились о дно, и гостья вздрогнула от неожиданности:

– Ой! Зачем так пугать?

– В смысле? – бросил он, даже не взглянув на девушку.

Хозяин Чэ никогда никого не встречал приветливо и не собирался начинать. Ему было все равно и на то, что гостья была знаменитостью в Мире Живых. Он открыл кран и тщательно промыл овощи под сильным напором воды. Его совсем не радовало, что Чхэи вновь нарушала его правила.

Девочка испытывала к нему то же самое. На языке уже вертелись различные претензии, но перед гостьей начинать с ним перепалку не хотелось. Тем более что наконец-то в ее жизни произошло что-то действительно запоминающееся, и теперь она не могла даже представить, что вновь останется с хозяином Чэ наедине, погруженная в утомительное молчание. Она сжала зубы, только чтобы не накричать на него.

Широкий нож с глухим стуком опускался на разделочную доску. С каждым ударом он отрезал аккуратный кружок моркови, и каждый раз у гостьи дергалась переносица. Девушке не надо было быть гением, чтобы понять по поведению хозяина Чэ, что он был ей не рад. Чхэи ничего не оставалось, как взять на себя роль гостеприимного работника.

Она подняла одну из аккуратно выстроенных в ряд кружек и налила горячей воды, вскипяченной еще до открытия. Прохладное стекло медленно нагрелось и запотело.

– Извините, – позвала она гостью максимально учтивым тоном.

Девушка вздрогнула и обернулась. Чхэи, дружелюбно улыбнувшись, осторожно пододвинула к ней кружку:

– На улице, наверное, прохладно. Пожалуйста, выпейте теплой воды.

– Спасибо большое. – Девушка кивнула все с той же чуть неловкой улыбкой.

Она отпила из кружки, и ее напряженные плечи опустились вниз. Однако не прошло и секунды, как хозяин Чэ громыхнул сковородкой, поставив ее на плиту.

Чхэи квадратными от возмущения глазами уставилась на его затылок, как будто хотела продырявить его взглядом. Стоило только напряжению в воздухе хоть немного рассеяться, он словно нарочно все портил.

– Простите…

Девушка легко коснулась плеча Чхэи. Та подпрыгнула от неожиданности и обернулась. Девушка шевельнула губами, будто не знала, как спросить. Чхэи придвинула свой стул поближе и наклонилась к ней.

Спортсменка прошептала ей на ухо:

– Кто этот человек? Что он делает?

– А, он тут главный. Характер сложный, но куксу готовит вкусно.

На самом деле в голове у Чхэи вертелись миллион обидных слов в адрес хозяина Чэ, но для гостьи она выбрала самую мягкую формулировку.

– Куксу? Я что, пришла поесть лапши? Подождите, как я вообще сюда попала?

Девушка бормотала себе под нос, словно в бреду. Голова ее обессиленно склонилась вбок, и все тело стало покачиваться, будто она впала в транс. Глаза словно заволокло мутной пленкой. От этого пугающего зрелища у Чхэи пробежал холодок по спине.

– Извините, девушка, вы в порядке?

– Скоро очнется, – буркнул откуда ни возьмись оказавшийся рядом хозяин Чэ. Он предостерегающе постучал пальцем по столу: – И еще, предупреждаю: не болтай лишнего. А лучше вообще молчи. Если ты хоть словом обмолвишься про Пограничье, назад в Мир Живых дороги тебе не будет, – угрожающе закончил он. Не дав Чхэи и слова вставить, он отвернулся и отошел обратно к плите.

– Да, теперь я согрелась. Спасибо, – вдруг тихо заговорила девушка. Глаза ее вновь прояснились. Она будто не помнила, что с ней только что произошло. Она расстегнула молнию на куртке, чуть приспустила ее с плеч и обмахнула лицо рукой. – Вы тут работаете? – спросила она у Чхэи.

Та, словно мышцы на ее лице отказали, с усилием выдавила из себя улыбку:

– Можно и так сказать, ха-ха…

– Но ведь уже поздно. Вы не успеете на последний автобус.

Двое ждали, что скажет Чхэи: и гостья, и подслушивающий их разговор хозяин Чэ. Найти такой ответ, который устроил бы всех, оказалось нелегко. Однако Чхэи не была тем «героем», который мог бы, как, например, хозяин Чэ, проигнорировать вопрос человека ему в лицо. И к тому же у нее наконец-то появился шанс с кем-то по-человечески поболтать. Эта возможность исчезала прямо на глазах, и Чхэи даже вспотела от напряженных раздумий о том, как ей выкрутиться.

– Ничего, господин Чэ отпустит меня до того, как последний автобус уйдет. Вы, к слову, можете обращаться ко мне на ты, вы же старше. – Она вежливо перевела тему, думая только о том, как бы не сболтнуть ничего лишнего.

– Да? Тогда и ты сильно не заморачивайся, говори как с подружкой. Не люблю, когда со мной церемонятся.

Девушка махнула рукой и рассмеялась. Кожа над верхней губой натянулась и разгладилась. Щеки приподнялись в улыбке, и слева появилась ярко выраженная ямочка. С правой стороны такой не было.

– В таком возрасте уже работаешь? Я тоже всегда хотела попробовать выйти на подработку, но так и не получилось. Тебе мама разрешила?

Чхэи шутливо закатила глаза:

– Я уже почти студентка! И без маминого разрешения могу работать. А почему вы так и не попробовали?

– Занята была, сплошные тренировки. Да и мама была решительно против. – Девушка вдруг легонько ударила себя по губам. Она улыбнулась, и слева, в уголке губ, вновь проступило небольшое углубление – ямочка. – Все время себе говорю: «Не выделывайся», и как-то не получается. Так неловко!

– Ну вам можно и повыделываться! У меня с детства здоровье слабое, поэтому спортсмены, которые с таким усердием тренируются, для меня всегда были героями. Я помню вашу программу на гимнастическом бревне, на прошлых Олимпийских играх. Как только вас увидела, сразу стала фанаткой. Так что передо мной можете не скромничать.

– Олимпийские игры… Все могло бы сложиться так хорошо.

В одно мгновение ее лицо помрачнело. Как в тот момент, когда она потеряла равновесие в самом конце программы, оступившись при приземлении. В ясных карих глазах задрожали слезы. Похоже, это была болезненная тема.

– Но вы все равно взяли медаль. Мама моя чуть не расплакалась, так сильно гордилась вами. – Чхэи, как тренер, который вдруг крепко обнимает спортсмена, лишь бы тот не смотрел на табло с очками, быстро нашла правильные слова.

– Вот бы и моя мама мной гордилась. – У девушки дрогнули губы. Она скривила их, и посередине нижней губы лопнула кожа, тонкой полоской проступила кровь. – Прости. Я сейчас немного не в себе. Ей так недолго осталось…

«Видимо, она постоянно их облизывает», – подумала Чхэи. Ей вдруг показалось, что ее губы тоже вот-вот треснут. Девочка чувствовала себя так, будто пришла за автографом к любимой спортсменке, а нашла ее тайком рыдающей в углу.

– Мама заболела. Как так? Человек за всю жизнь ни разу даже не простудился, и тут вдруг резко слег. И врач сказал, что ей осталось меньше года… – Она провела языком по губам, размазывая кровь. – Может, это правда из-за меня? Так бабушка сказала: «Вот же, паршивка, всю жизнь матери обузой была. Так и знала, что ты ее в могилу сведешь рано или поздно».

– Так же нельзя говорить! Просто… – Чхэи запнулась. – Просто так получилось, и все.

– А вдруг она права? Когда я у мамы появилась, рядом не было никого. Мужик, которого она любила, сбежал. Бабушка сказала ей, мол, родишь – не дочь ты мне больше. Все были против. Ну зачем она решила меня оставить?

Чхэи подвернула нижнюю губу и с силой прикусила ее. Она никогда не понимала, как надо себя вести, когда тебе доверяют такие вещи. Она взглянула на покрасневшие глаза девушки и молча протянула ей салфетку. Прислушиваясь к прерывистому дыханию гостьи, Чхэи тихо ждала.

– И с карьерой маме пришлось попрощаться. В гимнастику меня отправила именно она. Сама раньше была спортсменкой. Наверное, если бы не я, то давно бы уже с золотой медалью ходила, жила совсем другую, счастливую жизнь. – Девушка вдруг замолчала. Губы ее дрожали, по щеке текла слеза. – Не надо было ей от всего ради меня отказываться. Просто не рожала бы меня, и все.

Будто небо содрогнулось от раската грома. Одна капля, вторая, третья, и проливным дождем из ее глаз полились слезы. Она сжала зубы, не давая рыданиям вырваться наружу. Девушка была на грани, словно ее вот-вот сорвет ветром, как кокон бабочки в бурю. Она промокнула лицо смятой салфеткой, но слезы уже градом лились из глаз и не думая останавливаться.

– Она меня так гоняла, кричала без конца… Сейчас же только и слышу от нее: «Когда меня не станет, когда меня не станет…» Я даже разозлилась на нее и накричала, чтобы она перестала говорить такие вещи. Куда ты собралась? Как ты можешь меня оставить? Все и так делают из меня монстра, который свою мать сгубил. – Она вытерла влажные щеки, но по ним снова потекли струйки слез. – Впереди отборочные соревнования, а я не могу… Не могу даже сконцентрироваться. Каждый раз, когда делаю шаг или прыгаю вверх, кажется, что я все дальше становлюсь от мамы. Чем больше тренируюсь, тем сильнее меня поглощает это ощущение: вдруг она и правда несчастна из-за меня? Умрет, так толком и не пожив нормально. И вот у меня будто уже и права нет: ни шагать, ни прыгать, – и я падаю.

Чхэи, ничего не ответив, просто сняла прилипший к щеке спортсменки кусочек салфетки.

– Сяду передохнуть – и снова перед глазами мамино лицо. Каждый раз думаю: я ведь сейчас должна быть рядом с ней. Если она умрет, какой смысл в этих соревнованиях? А когда бабушка начинает ругаться, меня трясет от тревоги, и вина душит так, что с ума сойти можно. Но еще хуже то, что при всем этом я не могу так просто сдаться и бросить гимнастику. Такая вот я эгоистка. – Ее речь прервалась судорожными всхлипываниями.

Чхэи вдруг тоже захотелось увидеть маму. Она закрыла лицо рукавом, пытаясь сдержать слезы, и тут же пожалела об этом. Знакомый запах коснулся кончика носа. Мама Чхэи на всем старалась экономить, все «затягивала пояс» потуже, но никогда не скупилась на один-единственный кондиционер для белья. Причина была всего одна. Его аромат Чхэи однажды назвала «маминым запахом».

Сначала чувствуется чистота нового мыла, сразу за ней в нос бьет кислинка апельсиновой корки, смешиваясь со свежестью травы после дождя, и все это в ярко-желтой упаковке. Каждый раз после стирки Чхэи утыкалась в сложенное белье носом и вдыхала его аромат. Для нее это был запах мамы. Если весь этот месяц ей удавалось держатья, то сейчас Чхэи вдруг невыносимо захотелось ее увидеть.

Рыдать, как маленький ребенок, и звать родителей она не хотела. Грудь сдавило от захлестнувших эмоций, но Чхэи из последних сил поджала губы, растянув выемку под носом так, что она совсем пропала, и постаралась не подавать виду.

Нос сморщился, в нем уже щипало от слез. Чхэи раздумывала, что ответить, как перед гостьей появилась миска с куксу. Пар над ней тонкими струйками поднимался вверх, а рядом хозяин Чэ поставил маленькую пиалу с красным стеклянным шариком.

Он вытер руки о фартук и коротко сказал:

– Ешь.

Гостья, икнув от неожиданности, так же коротко переспросила:

– Простите?

Пока они решали, что делать с куксу, взгляд Чхэи приковал шарик. В одно мгновение рот ее заполнился слюной. Она совсем недавно поужинала лапшой вместе с Тами, но живот будто выворачивало от голода.

Чхэи нужен был этот шарик. Все вокруг отошло на второй план, исчезло, остались только он и она. Это странное чувство невозможно было описать словами. Но кристаллик, будто проигнорировав вожделеющий взгляд Чхэи, своим красным свечением потянулся к гостье. В ту же секунду Чхэи охватило жгучее чувство зависти, и она медленно поднесла руку к пиале.

– Дитенок! – Хозяин Чэ щелкнул пальцами у нее перед лицом. – Приходим в себя. Это не твое.

Чхэи моргнула и будто очнулась. Все вокруг было смазанным, словно она только что очнулась от глубокого сна. Руку, зависшую над столом, она поспешно отдернула и вернула на колени. К счастью, гостья была занята тем, что разглядывала шарик, и ничего не заметила.

– Пока ты копошишься, его уже, вон, хотят присвоить себе. Быстрее ешь и уходи, – обратился к ней хозяин Чэ.

– Но я же на диете, мне нельзя мучное.

Гостья шмыгнула носом и, в разрез со своими словами, взяла деревянные палочки и отделила их друг от друга. Похоже, наплакавшись, она совсем выбилась из сил. Только она собралась было подцепить палочками лапшу, хозяин Чэ схватил ее за запястье. Взглядом он указал сначала на шарик и только потом на тарелку с куксу. Девушка недоверчиво прищурилась.

– Что это? – нахмурилась она. – У меня же скоро соревнования, не могу что-то непонятное есть. Нам даже с лекарствами от простуды говорят быть поосторожнее.

– Чего-чего? Ничего не понимаю, – не скрывая своего раздражения, перебил ее хозяин Чэ.

Он нахмурился. Проворчав что-то себе под нос, он сам наклонил пиалу прямо над ее тарелкой, и кристаллик упал в лапшу. Едва коснувшись поверхности бульона, он растворился, распавшись на мелкие крупицы.

– Вы что творите!

Гостья вытаращила глаза, возмущенно уставившись на него. Она судорожно помешала палочками лапшу, в надежде успеть спасти ее от красных крупинок, но они уже успели полностью окрасить бульон.

– Ничего страшного. Это что-то вроде секретного ингредиента, приправа, – поспешно вмешалась Чхэи, чтобы они не накинулись друг на друга. – Господин Чэ считает ее своей гордостью, – успокаивала девочка гостью, пока он просто стоял рядом, даже и не думая уговаривать девушку съесть лапшу.

Гостья все еще с сомнением смотрела на тарелку, но Чхэи мягко подтолкнула ее руку с палочками, и та принялась за куксу. Все это время Чхэи искоса кидала недоброжелательные взгляды на хозяина Чэ. Но тот как ни в чем не бывало спокойно прибирался на кухне.

Девушка доела все до конца и, поправляя одежду, встала со стула и тихо произнесла:

– Мне, пожалуй, пора.

– Постойте.

Чхэи остановила ее на полпути к двери. В голове все перепуталось, она не могла найти правильных слов. Что сказать? Что у нее с мамой тоже бывают недопонимания или что отношения матери и дочери всегда такие сложные? Она набрала в щеки воздух и шумно выдохнула.

– Думаю, даже если бы не эта ситуация, ваша мама все равно поступала бы так, как поступает сейчас.

Девушка вопросительно склонила голову, и Чхэи, неловко улыбнувшись, добавила:

– Это же мамы. Они все такие. Очень переживают за своих дочерей.

Гостья усмехнулась:

– Да, и им нужно, чтобы мы все им рассказывали.

– Бывает, моя мама задает так много вопросов, что я тоже раздражаюсь, – призналась Чхэи. – Все ли у меня хорошо со здоровьем, с друзьями, пообедала ли я… Я тоже часто злилась на нее, говорила: «Хватит уже! Я давно не ребенок!» Но видно, она боится, что, если перестанет чрезмерно проявлять заботу, я решу, что она меня разлюбила. Просто… я приемная.

Теперь уже гостья не знала, что сказать в ответ на чужие откровения. Выражение ее лица стало похожим на то, с которым ее слушала Чхэи.

Девочка и сама себе удивилась: рассказать такое первой встречной – не госпоже Чин, не Тами, не хозяину Чэ. Но, может, потому и сказала. Знала, что, возможно, больше никогда ее не увидит. Чхэи шагнула ближе:

– Я маме все время твержу, что я уже взрослая; а сама, когда становится страшно или тяжело, вдруг снова ощущаю себя маленькой девочкой. И тогда начинаю ее понимать. Почему она так меня опекает, почему все еще относится как к ребенку.

– И у меня так, – ответила гостья. – Перед мамой у меня не выходит притворяться сильной. Может, потому что я и не хочу. Если мамы не станет, я останусь совсем одна, станет так пусто… – Губы горько искривились, и рядом с ними появилась маленькая ямочка. – Но она сама мне сказала, – тихо продолжила девушка. – «Никогда не сдавайся, иди до самого конца. Хотя бы из уважения к себе как к спортсменке». Поэтому я не собираюсь останавливаться, хоть и чувствую свою вину перед ней. Вот бы она поверила в меня, что я все смогу.

Щеки Чхэи слегка приподнялись в улыбке.

– Вы бы хотели, чтобы эти слова ваша мама услышала? Так скажите же ей сами. Мамам ведь важно, чтобы мы все им рассказывали, правильно?

Девушка взглянула прямо Чхэи в глаза и улыбнулась. Она слегка поморщилась, но ее ямочка никуда не исчезла.

– И то правда. Надо сказать ей, чтобы она перестала переживать за меня и подумала лучше о своем здоровье.

Она протянула руку. Чхэи пожала ее и удивилась, насколько сильной была хватка спортсменки. То ли из-за этого, то ли из-за мозолей, цепляющихся за поверхность ее ладони, рука гостьи показалась Чхэи немного огрубевшей. После короткого рукопожатия девушка снова надела капюшон, вышла за дверь и спустилась вниз по ступенькам. Она ступила кроссовкой на тонкой подошве на поверхность песка, а вышитая на ее куртке бабочка вдруг живо расправила крылья и, энергично взмахивая ими, полетела.

– Господин Чэ! Вы в порядке? Господин Чэ!

Хозяин Чэ осел на пол, будто его с силой толкнули в грудь. Чхэи захлопнула дверь, растерянно уставилась на него, затем на ее лице проступил испуг. Она рванула к нему, перепрыгивая через порог кухни. В этот момент он пожалел, что раньше не рассказал ей, что с ним происходит после ухода гостей.

– Что с вами? Вам плохо?

Она упала на колени рядом. Меж ее бровей пролегла вертикальная морщинка. Было видно: еще чуть-чуть – и она расплачется.

Он ухватился за ворот, несколько пуговиц расстегнулось. Опрятно заправленная белая рубашка выбилась из-под пояса, растрепалась. Вместо ответа он лишь махнул рукой в пустоту. Лицо Чхэи совсем побелело. Она трясла его за плечи, но ответить он все равно не мог – горло сдавило; а ее голос звучал глухо и далеко, будто кто-то крышкой закрыл ему уши.

Ком в груди, жесткий и тягучий, как тесто, лип к сердцу. Там, в глубине, на него словно тяжелые камни упали чужие боль и страх. В ушах слышался отчаянный шепот: «Мама!» – пока он не перерос в рыдания. Хозяина Чэ словно ударили с силой по затылку, перед глазами все плыло. Вот-вот хлынут слезы.

Но вдруг эта туча, которая была готова разразиться ливнем, пошла против ветра, скрылась в глубине глаз. Слезы, которые он пытался сдержать в пересохшем горле, впитались в него, как вода в песок. И вместе с этим чувства, прилипшие к его сердцу, отпали, как засохшая корка. «Со мной все будет хорошо, спи спокойно» – слова спортсменки зазвенели в его ушах. Остатки боли быстро растворились. И, как змея, сбросившая кожу, он ощутил освобождение: от макушки до пят разлилась легкость. Последние слова гостьи эхом растворились в воздухе, и на их место пришла умиротворенная тишина.

– Господин Чэ!

Пронзительный голос заставил хозяина лавки выдохнуть сжатый в груди воздух и привстать. Он встретился с встревоженным взглядом Чхэи, заметил ее ладонь у себя на плече и отбросил ее.

– Что это было? Что ты сделала?

Он чувствовал себя нормально. Немного кружилась голова, но это все. Хозяин Чэ был сбит с толку: сейчас-то он должен был кататься по полу и от боли плакать навзрыд.

– С вами точно все хорошо? Что случилось? – не унималась Чхэи. Она помахала ладонью у него перед глазами. – Сколько пальцев видите?

Он схватил ее руку и отбросил в сторону.

– Кто тебе разрешил лезть, куда не просят? Вон из кухни! – Чтобы скрыть свое смятение, он сказал нарочито холодным тоном, будто подталкивая ее к двери.

– Ну и ну! Я волнуюсь о нем, а он ругается еще, – фыркнула Чхэи.

Но хозяин Чэ уже не слушал. Через окошко за спиной у девочки пробился длинный луч солнца, прошел по потолку, коснулся свечи, фитиля и погасил трепещущее из последних сил пламя. Дрожащей рукой хозяин Чэ чиркнул спичкой, поднес ее к лампе. Пока он ждал, что фитиль загорится, его вдруг объяло беспокойство. Однако ничего необычного не произошло.

Чхэи следила за ним с обиженным видом, скрестив руки на груди. Она явно сердилась. Хозяин Чэ уставился на нее отвлеченным взглядом. Что-то поменялось. До сегодняшней ночи каждый раз, когда гости уходили, он тонул в пронзительной боли. Он завывал от тяжести чужих страданий и раньше никак не мог этого избежать или облегчить это. Но сегодня эмоции налетели как внезапный ливень и, едва его задев, пронеслись мимо.

– Чего вы так смотрите? – нахмурилась Чхэи. – Что, опять что-то не так?

На самом деле она все еще переживала за него. Но он лишь сухо бросил:

– Никому не говори. Про то, что сейчас было.

– И все? – удивилась она. – Я думала, вы меня отругаете за то, что я с гостьей разговорилась.

– Про Пограничье только ничего не болтай. Про себя что хочешь, то и рассказывай.

– Ну вы даете. И вы даже не спросите?

От его равнодушной реакции по телу Чхэи пробежал холодок, и она потерла руку, чтобы унять вставшие дыбом маленькие волоски. Она легко ущипнула себя за предплечье и наконец выдавила:

– Не спросите про то, что я на самом деле приемная?

– Нет. – Ответ прозвучал мгновенно.

Хозяин Чэ повернулся к ней спиной, и Чхэи стало печально на душе. По его безразличному голосу и выражению лица было понятно, что это не вежливое молчание, а настоящее равнодушие. Его резкий ответ вмиг отрезвил ее. Она сердилась на себя за то, что вообще думала ему открыться.

– Доброе утро! – В эту секунду очень кстати в лавку влетел Тами.

Чхэи уже не могла дождаться, чтобы поболтать с ним до того, как настроение испортится окончательно. Вскоре они, перешептываясь, уже обсуждали все, что случилось прошедшей ночью, лавка снова ожила, и все чуть приободрились. Все, кроме хозяина Чэ.

Он украдкой всматривался в профиль Чхэи, увлеченной разговором с Тами. И снова размышлял, что все эти изменения значили.

«Наверное, просто случайность». – Убедив себя в этом, он вернулся к своим делам, будто это было самое обычное утро.

– Есть кто?

Как только загорелась свеча в лампе-фонаре, раздался стук в дверь. На пороге стояла женщина средних лет с коротко остриженными, поседевшими добела волосами. Щеки у нее порозовели, дыхание было сбивчивое – было видно, что она спешила.

– Добро пожаловать. Вы одна или с компанией? – Чхэи, вспомнив фразу, которую услышала когда-то в кафе, встретила гостью так, будто правда работала в лапшичной.

Черный спортивный костюм с белыми полосками по бокам, молния на кофте, застегнутая до шеи, под ней что-то выпирает. Может, свисток? Вид женщины напомнил Чхэи школьную учительницу по физкультуре, выкрикивающую команды в спортивном зале.

– Да я не поесть пришла, просто дорогу спросить хотела. Отсюда до Сеула… – Взгляд женщины рассеялся. Она застыла и качнулась вперед-назад, будто гипсовая статуя в кресле-качалке.

Чхэи наконец отпустила ручку двери и осторожно приблизилась к гостье. Ее глаза стали такими же серыми и потускневшими, как у девушки прошлой ночью.

– Господин Чэ, с ней что-то не так.

Хозяин Чэ только глянул на девочку через плечо, велел закрыть дверь и посадить женщину за стол. Из кухни выходить он не стал.

Чхэи подхватила гостью под локоть. Та двигалась странно: руки были прижаты к бокам, а шагала она так, будто крутила педали велосипеда.

– Почему с ними это происходит? Вчера девушка такой же стала!

– Потому что они начинают что-то подозревать, – отозвался хозяин Чэ. – Приходится стирать им память до того, как они догадаются, что находятся не в Мире Живых.

– А кто этим занимается? Ох… – вздохнула Чхэи, усаживая женщину на стул. Так получилось, что это был тот самый крайний стул, на котором сидела гостья прошлой ночью. – Боги, да? Но зачем?

Хозяин Чэ подбородком указал на женщину, которая все так же беззвучно шевелила губами и раскачивалась из стороны в сторону.

– Им нельзя знать о существовании Пограничья, я же объяснял. Чем больше у них подозрений, тем дольше тянется «забывание».

Чхэи села рядом, скрестила ноги и щелкнула пальцами перед лицом у женщины.

– Но во снах, например, тоже странности происходят. То, чего в реальности никогда бы не произошло, а мы не удивляемся. Места искажаются, но мы не придаем этому большого значения. Так что даже если она и вспомнит дорогу сюда, то решит, что это было частью сна. – Размышляя над устройством этого мира, она вдруг осознала: – А почему я все помню?

Хозяин нахмурился на слове «реальность» и не захотел отвечать. Присел перед холодильником и стал доставать овощи.

– Не знаю. И не болтай, как вчера. Про других гостей – ни слова. Она скоро очнется, так что держи язык за зубами.

В ту же секунду женщина моргнула, пришла в себя и с легким недовольством спросила:

– Тебе сколько лет? Ты школьница еще?

Женщина напрочь забыла, что спрашивала дорогу домой, и Чхэи отчего-то стало ее жалко. Однако вопрос гостьи заставил ее скривиться – ей опять занизили возраст. Она всю жизнь была маленькой и хрупкой, и ее часто принимали за ребенка. Чхэи откашлялась и выпрямилась, стараясь казаться выше и взрослее.

– Нет, мне уже девятнадцать. Я почти студентка.

– Ой, прости меня. Выглядишь очень молодо.

Чхэи смущенно улыбнулась и кивнула: «Все в порядке».

– Я ведь сразу подумала, что не может такая малышка сидеть здесь, да еще в такое время. А теперь смотрю на тебя, и дочка вспоминается. Эх, с возрастом перестаешь уже что-либо понимать.

В этот момент Чхэи пристально вгляделась в лицо женщины. С первого взгляда ей можно было дать тридцать с небольшим, но вблизи стали заметны глубокие носогубные складки, морщинки у глаз. Возраст выдавал себя. Чхэи сразу забыла про свою обиду.

– Ваша дочка, наверное, еще в средней школе? – осторожно спросила она.

– Да нет, я рано родила. Она всего на пару лет старше тебя, – объяснила гостья. – Обычно я так не делаю, но дай немного похвастаюсь. – Женщина наклонилась ближе и понизила голос: – Она в олимпийской сборной. Слыхала про спортивную гимнастику?

Чхэи не удержалась и недоверчиво вздохнула. Вчерашняя посетительница – сама спортсменка сборной, а сегодня мать такой же спортсменки? Если это совпадение, то уж слишком невероятное.

– Я бы показала фотографию, да под рукой нет, – проворчала женщина, порылась в карманах и покачала головой. Несмотря на это, на ее лице сияла улыбка, а в уголке губ четко проступила продолговатая ямочка. – Я ведь тоже когда-то была известной спортсменкой, она в меня пошла. Мы хоть и не очень симпатичные, но зато спортом брали всегда.

– Ну, если ваша дочь на вас похожа, то, судя по всему, она та еще красавица, – невинно ответила комплиментом Чхэи и скользнула взглядом по правой щеке собеседницы. Там ямочки не было. Прямо как у вчерашней гостьи, у женщины ямочка была только с левой стороны. Чхэи внутри себя ликовала, ведь она наконец догадалась.

– Правда? – расхохоталась женщина. – Ну да, королевой красоты я не была, но признаний-то сколько получала, ой… – От смеха у нее выступили слезы, и она поспешно их вытерла. – Да уж, в молодости ни разу комплиментов таких не делали, а теперь, когда пришла пора помирать, услышала наконец.

Гостья произнесла эти слова в шутку, но Чхэи даже не улыбнулась.

– Зачем вы так говорите? Вы же еще вон какая крепкая.

– Я-то лучше всех знаю свое тело. И знаю, что времени у меня осталось немного, – возразила ей женщина все с той же улыбкой, будто говорила не о приближающемся конце, а о чем-то повседневном.

Чхэи, взглянув на эту улыбку, вдруг ясно вспомнила заплаканное лицо ее дочери.

– Подумайте, каково это вашей дочке слышать.

– А что поделаешь, если это правда? – решительно отрезала гостья, однако затем последовал короткий, горький вздох. – Конечно, ей больно. Но прятать эмоции она свои совсем не умеет. Заплакала бы уж лучше. А то ведь она только злится с таким выражением лица, будто вот-вот разрыдается, – смотреть невозможно.

– Какая дочь станет рыдать перед больной матерью?

– Да, все девочки такие. Я ведь тоже все свое детство только и делала, что притворялась сильной. Рано повзрослела, потому что мать одна осталась после развода. Но для своей дочки хотела стать мамой, на которую можно опереться. А она оказалась вся в меня, «взрослый ребенок». Снаружи – кремень, а внутри – мягкая, но упертая. Когда я умру… – Женщина осеклась.

Уж слишком знакомыми прозвучали для Чхэи эти слова, и она вдруг вспыхнула:

– Ваша дочка сильная. Может, вам не всегда так кажется, но это правда.

Женщина сложила ладони, кончиками пальцев коснулась носа и уставилась на Чхэи.

– Ты видела мою дочку?

– Конечно, – Чхэи изо всех сил старалась не смотреть в сторону хозяина Чэ, который уже метал на нее свирепые взгляды, – много раз. По телевизору, – выкрутилась она. – Я к тому, что ведь мамы тоже когда-то были дочерями, должны понимать, что у них на душе. Какая девочка будет счастлива, наблюдая, как мама всю себя без остатка посвящает ей? Она только и будет думать: «Вот бы мама увидела, что я справляюсь сама, что я сильная. Вот бы она пожила хоть немного для себя».

Женщина, кряхтя, достала что-то из-под кофты.

– Я, только когда сама мамой стала, все поняла. Нет: дочери-то своих мам никогда понять не смогут, как мы их. Я для себя пожила достаточно.

Она сняла с шеи цепочку и протянула Чхэи. На ней висела медаль – золотистый кружок с выбитой на нем цифрой «1», по кругу украшенным венком из лавровых листьев. Медаль была легкой, а на металле уже виднелись царапины, местами облезла позолота. Всего лишь игрушка.

– Это мой самый ценный трофей. На школьных соревнованиях у дочки был забег родителей. Мы вышли в финал. Были из всех финалистов последними, но я их обогнала и пришла первой. Подумала тогда: «А я еще не всю форму растеряла». Так приятно было!

– Но ведь у вас должны быть медали за вашу спортивную деятельность? Настоящие.

– Ой, сдались они мне. – Гостья расплылась в улыбке, показались верхние зубы. – Дочка то же самое про них говорит постоянно. А для меня все спортивные награды вместе не стоят этой одной. Вот она – настоящая медаль.

Она застегнула кофту и повесила медаль на шею поверх нее. Металл уже давно потемнел, но на фоне черного материала ее спортивного костюма будто бы даже светился изнутри.

– Я ведь повесила ее прямо у входа. Когда дочка маленькой была, радовалась. А подросла – начала сердиться: мол, убери эту игрушку, повесь что-нибудь стоящее. Смешно же. Что мне с этих «стоящих» наград? Вот эту можно получить, только если ты мама моей дочурки. Эта золотая медаль – одна-единственная во всем мире.

«Единственная», – мысленно повторила Чхэи, будто пережевывая эти слова. В этот момент хозяин Чэ как раз подал лапшу, рядом поставил и маленькую пиалу с красным шариком.

– Ох, еще одну тарелку давай. Я заплачу за девочку, – сказала женщина и, жалостливо взглянув на Чхэи, опустила руку ей на плечо.

Но Чхэи резко отвернулась. Ей казалось, что если она хоть на секунду взглянет на кристаллик, то он снова ее околдует. Она крепко зажмурила глаза. Ее голова сама собой поворачивалась к нему. Невидимые пальцы уже поднимали ее веки, ресницы дрожали в сопротивлении. Ее вдруг объяло странное, опьяняющее чувство.

– Можешь открыть глаза. Я уже положил его в лапшу, – раздался голос.

Сила, сдавливавшая ее горло, отпустила. Красный шарик на глазах распадался на частички. Чхэи наконец расслабила сжатые пальцы ног и облегченно выдохнула.

– А, ты пока не будешь есть, – пробормотала женщина, наблюдая за ней, и взяла палочки. – Ну, тогда хоть я подкреплюсь. Все равно мне недолго осталось… Как там говорят? Всякому нужен и обед, и ужин? Даже таким, как я, умирающим.

Чхэи потерла сухие ладони, размышляя, как бы аккуратно подтолкнуть собеседницу рассказать историю до конца. Женщина сразу уловила ее нетерпение и, не опуская палочек, продолжила:

– Все вокруг твердили, что у меня природный талант. Но толку от него? Всю жизнь летала, сама не зная, зачем и почему. Терпеть не могла это – парить в воздухе без какой-либо опоры. – Она только приготовилась положить в рот горячие, испускающие пар ниточки лапши, как тут же вернула их обратно в тарелку. – И вдруг в первый раз в жизни я посмотрела не на землю, на которую пыталась приземлиться, а в небо. Там звезда была такая яркая, что весь мир вокруг осветила, и сияние ее прямо в мое сердце проникло. Обычно я снов почти не вижу, а тут приснилось такое. И я сразу поняла: эта звезда и есть мой спаситель. Я пойду той дорогой, которую она для меня подсветит.

Женщина ударила себя в грудь, и палочки выскользнули у нее из руки. Чхэи поспешно взяла новые, разделила их и протянула гостье.

– Оставьте, потом подниму.

Но та все равно нагнулась за упавшими палочками и аккуратно отложила их в сторону.

– Конечно, я долго сомневалась. Все вокруг меня отговаривали. Но стоило взять дочку на руки, прижать к сердцу, как все сомнения исчезли. Смотрела на нее – и такая она была прекрасная. – Женщина сложила руки и прижала к губам, опустив взгляд.

Свет на нее падал так, что казалось, будто она, едва заметно улыбаясь, молится. Чхэи в этот не совсем подходящий момент размышляла о том, какая же одинаковая у матери и дочери ямочка у губ.

– А она все считает себя обузой. Однако именно благодаря ей я наконец почувствовала землю под ногами. А значит, только тогда смогла понять, зачем вообще летаю. Дочка позволила мне выбрать ту жизнь, которую я хотела для себя. Я, благодаря ей, жила для себя куда больше, чем кто-либо другой. – Закончив, женщина снова наклонилась над тарелкой и шумно втянула горячую лапшу.

Из глубин памяти медленно всплыл пузырик и лопнул прямо над головой Чхэи.

В воздухе разлился мягкий запах мыла. Кажется, ей было лет семь: мама складывала постиранное белье, а она сидела рядом и щебетала без остановки. Тогда весь ее интерес составляли популярные в то время поющие мультяшки с микрофонами. Всё, что она читала в книгах или видела по телевизору, моментально превращалось в мечты. Только недавно она грезила о том, чтобы стать балериной, и вот теперь она хотела петь на сцене.

Девочка, болтая без умолку, вдруг спросила у мамы, о чем мечтает она. Какой у нее тогда был взгляд? Воспоминания о ее лице расплывались, будто отражение в луже, в которую непрерывно падают капли дождя, пуская по ее поверхности рябь. Яснее всего вспоминались сложенные в стопку чистые полотенца. Каждый раз, когда мама клала сверху еще одно и аккуратно приглаживала ладонью, в воздухе разливался легкий запах свежести. Он был таким терпким и бодрящим, таким ясным, что казалось, будто ты только что проткнул кожицу апельсина ногтями.

«У меня уже есть все, о чем я мечтала. Так что мне можно и без мечты дальше жить». – Мама встряхнула оставшееся полотенце. Пылинки, закружившиеся в воздухе, пахли мокрой травой. Чхэи, сморщив тогда еще совсем маленький нос, настойчиво потребовала у мамы точного ответа. Воспоминание, казалось, позволяло увидеть еще кое-что. Кажется, мама улыбалась.

«Быть мамой. Чхэи, я мечтала стать твоей мамой». – Она крепко прижала дочку к себе. Башенка из полотенец рухнула, и по комнате разлился теплый запах, тот самый, что чувствовала Чхэи, прижавшись к материнской груди. О том, что мама в юности тяжело болела и больше не могла иметь детей, Чхэи узнала лишь спустя годы.

Девочка уткнулась носом в рукав толстовки, доходивший ей до кончиков пальцев. Чхэи купила ее на размер больше, и рукава все время спадали. Меж нитей ее ткани хранился мамин запах, и при каждом вдохе он пробирался в самую глубь носа. От него стало так уютно, словно ее целиком завернули в одеяло, нагретое на солнце.

«Ты моя дочка, и больше мне нечего пожелать».

Чхэи, конечно, знать этого не могла, но воспоминание прокручивалось и в голове у хозяина Чэ. До этого он видел только воспоминания гостьи и на миг решил, что наблюдает эту сцену глазами ее дочери. Однако, заметив, как Чхэи забавно шевелит носом, словно принюхиваясь, он понял, что это воспоминание принадлежит ей. Сердце у него быстро забилось и постепенно восстановило спокойный ритм. Накатила новая, доселе неведомая волна умиротворения, и хозяин Чэ ощутил в сердце тепло.

– Что теперь? – спросила женщина, поставив на стол пустую миску, в которой не осталось ни капли бульона.

Ее слова вырвали и Чхэи, и хозяина Чэ из уютного воспоминания девочки.

– Возвращайся обратно, той же дорогой, – будто ничего не произошло, ответил хозяин Чэ, подхватил миску и сделал движение подбородком в сторону двери.

– Получается, все? Вот бы хоть разок еще увидеть дочку…

– Все, что я мог сделать, уже сделал.

– Вредный вы, однако. Хоть попрощаться-то дайте, последний раз ведь.

Ее сутулые плечи еще сильнее опустились, и маленькая фигура женщины показалась совсем крошечной. Понять ее невысказанную тоску могла лишь Чхэи. Женщина прикусила губу и начала грызть внутреннюю сторону щеки, сдерживая слезы. Там, где обычно появлялась ямочка, проступили очертания уголка зуба. Так она пыталась подавить свое желание увидеть дочь еще хоть раз. От этого сердце Чхэи болезненно сжалось.

– Вы хотите ей что-то сказать, да? – тихо спросила девочка, сжав ее руку. Выслушать гостью – самое малое, что она могла сделать.

Женщина сначала не решалась заговорить, но все же произнесла сдавленным от слез голосом:

– Да. Что ей необязательно быть всегда сильной. Что, стараясь быть сильной, она только сама себе делает хуже. Что если она так и будет крепиться рядом со мной, то совсем себя измотает. Я бы сказала ей, что никогда ее не оставлю одну, всегда буду рядом, всегда на одном и том же месте. Пусть приходит, когда захочет. А если вдруг пойдет дождь, пусть присядет под деревом и, сложив крылья, переведет дыхание. Выплачется до конца и снова улетит сильной. – Голос ее дрогнул, едва не прервавшись всхлипом, и женщина поспешно вытерла глаза. – Вот так бы я и сказала. Глупости все это, старею, видно, – оправдывалась она по дороге к двери.

Чхэи не нашла в голове ничего, что могло бы поддержать гостью. «О других посетителях – ни слова» – предупреждающий голос хозяина Чэ крутился у нее в голове. В ней боролось желание передать матери, что чувствует и думает ее дочь, и необходимость сохранить это в тайне.

– Постойте! – Чхэи наконец решилась и встала у двери, преграждая выход. Она оправдывала себя тем, что всего лишь говорит, что думает сама. – Я не знаю, как видит меня моя мама, но я достаточно сильная. Может, даже сильнее, чем она думает. Скорее всего, ваша дочь такая же. На самом деле нам, дочерям, нужно только одно: чтобы мама в нас верила и хотя бы чуть-чуть меньше волновалась.

Женщина взглянула на нее поощрительно и с нежностью обняла девочку. В ее объятиях Чхэи почувствовала что-то до боли знакомое, материнское, и в ответ сжала ее руками так крепко, как могла.

– Верю я в нее. Конечно верю, – проговорила та, поглаживая девочку по спине. – Буду стараться меньше тревожиться. Мы, мамы, верим в вас сильнее, чем вы думаете.

– Время на исходе, – неожиданно вырвалось у хозяина Чэ. Он и сам упрекнул себя за это, но сдержаться не смог. Может, потому что в глубине души теплилась крохотная надежда, что, как и вчера, это поможет облегчить его страдания. Вдруг он позволил себе добавить: – Дочь ждет вас. Это будет ваша последняя встреча. – Раньше он никогда такого не говорил.

Женщина, удивленная, повернулась к хозяину Чэ. Сложив ладони у переносицы, будто в молитве, поблагодарила:

– Спасибо. Спасибо, что позволили мне. – И тут же, заметив его хмурое лицо, весело расхохоталась. Слеза, блеснув, словно роса на кончике травинки, сорвалась и покатилась по щеке. – Мы ведь поссорились с ней перед тем, как я сюда попала, – сказала она, вытирая глаза. – Нельзя уходить, так и не помирившись.

Гостья открыла дверь, в проем ворвался сквозняк, пролетел между ней и Чхэи и словно разделил пространство между ними надвое. Женщина похлопала Чхэи по плечу:

– Ты тоже допоздна тут не задерживайся. Родители переживать будут!

И в улыбке, и в ямочке на щеке, и даже в заботливых словах слишком уж ясно проступал образ ее дочери.

– Вашей дочке тоже хочется кое-что сказать напоследок! Идите скорее! – выпалила Чхэи и тут же зажала рот ладонью.

К счастью, женщина ее не услышала. Она уже махала рукой и бежала прочь по темноте пустыни.

Хозяин Чэ сел и принялся успокаивать дыхание. Хотя сознание он не терял, Чхэи не отводила от него взгляда. Наконец он не выдержал, отвернулся и резко бросил:

– Хватит глазеть на меня.

– У вас лицо совсем бледное… Вдруг опять станет плохо, как вчера? Что я тогда буду делать?

– Просто отстань, – ответил он.

Едва успел договорить, как грудь пронзила боль, словно кто-то зарядил по ней кулаком. Он закашлялся и согнулся пополам. Чхэи принялась звать его, но он протянул в ее сторону руку и, задыхаясь, выкрикнул лишь:

– Не подходи!

Эмоции ураганом охватили сердце и принялись пробиваться внутрь него, словно острые гвозди. Боль от них нарастала медленно, прожигая в сердце дыру. Сдерживая крик, хозяин Чэ вцепился в край мойки так сильно, что пальцы побелели. Сгустившиеся чувства вдруг понемногу стали рассеиваться. Слезы подступили, но остановились, будто замерзли, и рассыпались в ледяную крошку. Сдавленное дыхание вырвалось наружу резким кашлем.

– С вами все в порядке? – спросила Чхэи, когда приступ отступил.

Он кивнул, будто с досадой, словно все произошедшее не заслуживало никакого внимания, было всего лишь пустяком. Но Чхэи ему не поверила и повторила свой вопрос. Она была готова подхватить его в любую секунду, если ему вдруг станет плохо.

На ее пристальный взгляд хозяин Чэ изогнул брови вверх:

– Успокойся. Я же сказал, все нормально.

– Ну, если у вас еще хватает сил так грубо разговаривать, значит, и правда полегчало, – пробормотала она.

Хозяин Чэ ее ворчание не слышал. Ситуация повторилась уже дважды, значит, не в случайности дело. После общения с Чхэи боль гостя, которую приходилось испытывать ему самому, заметно ослабевала. И он никак не мог понять почему. Что за толк от этих утешительных слов, не несущих в себе никакой реальной силы?

– Вы меня слушаете? – спросила Чхэи. Она подпирала щеку рукой и пристально глядела на хозяина Чэ.

Застигнутый врасплох за своими мыслями, он лишь скривил губы и промолчал.

– Думаю, эта девушка снова попадет в сборную, – продолжила Чхэи. – Обязательно нужно посмотреть отборочные соревнования. И ее мама наверняка тоже будет смотреть. Несмотря на то, какая печальная и тяжелая ситуация у них сложилась, хочется, чтобы гостья не сдавалась.

– Ничего печального в ситуации нет, – отрезал он раздраженно. Его задело то, как легко девчонка рассуждает о вещах из Мира Живых, о которых он не помнит. Пусть ей будет неприятно, как ему. – Все равно это случилось бы. Девочка вообще не должна была родиться.

– Как вы можете так говорить?!

Как он и ожидал, Чхэи рассерженно нахмурилась, и ему стало немного легче: он добился, чего хотел.

– В судьбе ее матери рождения дочери не было предписано, и боги ее появления не задумывали. Мать упрямо собрала всю свою нить воедино и соткала из нее место для дочери в своей судьбе. Не сделай она этого, жила бы куда дольше.

– Не спешите! – Чхэи выставила ладонь, прерывая его речь. – Нитка? Вы про ту, которой шьют?

– Про нить. Нить судьбы. – Он решил сжалиться и уточнил. Обычно от него такого не дождешься. – Каждый человек с рождением получает свой клубок. Нить в нем можно привязывать к тем, с кем хочешь переплести свою судьбу.

– Ого! Получается, и у меня такой есть? И у вас тоже?

Хозяин Чэ коротко кивнул.

– Эта женщина использовала всю свою нить, пока еще была молодой. Но захотела родить. Могла не делать этого, но все же отрезала нить от других людей и из того, что осталась, соткала кокон. Это и стало местом для малыша в ее судьбе. Ее решение оказалось таким незыблемым, что даже боги обратились к душам в Мире Ином и спросили их, не хочет ли кто-нибудь войти в это новое тело. Одна душа подняла руку.

– Это и была ее дочка! – догадалась Чхэи.

– Для той души уже было уготовлено другое тело. Заняв новое, ранее не существовавшее, она отказалась от своей изначальной судьбы. А матери за это пришлось отдать свою – и уйти из Мира Живых тогда, когда решат боги, чтобы сохранить баланс. Она подарила дочери свою жизнь, а сама отправилась в Мир Иной на место ее души. Глупо. Безрассудно.

– Очень трогательно, – вставила Чхэи сразу после его слов.

Лоб хозяина Чэ покрылся морщинами.

– Трогательно? Это еще почему?

– А почему глупо? – Она нахмурилась не меньше его. – Ведь они выбрали друг друга, даже понимая, что будет нелегко. Это так смело! Любой согласится, что это еще и трогательно.

Реакция Чхэи оказалась совсем не той, на которую рассчитывал хозяин Чэ, и он снова почувствовал раздражение.

– Она же умерла раньше положенного! Не лучше было бы подольше пожить?

– Нет, не в этом суть, – Чхэи серьезно ударила указательным пальцем по ладони, – а в том, что они были друг у друга. Гостья сама сказала, что без дочки ее жизнь была бы несчастливой, хоть и долгой.

– А теперь она умирает, и девочка останется одна. Этой женщине стоило просто прожить свою жизнь, не идти против воли богов и не «создавать» в своей судьбе дочь. Так она еще и себя обрекла на скорую смерть, без всякой на то причины.

– Но она обещала всегда быть рядом! – возразила Чхэи. – У девушки останутся воспоминания о маме, значит, они всегда будут вместе. Неужели вы не понимаете этого?

– Глупости. Ничего подобного. После смерти сколько ни сотрясай воздух, никто тебя не услышит. Сама знаешь.

Чхэи стиснула губы и заскрипела зубами. Несколько мгновений они сверлили друг друга взглядами, пока она вдруг не воскликнула:

– Но вы же сами сказали, что души перерождаются! Значит, и гостья тоже сможет. Пусть в другом облике, но все равно будет в Мире Живых рядом с дочерью. А там кто знает, что еще может произойти…

Хозяин Чэ с презрением хмыкнул:

– Дитенок, лучше не лезь в это. И с посетителями не болтай, прояви уважение. Они все равно все забудут и изменить ничего уже не смогут. Зачем травить им душу?

– Для чего вы тогда сказали гостье поторопиться к дочке, если изменить уже ничего нельзя?

Чхэи метко попала в цель. От победного тона девочки лицо хозяина Чэ мгновенно стало угрюмым. Но и Чхэи себя лучше не почувствовала.

– Вам было не все равно, как и мне, – продолжила она спокойным голосом. – Вы знали, что если бы не сказали гостье этого и она не успела бы помириться с дочкой, то вы бы об этом сожалели. Правда ведь?

Он не нашел что возразить. Потому что это было правдой: пустые, как он считал, слова, слабая надежда облегчали чужое сердце и вместе с тем уменьшали боль, которую ему приходилось испытывать.

– Поговорка есть такая: «Доброе слово и кошке приятно». Так что, может, и с гостями стоит быть поприветливее. Или вы за голову возьметесь, только когда вас завалят плохими отзывами и придется закрыться? – продолжала Чхэи. – А, ну да, эта лавочка закрыться не может, – язвительно добавила она.

Больше хозяин Чэ не произнес ни слова. Вероятно, потому что он прекрасно знал, что такого и правда не произойдет. За окном светало. Он вылил остатки бульона, приготовленного, чтобы накормить единственного гостя.

– Вы на меня обиделись? – осторожно спросила Чхэи, заметив его внезапную молчаливость.

Он покачал головой.

Нет, хозяин Чэ не обижался. Просто все никак не мог понять, что произошло. До сих пор он считал, что страдания, которые испытывает, – это кара богов. Он никогда даже не допускал того, что боль можно уменьшить или вовсе от нее избавиться.

«Если все это время наказания можно было избежать… Значит, я добровольно на него соглашался?» – Хозяин Чэ не знал, как с этим быть.

Тем временем к Чхэи вернулись ее болтливость и простодушность.

– Ну-у… А расскажете еще про эти нити? Это что-то вроде красной нити судьбы? Говорят же, что она связывает мизинцы людей, которые суждены друг другу…[3]

– Не знаю, – словно полоснув ножом, резко ответил хозяин Чэ. – Мне известно только то, что они существуют. И все.

Чхэи надула губы – такой ответ ее не устроил.

– Ну что вы опять начинаете?! Ладно, спрошу у госпожи Чин.

Она сложила руки на столе и уткнулась в них лбом. Хозяин Чэ безучастно смотрел на ее темные волосы, скрывшие лицо. На тот короткий миг, когда он подсмотрел воспоминания девочки, он впервые за долгие годы ощутил покой. С тех пор, как он не чувствовал никаких приятных эмоций, прошло уже много времени. И вдруг – это тепло, такое сильное, что затмило испытываемую годами боль. Он не понимал, зачем боги даровали ему возможность ощутить его.

«Это все неважно». – Хозяин Чэ отвернулся, стараясь заглушить в себе непривычное чувство. Так или иначе, Чхэи вернется в Мир Живых, и все станет как прежде, они снова станут друг другу чужими. Что бы там ни замыслили боги, ему оставалось лишь продолжать делать свое дело. Закончит работу – обретет свободу. Он изо всех сил пытался скрыть свое любопытство, спрятать его в самый дальний угол своего окаменевшего сердца, чтобы продолжать вести себя так, будто ничего особенного не произошло.

Однако кое-чего он еще не знал: всего лишь одной капли дождя достаточно, чтобы пропитать даже самую сухую почву. Она задержит влагу, смягчится, и в ней непременно прорастет росток – росток любопытства. Да, тогда он этого еще знать не мог.

После визита матери и дочери поток гостей вдруг оборвался, будто никого и не было. На лицо Чхэи, едва было оживившееся, вернулось выражение привычной скуки. Она уже привыкла проводить ночи взаперти в этой лачуге без единого посетителя, но день прихода госпожи Чин всегда ждала с нетерпением. Та знала множество удивительных историй, а Чхэи жадно в них нуждалась. И вот сегодня, спустя неделю, она наконец могла услышать продолжение рассказа о нитях судьбы.

– Нити сами по себе бесцветны, – сказала госпожа Чин. – Однако они окрашиваются в цвет воспоминаний, что человек получает за жизнь.

– Значит, история про красную нить – это выдумка? Но ведь говорят, что именно она переплетает судьбы людей!

– Не все в ней выдумка, не все. Судьбы правда переплетаются, просто никто за тебя не решает, к кому ты привяжешь свою нить. При рождении каждый получает свою и связывает судьбу с теми людьми, с которыми захочет. Эти переплетения у всех разнятся: кто крепко привяжет, кто слабо. От этого зависят и отношения между людьми. Так что плести, завязывать и отрезать нити – воля только их самих.

Тами сидел, сцепив руки за головой и облокотившись спиной о столешницу.

– Это что же получается, может быть и такое, что родители с детишками не будут переплетены этой веревкой? – вдруг встрепенулся он.

– Не веревкой, а нитью, – мягко поправила госпожа Чин. – В период после рождения ребенка и до ста дней после него родители могут решить, привязать свою нить к нему или нет. До ста дней душа еще слишком неопытна, чтобы самой переплетать свою судьбу с кем-либо[4].

– Что будет, если родители не привяжут свою нить к ребенку? Что будет с младенцем? – Снова Чхэи действовала быстрее, чем думала: на самом деле знать ей не очень-то и хотелось. Перед глазами снова всплыли силуэты двух человек, но вспомнить их лиц она не могла.

Госпожа Чин пристально посмотрела на нее и покачала головой:

– Вы совсем не о том меня спрашиваете. В эти сто дней судьба ребенка обязательно должна быть переплетена с его семьей, иначе он просто не удержится в Мире Живых. Без этого никак. В противном случае, – она раскрыла бамбуковый веер с белой бумажной вставкой, – если родители оборвут нить, то душа вернется обратно, в Мир Иной.

Чхэи уже раскрыла рот, чтобы уточнить еще кое-что, но госпожа Чин направила в ее сторону веер, останавливая девочку.

– На сегодня хватит. Расскажу вам больше, так вы все равно не поймете.

Уставший вид собеседницы не оставил Чхэи другого выхода, кроме как уныло кивнуть. Тами же развернулся на стуле к хозяину Чэ и резко спросил его, нарываясь на такой же резкий ответ:

– Эй, долго еще? Видишь же, госпожа Чин ждет.

– Заканчиваю, – отозвался тот.

Из широко распахнутой дверцы холодильника, как всегда, веяло холодом. Ледяной пар, сухие ответы хозяина Чэ – в этом месте все повторялось изо дня в день, словно кто-то бесконечно нажимал «копировать-вставить». Эту обыденность смогла изменить только госпожа Чин, а точнее, ее один-единственный вопрос:

– И все же, до каких пор ты собираешься держать нашу Чхэи взаперти?

Руки хозяина Чэ, перекладывающие что-то в кухне, застыли в воздухе.

– Пожалуй, пока не найдем ее кристаллик, – ответил он безучастно и продолжил заниматься своим делом.

Госпожа Чин прищурилась и цокнула языком.

– Ты правда совсем не понимаешь, что я имею в виду, или только прикидываешься? Чхэи, можно сказать, полноправный гость, а ты взял и запер ее тут? Распоряжаешься ею, как хочешь! Мнишь себя умником, а так посмотреть – от умника одно название.

Жаловаться на свою жизнь словно в клетке Чхэи было не привыкать, делала она это почти каждый день. Но чтобы госпожа Чин так открыто отчитывала хозяина Чэ за это? Такое случилось впервые. Девочка украдкой подтолкнула Тами локтем. Тот лишь аккуратно пожал ее руку: «Стой спокойно».

Хозяин Чэ был рад, что в этот момент они не могли видеть его лица. Он стиснул зубы, повернулся и выставил из кухни пустую коробку.

– В таком случае… – веер из бамбука щелкнул и сложился в ладони госпожи Чин, – сегодня Чхэи пойдет с нами.

– Как скажете, – ответил он.

Его глаза блестели от ярости, губы дрожали, но не прошло и нескольких секунд, как на лицо вернулось прежнее выражение глубокого безразличия. Чхэи не могла поверить собственным ушам – такого ответа она точно не ожидала.

Госпожа Чин похлопала ее по руке:

– Ну что ж, пошли.

Она улыбнулась, и в уголках ее глаз пролегли морщинки. Тами ловко подхватил коробку и потянул Чхэи за рукав.

Та в растерянности последовала за ним. Из просторной песчаной равнины ей в лицо подул ветер, щекоча лоб. Госпожа Чин и Тами уже стояли у выхода и ждали Чхэи.

Она остановилась в нерешительности, повернулась к хозяину Чэ, позвала его, но он даже не поднял на нее глаз. Она коротко вздохнула и напоследок сказала:

– Я ненадолго.

Чхэи ступила за порог. Порыв ветра надул ее толстовку, и кусочек торта, вышитый на ней, будто вырос в размерах, как в духовке.

– Я правда могу выйти? – Чхэи прикусила губу. Она долго выпрашивала у хозяина Чэ, чтобы тот отпустил ее подышать воздухом. Но теперь, добившись, чего хотела, девочка не могла перестать о нем беспокоиться.

– Если ты так переживаешь, можешь хоть сейчас вернуться. Я приложила такие усилия, чтобы тебе помочь, а ты, как беспокойный цыпленок, снова рвешься в курятник.

– Дело не в этом, – выдавила она, преодолевая заполнившую ее мысли липкую тревожность за хозяина Чэ.

Только ей одной довелось видеть, как он задыхался от боли, вцепившись в грудь. Как тут не переживать, оставляя его одного? Однако хозяин Чэ запретил даже упоминать о случившемся, так что и объясниться она не могла. Все, что ей оставалось, – это топнуть ногой, словно обиженный ребенок.

– Просто… Я же волнуюсь за него!

Госпожа Чин шла, заложив руки за спину. Услышав слова Чхэи, она остановилась и обернулась к ней. Ее густые черные брови изогнулись вверх.

– Похоже, хозяин Чэ слишком долго тебя продержал взаперти. Ты просто гостья, Чхэи. Нет ничего положительного в твоей привязанности к нему. Нужно быть готовой однажды уйти, не так ли?

– Но вы же знаете, что на самом деле внутри он очень застенчивый. – Чхэи зачем-то бросилась защищать его от критичных замечаний госпожи Чин. – Вы так резко с ним разговариваете, а он чувствует себя лишним. Может быть, ему тоже стоило бы выйти наружу, вдохнуть свежего воздуха, прогуляться под солнечными лучами, и он понял бы, что ничего тут страшного и нет? Уговорим его пойти вместе с нами?

– Это кого же ты без работы оставить хочешь? – Вдруг в разговор встрял остановившийся чуть поодаль Тами. Он со всего размаха пнул одинокую кучку песка. – Если бы он был волен выходить и заходить, когда пожелает, стал бы я тут оставаться? Стал бы делать уйму всяческой грязной работы? Или терпеть дурной характер этого типа, выслушивать его ворчание несколько десятилетий подряд? Это ж какой широты душа нужна?

Чхэи замерла.

– Вы про господина Чэ говорите? Он что, и правда не может покинуть лавку?

– Ну конечно! А потому и насупленный всегда. Ему и шага за порог лапшичной сделать нельзя.

Чхэи переполняло любопытство, и подавить она его не могла.

– Но почему?

Однако Тами лишь отмахнулся:

– Не знаю. Не рассказывает точно. То ли наказание это его, то ли еще что-то. Я думаю, что он и сам не знает причины. В общем, я-то всю возню вместо него делаю, я столько всего… – Возбудив в Чхэи любопытство, он сразу потерял к объяснениям интерес и принялся нахваливать себя.

– Какое еще наказание? За что? – не выдержала Чхэи, резко перебив его.

Обиженный, что никто не ценит его тяжелый труд, Тами расстроенно потер поясницу.

– Говорю же, он не рассказывает. Поэтому даже не спрашивай про это.

Он засеменил вперед, оставив госпожу Чин и Чхэи позади. Женщина приобняла девочку за плечи:

– Хозяин Чэ прекрасно знает, что Тами язык за зубами держать не умеет. Потому и не говорит ему ничего.

– Несколько десятилетий… Я тут всего месяц и уже места себе найти не могу. А он много лет сидит взаперти! Как это вообще возможно? Что мешает просто открыть дверь и сделать шаг наружу?

– Хоть на первый взгляд лавка и кажется ничем не примечательной, но на деле ее пространство находится под покровительством духов-хранителей. – Госпожа Чин немного наклонилась к невысокой Чхэи, чтобы та могла лучше ее слышать. – Войти и выйти может лишь тот, кому они дозволят.

– Но ведь боги этого не видят, не присутствуют здесь постоянно. Как они узнают, что кто-то вошел, а кто-то вышел?

Госпожа Чин расхохоталась:

– Чхэи, ты их недооцениваешь. Где это видано, чтобы боги ради одного хозяина лавки приходили и проверяли, на месте ли он? Попробуй догадаться сама. Они всегда оставляют свою «метку».

Чхэи сомкнула губы, потом разомкнула и наконец прошептала:

– Бумажный фонарик… Он что-то вроде камеры наблюдения, да?

– А ты сообразительнее Тами!

Госпожа Чин вдруг выпрямилась, и солнечный свет, который она загораживала своим силуэтом, ударил Чхэи в лицо. Она поморщила свой маленький нос:

– Такое заключение на любого будет давить. Получается, господин Чэ не всегда был сердитым. Это все из-за богов. Слишком уж жестоко с их стороны.

– Строго говоря, в этом и состоит наказание, не так ли? Но это не твоя забота, Чхэи, не бери в голову.

– Так вам известно? Вы знаете, за что именно господина Чэ наказали боги?

Прямолинейный вопрос девочки заставил госпожу Чин неловко закашляться.

– Он и сам не понимает за что, а уж мне откуда знать? Да даже если бы мне и было это известно, я бы не стала раскрывать чужую тайну.

– Как это так, «сам не понимает»? – В голосе Чхэи послышалось возмущение. – Он имеет право знать, за что его наказывают, за какой проступок! Он тут, а его время в Мире Живых бессмысленно проходит. Это же так несправедливо! Я из-за одного потерянного там дня с ума схожу, а господин Чэ…

– Иногда незнание – благо, – перебила ее госпожа Чин. – Какой бы ни была его история, ты на нее повлиять не сможешь. Так что оставь это, Чхэи.

Она отвернулась, не выдержав жалостливого взгляда девочки. В этот момент шагавший чуть поодаль Тами подбежал к ним.

– Нашел машину! – объявил он, одновременно пытаясь отдышаться. – Сегодня легко найти было. Вон она – чуть-чуть пройти осталось.

До самой машины Тами подгонял нерасторопно передвигающихся госпожу Чин и Чхэи. Очевидно, он не желал повторения старой истории, когда девочку заперли в лапшичной за их позднее возвращение. Если и в этот раз они задержатся, никакие уговоры госпожи Чин им уже не помогут. Все трое ускорили шаг.

– Госпожа Чин! – позвала ее Чхэи и подбежала к машине.

Женщина уже погрузила пустую коробку и села сама. Она опустила стекло и высунулась из окна, облокотившись на дверцу внедорожника. Девочка задала вопрос, который все это время крутился у нее в голове:

– Скажите… К тем, кого мы встречаем здесь, в Пограничье, тоже можно привязать свою нить?

Госпожа Чин молча глядела на нее, и девочка поспешно добавила:

– Вы вроде бы говорили, что люди сами выбирают, с кем переплетать свою судьбу.

– А может, эти самые судьбы уже переплелись? – Вдруг лицо госпожи Чин сильно осунулось, как у старухи, и на нем проступила старческая печаль. Но в мгновение ока к ней снова вернулся прежний беззаботно-веселый блеск в глазах. – И помни – цвет нити зависит от того, как человек ей пользуется.

Чхэи и Тами двинулись обратно. Внедорожник госпожи Чин остался позади, а немного поодаль уже виднелась лапшичная.

– Он ведь и сам ничего не знает, – вдруг заговорил Тами. Немного помолчав, он добавил: – Говорит, что очень мало помнит о Мире Живых. – Он вздохнул.

– Мало? Насколько?

– На самом деле, ничего. Все его воспоминания стерты. Очевидные для нас вещи для него совсем не знакомы. Он не понимает, что означает твое «я поступила в университет». Не ведает, ни что такое «университет», ни что такое «поступить».

Чхэи вспомнила свои вопросы, что так неаккуратно задавала хозяину Чэ. Теперь-то стало ясно, почему все их короткие диалоги так быстро заканчивались ничем. Стоило разговору коснуться Мира Живых, он всегда замолкал. Может, он и хотел что-то ответить, но не мог. Ей вдруг вспомнилось его выражение лица в те мгновения – его стиснутые в тонкую линию губы, и это обожгло ей сердце.

– Понимаю, – продолжил Тами, – тебе интересна его судьба. Да и мне бы хотелось побольше о нем разведать, почему он такой, как есть. Но лучше просто сказать себе: «Наверное, на то есть причина» – и точка. У тебя впереди целая жизнь. А такие, как я или хозяин Чэ, бессмысленно волочим тут свое существование изо дня в день. К чему рассказы о такой жизни? К тому же для него это самое настоящее наказание. Зачем тебе слушать истории человека, который тут не за свои заслуги оказался, а за проступок?

Чхэи на миг подняла на него глаза и снова уставилась себе под ноги.

– Вдруг ему нужно выговориться? И вам тоже.

Тами поморщился. Было непонятно, то ли его насмешили слова Чхэи, то ли очень расстроили.

– Спасибо тебе за это. Но мне и так нормально. Стоит только о прошлом заикнуться, как душу выворачивает. Лучше жить как живу и не думать про это совсем.

В его голосе, словно в морской воде, ощущалась соленая горечь. Чхэи вдруг поняла: Тами всегда казался ей веселым дядькой, но она совсем не знала, что скрывается за этим образом.

Что ж, у всех – и у него, и у хозяина Чэ – были своя история и причины, по которым они ей не делились.

Чхэи вспомнила свою – она не любила рассказывать о своем удочерении. Нет ничего необычного в том, чтобы не спешить делиться самым сокровенным, особенно с теми, кого знаешь всего ничего. И в особенности с теми, с кем бок о бок придется находиться еще очень долго.

– Только смотри, не заговаривай с ним про это, – предупредил Тами. – Он единственный, кто может вернуть тебя в Мир Живых. Лучше не действовать ему на нервы.

– Ну уж нет, я же не настолько бестактная!

Чхэи попыталась разрядить обстановку. Она и сама понимала, что пытаться дальше что-то разузнать будет большой ошибкой.

За разговорами Тами и Чхэи не заметили, как подошли к лапшичной.

За окном свирепствовала ночь. Ветер скреб по облакам, извлекая резкие аккорды. В унисон ветру скрипнула деревянная дверь.

– Добро пожаловать! – поприветствовала Чхэи гостя.

Перед ней стоял мужчина – воплощение слова «аккуратность». Темно-синий свитер, из-под которого виднелись отвороты белой рубашки; серые брюки, на ногах – начищенные черные ботинки. Если бы у него в руках был еще и портфель, Чхэи решила бы, что это самый настоящий офисный клерк, который только что завершил рабочий день. Кудрявые волосы были аккуратно уложены – ни одного выбившегося локона. Он выбрал стул посередине стола; в линзах его очков, отразившись, блеснул свет лампы.

– Куксу, пожалуйста.

Наконец-то настоящий заказ! Впервые кто-то пришел сюда как в обычную лапшичную.

– Принято! – Чхэи приложила ладонь к уху – жест, который она подхватила у официантов в одном из семейных кафе, в котором когда-то была. – Порция куксу! – «передала» она заказ на кухню. Повернувшись обратно к гостю, чинно добавила: – Принесу вам воды. – Чхэи подхватила стоящий на столе графин и, держа его высоко над столешницей, как настоящий официант, которому не хватало лишь белого полотенца, перекинутого через руку, налила воду в стеклянную кружку. – Вот, пожал… Ой!

Все произошло буквально за секунду. Сделав пару шагов в сторону гостя, она вдруг запнулась о ножку неровно стоявшего стула. Чашка осталась в руке, но воды в ней больше не было. Она блестящими каплями свисала с кудряшек гостя и капала ему на плечи, впитываясь в свитер.

Чхэи, испуганно ахнув, застыла на месте и не могла произнести ни слова. Мужчина молча снял очки и промокнул лицо. Взяв их за дужку, он стряхнул капли.

– П-простите! Вы в порядке? Я споткнулась и…

Мужчина кивнул, поднял ладонь, жестом останавливая ее неловкие попытки подойти и объясниться, и принялся стряхивать воду с волос и одежды.

Мозг Чхэи, вначале автоматически отключившийся, снова заработал и дал команду помочь протереть гостю очки. Она машинально схватила салфетку, взяла очки со стола и потерла линзы шершавой стороной.

– Что вы делаете?! – Гость, заметив эту картину, внезапно перестал отряхивать с себя воду и выхватил очки из рук Чхэи. – Линзы вытирать салфетками? Хочешь их поцарапать?

Мужчина, спокойно отреагировавший на то, что его с ног до головы облили водой, ни с того ни с сего разозлился. Он достал из кармана тряпочку – специальную для очков, – поднес их ко рту, подышал на стекла и тщательно протер.

– Простите… Я… я всего лишь хотела помочь…

– Все нормально. Целые.

Очки были тщательно осмотрены на свету и возвращены на переносицу. Тряпочка же была педантично сложена в два раза по линиям сгиба и исчезла в кармане.

– Сама-то не ушиблась? – Выражение его лица оставалось сердитым, однако в голосе прозвучала заботливая нотка.

– Нет… Простите еще раз, – едва слышно промямлила Чхэи.

Из кухни послышалось, как хозяин Чэ цокнул языком, и ее уши загорелись. Она потупила взгляд.

– Перестань извиняться. Прости, что накричал. Ты, наверное, испугалась. Я просто чересчур дотошный. Не люблю, когда рекомендации не соблюдают, меня это выводит из себя.

Он похлопал ладонью по стулу рядом, приглашая Чхэи сесть. Девочка поспешно опустилась на сиденье, продолжая виновато кланяться, пока он не скривился.

– Ну все, довольно. Еще раз услышу от тебя извинение – точно обижусь, – раздраженно сказал он. Однако даже так его голос не оставлял после себя едкий осадок, как после колких замечаний хозяина Чэ. – Если правда хочешь загладить вину, налей еще воды. Только осторожно.

Чхэи выверенными движениями снова наполнила кружку. Еще одно «простите, пожалуйста» так и рвалось с языка, и ей пришлось прикусить губу, чтобы сдержаться. Мужчина за пару глотков опустошил кружку, и вдруг стал чесаться: сначала затылок, потом плечо, потом руку. Он выглядел сконфуженным. В этой неловкой тишине слышны были только удары ножа по доске, доносившиеся из кухни.

– Знаешь, – начал он неожиданно, – линзы очень чувствительны к трению. Поэтому их всегда протирают специальной тряпочкой из микрофибры. Бумажные салфетки сделаны из целлюлозы, поэтому поверхность у них шершавая. Если ими протереть очки – на линзах появятся микроскопические царапины, может даже покрытие слезть. То же самое с обычной тканью, о футболку вытирать их не стоит.

Чхэи кивнула, хотя ее взгляд растерянно блуждал в пространстве.

– А… Понятно.

– Я, собственно, не из-за воды вспылил, – вздохнул гость. – Просто бережно к вещам отношусь. – Он потер лоб и запустил пальцы в волосы, поправляя все еще мокрые локоны. – Понимаю, я слишком дотошно все объясняю, до мелочей, надоедаю. Ну что ж, правду говорят, привычка – страшная вещь.

– Нет-нет, мне правда интересно.

– Да что тут может быть интересного? Я однажды уже так читал лекцию приятелю. Очки ему подарил, а он взял и протер их свитером. И знаешь, что он мне тогда сказал? «Ты невозможный зануда».

Чхэи вдруг стало очень смешно, и она поджала верхнюю губу, чтобы не рассмеяться.

– Наверное, это был очень близкий друг, только им можно так выражаться.

– Да, поговаривают, что близость именно в таких мелочах и проявляется. Однако сравнивать мне не с кем, других друзей-то и не было. – Он заметил застывшую от неловкости Чхэи и поспешно добавил: – Но да, он был настоящим другом. Ворчал вечно: «Как я вообще подружился с таким скучным человеком?» Кто бы говорил. У самого рот не закрывается, вечно лезет не в свое дело, суетливый, неаккуратный, как… Ну, примерно как ты. – Мужчина удовлетворенно кивнул, найдя правильное сравнение. – Однако жить становится веселее, если есть такой друг.

– Похоже, вы довольно долго дружите. Давно познакомились?

– С тех пор столько лет прошло… Мне было тринадцать. А теперь тридцать три. – Мужчина пальцами стучал по столу, подсчитывая годы в голове. – Жуть берет, столько времени утекло. – Гость передернул плечами. – Он первый подошел ко мне. Не знаю, с чего бы это.

Чхэи не удержалась и прыснула от смеха – его реакция ее окончательно развеселила. Ей вдруг живо представилось, как двое мальчишек бегают по школьному двору.

– Вы были одноклассниками?

– Нет. В детдоме познакомились. Мои родители развелись, когда мне было шесть, и я остался жить с отцом. Когда мне было десять, он погиб в аварии. Потом пару лет я скитался по родственникам, а в тринадцать попал в приют. Там мы и встретились.

Такой истории девочка не ожидала услышать. Голос мужчины звучал спокойно, почти равнодушно, и с ее лица мгновенно пропала улыбка. Атмосфера, которую только-только удалось разрядить, снова стала напряженной. Гость неловко откашлялся.

– Но парень он был странный. Я и представить не мог, что с кем-то таким сойдусь. – Он усмехнулся и слегка развернулся к Чхэи. – Был случай, когда мы уже в среднюю школу перешли. Меня одного, как назло, распределили не туда, куда ходили другие ребята из приюта. Остался я один, в общем, и сразу проблема нарисовалась. Компания школьных хулиганов узнала, что я из детдома. Начали издеваться – мол, у тебя что, на самом деле родителей нет? Видимо, их бесило, что я отвечаю им, огрызаюсь, в общем, не терплю. Я хоть обычно на рожон не лезу и в конфликты вступать не люблю, но терпеть их нападки и прогибаться я не собирался. И вот однажды, после уроков, поймали меня, окружили. Все кричали, что спесь мою поубавят. Дело шло к драке.

Мужчина слегка ударил кулаком по столу. Чхэи, увлеченная рассказом, вздрогнула от неожиданности.

– Вдруг кто-то меня позвал. Друг мой. Бежал к нам. Где-то нашел форму старшеклассников… – Мужчина покачал головой и расплылся в странной улыбке. – Сейчас вспоминаю – как же все это нелепо было! Про характер друга я уже тебе рассказал, но на деле он совсем не совпадал с его внешностью. Он был выше всех своих ровесников, крепкого телосложения. Вот те хулиганы и струсили. Он подошел ко мне, схватил за шиворот и давай кричать: «Почему занятия прогуливаешь?» И потащил за собой.

Чхэи даже привстала от любопытства и воскликнула:

– Вот это да! И что дальше?

– Те ребята стали спрашивать, кто он такой, а друг нагло соврал, что он мой старший брат – и ведь ни один мускул на лице не дрогнул! А потом еще и прикрикнул на них, мол, это вы, что ли, его уговорили занятия прогулять? – Мужчина даже изобразил, как его друг грозил школьникам кулаком. – Они, похоже, перепугались, стали оправдываться. А друг заорал, чтобы они ко мне не приближались даже, и, не слушая, что они ему пытались ответить, потащил за собой со школьного двора. Когда мы ушли достаточно далеко, я стряхнул его руку с плеча и хотел уже было разобраться. Потом смотрю – его суровое выражение лица уже исчезло, а сам он стоял и глупо улыбался. Спросил его: «Зачем полез? Как узнал?» – а он только какую-то чушь нес про то, как всегда мечтал сделать что-то такое героическое. Я тогда подумал, что с ним точно что-то не так.

И гость и Чхэи одновременно расхохотались. Отсмеявшись, мужчина покачал головой:

– А потом он каждый день встречал меня у входа в школу, пока я в старшие классы не перешел. Иногда еще других ребят приводил с собой. Благодаря ему я смог спокойно окончить школу.

Мужчина замолчал и вытер выступившие от смеха слезы. В это время перед ним на стол опустилась тарелка с лапшой. Сверху хозяин Чэ сразу положил кристаллик. Чхэи взглянула на него и растерянно выдохнула. Встретившись с ней взглядом, он сказал:

– Ты ведь опять какую-нибудь глупость собираешься сделать. Довольно. – И сполоснул пиалу из-под стеклянного шарика в воде.

Его слова прозвучали холодно, но Чхэи почувствовала в них заботу, и ее это даже тронуло. Если учитывать, как обычно он совсем игнорировал ее присутствие или просто на нее злился, это было неожиданно. Она вынула из подставки палочки и протянула их гостю.

– Детство вспоминается. По выходным папа всегда делал мне удон быстрого приготовления. Такой вкусный был. – На лице мужчины вдруг ясно отразились черты маленького мальчика из его воспоминаний. Однако он натянуто улыбнулся, и к нему тут же вернулась его взрослость. – Даже не знаю, почему это вдруг всплыло в голове.

– Потому что для вас это было чем-то особенным, – ответила Чхэи.

Он надавил палочками на горку из лапши, полностью погрузив ее в бульон.

– Впрочем, теплых воспоминаний об отце у меня почти нет. Он был вечно занят, один меня растил, так что мы виделись только за завтраком и вечером, когда ужинали. Да и сам я ласковым ребенком никогда не был. Наверное, когда он варил мне тот удон, так пытался выразить свою любовь. По выходным мы всегда ходили за продуктами, и он непременно выбирал именно его, хотя он был дороже другой лапши в пакетиках.

В голове Чхэи тоже всплыло воспоминание. Слово «папа» напомнило о его старом кошельке, в который он плотно напихал фотографии. Каких там только не было: снимок мамы, когда они только начинали встречаться, из свадебного путешествия и, конечно же, куча фотографий Чхэи – с пеленок до школьной скамьи и даже ее фото на документы.

Отец с юности выделялся своей привлекательной внешностью и даже во взрослом возрасте оставался более ухоженным и стильным, чем его ровесники. Но при этом у него была одна особенность, которая выдавала в нем его простоту. Он много значения придавал всему «первому» в своей жизни и поэтому очень привязывался к стареньким вещам. Вот, например, тот кошелек. Даже когда Чхэи подарила ему новый, дорогой, выбранный с душой, он все равно продолжал пользоваться старым, ведь это был первый подарок ему от мамы. И ходил он с ним так, пока швы не разошлись от количества карточек и подарочных купонов.

Когда настал день «переезда» содержимого старого кошелька в новый, отец долго выбирал, какую фотографию в него положить. Новый бумажник был куда меньше прежнего, материал еще не был разношен, и фотография помещалась только одна. Он полчаса ломал голову и в итоге выбрал снимок с дочкой в парке аттракционов. Спереди стоял он с маленькой Чхэи на плечах, а сзади них в небе взрывались фейерверки. Однако выбор был странный – на фото Чхэи, полностью завороженная хлопками салюта, смотрела куда-то в сторону с распахнутым в улыбке ртом.

«Столько есть хороших снимков, а ты выбрал именно этот, где я плохо получилась», – ворчала Чхэи, аккуратно подрезая фотографию по краям. Отец рядом пересчитывал сложенные купюры и бормотал себе под нос, но что – Чхэи не помнила. И очень об этом жалела.

«Пап, что ты тогда хотел сказать?» – спросила у него Чхэи. На фотографии отец стоял с немного приоткрытым ртом, как будто улыбался, но, если приглядеться, становилось понятно: он что-то выкрикивал. Папа, сортируя подарочные купоны – откладывая те, чей срок использования вышел, что-то односложно ей ответил. Но Чхэи не могла вспомнить что, голос его она не слышала.

Зато она в точности помнила тот выходной день: папину колючую щетину – он не побрился, потому что на работу идти не надо было, – и мамины сияющие губы, обильно намазанные блеском. Помнила и то, как отец, сосредоточенно выдвинув подбородок, что-то говорил. Картинка осталась предельно ясной, но, словно на фото, звука у нее не было. Чхэи слышала лишь отдаленный гул.

Хозяин Чэ зажал уши. Пронзительный звук ударил по барабанным перепонкам. Он рывком втянул воздух и открыл глаза. Гость лишь на секунду скользнул по нему взглядом и снова уткнулся в тарелку с куксу. Чхэи сидела, подперев щеку рукой, о чем-то глубоко задумавшись. К счастью, никто не заметил его состояния. И к несчастью, когда Чхэи вспоминала отца, у него самого что-то сдавливало грудь, будто огромный валун давил на сердце. Ему стало надоедать, что чувства Чхэи заражали его мысли, как вирус.

Гость прожевал лапшу, запил ее водой и, опустив палочки в тарелку, вдруг ни с того ни с сего начал:

– Кинотеатры, рестораны, путешествия.

Чхэи очнулась от своих мыслей и удивленно взглянула на него.

– Лично я это не люблю. Фильм посмотришь – и сразу забудешь, о чем он был; еда дорогая, а ничем не отличается от той, что дома приготовить можно. И еще ведь надо куда-то специально ехать, тратить деньги и мучиться с выбором. Раньше я так думал.

– Слишком уж вы все рационализируете. Попробуйте посмотреть на это с другой стороны. Во всех этих хлопотах и таится что-то особенное. То, что делает обычный день ярче. Романтика же!

– Ага. Я к этим вещам так относился, просто потому что мы с отцом никогда ничего подобного не делали. Обычно дети именно в семье узнают о ценности таких занятий, потому что вместе с родителями все впервые испытывают. А у меня из особых воспоминаний из детства – один лишь пакетированный удон. Вот я и жил так, обесценивая то, чего не имел. – Он прерывисто выдохнул, словно усмехнулся. – А потом благодаря другу и в кино пошел, и в ресторан, и даже впервые в жизни в путешествие выбрался.

– Чем больше слушаю, тем больше понимаю – замечательный у вас друг. И как оно, понравилось?

– Сначала было утомительно и все раздражало. – Он поднял ладонь, увидев, как Чхэи собралась было ему возразить. – Но потом я понял, что признателен ему за это. Наконец узнал, что такое настоящие, ценные воспоминания. Благодаря ему даже смог нормальные отношения с девушкой построить. Помню – мы с ней идем за руку по побережью, закат невероятной красоты… «Жизнь такая бессмысленная и сложная, но, когда я рядом с тобой, она обретает значение. Хочу теперь всегда быть с тобой, строить наш собственный, бессмысленный и скучный маленький мир…»

– Подождите… Вы сделали ей предложение? Ничего себе! А она что?

– Сказала «нет». – Мужчина поднял миску и сделал большой глоток бульона, втянув вместе с ним несколько ниточек лапши. – Но это было предсказуемо. Ее родители были резко против. Я ведь сам себе обещал – не ждать от этих отношений ничего. Думал, мне будет достаточно хотя бы того времени, что мы проводим вместе. Но закат был таким прекрасным, что я не удержался и выложил все как на духу.

Его история была похожа на американские горки. У Чхэи даже выступил холодный пот. Сколько же времени ему понадобилось, чтобы научиться так спокойно об этом рассказывать? В этой невозмутимости Чхэи отчетливо чувствовала запах крови, которая выступает на губе, когда сильно впиваешься в нее зубами, чтобы сдержать эмоции. Она откашлялась, чтобы избавиться от сдавившего горло ощущения.

– Когда умер отец, – продолжил он, ковыряя палочками лапшу, – я не так уж сильно горевал. Наверное, потому что, еще когда был совсем ребенком, понял одну вещь – человек в конце концов всегда остается один. Так и жил, считая одиночество чем-то естественным. До поры до времени. После расставания с девушкой мне вдруг стало по-настоящему страшно. Что, если я никогда не смогу создать семью? Что будет, если я больше не смогу выдерживать одиночество?

– Мне очень жаль. – Чхэи выдавила из себя дежурную фразу. Ничего лучше в тот момент придумать она не смогла.

– Нет, все нормально. – Он смутился, замахал рукой, и бульон с палочек брызнул ему на рукав. Гость тут же схватил салфетку и поспешно вытер ею свитер. – На удивление, все эти мысли быстро прошли. Я тогда понял одну вещь: у меня уже есть семья. Человек, который не ложится спать, пока не дождется моего возвращения домой, который с одного взгляда понимает, что у меня что-то случилось. Который беспокоится о моем здоровье, пристает с глупыми разговорами. Который всегда рядом, даже когда я становлюсь невыносимым.

Чхэи расплылась в лучезарной улыбке.

– Если человек всегда рядом – он и есть твоя семья. – Уголки его губ едва заметно изогнулись вверх. – Я думал, что моя жизнь – это немое кино, а мой друг будто бы добавил в него звук. Получается, что такое семья? Имена, которые появляются на экране, когда фильм заканчивается.

Чхэи повторила про себя его слова, представляя, чьи имена были бы в титрах в конце ее коротенькой жизни.

– Какие красивые слова… – И тут же ее сердце сжалось. А ее имя – появится ли оно в чьих-нибудь титрах? Или не будет ни единого человека, у кого в конце «фильма» она будет упомянута?

– Я обычно так не выражаюсь. Это мой друг – эксперт в красноречии, а я лишь его слушатель. Но сегодня вдруг почему-то стало невыносимо молчать. – Он соскреб палочками последнюю прилипшую ниточку лапши со дна тарелки. – Говорят, люди меняются, когда близится смерть. Наверное, так и есть. Или… Может, я просто репетирую встречу с отцом. Мы оба не очень разговорчивые, надо, чтобы хоть кто-нибудь разбавлял тишину.

На сердце Чхэи будто свалился огромный камень. Гости ведь не знали правды: нет никакого загробного мира, где они могли бы встретиться со своими умершими близкими. Она это знала, но сказать не могла.

– А я похвастаюсь отцу. Скажу ему, что прожил интересную жизнь. Достойную. – Он отложил палочки.

– Извините, – сказал гость, дождавшись, когда хозяин Чэ закончит мыть посуду. – Можно попросить вас об одном одолжении?

Хозяин Чэ вопросительно поднял бровь. Ничего хорошего это не предвещало. Но гость, который этого не знал, не обратил на его выражение лица внимания и как ни в чем не бывало продолжил:

– Скоро малыш родится. – Заметив непонимающий взгляд Чхэи, он торопливо добавил: – У друга, не у меня. Они с женой столько лет пытались завести ребенка, и вот наконец получилось. Совсем скоро срок.

– Ближе к делу. – Хозяин Чэ скрестил руки на груди и понизил голос.

Мужчина, который до этого спокойно рассказывал о всех пережитых жизненных трудностях, вдруг стушевался:

– У меня есть идея, как его назвать. Хотелось бы передать им. Еще и похороны прямо перед родами, не очень хорошо. Может, можно подождать хотя бы до того, как он родится?..

– Нет, – ответил хозяин Чэ, даже не дослушав гостя, и отвернулся. – Ты уже съел лапшу. Теперь нужно быстрее отправляться туда, где тебе место.

– Ну, я так и думал. На всякий случай спросил.

Мужчина неловко усмехнулся и почесал затылок. На лице его ясно читалась тоска, но настаивать больше он не стал и направился к выходу. А вот у Чхэи сердце сжалось от того, как быстро он сдался. Она поспешила за ним. Мужчина, заметив ее расстроенное лицо, усмехнулся:

– Ну вот, переживаешь больше меня самого. Не надо. Я подарки ребенку уже все приготовил. Одежду, обувь, игрушки. Они все ругались, зачем, мол, так рано все покупаю. А теперь получается, я правильно сделал, что заранее об этом позаботился.

– Какой толк от подарков? Вы же не увидите, как малыш с ними играется.

– А для этого, – он снял очки и протянул ей, – у меня есть они.

Чхэи осторожно взяла очки за дужку. Она боялась, что гость снова на нее разозлится, если она не будет аккуратной.

– У друга точно такая же оправа. Я и его ребенку подарки купил, и жене его тоже, и его самого без презента оставить не мог. Старые очки у друга все время ломались, он их скотчем в несколько слоев заматывал. Купил ему новые, хорошие. Сказал, чтобы перестал в старых ходить и позориться, еще и первое впечатление о себе перед ребенком портить.

Мужчина забрал очки из рук Чхэи и осмотрел их со всех сторон.

– Они без диоптрий, мне вообще они не нужны, я хорошо вижу. Просто тогда друг сразу купил мне такие же. Я говорил ему, что он деньги на ветер спускает, просил вернуть их обратно в магазин, ругался. Знаешь, что он мне на это ответил? – Он вернул очки на переносицу. Линзы отразили свет от лампы, на пару мгновений скрыв его глаза. – «Мы теперь через эти очки связаны. Все, что вижу я, увидишь и ты. А все, что видишь ты, будет видно мне». Знал ведь, что я не дождусь рождения малыша. Но раз очки есть, значит, с помощью них обязательно увижусь с ним. Детский сад же…

Отблеск скользнул по линзам, и снова стал виден его взгляд. Гость не плакал. Он улыбался.

Чхэи пристально смотрела мужчине в лицо, а в голове перебирала идеи – могла ли она помочь ему хоть чем-то. И вдруг кое-что вспомнила.

– Господин Чэ! – воскликнула она, прежде чем придумала, что ему скажет. – Ведь они могут поговорить! Увидеться в последний раз, всего лишь на секундочку! Просто чтобы про имя сказать! Правда ведь?!

Чхэи не видела его лица и нетерпеливо глазела на повернутый к ней затылок, подгоняя его с ответом. Гость тоже затаил дыхание, дырявя взглядом спину хозяина лапшичной. За стеклами очков были видны его глаза – полные надежды, которую он изо всех сил пытался в себе подавить.

Хозяин Чэ все так же стоял спиной, плотно поджав губы. «Не надо было тогда при девчонке ничего говорить». Он помог матери спортсменки, подсказал ей, что у нее еще было время поговорить с дочерью, и теперь это обернулось против него. Как он только не ругался на себя в своих мыслях, но все же утвердительно кивнул девочке в ответ. Сам так и не понял почему. За его спиной Чхэи, победно вскинув руки вверх, подпрыгивала и радостно кричала:

– Разрешили!! Вы это видели? Давайте, идите скорее, передайте другу имя, которое придумали для малыша! Пусть обязательно им назовет!

Гость подцепил ее мизинец своим[5]:

– Гарантий дать не могу, но постараюсь их убедить.

Они взглянули друг на друга и впервые за весь вечер обменялись легкими, счастливыми улыбками. Чхэи сама открыла гостю дверь. Тот шагнул за порог, широкими шагами направляясь навстречу своей судьбе.

– Эх, вот это я понимаю, погодка!

Тами явился только к полудню. Его зеленая ветровка была расстегнута и соскальзывала с плеч, а он на ходу пытался ее поправить. Щеки у него раскраснелись сильнее обычного.

– Хорошая погодка? – эхом отозвалась Чхэи, бросив украдкой взгляд на хозяина Чэ.

Вчерашний гость ушел, и с этого момента он не произнес ни слова. Чхэи думала, что он разозлился на нее за то, что произошло, и потому с ночи сидела как на иголках в ожидании, когда же он на нее наругается. Она даже заранее извинилась перед ним, но не получила никакой реакции в ответ. Тревожный знак. Лучше бы он рассердился – его молчание сводило Чхэи с ума.

– Еще какая! Ветерок обдувает, солнце пригревает, но не жарит! Небо ясное-преясное! Таких хороших деньков в нашей пустыне – раз-два и обчелся. – Тами оттянул ворот футболки и обмахнул лицо рукой.

Чхэи, которая уже извела себя тщетными попытками разгадать настроение хозяина Чэ, от этих рассказов про прекрасную погоду вжалась в стул. Какое еще может быть настроение у человека, который прикован к этой лачуге и не может выйти насладиться «ясным-преясным» небом?

– Да ладно вам, что там в этой пустыне хорошего может быть? Куда ни глянь, один песок, ничего другого не видно. – Чхэи уперлась лбом в ладонь, прикрывая лицо, и повернулась к Тами.

Она изо всех сил глазами указывала в сторону хозяина Чэ, с таким усердием, что кожа на лбу собиралась гармошкой. Потом снова взглянула на ничего не подозревающего Тами и в этот раз уже кивнула в сторону кухни. В широко распахнутых глазах читалось одно: «Замолчите!» От напряжения она так сильно стиснула челюсть, что ее округлое лицо сделалось квадратным.

– А ты чего головеху-то опустила?! Вам, молодым, надо ровно голову держать, к небу взгляд устремлять! – сказал ей Тами, не обращая внимания на ее «знаки». От жары и духоты он как ни в чем не бывало стал снимать куртку. Вытащил одну руку из рукава и в этот момент наконец заметил перекошенное лицо Чхэи. – Что с тобой? Случилось что, обидел кто-то?

– А? Что? Никто меня не обидел! Все нормально. – Чхэи поняла, что ситуацию уже не исправить, а единственный выход – поскорее уйти. – Я пойду подышу воздухом! Вот прямо сейчас пойду! Ненадолго!

Она вскочила из-за стола, распахнула дверь и вылетела наружу, не дожидаясь разрешения хозяина Чэ.

Тами, кряхтя, поднялся со стула, пытаясь на ходу натянуть болтающийся рукав, который он только что снял, и посеменил вслед за девочкой.

– Чхэи! Подожди меня!

Дверь за ним захлопнулась, а рукав так и висел, не надетый на руку.

– Дядя Тами, почему вы такой непонятливый?! – закричала Чхэи, когда они отошли подальше от лапшичной. – Я же вам кивала, чтобы вы говорить перестали! – На всякий случай она еще раз оглянулась посмотреть на домик – проверить, точно ли закрыта дверь. – Ну что же вы?!

Тами, видно, расстроился. Наконец натянув куртку до конца, он тихо промямлил:

– У тебя выражение лица было такое… Я подумал, что ты в плохом настроении, вот и спросил…

Чхэи с досадой ударила себя кулаком в грудь, а потом показала в сторону лапшичной:

– Не я в плохом настроении, а господин Чэ!

Тами недовольно выдохнул сквозь зубы и присел на корточки. Широко расставив руки, он начал сгребать песок, и вскоре перед ним выросли два холмика. Он уселся на маленькой песчаной табуретке и похлопал по второй, более широкой, приглашая Чхэи сесть рядом.

– А оно у него бывает хорошим? В первый раз он сердится, что ли? Лучше скажи: что с тобой-то стряслось?

Чхэи села и, поджав колени, пересказала события прошлой ночи – почему так нервничала из-за хозяина Чэ.

– Вот и вся ситуация. Я подумала, что если в прошлый раз он гостье помог, то и в этот раз поможет и ничего страшного не произойдет.

– Ой, ну и ладно. Раз не накричал на тебя, значит, и переживать не о чем. Но я-то по твоей кислой физиономии вижу, что дело не только в нем. Что ж тебя так гложет?

– Просто… Тот мужчина был уверен, что после смерти встретит отца. – Чхэи встала с песчаного сиденья и отряхнулась. На месте импровизированного стула остался только небольшой кратер – мягкий песок примялся под ее весом. – Многие так считают. Что после смерти увидятся со своими близкими, вместе будут снова счастливы. Но это не так. Они умрут и все забудут: всех, кого любили, кто любил их…

Тами выжидающе смотрел на Чхэи, как она молча носком ковыряла мягкий песок.

– У меня ощущение, будто я солгала гостю. Ведь, как только он попадет в Мир Иной, он никогда больше не встретит ни друга, ни отца… Забудет про них навсегда. А я ему ничего не сказала. Это меня и гложет, – закончила Чхэи.

Тами скривился и вытянул губы в трубочку. Он глубоко задумался. Уголки его губ, и без того сильно опущенные, поползли еще ниже, и лицо осунулось. Но вдруг взгляд прояснился.

– Погода сегодня какая замечательная, правда ведь? Посмотри на небо.

– При чем тут это? Вы меня слушаете вообще?

Он прищурился и поднял лицо к солнцу.

– Да посмотри просто. Красота ведь.

Чхэи прикрыла глаза ладонью и задрала голову вверх. Сначала было ничего не видно, и она покрутилась на месте, чтобы понять, что Тами имеет в виду. Потом осознала: обычно воздух здесь мутный, полный пыли и песка, но сегодня и правда было необычно ясно. Дышалось легко, чистый воздух наполнял грудь, и она почувствовала, что тревога немного отступает.

– Может, прогуляемся подальше? Покажу одно красивое место, – сказал Тами.

– Какое красивое место? Тут кругом один песок.

Тами поднялся и отряхнул руки. От его сиденья не осталось и следа.

– А вот и нет. Я-то знаю куда идти. Не отставай!

Он уверенно зашагал вперед. Чхэи, подозрительно на него поглядывая, нехотя поплелась следом.

Постепенно пейзаж стал меняться, как и почва под их ногами. Чхэи стала замечать, как из-под песка пятнами виднелась темная, твердая поверхность. Она догадалась, что это была голая земля, которая скрывалась под желтым морем. По плоской, твердой поверхности идти стало куда легче, ноги больше не увязали.

Пока Чхэи оглядывалась по сторонам, Тами, уловив момент, выпрыгнул прямо перед ней и раскинул руки в стороны.

– Та-да! – Он, словно конферансье в цирке, поклонился и медленно отошел в сторону. – Добро пожаловать в мой любимый уголок в этой пустыне! – Тами указал на открывшийся за его спиной вид.

По инерции сделав шаг вперед, Чхэи вдруг отпрянула назад и вскрикнула:

– Ой, мамочки!

Перед ними зияла пропасть. У Чхэи закружилась голова от высоты. Она отбежала подальше от края обрыва, ноги стали ватными, подкосились, и она села на землю.

– Это что такое? Где мы?

– На границе с Миром Иным. Точного названия у этого места нет. Для меня это «Утес мертвых».

– Ну и название вы выбрали! Я, вообще-то, высоты боюсь! Да и мне в Мир Живых надо, а вы меня к мертвым притащили?!

– Да чего ты так распереживалась? Мы все равно ни в Мир Иной пройти не сможем, ни упасть с утеса, даже если захотим. Смотри!

Он протянул руку в пустоту – и ее остановила невидимая стена. Тами облокотился о нее двумя руками и посмотрел вниз, туда, где раскинулся загробный мир. Сердце Чхэи ухнуло – казалось, что он вот-вот сорвется с края.

– Все, я поняла! Отойдите оттуда!

– Иди сюда. Не трусь. В такие солнечные дни отсюда вид открывается невероятный.

Чхэи поднялась и подошла ближе, неосознанно сгибая пальцы на ногах, словно цепляясь ими за землю. Вид и правда был потрясающий. Однако к самому краю подходить она не стала, остановилась в шаге от него, вытянула шею и взглянула на раскинувшуюся внизу красоту чуть издалека.

Сначала Чхэи показалось, что перед ней море – настолько широкой была река у подножия скалы. Мутная, почти черная, непроглядная вода кольцом окружила утес. Ее истоки скрывались где-то между острых скал на противоположной стороне ущелья. Каменные стены противостояли натиску песчаных бурь, скрывая в расщелинах тысячи древних тайн. Взобраться на такие горы было бы невероятно трудно, а если оступишься, казалось, падать будешь бесконечно. Лучи солнца не проникали в глубь воды. Они ударялись о ее поверхность и разлетались на тысячи сверкающих отблесков-осколков. Наверное, это слезы всех сорвавшихся вниз стали одним целым и превратились в реку.

Чхэи вгляделась в раскинувшуюся перед ней пропасть. Ей вдруг показалось, что там внизу что-то пошевелилось.

– По этим тропам вообще возможно пройти? Да и кто по ним ходит?

– Умершие, – ответил Тами. – Это врата, путь в Мир Иной.

– Врата? Что-то я не вижу дверей. Да и дороги здесь нет нормальной.

– Потому что видны они не всем. Только тем душам, которым по судьбе положено в Мир Иной вернуться.

Легкий порыв ветра бесшумно приземлился Чхэи на плечо. Тами по привычке цокнул языком и спугнул его – шевельнув девочке волосы, ветер полетел дальше.

– Ваш вчерашний гость сейчас где-то там. На самом деле он большой молодец. Мог ведь искать встречи с умершим отцом, но не стал, прожил достойную жизнь. Иногда мне кажется, что это правильно – стирать душам память, что забвение – это дар богов. Что хорошего в том, чтобы уходить, сожалея о прожитой жизни или обижаясь, что не успел сделать достаточно? – Его вздох, подхваченный ветром, опустился вниз, к подножию утеса, и там растворился. – Для меня же врата забвения никогда не откроются, – тихо пробормотал он.

Но Чхэи его уже не слушала. Все ее мысли вдруг захватила одна мысль, которая объясняла, почему после встречи с гостем на душе у нее было неспокойно. «Что было бы, если тот папа с фотографии был ее „родным“ папой?» – крутилось у нее в голове.

Чхэи росла в любви и заботе и никогда не чувствовала себя обделенной. Однако могло ли это ответить на естественным образом возникавшие у нее вопросы? Почему так получилось, что ее отдали на удочерение, кто ее биологические родители? Казалось, что она перерастет это любопытство, но с возрастом желание знать правду становилось только сильнее. Ей хотелось встретиться с ними, спросить, помнят ли они про нее, понять, почему ее отдали. Она всегда думала, что обязательно их найдет, если не в этой жизни, то после смерти, в загробном мире, и все у них разузнает. И теперь, осознав, что это, возможно, никогда не произойдет, ощутила горечь и тревогу.

– Это настолько «правильно», что становится несправедливым, – выдохнула она. – Стереть прошлую жизнь души ради новой. Может, какие-то души и хотели бы все забыть. Но есть ведь и те, кто хочет кого-то помнить? Или чтобы их помнили? Это нечестно по отношению к ним.

Тами нахмурился и крепко сжал заложенные за спину ладони.

– Память и забвение – две части одного целого. Как бы человек ни старался, не сможет сам забыть того, по кому тоскует, кого забыть не получается. Поэтому, даже когда мы резко против, означает, что внутри на самом деле скрывается решительное за.

Чхэи отступила от обрыва.

– Все равно… В любом случае получается, что, попадая туда, помнить перестаешь. Я не хочу этого. Может, когда-нибудь придется, но точно не сейчас.

– Я тоже пока этого не хочу, – тяжело выдохнул Тами.

Чхэи взглянула на его профиль, не удержалась и спросила:

– У вас тоже есть человек, по которому вы тоскуете?

Вздох Тами подхватил ветер и унес куда-то далеко от утеса, ресницы его дрогнули. Он медлил. Чхэи сразу все поняла. В его взгляде читались воспоминания о ком-то, по кому он безмерно тосковал. Было видно – он бы все сейчас отдал, чтобы оказаться с этим человеком рядом. Зрачки его метались, взгляд помутнел.

Но он моргнул, и тоска пропала, скрылась под веками.

– Поздно уже. Пошли, а то попадет нам.

Он взял Чхэи за руку и повел ее прочь – в сторону, противоположную Миру Иному.

Тами шел впереди. В иной раз Чхэи еле-еле тащилась бы за ним, ухватившись за край его куртки, но сейчас держалась рядом. Песка под ногами пока еще было немного, и идти было легко. Широкими шагами, они быстро продвигались вперед, как вдруг послышался чей-то голос:

– Ким! – Голос доносился откуда-то сзади.

Чхэи вытянула шею, как черепаха, и огляделась вокруг. С небольшого песчаного холма, который они только что миновали, к ним изо всех сил неслась женщина, и пушистый помпон на ее вязаной шапке подпрыгивал в разные стороны.

– Человек?..

– Ш-ш!!! – Тами подскочил к девочке и приложил палец к ее губам. – Рот на замок. Понятно? – резко шепнул он, повернулся и уже громко и непринужденно окликнул бегущую: – Чон! Какими судьбами?

Женщина, к которой он почему-то обращался по фамилии, выглядела его ровесницей. Она добежала до них и, упершись руками в колени, взглянула на Чхэи. Она кивнула в ее сторону и, борясь с одышкой, спросила:

– А это кто?

Тами тут же шагнул вперед, заслоняя девочку.

– Да заблудилась просто. Похоже, еще не поняла, где оказалась. Ты давай поменьше болтай, а то напугаешь ее.

И, будто ничего не случилось, ловко перевел тему разговора:

– Ты так сильно соскучилась, что аж неслась ко мне?

– Ой, ну тебя! – Женщина хлопнула Тами по спине. – Беспокойно мне было. У бабули все чаще сознание путается… Совсем плохая стала. – Она покосилась на Чхэи и понизила голос: – Не знаю, сколько еще протянет.

– Ладно, вечером поговорим. Сегодня сам к тебе загляну.

От Чхэи не скрылся косой взгляд в ее сторону.

– Правильно. А то все в своей норе сидишь, даже не приходишь к нам. Хотя тебе тоже не так долго осталось…

Тами нарочно громко прокашлялся, перебивая ее слова.

– Не при девочке же! Все, хватит пустых разговоров. Ступай, бабуля ведь ждет.

– Ладно, ладно, иду. Чего начинаешь-то?

Тами легонько подтолкнул женщину, и та, обиженная, что ее прогоняют, поспешила вернуться тем же путем, каким пришла.

Постепенно стал подниматься ветер. Волосы Тами разметались, показались частые седые пряди. Он быстро пригладил их рукой, прикрывая седину черными локонами.

– Ну что, пойдем?

Выбившиеся из прически волосы Чхэи щекотали переносицу. Она почесала нос и как бы невзначай спросила:

– А кто это был?

К вечеру ветер крепчал. Чхэи убрала волосы от лица – заправила их за уши и натянула на голову капюшон. На куртке у Тами капюшона не было, и он только почесал затылок. Было очевидно – он чувствовал себя не в своей тарелке.

– Да так. Знакомая.

Чхэи затянула завязки капюшона и ничего не ответила. Она вытянула губы в трубочку и выжидающе на него глядела. Тами понял, что отступать Чхэи не собиралась, и под ее упрямым взглядом закусил нижнюю губу и тяжело выдохнул.

– Все, что сегодня произошло, – поход к утесу, встреча с этой женщиной – абсолютная тайна. Хозяину Чэ ни слова.

– Да за кого вы меня принимаете? Думаете, я побегу ему жаловаться?

Тами замялся, и Чхэи, улучив момент, лукаво добавила:

– Хотя… Возможно, придется его расспросить, если вы мне ничего не расскажете…

– Ладно! – перебил он, подняв руки в знак капитуляции. – Но тогда для всех сегодня был самый обычный день, договорились?

Он протянул ей мизинец, чтобы закрепить уговор.

– Рассказывайте тогда! Кто эта женщина? – в лоб спросила Чхэи, едва зацепив его палец своим, и сразу же убрала руку.

Вдалеке послышался протяжный вой ветра. Днем он был ласковым, но с каждой минутой становился все сильнее, предвещая ночную бурю. Он подхватывал рыхлый песок, кружил его и приземлял на ноги Тами и Чхэи. По дороге обратно в лавку Тами заговорил. Он поведал Чхэи историю, о которой не знал даже хозяин Чэ. Рассказ был такой увлекательный, что девочка долго еще не могла унять свое воображение и любопытство.

В дверь вошел мужчина в толстовке с логотипом спортивного бренда на груди. Он сутулился, и ткань с вышивкой безжизненно болталась, свисая с плеч. Пошатываясь, он дошел до стула, сел и первым делом сказал:

– Бутылочку сочжу, пожалуйста.

Чхэи хотела бы, чтобы с этой просьбой разбиралась не она, а хозяин Чэ, но, взглянув на него, она увидела лишь то, как он поворачивается к ним спиной. Ничего другого не оставалось, кроме как натянуть улыбку и ответить самой:

– Простите, но мы не продаем алкоголь.

– Понял. Что ж, ладно.

Мужчина выдавил из себя кривую ухмылку, запустил свои коренастые пальцы в коротко стриженные волосы и взъерошил их так неаккуратно, будто не прическу поправлял, а пытался что-то в них отрыть. Небрежная легкая стрижка будто маскировала тяжелые, путаные мысли в его голове.

Мужчина выглядел встревоженным – он то и дело теребил волосы, тряс ногой, и от этой нервозности Чхэи сама начала чувствовать беспокойство. Хотя, при его комплекции, он должен бы казаться грозным, из-за ссутуленной позы и темной одежды выглядел скорее маленьким и потерянным.

– Сочжу предложить вам не могу, зато могу налить воды.

Чхэи подумала, что это могло хотя бы немного его успокоить. Так как в ее биографии имелись случаи внезапного разливания воды, в этот раз она постаралась быть максимально осторожной и придвинула кружку к гостю, не поднимая ее со стола. Мужчина осушил ее одним глотком и попросил еще.

Они были совсем не похожи. В этом госте все было совершенно другим – прическа, одежда, манеры, кроме одного. Чхэи сразу заметила тонкую черную оправу его круглых очков, таких же, как у мужчины, который приходил несколько дней назад. Единственным отличием были линзы – у гостя по нижнему краю они полностью были заляпаны отпечатками его пальцев. Очки съехали на кончик носа, и он поднял их обратно на переносицу. Его палец оставил еще одно жирное пятно на поверхности стекла.

Чхэи вдруг вспомнилось, как гость, с которым она общалась несколько дней назад, не мог найти правильных слов, чтобы описать своего друга. Теперь она понимала, что он хотел тогда сказать.

«Неужели я правда такая же?» – мелькнуло у нее в голове, и она погрузилась в неприятное самокопание.

В это время мужчина потер руки о брюки и снова поправил очки. Носоупоры, пожелтевшие то ли от времени, то ли от масла, покрывавшего кожу его носа, соскальзывали вниз. Он снова подтолкнул очки вверх и в этот момент наконец понял, что почти ничего не видит через помутневшие линзы. Он снял очки. Чхэи заметила, что дужки расшатались, и тогда стало ясно, почему они не держались на носу. Гость, не колеблясь ни секунды, схватил край своей толстовки и обернул им линзу, чтобы вытереть следы от пальцев.

– Эм… – вырвалось у Чхэи. – Я слышала, что так делать нельзя. Поцарапаются.

Мужчина замер, резко поднял голову, и девочка заметила его опухшие, покрасневшие от слез глаза. Учтивый официант в такие моменты должен сделать вид, что ничего необычного не происходит, поэтому Чхэи отвернулась.

Гость спокойно ответил:

– Да. Точно.

Он пошарил по карманам брюк, вывернул все – и передние, и задние, но нашел лишь смятые бумажки и обрывки ниток. Тогда он снова обернул линзы в изнанку своей толстовки и хорошенько их потер.

– У меня нет специальной тряпочки. Да вроде ткань мягкая, начес все-таки. Может, ничего страшного?

Чхэи с сожалением в глазах кивнула. Мужчина зашмыгал носом.

Он сидел на стуле так, словно все силы его покинули, смотрел в одну точку и ждал, когда хозяин Чэ приготовит лапшу. Время от времени тянул носом воздух и поднимал глаза к потолку, пытаясь сдержать слезы. Чхэи молчала и ждала, пока печальная волна отхлынет от гостя. Хотя притворяться, что не замечаешь его частых всхлипываний, было непросто.

Наконец на столе появилась тарелка с куксу. Мужчина отхлебнул бульон, и у него вырвался нетрезвый возглас. Он помешал палочками лапшу и вдруг остановился. Чхэи решила, что он снова заплачет, но гость вдруг обратился к хозяину Чэ:

– Какой вкусный бульон! К нему бы еще рюмочку сочжу… Не подумываете включить в меню?

– Нет, не подумываю. – На бесцеремонный вопрос последовал такой же ответ. – Быстрее ешь. Лапша размокнет.

– Разговариваете вы прямо как мой…

Он остановился на полуслове. Повисла тишина. Брови дрогнули, он поморщился, и вот уже снова едва сдерживал слезы.

Гость попытался улыбнуться:

– Простите. Просто позавчера похоронили близкого друга. А у меня слезы близко, и пока тяжело держаться.

– За что же тут извиняться? Любой в такой ситуации будет плакать.

Чхэи, действуя на опережение, протянула гостю салфетку, своими словами заглушая раздраженный вздох хозяина Чэ. Мужчина взял салфетку, прижал к глазам и выдавил еще одну кривую улыбку. На белой бумаге остался изогнутый тонкий серый след от слез.

– Еще и жена у меня беременна. При ней нельзя расклеиваться, а я еле держусь, слезы сами льются.

Хозяин Чэ сидел, закинув ногу на ногу. По его лицу было ясно: сегодня он, как и всегда, хотел побыстрее выпроводить гостя. Но тот, не замечая его недовольного взгляда, продолжал дальше:

– До того как женился, я с другом жил. По сути, у него на шее сидел. Работу найти никак не мог, все шло под откос. А он разрешил у себя жить, кормил, помогал, денег с меня за это не требовал.

Мужчина только и делал, что ковырялся палочками в лапше. Чхэи наблюдала за круговыми движениями его рук, и у нее даже закружилась голова. Пришлось отвернуться.

– Я же тогда совсем из комнаты не выходил, не ел почти, прикладывался к бутылке. Он буквально вытащил меня за шкирку. Знаете куда? В китайский ресторан. Сказал мне, мол, новый открылся, пошли. А сам, вообще-то, не любил такие места. Но в тот вечер столько всего заказал… В конце еще и китайской водки попросил! Хотя спиртное терпеть не мог. Стол ломился от еды, а я не знал, что первым пробовать, и только глазел на него. Друг все подгонял: «Ешь быстрее. Лапша размокнет. Дорого, оставлять жалко». Вот вы мне так же сказали, поэтому вспомнилось…

– Ладно. Молчу. Ешь давай. – Хозяин Чэ показал на все еще полную тарелку лапши, морщась от раздражения.

Поторапливаемый, мужчина наконец подцепил лапшу палочками и запихал в рот так много, что казалось, щеки треснут от натяжения. Поперхнулся, закашлялся. Кусочки лапши разлетелись во все стороны, словно фрагменты рванувшей петарды. Хозяин Чэ вздохнул, расплел руки, скрещенные на груди, и снова нажал на виски. Чхэи, чтобы не смущать гостя, едва заметно отпрянула. В голове не укладывалось, как эти два человека могли сойтись. Его аккуратный друг, случайно капнув на столешницу бульоном, моментально вытер ее салфеткой. Сейчас же картина было разительно другой.

– Ваш друг, он… хоть и резко разговаривал, человек был мягкий, так ведь?

Чхэи не хотела еще больше расстраивать гостя, но получилось все наоборот. Мужчина вдруг сморщился, губы дрогнули, и изо рта выскользнул кусочек лапши.

Девочка поспешила сменить тему:

– А как так получилось, что вы вместе жить стали?

– В одном детдоме выросли. Я поступил в университет, а он за это время успел устроиться, жилье найти. Жить одному после выпуска не хотелось, вот и перебрался к нему.

– У вас такие разные характеры. Наверное, было непросто вместе быт вести?

– Не то слово! – усмехнулся мужчина. – Он все время ходил за мной по пятам и нотации читал: «Выворачивай носки перед стиркой, стаканы мой сразу, а то липкими станут, воду в душе не брызгай…», – один за другим он вспоминал комментарии своего друга и постукивал палочками по краю миски. С каждым ударом лицо хозяина Чэ хмурилось все больше и больше.

– Всему меня заранее научил, теперь на меня никто не ругается. Жене не пришлось со мной мучиться, я и без нее все знал. Как бы сейчас хотелось услышать эти его замечания. Все время говорил мне, какой я неугомонный, – пробормотал он, и глаза его налились слезами.

Он снова стукнул палочками по краю тарелки, положил их, и хозяин Чэ недовольно поморщился. Но мужчина закрыл лицо ладонью, так что не видел его сурового взгляда.

Чхэи металась между нежеланием действовать хозяину Чэ на нервы и необходимостью успокоить гостя. В итоге она все же вытянула из коробки несколько салфеток и протянула ему.

Мужчина взял их из рук девочки и, будто это послужило разрешением на то, чтобы выплеснуть эмоции, разрыдался. Слезы и сопли хлынули водопадом. Хозяин Чэ цокнул языком и демонстративно отвернулся. Чхэи придвинула к плачущему мужчине коробку с бумажными салфетками и мысленно извинилась перед хозяином лавки: сейчас важнее было утешить гостя.

– Простите, – прохрипел он. – Сегодня ходил к нему домой, вещи разобрать. Открыл кухонный шкафчик… – Было слышно, как он давится солеными слезами. – Когда мы стали вместе жить, я купил нам тарелки. Хотел хоть как-то показать, что благодарен ему. Денег не было, но все равно выбрал несколько одинаковых. А он взъелся: мол, мы что, муж и жена, чтобы из парных тарелок есть? Но знаете, я ведь съехал, а он потом еще много лет один жил. И все это время хранил и приборы мои, и тарелки, хоть они уже испортились от времени. Ждал, что я приду, а он мог бы их для меня достать, накрыть на стол.

Чхэи вспомнился образ того мужчины, его аккуратно выглаженная одежда.

– Порядок любил во всем, получается.

Гость сжал и с силой потер нос, послышалось, как внутри захлюпало.

– Если б я тогда знал, что для него эти дешевенькие тарелки значили, может, чаще заходил бы на ужин. Мне так стыдно за это. Он же сам тогда говорил, что впервые так ел, из одинаковых тарелок, будто за семейным столом…

Он что-то бормотал дальше, но Чхэи больше его не слышала. Над ее головой лопнул пузырик воздуха, и из него выпали десятки слов: «впервые», «первый», «в первый раз», собрались в единый поток, влетели через ушные раковины и ударили по ее барабанным перепонкам. Перед глазами возник образ отца, форма его губ, когда он с такой нежностью произносил это слово – «впервые».

Чхэи будто оказалась на дне океана, где давление ломает кости. Вдруг ее со всех сторон окружили чьи-то расплывчатые силуэты. Она обратила внимание на форму их подбородка и губ – все они были похожи на отцовские. Они разевали и закрывали рты, но не издавали ни звука, словно рыбы. Нельзя было различить, кто есть кто, их силуэты были мутными, словно Чхэи смотрела на них через толщу непроглядной мутной воды, но форма губ просматривалась отчетливо. Она знала: нужно было понять, где ее отец. В голове крутилась только одна мысль: «Чхэи, соберись. Кто твой настоящий папа? Как он тебя всегда называл?»

Со дна поднялся огромный пузырь воздуха. Он рос, всплывая выше и выше. Чхэи забила ногами, устремляясь вверх за ним. Наконец ее макушка достигла поверхности воды.

– А знаете, что самое интересное? – горько усмехнулся мужчина и повел плечами. – Я вдруг понял, что он на всем оставил свой след, даже дома у меня. В холодильнике сортирую продукты, как он это делал; белье складываю, как он учил. Даже провод от зарядки сворачиваю по его инструкции. Его привычки проникли всюду, так глубоко, что я нахожу его во всех мелочах, которые заметно влияют на мою жизнь.

Над головой Чхэи продолжали лопаться пузыри: «Ну и где же ты плохо получилась? Моя девочка – на всех фотографиях красавица»; «У меня даже сердце от радости выпрыгивало – впервые с моей девочкой, моей дочуркой пошли в парк аттракционов»; «Что я тогда хотел сказать? Да звал тебя просто: дочка, дочка»; «Ой, это был ужас. Я аж голос себе сорвал, звал тебя изо всех сил, но фейерверк-то перекричать не мог».

Над головой лопнул последний пузырь и разлетелся во все стороны цветным салютом. Из него вырвался голос отца и те его слова, которые Чхэи так отчаянно пыталась вспомнить. Будто выдох, который долго сдерживали в груди и резко отпустили, будто вода в ванной, которая водоворотом стремительно стекает в слив, воспоминания о папином голосе мощным потоком ворвались в сознание Чхэи. «Дочка, моя девочка» – она вспомнила: именно так отец всегда ее называл. Низким, немного грубоватым голосом, но все же таким мягким и родным.

И вот Чхэи уже стояла посреди парка аттракционов, под небом, озаренным светом фейерверка. Но крепкой отцовской ладони, поддерживавшей ее на плечах, она не чувствовала. Она лишь издалека смотрела на эту сцену: маленькая девочка сидела верхом на папиных плечах. А от его голоса осталось только еле слышное эхо. И тогда ей вспомнились слова Тами: «Как бы человек ни старался, не сможет сам забыть того, по кому тоскует, кого забыть не получается».

Хозяин Чэ сидел, скрестив руки на груди, и от образов, возникавших в его голове, с силой прикусил большой палец зубами. Силуэты, заполонившие память Чхэи, напугали его. Он поймал себя на том, что ведет себя подозрительно, и поспешно убрал руку от лица, сдерживая позывы продолжить впиваться зубами в палец.

– Вам сейчас очень плохо на душе? – неожиданно спросила Чхэи.

Гость повернулся и удивленно посмотрел на девочку.

Она поторопила его с ответом:

– Если бы можно было стереть все воспоминания, что терзают сердце, вы бы согласились?

Хозяин Чэ резко повернулся к ней. Смерть, Мир Иной и все, что с этим связано, обсуждать было запрещено. И правило это нарушать нельзя. Он одарил Чхэи грозным взглядом. Гость, однако, не нашел этот вопрос странным и, лишь ненадолго задумавшись, растерянно ответил:

– Даже не знаю. Я не люблю долго держаться за горе. Но и стереть воспоминания я бы тоже не захотел. Ведь если я помню это горе, то мой друг продолжает жить в моей памяти, а если забуду, то он исчезнет насовсем. Сейчас эта боль – единственное, что у меня осталось от него. Я ее сберегу, ни за что не хотел бы ее потерять.

Чхэи стало легче, но вместе с тем на сердце остался странный, неприятный осадок.

– А если, допустим, ваш друг вас уже забыл? Не потому что хотел, а просто… забыл. Что тогда?

Хозяин Чэ неловко покашлял, прерывая их диалог:

– Хватит разговоров. Доедай уже. Лапша давно разбухла.

– И то правда, – отозвался мужчина. – Стала совсем толстой, как удон.

Посетитель наклонился над тарелкой и засунул в рот еще одну порцию лапши. Размокшие в бульоне толстые нити куксу исчезли всего за пару движений палочками. Он допил оставшийся бульон до дна, поблагодарил хозяина Чэ и протянул ему пустую тарелку. Тот с на удивление довольным выражением лица забрал ее у гостя из рук. Но мужчина вставать не спешил. Наоборот, повернулся к Чхэи и продолжил говорить:

– Ничего не поделаешь. Забудет меня друг или нет, я все равно не смогу этого изменить. Но я его не забуду никогда.

Разговор затянулся, и выражение лица хозяина Чэ снова стало угрюмым.

– Тебе не пора уходить? – холодно спросил он.

– Чуть-чуть еще посижу, – улыбнулся в ответ гость.

Да, и правда – улыбкой можно айсберги растопить. Хозяин Чэ взглянул на сияющее лицо гостя и лишь шумно выдохнул носом. Спорить не стал.

Мужчина продолжил диалог с Чхэи:

– Друг был моим ориентиром по жизни. Когда я был потерян, не мог твердо стоять на ногах, он показывал мне направление – ради чего жить, как жить. Заставлял задуматься о таких вещах, о которых сам бы я никогда размышлять не стал. Правда, одного он так и не рассказал. Знаете чего?

Чхэи, уткнув нос в длинный рукав своей толстовки, помотала головой. Она купила ее на размер больше, и рукава все время спадали. Хранящийся меж нитей ткани мамин запах перемешался со звенящим в ушах голосом отца, и вместе они закружились в голове.

– Где запасной выход, – продолжил гость. – Я где-то прочитал: жизнь от кино отличается только этим. В кино перед началом фильма всегда показывают, где находится эвакуационный выход. А в жизни его нет. Друг мне на это говорил, что бежать некуда. Даже самые горькие сцены придется досматривать до конца.

– Получается, нужно ждать до тех пор, пока двери сами не откроются? А если будет казаться, что больше выдержать ты не можешь? Что тогда?

– Верить, что сможешь. У любого фильма есть конец. И может, когда дверь откроется, тебе, наоборот, станет страшно и ты сам не захочешь выходить.

Он промокнул нос салфеткой. Чхэи подумала, что он снова заплачет, но мужчина улыбнулся.

– Хотя за своей женой я бы куда угодно пошел…

На безымянном пальце его руки сверкнуло кольцо. Он залпом выпил еще одну кружку воды и вытер губы. Чхэи вскочила, чтобы проводить гостя. На этот раз он уходил бодро, а ее шаги, напротив, были тяжелыми и неуверенными, как когда он только вошел в лавку.

Уже у двери мужчина остановился и обернулся.

– Мы словно с ним ролями поменялись. Малыш еще даже не родился, а он ему уже имя придумал… Кто теперь «неугомонный»?

Лицо Чхэи озарила улыбка – она вспомнила радостное выражение лица его друга. Слишком подвижный и слишком медлительный – они были такими разными, но на удивление гармонично дополняли друг друга.

– Говорил, что, раз будет кесарево, значит, пораньше имя можно придумать[6]. А я и до годика определиться не смог бы. Жене имя тоже понравилось, решили в итоге им назвать. Пусть оно станет ориентиром для моего друга. Тогда по нему он сможет найти дорогу и своими глазами увидит моего сына.

Чхэи не до конца поняла, что он имел в виду, произнося последнюю фразу, но на душе стало чуть легче. Она открыла ему дверь, а гость вновь поправил очки. На стеклах тут же остались жирные следы. Чхэи вспомнила слова второго гостя о том, что через них он сможет видеть сына своего друга.

– Почаще протирайте очки! – крикнула она мужчине вслед.

Услышал он или нет – неизвестно. Чхэи ощутила беспокойство – нельзя, чтобы его друг видел своего названого племянника через мутное стекло.

Хозяин Чэ с трудом домыл посуду и тяжело осел на стул.

– Вы в порядке? – спросила Чхэи. Она присела у входа в кухню. Знала, что без разрешения соваться нельзя, и потому оставалась снаружи и говорила из-за порога. – Очень плохо? Может, мне зайти?

Он схватился за живот, который пронзила резкая боль. Махнул ей «отойди» и согнулся пополам. Его словно кто-то выжимал изнутри, как мокрую тряпку. И вдруг жгучая боль стихла. Он распрямил спину, поднялся на ноги, повернулся влево, вправо – все было в норме. На повторный вопрос Чхэи он лишь отмахнулся.

Девочка же за все это время выработала к его поведению иммунитет. Услышав в его голосе привычную холодность, она успокоилась и вернулась на свое место. Она болтала ногами в воздухе и как бы невзначай решила опередить грядущие нотации:

– Извините за то, что заговорила с гостем про Мир Иной. Знаю, вы просили так не делать. Больше не буду.

– Зачем делать то, за что потом будешь извиняться?

– Ну… Вы и сами проговорились про то, что перед уходом в загробный мир у души есть немного времени. А я вообще просто гипотетический вопрос задала. Никто даже и не заметил.

– Этих людей… – Он резко втянул ртом воздух, но все же удержался от крика. – Их нужно как можно скорее отправлять в Мир Иной, а не позволять им слоняться здесь без толку!

– А какая разница? Они все равно туда попадут. Какой смысл в спешке? – пробормотала Чхэи.

Хозяин Чэ с трудом сглотнул подступивший к горлу гнев. Люди слишком легко заводятся и, потеряв самообладание, всегда выглядят жалко. Сделав несколько глубоких вдохов, он заговорил спокойнее:

– Душа в Мире Живых делает лишь короткую остановку. Сразу после нее она должна вернуться в Мир Иной. Если упустит время, то вернуться не сможет и останется в этом мире.

– Подождите немного, подождите. Но ведь речь идет про пару минут – только попрощаться с близкими, и все. Неужели боги такие бессердечные? И одной секунды выделить не могут…

Хозяин Чэ ощутил, как у него заканчивается терпение.

– Не в этом дело. Новое тело для этих душ создают к определенному времени. Если они не успеют к нему добраться до Мира Иного, то и новое тело не получат, и в Мир Живых не попадут.

Чхэи уже было открыла рот, чтобы что-то ответить, но хозяин Чэ с силой ударил ладонью по столу.

– Душе отведено ровно сто дней, чтобы успеть войти в новое тело. Сто! Три дня на то, чтобы уйти из Мира Живых, пересечь Пограничье и достичь Мира Иного. На сорок девятый день стираются воспоминания о прошлой жизни, а потом душа учится тому, что понадобится ей в следующей. И ровно на сотый день возвращается в Мир Живых в новом теле. Даже пара дней задержки может все исказить. Тем более в случае с людьми, которые, согласно своей судьбе, давно должны были умереть.

Он даже не делал паузы, чтобы набрать воздуха в легкие, говорил без остановки и в конце шумно выдохнул. Лицо его побледнело, и Чхэи, испуганно отстранившись, вытянула ладонь.

– Все, поняла. Я совершила ошибку. – Она попыталась его успокоить. – Давайте больше не будем об этом, – сказала девочка, натянуто улыбнувшись. – Хм… – Чхэи изо всех сил старалась придумать, о чем поговорить, чтобы отвлечь его. – А как вы думаете, кем станет тот гость в следующей жизни? Мне вот любопытно, а вам?

Хозяин Чэ, нахмурившись, облокотился о раковину и ответил ей с насмешкой в голосе:

– Кем же еще… Наверное, родится сыном своего друга-болвана.

– Правда? Значит, можно самому выбирать, кем станешь в следующей жизни? Господин Чэ, вы и это знаете?

Он крепко зажмурился. Опять сболтнул лишнего. Он все чаще замечал за собой – рядом с Чхэи и Тами язык у него развязывался и говорил он то, о чем стоило бы молчать.

– Выбор, конечно, за душой. Но память все равно стирается. Так что тот гость может выбрать любую другую судьбу. И нет, я не знаю, что ждет души в следующей жизни. Это неизвестно даже богам.

– Нет, он все-таки выберет родиться сыном друга. – Торопливое объяснение хозяина Чэ не переубедило девочку. – Выберет ту же связь, что переплетала их двоих. И в этот раз не ощутит горе от утраты семьи, а будет жить в любви. Хочется, чтобы он был счастлив.

– Души все забывают после смерти! Так что это лишь сентиментальные глупости. – Лицо девочки, все еще излучающее надежду, вдруг что-то всколыхнуло в нем, и он добавил: – Да и не были они настоящей семьей. Чего так цепляться за эти воспоминания?

Чхэи застыла, словно сломанная кукла, не в состоянии даже моргнуть глазами.

Родители никогда не скрывали от нее, что она приемная. Не делали из этого трагедии, говорили спокойно, как о факте из ее биографии. Поэтому Чхэи на это реагировала так же – как на сухой факт. Но все изменилось, когда в школе начали рассказывать про группы крови. На языке генов она и ее родители были совершенно посторонними людьми. Тогда девочка впервые задумалась: а что случилось с теми, с кем она связана по крови? Что, если она не оправдает ожиданий приемных мамы и папы и ее снова бросят? Нет, именно так и произойдет. Раз с ней так поступили «настоящие» родители, то и приемные сделают то же самое.

Конечно же, мама с папой никогда не давали даже малейшего повода об этом переживать. Но Чхэи не могла противостоять своим мыслям. Каждую ночь она проводила в мрачных раздумьях и будто отправляла их будущей себе посылками, а наутро вскрывала их, разбитая и грустная, и так начинала каждый свой день. Делиться такими сложными чувствами она еще не умела. И вот слово «приемная» постепенно заменило ей личность. Она уже не могла подобрать к себе другого описания, кроме как «я не родной ребенок». Наступил тяжелый, одинокий подростковый период.

И вдруг на самом пике своих душевных метаний она увидела ту фотографию. И тогда почувствовала, как ее тщательно выстроенное несчастье разлетелось на маленькие осколки. В отличие от мамы, чаще называвшей Чхэи по имени, отец почти всегда звал ее «дочкой». Она была его дочкой, а он ее папой. Как и мама – ее мамой. Они были нужны друг другу. Они были семьей.

Чхэи боялась быть забытой, и этот страх полностью поглотил ее. Девочка понимала, что для «родных» родителей она, скорее всего, станет человеком, который не появится в их жизни даже в качестве эпизодической роли. Ее пугало, что ее имя не будет упомянуто в титрах в конце их фильма. Чхэи одолевало беспричинное желание остаться в их памяти хоть как-то, через вину, через обиду – не важно. Когда в то же время в жизни нынешних родителей ей всегда была отведена главная роль.

«Что было бы, если тот папа с фотографии был ее „родным“ папой?» – ей вспомнился вопрос, который крутился у нее в голове там, на утесе. На самом деле Чхэи не нужно было знать ответ. Отец хранил у себя все ее старые фотографии, где она была совсем маленькой, помнил о ней все до мелочей. Мама выбирала один и тот же кондиционер для белья, чтобы его аромат надолго остался в памяти дочери. Эти воспоминания были с ней сейчас, в настоящем, и они были бесконечно ценны. Намного ценнее того, что бесследно исчезло и осталось в прошлом.

– Тот гость, друг, который приходил к нам первым, у него закончилась его нить судьбы, – заговорил хозяин Чэ. – Ему дали ее при рождении, а она оказалась слишком короткой. Людей, которые бы привязали к нему свои, рядом не оказалось. Вот он и обмотал все, что у него было, вокруг запястья своего друга.

Ему пришлось прервать молчание, чтобы Чхэи снова не провалилась в глубины своего подсознания. Эта тишина от нее была опасной. Он понимал, что, если голову девочки вновь заполонят образы из ее памяти, он им поддастся, его затащит вглубь и вырваться обратно будет тяжело. И хотя он опять говорил то, чего не стоило, ему было уже все равно.

К счастью, взгляд Чхэи вновь обрел фокус.

– Его друг ведь тоже к нему свою нить привязал. Семья – это не только одна кровь и не только записи в документах друг у друга. «Настоящая» семья иной раз оказывается хуже чужих людей. – Она прикусила нижнюю губу так, что под зубами мгновенно проступил алый след. – Семью тоже можно выбирать.

Хозяин Чэ попытался вспомнить тех, кто был стерт из его памяти. Хоть краем души ощутить их так же, как это делала Чхэи. Но быстро отказался от затеи. На губах появилась холодная усмешка.

– Дитенок, это все не имеет значения. Семья, не семья – какая разница? Человек все равно рождается один и умирает один.

– Нет, люди всегда остаются в памяти других людей, становятся воспоминаниями, – возразила Чхэи. – Никто на свете не бывает полностью одиноким.

– И что? Все воспоминания о прошлой жизни все равно стираются. И даже если тот мужчина и сможет сделать «правильный» выбор, все равно никогда не вспомнит своего друга.

– Быть забытым и исчезнуть – это разные вещи. То, что исчезает, ты уже никогда не сможешь найти, увидеть, почувствовать. А забытое все равно где-то внутри тебя остается. Однажды это забытое можно вдруг обнаружить. Как фотографию, которую ты случайно находишь спустя много лет.

После этого они оба замолчали. Время словно остановилось, и они сидели в полной тишине, дожидаясь утра, которое никак не наступало.

В завываниях свирепой песчаной бури рев двигателя внедорожника прозвучал словно раскат грома. Чхэи прижалась носом к круглому окошку и впилась глазами в пыльную завесу, но видно ничего не было. Она могла лишь прислушиваться к звуку, пытаясь понять, с какой стороны приближается машина.

– Вот видишь, говорил же – нечего волноваться, – скрестив руки на груди, где-то за спиной торжествующе сказал Тами.

За окном по-прежнему ничего не было видно, но Чхэи услышала, как рев двигателя стих, дверь внедорожника с характерным звуком открылась и тут же закрылась. Она уже всем лицом прижималась к стеклу, когда вдруг за ним появилась рука. Изящно согнув пальцы, рука вежливо постучала в окошко, и девочка ощутила легкое дрожание стекла. Она поспешно отпрянула от двери. Та с силой распахнулась и с грохотом закрылась.

– Вот это буря! Давненько такой не было, – сказала госпожа Чин. В такой ураган она одарила их визитом, только чтобы снова доставить в лавку коробку с продуктами.

Тами живо забрал тяжесть у нее из рук.

Госпожа Чин поправляла на себе одежды и отряхивала песок с плеч, когда заметила, как к ней подошла Чхэи.

– Все в порядке? – спросила девочка.

– А то ж! – отозвалась женщина и широко улыбнулась Чхэи. – Мы же в самом безопасном месте во всей пустыне.

Чхэи окинула взглядом лавку и ее деревянные стены, которые ходили ходуном от каждого порыва ветра.

– В самом безопасном? – переспросила она. – Я каждый раз радуюсь, что мы ночь пережили и эти бревна не рухнули на нас.

– Снова ты за свое. Продолжаешь недооценивать силу духов-хранителей. Этот дом сооружен так, чтобы ни одна песчинка внутрь не проскользнула.

Госпожа Чин провела ладонью по стене и, проходя мимо девочки, легко ткнула ее в кончик носа. Чхэи невольно посмотрела себе под ноги. И в самом деле – не верилось, что они посреди пустыни: на полу не было ни пылинки, хотя его никто никогда не подметал.

Чхэи села за стол между Тами и госпожой Чин.

– А боги… Они что, правда существуют? – Вопрос сорвался с ее губ прежде, чем она успела обдумать его.

Госпожа Чин отставила кружку с водой и обернулась к девочке. Чхэи торопливо добавила:

– Ведь никто их никогда не видел. Или вы видели? Они в Мире Ином живут?

– Ты правда думаешь, что право на существование имеет только то, что доступно твоему зрению? Есть же вещи, которые и с широко открытыми глазами не увидишь. Вот, например, время. Оно всегда витает вокруг нас, но для твоих глаз невидимо. При этом и ты, и Тами знаете, что оно есть. И верите в его существование.

– В таком случае это вопрос веры? – не сдавалась Чхэи. – Если поверить, что чего-то нет, то для тебя этого и не будет. Тогда почему боги не показываются людям? В них бы тогда все поверили.

Госпожа Чин взглянула на то, как девочка беспокойно теребит пальцы, и, прежде чем ответить, сделала еще глоток воды.

– Чхэи, дорогая, ты знаешь, благодаря чему ты дышишь?

– Благодаря тому, что у меня есть нос и рот, – серьезно кивнула девочка и глубоко вдохнула, раздув ноздри, а потом шумно выдохнула, сложив губы трубочкой.

Эта картина умилила госпожу Чин, и она рассмеялась.

– У всех нас есть способность дышать. Это дар, который мы получили от первородной энергии – Жизни.

Чхэи не поняла ни слова из того, что сказала госпожа Чин, и с надеждой повернулась к Тами Но в его глазах она увидела такое же недоумение. Встретившись взглядами, они рассмеялись и повернулись обратно к госпоже Чин. Та сделала еще один глоток воды и начала свой рассказ.

– Я уже рассказывала вам о Времени, но его сестру я не упоминала. Мы ее называем Жизнь. Да-да, ты права, Чхэи. В целом слово «жизнь» – это не имя. Жизнь – это то, что есть у каждого дышащего и движущегося существа. Но их способность дышать, а значит, и жить, восходит к одному истоку – к первородному существу, Жизни. Говорят, что Жизнь – это сестра Времени. Подобно ему, ее нельзя увидеть или услышать, но, как некая сила, она несомненно существует. И лишь потому, что Жизнь вдохнула свое дыхание в тебя, ты существуешь.

Говорят, Жизнь родилась вместе со Временем в миг, когда во Вселенной произошел взрыв. Бесконечное Время и объятая пылью Вселенная – в этом тесном мраке Жизнь тоскливо и несчастно волочила свое существование.

Ну как это «почему»? Света еще не существовало. Время по своей сути было исчезновением, тьмой, невыносимым холодом. Вселенная, объятая со всех сторон пылью, для спящего Времени могла быть удобным ложем, но для Жизни – совсем нет. Вспомни, Чхэи, как ты дрожишь от страха, когда гаснет лампа и все вокруг погружается во мрак. Жизнь тоже боялась. Она была одинока, ведь в пустоте бескрайней Вселенной оставалась пробужденной только она одна.

Жизнь имела природу, противоположную Времени, и потому была светом, зарождением, таила в себе горячую энергию. Это внутреннее тепло позволяло ей продолжать держаться, не сдаваться, но ей все же было холодно, пусто и прежде всего страшно одиноко. Тогда Жизнь приняла великое решение: «Пусть хоть что-нибудь станет видимым».

И вот Жизнь собрала все свое пылающее нутро воедино, сделала из него горящий ком и стала им вытирать налипшую повсюду тьму. И тогда появилась небольшая расщелина, в которую наконец пробился тусклый луч света. Жизнь изо всех сил метнула свой раскаленный комок тепла в этот зазор во Времени. Он раскрылся, и ее круглый, горячий сгусток завис в воздухе, осветив пространство вокруг себя.

Чхэи уже догадалась! Не сдавайся, Тами, подумай хорошенько, еще чуть-чуть. Что ты первым видишь, когда поднимаешь голову к небу? Что всем людям дарит свое тепло? Правильно, Солнце. Вы молодцы, но на этом история не заканчивается и становится только интереснее.

В те времена пыль настолько толстым слоем покрывала все вокруг, что и само Солнце казалось едва различимым. Все изменилось, когда от его мягкого тепла стало пробуждаться спящее Время. Яркий, горячий свет ослепил его, и оно заметалось вокруг Вселенной, пытаясь укрыться, – везде кружилось, поднимая клубы пыли в воздухе, чтобы спрятаться за ней. Однако чем сильнее Время вздымало пыль, тем больше она рассеивалась, и свет Солнца становился все ярче. Оно протянуло свои лучи во все уголки Вселенной, и свет все дальше и дальше расходился в пространстве.

Так все и началось – стремительно, внезапно. Движение Времени, которое продолжало делать круги по Вселенной, создало орбиты, планеты, звезды, галактики, раскидало их по своим местам. Вселенная, какой вы ее сейчас знаете, возникла именно тогда.

Жизнь окинула взглядом новый, залитый светом мир. Однако в нем царила гнетущая тишина. Как бы она ни искала хоть кого-нибудь, с кем могла разделить свое тепло, найти не могла. Рядом было только объятое пылью Время, которое продолжало носиться по Вселенной, не обращая на Жизнь внимания.

Что же делать? Когда вокруг ничего не видно, одиночество еще можно вынести: ведь ты не знаешь, один ты или нет. Но когда пространство вокруг наконец заливает свет и твои глаза ясно видят, что во всей Вселенной действительно никого нет, одиночество становится вдвое тяжелее.

И тогда Жизнь, не в силах больше терпеть, протянула руки и схватила Время, остановив его на мгновение.

Что такое, господин Чэ? Не веришь мне? «Как это так?» – спрашиваешь? Но ведь Жизнь и Время были детьми Вселенной, и все, что сделала Жизнь, – всего-навсего поймала своего брата за запястье. Зачем ты придираешься к сказанию? Будто я тебе исторические факты рассказываю… Еще раз меня перебьешь – и вовсе замолкну.

Где же я остановилась? Ах да. Жизнь крепко схватила растерянное, метавшееся Время. Пыль, налипшая ей на руки, расплавилась и затвердела, обернувшись вокруг Времени и заключив его в тонкую оболочку. Жизнь вдохнула в нее свое дыхание. Время билось и вырывалось, но вдруг осознало, что заперто, и смирилось. Оно утихло и вместе со своей оболочкой мягко опустилось в ладошку Жизни.

Тогда Жизнь выбрала планету – ту, что находилась на должном расстоянии от Солнца. Ту, которая вам лучше других известна и по чьей поверхности вы каждый день ступаете. Верно, Жизнь выбрала Землю. Она разрыла пыль на ее поверхности и посадила туда семя Времени. Семя затрепетало внутри почвы, пробилось сквозь ее толщу и выросло в дерево.

Время по природе своей не имело ни формы, ни цвета и было стремительно. Оно было таким быстрым, что ему удавалось убегать от солнечного света. Но, заключенное в оболочку, оно стало медленным, неповоротливым. И потому дерево начало сталкиваться со всем, что существовало в пространстве.

Столкнулось с лучом света и обрело цвет; ветер коснулся листьев – оно зазвучало; корни, пропитавшись влагой земли, обрели свой уникальный запах. Так во Вселенной возникло первое несовершенное живое существо. Первое дерево, пустившее корни на Земле, – первенец Жизни. Он принес ей неизмеримую радость и счастье.

Чтобы навсегда забыть о своей тоске и одиночестве, Жизнь решила сотворить еще больше живых существ. Все они были рождены из сплетения Жизни и Времени, были поистине особенными. Согласно природе Времени – умирали, когда приходил их срок, а по природе Жизни – вновь возрождались.

Жизнь создала не только растения, но и живые организмы, свободные, движущиеся, не привязанные корнями к одному месту. Это потребовало огромного усердия, множества проваленных попыток, но в конце концов ей удалось завершить начатое. И вот суровая, бесплодная Земля обернулась полным дыхания прекрасным миром. Мы все – доказательство существования Жизни. Она пронизывает все вокруг.

И несомненно, Жизнь стала счастливой. Она больше не была одинока.

Госпожа Чин закончила свой короткий рассказ и перевела дыхание. Она сделала глоток воды, чтобы промочить горло, а Чхэи в это время глубоко вдыхала и выдыхала носом, чувствуя, как воздух проходит сквозь него и проникает в легкие. Это вдруг сделало процесс дыхания слишком осознанным, и ей стало не по себе.

– Получается бог – это Жизнь? – спросила Чхэи, только чтобы перестать думать о том, что надо не забывать дышать.

– Даже не знаю. Если допустить, что это так, то, может, и вы частично боги? Ведь все присутствующие здесь – носители ее дыхания, – сказала госпожа Чин и, выпрямившись, окинула всех троих взглядом. Сначала ладонью она показала на Тами, словно предлагая высказаться.

– Э-э… Я даже не знаю… Я так-то не верующий…

На него уставились три пары глаз. Он стоял, далеко вытягивая шею, чтобы лучше слышать рассказ, но от этого внимания смутился, втянул голову в плечи и опустился на стул. Однако собеседники все так же смотрели на него испытывающими взглядами, и он замахал руками.

– Ой, да какой из меня бог? Я обычный человек.

Госпожа Чин прикрыла глаза и кивнула, и Тами выдохнул с облегчением. Чхэи же вдруг подумала, что ее длинные густые ресницы похожи на перышки – так легко они опускались и поднимались при каждом движении век. Увлеченная этими мыслями, она не успела придумать свой ответ на вопрос, и поэтому, когда ладонь госпожи Чин обратилась к девочке, та замялась.

– Если все так, как вы говорите… То, думаю, ничто не мешает и нам быть богами, – сказала она наконец. Вопрос заставил ее погрузиться в непривычные для нее раздумья.

В этот момент в разговор вмешался хозяин Чэ, из кухни прозвучал его резкий голос:

– Я считаю, что человек в теории тоже может обладать силой, подобной божественной, и у него тоже может быть право жить свободно. Не быть скованным тем, что предначертано судьбой.

Взгляд госпожи Чин на миг задержался на его серьезном выражении лица, и вдруг она улыбнулась.

– Да, такое тоже может быть… – Она опустила глаза.

В голове Чхэи снова всплыл образ – как она содрогается от едва сдерживаемых рыданий, а ее ладони крепко сжаты в руках родителей. Это было первое воспоминание, которое возникло у нее в голове, когда она оказалась тут, в Пограничье. Уши заложило будто на большой глубине, она не слышала ни единого звука. Лица родителей были размыты, словно Чхэи смотрела на них через густой туман. Она пыталась понять, что это за образ, и вдруг кое-что ясно осознала.

– Собственно, а какая разница?

В возникшей тишине резкий вопрос заставил всех повернуться к ней. В ответ на выжидающие взгляды Чхэи продолжила:

– Я подумала, что бы сделала первым, если бы сейчас вдруг стала богом. И поняла – вернула бы себя обратно в Мир Живых, к маме и папе. То есть моим желанием было бы снова стать обычной собой. Я не бог и становиться им не хотела бы.

– Однако именно потому, что ты не бог, ты оказалась здесь. Хочешь вернуться и не можешь. Мне было бы досадно, – внезапно заговорил хозяин Чэ.

Чхэи задумчиво окинула взглядом лавку и наконец остановилась на его лице. Она расплылась в светлой, невинной улыбке:

– Господин Чэ, вы пообещали вернуть меня обратно, помните? Вот и все, так и будет!

Сердце хозяина Чэ тяжело ухнуло вниз, словно огромный булыжник свалился с горы. Его грудную клетку сковала невидимая сила, не позволяющая сделать вдох. Все тело будто оплели тугие канаты, и он не мог пошевелиться. Этот сухой, царапающий горло ком был ему хорошо знаком. Он чувствовал себя так каждый раз, когда проживал эмоции гостей лавки.

«А сейчас-то что такое? Девочка же тут еще, не покинула Пограничье», – мелькнуло у него в голове. И тут на его застывшее, словно парализованное плечо легла ладонь госпожи Чин. Воздух наконец достиг легких, сковавшие тело канаты исчезли.

Сложно было сказать, поняла она, что с ним происходит, или нет. Женщина помахала рукой на прощание:

– Зачем я, старая, вообще завела этот разговор… Лучше пойду, пока совсем настроение у вас не испортилось.

Госпожа Чин и Тами шагнули за порог. Снаружи все так же свирепствовала песчаная буря. Чхэи, встревоженно вздохнув, решила встать у окошка и дождаться, пока их силуэты не скроются из виду.

В это время хозяин Чэ стоял перед холодильником и пытался незаметно восстановить дыхание. Перед глазами стояла невинная, светлая улыбка Чхэи. Он прогонял воспоминание, но оно снова и снова возникало перед его глазами, и с каждым разом сердце его болезненно сжималось, все сильнее и сильнее. Радостная, светлая улыбка. На лице – никакой безысходности, никакой горечи, которые он привык видеть у других гостей.

– Почему тогда… – пробормотал он, но его перебила Чхэи.

– Господин Чэ! – позвала она.

Сначала послышались шаги в сторону кухни, потом по полу растянулась ее тень, возникшая от круглых лучей закатного солнца, что проникли в лавку.

Горло снова царапнул сухой комок из непонятных ему чувств. Он поспешно сглотнул и натянул привычное, безразличное выражение лица.

– Почему вы бульон не варите? Солнце почти зашло.

Хозяин Чэ не ответил. Для Чхэи это было привычно, так что, к счастью, докучать ему она больше не стала.

– Да-да, сами разберетесь. Мне не стоит совать нос куда не просят, – пробормотала она и вернулась на свое место.

А хозяин Чэ впервые ощутил это странное чувство, которому не смог найти названия. Он понял его намного позже.

Чхэи сияла от радости. Она отдыхала на стуле, вытянув ноги к солнечному свету, что пробивался сквозь окошко и круглым пятном падал на деревянный пол, и грелась в его тепле. С раннего утра она не находила себе места, дожидаясь с нетерпением, когда придет Тами. После нескольких пасмурных и серых дней пустыня наконец утопала в мягком, приветливом свете. Радость Чхэи была понятна: именно сегодня Тами обещал познакомить ее с теми, кто обитает в пещерах.

Обещание тянулось еще с того дня, когда они вместе дошли до утеса, ведущего в Мир Иной. Тогда же случилась и та странная встреча с некой Чон. После нее Чхэи в шутку сказала, что все расскажет хозяину Чэ, если Тами откажется говорить, кем была та женщина, и эта шутливая угроза сработала как настоящая. На обратном пути он покорно выдал все секреты. Чхэи нашла его историю чересчур занимательной.

– Есть место, где я обитаю. Я не гость и не могу, как ты, оставаться в лапшичной ночью. Да и по пустыне бродить – дурная затея, мало ли что… Так что я нашел убежище, в котором прячусь по ночам. Вот и вся история!

Тами старался поскорей закончить разговор любым способом. Но Чхэи на такое не поддалась:

– А кто та женщина? И та бабуля, о который вы с ней говорили? – Заметив его бегающие в поисках хоть какой-нибудь отговорки глаза, она добавила: – Только не врите мне. А то я сразу пойду к господину Чэ и…

– Да кто врет-то? – воскликнул Тами и замахал руками. – В общем, у меня-то ситуация еще ничего, руки-ноги на месте, но среди тех людей, кто, как и я, обитает в пещерах, таких счастливчиков почти нет. Та женщина ухаживает за людьми, чье тело дало слабину, например как у той бабули.

– «Людьми»? Их много?

– Язык мой – враг мой. – Тами легко хлопнул себя по губам и через силу улыбнулся. – Ты точно никому не разболтаешь?

– Да с кем мне в этих четырех стенах болтать-то? Я могила, – пообещала Чхэи и протянула Тами руку, энергично подергивая мизинцем.

Его это не убедило. Он подозрительно глянул на девочку, но все-таки заговорил:

– Есть одна гора. В ней – бесчисленные пещеры, в которых живут люди. Я не знаю точное количество, но их с каждым днем становится все больше и больше. Те, у кого руки-ноги на месте, находят нуждающихся в помощи и тащат их в пещеры. Пустыня у нас суровая, так что все помогают друг другу.

Тем временем они уже подходили к лавке. У Чхэи было еще полно вопросов, но в окошко она увидела лицо хозяина Чэ, наблюдающего за ними из-за стекла. Дальнейшие расспросы были рискованными.

Она положила руку на дверную ручку и сделала финальный ход:

– Возьмите меня с собой в следующий раз. Главное ведь, чтобы господин Чэ не узнал, да?

Тами обеспокоенно посмотрел на дверь, которая вот-вот должна была открыться, и через окошко встретился взглядом с хозяином Чэ.

– Хорошо. Погода хорошая будет – сходим. А теперь прекращай болтать, ладно? – ответил он и, будто человек, которому нечего терять, стремительно шагнул за Чхэи в открытую дверь.

С того дня прошел почти месяц, прежде чем выдалась погода, в которую можно было выйти из лавки.

Чхэи не могла сдержать восторженных возгласов. Каждый шаг ее оживленной походки поднимал ворох песка, волнуя золотистое море. Безоблачная синева неба и переливающееся на солнце покрывало пустыни встречались у горизонта. В Пограничье такие ясные деньки можно было перечесть по пальцам одной руки.

Тами периодически оборачивался на Чхэи. Она шла оживленно, прикрывая глаза ладонью от солнца, напевала себе что-то под нос, с усердием проговаривая слова губами. От этого на его сердце становилось только неспокойнее. Несколько раз он хотел заговорить, набирал воздух в легкие – и выдыхал его в нерешительности. В конце концов он лишь молча ускорил шаг.

Гора оказалось черной и совершенно голой – ни единого дерева, только шрамы от когтей ветра. На ее поверхности зияли вмятины и выемки, а там, где скала была ровной, темнели дыры. Она была похожа на многоэтажный дом, где вместо окон – входы в пещеры. Роль лестницы выполняла груда наложенных друг на друга плоских широких камней. Толстый слой песка покрывал вершины и уступы, и скала терялась среди пейзажа пустыни, так что истинный ее размер оценить было сложно. Люди сновали туда-сюда, то появляясь, то снова пропадая в проемах пещер. Они были похожи на муравьев в муравейнике, и у Чхэи даже пробежал холодок по спине.

– Ни в коем случае не развязывай и не снимай. – Тами надел ей на голову капюшон и затянул веревки. – И с этой минуты ни слова о лавке. Ты будто ничего не знаешь, просто идешь за мной. Поняла?

Чем ближе они подходили к скале, тем сильнее Тами нервничал. С самого начала он метался и суетился, и Чхэи понемногу тоже становилось тревожно. Она кивнула, но внутри уже жалела, что не осталась в лапшичной.

– Если кто с тобой заговорит, отвечай, что ничего не помнишь, ничего не знаешь. И ни в коем случае никому не называй свое имя. Пока я сам тебе не скажу, разговаривать запрещено, ясно? – Он крепко сжал ее плечо.

– Да ясно, ясно! – Чхэи дернула рукой и стряхнула ладонь Тами.

Он замолчал и пошел дальше, все так же беспокойно оглядываясь на девочку. У Чхэи была целая куча вопросов, но, глядя на его напряженный вид, она не решалась заговорить.

Они поднимались в гору, и людей вокруг становилось все больше. Они шли навстречу, видели Тами и охотно заговаривали с ним. Тот отделывался обещаниями вернуться позже, просьбами еще чуть-чуть его подождать и продолжал путь наверх.

Чхэи послушно молчала. Но дело было не только в обещании, данном Тами. Ей стало страшно. Люди здесь выглядели странно. У некоторых лицо было такое же темно-красное, как у Тами, у других же оно было белым как мел. Тяжелее всего было смотреть на тех, у кого лица были фиолетовыми и распухшими, а губы отливали синевой. И одеты они были диковато. Несмотря на палящее солнце, большинство прятали лица под шарфами и капюшонами, а тело укутывали в одежды, не оставляя ни участка открытой кожи. Чхэи стало душно и жарко лишь от одного взгляда на них.

По дороге наверх Тами не проронил ни слова, разве что время от времени проверял, не отстала ли Чхэи. Он не боялся, что она нарушит свое обещание, – он переживал, что кто-нибудь другой заговорит с ней. Девочка же молча шагала за ним. К счастью, чем выше они поднимались, тем реже им кто-либо встречался.

Наконец, пройдя примерно половину высоты горы, Тами наконец остановился у небольшой пещеры. Вход скрывала «лестница», так что снаружи его было почти не увидеть – проем был узкий и низкий. Изнутри доносились чьи-то звонкие голоса, отскакивающие эхом от каменных стен. Тами оглянулся на Чхэи.

– Помнишь, что я говорил? – спросил он вполголоса.

Чхэи молча кивнула. Тогда он пригнулся и исчез в узком проходе. Она сделала глубокий вдох и шагнула следом, ныряя с головой в темноту пещеры.

– Дядя Ким! Наконец-то вы пришли! – послышался звонкий голос, и внезапно стало светло.

Когда Чхэи выпрямилась, она обнаружила себя в уютной пещере. В центре круглой каменной комнаты дрожало пламя свечи. Вокруг нее сидели трое ребят. Подростков в них выдавали не только юные черты их лиц, но и то, что двое были одеты в школьную форму.

– Почему вы в последнее время так редко… А это кто?

На Чхэи смотрела девочка, которая сидела, прислонившись к дальней стене пещеры. У нее были черные волосы до плеч и большие круглые очки. Оправа с одной стороны была слегка помята, и линза стояла криво – не критично, но достаточно, чтобы это бросалось в глаза. На ней была темно-синяя школьная форма, а ноги скрывало одеяло, натянутое по пояс.

Тами рывком придвинул Чхэи ближе к себе. В свете свечи на лицах подростков проступила тень настороженности. Ближайший к Чхэи мальчишка отполз подальше в угол. От волнения она и сама застыла с напряженным выражением лица.

– Знакомьтесь, это Ён. Вот привел к вам, думал, пообщается со сверстниками. Хотя она, конечно, вас всех тут старше, так что не забывайте про приличия. Ты уже студентка, да, Ён?

Тами повернулся к Чхэи и подмигнул так, чтобы ребята не заметили. Чхэи опешила от того, как свободно Тами стал делиться фактами о ней, когда она сама не понимала, что можно говорить, а что нельзя. Однако, подталкиваемая локтем в бок, все же повернулась к подросткам и уже набрала воздух, чтобы что-нибудь ответить, как ее перебили:

– Серьезно? Вы уже в университете учитесь? Как там? Интересно?

У звонкоголосой девочки загорелись глаза. Остальные тоже чуть наклонились вперед, ожидая рассказа.

Тами решил взять все в свои руки.

– Так, ну-ка! – сказал он и хлопнул в ладоши. – Для начала давайте вас тоже представим. Это Сон, в старшей школе учится, почти выпускница.

Он указал на девочку в очках. Сон слегка помахала рукой в знак приветствия. Затем Тами показал на невысокого мальчишку, который сидел ближе к Чхэи.

– Это Пак. Самый младший. Ему… Тринадцать, кажется? – Тами замолчал в сомнении, ожидая, когда его поправят.

Мальчишка с растрепанной челкой, спадающей на лоб, звонко воскликнул:

– Четырнадцать!

Тами улыбнулся и извинился, но тот лишь крепче прижал колени к груди. На его серых школьных брюках в районе колен виднелись потертости. Взгляд у него был недовольным и совсем не дружелюбным, но все же он коротко кивнул Чхэи.

Затем Тами указал на девочку, что сидела с его стороны:

– А это тоже Сон.

– Я та самая семнадцатилетняя милашка! – шутливо представилась она, голосом подчеркнув свой возраст, и в улыбке блеснули ее белоснежные зубы. На голове у нее была черная кепка, но она не могла скрыть ни пылающий рыжий оттенок волос, ни выразительные черты лица. Среди всех ребят только она была не в школьной форме. Вместо этого на ней был зеленый спортивный костюм, который на удивление хорошо гармонировал с цветом ее волос. – Это Сон-старшая, а я Сон-младшая. А это Пак. Но мы его зовем Плак-Плак, потому что он все время жалуется.

– Я же просил не называть меня так! – вспыхнул мальчик.

Он протестующе расправил спину, а остальные не сдержали смеха. Тогда Пак еще сильнее поджал колени к груди и сердито засопел.

Сон-младшая похлопала ладонью по свободному месту рядом с собой, предлагая Чхэи сесть. Та быстро воспользовалась приглашением – это было лучше, чем расположиться рядом с рассерженным Паком.

– Я Ён, мне девятнадцать. Мы почти одного возраста, так что можете ко мне на ты обращаться, – сказала Чхэи.

Тами уже собирался опуститься рядом с мальчиком, как вдруг снаружи раздался знакомый голос:

– Ким, ты здесь? Если да, то выходи давай!

Чхэи мгновенно узнала Чон, женщину, которую они с Тами встретили тогда по пути в лавку. Он замер, не успев сесть, застыл в неловкой, полусогнутой позе, опираясь рукой о землю.

– Он тут! Сейчас выйдет! – откликнулась Сон-младшая, заметив, что Тами так и стоит неподвижно. – Она все время вас ищет. Из-за бабули. Идите скорее, – добавила девочка.

Тами посмотрел на Чхэи, на выход из пещеры, снова на Чхэи. Сон-младшая увидела, как он колеблется, и притянула Чхэи к себе за плечо.

– Ну что вы, мы присмотрим за ней. Не съедим же!

– Ага. Не переживайте за нее, идите, – поддержала Сон-старшая.

Уговоры заставили его наконец подняться. Он встретился взглядом с Чхэи, и та кивнула ему. Тем временем голос снаружи звучал все ближе. Тами окинул Чхэи полным тревоги взглядом и вышел из пещеры.

– Ну, рассказывай, как там, в университете? Красавцев много? Каждый день пьете и гуляете? А парень у тебя есть? Или, может, был?

Стоило Тами уйти, как Сон-старшая завалила Чхэи вопросами. Ее горящие глаза заставили девочку смутиться.

– Вообще, я только недавно сдала экзамены и весть о поступлении узнала. Еще не успела на парах побывать даже…

– Да? Ну, все равно поздравляю!

Скрыть разочарование Сон-старшей не удалось, и Чхэи почувствовала себя неловко, будто она не оправдала ее ожиданий. Однако в ту же секунду Сон вновь оживилась:

– А куда поступила? На какую специальность?

И тут Чхэи осознала, что не помнит ни название университета, ни факультет. В памяти осталось лишь чувство радости, которое она испытала, когда узнала, что прошла. «А как я узнала, что поступила? Кто мне сказал?» – пронеслось у нее в голове.

– Ну ты хотя бы намекни. Мы бурно не будем реагировать. – К уговорам присоединилась Сон-младшая.

Чхэи отчаянно старалась восстановить в голове хоть какие-то детали, но не находила ни единой зацепки. Нижняя челюсть дрожала, однако она пыталась себя успокоить: «Это все потому, что я уже очень много времени провела здесь, в Пограничье».

– А какой смысл-то? – пробурчал из угла Пак. – Все равно ты туда не попадешь.

В одно мгновение взгляд Сон-младшей стал жестким и злым.

– Слушай, я же говорила так не выражаться!

Ее резкие слова мигом остудили уютную атмосферу пещеры. Пак надулся и молча отодвинулся подальше в темный угол, не найдя что ответить. Совсем распоясался? Опять твой подростковый бунт? С каждым днем все наглее и наглее.

– Ладонь девочки сжалась в кулак.

– Хватит, не надо так. – Сон-старшая схватила подругу за запястье. – Это моя вина, не надо было такие вопросы задавать. Прости, Ён, – сказала она, стараясь сгладить ситуацию.

Сон-младшая тоже нехотя извинилась. Сон-старшая повернулась к Паку и протянула ему руку в знак примирения. Из тени показалась его ладонь, но она лишь оттолкнула руку девочки.

– Ты с ним слишком мягкая, вот он и садится на голову. – Глаза Сон-младшей снова опасно сверкнули, и взгляд ее метнулся прямо к Паку.

На потолке дрожали тени их лиц, жутко искажаясь в свете свечи. Чхэи окутал ужас – она вдруг стала терять ощущение реальности.

Губы Сон-старшей неестественно искривились.

– Ён, если ты поступила и почти училась в университете, то ппочему ты здесь?

– Что значит «почему»? – Глаза Чхэи метались по лицу собеседницы, она не могла понять, что та имеет в виду.

– Если не хочешь, можешь не отвечать. Просто… лично я не понимаю. Для меня поступить в университет было единственной целью и мечтой. А ты достигла того, чего я так отчаянно желала, и при этом все равно… – Она замялась, и эта пауза показалась Чхэи вечностью.

Где-то внутри нее постучали в дверь. Сначала спокойно, потом все быстрее. Чхэи интуитивно поняла, что если откроет ее, то перестанет быть тем ничего не понимающим о Пограничье наивным «дитенком». Она задержала дыхание и стала молиться, чтобы в дверь перестали стучать.

– Почему ты покончила с собой? – Из тени внезапно послышался голос Пака. – Ты ведь прыгнула с крыши, да?

Мир перед глазами поплыл. Силуэт Сон-старшей, с ее помятыми очками, раздвоился, уши заложило, закружилась голова. Теперь на лице у Сон появилось темное отверстие; все в пещере исказилось и стало тянуться внутрь этой дыры. Дыхание перехватило.

Чхэи отдаленно услышала, как кто-то ее зовет, но этот голос словно заглушал сильный ливень. Последнее, что она ощутила, – как кто-то подхватил ее сзади за плечи. Меж тем огромная черная воронка засасывала и ее саму, и все ее воспоминания.

– Ён!

Ён! – Когда Чхэи пришла в себя, она почувствовала, как цепкие руки Сон-младшей трясли ее за плечи. Она невольно выдохнула зажатый в легких воздух. Солнечный свет, пробиваясь сквозь тонкую ткань ее капюшона, жалил макушку. Она лежала, облокотившись на каменную стену, у входа в пещеру, а Сон стояла рядом и смотрела на нее сверху вниз.

– Все в порядке? Приходишь в себя?

Чхэи вдруг подумала, что у Сон-младшей очень красивые глаза. В ярком солнечном свете ее лицо казалось еще моложе.

– Да, – ответила она. – Внезапно стало трудно дышать…

Сон выдохнула с облегчением и уселась рядом.

– Мы не думали, что так получится. Вот же… Этот паршивец Плак-Плак, я бы его… – Сон вскочила, готовая ворваться в пещеру и разобраться, но Чхэи остановила ее, и та снова опустилась рядом. – Прости. Мы знали, что ты совсем недавно пришла, но думали, что дядя Ким тебе все объяснил.

Чхэи хотела уточнить, о ком идет речь, но быстро поняла, что девочка имеет в виду Тами. Она решила спросить кое-что другое:

– Значит, вы все…

– Наложили на себя руки. – На лице у нее появилась слишком беспечная для таких слов улыбка. Светло-карие глаза смотрели вниз с горы. – Не только мы, а все, кто здесь живет. И ты, получается, тоже, да? В каждой отдельной пещере собираются «похожие» люди. Например, и я, и Сон-старшая, и Пак – мы все прыгнули с высоты. Не спрашивай почему. Причины до боли банальны.

Сон говорила о таких ужасных вещах так спокойно, что Чхэи не могла больше на нее смотреть и отвернулась. Однако на людей, снующих вокруг, ей тоже было смотреть невмоготу, поэтому она подняла глаза к небу. Девочка чувствовала, что Сон дырявит ее взглядом, и не повернуться к ней не могла.

– Я не стану спрашивать, что случилось. Наверное, на то были свои причины, – сказала Сон-младшая.

– Не в этом дело, – ответила Чхэи и резко повернулась, взгляды девочек встретились. Она не знала, что сказать. – Просто… Я ничего не помню. Я даже не знала, что сделала это. – Ей было страшно говорить слово «самоубийство» вслух.

– Не помнишь? Тогда и не заставляй себя вспоминать. Так намного проще, – ответила Сон-младшая. Она подтянула колени к груди, как это делал Пак, и воскликнула: – Как же я завидую!

Чхэи нахмурилась:

– Завидуешь? Чему?

– Ты не помнишь причину, по которой решила, что тебе лучше будет умереть. – В тихом голосе промелькнула грусть. – Люди, которых ты здесь видишь, предпочли смерть той невыносимой жизни, которую они проживали. Сделали тяжелый выбор. Думали, что умрут и им наконец полегчает, а оказались здесь. Кто бы мог подумать.

– Здесь… – Чхэи поняла, что Сон-младшая может ответить на все ее вопросы. – Что вообще это за место – Пограничье?

– Хм… Ну, точно не рай. Хотя кто-то говорит, что им здесь лучше, чем в Мире Живых. Кто-то говорит, что хуже. А другие считают, что наконец-то нашли место, где смогут навечно исчезнуть – превратиться в песок и остаться в этой пустыне.

– Превратиться в песок?

Сон на мгновение задумалась и сняла кепку. Чхэи ожидала увидеть ее пылающие рыжие волосы, но взору открылась лишь впадина на том месте, где должен быть затылок. Чхэи резко втянула носом воздух. Голова Сон была похожа на вдавленный мячик. Она пожала плечами, будто не видела в этом ничего страшного.

– Хорошо хоть с затылка начало отпадать. А если бы спереди отвалилось? Я бы без лба ходила…

Она откинула боковую прядь за ухо, точнее, за то, что от него осталось. Ушной раковины не было, на ее месте виднелось лишь отверстие слухового прохода. Обрамлявшие его остатки уха были уже полупрозрачными.

– Твое ухо, оно…

– Исчезает, – спокойно закончила за девочку Сон и снова надела кепку. На ее лице не дрогнул ни один мускул. – Я вообще везучая, с невидных мест началось. У Сон-старшей почти исчезла правая нога. Обычно все сначала лишаются ног. Еще неприятно, когда нос отпадает. Ты же знаешь, что бывают такие случаи, когда люди после попытки самоубийства умирают не сразу? Здесь, если у тебя начинают пропадать части тела, означает, что в Мире Живых ты точно умер. А если тело еще целое, значит, пока живой. Я совсем недавно стала исчезать.

Чхэи вдруг осознала:

– Получается, вся эта одежда – шапки, перчатки, шарфы…

– Да, чтобы скрыть увечья. Говорят, в Мире Ином стирают память. Можно сказать, очищают сердце от прожитого в прошлой жизни. А у таких, как мы, пережитое так и остается налипшим на сердце, постепенно гниет на оболочке и разрушает его. В конце концов душа внутри раскалывается и превращается в песчинки. – Сон сжала пригоршню песка в руке и развернула на ладони; ветер забрал песок с собой. – Эти песчинки раньше тоже были душами. Теперь они навеки здесь, кружат по пустыне, храня в себе мучительные воспоминания, от которых люди пытались убежать. Такова расплата за то, что они прервали свою жизнь.

Чхэи оглядела песчаные холмы у подножия горы. С самого начала ей казалось, что в пустыне она слышит странные звуки – чей-то шепот. Она убеждала себя, что это всего-навсего ее воображение. По коже пробежал мороз: теперь вполне возможно, что шепот ей не послышался. Она втянула голову в плечи.

Сон, будто сетуя на судьбу, хмуро пробормотала:

– Нет, ну что это за боги? Сами даровали такую жизнь, полную страданий, в которой, кроме боли, ничего и не было. Кто сказал, что я этого хотела?

Чхэи молча смотрела на ее угрюмое лицо. Девочке было всего семнадцать. Чхэи многое хотелось у нее спросить. Почему она захотела умереть? У Чхэи было так много причин жить – почему же Сон не нашла для себя ни одной? Почему сдалась, отказалась от стольких еще непрожитых дней?

Но как и Сон, которая не стала расспрашивать Чхэи о причинах ее смерти, та тоже прикусила язык и запрятала эти вопросы поглубже. Однако была одна-единственная вещь, которую она непременно должна была выяснить:

– Сон, скажи мне свое имя. Как тебя зовут на самом деле?

– Тебя дядя Ким не предупредил? – удивилась девочка.

Чхэи не понимала, о чем говорит Сон-младшая, и сидела с потерянным видом. Сон распахнула глаза.

– Нам нельзя ни спрашивать имена, ни называть свои. Это здесь самое главное правило.

Тами и правда запретил Чхэи говорить свое имя, но про то, что спрашивать тоже нельзя, не упоминал. У девочки покраснели уши, она растерялась:

– Прости, вылетело из…

– Сон Ючжин.

Чхэи удивленно моргнула. Она молча уставилась на Сон, или, точнее, на Ючжин. Решив, что Чхэи ее не расслышала, девочка повторила свое имя, отчетливо проговаривая каждый слог:

– Ю-чжин. Сон Ю-чжин.

– Ты же сказала, что нельзя.

– Взрослые так говорят. А мы имена друг друга все равно знаем. Что в этом такого? Взрослые считают, что мы все однажды исчезнем и, чтобы от этого не было больно тем, кто остался, память о нас тоже должна исчезнуть. Но я с этим не согласна. – Ючжин потерла шею и озорно улыбнулась. – Если я забуду ребят, то в памяти останутся только мучения, пережитые в Мире Живых. Сейчас я чувствую себя намного счастливее. Вокруг меня люди, которые понимают мою боль и запомнят ее такой, какая она есть.

Чхэи вдруг осознала всю серьезность сказанного и задумчиво поджала губы. Человек существует, чтобы помнить кого-то, и кто-то существует, чтобы помнить его. Имена этих ребят в Мире Живых не запомнил никто, и они теперь делают все, чтобы запомнить имена друг друга.

– Меня зовут… – начала было Чхэи, но Ючжин приложила палец к губам.

– Потом. – Она помахала рукой кому-то за спиной Чхэи. – Сон-старшая обидится, что ты только мне сказала, в следующий раз нормально познакомимся, – торопливо проговорила она.

– Почему ты не в пещере? – К ним подбежал Тами. Пора было возвращаться в лавку.

– Дядя Тами, зачем вы это сделали? Почему… – Чхэи не могла закончить свой вопрос. Не могла прямо спросить, почему он покончил с собой. – Зачем вы сказали мне свое имя? Его же нельзя здесь никому говорить!

– Это Сон проболталась? Что еще она сказала?

Тами шел впереди, но остановился и посмотрел на Чхэи. Плечи его подергивались. Девочка отвела взгляд. Лгать было бессмысленно, лучше было выложить все как есть.

– Я все знаю. Кто и почему тут собрался.

Тами ударил себя по лбу ладонью и запричитал:

– Нельзя было оставлять тебя одну…

Чхэи не могла больше терпеть и потребовала ответа:

– Так зачем? Зачем вы мне сказали свое имя? Потому что я вернусь в Мир Живых и все равно его забуду? Поэтому?

– Нет! – резко закричал он, но тут же замялся. – Просто… мне захотелось тебе рассказать.

– Только мне?! Те дети, например, не знают вашего имени. То, что человек исчезнет, не означает, что воспоминания о нем тоже пропадут, хоть знаешь ты его имя, хоть нет. Так зачем его скрывать?

– Потому что скорбь склонна обретать форму. Имя – оно такое. Нет у тебя его в голове, значит, ничто не сможет пробудить воспоминания, и пустые разговоры о человеке без имени заводить никто не станет. В конце концов все забывается. Пройдет побольше времени – и ни единого воспоминания не останется.

Чхэи снова уловила во взгляде Тами чей-то образ. Похоже, это был тот самый человек, о котором он думал там, на утесе. «Где сейчас тот, о ком вы вспоминаете?» – хотела спросить она, но сдержалась.

– Мое имя… Вы его знаете. Вам от него тоже будет больно, когда я уйду?

– Больно будет не из-за имени, а из-за того, что с ним связано. Захочу тебя увидеть – и не смогу. Но ты-то этой боли не испытаешь. Значит, и переживать не о чем, – ответил Тами, цокнул языком и зашагал дальше.

Вдали уже показались очертания лапшичной. Издалека она казалась совсем крошечной, не больше бусины.

Остаток пути Чхэи думала о хозяине Чэ. Что мучительнее – не помнить даже собственного имени или же помнить слишком многое? Ситуация у него и у Тами была разная, но терзало их одно – память. К тому моменту, как Чхэи переступила порог заведения, у нее остался лишь один вывод – на самом деле она не знала про этих двоих ничего.

Гостья поклонилась в знак приветствия. В том, как она держала себя, чувствовалась аристократичность. Чхэи поклонилась в ответ, при этом ни на секунду не отрывая взгляда от женщины, поэтому поклон вышел неуклюжим. Причина на то была веская. Гостья была одета так, будто сошла со страниц учебника по истории. За все время в Пограничье, да и в Мире Живых, Чхэи не встречала столь винтажного, почти антикварного наряда.

На голове у женщины красовалась круглая, сдвинутая чуть вбок белая шляпка с вуалью. С ее небольших полов свисали два длинных пера, делая образ еще более элегантным. Вуаль доходила до глаз и почти их скрывала, но жемчужные серьги подчеркивали их красоту. С ними гармонировали три нити бус из жемчуга, обрамляющих утонченную шею. Белоснежная накидка из воздушной ткани, вышитой серебряными узорами, прикрывала ключицы, окутывала руки и невесомо колыхалась у талии. В ней плечи женщины будто переливались при каждом ее движении.

– Разрешите войти?

Ее голос был чистым и звонким, словно капель. В ее мелодичной речи, в выражении ее лица чувствовались мягкость и благородство. Чхэи наконец опомнилась: все это время она загораживала проход, заставляя гостью стоять в дверях. Смутившись, она извинилась и провела ее к столу.

Каждый шаг гостьи сопровождался игрой света на поверхности ее атласного платья. Облаченная во все белое, женщина легко взобралась на высокий стул, и подол платья изящно скользнул по ногам, прикрывая колени. Подставка для ног идеально уместилась между каблуком и носком ее туфель. Каблук был такой тонкий и высокий, что подъем ступни находился почти под прямым углом. Ногу в туфле держала белая атласная лента, украшенная жемчугом.

Чхэи внезапно вспомнилась клавиатура пианино. Мама преподавала музыку и в перерывах между уроками часто играла ей и объясняла различные музыкальные термины. Поэтому в памяти при виде гостьи всплыло одно слово – grazioso – «изящно». Гостья напоминала белого лебедя, готового приступить к танцу и замершего в свете софитов. Женщина заметила взгляд Чхэи и слегка улыбнулась:

– Вы, наверное, думаете, что я слишком вычурно одета?

Чхэи вдруг поняла, что все это время бесцеремонно глазела на женщину, не отводя взгляда. Спохватившись, она поспешно опустила голову и извинилась. Но гостья, наоборот, развернула стул в сторону девочки и придвинулась ближе.

– Я хорошо выгляжу? Так торопилась, что даже в зеркало взглянуть не успела. – Она вопросительно взглянула на Чхэи: – Ой, прошу прощения. Не стоит, наверное, таких вопросов задавать. Поставила вас в неловкое положение… – Ее голос прозвучал так звонко, будто кто-то уронил графин с водой и стекло разлетелось вдребезги.

В ответ на это слова у Чхэи полились сами собой, будто вода из разбитого графина:

– Нет-нет! Вам очень идет, я поэтому и не могу глаз оторвать. Вживую такие наряды никогда не видела, только в исторических сериалах.

От слов Чхэи у хозяина Чэ, подслушивающего разговор, вдруг закружилась голова, и он на мгновение зажал ладонями уши. Гостья же, напротив, выглядела довольной. Похоже, реакция девочки пришлась ей по душе.

– Значит, я не зря старалась. Люблю, когда все взгляды прикованы ко мне. Всегда нравилось выделяться из толпы.

Женщина поправила аккуратно собранные на затылке волосы. Накидка на ее плечах чуть соскользнула назад и открыла взгляду брошь, приколотую к платью на груди. Украшенная по всей поверхности сияющими камушками, она была похожа на настоящий цветок: пять широких алых лепестков с темными пятнами у центра, и желтый камешек посередине.

«Я же его не один раз видела», – подумала Чхэи. Она разбиралась в цветах, но вспомнить название не могла. Она решила спросить гостью, перед этим обязательно задобрив ее комплиментом:

– Вы в этом наряде невероятно красивы. И брошь на фоне белого платья так цепляет глаз! А как называется цветок?

– Анютины глазки. Нравятся они мне, особенно красные. А эта брошь – самое ценное, что у меня есть.

Женщина, все время поправлявшая наряд, теперь с нежностью погладила украшение, и выражение ее лица смягчилось. Чхэи зачем-то оттянула край своей толстовки.

– Я бы тоже хотела так красиво наряжаться. А то уже надоело все время в одном и том же ходить.

– Вы еще в школе учитесь? Про форму говорите? – спросила женщина.

– Уже заканчиваю. Поступила в университет. На пары буду ходить каждый день в разной одежде. Ненавижу школьную форму.

Женщина прикрыла рот ладонью и рассмеялась. Ее указательный палец слегка коснулся кончика носа.

– Тогда вам понадобится огромный гардероб. Знаете, однажды наступит время, и вы наверняка захотите вернуться обратно в школьные годы. Устанете каждый день мучиться перед зеркалом, выбирая наряд.

– Пусть лучше шкаф трещит по швам и голова болит от сложного выбора! Хочу наряжаться каждый сезон: весной в легком платье гулять под цветущей вишней, летом в шортах плескаться в аквапарке, осенью ходить в плаще и делать яркий макияж, а зимой держаться за руки с парнем в парных варежках и любоваться новогодними украшениями. А в школе только форма, каждый день только она!

– Молодые девушки и не замечают, как красиво на них все смотрится, – мягко ответила женщина и приобняла Чхэи за плечи. В ее темных, как ночное небо, миндалевидных глазах блеснул огонек, словно хвост пролетающей кометы. – Посмотрите на себя. Простой спортивный верх и джинсы, а как хорошо выглядит! Молодость сама по себе наряд, который украшает человека. Да я сама обычно так не одеваюсь. Просто сегодня особенный день.

– Особенный? Какой же?

– День, когда я в центре внимания. Сегодня мои похороны, – сказала она обыденным тоном.

Чхэи захотелось шлепнуть себя по лбу за то, что она жаловалась гостье на жизнь.

– Простите. Не стоило мне ничего говорить.

– Почему вы извиняетесь? Такова моя судьба. Мне даже нисколько не грустно, – ответила женщина, но во взгляде все же промелькнула тень тоски. Она глубоко вдохнула, затем выдохнула и, приподняв печально опущенные уголки губ, едва заметно улыбнулась. – Простите, что я к вам навязываюсь, я намного старше вас… Не могли бы вы меня выслушать? Мне при жизни некому было поведать свою историю.

– Конечно! – воскликнула Чхэи, повернулась к гостье и в ожидании долгого рассказа подперла щеку рукой.

– У меня была сестра-близняшка. – Женщина сняла перчатки; кончики ее пальцев были бледными, почти белыми. Выверенными движениями она смиренно сложила ладони – одну на другую. – Она родилась первой и сразу умерла, а я выжила. И хотя формально я единственный ребенок в семье, у меня была старшая сестра. Я родилась будто на ее крови и с детства чувствовала, что отняла у нее жизнь. Все вокруг думали, что в богатой семье я росла любимой дочкой. На самом же деле мое детство было кошмарным. – На мгновение она замолчала. В ее голосе чувствовалась горечь, тоска, которая, слетая с ее губ, превращалась в льдинки и острыми их краями рассекала воздух вокруг, царапала ее сердце. Женщина уставилась в пустоту и тихо произнесла: – Дома я не получала ни капельки тепла. – Она сцепила руки в замок. Они подрагивали. Женщина так сильно вдавливала кончики пальцев в кожу, что те стали совсем белыми. От давления на тыльной стороне ладоней выступили вены.

Чхэи не стала расспрашивать гостью и лишь пододвинула к ней кружку с водой. Когда по ее стенке стекла холодная капля и коснулась руки женщины, та вздрогнула и коротко выдохнула. Все это время, сама того не замечая, она задерживала дыхание. Гостья расслабила побледневшие руки, и на коже с тыльной стороны проявились полукруглые вмятины от ее ногтей. Вероятно ощутив на себе беспокойный взгляд девочки, она обхватила чашку пальцами. К ним постепенно стал возвращаться их привычный цвет.

– Я была совсем маленькой, но даже тогда инстинктивно понимала: дома я была сама за себя. Никто меня не любил.

Ее губы, едва пригубившие воду, изогнулись в усмешке. Мизинец, безымянный палец, средний, указательный… Подушечки пальцев один за одним ударяли по поверхности кружки. Dolente – печально прозвучала сиротливая мелодия вступления к ее сонате.

– Моя жизнь всегда была сродни переменной в математическом уравнении, не более. Родители разделяли то, что у них есть, от того, чего у них нет, и добивались нужного любой ценой. Их брак был выгодной сделкой, дети – перспективной инвестицией. Они сильно вложились в рождение двойни, но один ребенок умер.

Бледные кончики пальцев стучали по стеклу, ускоряясь – accelerando.

– Мама плакала не оттого, что умерла дочь, а потому, что была утеряна часть вложенного капитала. По этой причине я так и не получила ее любви. С самого рождения меня называли злодейкой, которая сожрала сестру.

– Как можно так говорить?.. В чем здесь вина ребенка? – возмутилась Чхэи вместо безразлично глядящей в пустоту собеседницы.

Музыка смолкла, словно ее прервал разгоряченный возглас слушателя из зала. Звонко дрогнуло стекло от легкого прикосновения металла ее тонкого кольца. Гостья остановила движение больших пальцев рук по поверхности кружки, зато остальные восемь ударили чуть сильнее, чуть громче.

– Если бы рядом тогда был хоть один человек, кто сказал мне это, сколько слез я бы сберегла? Но и винить тех, кто меня избегал, тоже нельзя. Со мной действительно происходили странные вещи. Словно я была проклята. – И когда все десять пальцев ударили по стеклу разом, поверхность воды в кружке задрожала. Fortissimo – очень громко. Рваный, яростный ритм заставил Чхэи судорожно сглотнуть.

– Вы тоже про себя так думаете? Что вы злодейка?

Женщина провела подушечками пальцев по краю кружки и дотронулась до отпечатка, оставленного ее помадой. Она опустила наполовину полную чашку на стол, взболтнула ее круговым движением и заставила тем самым воду завихриться. Небольшая рябь вздымалась внутри чашки и, ударяясь о ее стенки, разбивалась о них, словно приливы волн о скалы.

– Детей, которых не любили родители, обычно все жалеют, – продолжила она. – Но даже те, кто проявлял ко мне хотя бы минимальное сочувствие, через время начинали испытывать отторжение. Вокруг меня все время происходили несчастья: человек шел по ровной дороге и вдруг падал и ломал руку, здоровый вдруг заболевал и попадал в больницу. И так как я оказывалась рядом с местом, где несчастье произошло, мое присутствие стало дурной приметой.

Она резко остановила круговые движения кружки по столу, и волны разбились о стеклянные стенки. Гостья немного приподняла чашку и резко опустила ее. От несильного толчка вода выплеснулась за край.

– Вы правда думаете, что все это происходило по вашей вине? – спросила Чхэи.

Женщина, не ответив, прикусила нижнюю губу, словно ребенок, который старается стерпеть боль и не заплакать.

– Конечно же нет, – наконец сказала она. – Это были просто совпадения. – Звук скрежета кольца по стеклу прекратился. – Я была маленькой. В особо непростые дни писала сестре письма. Спрашивала, ненавидит ли она меня, прокляла ли меня за то, что я живу и наслаждаюсь богатствами родителей. «Неужели я тебе настолько была противна?» – Она щелкнула пальцем по ручке чашки – звук получился пустой, тоскливый. – «Ты оказалась рядом со мной, и тебя тоже настигло несчастье, поэтому ты и умерла?».

Тук-тук – в тихую музыку вклинился посторонний шум, и первая часть сонаты вынуждена была завершиться. Хозяин Чэ постукивал по столешнице:

– Стол весь мокрый.

– Я протру!

Чхэи, уловив значение резкой складки над его бровями, поспешно выхватила салфетки. Гостья тоже потянулась помочь девочке, но та вежливо остановила ее жестом и быстро вытерла стол.

Хозяин Чэ провел рукой там, где Чхэи прошлась салфеткой, растер остатки влаги между пальцами и с недоброжелательным видом поставил перед посетительницей тарелку с горячим куксу. Сверху положил ее шарик судьбы, и он, шипя, растаял на поверхности лапши.

Женщина, глядя на покрасневший бульон, удивилась:

– Интересная задумка.

Не получив никакой реакции в ответ и заметив неприветливое выражение лица хозяина Чэ, она растерялась и решила, что рассердила его.

– Не обращайте внимания, – шепнула Чхэи. – Он со всеми такой.

Гостью это не успокоило, и она все так же напряженно посматривала в его сторону. Чтобы ее приободрить, Чхэи разделила для нее палочки. Но каждый раз, когда женщина подхватывала ими лапшу, ее локоть покачивался, и белоснежная накидка то и дело грозилась угодить в тарелку.

– Эх, знала бы, что буду лапшу есть, надела бы что-нибудь попроще. Похоже, с нарядом я все-таки перестаралась, – смущенно улыбнулась гостья и чуть пододвинула тарелку к Чхэи. – Вы не голодны? Я могу поделиться.

– Нет, спасибо, я уже поела. – Чхэи торопливо отодвинула тарелку обратно, обожглась и тут же отдернула руку.

Гостья ела тихо, не издавая ни звука. Она не втягивала ниточки лапши, а аккуратно клала небольшое количество в рот и беззвучно пережевывала их. Тишину в лавке прерывал только едва слышный стук палочек по тарелке и звук воздуха, который женщина выдувала, чтобы остудить лапшу. Она прожевала, проглотила небольшую порцию куксу и удовлетворенно выдохнула.

– Это такое удовольствие – разделить с кем-то ужин и поговорить по душам. Мы с родителями никогда не собирались за семейным столом, только по случаю дня рождения.

– Ну, это не для всех в радость, – вздохнула Чхэи. – Из-за этого правила, что обязательно нужно праздновать дни рождения вместе, у меня никогда не получалось отметить свой с друзьями. А так хотелось сходить с ними в пиццерию или в караоке попеть.

Чхэи вспомнилось, как она с семьей отмечала свой день рождения. В гостиной стоял низкий столик, на который накрывала мама. Папа знал, что только в этот день она многое позволяла Чхэи, поэтому каждый год приносил из кондитерской самый большой торт. Непременно чизкейк, ведь он был любимым у его дочки. Мама ворчала, что торт слишком огромный, но все равно украшала его свечками. Стоило папе попытаться надеть дочке праздничный колпак, как начиналась веселая беготня, и, обессилев, Чхэи наконец садилась за стол. В комнате выключался свет, и родители пели ей всем известную мелодию, пока девочка наблюдала за мерцанием огонька на свечках.

– Похоже, у вас очень дружная семья, – горько улыбнулась женщина. – Оглядываясь назад, я понимаю: ни один мой день рождения не обходился без того, чтобы у меня не болел живот. Я была привыкшая к тому, чтобы есть одна, поэтому за столом с родителями чувствовала себя нервно и напряженно. Потом ночью корчилась от боли в одиночестве – так праздник и заканчивался.

Чхэи машинально провела пальцем по вышитому на груди рисунку с кусочком торта. Хоть девочка и ворчала на родителей, что уже не ребенок и зачем эти глупости для детей, но в глубине души она любила, что они посвящали ей целый день. «Наступит время, когда придется встречать день рождения без мамы и папы, – думала она. – И тогда даже самый грандиозный, пышный праздник будет ощущаться пустым».

– А после свадьбы жить стало интереснее. И ужинать стало приятно, и дни рождения справлять. Муж у меня готовил очень вкусно. Я всегда ела мало, скорее ковырялась в тарелке, но замужем набрала почти десять кило. – Она засмеялась и двумя пальцами ущипнула себя за живот, хотя лишнего веса у женщины точно видно не было. – Он умер первым, и я на него злюсь за это. Однако я сдержала обещание, данное ему. Ела вовремя, приемы пищи не пропускала, о себе заботилась.

Animato – оживленно. Заговорив о муже, женщина наконец воодушевилась, и Чхэи не упустила шанса продлить ее хороший настрой:

– Как вы с ним познакомились?

– Как-как… В наше время людей знакомили друзья или родители, и все ходили на свидания вслепую. Меня отец все заставлял с ним встретиться, так и вышла замуж.

От смущения у гостьи загорелись щеки, и ее речь сменилась на неловкое бормотание. От Чхэи не скрылась ее реакция, и она принялась упрашивать женщину рассказать про мужа побольше. Выдержать такого напора гостья не смогла и отложила палочки. Так незаметно началась вторая часть произведения. Staccato – отрывисто бледные кончики пальцев застучали по столу. Зазвучала бодрая, ритмичная мелодия.

– Сначала меня все в нем удивляло. В тот день был снегопад, и он опоздал на нашу встречу. Извинился за опоздание. Никто никогда раньше передо мной так не извинялся. Все в нем было в новинку: он задавал вопросы и ему искренне были интересны мои ответы; он спрашивал разрешения, прежде чем взять меня за руку или приобнять; смотрел в глаза и улыбался. Постепенно удивление сменилось спокойствием, дистанция между нами сократилась, диалоги стали длиннее. Вскоре он сделал предложение. – Пальцы, исполнявшие мелодию, сжались в кулак. Их подменили согнутые фаланги, которыми женщина принялась выстукивать ритм. – Однако я считала, что поступала нечестно. Ведь он не знал о том, что я проклята. Расскажи я ему – и он передумал бы делать предложение. А я так и осталась бы никому не нужной девой. Никак не могла уговорить себя принять такое сложное решение.

Суставы распрямились, пальцы высвободились из сжатой ладони, и она легла на стол. Звуки ударов подушечек пальцев по нему звучали приглушенно, успокаивающе – словно падали капли дождя за окном. Tranquillo – безмятежно продолжалась едва слышная мелодия.

– Я была словно самой красивой деталью в отцовском механизме, которая была создана только для того, чтобы вступить в брак. Всю жизнь прожила, боясь сделать лишний вздох, делала то, что велел отец. Отказ от брака означал бы неповиновение. Но я понимала, что так не могу, и решилась, готовая испортить себе жизнь, рассказать будущему мужу свой самый страшный секрет. Сказала: «Я сделаю тебя несчастным, беги от меня». Поведала ему о своей жизни и почему-то расплакалась. – Amabile – нежно она вложила одну ладонь в другую. – Тогда он впервые обнял меня без моего разрешения. И мне это не показалось неприятным, наоборот, стало легче. Я до сих пор помню его слова. Он глядел мне прямо в глаза и говорил: «Я ни секунды не чувствовал себя несчастным рядом с тобой. Так что на меня проклятие не действует». – На безымянном пальце сверкнуло тонкое кольцо. – И это тоже меня удивило. Он всегда умел находить те слова, которые мне нужно было услышать. А я и не подозревала, что нужно было. Попросила его тогда: «Веди меня к свету. Я не хочу возвращаться в темноту». Так мы и решили пожениться.

Каждый раз, когда в лавке гас свет и все погружалось во мрак, Чхэи загадывала желание. Она думала о большой квадратной коробке с тортом внутри. В детстве родители всегда уступали ей задуть свечи, даже в их день рождения. Она набирала маленьким носиком побольше воздуха, задувала свечи и всегда загадывала одно и то же: «Пусть наша семья всегда будет вместе и счастлива».

Она никогда не загадывала что-то для себя, как это делали другие дети. Родители не потакали всем ее прихотям, но в разумных пределах покупали и игрушки, и сладости. Счастье же состояло совсем в другом. Его не продавали ни в одном магазине. Поэтому с детства Чхэи загадывала прежде всего, чтобы их семья была здоровой и счастливой.

Это желание было скорее заклинанием или клятвой самой себе, чем отчаянной мольбой. Ей казалось, что если она просто шепнет его про себя, то появится невидимый волшебный щит, который будет оберегать ее близких. Но сейчас, разлученная с мамой и папой, Чхэи не просто желала, она изо всех сил просила вернуть ее к ним: «Пусть я снова увижусь с родителями». Ей было еще много чего хотеть – например, чтобы поступление в университет прошло успешно. Но сейчас Чхэи обязательно нужно было вернуться в Мир Живых. Без нее волшебный щит, оберегавший их семью, перестанет работать.

В голове хозяина Чэ снова возникло воспоминание девочки: мама, папа, дочка и большой торт в центре стола. Его охватило теплое чувство. Он вдруг понял, что ему бы очень хотелось сохранить эту сцену у себя в памяти, – настолько душевной она ему показалась. Он точно знал, что таких согревающих эмоций раньше никогда не испытывал. Хозяин Чэ почувствовал счастье и разочарование одновременно.

Женщина прикрыла рот ладонями и сухо кашлянула. Резкий звук заставил Чхэи и хозяина Чэ снова обратить на нее взгляды.

– Наверное, я слишком легко оделась. Вдруг так прохладно стало. – Она сделала глоток все еще горячего бульона, и кашель стих. – В течение нескольких лет все было хорошо. Думала, что череда несчастий, преследовавших меня всю жизнь, наконец оборвалась. Пока не заболел муж. Конечно, проклятие не имеет срока годности. Моя жизнь не была сказкой, никакого «и жили они долго и счастливо» быть не могло.

Хозяин Чэ прижал скрещенные на груди руки ближе к себе. Казалось, будто его сердце терли о шершавый песок. Почему-то особенно больно стало от слова «долго». В другой раз он бы уже оборвал рассказ и поторопил гостью, но теперь, к собственному удивлению, остановить ее не мог. Он вдруг ощутил острую необходимость дослушать ее до конца.

– Я так долго была счастлива, что уже забыла, что такое горе. И поэтому чуть не сошла сс ума, когда оно случилось. Мне срочно нужно было найти, на кого свалить вину. Если бы я этого не сделала, она бы меня задушила. Я не могла жить с мыслью, что из-за меня с любимым человеком случилась беда. – Бледные кончики пальцев мягко ударили по столу, едва его касаясь. Pianissimo – очень тихо. Звук был настолько слабым, что перешептывание ветра за дверью его заглушало. – Я написала письмо сестре: «Ты и его хочешь у меня отнять?» Перепачкала бумагу самыми грязными проклятиями. Так и оставила его лежать – письмо, которое даже не отправишь. Уснула, уткнувшись лицом в стол, вся в слезах. И снова приснился тот сон.

Чхэи удивленно захлопала глазами, решив, что упустила часть истории. От ее отчаянных попыток вспомнить даже заболела голова, и она сдалась:

– Какой сон?

– В детстве, стоило написать письмо сестре и после этого уснуть, повторялся один и тот же сон. Я будто смотрела сзади на девочку с длинными черными волосами. Пока соображала, что мне делать, она исчезала. Я думала, что это была моя сестра. И может, мне было бы даже легче на душе, если бы она просто являлась в кошмарах и мучила меня, но та девочка даже не оборачивалась. Я не знала, улыбается она или плачет. В тот день сон повторился. Однако кое-что изменилось. – Глаза женщины сузились, будто она посмотрела на солнце. – Я услышала заливистый детский смех. Девочка обернулась ко мне. Лицо ее было неразличимо, яркий свет бил в глаза. Я щурилась, заслоняясь от него, и вдруг проснулась. Наступило утро. Подумала, что сон был очень необычным. А когда стала разбирать заваленный стол, там лежал аккуратно запечатанный конверт. Ответное письмо от сестры.

«Ясно все, смысла дальше слушать нет», – раздраженно подумал хозяин Чэ. Он ругал себя за то, что поддался эмоциям и решил дать истории шанс.

Чхэи же ахнула, зажав рот ладонью.

– И что в нем было?

– Она написала, что я и была тем светом. Настолько ярким, что рядом всегда появлялась тень; свету всегда сопутствует тьма. И в этом нет ничьей вины, в том числе и моей.

Женщина соединила ладони – палец к пальцу – и слегка потерла ими. Cantabile – певуче, нежно прозвучали аккорды. И вдруг – бах! – хозяин Чэ ударил кулаком по столу. Вторая часть сонеты прервалась, не исполненная до конца. Снова из-за вмешавшегося слушателя. Он закричал на Чхэи, спокойно сидевшую за столом:

– Ты еще долго будешь мешать ей? Из-за твоего трепа она никак доесть не может!

– Извините, это моя вина, – поспешно вмешалась женщина. – Еда уже остыла, какое же неуважение к повару с моей стороны!

Она испугалась, что достанется ни в чем не повинной Чхэи, поэтому схватила палочки и принялась доедать лапшу. Все так же тихо, не издавая ни единого звука. Чхэи, не находя себе места от любопытства, еле дождалась, пока собеседница прожует, и выпалила:

– Что же было дальше?

Женщина, прикрыла рот ладонью, проглотила и наконец ответила:

– А что могло быть дальше? Я старалась провести оставшееся время с мужем как можно более счастливо. Плакать было некогда. Муж умер, и я спустя несколько десятилетий наконец-то последовала за ним. – Она помешала палочками бульон, убедилась, что лапши в нем больше не осталось, и отложила их на стол. – Что ж, любая сказка должна когда-нибудь закончиться. – Как бы сильно она ни старалась скрыть опустошение в голосе, по глазам все было видно.

– То есть все же «долго и счастливо» не случилось?

– Почему же? Да, после смерти мужа я много лет жила одна, но при этом поняла одну вещь: человек все время винит в своих несчастьях других людей. Но в действительности несчастным себя делает только он сам. – Она сложила салфетку пополам и слегка коснулась ею уголков губ. – Быть счастливым или не быть – это всегда выбор, который зависит только от тебя. И я решила выбирать счастье, старалась делиться им с другими. Встречалась с новыми людьми, оказывала поддержку, если она была нужна. И знаете, удивительное дело: в конце я все же не осталась одна. Так что для меня это был счастливый финал истории. Кто сказал, что у всех он должен быть одинаковым? – На ее лице впервые за все время засияла светлая улыбка.

Чхэи оживленно закивала в ответ.

Гостья провела пальцем по контуру губ, поправляя чуть смазавшуюся помаду. Она привела себя в порядок, разгладила платье и обратилась к Чхэи:

– Ну как, хорошо я выгляжу? – Когда Чхэи кивнула, женщина тепло улыбнулась и сняла с груди брошь. – Вы ведь все время на нее посматривали, правда? Возьмите, это вам.

Чхэи неосознанно протянула руки, но тут же отдернула и покачала головой. Однако взгляд снова невольно упал на брошь. Женщина рассмеялась и сама вложила украшение ей в ладонь.

– Я же понимаю, что мне уже не к лицу такие вещи. Зачем с собой лишнее тащить?

– Но вы сами сказали, что она для вас дорога!

– Да, это был последний подарок от моего мужа. Сказал мне тогда, что в загробный мир можно взять с собой только одну по-настоящему ценную вещь.

Чхэи поспешно протянула брошь обратно, вежливо поклонившись.

– Нет. Я не могу принять такой подарок. Так нельзя.

– Помните меня. – Гостья улыбнулась. – На языке цветов анютины глазки означают память. С этой брошью я хранила воспоминания о каждом мгновении, проведенном рядом с мужем. Благодаря ей ни одно не стерлось. Вспоминайте обо мне, глядя на этот цветок. Мне бы хотелось, чтобы хотя бы один человек сохранил память о моем последнем дне.

Она своей теплой ладонью обернула пальцы Чхэи и сжала в них брошь. Гостья подарила девочке еще одну ослепительную улыбку и, не оглядываясь, вышла из лавки. Застучали каблуки, оповестив о начале заключительной третьей части. A piacere – в своем темпе, свободно.

Чхэи провела по красным лепесткам броши подушечками пальцев, осязая инкрустированную маленькими камешками поверхность.

– То письмо гостье правда написала ее старшая сестра? Чтобы сказать, что не ненавидит ее?

От вновь нахлынувших как цунами воспоминаний девочки у хозяина Чэ заболела голова, он с силой надавил пальцами на виски.

– За что ей ненавидеть гостью? Она ведь сама ей свою жизнь уступила.

– Сама уступила? Зачем?

Пронзительный взгляд Чхэи заставил воспоминание проиграться в его голове отчетливее. Он неловко откашлялся и отвел глаза. Они ведь могли счастливо жить вдвоем. Или только одна могла родиться на этот свет?

– Перед тем как отпустить близняшек в Мир Живых, боги позвали их души на разговор. – Он отнял ладони от покрасневших из-за трения висков. Размял шею, потер за ушами. – Душа старшей сестры была слишком изранена в прошлой жизни, неустойчива. Духи сообщили ей, что малейший удар мог расколоть ее на осколки. Обычно таких оставляют в Мире Ином подольше, чтобы те окрепли. Однако тело для ее перерождения уже было создано, и ждать, пока душа восстановится, было некогда. Тогда боги и позвали их, чтобы предупредить: жизнь старшей сестры будет очень коротка. Таким образом они, так сказать, проявили заботу.

– И зачем кому-то что-то было уступать?

– Дослушай до конца, дитенок. – Хозяин Чэ раздраженно скривился. – Души близнецов, которым суждено появиться на свет в одно время, до того момента всегда держатся вместе в Мире Ином. Девочка, которая должна была родиться раньше, все причитала, что в этот раз она не проживет жизнь. А та, что должна была родиться позже, все время извинялась перед ней за это, чувствуя себя виноватой. Даже у самых врат в Мир Живых они снова завели об этом разговор. И вот дверь распахнулась, и младшая вдруг протянула сестре свой клубок с нитью судьбы. У старшей в руках-то ничего не было, ведь предполагалось, что сразу после рождения она умрет. В растерянности она приняла нить из рук сестры, не успела и опомниться, как та первой шагнула в дверь. Так они и поменялись судьбами.

У Чхэи перехватило дыхание.

– Подождите… Получается, наша гостья и есть та старшая сестра, не младшая?

Хозяин Чэ убрал руки от головы. В ней прояснилось, но ненадолго. Чхэи снова засыпала его вопросами:

– То есть она жила в одиночестве в расплату за украденную жизнь? Но ведь сестра сама ее уступила!

Хозяин Чэ с грохотом ударил своей большой ладонью по столу.

– Ты совсем глупая? Кто бы стал заниматься ее одиночеством? Ты думаешь, у богов дел больше нет?

Обзывательство обидело Чхэи, и она нахмурилась.

– Почему тогда гостья была такой одинокой?

– Я же сказал: ее душа была неустойчива, могла расколоться от любой мелочи. Помнишь, она рассказывала, что вокруг нее постоянно случались несчастья? Естественно. Эти беды, вообще-то, предназначались ей самой. Но вмешались боги, заслонили ее от них, и от этого заслона несчастья отскакивали и попадали в других людей.

– Значит, это была правда!.. Все вокруг нее становились несчастными не просто так. Но разве могут боги вот так вмешиваться в жизни людей?

– Вообще-то, нет, препятствовать возникновению «несчастий» они не должны. Но, видимо, духам-хранителям ее прошлая жизнь показалась настолько горестной, что теперь они не смогли остаться в стороне. – Хозяин Чэ шумно выдохнул сквозь сжатые зубы. – А к тому времени, как она встретила мужа, душа ее уже немного окрепла. Тогда-то она и обвила его своей нитью, той самой, которую раньше боялась даже тронуть.

– Но почему муж так рано умер, если с ее душой все стало нормально?

– Потому что такой была его судьба. Всю жизнь с людьми вокруг из-за нее случались неприятности, но в этот раз гостья была ни при чем.

Глаза Чхэи увлажнились. В руках алым сверкнула брошь.

– Такое только в фильмах можно увидеть… Ей же подарили жизнь! Она думала, что с ней только плохое происходит, а на самом деле вокруг было столько любви. И сама она отдавала любовь другим людям. Хорошая была женщина.

– Глупая, вообще-то. Если раздавать свое всем подряд, с чем ты сам останешься? – Хозяин Чэ криво усмехнулся.

– Вот поэтому-то вас и считают злым. Все возвращается – и плохое, и хорошее. Стала бы ее старшая… то есть… младшая сестра, стала бы она отдавать свою жизнь плохому человеку? Прислала бы тот ответ на ее письмо?

Он был привыкшим к тому, что девочка перескакивала с темы на тему, но все равно разозлился и опять прижал пальцы к вискам.

– Чем ты слушаешь? Ее сон – всего лишь реакция подсознания. «Слепило светом»? Ну, утро же наступило, солнце в окно светило, вот и приснилось.

– Допустим. А тогда как вы объясните ответное письмо?

– Это был ее муж. Она и сама это знала. Письмо написано было его почерком.

– А вы-то откуда знаете? Сами видели? – прошипела Чхэи, разозлившись, что хозяин Чэ всему находит объяснение, и засопела, словно обиженный ребенок.

– Да, видел. Я все вижу. – В другой день он бы просто проигнорировал ее вопрос, но сейчас отчего-то не сдержался и ответил. – Вижу и слышу. Всю их жизнь. Я проживаю все их воспоминания, все их чувства. Все, что помнят гости, которые приходят в лавку, вижу и помню я.

«Хватит, замолчи», – мысленно одернул себя хозяин Чэ, но язык его уже не слушался.

– У меня голова раскалывается – от скопившихся воспоминаний, эмоций, и ведь они даже не мои! Поэтому я и хочу, чтобы все происходило в тишине. Однако каждый раз, когда ты начинаешь болтать с ними, эта боль становится только сильнее, понимаешь ты это или нет?! – Гнев постепенно поднимался-поднимался и взрывом вырвался наружу.

Чхэи застыла на месте от испуга. Да, хозяин Чэ часто ругался, но еще ни разу так сильно на нее не кричал. Обычно даже если он злился, то сдерживал себя. Возможно, она и не думала, что все может так обернуться, поэтому и позволяла себе болтать без умолку.

Хозяин Чэ тоже застыл – в удивлении. Его эмоции вдруг стали похожи на американские горки. Он не мог понять, что с ним происходило. Раньше он умел держать себя в руках, но, как только появилась эта девчонка, все изменилось. Разговоры с ней будто опрокидывали булыжники в горное озеро – его душу, и поверхность шла рябью, волнами. Ему казалось, будто он становится другим человеком. Это раздражало.

Растерянная Чхэи сунула брошь в карман толстовки.

– Господин Чэ… – тихо позвала она.

Он не ответил. Стоял, упершись руками в мойку и опустив голову.

– Хватит. – Он тяжело выдохнул и засучил рукава рубашки. – Я не хочу сейчас разговаривать.

Хозяин Чэ открыл воду в кране – хотел помыть посуду. Мощный поток воды ударился о дно раковины, издавав пустой, гулкий звук. Так безмолвно прошла ночь.

– Чхэи, дорогая, что это у тебя в кармане? – Госпожа Чин закрыла веером дверную ручку, не дав девочке потянуть за нее.

Чхэи машинально сунула руку в карман и достала брошь. Она совсем забыла об этом цветке, что по-прежнему отливал алым цветом. Девочка приколола украшение к груди и чуть повертелась, хвастаясь.

– Ну красота-то какая, где взяла? Тебе очень идет! – воскликнул Тами, коленкой придерживая выпадающую из рук коробку и стараясь поудобнее вцепиться в нее пальцами.

– Гостья отдала. Сказала, что подарок, – ответила Чхэи и поспешила перевести тему разговора. Она нервничала из-за хозяина Чэ. После того случая он с ней и словом не обмолвился. – Но как вы узнали?..

Полукругом раскрытый веер из бамбука покачивался взад-вперед.

– Я и не знала. В кармане у тебя что-то подозрительно выпирало, поэтому и спросила.

– А я сколько дней рядом ходил, смотрел на Чхэи, так ничего и не заметил! Это наша госпожа Чин – глаз-алмаз! – затараторил Тами. Он снова перехватил в руках выскальзывающую коробку. – Ну что, идем?

– Брошь нужно оставить в лавке, – неожиданно сурово сказала госпожа Чин. – Это вещь умершего. Лучше не брать ее с собой в пустыню.

Чхэи промолчала и лишь провела пальцами по гладкой изнанке цветка. Снимать брошь не хотелось.

Тами устал мучиться с коробкой и добавил:

– Чхэи, послушай госпожу Чин.

Не послушать ее было нельзя, она не отступила бы. Девочка нехотя сняла брошь и положила ее на край стола. Госпожа Чин проследила глазами за каждым ее движением и лишь потом вышла из лавки. Тами пошел следом, а Чхэи, словно нить за иголкой, тянулась позади. Она часто оглядывалась через плечо и смотрела в круглое окошко – через него были видны отблески камушков на броши.

– А почему ее нельзя брать с собой? – спросила она, когда посчитала, что их разговор в лавке уже точно не будет слышно.

Госпожа Чин заложила руки за спину и сжала веер в ладони.

– В Пограничье на каждом шагу поджидает опасность. Пока ты находишься в лапшичной, тебя никто не видит. Когда ты в пустыне, ты у всех на виду. И лучше не привлекать к себе внимание. Увидит кто красивую вещицу – обязательно захочет ее отнять.

Чхэи отчасти была с ней согласна. Собственными глазами она видела, что даже в этой, казалось бы, безжизненный пустыне есть обитатели. И про песчинки знала, что сейчас шуршали под ногами, – они когда-то тоже были людьми. После того дня в пещерах ей понадобилось много времени, чтобы решиться снова выйти в пустыню. С того момента перед тем, как сделать шаг за порог, она укутывалась вся, как сейчас, – капюшон был натянут по самые брови.

– А откуда вы все это знаете?

– Я тут давно. Слышала многое.

Солнце сегодня жгло особенно сильно. Каждый их шаг разметал горячий, раскаленный, песок.

– А я смогу потом брошь забрать с собой? – спросила Чхэи, не подумав.

Она шагала, опустив голову вниз, и разглядывала песок, как вдруг увидела чьи-то ноги, преградившие ей дорогу. Госпожа Чин встала прямо перед ней, загородив собой солнце, и в тени ее лицо показалось особенно серьезным.

– Куда?

– В Мир Живых.

Тут вмешался Тами:

– Зачем тебе вещица гостьи? Что ты будешь делать с тем, что принадлежало умершей?

Чхэи лишь зыркнула на него искоса:

– Ну вот зачем вы так? Это же подарок! Она мне от всего сердца его подарила, я же не могу просто отмахнуться.

– Брошь больше не принадлежит Миру Живых. У себя подержать ты ее можешь. Но твоей она никогда не станет.

Госпожа Чин говорила мягко, словно поучая маленького ребенка. Чхэи попыталась что-то промямлить в ответ, но женщина резко захлопнула веер.

– Больше про это даже не спрашивай. Вещи умерших должны вернуться им, – жестко отрезала она.

Однако так легко Чхэи сдаваться не собиралась. Она тут же поравнялась с госпожой Чин и засеменила рядом. Высокая фигура женщины заслоняла солнце, и в ее тени жара уже не так обжигала.

– Почему? Ведь это подарок мне от гостьи. Как же я его верну?

Госпожа Чин шла посередине. Тами шагал по другую ее руку. Он встал на сторону девочки:

– И правда, как это гостья его обратно возьмет, неприлично же! Кто ж подарки забирает назад?

– Ой-ой, вот тут надо быть поосторожнее со словами. Ей эта вещица жизненно необходима. Без нее она не сможет переродиться. Так что нельзя ее просто брать и кому-то дарить.

Глаза Чхэи и Тамии сверкнули, как у хищников, учуявших добычу. Госпожа Чин поняла, что поделилась ранее неизвестным им фактом, растерянно кашлянула и развернула веер, но руки неловко перебирали по нему пальцами. Она ускорила шаг, попыталась сменить тему разговора, но все бесполезно.

– Да ладно вам, мы только что вышли, времени полно!

– Идти еще далеко! Расскажите, ну пожалуйста!

– Эх, ну как вам можно сопротивляться, – сдалась госпожа Чин после настойчивых уговоров Тами и Чхэи. Она тяжело вздохнула и приоткрыла свой ларец с историями: – Души с собой в Мир Иной могут взять лишь одну вещь – ту, что для них дороже всего. Больше нельзя. Только одну.

Золотая медаль, очки, брошь… Все гости лавки приносили с собой по одной важной для них вещи, с которой были связаны их воспоминания.

– Эти предметы хранят в себе самые стойкие и сильные воспоминания. Живые воспоминания несут в себе чувства, поэтому предметы сияют у каждого человека своим цветом. Когда душа приходит в загробный мир, ее прошлую жизнь стирают, а из принесенных с собой вещиц вытягивают нити воспоминаний. Не спрашивайте, как именно, я и сама не знаю.

Тами как раз собирался именно это уточнить, но сразу осекся. Чхэи, будто сыщик, задумчиво потерла подбородок, глубоко вдохнула и выдохнула носом.

– Значит, эта нить судьбы состоит из воспоминаний прошлой жизни?

– А ты не задавалась вопросом, откуда она берется? Причем у каждого человека своя. – Бамбуковый веер мягко стукнул Чхэи по макушке: – Вот отсюда.

– Из головы? То есть можно переродиться со своими воспоминаниями? Я думала они стираются!

– Так и есть. Поэтому как таковой памяти у людей не остается. Но все же после перерождения их тянет к тому самому стойкому, сильному образу себя из прошлой жизни. Потому-то они и совершают порой странные, необъяснимые поступки. Подражают действиям прошлого себя. Опираясь на память о прошлой жизни, человек может быстрее найти свой путь к счастью.

– Что-то не сходится, – пробормотал Тами, впервые осмелившись дать свой комментарий словам госпожи Чин. – А что с преступниками? С теми, кто мучает других людей и рушит чужие жизни? Они тоже опираются на опыт прошлой жизни и так ищут свое счастье? Чем провинились те, кто попадает под их руку?..

– Осторожнее со словами! – Сердитый возглас запустил цепную реакцию, и ее пушистые брови взметнулись вверх, как у разъяренного дракона. – Тех, кто совершает преступления и идет против миропорядка, обратно в Мир Живых не пускают. Души, пренебрегшие жизнью, ее ценностью, направляются совсем в иные места. Так что не ставь наглых подлецов в один ряд с обычными людьми.

– Все равно как-то непонятно. – Чхэи решила разрядить обстановку и заговорила нарочито живее. – Люди же очень часто несчастны. Если же мы следуем воспоминаниям, которые должны подсказывать нам дорогу к счастью, то почему так часто делаем неправильные выборы, которые приносят нам боль и горе?

– Нет такой вещи, как неправильный выбор. Я вам сказала, что остаются только самые сильные и стойкие воспоминания о прошлой жизни, и вы сразу подумали, что речь идет только про хорошие. Но это не так. В самых сильных воспоминаниях остаются и страдания, и жизненные испытания. Только пройдя через них, человек может найти свое предназначение. А эмоции в этих воспоминаниях – это то, что люди сами приобретают в процессе, боги на них повлиять не могут.

Чхэи нахмурилась, словно копируя привычку хозяина заведения. Слова, как ни крути, не складывались в цельную картину.

– Получается, путь к счастью нить не показывает?

– А кто сказал, что счастье имеет единую форму? – Распахнулся веер, прикрыл лицо, послышался смешок. – Я видела души, которые из раза в раз слепо доверяли прошлому себе, предавались удовольствиям и в итоге опускались на самое дно. Но встречала и таких, кто, опираясь на уроки прошлого, укреплял свой внутренний стержень и с каждым разом проживал новую, лучшую жизнь. Сама по себе нить не способна дать ни порядок, ни определенный способ жизни. У нее нет конечной цели, нет плана.

– Тогда зачем она вообще нужна? – буркнул Тами, выпячивая губы. – Если толку от нее никакого.

Он раньше никогда не отвечал так на слова госпожи Чин. Чхэи даже разнервничалась. Женщина редко сердится, и проверять, какова она в гневе, никому не хотелось – страшно. Тами и сам это отлично понимал. Но переживания оказались неоправданными – веер опустился от лица, госпожа Чин улыбалась.

– Как это никакого?! Чем же без нее тогда переплетать судьбы? – Она сложила веер и легко коснулась плеча Тами. – Как закреплять выбор людей, с которыми хочешь идти по жизни, выбор пути, по которому пойдешь? Жизнь – это бесконечная череда развилок. Человек то корчится в страдании, то упивается радостью, а его душа тем временем становится крепче, устойчивее. В этом и состоит назначение нити. Не в подсказках, как нужно жить, а в воле к жизни и способности выбирать то, как ты ее хочешь прожить.

Желтый камешек в центре цветка распространял свои отблески на поверхность сияющих алым лепестков. Чхэи лежала, облокотившись на стол, и без конца вертела брошь в руках. За дверью было тихо. Похоже, сегодня гостей уже не будет. Камешки, украшающие брошь, были искусно ограненными и такими крошечными, что она выглядела совсем как настоящий цветок. Чхэи поглаживала подушечками пальцев ее поверхность и вдруг резко спрятала ее в карман толстовки и выпрямилась на стуле, будто на что-то решилась.

– Господин Чэ, а вы знали, что нити судьбы – это на самом деле наши воспоминания из прошлой жизни? Будто бы с помощью них прошлое «я» человека направляет его настоящего. – Как и ожидалось, ответа не последовало. Тишина давила, сжимала горло, и Чхэи машинально провела ладонью по шее. – Говорят, если последовать за ним, то можно легко обрести свое счастье. Но не у всех так. Я не все до конца поняла, но кажется, что, даже когда человек оступается и падает, это все равно важный опыт. Может, и эта ночь для нас с вами тоже важный опыт?

– Опыт? Все эти мучения? Иногда мне…

Он с силой нажал ладонями на глаза и выдавил из себя кривую улыбку. Но обвязавший сердце тугой узел не распустился, а лишь затянулся крепче. Он приложил все усилия, чтобы сдержать эти слова: «Мне страшно».

Хозяин Чэ боялся продолжать говорить. Кое-как усмирив дрожащие губы, произнес:

– Я не считаю, что прожитому надо придавать такое большое значение. Представь: ты вернешься в Мир Живых и окажется, что в том времени, которое ты провела здесь, не только не было никакой необходимости, но и смысла тоже не было. Что тогда?

Чхэи крепко сцепила пальцы в кармане худи.

– Ну, тогда останется только это принять. Ведь получается, что все, что происходит здесь и сейчас, когда-то было и моим, и вашим выбором.

– Допустим, это так. Представим, что моя жизнь – действительно результат принятых мной решений. Тогда к чему вот это вот все? Что там за боги такие, раз вздумали запереть меня здесь и при этом еще лезть в мою жизнь, контролировать ее? Даже если им что-то не понравилось во мне или в том, как я живу, разве это не мой выбор? Почему бы просто не оставить меня в покое?! – Его взгляд стал ледяным, и Чхэи отвела глаза. В этом лице, искаженном гневом, она едва ли узнавала того хозяина Чэ, к которому привыкла.

Она провела пальцами по костяшкам на тыльной стороне своей ладони. Ей показалось, что она даже не касается кожи. Наверное, потому что та была очень гладкой.

– Знаете, человек, о котором все время думаешь, за которого сильно переживаешь, – как больной зуб. Видимо, и у богов, которые наблюдают за жизнями людей, тоже есть свои «больные зубы». Те, кого нельзя просто бросить, проигнорировать. Кажется, для них вы именно такой. Больной зуб. Как и я для вас, да? – Чхэи заметила на краешке стола маленькую зазубрину и принялась поглаживать против направления ее шероховатостей. – Я ведь для вас самый назойливый гость. За которого приходится постоянно переживать.

Он хотел бы возразить, но не мог. Когда она это заметила? Он ведь сам понял это совсем недавно. Думал, что хорошо прятал свои чувства, а выходит, только он один не замечал очевидного. Хозяин Чэ поднял голову и встретился взглядом с девочкой.

– Спасибо, – тихо сказал она.

Неожиданно. Но еще более неожиданным было то, что он увидел в ее взгляде, – сожаление. Каким он отражался в этих глазах? Хозяина Чэ огорошили слова Чхэи, и он даже не мог задать вопроса: «За что?» – и молча уставился на девочку.

Растерялась и она. Никогда прежде Чхэи не думала, что хозяин Чэ способен смотреть так спокойно и многозначительно. Даже колкого ответа не последовало. Она смутилась и постаралась прогнать это чувство, громко вздохнув. Слова обратно уже было не забрать, и в воздухе повисла неловкая тишина.

– Хоть это и не обязательно, вы все равно каждый вечер кормите меня лапшой. Я действую вам на нервы своими вопросами, а вы все равно на них отвечаете. В этой пустыне одному и так тяжело работать, а уж если к тому же постоянно проживать чужие воспоминания… Я бы точно так не смогла. Конечно, вы часто на меня кричите, но все равно всегда находитесь рядом, беспокоитесь обо мне. Спасибо вам за это. Может, я вам и не нравлюсь, но вы мне точно нравитесь. Хоть вы и делаете вид, что злой, но мне видно, что на самом деле вы очень хороший.

– Ну и чепуха. При чем тут «нравишься» или «не нравишься»? Для меня ты всего лишь гостья.

Он резко отвернулся, разгладил ткань рубашки и вновь подвернул рукава.

– Опять это ваше «гостья, гостья»… – К Чхэи вернулась бойкость в ответ на его привычное ворчание. – А вы мои воспоминания тоже видите? И чувствуете? Они вам тоже передаются? – Ей стало некомфортно от одной мысли, что хозяин Чэ знает, что происходит у нее в голове.

Он решил соврать, почему-то посчитав, что пока так будет лучше:

– Дитенок, ты и так только и делаешь, что болтаешь без умолку. Если бы мне пришлось еще и твои воспоминания видеть и слышать, я бы с тобой точно не смог больше минуты в одном помещении находиться.

Чхэи неосознанно выдохнула с облегчением и тут же постаралась скрыть его.

– Нет, а почему это вы все время меня «дитенком» зовете? Я к вам уважительно, «господин Чэ». У меня имя есть, им и называйте. В нем всего четыре буквы, так сложно запомнить?

Он слушал ее ворчание у себя за спиной и слегка покачивал головой. Как и Чхэи, он старался не показывать своих чувств. Уголки его губ предательски поползли вверх. И прежде, чем он успел опомниться, на лице уже сияла улыбка.

Началось все с того, что в руки Чхэи вновь попали салфетки. В тот день, как и во многие другие, посетителей не было, делать было совершенно нечего, и взгляд ее упал на пока еще полную коробку. От скуки она решила снова попробовать складывать бумажки, хоть в прошлый раз это ничем хорошим не закончилось. Девочка бездумно выдернула салфетку и принялась вертеть ее в руках.

«Нет, все-таки из этого ничего толком не сложишь…» – Чхэи несколько раз попыталась придать салфетке квадратную форму, но терпение быстро кончилось. Уже хотела бросить затею, но вдруг, не имея в голове никакой особой задумки, стала сворачивать бумажку в трубочку, словно закручивала рулет. Тогда в голову пришла неплохая идея.

Она взяла несколько салфеток, скрутила их таким же образом, и в руках оказались длинные, похожие на карандаши трубочки. Перевязав их посередине и сложив пополам, Чхэи свернула бумажки в завитки. А если их еще и надеть на палочки для еды, то получится что-то очень похожее на бутоны роз. Она ухватилась за свой творческий порыв и, воодушевленная, накрутила еще несколько таких «цветов». Деревянные палочки тоже перевязала узелками из салфеток. В итоге в руках у нее оказался целый «букет» – по крайней мере, именно так он выглядел в ее глазах.

– Ох ты ж… Опять всю пачку перевела, – проворчал Тами.

Он зашел в лапшичную, увидел «букет» на столе и, не раздумывая, сунул его в мусорное ведро. Затем взглянул на Чхэи и заметил ее побагровевшее лицо. Он сразу понял, что оплошал, но было уже поздно.

– Зачем вы выбросили?! Я так старалась!.. – закричала Чхэи и вытащила из корзины бумажные цветы. Но узелок на палочках развязался, несколько «стебельков» выпали у нее из рук, пара бутонов распалась. Девочка зло скривилась и пулей выскочила за дверь.

– Эй, ну прости! Если присмотреться, и правда красиво. Точь-в-точь цветы, честное слово!

Он поднял упавшие свертки салфеток и побежал за Чхэи. Однако этим только больше ее разозлил. Она повернулась к нему и метнула рассерженный взгляд.

– И зачем вы принесли мне этот «мусор»?

– Да какой же это мусор? Ты что! Цветы же, точно они! – Тами сжал в руках несколько относительно уцелевших бутонов. Он взглянул на букет, на Чхэи, снова на букет. – К слову… какие это цветы? – Врать Тами не умел.

Чхэи обиделась окончательно. Она взглянула на то, как он неаккуратно теребит в руках букет, и с надутым видом выхватила из его рук смятые бумажные розы, поправила их, перевязала заново и вернула ему аккуратно собранный букет.

– Ого, красота! Руки-то у тебя золотые! – восхищался он, но настроение Чхэи нисколько не улучшилось. Тогда Тами забежал вперед нее и постарался заглянуть ей в лицо. – А давай-ка кое-кого навестим с этим букетом?

Чхэи едва сдержалась от вопроса «кого?» Она знала, что Тами специально пытался пробудить в ней интерес. Поэтому сделала безразличное лицо и проигнорировала его слова.

– Хочу тебя кое с кем познакомить. У меня друг есть, сейчас болеет сильно. Думаю, если ты придешь, подаришь цветы, поболтаешь с ним, ему и полегчать может. Ну что, согласна? – Девочка шла, глядя перед собой, но Тами отступать не думал. Он знал, что Чхэи только притворяется, что ей неинтересно.

Девочка шла, глядя перед собой, но Тами отступать и не думал. Он знал, что она только притворяется, будто ей неинтересно.

– Как можно цветы из мусорки дарить? – буркнула она, но в глубине души надеялась, что Тами уговорит ее пойти.

– Как-как? Главное, чтобы получатель не знал, откуда они. Ну что? Идем?

Он бодро зашагал вперед и обернулся, проверяя ее реакцию.

– Мне без разницы, – фыркнула Чхэи и продолжила идти с каменным лицом, сохраняя дистанцию. Однако, как только Тами повернулся к ней спиной, на ее губах мелькнула улыбка.

На этот раз он повел ее в обход, сзади горы. С ее обратной стороны пейзаж был совсем другим: редкие, далеко расположенные друг от друга пещеры. Там, где они были в первый раз, беспрестанно сновали люди, тут же вокруг не было ни души. Гора была той же самой, но пространство полностью отличалось. Тами и Чхэи зашли в маленькую пещеру на самом верху.

– Дружище, ты что, спишь? – Его голос отразился от каменных стен и зазвенел в воздухе.

Чхэи даже не ждала ответа. Пещера была такой тесной, что нельзя было поверить, будто там и правда кто-то жил. Но, вопреки ожиданиям, из темноты донесся насмешливый хрипловатый голос:

– Знаешь ведь, что нет, так зачем спрашиваешь? – Было слышно, что хозяин пещеры долго ни с кем не разговаривал – горло сипело. Он откашлялся. – А это кто там сзади тебя? – вдруг спросил он.

Чхэи вздрогнула. Она была уверена, что спрятана за спиной у Тами и ее не видно. Глаза еще не привыкли к тусклому свету, но постепенно она разглядела в глубине пещеры силуэт. Облокотившись на шероховатую стену между двумя каменными выступами, сидел мужчина. Толстое одеяло закрывало нижнюю часть его туловища и было натянуто до самой груди. Ненакрытыми оставались только руки.

– Ну ты и глазастый, – хмыкнул Тами.

Он плюхнулся прямо на пол и махнул Чхэи, чтобы та тоже садилась. Ей показалось, что для таких посиделок втроем пещера была маловата, но послушно устроилась рядом. Мужчина не сводил с нее глаз.

– Я по шагам понял, что ты не один. Так кто эта барышня?

– Ну, та самая. Помнишь, я рассказывал? Гостья из лапшичной.

– А ты зачем ее так далеко притащил? – укоризненно заметил мужчина, пока Тами мялся. Но говорил он тихо, без особой силы в голосе. Тами не ответил, и мужчина принялся разглядывать девочку. – Много о вас слышал. Не напомните свое имя?

Чхэи замерла. Негласное правило этого места – имен не спрашивать. Да и странно – они впервые видятся, с чего бы он слышал о ней «много»?

«Может, просто убежать?» – мелькнула мысль. Но куда? До лапшичной сама она все равно не доберется. Девочка в замешательстве водила глазами по пещере и вдруг встретилась глазами с Тами. Тот широко улыбнулся и кивнул, словно дав ей разрешение ответить. Но доверия к незнакомцу у Чхэи все равно не было.

Пока она колебалась, мужчина снова заговорил:

– Что же это я! Сам не представился, а у девушки имя спрашиваю. Меня зовут Хон Тхэсик. Рад знакомству. Простите, что встречаю вас у себя в таком виде. Ну, как видите, ничего не поделаешь. – Он похлопал по одеялу. Там, где должны были быть его ноги, ткань легко примялась.

Все еще растерянная, девочка наконец ответила:

– Я Ён Чхэи.

В памяти всплыл образ Сон-старшей. Ее нижнюю часть тела тоже закрывал плед. И у неё, и у этого мужчины исчезли ноги. Чхэи подумала, что такой человек не был способен на то, чтобы броситься за ней или навредить. Она взглянула ему в лицо. Оно было таким бледным, что девочке даже стало его жаль.

– Добро пожаловать в мою пещеру. – Он развел руками и тут же обессиленно опустил их. – А что это вы принесли?

Чхэи опустила взгляд на свой «букет». Пока они шли до горы, сильный ветер трепал бумажные цветы из салфеток. Теперь они лишь отдаленно напоминали розы. Девочка смущенно улыбнулась и протянула подарок.

– Да, точно. Это вам. Я сама сделала, ну, что получилось…

– Ничего себе! Букет!

В отличие от Тами, Тхэсик с первого взгляда признал в измятой поделке цветы. Чхэи почувствовала к нему неожиданную симпатию.

– Какая молодец, не с пустыми руками пришла! Спасибо. А ты чего молчишь? Вот как надо друзей навещать, учись.

– Чего это ты вдруг ко мне прицепился? Будешь дальше ворчать – так я мигом уйду. Снова останешься тут в одиночестве сидеть, – огрызнулся Тами, но улыбка все равно не сходила с его лица.

Чхэи, наблюдая за их перебранкой, вновь подумала, что манера речи Тами ей кого-то напоминает.

– Мне, что ли, впервой одному тут прозябать? – неожиданно тихо сказал Тхэсик. – Кстати, давненько нашего старика не было видно. Всех, кто ко мне заглядывал, я просил, чтобы к нему наведались.

– Старик Пэк? Ты чего молчал до сих пор?!

– То, что я в таком состоянии вообще это вспомнил, уже заслуживает уважения, – пробурчал Тхэсик, в то время как Тами уже повернулся к нему спиной, собираясь уйти.

Чхэи тоже привстала, планируя последовать за ним, но тот усадил ее обратно.

– Я быстро. Присмотри за нашей девочкой. Только лишнего ничего не болтай. А то уже однажды так напугал одного малыша… – Он говорил о ней словно о собственном ребенке. Чхэи смутилась, а Тхэсик, напротив, привычно хмыкнул:

– Ай, понял я. Иди быстрей. – Когда шаги Тами стихли, мужчина снова заговорил. На его лицо закралась улыбка. – Вот ведь, не родная дочь, а все равно «нашей девочкой» зовет. Но его можно понять. Тоскует же.

У Чхэи загорелись глаза. Казалось, она наконец узнает тайну, которая так давно ее интересовала.

– Тоскует? По кому?

– Так ты не знаешь? Ну, я так и думал, что он тебе не рассказал. – Тхэсик устало покачал головой и прислонился затылком к стене. – Перед тем как я начну рассказывать, можно перейду на ты?

– Конечно, – нетерпеливо закивала Чхэи.

– Ты ведь уже знаешь, что за место эта гора, да? – спросил он.

Чхэи утвердительно склонила голову. Конечно, когда ей только рассказали про пещеры, она долго не могла прийти в себя. Но потом, обдумав слова Сон-старшей, она прониклась пониманием к этим людям. Частично причиной, почему Чхэи так хотела вернуться в Мир Живых, был и университет. Для Сон-старшей это была главная цель в жизни – поступить. Сложно представить, как ее это сломило, когда не получилось.

– У Тами тоже были свои причины тут оказаться, – сказал Тхэсик, словно прочитав ее мысли. – Жена у него… заболела? А, или он говорил что-то про ДТП? Кажется, да, ее сбил пьяный водитель, бросил умирать. Неожиданно ее не стало, в общем. – Тхэсик говорил невероятно спокойно, и можно было подумать, что он равнодушен к этой истории. – Подробностей я не знаю, но после ее смерти он долго не мог найти опору. Конечно, они ведь жили душа в душу. Такие отношения: если один умрет, то другой пойдет за ним. Не могу представить, как ему тяжело было. Вот и он – сошел с ума от горя и решил, что без жены жить не может и что последует за ней.

Но просто так он уйти не мог, потому что была еще и маленькая дочка. Не говорил он мне точно, сколько ей было лет, – кажется, в младшей школе еще училась. Так вот, вместо того чтобы очухаться ради нее, он, видимо, совсем обезумел. Подумал, что пусть уж вся семья воссоединится, и решил умереть вместе с дочерью. Говорит, уложил ее спать и, не отдавая себе отчета в том, что творит, поджег дом. Жили они в отдельно стоящем доме, поэтому он думал, что, если пожар не затронет соседей, можно будет спокойно уйти. Разжег огонь и сам лег на кровать, ждать. Слышит вдруг кашель дочки где-то, будто вдалеке. Хотел проигнорировать, прикрыл глаза и тут услышал голос жены: «Вставай! Дорогой!» Что-то в этом роде.

Открыл глаза – дочка плачет и трясет его, зовет: «Папа! Папа!» Тогда и понял, что натворил: «Я что, совсем рассудок потерял?» Стал метаться, пытался выбраться, но дом уже полностью охватило пламя. В панике схватил бутылку с чаем, снял с себя рубашку, намочил ее, прижал ее к лицу дочери, закутал ее в толстое одеяло и понес на себе. Хотел спасти своего ребенка, руки сами работали. К счастью, увидел, что в гостиной окна были открыты, рванул сквозь огонь туда. По пути упал и потерял сознание.

Чхэи слушала историю с отвисшей челюстью, и с каждым словом Тхэсика рот открывался еще больше. Она знала, что Тами покончил с собой, но и подумать не могла, что он хотел с собой забрать свою дочь. Он казался таким жизнерадостным и простым человеком. Представить, что он был способен на такое, девочка не могла.

– Не верится, правда? – Тхэсик понимающе усмехнулся. – На первый взгляд такой наивный человек, а такое натворил… В общем, когда очнулся, уже был тут, прямо передо мной появился.

– Перед вами? Получается… – Чхэи невольно скользнула глазами по одеялу.

Мужчина заметил ее взгляд и снова похлопал по тому месту, где раньше находились бы его колени.

– Да, тогда у меня еще были ноги. Я все это начал – стал приводить людей в пещеры. А он какое-то время не жил, существовал. Потом, как попривык, предложил помогать. Тогда все и рассказал. – Тхэсик цокнул языком. – Долго напрягал память и наконец вспомнил. Как дочь во дворе дома плакала и как сирена пожарной машины орала. Вспомнил, что сам упал на пол, а дочка вывалилась из окна. Он из дома выбраться не смог. В общем, даже надышавшись дымом, в полубессознательном состоянии все равно спас дочь. А когда наконец это вспомнил, то сказал, что будто камень с души упал. Попросил дать ему работу. «Я ни жить, ни умереть не заслуживаю, так что хоть людям тут помогу. Может, искуплю свою вину». Вот, до сих пор этим и занимается.

– Получается, тот, кого дядя Тами не может забыть, – это его дочь?

Тхэсик, все так же прислонившись к стене, прикрыл глаза и кивнул. Он выглядел уставшим, как будто разговоры отняли много сил; его грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась.

– Он неправильно поступил, да. И все-таки он остается ее родителем. Каково отцу, который не знает, что с его ребенком – жив он еще или нет? Вот и у него в голове, хоть он этого никогда не говорит, все мысли о дочери. Годами все старался в себе это подавить, но появилась ты, и теперь о дочке все чаще вспоминает.

Чхэи ткнула себя пальцем в грудь:

– Из-за меня? В пещерах полно ребят моего возраста. Почему именно я?

– Они все сами прервали свою жизнь, помнишь? – Лицо Тхэсика осунулось. – Представь себя на его месте. Каково это – думать, что твоя дочь покончила с собой? Он бы в это ни за что не смог поверить. Но тут увидел тебя и подумал, что дочка его могла быть как раз примерно твоего возраста. Он-то и не помнит точно, сколько времени уже здесь провел. Наверное, поэтому и сказал тебе ее имя. На всякий случай.

– Имя дочери? Значит, Тами – это не его имя?

Брови у мужчины взмыли вверх так, что на лбу проступили глубокие морщины.

– Ты серьезно думала, что его на самом деле так зовут? Ты его лицо-то видела? Будто пожевали и выплюнули. Еще бы его так звали… Конечно это имя его дочери. Я тоже его настоящего имени не знаю.

Чхэи ощутила, что от количества новой информации у нее вот-вот лопнет голова. Она так хотела узнать, что же произошло в жизни Тами, но теперь этому знанию была совсем не рада.

«Лучше бы я не спрашивала», – подумала она с сожалением.

– Я понимаю, что просить у тебя этого не могу, – вдруг сказал Тхэсик, глядя на встревоженную Чхэи. – Но уговори его вернуться в Мир Живых. Он все твердит, что уже поздно, но нет, это не так. У него по глазам видно, что он полон сожалений, в нем еще жива привязанность. Такие чувства, что заставляют слезы падать из глаз. Никуда он не исчезнет.

– «Привязанность»? Я думала, что он не превратился в песок только потому, что его тело еще не умерло в Мире Живых.

– Не только в этом дело. Ты в Пограничье недолго и скоро уйдешь, поэтому многого не знаешь. Эти веревки судьбы не просто так существуют. Если и тот, кто пришел в Пограничье, и тот, кто остался в Мире Живых, держатся за них – шанс еще есть. Они еще нужны друг другу, и поэтому…

Его речь прервал внезапный приступ кашля. Кашель не останавливался, мужчина тяжело дышал, начал хрипеть. Чхэи испугалась:

– Вы в порядке?

Из его груди вырвалось еще несколько громких хриплых вздохов, и он просипел, больше себе, чем Чхэи:

– Я не оставлял людей исчезать… Я исполнял волю богов…

Чхэи не разобрала бормотание Тхэсика и наклонилась ближе. Ей стало не по себе: вдруг с ним сейчас что-то случится?

– Что вы сказали? Вам плохо?

– Чхэи! – вбежал запыхавшийся Тами. – Нам пора. Погода неладная. Очень странно, такое чувство, будто дождь пойдет.

– Дождь? – Тхэсик распахнул глаза и уставился на Чхэи. В этот момент он был совсем на себя не похож, в голосе откуда-то появилась сила. – У тебя при себе то, чего не должно быть, верно?

Чхэи машинально сунула руку в карман и только тогда вспомнила: она ведь выбежала из лапшичной с брошью. А ведь госпожа Чин категорически запретила ее брать с собой в пустыню. Девушка медленно протянула брошь Тхэсику. Но стоило ему коснуться ее пальцами, как они прошли сквозь украшение и уперлись прямо в ладонь Чхэи. Он попытался снова – без толку.

– Это… вещь умершего? – Рука его затряслась и бессильно упала на одеяло. Не дожидаясь ответа девочки, мужчина повернулся к Тами: – Идите коротким путем. Ни в коем случае не отпускай ее руку. Если сможете бежать – бегите. – Он снова посмотрел на Чхэи: – Натяни капюшон, закрой глаза и просто следуй за ним. Рот не открывай, молчи. Что бы ни случилось, не открывай глаз, не произноси ни звука. Поняла? – Его голос звучал так напряженно и твердо, что и Чхэи, и Тами лишь молча кивнули, не смея спорить. – Быстро! Бегите! – рявкнул Тхэсик.

От его крика они подпрыгнули – и поспешили на выход.

Снаружи творился хаос: люди метались в разные стороны, спеша укрыться в своих пещерах, а порывистый ветер сбивал их с ног. Сначала Чхэи решила, что уже стемнело, но, подняв взгляд, увидела, что солнце все еще висело над их головами. Просто тучи – густые, тяжелые, черные – затянули все небо. Ветер рвал одежду и врывался за шиворот. Вдалеке вздымался в небо гигантский песчаный столб, закручиваясь в воронку. Приближалась буря.

– Чхэи, закрой глаза!

Тами крепко схватил ее за руку. Другой рукой девочка схватилась за капюшон, чтобы его не сдуло, и, зажмурившись, пошла следом.

Идти с закрытыми глазами оказалось куда труднее, чем она думала. Хлеставший по ушам ветер казался таким сильным, будто норовил ее сбить с ног. Не раз Чхэи хотелось открыть глаза. Тами продвигался вперед, не замечая, что она, словно лист на ветру, была готова вот-вот сорваться и улететь. Казалось, если он отпустит ее руку – уже никогда не сможет снова поймать. Поэтому Чхэи только сильнее сжимала ладонь и старалась не отставать.

Через некоторое время Тами вдруг остановился. Чхэи чуть не спросила: «Мы пришли?» – но прикусила язык. И тут Тами резко выдернул руку и толкнул девочку в спину. В следующее мгновение холод, пробиравший ее до костей, внезапно сменился теплым воздухом.

– Что ты делаешь? – донесся голос хозяина Чэ.

Чхэи открыла глаза. Она была в лапшичной, такой уютной и теплой. Девочка резко прильнула к окну, но Тами в нем она уже не увидела. Лишь тучи в небе все быстрее и быстрее застилали небо.

– Что делаешь, спрашиваю, – подозрительно повторил хозяин Чэ, пристально наблюдая за каждым ее движением. Судя по всему, он еще не знал, что происходило снаружи.

– А, э-это… Ветер поднялся сильный. Дядя Тами сказал, что стало небезопасно, и поэтому мы обратно… – пробормотала Чхэи и прикрыла рукой карман с брошью.

Хозяин Чэ дырявил ее взглядом так, будто что-то подозревал, поэтому она сбилась и остановилась на полуслове.

Он окинул ее взглядом с головы до ног и буркнул:

– Быстро же вы.

Чхэи кивнула и спокойно села на свое место. Дождавшись, когда он отвернется, она незаметно вытащила брошь из кармана и вернула ее на край стола. К счастью, он ничего не заметил.

Гостей еще не было, и в лавке царила тишина, прерываемая только стуком ветра в дверь. Чхэи ясно видела подозрительные взгляды, которые кидал на нее хозяин Чэ, и изо всех сил старалась подавить свое желание вскочить на ноги и начать беспокойно ходить по лапшичной. Она не могла перестать думать о том, что ей рассказал тот мужчина. Не могла перестать думать о Тами, о котором, как оказалось, она ничего не знала.

Дверь бесшумно отворилась.

В проеме показалась невысокая женщина средних лет. Короткие волосы были стянуты резинкой, отчего худощавая шея казалась еще более тонкой, а и без того щуплая фигура – совсем хрупкой. Лицо было нетронуто макияжем, щеки впали, и все же правильные черты придавали ему особое выражение. Однако темные пятна под глазами и на щеках и губы, которые давно уже забыли, что такое улыбка, делали ее вид донельзя измученным.

Хозяин Чэ постучал по столу.

Чхэи, погруженная в свои мысли, вздрогнула и подняла голову. Он кивнул куда-то ей за спину. «Гость». Она оглянулась и на миг замерла. За женщиной в дверях стоял еще один человек.

Сначала он показался ей совсем стариком, но, приглядевшись, Чхэи поняла, что мужчина был ровесником женщины. Ранняя седина уже покрыла всю макушку, грозясь окрасить оставшиеся черные волосы. Выдающийся нос, густые брови, высокий рост. Однако морщина, резко пересекавшая лоб, и колючая, неаккуратная щетина выдавали в нем человека, который не смог укрыться от тягот судьбы.

– Здравствуйте! – поздоровалась Чхэи и подошла к гостям.

Одежда пришедших не выделялась ничем особенным: слегка растянутая футболка, штаны с вытянутыми коленками. Обычные люди, которых можно легко встретить в магазине рядом с домом. Но бледность их лиц – настолько сильная, что они казались почти белыми, – насторожила девушку. Чтобы разрядить обстановку, она широко улыбнулась:

– Вас будет двое?

Мужчина обнял женщину за плечи. Похоже, это была супружеская пара.

– Да. Найдется для нас место?

– Конечно!

Чхэи поспешила усадить супругов за стол. Они выглядели измученными. Особенно женщина. Глаза ее были опухшими от слез; белки налились кровью – полопались сосуды. Чхэи подала им воду, которую хозяин Чэ вскипятил ещё до открытия. Одну кружку поставила перед мужчиной, он устроился с краю стола, другую – его жене, она села посередине. Но едва Чхэи потянулась, чтобы подать чашку гостье, та уставилась на девочку. Вдруг одна за одной из ее глаз закапали слезы.

– Что такое… П-почему вы… – растерянно забормотала Чхэи.

– Извините. Просто вспомнила нашу девочку.

Она торопливо промокала глаза салфеткой, которую подал муж, но слезы было уже не остановить. Женщина задыхалась от горьких рыданий.

– Дорогая, ты же ее напугала. Чего ты так вдруг… – Мужчина вытер ладонью мокрую щеку жены. Он прижал ее к себе и нежно погладил по спине. – Простите, у нее сейчас сердце не на месте… Это не из-за вас, – обратился он к Чхэи, и в эту же секунду его глаза тоже налились слезами.

Так ни с того ни с сего Чхэи оказалась виновницей чужих слез. Она поставила чашку и тихо присела рядом, но так, чтобы не мешать. В воздухе слышались лишь тихие рыдания и всхлипы. Девочка старалась делать вид, будто занята собой, ковыряла ногтями кожу на пальцах, но внутри сгорала от любопытства – какая же история стоит за их слезами? «Чхэи, не здесь и не сейчас!» – одергивала она себя, но любопытство все равно взяло верх. Когда рыдания немного утихли, девочка придвинулась ближе и протянула салфетку:

– Простите, вы в порядке?

– Да, – гнусаво ответила женщина, но тут же закусила губу. Переносица покрылась морщинами. – Нет. На самом деле нет. Как можно быть в порядке, если моя маленькая дочка ушла на небеса раньше меня?..

Чхэи ахнула, зажав рот ладонью.

– Простите! Я не хотела…

– Нет, что вы. Мне все равно хотелось хоть кому-то выговориться.

Мужчина опустил голову. Крупные слезы скатились вниз и упали на колени его растянутых брюк. Чхэи окончательно лишилась слов. Что тут можно было ответить? Ничего. Она закусила губу и тихо слушала их историю.

– Она родилась с больным сердцем. Врачи говорили: «Лучше отказаться от нее. Все равно ребенок всю жизнь проведет в больнице. Что хорошего?»

Рука гостя, сжимающая салфетку, дрожала над столом. Женщина подняла глаза к потолку и прерывисто выдохнула.

– Только отрезали пуповину – и сразу подсоединили к различным проводам и трубкам. Но, несмотря на это, она шевелила ручками, ножками, елозила в кроватке – так отчаянно, так настойчиво. И я ощущала ее движения так живо, будто сама боролась вместе с ней. – Она то и дело высмаркивалась и ее голос звучал гнусаво. – Скажите, разве это не странно? Сердце бьется, крошка всеми силами борется за жизнь, а взрослые уже решили за нее, что нужно сдаться. Нет. Я сказала ей: «Мама тебя не бросит. Главное – выживи, как угодно, только выживи».

Муж вытирал измятыми, мокрыми салфетками щеки.

– Что бы ни говорили люди, мы должны были верить, что она справится. Мы дали друг другу обещание – ждать и надеяться. По-другому просто не могли. Решили, что нельзя, чтобы еще и мы ее покинули, решили держаться.

Ресницы Чхэи слиплись от слез, и картинка перед глазами расплылась. Девочка прикрыла лицо рукавом. Она поводила глазами под закрытыми веками, ощущая влагу, вот-вот готовую сорваться с ресниц. Она вдруг вновь ощутила мамин запах, и обрывки воспоминаний ворвались в сознание. Дежавю. Удивительно, но она уже видела эту сцену.

Напряженное лицо девушки, кусающей губы в отчаянной попытке сдержать слезы, казалось знакомым. Зеркал в Пограничье нет, но при этом Чхэи вдруг поняла, что в последнее время слишком часто видит собственное лицо.

«Почему я вижу себя?» – промелькнула мысль. Ведь если это ее воспоминание, то она должна видеть родителей, а не свое лицо. Наконец девочка поняла: все это время, во всех воспоминаниях она видела себя глазами мамы и папы.

Сколько ни пыталась она поменять угол зрения, перед глазами оставалось только три руки, крепко сцепленные вместе. Она даже не могла повернуть голову в этом воспоминании. Наверное, прошло слишком много времени с тех пор, как она покинула Мир Живых. Девочка все никак не могла вспомнить лиц родителей. Она видела их словно в отражении на воде, которое пошло волнами из-за брошенного камня. Ждать, пока рябь уляжется, у нее не было сил. Чхэи безрассудно нырнула на глубину. Этим она подняла ил с земли, вода помутнела, и образы окончательно растворились. Ладони мамы и папы, что держали ее руки, разжались, и их лица стали стремительно отдаляться. Их относило все дальше и дальше.

Теперь Чхэи поняла, откуда взялось то странное чувство, дежавю. В самый первый день, когда она оказалась в лапшичной и поняла, что вернуться домой не может, это было первое воспоминание, которое всплыло у нее в голове. Но беда в том, что, как она ни напрягала свою память, не могла понять, что же тогда произошло. Чхэи начинала сомневаться, было ли это действительно ее собственное прошлое.

«Если это и правда мое воспоминание, то…» – Она не смела даже вообразить ту боль, что ждала за этой мыслью.

«Я тоже…» – Внутри воспоминания Чхэи услышала чей-то шепот. У нее сразу же заложило уши. Казалось, это было ответом на что-то сказанное ранее. Послышался оглушительный, режущий уши звук, и Чхэи распахнула зажмуренные глаза. Воздух в легких ломал ей ребра, и она коротко выдохнула. По спине побежал холодный пот, будто она только что проснулась от кошмара. Похоже, даже здесь, в Пограничье, где люди не спят, есть сны. Чхэи встряхнула головой и попыталась сосредоточиться на рассказе супругов.

– Помнишь день, когда нас выписывали? Того неприятного доктора, который нам в самом начале сказал, что мы будем жалеть. – Женщина отстраненно улыбнулась, и по лицу покатилась слеза.

Ее муж кивнул и мягко коснулся ее щеки большим пальцем. Он поймал слезу, мокрый палец протер о свою ладонь и взглянул на Чхэи. На мгновение на губах его промелькнула слабая улыбка, но тут же исчезла.

– Говорили, что это чудо, что ребенок пережил подряд такие опасные операции. Когда все обследования уже были закончены и мы наконец собрались уходить из больницы, врачи все твердили: «Малышка упрямая, и родители молодцы. Следует их примеру». Мы молились, все время. Каждый раз, когда ситуация становилась серьезной. Молили бога, чтобы пока не забирал нашего ребенка, чтобы на этот раз оставил ее. Просили у богов, которых даже не знаем, и в итоге… в итоге они все равно ее забрали.

Из глаз как мужчины, так и женщины снова хлынули слезы, будто и не останавливались. Слушая этот тихий, но неумолимый поток рыданий, Чхэи почувствовала, как у нее самой защипало в уголках глаз. Чем больше она проникалась их болью, тем тяжелее становилось дышать. Перед глазами беспрестанно прокручивалась эта сцена, происхождение которой ей было неизвестно: длинные худые мамины пальцы; короткие, с проступающими венами – папины; и тот момент, когда руки, что держали ее, разжались.

– Когда она умерла, у меня появилась такая мысль: а была ли она счастлива, проживая такую жизнь? Удерживаемая моими молитвами? Может, стоило отпустить ее раньше…

Она прижала ладонь ко рту и легла лицом на стол. Эта боль заразила Чхэи, и капля за каплей из ее глаз полились слезы. Пока она стирала одну с носа, другая уже повисла на подбородке. Она вытерла влажную ладонь. Нельзя было вот так плакать перед гостями. Это было их горе.

Мужчина потер искаженное болью лицо руками, вытер слезы и приобнял жену за плечи.

– Она, наверное, ненавидела нас, да? За то, что страдала. Мне даже сказать нечего в оправдание. – Он прикрыл лицо рукой и всхлипнул, вторя жене.

«Почему именно я? Из всех детей?» Однажды, на пике душевных метаний, когда у других ровесников открывались скрытые таланты, а у нее не было даже любимого дела, Чхэи почувствовала ненависть к родителям. Она не понимала, почему они выбрали такую жалкую, ничем не приметную ее; зачем своим выбором обрекли ее на все эти терзания.

Оглядываясь назад, Чхэи понимала: она чувствовала странную необходимость быть лучше тех детей, кто не был усыновлен. У нее не хватало смелости спросить, зачем вообще они ее удочерили, поэтому она задала вопрос по-другому: «Почему именно я из всех других детей?»

– Мы тебя увидели и сразу поняли, что ты наша дочка. – Ответ был кратким.

Несколько дней Чхэи размышляла над ним и в итоге пришла к очень простому выводу: «Ну и хорошо». Если родители любят ее такой, какая она есть, не «особенной», то нет нужды ненавидеть саму себя.

– Нет ни одного ребенка, который хотя бы раз не злился на родителей, – сказала она удивительно ровным тоном. Сама не понимала, почему голос вдруг стал спокойным; внутри будто что-то охладело. – Может, мои родители тоже иногда ненавидели меня – сложно сказать, я не была на их месте. Но за себя я могу ответить – да, такое было. Это совсем не значит, что меня не любили. Мы жили вместе и были при этом счастливы. Это самое важное.

Мужчина посмотрел на Чхэи из-под прикрытых век.

– Мне кажется, у нас было больше несчастливых дней. У нее была такая короткая жизнь, она была юным цветочком, еще не успевшим распуститься, и вдруг так скоро умерла. Мне так жаль. Это наша вина…

В тяжелых вздохах гостя Чхэи будто услышала голос своего отца.

– Из-за этих слов на душе только тяжелее становится. Я хотела бы от своих мамы и папы чаще слышать «спасибо», чем «прости». Почему родители постоянно извиняются?

– Потому что все, что происходит, кажется им их виной. Они думают только о том, чего не успели сделать. Мы всегда чувствуем себя виноватыми перед детьми… Если бы я была лучшей матерью…

– Никаких «если» не бывает, – оборвала женщину Чхэи. Та лишь протерла нос салфеткой. – Мои родители тоже постоянно повторяли это «если». Если бы было больше денег, если бы они были выше ростом… Они думали, что в какой-то гипотетической версии себя стали бы лучшими родителями. И тогда я всегда им отвечала: «Именно потому, что не случилось никакого „если“, мы и встретились. Не существует версии лучше той, которая сейчас перед моими глазами».

Женщина прикусила губу; мокрые от слез ладони, сжатые в кулаки, расслабились и опустились на стол.

– Наша дочь тоже была счастлива с нами?

– Конечно. – Чхэи накрыла ладонь гостьи своей рукой. Та оказалась теплой. – Даже несмотря на то, что она была совсем юной, не могла не почувствовать такой огромной любви. Я впервые вас вижу и все равно ее ощущаю. Она наверняка была счастлива.

– Извините, что прерываю, – раздался вдруг голос совсем не сожалеющего об этом хозяина Чэ. Он опустил две миски с куксу перед гостями. Бульон в тарелках уже был окрашен красным. – Холодным будет невкусно.

На его лице мелькнуло что-то странное, но у Чхэи не было сил на него обращать внимание.

– Да, попробуйте. Горячее всегда успокаивает. Станет легче, – сказала она поспешно, понимая: лучше накормить гостей, прежде чем они задумаются, почему им подали то, чего они вовсе не заказывали.

К счастью, супруги, потягивая носом и утирая слезы салфетками, все же начали есть. Муж с нежностью смотрел на жену и удовлетворенно улыбался.

– Так много я не плакал с того самого дня, как мы встретились с нашей дочкой. Какая же она была сильная, до последнего держалась. И я благодарен этой женщине – первой решилась взять на себя ответственность за заботу о ребенке. Она никогда не казалось мне такой прекрасной, как тогда. Даже когда мы были совсем молодыми.

– А ведь говорил, что я для тебя самая красивая, когда сержусь. Получается, врал все?

Они рассмеялись и, продолжив разговор, принялись доедать лапшу. Чхэи смотрела на них с облегчением. К ним вернулось семейное тепло. Проплакавшись, они будто заново набрались сил, выглядели более стойкими и спокойными, и от этого у девочки стало радостно на душе.

– Спасибо вам. Мы вот так ворвались, наговорили, наплакали, – сказал муж у двери, виновато улыбнувшись. Их лица, до этого будто скованные печалью, заметно посветлели.

Чхэи широко улыбнулась в ответ:

– Для этого мы тут и работаем. Выслушиваем истории гостей. Нам это не в тягость.

– После смерти дочери я все время только и думала: вот бы она могла вернуться к нам хоть на миг, вот бы у нас появился еще один шанс… – Женщина взяла мужа за руку. Она все еще потягивала носом, но на ее губах мелькнула улыбка. – Но теперь я поняла. Мы должны быть благодарны просто за то, что она была с нами, была нашей дочкой. Правда ведь?

Муж взглянул с высоты своего роста на жену, такую маленькую рядом с ним, и ответил с нежностью:

– У нас была удивительная, необыкновенная дочь.

– Спасибо вам. Правда, спасибо, – сказала женщина и крепко сжала руку Чхэи.

Ее муж тоже осторожно коснулся плеча девочки, а потом отнял руку.

– Берегите себя, – ответила Чхэи широкой улыбкой на прощание.

Женская ладонь сжала руку девочки сильнее. Было видно, что отпускать ее она не хотела, но все же пальцы нехотя разжались. Муж обнял жену за плечи, и они вместе вышли из лавки. С каждым шагом силуэты супругов становились все меньше и меньше.

Чхэи долго смотрела им вслед. Чем дальше они отходили от лапшичной, тем сильнее внутри поднималась волна тоски. Ей вдруг нестерпимо захотелось увидеть родителей. Налетел ветер, поднял в воздух песок, и силуэты пары окончательно растворились. Небо прорезали ослепительные лучи восходящего солнца.

Глаза Чхэи были прикованы к восходу. Яркость солнечных лучей резала глаза, и она зажмурилась. В отблесках круглых пятен света под веками все еще проступал образ гостей, под руку удаляющихся все дальше от лавки. Картинка исчезла, как только послышался голос хозяина Чэ.

– Все. – Он говорил, как обычно, сухо, однако в его тоне прозвучали будто бы тревожные нотки. – Гостей больше не ждем.

Чхэи обернулась. Он неподвижно смотрел перед собой и даже не собирал посуду со стола. Девочка подошла, стала складывать тарелки одну в другую и коротко ответила:

– Конечно не ждем. Солнце ведь встало.

– Нет. – Он перевел на нее свой мутный взгляд. – Кристалликов больше нет.

Руки Чхэи, подвижно прибирающие со стола, остановились. Уточнять не имело смысла – и так все было ясно. Муж и жена оказались последними гостями хозяина Чэ. А это значило, что ее шарик судьбы так и не нашелся.

Хозяин лавки выглядел растерянным. Он столько лет делал только то, что ему велели. И когда все закончилось, не мог поверить, что это правда происходит.

– И что теперь? – сказал он вдруг, совсем не в своем духе, нерешительно. В его голосе не было беспокойства, только пустота и непонимание, когда не знаешь, что делать со своей жизнью дальше.

– Почему вы меня это спрашиваете? Это вы должны разобраться, не я.

Ее глаза наполнились невыплаканными с ночи слезами. Во взгляде девочки читалось отчаяние. Он не смог его выдержать и отвел глаза. Хозяин Чэ не думал, что этот день правда когда-то наступит. Поэтому, даже несмотря на свое обещание вернуть ее в Мир Живых, ни разу не задумывался, как это сделать.

«Так, а я?» – В голову пришел другой, совсем не связанный с Чхэи вопрос. Все это время он только и делал, что ждал окончания своей работы в лавке, но ведь и сам не знал, как вернется в Мир Живых. Он открыл морозильник, который за эти годы открывал уже бессчетное количество раз. Вот оно. Внутри. И причина, по которой он оказался здесь, и причина, по которой все еще не мог уйти.

Лавка еще не закрыта. У него остался один последний гость.

– Господин Чэ! – закричала Чхэи, и он резко повернулся к ней. – Что же мне делать?

Он снова оглядел пустой морозильник. Пустой. Совсем пустой. Никогда такого не видел: с того самого дня, как хозяин Чэ оказался в Пограничье, он всегда был набит кристалликами. Но пустующие полки морозильника – это не все изменения, которые произошли. Хозяин Чэ поднял глаза к бумажному фонарю. Там, где всегда дрожал огонек, теперь не было ничего. С рассветом пламя погасло.

Раздался размеренный стук каблуков его ботинок по деревянному полу. Все это время он почти не выходил из кухни. Так было проще – раз уж он прикован к лавке, то не лучше ли совсем подавить в себе мысли о свободе? Блестящий носок лакированного ботинка остановился у самого выхода.

«Я правда могу выйти?» Он опустил ладонь на дверную ручку. Оставался один способ разрешить сложившуюся ситуацию. Сработает он или нет, станет понятно, только когда он откроет дверь. Рывок – и она распахнулась.

Жаркое солнце ударило своим светом в лицо. От его давно забытой яркости защипало в носу, и хозяин Чэ прищурился. Морщины на переносице заполнил теплый свет. Он глубоко вдохнул, шумно выдохнул – и сделал шаг вперед.

До этого момента все было так же, как и раньше. Он уже пробовал выйти из лавки. Зажмурился, выставил вторую ногу за порог – и, по привычному сценарию, его должно было затянуть обратно, словно кто-то ухватил за шиворот и затащил внутрь. Но когда хозяин Чэ открыл глаза, обе его ноги твердо стояли на берегу огромного океана песка.

В ту же секунду цепкая рука потянула его обратно внутрь. Дверь захлопнулась, а перед ней, загораживая проход, стояла Чхэи. Теперь они с хозяином Чэ будто поменялись ролями.

– Что вы делаете? Сбежать решили? Как вы вышли наружу? Вы же не можете!

Одна бровь хозяина Чэ резко изогнулась.

– И как давно ты об этом знаешь? Ладно, неважно. Морозильник пуст, пламя в лампе погасло, теперь я могу выйти.

– Вы убегаете? Но вы же обещали! Сказали, что вернете меня домой.

– Никуда я не бегу. Мне же нужно как-то сдержать обещание, поэтому и ухожу.

Ее взгляд смягчился.

– Вы что-то придумали?

– Пойду в Мир Иной. Найду там хотя бы одного бога. Попрошу отправить тебя обратно, положить конец всему этому кошмару.

Он снял фартук и аккуратно положил его на стол. Затем опустил белые рукава рубашки и застегнул манжеты – впервые за долгие годы. Удивительно, но спустя столько времени, ткань была ровной, без единой складки.

– Это же очень… – Чхэи закусила губу, и та сразу же покраснела. – Это опасно. А если попадете в Мир Иной и вернуться оттуда не сможете?

– Ты же сама просишь, чтобы я вернул тебя домой. Надо хоть что-то для этого предпринять. От того, что мы будем просто сидеть и ждать, твой шарик судьбы сам не появится.

– А госпожа Чин? – Чхэи с надеждой взглянула на него. – Может, стоит подождать ее? Вдруг она принесет мой кристаллик…

Хозяин Чэ страдальчески вздохнул, покачал головой, пальцы по привычке с силой прижались к вискам. Чем сильнее он давил, тем острее становилась головная боль.

– От госпожи Чин я никогда не получал кристалликов. Значит, нужен другой способ.

– Тогда, может, я пойду с вами?..

– Не упрямься. Пока что это единственный выход. Сама же знаешь: мне придется с ними договариваться по поводу тебя. – Пульсирующая боль прорезала виски, хозяин Чэ сдался и убрал руки от головы.

Чхэи опустила глаза, закусила губу и нервно забила пяткой по полу. Он подошел к девочке вплотную. Хозяин Чэ понимал, что обязан был выполнить обещание, данное ей. Судьба Чхэи теперь была в его руках.

– Дитенок, – тихо позвал он.

Она подняла голову и посмотрела на него глазами, полными слез. Сердце его болезненно сжалось.

– Поверь мне.

Чхэи отвела взгляд, ее глаза беспокойно блуждали по помещению. Хозяину Чэ показалось, что его сердце вот-вот разорвется на части. Он опустился перед девочкой на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне, и снова поймал ее взгляд.

– Мне тоже не будет жизни, если я не смогу вернуть тебя в Мир Живых. Поэтому я сделаю все, чтобы найти способ помочь тебе. Жди. Я всегда держу свое слово.

В его взгляде Чхэи увидела уверенность. Слезы немного отступили. Она ухватила рукав толстовки пальцами и промокнула им глаза.

– Я вас подожду. Сдержите обещание.

Хозяин Чэ поднялся на ноги. В этот миг дверь распахнулась. Тами стоял в проходе и недоуменно смотрел на них двоих.

– Что тут происходит?

Он медленно зашел в лавку.

– Слушай, у меня к тебе просьба, – обратился к нему хозяин Чэ.

У Тами чуть глаза не вылезли из орбит – на него не только на накричали, но и обратились с «просьбой».

– Присмотри за ней. И чтобы из лавки ни ногой.

Ответа хозяин Чэ дожидаться не стал. Сказал, что хотел, и шагнул за порог.

– Чего?.. Как ты?.. – Тами не мог поверить своим глазам.

– Так получилось. Потом объясню.

Чхэи схватила Тами за край одежды, не давая ему броситься следом. Она по-прежнему не чувствовала уверенности в том, что происходило, но другого выхода не было.

Она крикнула вслед уходящему хозяину Чэ:

– Возвращайтесь живым. Что бы там ни случилось, вы обязаны вернуться! Если вы бросите меня и сбежите…

– Вернусь я.

Словно не желая слушать дальше, он махнул рукой. За его спиной захлопнулась дверь. Он остановился на месте. Теплый ветер, словно перышки, мягко касался лица. Перед ним раскинулся бескрайний океан песка. Все мысли заполнило желание убежать далеко-далеко за горизонт. Десятки лет невыносимых, мучительных воспоминаний… Может быть, если он изо всех сил сейчас рванет подальше от лавки, побежит достаточно быстро, то сможет добежать до Мира Живых?

Он резко встряхнул головой, отгоняя боль в висках. Ему еще предстояло вернуть себе свою память.

– Нужно узнать причину всему произошедшему. Понять, за что со мной так, – тихо пробормотал хозяин Чэ и, прорезая потоки ветра широкими шагами, двинулся в путь.

Пока Тами, по обыкновению, чистил покрывшийся копотью холодильник, Чхэи рассказывала ему, что произошло. Пепел они просто вытряхнули у входа, сам холодильник протерли кое-как, только заметные пятна, и на этом решили остановиться. Без хозяина Чэ уборка на этом закончилась. Когда темы для разговора иссякли, воздух наполнило продолжительное молчание.

Чхэи то и дело косилась на опустевшую кухню. Хозяин Чэ никогда не вмешивался в их с Тами разговоры, поэтому, даже несмотря на то что в лавке их почти всегда было трое, звучали голоса только двоих людей. Но странное дело: стоило ему уйти – и голоса утихли совсем. И вдруг, словно кто-то бросил спасательный круг, донесся привычный звук мотора. Оба, не сговариваясь, кинулись к двери и выбежали навстречу внедорожнику госпожи Чин, который как раз подъезжал к лавке.

– Госпожа Чин! – закричали они в один голос женщине, которая неизменно встречала их улыбкой на лице.

– Вы чего это? Бежите так, что даже пятки сверкают. Давно меня не видели, что ли?

– Хозяин Чэ!.. – выпалила Чхэи.

– Ушел! Вышел из лавки и ушел! – одновременно с ней заорал Тами.

Из всей их сбивчивой речи, что накладывалась друг на друга, понятно прозвучали только эти две фразы. Остальное полилось на госпожу Чин невнятным шумным потоком.

– Довольно!

Ее властный голос сотряс землю под ногами. И Тами, и Чхэи вмиг замолчали. Женщина смотрела на них спокойно, без тени удивления.

– Значит, господин Чэ ушел. Я так полагаю, чтобы найти шарик судьбы?

– Почему вы так спокойны? Вы знали, что это произойдет? – растерянно воскликнула Чхэи.

Тами молчал и лишь смотрел на госпожу Чин пораженным взглядом.

– В моем возрасте учишься не слишком волноваться по пустякам.

Она достала с заднего сиденья коробку и протянула ее Тами.

– Но ведь гостей больше не будет.

Чхэи удивленно уставилась на коробку и нахмурилась. Женщина, уже направлявшаяся к лавке, заложила руки за спину и обернулась:

– Какие глупости! Насколько помню, один гость все еще остался. Стала бы я сюда просто так приезжать?

Чхэи хотела спросить, кто именно этот гость, но прикусила язык, чтобы не выглядеть глупой. Хозяин Чэ ушел искать ее кристаллик. Получается, речь идет о ней.

Тами все еще стоял в ступоре. Тогда госпожа Чин обратилась к нему:

– Ты так и собираешься тут топтаться, заходить не будешь? Мне бы горло промочить, подай воды. – И, не дожидаясь ответа, она первой зашла в лапшичную.

– Вода здесь что надо, – сказала госпожа Чин, осушив кружку одним махом, и снова протянула ее Тами: – Не нальешь еще?

Он подал женщине еще одну кружку воды, но на этот раз она не стала пить, только вертела ее в руках.

– Смотрю, на кухне ты ловко управляешься. Хорошо вписался.

– Ну, кое-чего я у хозяина Чэ все-таки поднабрался. Хотя, честно говоря, готовлю-то я лучше него. Выгляжу я несуразно, но руки у меня к готовке привыкли. Все, кто мою стряпню пробовал, даже советовали свою забегаловку открыть!

– Раз уж ты теперь отвечаешь за кухню, разбери-ка коробку, сложи, что нужно, в холодильник. Нельзя, чтобы в тепле стояло. – Госпожа Чин придвинула к нему тяжелую коробку.

Тами, надувшись, состроил недовольную мину:

– Вы специально меня захвалили? Чтобы потом работать заставить?

– Ну что ты! Разве я когда-нибудь врала? Вон, спроси у Чхэи, хорошо ты в кухне смотришься или нет.

– Еще как хорошо! – Девочка поймала лукавый взгляд госпожи Чин и протянула Тами фартук, валявшийся на столе. – А вы примерьте, дядя Тами. Уверена, он вам больше подойдет, чем господину Чэ.

– Да ну вас, скажете еще, – проворчал он, но уголки губ все равно предательски поползли вверх.

Он завел пояс за спину, долго провозился с ним, пытаясь завязать, но в итоге сдался, обвел его вокруг поясницы и завязал спереди. И вот уже перед ними в черном строгом фартуке вместо своей поношенной зеленой ветровки стоял новый Тами. Смотреть на него в таком виде было немного необычно, но ему шло.

Он присел возле холодильника, разбирая продукты в коробке, как вдруг наткнулся на шкатулку. Поднес к уху, потряс, но ничего не услышал.

– Лучше прямо так клади в морозилку, – вмешалась госпожа Чин. – С кристалликами нужно осторожно, они очень хрупкие.

– Кристаллики? – В один голос воскликнули Чхэи и Тами.

– Да, шарик судьбы для последнего гостя, – многозначительно ответила женщина.

– Вот это да! О таком заранее предупреждать надо!

Тами, словно держал в руках древнюю реликвию, к которой нельзя прикасаться, выпрямил руки перед собой и выверенными движениями, в полуприсяде осторожно сунул шкатулку в морозильник, захлопнув его. Он выдохнул и обессиленно прислонился к дверце, сползая по ней на пол.

– Никто ведь не видел, что я ее потряс? Если хозяин Чэ узнает, мне конец. Он же к этим шарикам как к зенице ока относится. Ты тоже ничего не видела, понятно?

Но Чхэи ему не ответила и повернулась к госпоже Чин:

– Но ведь вы не занимаетесь доставкой кристалликов!

– Я когда-то такое говорила? Я доставляю то, что мне передают. Всего лишь курьер – вот что я тогда сказала.

Поспорить было не с чем, и Чхэи не нашлась что ответить. Но тут ее осенило. Она подскочила, громко воскликнув. Стул, на котором она сидела, пошатнулся и с грохотом упал на пол.

– Тогда, выходит, хозяину Чэ не нужно было уходить! Достаточно было дождаться вас!

– Да-да. Кристаллик теперь тут, в лапшичной. Но он же у нас нетерпеливый до ужаса.

Чхэи метнула взгляд на холодильник. На остатки золы и копоти в щелках и углублениях, на наложенные кое-как овощи. За такое хозяин Чэ наверняка разразился бы тирадой, но сейчас девочке было не до того.

– Может, пойти поискать его? Вдруг он там заблудится?..

– Не бойся, если заметит, что сбился с пути, сам вернется. Мы с ним, наверное, совсем немного разминулись. – Она подняла опрокинутый стул, хлопнула по сиденью, предлагая снова сесть. – Все, что нам остается, – ждать. Если на то будет воля богов, он быстро вернется. Так что не переживай.

Но Чхэи все равно сидела, нахмурившись, и кусала губы. Госпожа Чин обеспокоенно взглянула на встревоженную девочку и подняла глаза к лампе. В ней качнулось пламя, и животные, нарисованные на бумаге, будто бы зашевелились.

– Вы ведь уже знаете про то, что существует двенадцать духов-хранителей? – сказала госпожа Чин и, заметив, что Чхэи грызет ногти, мягко перехватила ее руку. – Ну так вот. Пока ждем, можем убить время еще одной легендой.

– Да уж не до этого…

– Почему нет? – перебил девочку Тами, захлопнув дверцу холодильника. Он поставил пустую коробку на стол и уселся прямо на стул хозяина Чэ. Уловив на себе недовольный взгляд Чхэи, он цокнул языком. – Госпожа Чин права. Что еще делать? Нам-то одно остается – ждать.

Чхэи нехотя убрала руку ото рта и подперла ей щеку.

– Что за легенда?

– О богах. Но на самом деле – о людях, – тихо ответила госпожа Чин и придвинулась поближе к девочке.

– Помните, я рассказывала, как Жизнь создавала на Земле бесчисленных живых существ? Она работала не покладая рук, лепила каждое новое тело сама. Но в это время происходило то, о чем она и подумать не могла.

Как бы крепко оно ни было заключено в плоть, Время оказалось слишком грубым и быстрым. И к тому же всепроницающим. Оно носилось с высокой скоростью внутри созданных тел, дробя дыхание Жизни, прежде цельное, на сотни и тысячи мелких осколков. Эти осколки стали сосуществовать в балансе со временем внутри тел. Сейчас мы называем их душой.

Живые существа, у которых этот баланс души и времени был нарушен, инстинктивно нашли способ обрести его. Самцы, у кого осколков дыхания Жизни было в избытке, инстинктивно отдавали часть из своего тела самкам, у которых, в свою очередь, в теле было много времени. Душа таким образом передавалась из тела самца в тело самки. Что же дальше? Она, несущая в себе инстинкты, дарованные Жизнью, соединялась со временем и рождала новое тело – детеныша.

Знаете, почему дети, покинув тело матери, сначала не похожи на родителей? Потому что душа их меньше, чем у взрослых. Но постепенно душа растет, и дитя начинает походить на отца и мать. Потом она дробится внутри его тела под влиянием времени, и рождаются новые детеныши. Так живые существа научились воспроизводить себя без вмешательства Жизни.

В процессе у них появилось чувство голода. Чтобы насытиться, живые существа начали питаться. Ели, переваривали, испражнялись, становились съеденными – так возникла прочная цепь, нескончаемый цикл. Теперь Жизнь могла просто наблюдать за всем со стороны. Земля научилась справляться сама.

Чем больше становилась экосистема, чем разнообразнее делались существа, тем труднее становилось их удерживать в порядке. Тогда Жизнь поняла: в одиночку ей уже не справиться.

Она решила найти помощников, тех, кто заботился бы о живом и управлял порядком на Земле. Из всех живых существ выбирала тех, кто мог бы пройти куда угодно и остановиться где угодно. Выбор пал на двенадцать животных – духов-покровителей.

Хитрая и расчетливая крыса; простой и трудолюбивый бык; отважный тигр, что не остановится перед преградой; кроткий кролик, что всегда найдет мирный выход; мудрый дракон, что парит в небесах и наблюдает свысока; змея, что ползает по земле и наблюдает снизу; конь, что мчится только вперед без оглядки назад; овца, что двигается медленно и озирается вокруг; веселая обезьяна, что отлично ладит с другими; настороженный петух, что бдительно охраняет свое; собака, что любит приключения и бежит навстречу новому; и свинья, что сидит на месте и постигает истину. Говорят, пары подбирались так, чтобы, дополняя друг друга, они составляли самое совершенное равновесие.

Помните первенца Жизни? Так вот, она подошла к первому древу на Земле, взяла у него веточку и нашла в пространстве небольшую дыру. То было место, где не было ни света, ни тьмы, ни Времени, ни самой Жизни – не было ничего. Дыра, в которую невозможно заглянуть и которую невозможно найти. Там было одновременно и ослепительно светло и непроглядно темно. Эта дыра и была ничем, «無»[8], – точкой, в которой родилась Вселенная и в которой она исчезает.

Жизнь проткнула веточкой то самое отверстие, и на ней вдруг появились четырнадцать плодов. В них было заключено само пространство – Вселенная эпохи небытия, до того как существовало Время. Двенадцать плодов Жизнь раздала выбранным ею животным, а веточку с оставшимися двумя вернула на древо. Оно должно было хранить их как зеницу ока.

И вот, когда звери проглотили дары, время и душа в их телах закружились в вихре. Этот ураган становился все сильнее, пока не поглотил их тела полностью. Все это время заключенные в форму, ограниченные законами природы, они достигли совершенного баланса – свободы. Они могли существовать и не существовать одновременно, стали независимыми, бессмертными сущностями. Так появились двенадцать богов или духов-хранителей, зодиакальных животных. С той поры они, следуя воле Жизни, оберегали Землю, заботились о том, чтобы все создания жили в согласии.

Все, казалось, обрело свой порядок. Но однажды случилось непредвиденное. В одной маленькой пещере родилось странное существо, ни на кого не похожее. Его передние «ноги» были почти наполовину короче задних. У населявших тогда Землю существ было по четыре конечности одинаковой длины, на них они и передвигались по ее поверхности. Так поддерживался баланс их тел, это был самый безопасный и устойчивый способ ходить по земле. Новое же создание родилось незаконченным.

Вы уже понимаете, о ком идет речь? Это был человек.

Человек быстро научился ходить на двух ногах. Но другие живые существа совсем не были этому рады. Они считали такую походку отвратительной, ведь она шла против природы, против того, что придумала сама Жизнь. В растерянности двенадцать духов-хранителей привели человека к Жизни. Они надеялись, что она либо исправит эту ошибку, либо уничтожит нелепое создание.

Но к удивлению богов, Жизнь не ужаснулась человеку, а, напротив, восхитилась его обликом. Хоть я и поздно это упоминаю, но люди на самом деле были очень похожи на нее саму. Их сближала способность работать руками, которой не было у других существ. Жизнь наконец-то увидела кого-то похожего на себя и почувствовала, что остатки одиночества из ее сердца исчезают.

Жизнь не стала стыдиться человека, наоборот, восхитилась его неординарной красотой. Из-за этого она игнорировала главное: человек был крайне нестабильным. Его тело всегда находилось в вертикальном положении, и поэтому душа опускалась вниз, а время поднималось вверх – они расслаивались, словно вода и масло. Из-за этого душа не могла делиться, и людям было трудно размножаться. Жизнь прекрасно знала об этом, но все, что она предприняла, – это лишь легким прикосновением своей руки «подправила» баланс и вернула человека хранителям, велев заботиться о нем.

Боги были уверены, что люди не выживут. Маленькое, хрупкое тело не было приспособлено к жизни на Земле. Но, вопреки их опасениям, человечество процветало. Конечно, вмешательство Жизни сыграло немалую роль, но решающим оказалось другое – умение работать руками. Их сообразительность, ясные умы помогали им создавать и пользоваться невиданными предметами. Могли ли другие существа с таким конкурировать?

Со временем люди возомнили себя «детьми богов» и с каждым днем все больше задирали нос. И возможно, из-за изначального дефекта их тела время и душа снова начали расслаиваться, и в людях проснулись странные желания. Они стали мучить живых существ, не из нужды и необходимости выжить, а просто чтобы показать свою силу.

И был один человек, который возглавил все это безумие.

Сегодня мы бы назвали его вождем. Вождь отличался невероятным мастерством: день за днем он придумывал все новые орудия, способные подчинять себе зверей и губить растения. Его последователи размахивали этими вещами налево и направо, творя с их помощью все новые злодеяния.

Вождю было мало того, что он итак был выдающимся существом – человеком. Он обезумел, уверовал, что люди были высшими созданиями. К тому же он был умен и хитер: при богах не показывал истинного лица.

Тогда мнения духов-хранителей разделились. Одни были на стороне людей, другие считали, что человек не знал меры, разрушал все на своем пути и что его следует остановить. Вождь быстро понял: добиваться благосклонности всех нет нужды. Достаточно заручиться поддержкой хотя бы нескольких. Боги были чрезмерно справедливы: если хоть один из них выступит в защиту людей, наказать человека будет нельзя. Этим Вождь и воспользовался.

Особенно выделялся один дух-хранитель, что всем сердцем полюбил Вождя. Это была богиня-дракон Миры[9]. Она была очарована людьми, видела в них воплощение всего лучшего, всех тех черт, что были у двенадцати богов. Для нее люди были особенными, были шедевром. Потому и их поступки Миры стремилась оправдать. Да, иногда они были безрассудными. Но любовь застилала глаза, даже их недостатки ей казались прекрасными.

Вождь умел играть на этом. Перед Миры он раскрывал человеческое существо, показывая его только с лучших сторон. Даже недостатки он мог умело превращать в очаровательные достоинства, зная, что этим околдует дракона. Миры считала себя мудрой, а потому, когда уже попалась на уловку вождя, не смогла этого понять.

Другие боги пытались вразумить ее, но это было бесполезно. Миры привязалась к Вождю, словно к собственному ребенку. Носила его у себя на спине, когда парила в небе, засыпала с ним рядом на земле. И все чаще она оставалась внизу, все реже поднималась в небеса. Иногда Миры пыталась указать человеку на его проступки, укорить его, но тогда он падал к ее ногам, бросался в объятья и рыдал. И сердце богини не выдерживало. Она снова прощала, закрывала на все глаза.

А Вождь тем временем становился все более бесстрашным. Он собирал толпы и говорил им речи: «Человек – дитя богов, а потому выше других живых существ. Человек сам почти бог». Миры не решалась передавать эти дерзкие слова другим духам-хранителям, а сама в глубине души думала: «А ведь в этом есть доля правды». Так и богиня, и человек постепенно теряли рассудок, и их отношения становились все опаснее, все сложнее.

В одну из ночей Миры и Вождь лежали на земле, готовясь ко сну. Дракон уложила человека к себе на грудь и укрыла его своим хвостом, словно одеялом. Вождь долго смотрел на звезды, а потом вдруг прошептал:

– Матушка, когда меня нет рядом, где вы почиваете?

До сих пор Миры не знает, был ли это невинный вопрос, заданный из любопытства, или уловка, чтобы выведать у нее тайны. Богиня долго думала и в итоге поверила человеку, поверила, что это был его искренний интерес. Но на сердце все равно стало беспокойно. Ведь ответ на этот вопрос человеку нельзя было раскрывать.

– У богов есть собственный Сад, куда вход доступен только им.

Сад Богов! Место, о котором ни при каких обстоятельствах не должны были узнать люди. Это было уединенным пристанищем для духов-покровителей. Там скрывалось нечто ценное.

В Саду росло то самое первое древо. На его ветви висели два плода. Жизнь поручила двенадцати хранителям во что бы то ни было сберечь их, утаить от чужих глаз. Ведь то отверстие, то «ничто», где начиналась Вселенная, также было и ее концом. Жизнь верила: настанет время, когда эти плоды, которые появились из той пустой дыры, обязательно понадобятся.

Миры рассказывала эту тайну Вождю, словно напевала ребенку колыбельную. Вождь выслушал ее и задал новый вопрос:

– Вы бы могли меня туда отвести?

Миры всегда исполняла просьбы Вождя так скоро, как только могла. Но теперь она засомневалась. Впускать человека в обитель богов было очень опасно. Однако дракон предпочел бы больше никогда не летать, чем отказать своему любимому человеку. Лунный свет отразился в ее белой чешуе, и ясные глаза сверкнули Вождю в ответ.

– Сможешь ли ты сохранить это в тайне?

Он без колебаний кивнул. Миры неуверенно кивнула в ответ. Она уже разболтала ему страшную тайну. В сравнении с этим что было ужасного в том, чтобы провести человека в Сад?

С того самого мгновения, как богиня согласилась, Вождь затаил в сердце новое желание. Он жаждал обладать плодом из тайного Сада. Конечно же, он этого не показывал, снаружи сохранял спокойствие. Молчаливо хранил доверенную тайну, ни разу не заговорив о Саде. Он был уверен: настанет день – и плод окажется в его руках. Миры же была впечатлена сдержанностью и верностью Вождя, обманываясь все больше.

В конце концов они вдвоем вошли в Сад Богов. Увидев могучее древо с густой кроной, человек будто бы расчувствовался и обнял богиню. Она тоже прижала его к себе крепко-крепко. И в тот самый миг за спиной у духа-покровителя человеческая рука уже сжимала заветный плод. Миры ничего не заметила, она боялась лишь, что их увидят другие боги, и потому поспешно унесла Вождя обратно на землю. Он сошел с ее спины и направился к людям, а Миры еще долго смотрела ему вслед, прежде чем взмыть обратно в небеса.

Вождь собрал людей в уединенной пещере. С сияющими от гордыни глазами он показал им добычу:

– Это плод богов. Стоит мне его проглотить, и я сам стану богом, смогу править этим миром. Тогда и весь человеческий род будет получать к себе отношение, которое заслуживает.

Внимавшие его речам люди разделились во мнениях. Одни верили, что он действительно сможет стать богом. Другие думали, что лучше угодить ему, чтобы не накликать на себя беду. Третьи втайне рассчитывали тоже стать богами. Но вслух они сказали одно и то же: «Скорее ешь его!»

И в этот момент один человек осмелился выйти из толпы.

– Ты никогда не сможешь стать богом. Людям не нужно ими становиться. Нет жизни лучше, чем есть у нас сейчас. Мы и так достаточно счастливы.

Это был его ближайший соратник. Советник, почти равный по силе и влиянию. Человек прямой и честный. Вмешивался в дела людей, наставлял их на истинный путь, помогал живым существам, пострадавшим от рук человека, не боялся признавать ошибки.

Люди, поддержавшие Вождя, тут же попытались заставить Советника замолчать. Ведь правдивые слова могли склонить на его сторону других. И действительно, в толпе показались сомневающиеся. В пещере поднялась суматоха: одни рвались вырвать плод из рук Вождя, другие – напротив, защитить его. В этот момент произошла удивительная вещь – те, кто наблюдал за происходящим со стороны, ощутили, как внутри что-то шевельнулось. Сначала робкая надежда: «А что, если человек и вправду станет богом? Может, и мне достанется доля небесных благ?» Надежда сменилась жаждой. А жажда – яростью.

Люди вышвырнули Советника из пещеры, и плод остался в руках Вождя. Изгнанный, Советник поспешил к своему духу-хранителю – петуху. К тому, кто меньше всех испытывал симпатию к людям и был настороже еще с тех пор, как дракон пал жертвой их обаяния. Он строго велел проницательному Советнику наблюдать за людьми и немедленно сообщать, если вдруг что-то пойдет не так.

Однако далеко уйти Советнику не удалось, он рухнул навзничь, не успев ничего рассказать богам. Опоздал – Вождь уже проглотил плод.

В тот момент, когда он вкушал плод, из его тела наружу стали вырываться все частички, составлявшие его душу. Ужас был в том, что это произошло не только с ним, а со всеми людьми. Внутренний вихрь разрушил хрупкое равновесие, которое когда-то с трудом восстановила Жизнь, и стал уничтожать человеческое тело. Ее дыхание, вырвавшись из оболочек, металось вокруг и завывало. Тело, некогда воспетое Жизнью как прекрасное творение, оказалось беззащитным перед безжалостным Временем и начало стремительно разрушаться.

Можно лишь вообразить, какое потрясение испытали боги, когда услышали эти кошмарные стоны и спустились на землю. Духи-покровители бросились ловить разлетевшиеся души и поспешно запечатывать их обратно в тела без разбора. Так люди вернули себе дыхание, но потеряли свободу. Теперь их тела старели.

Душа, созидающая по своей природе, вечна. А Время – уничтожающее, оно ведет все к концу. Вот почему всякое живое существо всегда движется сразу в двух направлениях: к рождению и к смерти. Таковы законы природы. Когда приходит время, все существа умирают или рождаются. Тело – лишь зеркало, в котором отражается этот хрупкий, гармоничный круговорот.

Человеческое тело, утратив баланс, гармонию, превратилось в хаос: Время стремилось вырваться наружу, разрывая плоть изнутри. Душа, искалеченная произошедшим, уже не могла дробиться на части.

Из-за этого дети рождались без душ, лишь твердыми комками пыли. Человек поедал животных, растения, но переваривать их не мог, все из организма выходило целым. Человеческое тело стало бесплодной оболочкой, неспособной ни к продолжению рода, ни к сосуществованию с другими живыми существами.

Жизнь уже тогда знала, что ей придется предпринять. Когда боги принесли ей последний плод, она не стала их ругать. Она улыбнулась дракону, глубоко терзавшемуся чувством вины; широко улыбнулась, ярко, словно солнце.

Жизнь пробила в Земле огромную дыру. На ее краю время закрутилось в воронку и ринулось за пределы Вселенной. Тогда Жизнь проглотила последний плод, свернулась в клубок и сама прыгнула в этот разлом. Теперь понимаете? Мир Иной, что находится под поверхностью Земли, – это есть само тело Жизни. То, что мы видим снаружи, – Мир Живых, а путь, их соединяющий, – протянутая рука Жизни.

Вы спрашивали, почему в Мире Ином нет Времени? Потому что это место – источник Жизни, ее сущность. Пусть она и съела плод, став «пустотой», она все же остается глубоко в недрах Земли, продолжая заботиться о своих детях самим фактом своего существования.

Когда Жизнь замерла, древо в Саду Богов засохло. Мягкая кора сморщилась и осыпалась, пышные листья опали на землю, высохли и распались. Меж голых ветвей все плотнее собирались мрачные тучи. Духи-покровители поняли замысел Жизни. Она пожертвовала собой, чтобы дать последний шанс неразумным людям и невнимательным богам.

С тех пор они решили держать человечество под строгим надзором. Людям предстояло существовать в Мире Живых, и жизнь их теперь была дефектной – они стали стареть и болеть, расплачиваясь за свой грех. Их тела больше не были вечными, умирали, и оболочек людям не хватало.

Боги стали спускать некоторых людей в Мир Иной. Там, лишив их памяти о прошлой жизни, они создавали им новые тела. В одно тело позволялось вложить лишь одну душу. Ее заключали в особый сосуд и помещали его в новое тело. Он и отмерял длину человеческой жизни. То, что мы так часто, не задумываясь, называем судьбой, – это результат работы того сосуда – сердца.

Боги установили порядок – каждый год один из них правил Землей. Они определяли судьбу рождающихся детей и следили, чтобы человечество не сбилось с пути. Такой исход стал знаком, что боги больше не могли доверять людям, но в то же время это было их собственной карой. Они лишались свободы, присущей богам.

Так родился нынешний порядок. Люди бесконечно перемещаются между мирами, не в силах закончить этот замкнутый круг страданий.

Повисла долгая тишина.

– Этот путь между Миром Живых и Миром Иным, – наконец промолвила госпожа Чин. Все это время она шагала взад-вперед у двери, словно кого-то поджидала. Солнце за окошком наклонялось, падая за песчаные холмы. – Это место, в котором время закручивается в водоворот, оно угрюмое и покинутое. Большинство людей о нем не знают. Но вы понимаете, что за место я имею в виду. То, где мы сейчас с вами находимся.

Чхэи стало жутковато. Хозяин лавки говорил, что существование Пограничья – ошибка богов, но теперь выходило, что этой ошибке предшествовала человеческая гордыня.

– Вот и вся история, – подвела итог госпожа Чин, стоя спиной к Тами и Чхэи, пристально глядя в окно.

Девочка взглянула на женщину и нерешительно спросила:

– А что стало с тем Вождем и его Советником?

– Они, как и все остальные, вновь и вновь проживают свою судьбу, расплачиваясь за содеянное.

– И Советник тоже? – невольно повысила голос Чхэи и тут же смущенно прикрыла рот ладонью. – Но ведь он пытался остановить людей. Предупреждал, что нельзя есть плод!

– Говорят, что Советник сам захотел понести наказание. Считал себя виновным, ведь он не смог остановить Вождя, значит, тоже согрешил. Молил богов, чтобы, перерождаясь, он всегда оказывался рядом с Вождем в новой жизни. Говорил, что если тот снова решится на подобный проступок, то он сможет ему помешать.

– Да боги просто недальновидные! – вспыхнул Тами. Лицо у него раскраснелось больше обычного. – Почему они не могли этого Вождя-то взять и запереть где-нибудь, чтобы он подобного больше не натворил? Зачем давать ему жить дальше?

– Идея Советника. Он считал, что, если Вождя заточить, это только усугубит его жажду, приумножит злое желание. Куда надежнее – сделать его обычным человеком и наблюдать за его жизнью. Советник верил, что через многие перерождения и прожитые жизни он чему-то да научится.

– Получается, пока что так ничему и не научился, – пробормотала Чхэи, приковав к себе взгляды Тами и госпожи Чин. – Если этот Вождь до сих пор несет наказание, значит, наверное, все еще верит, что может стать богом.

– Кто знает? – ответила госпожа Чин. – Боги за ним наблюдают, но в мысли к нему залезть не могут.

Она снова отвернулась и задумчиво уставилась на гору, слабо виднеющуюся вдали.

– А тот дядька-то, Советник, его больше всех жалко в этой истории, – заговорил Тами. – Откуда ему знать, когда Вождь снова захочет злодейство совершить? Я бы на его месте давно все бросил.

– А я почему-то его понимаю, – тихо сказала Чхэи. Она взглянула на Тами, который недовольно цокнул языком, и сказала: – Нет, мне тоже его жаль. Он не сможет никогда насладиться своей жизнью и навсегда будет прикован к жизни Вождя. Но я думаю, что Советник просто хотел, чтобы Вождь наконец обрел счастье.

– Это ж как надо было его любить? – буркнул Тами и тут же повернулся к госпоже Чин: – Но все же после той истории ничего подобного больше не происходило? Значит, Советнику больше нет необходимости вечно перерождаться?

– Вождь в каждом своем новом перерождении все равно разными способами умудрялся проявить свою жадность. Он жаждал стать бессмертным, искал ключ к вечной жизни.

Госпожа Чин наконец отошла от двери и повернулась к ним. Прикрыв глаза, она глубоко вздохнула. Длинные густые ресницы бросали на лицо тень, и от этого оно казалось усталым и обеспокоенным. Потом она открыла глаза и отчего-то горько улыбнулась.

– Советник сдержал свое обещание и всегда оставался рядом. И именно потому порядок так долго сохранялся. В решающие моменты он вставал на пути Вождя и останавливал его.

– Вот это да! – Тами хлопнул ладонью по краю раковины, будто его осенило. – Так, может, тот самый Цинь Шихуанди тоже был перерождением Вождя?

От такой догадки глаза у Чхэи загорелись интересом, и она тоже посмотрела на госпожу Чин. Но та только откашлялась, потом неожиданно засуетилась, схватила коробку и ответила:

– Таких подробностей не знаю. А теперь мне пора.

Тами явно расстроился, но все же предложил проводить ее и уже поднялся со стула.

– Разве тебя не попросили приглядывать за Чхэи? – остановила его госпожа Чин. – Мне и правда пора, а господин Чэ скоро вернется. Ждите спокойно.

Она не позволила им пойти вместе с ней. Вышла из лавки одна, скрылась за дверью, и вскоре загрохотал мотор ее внедорожника. За пару мгновений этот звук тоже исчез.

Когда госпожа Чин уехала, в лапшичной снова воцарилась тишина.

Чхэи только тогда осознала, что осталась с Тами наедине, и невольно вспомнила, что ей про него рассказал Тхэсик. Она не решилась прямо посмотреть на Тами, который сидел напротив, и, выдернув салфетку из пачки, осторожно спросила:

– Как там дядя Тхэсик?

Он не ответил. Только открывал рот, будто хотел что-то сказать, и снова закрывал его. Девочка хотела дождаться ответа, но не смогла выдержать тягостное молчание, и слова сами сорвались с губ:

– Сегодня я вернусь в Мир Живых и больше не увижусь с ним. А вчера даже толком не попрощалась… Передайте ему, пожалуйста, от меня привет, – добавила девочка, складывая салфетку в треугольник. Она оторвала от салфетки лишнюю длинную полоску.

Тами тяжело выдохнул, закрыл ладонями лицо и пробормотал:

– Я тоже больше не увижусь с ним.

Салфетка порвалась. Надрыв задел сложенный треугольник.

– Когда я вернулся в пещеру, он уже исчез по грудь, – добавил он.

Чхэи молча смотрела на надорванную салфетку и только через несколько секунд подняла голову. Она разомкнула губы, чтобы что-то сказать, но будто потеряла голос.

– Он держался на волоске. Я понимал, что это случится рано или поздно, но когда все произошло на самом деле… – Тами не убирал рук от лица. Его голос дрожал. Он шмыгнул носом и раскрыл лицо, зачесав пальцами волосы ото лба. Глаза у него блестели от слез. – Сказал мне: «Какое счастье, что ты встретил эту девочку». А потом – раз – и исчез без следа. Забавно. Другу, который до последнего ухаживал за ним, так и не сказал «спасибо».

Чхэи снова опустила голову. В груди будто разверзлась пустота. Она ведь знала Тхэсика всего один день, обменялась с ним парой фраз, но почему-то так больно было думать, что его больше нет. Со всеми, кто живет в пещерах, рано или поздно случится то же самое: и с Юджин, и с Паком, и с Сон-старшей… И с самим Тами.

– Дядя Тхэсик мне все рассказал. Зачем вы тогда сказали мне свое имя, – тихо начала Чхэи.

Она снова взяла измятый треугольник из салфетки и сложила его в еще более маленький треугольник. Тами хотел что-то ответить, но она не обратила внимания и продолжила говорить – спокойно, почти безэмоционально:

– Сначала я испугалась. Вы казались мне совсем другим человеком. Как можно было такое совершить?.. Однако, немного поразмыслив, я поняла, что хочу выслушать вас. Понять, почему вы так поступили.

– Тогда все мои мысли были только о том, что мне нужно было умереть. Я чувствовал себя ничтожеством. Считал, что лучше смерть, чем такая жалкая жизнь. Это было бы лучше и для ребенка. Вот так я и думал, – промямлил Тами после долгой паузы. Он неловко потер нос. – Прости, что разочаровал тебя.

– Вы не передо мной должны извиняться, а перед вашей дочерью.

– Моя дорогая, любимая дочка, Тами… Самое главное, что ее получилось спасти. Интересно, сколько ей уже лет?..

– Если вам так интересно это знать, – Чхэи вытянула еще одну салфетку, – сходите и посмотрите. Вы же еще не сдались, правда? Именно поэтому ваше тело еще живо.

Папа девочки Тами выдохнул глухой, пустой смешок.

– А разве она захочет меня видеть? Отца, который когда-то пытался лишить ее жизни?.. Даже если она будет ненавидеть меня всю жизнь, я это заслужил. Тами будет счастливее без меня.

Руки, работающие над тем, чтобы сложить салфетку, замерли.

– Почему вы все время думаете только о себе? Ведь в вашей ситуации и Тами не сдалась. Она с любовью ждет вас. Ей сейчас нужнее всего ее папа. Вы до сих пор этого не поняли?

– Но может быть, такой отец ей и вовсе не нужен. Такой отец, как…

– Знаете, – перебила его Чхэи, – вчера у нас были посетители. Родители девочки, которая болела и умерла совсем юной. Они сидели здесь и плакали, потому что, как им казалось, они сделали для нее слишком мало, не смогли дать ей большего и только мучили ее своими бессилием. – Чхэи прикусила губу, чувствуя, как к глазам снова подступают слезы. Воспоминание о тех гостях заставило ее снова почувствовать, что чувствуют дети к своим родителям. Она знала, что именно нужно сказать Тами. – Но ведь детям не нужны идеальные мама и папа. Им нужны те, кто будет их изо всех сил, всем сердцем любить. Тогда ребенок будет счастлив. Поэтому я гостям так и сказала: «Ваша девочка наверняка была очень счастлива».

– Мне просто… Мне так стыдно.

– Неправда, – перебила Чхэи его бормотание. – На самом деле вы просто боитесь ненависти своей дочери.

Лицо Тами застыло, и он опустил глаза, больше не пытаясь оправдаться. Девочка посмотрела на него с сожалением и постаралась говорить мягче:

– Ведь уже и так прошло слишком много времени. Вы хоть раз думали, как сильно дочка скучает по вам? Я от родителей ненадолго осталась оторванной, а уже скучаю по ним безумно. А что чувствует она, потеряв и мать, и отца?

Плечи Тами содрогнулись. Он прикрыл ладонью дрожащий подбородок, и по пальцам потекли слезы, оставляя мокрые следы. Тами некрасиво разрыдался, залив все лицо слезами. Подошел к раковине, нагнулся к ней и долго плескал в лицо холодную воду. Чхэи терпеливо ждала, пока он закончит. Когда он наконец выпрямился, девочка что-то ему протянула.

– Один для вас, другой для хозяина Чэ.

Чхэи, подогнув нижние углы треугольника к верхнему, сложила из салфетки цветок. Его она и протянула Тами. Взгляд его скользнул по поделкам из салфеток, но задержался на самой Чхэи. Та слегка коснулась пальцем края «лепестка».

– Это тюльпаны. Мои самые любимые цветы. Помните, что вы тогда сказали, когда я безуспешно пыталась сделать край салфетки ровным? Когда сминала одну за другой?

Тами покачал головой. С кончиков его волос сорвались капли и упали на бумажный цветок, слегка намочив его. Чхэи выпятила губы:

– Что есть и кривенькие лепестки. Не всем быть ровными. Даже если они помяты или чуть надорваны, это все равно лепестки, все равно цветок. Вот и я решила больше не переживать из-за таких мелочей.

Тами долго смотрел на два бумажных тюльпана в ее ладонях. Потом вдруг усмехнулся:

– Так вот оно что. Вот что Тхэсик хотел мне сказать. «Какое счастье, что ты встретил эту девочку».

За окном постепенно сгущались сумерки.

– Черт возьми!

Кругом один только песок. Хозяин Чэ пнул желтую горку перед собой. Песчинки взметнулись в воздух, закружились на ветру и полетели на него. Он закрыл лицо рукой, но невозможно было остановить крупицы, залетавшие даже в самые небольшие щели.

– Ладно, будь что будет…

Он плюхнулся на песок, а потом и вовсе лег на спину и растянулся на его поверхности. Одежда все равно уже была на выброс. Волосы, обувь – все было набито пылью. Так что ничего страшного не произойдет, если он немного полежит. Над ним висело тускло подсвеченное солнцем небо. Свет понемногу отступал, тьма надвигалась. Последние отблески заката, словно лезвия, полоснули по глазам. Он зажмурился.

Уходя из лавки, он был полон решимости, но пустыня оказалась не таким уж и простым противником. От ветра во рту пересохло, песок просачивался за ворот и в ботинки, и от этого будто тяжелело все тело – становилось сложно идти. К тому же казалось, будто кто-то невидимый держит его за шиворот и тянет назад. Каждый шаг увязал в песке, ноги словно не двигались совсем. Возвратиться в лавку он уже не мог, но и пустыня не хотела вести его легким путем. Сколько бы он ни пытался ускорить шаг, казалось, что идет на месте.

Веки словно налились свинцом. Хозяин Чэ весь этот путь пытался убедить себя: «Нет. Такого не может быть. Ни за что», но теперь был вынужден признать, что он хотел вернуться. Больше всего сейчас он мечтал оказаться там, в этой тесной клетке из четырех деревянных стен, где уютный мягкий свет, где аппетитный запах куксу, где те двое, без конца болтающие ни о чем. Он впервые испытал это чувство. Он тосковал.

«Будет здорово иногда вспоминать». – Он вдруг задумался о словах Чхэи, которые тогда посчитал глупыми. Здесь, в Пограничье, он столько лет собирал внутри себя болезненные, терзающие воспоминания гостей, приходивших к нему в лавку, но, даже несмотря на это, сейчас он ничего подобного не мог припомнить. С появлением Чхэи все не стало лучше, нет. Но именно благодаря ей дни, которые раньше были похожи один на другой, вдруг стали запоминаться по-разному. Он помнил, как она надувала губы и злилась, когда он поддевал ее; как каждое утро шуршала зеленая ветровка Тами, как от раскрытого веера госпожи Чин едва уловимо пахло бамбуком.

– Так вот это и есть то, что здорово вспоминать?

Когда в последний раз он ощущал все так ясно, так обостренно? Хозяин Чэ был слишком измотан и утомлен, чтобы задуматься над этим как следует. Но если бы привычно задал себе вопрос – четко и прямо, то, пожалуй, догадался бы. В его голове из раза в раз всплывала одна и та же картина.

Он сидел в офисном кресле, облокотившись на его мягкую спинку. Кончиками пальцев ощупывал искусно выкованное ребристое лезвие ключа. Слегка развернулся на колесиках, и перед глазами ему открылась стеклянная витрина, занимавшая целую стену. В ней размыто отражался силуэт. Лицо терялось за бликами, что рождали выстроенные в ряд стеклянные сферические крышки-купола. Он приоткрыл дверцу, и в нос ударил холодный запах страданий. Хозяин Чэ поднял большой «купол», и оттуда разлилось красное сияние. Оно липло к сердцу, проникало внутрь него и уводило мужчину в пьянящее, сладкое блаженство. Он почти сдался этому туманному наваждению, балансируя на грани реальности и сна.

– Ку-ка-ре-ку!..

Он вздрогнул и резко пришел в себя. Хозяин Чэ распахнул глаза и понял, что небо уже было черным. Сжал кулаки, оперся на песок и с усилием поднял корпус. Между пальцев просачивалась густая тьма.

«Уже ночь?» – удивился он. Будто само небо исчезло. Сколько сейчас времени, понять было нельзя, но точно не час для петушиного крика. Он прислушался, но больше разбудившего его звука не услышал.

– Послышалось, что ли, – пробормотал он и легонько постучал себя по виску, чуть склонив голову.

Откуда-то опять посыпался песок, но он уже этому не удивлялся. Постучал еще раз, и вдруг его осенило. Что, если за ним следят боги? Он разозлился – они смотрят на то, как он тут беспомощно сидит, и ничего ему не говорят.

– Что я такого сделал, чтобы вот это все заслужить?! Может, объясните?! – взревел он в пустоту.

Разумеется, ответом была тишина. Хозяин Чэ заскрипел зубами, сжал песок в кулаке, швырнул его куда-то в сторону и снова лег на спину.

– Ку-ка-ре-ку! – Звук стал более различимым.

Хозяин Чэ рывком сел. Вокруг стояла непроглядная тьма. Словно что-то впитало весь свет, не оставив ни отблеска. Зато его собственный силуэт во тьме проглядывался прекрасно, словно кто-то закрасил декорации вокруг него черной краской.

«Пойду на звук», – подумал он, и в голове будто раскрыли занавески и пустили свет. Он собрал остатки сил, уперся руками в колени и поднялся, оглядываясь. Идти наобум было нельзя – он бы совсем потерялся. Ноги были по щиколотку зарыты в песке, и он терпеливо выжидал, когда услышит следующий крик.

– Ку-ка-ре-ку! – Протяжный, резкий звук разрезал тишину.

Хозяин Чэ уверенно зашагал туда, куда подсказывало нутро. Через мгновение он уже бежал, а петушиный крик не умолкал, все нарастая. Но внезапно он резко стих. Хозяин Чэ носками ботинок зарылся в песок и остановился. Кругом была кромешная ночная тьма, хоть глаз выколи. Прохладный порыв ветра скользнул по затылку.

– Я знаю, что ты здесь! Выходи, поговорим!

Напряжение, натянутое как струна, словно обвилось вокруг пространства, сдавливая его. Он открыл рот, чтобы снова заговорить, но в этот момент вокруг него вспыхнуло яркое кольцо света. Свечение ударило по глазам, и хозяин Чэ прикрыл их рукой.

– Ты все такой же надменный и глупый, – донесся скрипящий, полный ненависти голос. – Была бы моя воля, я бросил бы тебя гнить в этой песчаной яме. И то это было бы недостаточной расплатой. Однако вспомнил твоего духа-хранителя. Мою старую подругу… Решил помочь, вытащил тебя.

У хозяина Чэ по спине пробежал холодок, волосы встали дыбом. Однако упрямство взяло свое, и он прокричал:

– Кто ты вообще? Это ты орал?

Но голос и не думал отвечать на вопрос, продолжая гнуть свою линию:

– Миры с самого начала была такой. Когда ты поднял тот мятеж, я сразу сказал, что тебя надо просто запереть! Но она меня и слушать не хотела. Она была хорошей подругой, но, стоило лишь коснуться людей, вставала в позу. Всё в небесах витает, гоняется за иллюзиями. А стоило бы опуститься на землю. Не хочет в лицо посмотреть человеческой сущности. Все строит из себя великодушную. А ты из-за этого из раза в раз проблемы создаешь!

Хозяин Чэ, игнорируя все, что говорит голос, обвел взглядом тьму за границей светящего круга в поисках его источника. Но стоило ему ступить к самому краю, сияющее кольцо тут же смещалось вместе с ним. Нахмурившись, он процедил сквозь зубы:

– Слышал твой крик… Ты дух-хранитель, петух, верно?

– Верно! Я Таль[10], та самая птица, что вы, люди, без пощады губите. Вспомни! Как вы заживо бросали моих сородичей в кипяток, сдирали кожу, жарили в масле. Что, не припоминаешь эти зверства?! Одно твое слово – и я отплачу тебе тем же.

– Я вообще не понимаю, что ты мне рассказываешь. Покажись и поговорим по-людски. От твоего крика у меня голова раскалывается!

Это было правдой. Источник скрипучего голоса будто бы находился далеко, но звучал в самом ухе. У хозяина Чэ закружилась голова.

В пустоте разнесся горький возглас:

– Как же ты смешон! Смеешь мне приказывать? Хочешь, чтобы я влез в эту уродливую человеческую оболочку, как Миры? Ну конечно, думаешь, что я стану играть в эти ваши людские игры?

Вдруг тело хозяина Чэ подбросило в воздух и со всего размаху ударило о песок. Все произошло стремительно. Он в замешательстве вскочил на ноги. Казалось, его кто-то схватил и швырнул, словно тряпичную куклу. Он вдруг почувствовал жжение на руке, провел ладонью, взглянул и увидел следы, будто от острых когтей.

– Что за…

Бог насмешливо фыркнул:

– Смотри-ка, твоим воспоминаниям уже не терпится вырваться наружу. Затянуть тебя к себе пока не могут, зато по следам гонятся. Вон, нагнали уже.

Вдалеке завыл свирепый ветер. Хозяин Чэ наконец понял, что за силу все это время чувствовал за спиной. Воспоминания о его жизни в Мире Живых шли за ним по пятам. Волосы на затылке снова встали дыбом.

– Я сделал, что должен был. Закончил работу. Пообещал девчонку домой вернуть, поэтому своими ногами иду в Мир Иной. Так что хватит! Или отдай уже кристаллик судьбы или отправь ребенка… – Но губы еще не успели сомкнуться, как его тело снова подбросило в воздух. Порыв ветра с силой швырнул его на землю. Хозяин Чэ едва успел перевести дух, как бог снова метнул его оземь.

– Да как ты смеешь?! – взревел тот. – Думаешь, ты уже искупил все свои грехи? Думаешь, заслужил легкий путь в Мир Иной? Ошибаешься! Никогда этому не бывать! Никогда!

Крики бога были похожи на истошные визги. С каждым ударом хозяина Чэ о землю, петух верещал: «Грязный!», «Мерзкий червь!». Ветер бил мужчину со всех сторон, бросал его тело, лишал опоры.

– Х-хватит! – Хозяин Чэ зажмурился, не в силах открыть глаза из-за песчинок, впивающихся в кожу на лице. Мягкий песок немного смягчал падения, но все тело уже гудело от боли.

– «Хватит»? «Хватит, убей меня»? Смерти просишь? Получай! Я разорву твою душу на тысячи кусков!

Его тело поднялось к самому небу и резко рухнуло вниз. Руки и ноги будто прибило к земле гвоздями. Невидимые когти пронзили живот. Сразу за этим последовала чудовищная боль, словно кто-то вырывал его внутренности из тела. Он истошно завопил.

Песок обжигал кожу. В каком-то забытьи хозяин Чэ еле слышно прошептал:

– По-помогите… – Он сам не знал, кого просит о помощи.

Ветер хлестал по лицу. Он терял сознание. Во рту окончательно пересохло. Хозяин Чэ с трудом дышал.

Вдруг где-то недалеко послышалось, как сигналит автомобиль. Сквозь полуприкрытые веки он заметил желтые квадратные фары внедорожника. Это последнее, что он увидел.

– С-спасите… – выдохнул он едва слышно и провалился в темноту.

Тело его мягко подпрыгивало. При каждом толчке оно покачивалось, и голова бессильно моталась из стороны в сторону. Хозяина Чэ стало подташнивать. Он пришел в себя. Поерзал, чтобы сесть удобнее и зафиксировать себя, облокотился на спинку мягкого сиденья. Сначала в голове не было ни единой мысли. Все, чего он хотел, – остаться в этом положении, полулежа. Ему казалось, что оно словно было придумано специально для него.

«Я разорву твою душу на тысячи кусков!» – эхом разнесся в голове голос. Хозяин Чэ распахнул глаза. Перед ним – густая тьма, в которую впивались две длинные желтые полосы света. Он вспомнил, как к нему приближалась машина госпожи Чин. Только тогда он расслабленно выдохнул и снова закрыл глаза.

– Ты слишком безрассуден. Когда имеешь дело с богами, нужно держать себя в руках и проявлять уважение. Особенно если бог гневается, – тихим голосом поучала его госпожа Чин.

Хозяин Чэ сильнее вжался в кресло.

– Я еще жив? Мне пообещали, что душу на тысячи кусков порвут.

– А как тебе самому кажется: ты сейчас похож на тысячу кусков или на один целый?

Он медленно сжал кулаки, затем разжал их, повторил действие снова. Почувствовал твердость ногтей, как они вдавливаются в поверхность ладони, открыл глаза и увидел за окном холодную, неумолимую реальность.

– На один целый. Пока что.

– Отлично. Значит, все еще сможешь сварить последний бульон для куксу.

– Вам лучше было бы просто оставить меня умирать. Я ни за что не вернусь в это проклятое место. Остановите здесь, я выхожу. – Он отстегнул ремень безопасности.

– Нет на это времени. Каждая минута на счету, нужно срочно вернуться в лапшичную.

– Нет. Лучше я буду скитаться по пустыне, где и умру, но в ту ужасную, душную тюрьму я не вернусь.

– Ты же знаешь, в лавке тебя просто хранят в безопасности.

– От чего именно?

На мгновение госпожа Чин замолчала; брови ее изогнулись, и она дала уклончивый ответ:

– От множества вещей.

– Нет. В лавке меня просто держат взаперти и следят.

– Боги в целях твоей безопасности…

– Хватит со своим «боги-боги»! Вы тоже бог, не так ли?! Вы меня заперли, вы все время наблюдали за мной, так?! – Хозяин Чэ судорожно выдохнул и пристально посмотрел на госпожу Чин. – Я сразу все понял. Как только этот проклятый петух, или кто он там, упомянул вас. Он пытался меня убить! Так зачем вы меня спасли?!

Руки сжалась сильнее на руле.

– Как же так… Я и забыла, какой ты сообразительный.

На тыльной стороне ее ладони проступили напряженные жилы, и вдоль них один за одним на коже стали пробиваться белые волоски. Хозяин Чэ, не поверив своим глазам, удивленно моргнул.

– Зачем я спасла тебя, спрашиваешь? Потому что я твой дух-хранитель. Я сделала тебя таким, какой ты есть. Правда, будь ты хоть чуточку менее умным, все было бы намного проще.

Госпожа Чин тяжело выдохнула. И тут же кожа на ее руках вокруг выросших волосков стала грубеть, сделалась бугристой, как кора дерева.

– Погодите… Ваша рука…

Машину резко тряхнуло. Хозяин Чэ обеими руками вцепился в сиденье по бокам от себя. На затылке госпожи Чин пробились маленькие белые шипы. Они потянулись ниже, по позвоночнику, разрывая ткань одежды на спине. Позвонок за позвонком вырастали новые колючки, стройным рядом добираясь до самой макушки. Там, соединившись, они вытянулись вверх и превратились в твердые, длинные рога. Ее бритая голова покрылась гладкой белой чешуей. Преображение произошло в мгновение ока.

– Я сделала это ради тебя, чтобы остановить других богов, когда они потребовали изгнать твою душу. – Голос госпожи Чин звучал прямо у него в голове, хотя ее рот оставался закрытым. – Пожалуйста, пойми меня.

Хозяин Чэ смотрел на нее, ошарашенный, и не мог выдавить ни слова, будто и вовсе забыл, как разговаривать. Ее пальцы удлинились, выгнулись, словно ветки дерева, и на концах превратились в острые когти. Она больше не могла удерживать руль, и машину стало мощно потряхивать. Теперь почти все ее тело было покрыто белыми чешуйками.

– Таль, бог, с которым ты встретился, сейчас как никогда разъярен. Из-за тебя пострадал его подопечный, единственный человек, которого он ценил. Он людей изначально терпеть не мог, но после этого случая стал и вовсе вас ненавидеть.

Ее уши плотно прижались к голове, вытянулись и заострились; пышные брови побелели. То же самое произошло и с длинными, густыми ресницами. Когда-то лысая голова госпожи Чин теперь полностью покрылась чешуей, а из порванной одежды по всему телу торчала белая шерсть. Вокруг шипов на позвоночнике и на затылке волосики удлинились. Однако хозяин Чэ не мог рассмотреть получше ее преображение. Он отчаянно цеплялся за сиденье, пока его бросало из стороны в сторону как неваляшку.

В переднее стекло он увидел, как в свете фар покатилась шина.

– Что?! Колесо отвалилось!

Он экстренно опустил стекло и высунулся наружу. Однако, когда машина накренилась и он чуть не прочертил носом по песку, сразу же вернул голову обратно в салон.

– Перестань причинять боль себе и другим. Я сделала для тебя все что могла. Дальше придется самому. Пусть это наконец станет завершением твоего искупления.

– Да про что вы говорите?! Сейчас не тот момент, чтобы… – воскликнул он и обернулся к водительскому креслу.

Госпожи Чин в нем уже не было. Все произошло так внезапно, что инстинкт самосохранения заставил хозяина Чэ перелезть на водительское сиденье и схватиться за руль.

«Как этим управлять? Я знаю, как водить машину? Что вообще такое „водить машину“?» – спрашивал себя хозяин Чэ в водовороте паники. В конце концов он дернул руль. Но машина не слушалась. Внедорожник в любую секунду был готов свалиться набок.

«Вот и все», – мелькнуло у него в голове. Он выпустил руль, и в ту же секунду раздался оглушительный скрежет. Хозяин Чэ зажмурился, решив, что машина во что-то врезалась. Но нет, внедорожник продолжало потряхивать, но уже легче, будто он выехал на ровную дорогу.

Мужчина открыл один глаз, второй и увидел: корпус машины был смят и перекошен, а сама она мчалась параллельно земле, словно летела, а не ехала. Он нащупал кнопку подъемника стекла, но та не работала. Хозяин Чэ несколько раз ударил ладонью по треснувшему окну и тогда заметил: в кузов автомобиля вцепились огромные толстые когти. Похожие на те, что он видел на «руках» у преобразившейся госпожи Чин.

– Что…

Внезапно его тело подбросило вверх, кресло словно ушло из-под него. В разбитое окно ворвался поток ветра. Ноги онемели, он схватился за сиденье и притянул себя обратно к нему, уставившись прямо перед собой. Две полосы света, до этого подсвечивавшие песок, теперь протянулись сквозь ночное небо. Пораженный, он стал шарить руками в поисках ремня безопасности, так опрометчиво им расстегнутого.

И тут раздался гул, от которого дрогнула земля. Хозяин Чэ застыл, не в силах пошевелиться. Эхо распространилось по всей пустыне. Это было рыдание дракона. Дрожащими руками хозяин Чэ нащупал ремень, но тут раздался второй рев, а за ним звон разбитого стекла.

Горячий воздух коснулся его затылка. Внутри салона закружился, не находя выхода, клубящийся поток.

Хозяин Чэ пошатнулся и прильнул к спинке кресла. Обернулся и, морщась от боли, поднял взгляд – огромное заднее стекло машины разлетелось вдребезги. В образовавшемся проеме виднелись звезды – удивительно, необычно прекрасные посреди этого безумия. Как бы ему этого ни хотелось, но пришлось признать – внедорожник летел по небу.

«Надо прыгать». – Мысль возникла сама собой. Если машина рухнет с небес, он неизбежно разобьется вместе с ней. Лучше уж было упасть на песок внизу – так у него оставался хоть какой-то шанс. Перехватывая руками за все, что было перед ним, хозяин Чэ осторожно двинулся к проему окна. Ветер свирепо разметал его волосы. Когда до выхода оставалось всего ничего, снова разнесся громадный рев дракона.

Хозяин Чэ раздраженно выкрикнул в пустоту:

– Да прекрати же! Спусти меня вниз немедленно!

Он сам понимал, что кричать было бессмысленно. Надо было прыгать. Он ухватился за то, что осталось от окна, высунул голову наружу, и в тот же миг что-то стремительно ударило его в лицо и отшвырнуло назад. В полете он пытался схватиться хоть за что-нибудь, но пальцы лишь скользили по поверхностям, не находя за что зацепиться. И лишь когда голова его ударилась о переднее стекло, он понял – в лицо ему прилетело гладким драконьим хвостом.

Боли он не почувствовал. Его тело будто прошло через воздушную стену, стекло легко разбилось и разлетелось на осколки. Он падал вниз. Эти секунды в черной пустоте показались вечностью. Затем он почувствовал удар о более твердую «стену» и потерял сознание.

– Господин Чэ!

Первым, что он увидел, было встревоженное лицо Чхэи.

– Вы приходите в себя? Дядя Тами, воды! Быстрее, воды!

Следом он различил знакомый свет бумажной лампы.

– Сейчас, секундочку!

Раздался грохот – что-то посыпалось с полки на пол.

Хозяин Чэ прикрыл глаза рукой, пытаясь привыкнуть к внезапно яркому свету. Он лежал не на песчаной поверхности, а на скрипучих деревянных половицах лапшичной. Чхэи осторожно помогла ему подняться, а к ним уже, задыхаясь, подбежал Тами.

– Вот вода! Ты как, живой?

Хозяин Чэ не успел даже стряхнуть капли, брызнувшие в лицо, как сразу схватил кружку с водой, осушив ее залпом – горло сводило от жажды. Только тогда смог перевести дыхание и окинуть взглядом Тами и Чхэи. Он ждал объяснений тому, как он тут оказался, но оба лишь молча хлопали глазами. Он не выдержал их взглядов, замерших на нем, их удивленных неподвижных поз, и бросил:

– Чего смотрите?

Тами цокнул языком:

– Посмотрите на него, только рот открыл – так сразу бурчит. Ну что за человек! Раз уж вспомнил, как разговаривать, объясняй! Что это было?

Хозяин Чэ раздраженно нахмурился. Надвигалась мучительная головная боль, он прижал пальцы к вискам. К горлу подкатила тошнота.

– Это я у вас хотел спросить. Что случилось? Как я здесь оказался?

Тами и Чхэи посмотрели друг на друга квадратными глазами.

– Ты совсем ничего не помнишь? – осторожно спросил Тами.

– Ничего. Объясните мне хоть что-нибудь.

Чхэи поморщилась, закусила губу и беспомощно замахала руками, пытаясь найти слова.

– Эм… Вы вдруг просто взяли и влетели сюда с улицы! В общем… Внезапно распахнулась дверь, и вот вы уже распластались на полу.

Так все и было. За дверью послышалось громыхание ветра, и в следующую секунду кто-то буквально «влетел» в лавку. Чхэи бросилась захлопнуть дверь и только тогда узнала в упавшем человеке хозяина Чэ. Они с Тами уложили его на спину и всеми силами попытались привести в чувство. Похлопали по руке, потрясли за плечи, легонько ударили по щекам. Но он не реагировал. Собирались облить его холодной водой, но он будто почувствовал это и пришел в себя.

Чхэи, все еще сбитая с толку, бормотала что-то невнятное:

– Эм… Вас будто кто-то втолкнул через дверь…

– Я понял, – оборвал ее хозяин Чэ. Он ясно вспомнил неравный бой с хвостом дракона в салоне внедорожника, как он вылетел через окно и обо что-то сильно ударился головой. – Значит, это была дверь… – бормотал он.

– Что-то припоминаешь? – подхватил Тами.

– Не знаю, – коротко ответил хозяин Чэ. – Очнулся уже здесь, все.

Было видно, что Тами ему не поверил. Но если бы сейчас хозяин Чэ стал рассказывать все, что произошло, на это ушла бы целая ночь. Он повертел головой из стороны в сторону, хрустнули суставы.

– Тут хоть все в порядке было?

– Ничего не в порядке! – Тами прищурился. – Все из-за твоего нетерпеливого характера! Все проблемы от него!

Хозяин Чэ молча повязал фартук, который ему вернули обратно, и буркнул недовольно:

– Что не так-то?

Опыт подсказывал, что в девяти случаев из десяти Тами поднимал шум из-за ерунды.

– Эх ты, надо было лишь немного подождать. Дождался бы госпожу Чин.

– Она что-то принесла?

Слово взяла Чхэи:

– Принесла. Хотите подсказку? – От ее наивной улыбки сердце его тревожно забилось. Появилось странное предчувствие. – Это то, что вы всегда кладете в морозильник!

Хозяин Чэ мигом забыл про головокружение и вскочил на ноги. Он пронесся между Тами и Чхэи, тянувшими ладони, чтобы дать друг другу «пять», влетел в кухню и с силой распахнул дверцу морозильника.

В нем сиротливо лежала небольшая шкатулка. Он поднял ее дрожащими пальцами. Если внутри действительно «то самое»… Ком подступил к горлу, он шумно сглотнул. Открывать ее не хотелось, но нужно было убедиться. Он поднял крышку.

Внутри, свернувшись кольцом вокруг алого стеклянного шарика, лежал маленький белый дракон. Он был удивительно похож на того самого дракона, в которого превратилась госпожа Чин. Он поднял пушистые белые ресницы и внимательно посмотрел на хозяина Чэ черными глазами-бусинками.

Кристаллик пульсировал в такт сердцу хозяина Чэ, с каждым ударом выпуская в воздух алое сияние. Он встретился взглядом с драконом, и в его ушах раздался рык. Существо развернуло кольцо своего тела, взмыло вверх и растворилось в воздухе, оставив после себя лишь небольшое облачко.

Хозяин Чэ снова посмотрел на содержимое шкатулки. Шарик продолжал ровно мерцать, подражая биению сердца. Тук-тук. Он поспешно захлопнул крышку и сунул шкатулку обратно в морозильник.

– Посмотри, как удивился, – важно протянул Тами и сел за стол.

Чхэи захихикала рядом. Для них все выглядело так, словно он просто радовался находке.

– Это ведь кристаллик, да? – спросила она.

Хозяин Чэ кивнул, пытаясь изобразить равнодушие. Сердце внутри не унималось. К счастью или к несчастью, Тами принялся прибирать хаос на кухне, и одним пристальным взглядом, направленным на хозяина Чэ, стало меньше.

– Дядя Тами, вы же видели? – шепотом спросила Чхэи.

Хозяин лавки невольно задержал дыхание.

– То красное сияние. Это ведь правда шарик судьбы?

Он резко выдохнул через нос, сделал вид, что не слушает их, и принялся доставать посуду.

– Да-да, сияло что-то красным, – ответил Тами. – Лицо его это сияние окрасило так, что он стал багровее меня.

Хозяин Чэ понял, что дракона они не видели. И рассказывать им пока не стоило. Он наполнил кастрюлю водой.

– О, вы бульон ставите? Куксу будете делать? – Чхэи не смогла скрыть воодушевления на своем лице.

Он закрыл кран и бросил взгляд в окошко. Сумерки опускались на землю, но еще не успело окончательно потемнеть.

– Нужно все приготовить до того, как погаснет лампа.

Чхэи радостно взвизгнула, схватила Тами за руки и закружила его посреди лавки.

– Я и вправду вернусь! Наконец-то!

– Погоди маленько!

Хоровод замедлился. Тами, шатаясь, схватился за плечо девочки.

– Ох, мне тогда пора. Нужно уйти до наступления ночи.

Хозяин Чэ ополоснул морковь и, даже не стряхнув лишнюю влагу, шлепнул ее на разделочную доску.

– Можешь остаться. От одного дня ничего не будет

– Да, это ведь мой последний день здесь, останьтесь, – подхватила Чхэи, сияя от радости.

Тами же расстроенно нахмурился, но сел рядом. Нож хозяина Чэ мелькал над доской, нарезая морковь, Чхэи болтала ногами, сидя на стуле. Звук ударов по кухонной доске разносился далеко за пределы лавки.

Когда стол уже утонул в бумажных цветах, по лавке разлился аппетитный аромат. Салфеток почти не осталось, и Чхэи приходилось вытаскивать их из глубины коробки. Она как раз загнула последний лепесток на салфетке, как вдруг и бумажная лампа, и весь свет в помещении погасли.

Тами в замешательстве вскрикнул, Чхэи же только звонко рассмеялась.

«Пусть я снова увижу маму и папу». – Она по своей маленькой традиции снова загадала желание. Сегодня тьма не пугала ее. Напротив, она чувствовала только радость.

За короткой вспышкой в бумажной лампе появился огонек. Перед Чхэи стояла тарелка лапши – словно праздничный торт. Словно это был ее день рождения.

– Эй, а мне? – И без этого расстроенный Тами обиделся еще больше.

– Получилось только на одного, – рассеянно отозвался хозяин Чэ.

Все его мысли были поглощены шкатулкой с кристалликом. Она такая легкая, но на душе при мыслях о ней очень тяжело. Внутри все дрожало, словно раскаленный воздух в зной, а сердце беспокойно трепалось, словно парус в шторм.

Хозяин Чэ приготовился открыть коробочку, и Чхэи почувствовала, как сама дрожит от волнения. Она зажмурилась и глубоко вдохнула.

Красное мерцание вырывалось из-под открытой крышки в такт сердцебиению. Алое свечение залило лавку. Чхэи распахнула глаза и не смогла оторвать их от кристаллика. Из его глубины доносился голос, тихий, неразборчивый. Он был спутанным, словно нить, никак не давал расслышать слова. Чхэи напрягла слух. Лоб ее невольно сморщился от напряжения.

– Ш-ш! – Она приложила палец к губам и без причины укоризненно посмотрела на Тами, который тихо сидел рядом. – Ничего не слышу.

– Возвращайся.

Чхэи вскинула голову. Слова принадлежали не кристаллику, а хозяину Чэ. Он опустил лицо и снова пробормотал:

– Он велит возвращаться.

– Это я тоже слышала, – солгала она. – А что еще он сказал? Я что-то не уловила.

Хозяин Чэ провел ладонями по лицу.

– Чэ Вонён. Кажется, так меня зовут.

Чхэи едва смогла пошевелить языком и вымолвить хоть что-то:

– Вы… это… вы это о чем?..

– Я открыл коробку и услышал его. Мое имя. Отчетливо. – Он опустил голову, медля. – Это мой шарик судьбы.

Повисла тишина. Тами решил, что хозяин Чэ шутит, и недовольно пробормотал:

– Что ты несешь? С чего бы он твой? Ну и ну. Госпожа Чин же ясно сказала…

Он осекся. Если постараться и вспомнить, то можно понять: она никогда не говорила, что кристаллик в шкатулке принадлежал Чхэи. Тами и девочка лишь хотели в это верить.

– Тогда эту лапшу… – Безжизненный взгляд Чхэи скользнул к тарелке.

– Ее должен съесть я. Словно я гость. – Хозяин Чэ сцепил руки в замок и надавил большими пальцами на надбровные дуги.

– А что же тогда с Чхэи? Она как вернется? – Тами сказал то, что планировала спросить девочка. Однако ответ услышать она боялась.

Хозяин Чэ вышел из кухни и сел рядом с ней.

– Я съем куксу и ко мне вернется моя память. В воспоминаниях найдется ответ. В них точно будет способ вернуть тебя обратно. Пока что это единственный выход.

– Но вы же обещали. – С ее ресниц сорвалась слеза. – Вы обещали, что вернете меня маме с папой. Что я успею оказаться в Мире Живых до своего дня рождения. Помните?

– Я всегда держу свое слово. Доверься мне. Я обязательно верну тебя домой.

Все это время он избегал ее взгляда, но сейчас заставил себя посмотреть ей в глаза. Почему-то на его губах появилась горькая улыбка. – Ты ведь моя гостья.

Чхэи поспешно вытерла глаза и придвинула еще горячую тарелку к нему. Уловив его взгляд на ее мокрых от слез рукавах, она улыбнулась и шутливо бросила:

– Кладите уже кристаллик. А то отберу и сама съем.

Хозяин Чэ колебался лишь мгновение. Развязав пояс, он снял черный фартук, протянул его Тами и взял в руки палочки. Придвинулся ближе к столу. Долгие годы его работой было подавать куксу гостям, что сидели на этом месте. Теперь он сам попробует то, что готовил для других людей. Он наклонил шкатулку, и красный шарик упал прямо в лапшу.

Хозяин Чэ поднес первую порцию ко рту. Как только лапша коснулась языка, за ушами потянуло, словно свело мышцы. Нити куксу непривычно, жестко скользили по горлу. Слишком давно он не ощущал, что это такое – есть пищу, и от этого челюсти двигались скованно, неловко. Но он не останавливался и молча, торопливо, доел лапшу, до самого дна осушив миску. В тарелке не осталось ни капли бульона.

В животе что-то заурчало, и все. Ничего не происходило. Все трое молчали, но каждый думал об одном и том же: вот бы случилось хоть что-нибудь.

Чхэи нервно закусила губу. Тами, не понятно когда оказавшийся на кухне, беспокойно тряс ногой. Хозяин Чэ вскочил со стула и принялся ходить взад-вперед. Он ясно чувствовал, как в него впились две пары глаз.

В лапшичной было тихо. И вдруг снаружи донесся нарастающий рокот. Будто тучи неслись прямо на дом. Бабах! Молния ударила в крышу. Хозяин Чэ нахмурился и шагнул к двери, чтобы выглянуть наружу.

В этот миг бумажная лампа начала раскачиваться в стороны, а пол заходил ходуном.

– А-а! – закричала Чхэи и вместе со стулом грохнулась на пол.

Тами тоже не удержался и повалился вниз. Он позвал девочку и ползком рванул к ней из кухни. В одно мгновение он оказался рядом, схватил ее за руку. Стены лавки продолжали содрогаться.

– Господин Чэ! – вскрикнула Чхэи.

Мужчину тоже свалило в дальний угол. Тами протянул ему руку. Однако тот уже ничего не слышал. Он обхватил голову руками и скорчился на полу – виски будто рвало изнутри. По стене скользнула его тень. Он ревел от боли.

– Эй! Что с тобой? – крикнул ему Тами и поморщился.

В этот момент девочка тоже схватилась за голову. Боль была такой силы, словно виски проткнули острым сверлом. Она пронзительно закричала. Лоб словно пытались проткнуть клювом, казалось, голова вот-вот лопнет, как воздушный шарик. Череп горел изнутри.

– А ты-то чего?! – Тами беспомощно вертел головой между ними.

И тут послышался странный звук. Словно что-то ударялось прямо под потолком.

Лампа. Она словно сошла с ума – металась из стороны в сторону. Почти догоревшая свеча покачивалась на самом краю, готовая вот-вот сорваться.

– А фонарь-то чего?!

Тами пытался подняться, чтобы затушить свечу, опасаясь, что огонь перекинется на бумагу, но каждый раз, когда вставал, его снова валило с ног. Лампа все сильнее раскачивалась, со стуком ударяясь о стену. Подставка, что удерживала свечу, ходила ходуном. А ближе всего к лампе без сознания лежала Чхэи. В панике Тами стащил с себя ветровку и наспех накинул ее девочке на голову. В тот же миг свеча сорвалась.

Он стал свидетелем странной сцены: огонек свечи рассыпался в воздухе синими отблесками. Сотни искр не опустились на пол, а закружились по лавке, и вдруг все разом ринулись на хозяина Чэ.

Отблески вонзались в его виски, их будто засасывало ему в голову. Голова словно горела, и мужчина замахал рукой, отгоняя свечение. С каждой искоркой, проникающей в его виски, лавка все больше погружалась во мрак. Когда последний отблеск исчез, ворвавшись к нему в голову, он все вспомнил.

Вспомнил все, что произошло за тридцать один день.

Огромный дракон летел, рассекая небеса. Лишь немногие способны были заметить его полет сквозь облака. Люди, погруженные в свои заботы, спешащие по делам, не станут поднимать взгляд к небу. А если поднимут, то он обязательно упрется в мигающие билборды небоскребов, и мифическое существо в небе люди не заметят.

«Последняя экспериментальная операция по пересадке искусственного сердца. Удастся ли человечеству бросить вызов судьбе?» – На экране диктор усиленно шевелил губами. Звука не было, но слова в бегущей строке выворачивали душу и без того встревоженной Миры. Она беспокойно кружила в облаках, пока наконец не услышала зов. Пришло время подняться в Сад Богов.

Предчувствие не обмануло: случилась беда. По другому поводу ее звать не стали бы. Только недавно она уговаривала других богов еще немного подождать и посмотреть, как будет развиваться ситуация. Но теперь медлить было нельзя. Чешуйки пошли волной по телу и прижались к его поверхности. Миры разогналась и рванула вверх сквозь облака.

– Я ведь говорил! Говорил, что нужно было разорвать его душу, пока не дошло до этого! – послышался разъяренный голос еще до того, как Миры опустилась на землю.

Сад Богов тонул в густых, липких облаках. Когда-то это было прекрасное место, древо в нем шелестело густой кроной. Теперь же оно жалко повесило иссохшие ветви.

Боги по своей природе прозрачны, но друг друга ясно различают. Только для глаз человека каждый из них приобретает свой окрас. Все двенадцать духов-хранителей уже собрались и стояли на своих местах. Миры отчетливо увидела их сверкающие глаза.

– Успокойся. Твой крик слышно за десять ли отсюда, – вместо приветствия дерзко начала она. Миры собралась с силами и улыбнулась. – Рада видеть всех в сборе. Давно мы не встречались вот так. Я что-то все время в Мире Живых занята была.

– Как ты можешь быть такой спокойной, Миры? Твой подопечный сотворил непоправимое. Что нам теперь надлежит делать? – К ней подошел Таль. С драконом у него была дружба, в Саду Богов они всегда держались вместе.

– И это тот самый дух-хранитель, которому приписывают исключительную мудрость? Как ты не смогла предвидеть такого исхода? – нарочито громко, так, чтобы слышали все, пробормотал один из богов.

Миры обвела взглядом присутствующих. Мрачные, нахмуренные боги отвели глаза. Это было естественно, ведь собрались они не по радостному поводу. Миры перестала пытаться скрыть свой виноватый вид. С силой выдохнув клубы дыма, она сказала:

– Мне нечем оправдаться. Я была обязана присматривать за Миром Живых, но беду остановить не сумела. Простите мне мое легкомыслие.

Таль нервно сжал когтистую лапу, словно крюк, и заскреб по облаку.

– Проси, не проси прощения – дело совсем не в этом. Души, коим давно уготован был переход в Мир Иной, остаются в Мире Живых. Если мы не примем мер, оба мира постигнет смута и беспорядок. Нам надлежит вмешаться.

Отразив свет от облаков, чешуйки дракона заблестели. Миры пошевелила огромным телом, тяжело вздохнула и вновь посмотрела на своих товарищей – двенадцать богов, духов-хранителей.

– Ты прав. Поделитесь своими мыслями. Сначала я выслушаю вас.

Разгорелся жаркий спор.

– Ему нельзя больше давать шанс! Попытки этого человечишки претендовать на бессмертие – плевок в лицо богам! – воскликнул один из духов не в силах больше сдерживаться.

– Верно, – подхватил другой. – Старая история о его корысти и алчности повторяет себя!

По саду пронесся ропот. Волна возмущения нарастала.

– Ну хватит вам. От разъяренных криков что-то изменится? Думайте холодной головой, – вмешался другой бог.

– Я согласен. Главное сейчас – найти способ все это остановить. – Еще один спокойный, рассудительный голос поддержал своего товарища.

– А вы, кажется, совсем забыли? – резко бросил один из духов-хранителей. – Мятеж поднял подопечный Миры, но к нему ведь большинство людей примкнуло. Если уж наводить порядок, то лучше разом смести все это племя.

– Да что ты такое говоришь? – возразил ему другой бог. – Неужели всерьез предлагаешь уничтожить весь род людской из-за проступка одного человека? Это же прямой путь к разрушению порядка, установленного Жизнью.

– Однако простить такое невозможно! – настаивал первый. – Взгляните хотя бы на наш Сад. Он пострадал, высох из-за того переполоха, что они устроили. В этот раз нельзя просто закрыть на такое глаза.

– К чему ворошить прошлое? Сад – дело минувшее. А наша обязанность – заботиться о людях. – Кто-то попытался вразумить переполненного яростью духа и напомнить всем о роли богов.

– Да сколько можно препираться? Лучше бы что-нибудь толковое предложили! Ведь прямо в данный момент судьбы переписывают себя, искажаются! – топнул ногой один из духов, подгоняя своих товарищей.

– Ну так начни с себя, умник, – язвительно парировал его товарищ.

– Глядите-ка, что началось. – Миры вмешалась в ожесточенную полемику с легкой усмешкой. – Настоящий беспорядок среди богов, не так ли? А ведь и правда, зачем вы ищете сложный путь? Достаточно переместить в Мир Иной те души, которым предписано было туда уйти. Пусть это станет примером для тех, кто останется. Мы покажем людям, что случается, если пытаться вмешаться в судьбу, и они запомнят это надолго.

Боги притихли, обдумывая предложение. Похоже, оно показалось им здравым: большинство из них закивали, соглашаясь. Однако Таль, молча дождавшись, когда споры утихнут, раздраженно спросил:

– А что будем делать с твоим подопечным? Сотни, тысячи лет прошли с мятежа, а он так и не поменялся. Все такой же высокомерный. Уверяю вас, если мы не возьмемся за него, то быть беде.

Слова бога ударили в слабое место дракона. По чешуе Миры пробежала дрожь.

– Таль, ты был и остаешься моим самым верным другом. Однако, как только речь заходит о людях, мы с тобой неизменно оказываемся по разные берега. И это, признаюсь, всегда огорчало меня, – лукаво сказала она.

– Довольно пустословия, – резко перебил ее Таль. – Что ты думаешь делать со своим подопечным? Раз уж пришла с готовым планом, как предотвратить беду, то и о его наказании должна была подумать.

– Не будем ругаться. – Миры развернула кольцо своего тела и ударила хвостом. – Но ты прав. Чтобы вернуть все на круги своя, нужен тот, кто понесет наказание. У меня есть одно предложение. Выслушаете?

Миры окинула взглядом богов. Все ждали, пока она продолжит.

– Если вы, дорогие друзья, позволите, я хочу, чтобы мой подопечный сам исправил содеянное. Пусть он отбудет наказание за совершенный им грех, а затем вернется в Мир Живых и проживет отведенное ему судьбой.

Боги возмущенно зашептались. Вперед выступил разгневанный Таль, его голос звенел от ярости:

– Он совершил непростительное, мерзкое, согрешил! Ты не можешь продолжать его защищать!

– Я понимаю, однако… – Миры взлетела над Садом, оглядев собравшихся духов свысока. – Однако у нас нет права ни судить, ни карать человека. Им обладает только Жизнь.

Какое-то время боги переговаривались между собой. Когда в Саду воцарилась тишина, богиня-дракон снова заговорила:

– Мы лишь работаем на нее, исполняем ее волю. Поэтому, когда порядок между Миром Живых и Миром Иным восстановится, все должно вернуться на круги своя.

– Он столько всего сотворил, а ты продолжаешь в него верить? – Вверх на Миры смотрел только Таль.

– Хочу верить, – горячо ответила Миры. – Нет, я верю. Как в него поверила сама Жизнь, так и я поверю. Он изменится. – Редко можно было увидеть богиню без улыбки на лице, но сейчас был именно такой случай. Таль сдался и покачал головой.

Двенадцать духов-покровителей собрались в одном месте. Они принесли с собой книги судеб тех душ, что не отправились, как положено, в Мир Иной, а остались в Мире Живых. Книга судьбы определяла срок, в течение которого душа могла наиболее устойчиво существовать в теле. Боги ставили точку, и душа заканчивала свой путь на земле. Однако в тех книгах, что принесли с собой духи-покровители, после точки продолжали появляться слова – судьбы прописывались сами собой.

– Судьба моего подопечного вот-вот дойдет до точки. – Таль провел когтями по строкам книги судьбы. – В этой жизни его душа не примирилась со смертью. Бедняжка.

– Осмелюсь спросить… Могу ли я одолжить время у его души? – На обложке книги судьбы, которую держала в лапах Миры, отчетливо были написаны два слова: «Чэ Вонён». Заметив, как не нее смотрит Таль, богиня поспешила добавить: – Разумеется, я буду за ней приглядывать. Верну без единой царапины.

– Я и так с трудом сдерживаю себя, чтобы не разорвать в клочья человека, чью книгу ты держишь в руках, а ты еще просишь меня о таком одолжении? Не кажется ли тебе, что это чересчур? – От видимой ярости бога затряслись облака вокруг.

– Прости меня. Но, как всегда, кроме твоего подопечного, никто не сможет остановить моего. Его душа сама выбрала этот путь. Прошу тебя, подсоби еще раз. На этот раз мятежник обязательно что-нибудь для себя поймет. – Миры, на которой не было лица от печали, раскрыла книгу судьбы Вонёна. На чистом белом листе тот свободно выводил свою запретную судьбу.

– Что ж, ничего не поделаешь. – Таль глубоко вздохнул. Ярость, сиявшая вокруг него ярким светом, постепенно угасла. Он искоса взглянул на Миры: – Позаботься, чтобы хотя бы смерть для моего подопечного была милосердной. Ни в одной из жизней эта душа не знала покоя.

Не успела Миры ответить, как где-то рядом раздался оклик одного из богов:

– Сейчас не время для болтовни! Мы должны сделать это вместе, в одно время!

– Хорошо, хорошо. Все готовы?

Миры еще раз обвела взглядом богов. Те открыли книги судеб на последней странице. Все должно было произойти одновременно. Только так получилось бы избежать хаоса.

– Тогда сейчас!

В тот же миг боги разорвали последние страницы книг судеб. Время одиннадцати человек, включая Вонёна, остановилось. Боги поспешно стали вписывать судьбы своих подопечных заново, возвращая их в изначальное русло.

– Я призову душу Вонёна в Пограничье. Пусть у нас все получится, – сказала Миры и стремительно взмыла в небо, исчезая в клубящихся, непроглядных облаках.

Пока прочие боги заканчивали написание судеб и ставили точки в книгах, Таль с заботой глядел на последнюю страницу в книге своей подопечной души. Когтистой лапой он мягко провел по завершающим строчкам.

– Это мой дар тебе.

В том месте, где коснулся его коготь, появлялись мерцающие слова поверх старых. Те, что были написаны ранее, не исчезли окончательно, остались на своем месте, но стали полупрозрачными. А новые, сверкающие, обратились в грезы: они должны были на время замаскировать страдания в памяти хозяина этой книги. Дар духа-покровителя человеку – сон, счастливый и умиротворенный. Когда Таль отложил книгу, в ней уже была поставлена точка. Судьба более сама себя не писала.

– Не пришло еще твое время, дитя. Вздремни же. Это твой заслуженный покой.

Ён Чхэи. Таль еще раз провел лапой по имени на обложке.

За 49 дней «до»

– Вечно бьющегося сердца не существует. – Мужчина на экране смотрел прямо в камеру. Уложенные волосы, четкий пробор, ни единого выбившегося волоска. Идеально зачесанные брови, правильные черты лица, строгий серый костюм, сшитый специально под него. В его опрятном, сдержанном образе выделялось хмурое, без единого намека на улыбку, выражение лица. – Однако ваша новая жизнь начинается именно сейчас. Подарите себе новое сердце.

– С нами был Чэ Вонён, глава центра разработки и внедрения медицинских технологий компании «ЧЭмпионМед». Благодарим вас. – Ведущий расплылся в улыбке и почтительно кивнул мужчине. Однако тот не ответил – в этот момент, не дав ведущему договорить, телевизор погас. На поверхности почерневшего экрана отразилось лицо мужчины из сюжета новостей. Вонён швырнул пульт в телевизор.

– Сказал же, что не хочу этого говорить, зачем заставили?

Он раздраженно провел ладонями по волосам и потер глаза. Это было жалко – он поддался уговорам режиссера и как по бумажке произнес заученную фразу. Вонён поднес пальцы к вискам и с силой надавил на них – привычка осталась от частых мигреней.

Его вид сейчас был совсем другим, не тем, что можно было увидеть в новостях, более расслабленным, домашним. Откинувшись на белоснежном диване, Вонён закрыл глаза в попытке задремать. Бокал с недопитым вином на журнальном столике мозолил глаза. В нем оставалось всего несколько глотков, но пить расхотелось. После того, что он увидел, вся легкость опьянения улетучилась и допивать вино больше не было желания.

Он глубоко вздохнул, поднялся и начал убирать со стола. Остатки вина вылил в раковину, включил воду, сполоснул бокал. Обычно делами по дому в его отсутствие занималась домработница. Однако он был не настолько ленивым, чтобы бросить грязную посуду в идеально белой мраморной мойке и пойти спать.

Он предпочитал все несложные дела по дому выполнять сам, если располагал на это временем и желанием. Он не любил ничего доверять другим людям. Вонён знал себя и знал, насколько для него был важен идеальный порядок и аккуратность. Ему становилось и морально, и физически нехорошо, если приходилось смотреть, как другие люди не могут добиться необходимого ему уровня совершенства. Лучше было все сделать самому.

Он вернулся к телевизору. Тот висел чуть перекошенным после того, как в него прилетел пульт. Вонён аккуратно развернул его обратно, положил пульт точно на свое место и только тогда, устало шаркая ногами, направился в спальню.

Он лег в постель, но никак не мог уснуть. Хотел воспользоваться остатками опьянения, чтобы провалиться в сон, однако не только не чувствовал сонливости, но даже ни разу не зевнул. Может быть, дело было в том, что этот бокал вина был первым за долгое время. А может, в том, что он зачем-то от скуки включил телевизор, который обычно висел как украшение на стене.

– Безмозглые старикашки. – Вонён перевернулся на другой бок.

Он сопротивлялся до самого конца, ни разу не сказал, что был согласен на это интервью, но все уже было решено за него.

Когда Вонён впервые представил совету директоров свои разработки искусственного сердца, их реакция была холодной. Большинство считало, что преемник своего отца, вместо того чтобы заниматься управлением компанией, тратит время впустую на никому не нужные изобретения. Но как только через пару лет он получил одобрение министерства здравоохранения на эксперименты, они заговорили по-другому. Требовали засекретить испытания, ограничить доступ к разработке, оставив ее для избранных семей магнатов. Вонёну все это опротивело.

Поэтому он поступил по-своему, вне какого-либо корпоративного плана. Он добился официального разрешения на клинические испытания на людях. Отступать было некуда: новость о его проекте облетела весь мир. Совет был возмущен, но, понимая, что сделанного не вернуть, начал думать, как хотя бы частично контролировать последствия. В итоге они поставили условие: как только медицинское изделие – сердце – будет официально зарегистрировано, нужно сразу начать его поставку в клиники. Для этого было необходимо развернуть масштабную рекламную кампанию.

Мир следил за ним. Нет, точнее, мир жаждал его. Это могло быть одной из причин, по которой он стал нужен своей семье. Конечно, куда больше, чем инновации, их интересовал рост акций. В любом случае он стал для семьи Чэ своего рода приманкой, возможностью вернуть «ЧЭмпионГрупп» ее былую славу.

– Ты создал, ты и продавай. Вроде же говорил, что за свои проекты несешь ответственность сам, не так ли? – сказал ему тогда отец.

Потеряв надежду на совет директоров, Вонён пошел к нему. Это было большой ошибкой. Вернее, ошибка началась еще раньше – с того момента, как он переступил порог родительского дома. Семейные отношения, в том числе между отпрысками, и без того были достаточно сложными, а разговоры о преемнике их только усугубили. Вонён не хотел доводить все до точки кипения и, проигнорировав приглашение к ужину, покинул родительский особняк.

Он ворочался еще какое-то время и в конце концов поднялся с кровати. В ней он уснуть не мог. Шаркая по полу мягкими тапками, направился к двери напротив спальни. Обычно люди называют такую комнату кабинетом, но для него это была лаборатория. Вонёну всегда легче было заснуть за заваленным бумагой рабочим столом среди холодного блеска стекла, чем в пустой кровати.

Он откинулся в мягком офисном кресле и впервые за день ощутил облегчение. Закрыл глаза и позволил себе погрузиться в раздумья.

Все, что ему хотелось, – это полностью отдать себя разработкам. Все эти разговоры о наследовании, управлении корпорацией и прочем вздоре давно перестали его занимать. Деньги? Стоило только протянуть ладонь – они сразу же оказывались в ней. А с деньгами можно было получить все что душе угодно. Потому Вонён не испытывал интереса ни к чему из того, что уже существовало в мире. Была только одна вещь, над которой у него не было власти. Смерть. Неизбежная, а потому никому не подвластная – смерть.

Рождение новых детей в семье лишь раздувало нелепую грызню за власть. Вонён нарочито отстранился от этого. Вместо того чтобы проливать кровь, ведя скрытую борьбу и плетя интриги, он предпочел запереться в лаборатории, спрятавшись ото всех. И именно там создал то, из-за чего притянул к себе еще больше внимания. Усталая усмешка сорвалась с его губ. Однако он еще ни разу не пожалел, что создал искусственное сердце. Единственное, что его бесило, так это то, что его великое изобретение превращали в еще один инструмент наживы.

Он вынул из ящика маленький ключ и развернулся на стуле. За столом стояла огромная витрина во всю стену. Она была заполнена различными моделями сердец. От первых прототипов до самых последних, и каждое из них было по-своему прекрасно. Щелк – повернулся замок. Его длинные ресницы дрогнули, когда взгляд упал на главное творение. Вонён протянул ладони и поднял сердце с центральной подставки.

Он снял высокий стеклянный купол и взял сердце в руки. Белое, гладкое, совершенное. Вонён почувствовал, как внутри его груди будто что-то начинает гореть. Тук-тук, тук-тук. Словно легкая вибрация прошла сквозь его пальцы, словно сердце начало сокращаться, пульсировать. Разумеется, это было невозможно. Но Вонён так почувствовал. Он мог поклясться, что ни один бог не сумел бы сотворить сердце столь безупречное.

Завтра предстояла первая пересадка искусственного сердца. Его выдающееся творение наконец найдет хозяина и займет свое место.

Вонён нисколько не сомневался, что оно справится со своей задачей. Однако все это только при условии, что сама операция пройдет успешно. Именно поэтому он и не мог сомкнуть глаз, и именно от этих мыслей у него так болела голова. Первой прооперированной должна была стать пожилая пациентка, которой перевалило за восемьдесят. Без операции на сердце она все равно бы долго не прожила.

Однако врач, которого назначили проводить хирургическое вмешательство, с самого начала не внушал Вонёну доверия. Шепелявый, с глуповатым выражением лица – все в нем будто кричало о том, что он был проходимцем-недоучкой. Вонён все время задавался вопросом, как такому человеку доверили проводить столь важную операцию. Да, именно его настойчиво рекомендовали при отборе кандидатов в дочерней клинике компании «ЧЭмпионМед». Однако всем было ясно, что дело было не в навыках и знаниях хирурга, а скорее в невидимых глазу, но используемых на практике связях, которые позволили ему получить эту рекомендацию. Вонён решил больше об этом не думать. Что он теперь мог поменять?

Куда больше его утомляла мысль о журналистах, что облепят вход в клинику. От одной только мысли об этом головная боль становилась сильнее. Он прекрасно знал, что это такое: тебя словно подвешивают за шиворот и убежать ты никуда не можешь. Он не умел себя держать перед камерами. Ненавидел отвечать на глупые вопросы, но, если зададут, придется. Отец будет смотреть. От ответов Вонёна, как от лица «ЧЭмпионГрупп», будет зависеть репутация семейной корпорации.

Мужчина осторожно вернул изобретение под стеклянный купол и облокотился на стол, положив голову на сложенные руки. Некоторое время он пристально глядел на искусственное сердце, потом закрыл глаза и вслушался в размеренный ритм собственного. Казалось, что искусственный орган подстраивается под ритм живого моторчика в его теле. Сердце в его груди досталось ему от мамы и папы, которых он им же и ненавидел. То сердце, что лежало у него перед глазами, он создал собственноручно.

В памяти всплыл вопрос, который ему задал ведущий:

– Господин Чэ, вы бы заменили свое сердце на искусственное, если бы в этом возникла необходимость?

Из всех вопросов этот понравился ему больше всего. Обычно он сидел с каменным лицом, доводя интервьюеров до отчаяния, но тогда впервые позволил себе широко улыбнуться. Он ответил:

– Если бы это было возможно, я бы заменил его хоть сейчас.

Пространство вокруг будто бы стало умиротворенным. До него наконец добралась сонливость. Вонён уснул прямо за столом, с легкой улыбкой на губах.

За 33 дня «до»

– Э-э-э… Пациентка узе в позилом возрасте, поэтому восстановление идет довольно неспесно. Но поскольку зелание зить у нее очень сильное, прогнозы весьма… э-э-э… хоросие и обнадезиваюсие, – запинаясь, произнес врач.

С закрытым ртом он бы и правда произвел впечатление серьезного специалиста. Однако интервью на то и интервью, что во время него с закрытым ртом сидеть нельзя. Видимо, понимая, что его покажут в прямом эфире, он долго тренировал дикцию. Во время съемок он, скорее всего, концентрировался на ней даже больше, чем на проведенной операции, но в конце концов свою шепелявость победить так и не смог. Ему бы быть понаглее, но перед камерами он совсем растерялся, и из-за его потерянного выражения лица авторитета в нем не ощущалось ни капли.

Тем не менее первая операция завершилась успешно. Если не считать того, как долго она продлилась и что пациентке пришлось пройти некоторое количество реабилитационных процедур из-за осложнений, все прошло идеально. Пациентка, по заключению врачей, была даже здоровее, чем до болезни. Когда ее супруг весь в слезах в прямом эфире кланялся и благодарил за чудо, человечество будто обрело новую надежду. Предсказуемо, заявки на пересадку посыпались лавиной, хотя впереди оставалось еще десять пока экспериментальных операций.

Журналисты мечтали взять интервью у прооперированной. Однако, конечно же, поговорить они могли лишь с неловко улыбающимся хирургом. После тяжелейшей операции женщине требовался полный покой, ну а «ЧЭмпионГрупп» были осмотрительны в этом вопросе. Врача вооружили кипой шпаргалок на пятнадцати страницах и отправили к журналистам. Он внимательно выбирал из этой макулатуры правильные ответы и, лавируя, обходил самые острые вопросы.

Вонён после завершения первой операции держался в тени. В случае ее неудачного проведения ответственность должна была лечь на хирурга. Однако это было не единственной причиной. Он с радостью передал место перед камерами тому врачу. Вонён ненавидел интервью. И когда появилась возможность в них не участвовать, он с облегчением ею воспользовался. Ему было достаточно того выпуска новостей, где он открывал рот под заранее заготовленные слова.

К тому же на самом деле людям и врач-то был не интересен. Он был лишь инструментом, который должен был поведать им о том, как проходит операция. Настоящий интерес вызывало другое: как быстро новое сердце приживется, как скоро пациентка поднимется на ноги. Для Вонёна было важно только то, что весь мир узнает, насколько велико его изобретение.

За 22 дня «до»

– А я вас по новостям видела. Говорят, вы начальник какой-то? – спросила девочка на его стандартное «Есть ли еще вопросы?». Голос ее прозвучал сухо, никакого интереса или дружелюбия в нем не ощущалось. Он был безжизненным, безэмоциональным, так что нельзя было сказать, что она этим вопросом пыталась на него напасть. И даже Вонён, который редко сталкивался с детьми ее возраста, почувствовал, что девочка была намного более равнодушной и отстраненной, чем ее сверстники.

– Глава компании, – столь же сухо поправил он. Может, будь рядом ее родители, он был бы более дружелюбен.

– Но ведь большими начальниками становятся, когда лет много. А вы моложе моего папы выглядите.

– Должности не по возрасту раздают. Способные могут стать начальниками и в молодом возрасте.

Ее вопрос был словно ударом под дых. Вонён нахмурился. Он изо всех сил старался скрывать этот факт. Однако он следовал за ним повсюду, словно хвост. Вонён бесконечно пытался отбиться от ярлыка «посаженного папой в кресло директора». Тем более что в конце концов он доказал своими руками, что обладает достаточными умениями и способностями, чтобы в этом кресле удержаться. И теперь из-за таких намеков он раздражался вдвойне больше.

– Да, наверное, это так. Не были бы вы способным, не смогли бы мне сделать новое сердце. – Девочка тяжело вздохнула, отвернулась к окну и с силой прикусила нижнюю губу. В ее выражении лица чувствовалась безнадежность.

До конца клинических испытаний оставалось пятеро пациентов – полпути было пройдено. У Вонёна не было и секунды на отдых. Для каждого пациента создавалась своя форма сердца, чтобы свести к минимуму осложнения и вероятность отторжения. Поэтому, для того чтобы соответствовать определенной степени приживаемости органа, перед каждой операцией он моделировал пересадку, заполнял и сдавал отчеты о сертификации медицинского изделия. Долгие недели он не выходил из лаборатории, пока один звонок не вытащил его наружу.

В этот раз на очереди на операцию была дочь одного из спонсоров «ЧЭмпионГрупп», который был с ними с самого зарождения компании. Единственная наследница крупной корпорации. Ее муж, выходец из семьи влиятельных политиков, давно умер, и женщина жила одна. Отказалась от повторного брака и всю жизнь посвятила пожертвованиям. Ее называли настоящим примером «Noblesse oblige»[11], восхваляли за ее образ жизни, но на самом деле всех больше волновало, кому уйдет ее состояние после смерти. Вонён, которому управление даже своей компанией было неинтересно, к ее акциям и капиталу был абсолютно равнодушен. Но от надоедливых требований совета директоров «проявить участие» отмахнуться не мог.

Это был продуманный ход. Сейчас, когда заявки на новое сердце и так поступали без конца, заголовки газет вроде «Чэ Вонён, глава „ЧЭмпионМед“ регулярно навещает пациентов», написанные огромными буквами на первых страницах, неплохо подстегнули бы акции. Кроме того, польстить богачке тоже бы не помешало.

Вонён согласился. Расчет был на привлечение минимального внимания, поэтому он приехал в клинику без предупреждения, да еще и в будний день. Решение было как никогда правильным. У входа в медицинский центр не толпились журналисты, и рядом с пациентами почти не осталось дежурящих двадцать четыре часа в сутки родственников. Сами больные, нуждающиеся в покое, в основном спали, поэтому встретиться Вонёну удалось лишь с немногими.

Ён Чхэи. Девочка была последней в списке пациентов.

Клинические испытания пересадки сердца были делом рискованным, потому участников подбирали только по рекомендации их лечащего врача. Возраст пациентов сильно разнился, но несовершеннолетних исключили сразу. Однако врач, рекомендовавший Чхэи для участия, отдельно подчеркнул, что, хотя она еще числилась школьницей, по документам была уже совершеннолетней[12]. Из-за различных проблем, связанных с ее тяжелой болезнью – врожденным пороком сердца, девочка поздно пошла в школу и пока еще не успела ее окончить.

Такая особенность биографии едва не помешала Чхэи принять участие в клинических испытаниях. Но в то же время для программы она стала почти находкой. Конечно, настоящим ребенком она не была, но проведение операции на школьнице стало бы первым шагом к тому, чтобы показать ее безопасность для детей в том числе.

– Спасибо вам, господин Чэ. Огромное спасибо. – Так реагировали почти все пациенты при встрече с Вонёном.

Один мужчина, мимо которого он проходил в коридоре, подошел к нему, чтобы поблагодарить, и сжал его руку своими коренастыми пальцами. Он все повторял, что Вонён «их спаситель», и с силой тряс его ладонь. Когда уже казалось, что он вот-вот сломает ему пальцы, Вонён несколько раз попытался выдернуть руку, но тщетно. Если бы не вмешался его брат, сам пациент, то мужчина бы упал перед ним на колени.

Молодая девушка, известная всей стране как спортсменка олимпийской сборной по акробатике, едва завидев его, согнулась в глубоком поклоне. Были бы рядом камеры, на следующий день все пестрело бы заголовками. То, что ее мать стала одной из прооперированных, уже и так бурно обсуждалось в прессе.

Молодой мужчина, представившись преподавателем, вручил Вонёну ящик витаминных напитков. Его беременная жена, с большим круглым животом, тоже кланялась в знак благодарности. Интересно, что пациент, которому сделали операцию, даже не был их родственником – всего лишь другом семьи.

Благодарили его люди каждый по-своему, но в целом все были рады – им была дарована новая жизнь.

А эта девочка была другой. Она будто давно приняла тот факт, что скоро ее жизнь закончится, и смотрела на Вонёна с таким спокойным и безразличным лицом, что это не давало ему покоя. Он собирался встать и уйти, но вместо этого подвинул стул поближе и спросил:

– О чем ты думаешь?

– В какой день, по-вашему, лучше всего умереть? – Она даже не обернулась на него.

Вонён сперва не понял ее вопроса. Он недовольно поморщился.

– Почему ты вообще об этом переживаешь? Мы сделаем операцию, и умирать не нужно будет.

– Вы правда думаете, что ваше сердце совершенное?

Девочка посмотрела на него. Короткая стрижка, едва прикрывающая уши, маленький рост, но самое главное – ее глаза. Он будто раньше их где-то видел. Конечно, Вонён же был знаком со своими пациентами. В глазах Чхэи не было ни недоброжелательности, ни благодарности.

– Если заменить мое сердце на ваше, я ведь не буду больше все свое время проводить в больнице? Проживу дольше, чем родители?

– Если ты не уверена, то зачем вообще согласилась на операцию? – слегка раздраженно ответил он. Вонён не мог терпеть, когда к его изобретению относились с таким снисхождением. Он начал злиться на эту дерзкую девчонку, не ведающую ничего о ценности его труда.

– Мама с папой на коленях просили врача рекомендовать меня для проведения операции, умоляли. – Она снова отвернулась. Плечи ее слегка дернулись. Было видно, что она старается подавить в себе накатившую грусть. – Я не сомневаюсь в вас конкретно. Просто никому не доверяю. С рождения я только и делаю, что лежу на больничной койке. Тысячу раз врачи говорили: «На этот раз она будет жить спокойно, эта операция пройдет успешно». Но ничего не меняется, поэтому я так и размышляю.

Гнев, который уже начинал нарастать в Вонёне, вдруг рассеялся. Он молча слушал.

– Честно, – продолжила девочка, – каждый раз, просыпаясь утром, я удивляюсь, что еще жива. Если мне судьбой положено умереть рано, то какой смысл в том, что я изо всех сил брыкаюсь и пытаюсь любыми способами выжить? Не бесполезно ли это? Поэтому вечером я всегда молюсь, чтобы получилось уйти во сне, когда я этого не смогу понять. Не хочу умирать, чувствуя, как умираю. Не хочу лежать и думать, как сильно я хочу жить, и при этом не иметь возможности ничего изменить.

Вонён не знал, что ответить. Чхэи все так же смотрела в окно. Она с силой закусила губу, и та налилась кровью. Как бы она ни старалась выглядеть равнодушной, но все же была ребенком, который не умел скрывать свои чувства. После короткой паузы Вонён все-таки заговорил:

– Я не прошу тебя верить мне. Я и сам не соглашаюсь, когда говорят, что людям нужно доверять. Поэтому мне на это все равно. Прошу только одного: поверь в мое сердце. В то, что я создал.

Чхэи от таких неожиданных слов подняла на него покрасневшие глаза. Вонён сам удивился тому, что сказал, и неловко усмехнулся.

– После сможешь хоть марафон пробежать, никто даже и не удивится, дитенок.

– Да зачем мне это? Я бы хотела просто поступить в университет. Как остальные ребята.

– В университет абы кого не берут. Для этого учиться надо.

Она слабо улыбнулась, и он тоже. В этот раз его улыбка была настоящей.

День «X»

С самого пробуждения Чхэи твердила себе, что эта операция ничем не будет отличаться от десятка других, через которые она уже прошла. Это вчера, как мантру, весь день повторяли родители, и их уверенность передалась ей. Девочка старалась держаться за эту мысль. Иначе дурное предчувствие, которое осталось после странного сна, полностью ее поглотило бы.

Во этом сне Чхэи была одна в маленьком, прямоугольном домике, с деревянным полом и длинным высоким столом, делящим пространство пополам. Перед ним – три барных стула в ряд. Это место напоминало небольшую закусочную. На противоположной стороне стола была кухня. Сон был слишком детальным – она отчетливо видела и раковину, и полки, и газовую плиту, и холодильник. Вокруг Чхэи не было никого.

На столе стоял круглый чизкейк, ее любимый. На нем было девятнадцать длинных свечек. Они еще не горели. Чхэи поняла, что это торт на ее девятнадцатилетие, и кое-что вспомнила. После операции она, мама и папа собирались вместе отметить ее день рождения.

В прошлом году Чхэи не выходила из палаты ни разу, почти все двенадцать месяцев провела в больнице. А в тот день, которого она с таким нетерпением ждала – свой девятнадцатый день рождения – впала в кому, находилась на краю жизни и смерти. Она пришла в себя только через несколько дней после праздника и не смогла даже задуть свечи в «свой» день. Чхэи не хотелось признавать, что она, буквально в свое отсутствие, стала совершеннолетней.

И вот снова приближался очередной день рождения. Она попросила у родителей поставить на торт ровно девятнадцать свечей, не больше. Пусть хоть так она прочувствовала бы этот возраст. Девочка не могла принять тот факт, что нужно было праздновать двадцать лет. Пусть потерянного времени уже было не вернуть, но ей хотелось начать новую жизнь с той цифры, которую она выберет сама. Это возместило бы потерянный год. Восемнадцать лет она отдала больнице, так почему она не могла хотя бы своим совершеннолетием распорядиться так, как пожелает?

«Всего лишь один год», – думала она. Конечно, ей было жалко все упущенное время, но хотя бы девятнадцатый год она хотела прожить полностью.

Во сне Чхэи не осознавала, что спит. Она сидела за столом и ждала гостей, которые все не приходили. В сущности, кроме родителей, ждать было и некого. Она взглянула на чизкейк. Его гладкая беловато-желтая поверхность бликами отражала свет.

Традиционный низкий столик, праздничные колпаки, которые она так не любила надевать, и чизкейк, вдвое больше ее головы. Единственный в жизни настоящий день рождения, – ее семь лет. Тогда они всей семьей собрались вокруг стола и вместе съели торт. Она до сих пор помнила, каким вкусным он был, как тесто таяло на языке. У Чхэи даже потекли слюнки, и она с усилием сглотнула.

Каждый раз, когда она моргала, поверхность чизкейка поблескивала. Девочка подняла голову и посмотрела на белый бумажный фонарь над столом. В его складках преломлялся свет, как в графине с водой, который в школе использовали на уроках рисования. Свет отражался на гладкой верхушке чизкейка и щекотал ей глаза.

Чхэи обернулась и заметила маленькую дверь с круглым окошком. Она прищурилась, пытаясь разглядеть, что было за ним, но из-за яркого света снаружи видно ничего не было. Вдруг ее охватило желание выйти навстречу людям. Она поднялась и направилась к выходу. С каждым шагом солнечный свет в окошке становился все сильнее. Когда глаза начало слепить так, что держать открытыми их было невозможно, Чхэи разбежалась и настежь распахнула дверь.

В этот момент она проснулась.

– Дочка, моя девочка.

Мягкий голос отца вернул ее в реальность. Чхэи с силой прикусила нижнюю губу. Перед ней сидели родители и внимательно вглядывались в ее лицо.

– Тебе пора. – Папин голос дрожал от тревоги.

Рядом мама изо всех сил старалась держать открытыми опухшие от слез глаза. Сколько же она проплакала ночью?

– Малышка, ты ведь справишься, да?

– Ну не называй меня так, – капризно ответила Чхэи маме. Та вечно звала ее милыми прозвищами. Девочку это хоть и смущало, но втайне нравилось. В этих словах она чувствовала мамину любовь и нежность. Хоть и ворчала каждый раз: – Какая я малышка? Я уже давно совершеннолетняя.

Как назло, операцию назначили за день до ее дня рождения. С того момента, как назначили дату, в голове то и дело мелькала мысль: «А вдруг я не доживу до него?» Но вслух родителям она такого сказать не могла. И так знала, что они сами мучаются от этой мысли.

– Купите самый большой чизкейк? – как маленький ребенок протянула девочка, будто была уверена, что сразу после операции выйдет из больничной палаты и сможет устроить праздник. Это был максимум, который она могла сделать, чтобы приободрить родителей. Ей не хотелось, чтобы встреча перед операцией прошла в слезах или жалостливых речах. Она ненавидела, когда родители из-за нее плакали.

– Девятнадцать свечей, да? – улыбнулся отец. Под глазом у него дергался нерв.

Мама поспешно отвернулась. Она промокнула выступившие слезы и снова посмотрела на дочь. Глаза ее еще блестели. Родители все время старались делать вид, что все хорошо. Это было единственное, что они могли, – втроем притворяться.

Мама крепко взяла дочь за руку, переплетая пальцы.

– Мы с папой очень, очень тебя любим.

– Ну вот, опять эти ваши нежности.

Чхэи отвела взгляд, опасаясь, что сейчас расплачется. Сверху их сцепленных пальцев легла рука отца. У всех троих ладони были влажные, но никто не отдернул руку. Напротив, они только сжали их сильнее.

– Я отвезу вас в операционную.

В палату вошла медсестра и потянула за собой каталку. Все трое еще раз крепко сжали руки друг друга и отпустили их. Каталку мягко повезли через автоматические двери. Чхэи зажмурилась, но в последний момент, пока двери еще не закрылись, открыла глаза. Папа крепко обнимал маму.

«Я тоже вас люблю», – тихо прошептала она про себя.

– Нужно будет немного подождать, – раздался голос медсестры.

Перед любой операцией он всегда звучал одинаково сухо. В нем не было ни тени жалости, ни малейшего интереса к пациенту, который лежал на каталке. Для медсестры это всего лишь работа. Она зафиксировала каталку и скрылась в операционной. В какой-то мере Чхэи было легче от такого «делового» отношения к себе.

Свет в предоперационной бил в глаза. Девушка часто моргала, следя за расплывающимися отблесками, которые мерцали каждый раз, когда веки опускались. Эта тревожность внутри была ей знакома. Она появлялась перед обмороками, комой, перед каждой схваткой за жизнь. Пережив несколько таких случаев, Чхэи примирилась с мыслью, что может умереть в любой момент. Однако сегодня сердце билось в несколько раз сильнее, чем обычно. Оно будто бесновалось в последний раз, обессилев от того, что никак не может остановиться. Чхэи не просто волновалась. Она боялась, что на операционном столе закроет глаза в последний раз.

«Что, если я умру с вскрытой грудной клеткой?» – От этой неприятной мысли Чхэи машинально провела рукой по груди поверх халата, нащупав пальцами неровные рубцы от предыдущих операций.

– Пусть я умру с неразрезанной грудью. Лучше уйти целой, – прошептала она едва слышно, сама того не заметив. Вдруг ее просьбу хоть кто-нибудь услышит, хоть какой-нибудь бог. От этой мысли ей стало чуть спокойнее. Такое желание можно было исполнить, ведь оно было куда скромнее, чем мольба о чудесном спасении.

Чхэи с облегчением закрыла глаза. Она почувствовала, как световые блики на внутренней стороне век стали постепенно растворяться. Будто кто-то заслонил лампу, которая светила ей в лицо. Наверное, это снова подошла медсестра.

– И это твое желание? Умереть красиво? – Где-то рядом послышался холодный голос.

Чхэи узнала его даже с закрытыми глазами, но от неожиданности все же распахнула их. Вонён стоял над каталкой и смотрел на девочку.

– Господин Чэ? Как вы сюда попали?

– Я вроде как заинтересованное лицо.

– Но я не слышала, как дверь открывалась.

Он лениво потряс пропуском, что висел на шее. Чхэи все равно не верилось, и она кинула взгляд на автоматическую дверь.

– Ну да. Я-то пришел раньше тебя. – Он движением подбородка показал куда-то сзади девочки.

Чхэи приподняла голову и заметила маленькую дверь в темном углу рядом с входом в операционную.

– Я обязан сидеть там и наблюдать за твоей операцией.

К удивлению девочки, его немного сдвинутые к переносице брови и раздраженный тон голоса подарили ей странное ощущение спокойствия.

– Вы пришли, потому что за меня переживаете?

– Я принес твое сердце. Как и для всех остальных пациентов. Так что не вздумай где-нибудь сболтнуть что-то подобное. Не хочу, чтобы кто-то решил, будто я делаю исключения. – Его голос звучал холодно, но то, что он не стал отрицать ее слова, только их подтверждало.

– Нельзя просто сказать «да»? Что в этом такого… – Чхэи огрызнулась, но не сердилась всерьез.

– Операция скоро начнется. Ты подготовилась?

– Если не считать, что запах антисептика сильно бьет в нос и сводит меня с ума, то в целом, наверное, да.

– Я не про эту подготовку. – Вонён склонился ближе к девочке, поймав ее взгляд. – Я спрашиваю, подготовилась ли ты к экзаменам. После операции до них останется меньше ста дней. Ты говорила, что хочешь поступить в университет.

Неожиданная строгость на его лице заставила Чхэи расслабиться и рассмеяться.

«Раз уж даже этот серьезный человек уверен, что операция пройдет хорошо, значит, так и будет», – подумала она. Сердце, так долго колотившееся в панике, постепенно вернуло свой ритм.

– Подумаю об этом после.

– Догонять остальных будет нелегко, дитенок, – сказал Вонён и щелкнул пальцем по изголовью каталки, после чего снова выпрямился.

На двери операционной зажглась табличка:

Идет операция

Чхэи еще раз скользнула по нему взглядом и закрыла глаза.

– После операции у меня будет день рождения. Если у вас найдется время, приходите на праздник. Придете ведь?

Дверь операционной открылась, и к каталке подошла медсестра. Прежде чем она успела увезти девочку, Вонён склонился над ней, шепнул:

– Подумаю об этом после, – и усмехнулся.

Их судьбы ринулись в разные двери.

Когда в вену пошел наркоз, удары сердца Чхэи еще больше замедлились. Они стали тяжелыми, глухими.

– Итак, хоросо. Приступаем к хирургическому вмесательству, – по-прежнему шепелявая речь хирурга комично прозвучала в напряженной тишине. Но сегодня она даже не раздражала.

Вонён пристально смотрел на уснувшую под наркозом Чхэи. Вдруг он почувствовал себя донельзя странно. Будто уши заложило, как на большой глубине, а тело словно стало подниматься над землей.

Когда хирург протянул руку за скальпелем, по операционной вдруг разнесся пронзительный тревожный сигнал монитора. Лампочки загорелись красным, а громкий режущий звук заставил Вонёна закрыть ладонями уши. Медики в панике подключили дефибриллятор, и тело Чхэи дернулось от разряда. Инструменты попадали со столика, и в них отразился холодный свет ламп, ударив Вонёна по глазам.

В тот момент, когда сердце Чхэи окончательно остановилось, он потерял сознание.

1 день спустя

Вонён очнулся в почти кромешной темноте.

Над ним висел бумажный фонарь, раскачиваясь словно маятник. Тусклый свет падал то на одну стену, то на другую, и комната мигала. Вонён смотрел на это неподвижным, расфокусированным взглядом. Казалось, что самому фонарю так качаться было не по душе.

– Это твоя память, – внезапно раздался голос. – Все, что ты помнил до сегодняшнего дня.

Он повернулся и увидел женщину с наголо выбритой головой. Лампа, раскачиваясь из стороны в сторону, подсвечивала то одну, то другую половину ее лица. Поэтому выражение на нем казалось странным. На той его стороне, куда падала тень, проступала грусть, а на подсвеченной – улыбка, и они поочередно сменяли друг друга. Вонён хотел спросить, кто она, но губы словно были склеены. Даже сама попытка заговорить почему-то отнимала много сил, и он быстро сдался.

– Ты снова согрешил. – Женщина посмотрела ему прямо в глаза. – Сделал то, о чем даже говорить не хочется.

Вонён уловил в ее взгляде вспышку ярости, но она быстро угасла, оставив за собой лишь печаль. Женщина подняла руку и щелкнула пальцами. Он вдруг перестал ощущать эту тяжесть в теле, будто с него сняли насквозь мокрое одеяло. Вонён распрямился на стуле.

– Боги даровали тебе еще один шанс. Ты должен его оправдать и постараться искупить содеянное. До тех пор, пока последствия твоего греха не будут урегулированы, ты будешь самостоятельно стирать воспоминания. И пока отсюда выйти не сможешь, ни шага за порог ступить. Я не знаю, сколько это займет времени. Но если ты будешь стараться и раскаешься всей душой, боги тебя простят.

– В чем я провинился?.. – произнес он испуганно, с усилием разомкнув губы.

– Когда наказание закончится, сам узнаешь. Раньше сказать не могу.

– Вы кто? Полицейский? Прокурор? – Но едва он произнес эти слова, как не больше чем через три секунды он их забыл. Помнил только, что хотел спросить: «Вы кто?» – но то, что он пытался предположить, словно исчезло навсегда, как только он произнес это вслух.

– Я пришла, чтобы помочь тебе, – ответила женщина, словно прочитав его мысли. Она будто специально опускала слова, которые выпадали у него из памяти.

– По какому праву вы меня здесь удерживаете? – Он прокрутил в голове эту фразу. В этот раз он ее помнил. Но не понимал ее смысл.

«Похоже, я забыл обо всем, что связано с законом», – промелькнуло в голове и тут же исчезло. Исчезало все, что он когда-либо знал.

– Ты всего лишь грешник, так что должен благодарить богов за то, что тебе позволено хотя бы это крошечное убежище на время твоего наказания. Это милость, за которую ты ничем и никогда не сможешь расплатиться. – Она говорила, выбирая слова, так, чтобы Вонён мог ее понять. Свет от лампы вспыхивал все ярче, все больше подсвечивая ее лицо.

– Хорошо. Тогда я своего адвоката…

Губы его сомкнулись. Он забыл, что хотел сказать дальше. Сколько бы он ни пытался найти слова, казалось, что он забыл все, что когда-либо знал. Он не мог вспомнить того, что забыл. Буквы, слоги словно ускользали от него, выпадали из рук, проваливались на глубину. Чем темнее становилось в голове, тем по какой-то неведомой причине становилось светлее в помещении.

– Я вроде бы уже упомянула, что бумажный фонарь – это твоя память. Чем больше ты забываешь, тем ярче он светит.

– Что вы со мной сделали? – вскричал он и подскочил.

Фонарь бросало из стороны в сторону, он стал светить еще ярче, лучи начали быстро кружить по комнате. Лицо женщины дрожало в свете, и от этого у Вонёна подкатила тошнота. Он пошатнулся и схватил ртом воздух. Закружилась голова. Теперь силуэт женщины словно превратился в водоворот и исказился.

– Лучше сядь.

– Прекратите немедленно! Верните меня обратно!

Ему нужно было вернуться. Куда? Туда, откуда он пришел. Но вспомнить это место он не мог. Он забыл и где он был, и почему туда надо вернуться, ничего вспомнить не получалось. Вонён попытался ухватиться хотя бы за какое-то оставшееся знание.

«Я… Я…» – Он попытался нащупать хоть что-нибудь и опустился обратно на стул.

В тот самый миг фонарь замер.

Свет его проник в каждый темный угол, и помещение вокруг вдруг стало ясно различимым. Он сидел за длинным столом. По другую его сторону располагалась маленькая кухня. Мужчина в изумлении огляделся по сторонам. Это была не просто комната, это была небольшая закусочная, лавка.

– Ну, вот и все. Держался хорошо, хоть и должно было поплохеть.

– Что это за место?

– Ты тут будешь работать. Ничего сложного. Будут приходить гости, подавай им куксу, и все на этом.

– Но почему?

– Как тебя зовут? – Выражение ее лица было снисходительным, но голос резким.

Вопрос попал прямо в цель. Мужчина встряхнул головой. Он покопался в собственной памяти, но там не осталось ни единой буквы. Он тяжело выдохнул:

– Не знаю. Ничего не помню. Даже собственного имени.

– Так вот, если хочешь вернуть его, придется работать. Боги будут все время следить, – строго произнесла она, ее густые брови приподнялись и сдвинулись к переносице. Но, заметив, как у мужчины обессиленно опустились плечи и как он схватился руками за голову, она продолжила мягче: – Наверное, без имени будет совсем неудобно. Давай будем звать тебя хозяином Чэ.

– Хозяин Чэ. А если я и это забуду? – Он посмотрел на нее взглядом, полным боли и ужаса, а потом потер руками глаза.

– Воспоминания, которые ты обретаешь здесь, никуда не денутся. По крайней мере, пока. Так что не переживай. – Она положила ладонь ему на плечо. Ласковое, теплое прикосновение. – Ах да, меня зови госпожой Чин. Ну, хозяин Чэ, надеюсь, мы сработаемся.

Тами лежал, прижавшись лицом к холодному деревянному полу, когда он наконец открыл глаза. Лицо заливал теплый солнечный свет, и он поморщился. С усилием моргнул и сел. Одними глазами поводил по полу и увидел свою светло-зеленую ветровку. Под ней что-то выпирало.

– Чхэи!

Тами метнулся к девочке, скользя коленями по полу. Он откинул куртку и осторожно перевернул девочку на спину. Она тяжело дышала, но на лице не было заметных ран. Тами осторожно потормошил ее за плечо, словно опасаясь, что сделает ей больно.

– Ты чего? Что с тобой? Очнись, Чхэи!

– Оставь ее. Скоро придет в себя, – послышался голос.

Тами вздрогнул и обернулся. За столом сидел хозяин Чэ. Он облокотился о столешницу, прикрывая лицо ладонью.

– Другое дело, смогу ли я взглянуть ей в глаза, когда это случится.

– Ты! Ты!.. – Тами поднялся, схватил хозяина Чэ за плечо и резко дернул, но больше сказать ничего не мог.

Мужчина поднял голову. Вид у него был изможденным, будто он только что проснулся от затяжного сна. Тами цокнул языком, отпустил его и снова присел рядом с девочкой.

– Что произошло? Что с ней?

– Мы все вспомнили. И я, и она. – Бледной рукой он прикрыл глаза, полные отчаяния.

– «И она»? Чхэи тоже ничего не помнила?..

В сердце хозяина Чэ будто вонзились острые иглы. Их становилось все больше – сотни, тысячи. Хотелось уже, чтобы сердце разорвалось от боли, но оно лишь раздувалось от вины, которая не могла найти выхода и лишь скапливалась внутри.

– Нет, только то, что касалось меня. Она здесь оказалась по моей вине.

Чхэи по-прежнему лежала неподвижно. Тами сложил шуршащую куртку и сунул девочке под голову. Потом вернулся к столу, придвинул стул к хозяину Чэ и сел напротив.

– Что ты такое говоришь? По твоей вине? Вы знали друг друга?

Хозяин Чэ провел ладонью по лицу и тяжело вздохнул. Его длинные пальцы переплелись в замок, и он оперся на них подбородком.

– Это я исказил все судьбы. Все гости, что попадали сюда, оказывались здесь из-за меня. Моя работа состояла в том, чтобы исправлять то, что я натворил с их судьбами. Так я должен был искупить совершенный грех – вмешательство в то, что им было уготовано. – Его длинные тонкие пальцы зацепили прядь волос, нервно скрутили ее; и она, словно живая, изогнулась, будто щупальца, закручивающиеся в дуги. – Поэтому каждый раз, когда гости уходили из лавки, я корчился от боли. Но это была не их боль. Это была моя собственная вина.

– О чем ты вообще? Я что-то никак не соображу. Ладно, а дальше-то что? Чхэи ведь должна вернуться, так?

Хозяин Чэ опустил голову и запустил пальцы в волосы, растрепывая их.

– Не сможет. Не вернется в Мир Живых.

– Кто не вернется?

Неожиданный возглас заставил их обоих вздрогнуть. Они резко обернулись. Чхэи сидела, с взлохмаченными волосами, и пристально смотрела на хозяина Чэ. Лицо еще оставалось будто заспанным, но взгляд был ясным и пронзительным. Она пришла в себя резко, словно ее что-то с силой встряхнуло.

– Я? Я не вернусь в Мир Живых? Почему?

Губы хозяина Чэ дрогнули, разомкнуть их он не смог. Отвернулся, не осмеливаясь встретиться с ее взглядом, искренним и отчаянным. Когда он наконец заговорил, голос прозвучал тихо и неуверенно:

– Вспомни. Что случилось до того, как ты здесь оказалась.

– Говорила же, что не помню. Тогда еще… – И вдруг в ее сознании вспыхнули потрепанные, покрытые пылью воспоминания. Словно одна за другой загорались лампочки, освещая то, что прежде тонуло во мраке. Ее зрачки заметались из стороны в сторону и резко остановились. Чхэи зажала рот ладонью.

– Что? Что ты вспомнила? – Тами поднялся со стула и упал на колени рядом с ней.

Чхэи вскинула ладонь, обозначив, что ей еще нужно время. В повисшей тишине она снова и снова прокручивала воспоминания в голове, пытаясь убедиться, что они настоящие. Они ведь так сильно отличались от того, что она «помнила» до этого момента. Но чем больше она пыталась разобраться, тем больше их возникало у нее в голове, тем отчетливее они становились.

– Господин Чэ, что вы делаете у меня в воспоминаниях?

Он не обернулся, не ответил. Замер, не в состоянии произнести ни слова. Словно фотография, застывший на снимке образ.

– Как это все понимать?! – Чхэи резко встала, схватила его за плечо и дернула на себя. Его рука безвольно повисла, и он наконец повернулся к девочке. – У меня ведь была операция! Так что я тогда делаю здесь?

– Операцию сделать не вышло, ты… Потому что в тот день… ты… – Его побледневшие губы задрожали. Каждое слово давалось с трудом, он выдыхал их вместе с воздухом из легких. Он сделал глубокий вдох, закрыл глаза и наконец выдохнул последнее: – Потому что ты умерла.

Маленькая ладонь безвольно упала с его плеча. Ее рука бессильно повисла в воздухе.

– Ты умерла еще до начала операции. Ровно так, как просила в своем последнем желании. До того, как скальпель коснулся твоей груди. – Едва эти слова сорвались с губ, его сознание пронзило воспоминание, дыхание перехватило. – Я видел, как ты умираешь.

Тами успел подхватить Чхэи, когда та пошатнулась. Он осторожно усадил ее на стул, не отпуская ее руки, будто боялся, что она все еще может упасть.

– И в этот раз я тоже им не сказала. – Она устало ухмыльнулась. В разрез с улыбкой на ее губах глаза уже наполнялись слезами. Сил на то, чтобы уговаривать себя не плакать, не осталось. – Последними гостями были те супруги… Точнее, мои мама и папа. Они ведь хотели увидеть меня еще раз. Проститься. Сказать, что любят. А я… я так и не поблагодарила их. Не сказала, что тоже их люблю. Это ведь была моя последняя возможность.

Перед глазами Чхэи всплыли заплаканные лица родителей. Она не сказала им этого тогда, перед операцией, не сказала и в этот раз тоже. Глаза покраснели и заблестели от слез. Чхэи, с силой закусив губу, уткнулась Тами в плечо и разрыдалась.

Тот, растерявшись, утешающе похлопал ее по спине, не зная, что сказать. Он одними губами позвал хозяина Чэ, но, когда тот к нему повернулся, Тами опять не смог ничего сказать.

Хозяин Чэ едва сдерживал рыдания. Губы были сжаты в тонкую линию, лицо было перекошенным и мокрым от тихих слез. Он изо всех сил пытался не разрыдаться вслух.

– Прости меня, правда, прости. Прости, что нарушил обещание. Дважды.

Он поднялся и рухнул на колени перед Чхэи. Его голова склонилась так низко, что почти касалась пола, лицо упиралось в колени. В груди все болело, словно невидимая рука выжимала сердце, как тряпку. Он зажал губу между зубами, пытаясь сдержать рыдания, но в итоге на ее поверхности лишь выступила кровь, а сам он стал задыхаться от всхлипываний.

– Прости меня. Прости, Чхэи…

Он схватился за грудь и повторял лишь эти слова, как заклинание. От них с каждым разом все больше и больше рыданий вырывалось наружу, влажные круги от слез расплылись на его штанинах.

Тами, обернутый в черный фартук, водил глазами между ними – Чхэи и хозяином Чэ, с покрасневшими, припухшими от слез веками. Девочка все это время вертела в руках бумажный тюльпан, а мужчина крутил кружку в ладонях и молчал.

Тами попытался прервать удушливую тишину.

– Выпей воды, – сказал он. В душе же Тами надеялся, что ему кто-нибудь объяснит, что произошло.

Ему уже стало надоедать их молчание, и он собрался заговорить, когда хозяин Чэ решительно опустошил кружку и сжал ее кончиками пальцев.

– Тогда я был не в себе. Мне было мало мира вокруг. Мог получить все, стоило только захотеть. Но была одна-единственная вещь, которая мне никак не поддавалась, – смерть. Я стал искать способ, как ее победить, сделать так, чтобы люди не умирали. Верил, что, овладев смертью, стану чем-то вроде бога. Это все, что мне было интересно в жизни.

– Чего-чего? То есть это ты тот самый… – воскликнул Тами и показал на хозяина Чэ пальцем. И сразу покачал головой: – Ладно, нет. Продолжай.

Хозяин Чэ кинул на Тами подозрительный взгляд и опустил кружку на стол.

– После многих лет работы я все же создал искусственное сердце. Безупречное, совершенное. В этом и состоял мой проступок. Нельзя, чтобы оно было без изъянов, нельзя, чтобы оно работало. Люди, кому пересадили это сердце, не умирали. Правила, установленные богами, баланс, существующий между мирами, был нарушен. Судьбы исказились. Кроме одной.

Чхэи долго слушала его молча, потом промочила горло и вдруг ее глаза блеснули догадкой:

– Моей? Но ведь другие гости могли хотя бы ненадолго заскочить в Мир Живых. А я…

– Нет. – Хозяин Чэ проигнорировал ее руку, в сердцах схватившую его ладонь. – Они возвращались, только чтобы восстановился ход их судеб, у тебя же искажений в судьбе не произошло. Восстанавливать нечего. Ты умерла в свое время.

В надежде Чхэи вздохнула, но, услышав его слова, резко выдохнула, сдувшись словно шарик.

– Я в долгу перед тобой. Ты остановила мой безумный порыв. Защитила баланс, судьбы людей в Мире Живых.

– Чего-чего? Получается, Чхэи – это… – снова воскликнул Тами, теперь показав пальцем на девочку. Глаза его еще сильнее округлились, и он теперь удивленно водил ими между ней и хозяином Чэ.

– О чем ты вообще? – спросил его последний с раздражением.

Тами, словно наконец все осознал, помотал головой:

– Хм… Да нет. Ни о чем.

Хозяин Чэ лишь пожал плечами и снова взглянул на Чхэи уставшим взглядом:

– Мне даже нечего сказать тебе, чтобы как-то утешить. Да и имею ли я вообще на это право, спровоцировав все, что произошло? – Он едва слышно усмехнулся. Смеялся не над кем-то, а над самим собой. Мужчина сцепил пальцы и опустил руки на стол. – По правде говоря, я всегда смеялся над тобой. Мне казалось забавным, что ты выслушиваешь гостей и стараешься их утешить. Чем, казалось бы, им поможет пара слов? Но теперь я все понял. Я был виной их отчаяния, и эту вину облегчала ты. Прости ме…

– Перестаньте, – отрезала девочка, словно ножом. – Не передо мной извиняйтесь, а перед моими родителями. Пообещайте, что, когда вернетесь в Мир Живых, попросите у них прощения. Хотя бы это обещание вы сможете сдержать?

Он опустил плечи и голову, услышав ее суровый голос.

– Да. Извинюсь, как надо. Я знаю, что виноват.

– Вот и хорошо. Больше мне ничего не нужно. Предыдущие обещания вы сдержать не смогли, но хотя бы над этим постарайтесь. Тогда я вас прощу. – Напряжение в ее лице и взгляде наконец исчезло. Ноги не доставали до пола, поэтому она беззаботно болтала ими в воздухе. – Если честно, я не считаю, что вы поступили плохо, господин Чэ. Все пациенты, кому пересадили новое сердце, пусть ненадолго, но обрели надежду. Для кого-то из них это мог быть последний шанс провести время с семьей. И вы это время им дали. – Заметив, как удивленно он на нее смотрит, Чхэи чуть улыбнулась. – Жить и ждать, когда ты умрешь, – это ужасно тяжело. Лучше уж дождаться перерождения, и спокойно прогуляться до Мира Иного. По крайней мере, для меня.

Чхэи спрыгнула со стула и бодро зашагала к двери.

– Ты уходишь?.. – Тами выбежал из кухни и поспешил за ней.

– Ну да. Уйду, и господин Чэ сможет вернуться. Надо забыть прошлую жизнь и скорее идти навстречу следующей, согласны?

Чтобы они не переживали за нее, девочка старалась вести себя спокойно, но на деле она ужасно боялась. Мысль о том, что ей нужно своими ногами пойти в Мир Иной, казалась выдумкой. Чхэи, чтобы не показывать свое волнение, крепко сжала дверную ручку.

– Не бойся. Ждать новой жизни долго не придется, – сказал хозяин Чэ, заметив, как дрожит ее рука.

От этого внезапного признания Чхэи посмотрела на него в растерянности. Он слегка приподнял уголок рта и загадочно улыбнулся.

– Еще не успел тебе сказать. Твоя мама беременна. Думаю, к этому времени они с отцом уже об этом знают.

– Но ведь мама не могла сама забеременеть! Подождите… Это значит, что я…

– Все-все. Я не могу гостям ничего рассказывать про их судьбу. – Улыбка, которая теплилась лишь в одном уголке губ, теперь засветилась во всем его лице.

Чхэи смотрела на него с открытым ртом и округлившимися глазами, а потом, словно заразившись его улыбкой, рассмеялась.

– Про что вы? Расскажите! Почему вы мне ничего не говорите?! – Тами беспомощно переводил взгляд с девочки на хозяина лавки. Однако они ничего не собирались объяснять.

– Кажется, мое желание сбудется, – сказала Чхэи. – Я снова увижусь с родителями.

– Ну и ну! Вообще не понимаю, о чем речь. – Тами не выдержал и рассмеялся вместе с ними.

Пальцы крепче сжали дверную ручку. Теперь Чхэи почувствовала решимость – она была готова открыть дверь. Вдруг она вспомнила о броши в кармане толстовки. Девочка достала переливающийся цветок и повертела его в руках перед хозяином Чэ.

– Я могу ее взять с собой?

Он кивнул. Чхэи приколола брошь к груди, и та засияла, будто узнала новую хозяйку. Тами улыбнулся по-отечески и вдруг посуровел.

– А ты уверена, что справишься одна? Хочешь, я тебя провожу, если страшно?

– У нас с вами разные пути. Вам пока нельзя в Мир Иной. Знаете почему, да? – Чхэи слегка покачала головой и сморщила нос. За дверью поднялся ветер. – Все равно дойти смогу только я. Дорога в Мир Иной не всем открывается. Когда я буду готова, она сама меня найдет. Так что не волнуйтесь.

– Тогда будь осторожна. – Тами крепко сжал ее ладонь. Он хотел что-то сказать, но не мог решиться. Вдруг его лицо засияло улыбкой, и в уголках глаз пролегли морщины. – Спасибо тебе. Благодаря тебе я многому научился. – Больше он ничего не смог сказать.

– Прощай, дитенок. И я тоже тебе за многое благодарен.

Его слова заставили ее печально оглянуть лавку в последний раз. Потрепанная, тесная лапшичная – не больше пяти шагов в длину и ширину. Но для нее она была самым уютным местом за всю ее жизнь, уютнее бесконечных больничных палат. Она выйдет за дверь и больше никогда сюда вернуться не сможет. Как и остальные гости, она забудет и хозяина Чэ, и Тами, и Пограничье.

Хозяин Чэ, заметив ее нерешительность, щелкнул пальцами у девочки перед лицом.

– Время, проведенное здесь, оставит свой след, никуда не пропадет. Ты сама говорила: «Быть забытым и исчезнуть – это разные вещи», – вспомнил он когда-то сказанные девочкой слова и положил ладонь ей на плечо. Он стиснул пальцы, словно когти дракона, и в этой силе будто передавалось тихое: «Мы обязательно встретимся снова».

Чхэи кивнула. Напоследок она одарила обоих теплой улыбкой и повернулась к ним спиной. За время, проведенное в Пограничье, она будто подросла – теперь ей не нужно вставать на цыпочки, чтобы выглянуть в круглое окошко. Пальцы крепче сжали дверную ручку. Короткая и одновременно длинная жизнь подошла к концу. Девочка резко дернула за ручку и распахнула дверь настежь. Пришло время уходить.

Над раскалившимся на солнце песком дрожал горячий воздух. Возможно, из-за этого у девочки закружилась голова, когда она посмотрела на маленькую лестницу перед лавкой. Она на миг прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Брошь, приколотая к ее груди, отозвалась на биение сердца легким стуком, словно повторяя его ритм. Девочка слегка сжала ее пальцами. Когда снова открыла глаза, все вокруг стало отчетливым и ясным.

Она спустилась по ступенькам и встала на песок. В этот раз ноги ее не вязли, будто каждый ее шаг поддерживала твердая земля. Там, где ступала ее нога, оставался сияющий алым свет, и из него, словно ночной туман, поднималось голубоватое сияние, окутывая ее силуэт. Чхэи глубоко вдохнула, и горячий дрожащий воздух ворвался в ее грудь. Вышитая свечка на ее толстовке блеснула фиолетовым огоньком.

Шаги становились все быстрее. Издали налетел порыв ветра с песком и, настигнув ее, скрыл силуэт уходящей души. Когда песок опустился вниз, последняя гостья уже скрылась из виду.

Дверь сама собой захлопнулась. Тами и хозяин Чэ, долго в оцепенении глядевшие девочке вслед, переглянулись. Хозяин Чэ сел за стол и поднял из груды смятых салфеток комочек, по форме напоминавший цветок. Тами ткнул в бумажную горку пальцем и сказал:

– Сказала, что это тебе подарок. Тюльпан.

– Тюльпан? – переспросил хозяин Чэ, осторожно коснулся «лепестка» и зажал цветок между пальцами.

– Ну а с тобой что теперь? Сразу уйдешь?

– Не знаю. Похоже, моя работа в лавке закончена.

Он огляделся по сторонам. Вдруг по лапшичной прошла легкая вибрация. Его взгляд сам собой упал на бумажный фонарь. Свечи в нем больше не было, но он снова стал раскачиваться. Вибрация становилась сильнее. Хозяин Чэ резко вскочил.

– Что за… Опять начинается! – Тами вцепился в стул и пригнулся, лавка снова затряслась, и вместе со стулом он полетел на пол.

Земля тряслась куда сильнее прежнего.

– Да что же это такое! Что на этот раз?! – Но ответа на его восклицания он так и не услышал. Тами пытался встать, но его снова сбрасывало с ног, он кувыркался по всему полу.

Хозяин Чэ вдруг ощутил знакомое чувство, то самое, что испытал в день, когда пришла Чхэи. Воспоминания, будто пузырьки воздуха, заполняли его тело, бурлили внутри. Ему показалось, что он словно всплывал из-под толщи холодной воды. Он закрыл глаза. Тело оторвалось от земли, ботинки взлетели над полом, и его устремило вверх – к поверхности. Чем выше, чем стремительнее он поднимался, тем дальше позади оставались воспоминания.

– Ты в порядке? – Тами, облокотившись на стул, с трудом поднялся на дрожащие ноги. Он похлопал себя по пояснице, оглянулся вокруг и понял, что в лапшичной остался один. – Ну и зачем такой бардак устраивать! – Он раздраженно цокнул языком. Тами стоял посреди пустой лавки. Вдруг он разозлился: – Нет, ну так дела не делаются! Забрали его, а он даже попрощаться не успел!

Тами и сам не понимал, на кого срывается, но не кричать не мог. Это был единственный способ выплеснуть свои чувства. Он шагнул в кухню: после сильной тряски там все было перевернуто, с полок все попадало.

В этот момент он услышал звук.

В дверь лапшичной кто-то стучал.

Вонён невольно поморщился от яркого света белой лампы. Пытаясь привыкнуть к освещению, он часто поморгал. В затуманенном сознании начали всплывать обрывки воспоминаний. Так происходит каждое утро, хочешь ты этого или нет, но вспоминаешь: кто ты такой, какие планы есть на день. Он едва успел остановиться на какой-то мысли, как рядом что-то с громким звоном упало на пол.

– О-очнулся!

Вонён медленно повернул голову на звук. Медсестра, словно увидела привидение, уставилась на него в ужасе. У ее ног лежала баночка с физраствором и рассыпавшиеся иглы.

– Изви… – Его иссохшие губы дрогнули, но не получалось вымолвить ни слова. Голосовые связки, которыми долго не пользовались, с хрипом извлекали из себя звук. Он сглотнул слюну, собравшуюся под языком, и прочистил горло.

– Доктор! Доктор! – Но прежде, чем он успел сказать хоть слово, медсестра, удивленно распахнув глаза, выскочила из палаты. – Чэ Вонён очнулся! – Ее голос затих где-то в коридорах.

Вонён поморщился еще сильнее. Тело ныло, в горле пересохло – все ощущения, что он испытывал, были отвратительными. А тут еще какая-то женщина кричит на всю больницу. Мужчина почувствовал раздражение. Он осторожно повертел головой, озираясь. Голову подпирала мягкая подушка, женщина была одета в халат, на полу валялись шприцы. Сложив детали, Вонён сделал вывод. Он лежал на больничной койке.

– Но почему?.. – И в этот момент воспоминания лавиной ворвались в его голову. Когда последнее из них достигло сознания, у Вонёна перехватило дыхание.

– Вы знали, что у вашего искусственного сердца были недостатки, и все равно проводили операции на людях?

– Что вы скажете о решении суда? Вы согласны с тем, что «ЧЭмпионМед» не обязана компенсировать ущерб семьям погибших?

– Чэ Вонён, хотя бы пару слов!

Вонён вдруг понял, что излишняя предусмотрительность его матери иной раз бывает весьма к месту. Он убеждал ее, что телохранители ему ни к чему, но без них пробиться сквозь толпу перед домом было бы почти невозможно. Даже просто сесть в машину оказалось непростой задачей. Лишь благодаря охраннику, который успел оттолкнуть журналиста, просунувшего руку в проем, Вонён смог захлопнуть дверь. И только когда автомобиль тронулся, люди вокруг расступились.

По его просьбе водитель прибавил скорость. Улицы за стеклом проносились все быстрее. Вонён уже долго жил без нормального сна, так что от наблюдения за проплывающими за окном домами он задремал. Вновь распахнув глаза, он увидел, что машина уже выехала на пустую автомагистраль. Только здесь, на безлюдной дороге, он почувствовал, как от сердца отлегло. Он потянулся было к кнопке, чтобы опустить стекло, но остановился.

«Просто держи язык за зубами и не привлекай к себе внимания. Больше никакой шумихи» – это было первое, что сказал ему отец, когда пришел в больницу к Вонёну после того, как он очнулся. Вонён и не ждал, что тот будет о нем переживать, спрашивать о его здоровье, но то, что отец ему скажет именно это, он и предположить не мог. Он убрал руку от кнопки.

Свежий воздух подождет, он надышится им, когда приедет. Вонён ослабил галстук, сдавливавший горло. Водитель, похоже, даже не заметил, что его пассажир проснулся, и молча смотрел только на дорогу. До прибытия еще было далеко, а значит, у Вонёна было достаточно времени, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Он откинулся на глянцевое гладкое сиденье и закрыл глаза.

Одним словом, все летело в тартарары. Самое главное, что его и без того отвратительное внутреннее состояние ухудшало то, что во всем произошедшем виноват был он сам, он все привел к беде. Единственным способом хоть как-то ситуацию облегчить было то, что он предпринял: как только Вонён выписался из больницы, он сразу поехал на встречу с семьями умерших.

Не обращая внимания на десятки камер, устремленных на него, он встал перед ними на колени. Кто-то из родственников, кто сперва обвинительно ткнул в него пальцем, в конце концов не выдержал и разрыдался. Другие сидели в стороне и проливали беззвучные слезы. В итоге горько плакали все. Вонён тогда тоже впервые понял, что на самом деле умел плакать и слез у него было много.

Его отец опомнился слишком поздно. Силой оттащил сына. Гневно орал, что тот может забыть о позиции главы компании. Но Вонён пропускал все это мимо ушей. Он сделал то, что должен был сделать. Нельзя было сказать, что это он убил этих людей. Но именно из-за него пациенты, их семьи и все, кто возлагал надежды на операцию, теперь тонули в отчаянии. Он решил, что на все вопросы, заданные ему, будет отвечать только «мне жаль».

Закон, как всегда, оказался на его, на отцовской стороне и на стороне семьи Чэ. Суд в конечном счете постановил, что Вонён был невиновен. Кто-то другой, очевидно, оговорил себя, но кто именно, он не знал. С того дня Вонён заперся дома. Не включал телевизор, даже не прикасался к телефону. Отчасти потому, что хотел наконец убежать от всего. И отчасти потому, что у него не хватало мужества снова столкнуться с этим «всем» лицом к лицу. Но главное – одно слово «невиновен» не позволяло ему по-настоящему раскаяться и все отпустить.

Можно было просто отряхнуться и двигаться дальше. Жить, словно ничего и не случилось. Другие члены его семьи наверняка поступили бы именно так. Но для Вонёна это оказалось почему-то невыносимо трудным. Он раз за разом спрашивал себя: «Могу ли я жить дальше так, словно все в порядке? Есть ли у меня на это право?» Но внутренний голос молчал. Если бы он ответил «нет», то Вонён бы нашел чем заняться. Например, сделал бы все то, за что отец наверняка бы его возненавидел. Однако голос ответа не давал.

Он лишь тихо кого-то звал. Вонён сначала не мог понять, что за имя ему твердит этот внутренний голос. Но когда понял, чье оно, еле удержался от того, чтобы не начать рвать волосы у себя на голове. Ведь это имя нельзя было забывать, его невозможно было забыть. И чем громче внутренний голос звал его обладателя, тем яснее перед глазами проступало лицо. Округлое, с бледноватой кожей, короткими волосами, еще совсем юное.

Девочка не произносила ни слова. Но ее слабая улыбка впилась в его мозг. Она что-то хотела ему сказать. Вонён инстинктивно чувствовал: это было поручение, которое она передавала лично ему. Только вот что именно нужно было сделать, он не мог понять.

Тем временем ночами его преследовал один и тот же сон: он бродил по пустыне. С каждым его шагом по песку его пронзали осколки разбитых вдребезги воспоминаний. Однако они проносились сквозь него слишком быстро, чтобы даже попытаться их поймать. И потому просыпался он каждый раз с пустыми руками.

Однако прошлой ночью, на краю пустыни, он наконец-то догнал девочку. Правда, во сне Вонён даже и не знал, что все это время гнался за ней. Он просто шел следом. Шаги у нее были короткие, но быстрые. Лишь дойдя до черного каменного утеса, она остановилась и оглянулась. Вонён встретился с ней взглядом. Ее глаза блестели в некоем позыве, она что-то хотела ему передать. В тот миг, когда он почти понял, что именно, девочка внезапно развернулась и шагнула вперед, прямо в пропасть.

– Чхэи!

Он проснулся, вскрикнув и протянув руку к потолку. Все его тело было мокрым от пота, глаза тоже были влажными. За окном еще не начало светать, но Вонён больше не смог уснуть. Как только солнце встало, он велел подать машину. В этот раз он должен был во что бы то ни стало выяснить, чего добивается от него девочка.

Вонён остановился перед ее колумбарием и пристально всмотрелся сквозь стекло. Цифры на табличке говорили о том, в каком юном возрасте она умерла. Он встретился взглядом с ее лицом на фотографии. Девочка в больничной пижаме светло улыбалась. Вонён вздрогнул и опустил голову.

– Чего ты от меня хочешь?.. – с укором пробормотал он, уставившись себе под ноги. – Если ты мне не скажешь, как я пойму? Дай подсказку, что ли…

Он тяжело выдохнул и покачнулся. Упаковка, в которую были обернуты цветы, зажатые в руках, зашуршала. Он уже и не помнил, сколько ночей подряд не мог нормально спать. Вонён был на пике своей усталости.

Пустыня, что снова и снова являлась ему во сне, все меньше выглядела для него незнакомой. Казалось, если он еще немного побродит по песку, то наткнется на что-то родное глазу. Однако, куда бы он ни шел, песчаное море не кончалось.

Вонён не мог поверить, что пролежал без сознания целый месяц. Ему рассказали, что в тот самый миг, когда должна была начаться операция Чхэи, он рухнул замертво и все это время так и пролежал.

«Может, мне просто снился длинный-длинный сон про эту пустыню весь месяц?» – предсказуемо думал он. В голове снова и снова вспыхивали странные образы. Сколько бы он ни пытался их понять, приходил к выводу, что это не были воспоминания из реальной жизни. А значит, это было то, что он увидел в том долгом сне.

Однако образы всегда ускользали, забывались. Он даже не успевал понять, что что-то пронеслось через его мысли, как оно исчезало. Чем сильнее он пытался вспомнить, тем сильнее болела голова. Порой он садился на кровать и часами давил пальцами на виски, пытаясь поймать эти образы. Это было невыносимо. Казалось, еще чуть-чуть, ухватить один-единственный обрывок – и все встанет на свои места. Но память упорно не поддавалась.

Снова разболелась голова, и Вонён с силой стал давить пальцами на виски. Пока он, стиснув зубы, держался за ноющую голову, кто-то подошел. Вонён нервно сжал череп в ладонях, но внезапно заметил у ног тень и поднял голову.

– Вы господин Чэ? – первым заговорил мужчина с черными волосами.

– А?

Вонён застыл с приоткрытым ртом. Он хотел было что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. Из него вырывались лишь странные сиплые звуки. Он стоял и кряхтел так, пока судорожно пытался вспомнить лицо этого человека. Последний раз, когда они виделись, волосы у него были почти совсем седые, поэтому сразу его он и не узнал. Теперь же густые локоны были настолько черными, что в них словно не пробивался ни один луч света.

Помолодевший мужчина заметил взгляд Вонёна и провел рукой по макушке.

– А, волосы? Покрасил.

Рядом стояла женщина. Она вежливо склонила голову в знак приветствия. Волосы ее стали длиннее, но по-прежнему были собраны в аккуратный хвост. Разве что завязаны были теперь не так туго, как прежде.

– З-здравствуйте. Я… то есть… – запинался Вонён. Его взгляд беспокойно метался в поисках того, на чем остановиться, и в итоге замер на носках его ботинок. Почему он не предположил, что может встретить их здесь? Он почувствовал себя жалко.

– Не надо, – заговорила мама Чхэи. Ее взгляд задержался на фотографии дочери, после чего она глубоко вздохнула. – Можете ничего говорить. Мы дадим вам время попрощаться спокойно. Пойдем, дорогой.

Она потянула мужа за рукав, и они направились к выходу. Вонён ошеломленно смотрел им вслед. В ушах стоял звон, будто его сильно ударили по затылку.

«Почему? Почему из всех дней именно сегодня?» – один и тот же вопрос крутился у него в голове. Вывод мог быть только один: «А если это Чхэи специально позвала меня, чтобы я встретился с ее родителями?»

Как только он достиг этой мысли, резко прижал букет к груди и бросился за ними. По плитке громко застучали каблуки его ботинок.

Не упустил ли он их? Вонён и не помнил, когда в последний раз так бегал. Пробежал-то всего ничего, а дыхание уже сбилось, сердце колотилось где-то под самым горлом. Но останавливаться было нельзя. Нельзя дать им уйти, так и не поговорив. Он заметил супругов – они направлялись к парковке – и выкрикнул:

– Стойте! Подождите!

Они остановились и оглянулись. Горло у Вонёна разрывалось от боли, но он не сбавлял хода, пока не нагнал их. Он добежал и согнулся пополам, тяжело хватая ртом воздух.

– Вы чего? Что с вами? – удивленно спросил папа Чхэи, оглядывая его с головы до ног. И неудивительно, вид у Вонёна был так себе: исхудавший, с мертвенно-бледным лицом, тяжело дышащий, словно только что пробежал марафон. Мужчина указал на скамейку неподалеку: – Присядьте, что ли.

– Мне… мне кое-что… нужно вам сказать… – прохрипел Вонён, мотая головой и пытаясь отмахнуться. Горло пересохло, в него будто насыпали песка, и оно вот-вот должно было треснуть, как иссохшая почва. Он с усилием сглотнул слюну, что еще оставалась у него на языке, чтобы хоть немного смочить связки. Иначе он просто не смог бы говорить.

– Да присядьте же! – На этот раз вмешалась женщина.

Она схватила его за руку и усадила на скамейку. Ее супруг достал из сумки бутылку воды, открутил крышку и протянул Вонёну. Тот, упираясь руками в колени, все еще пытался отдышаться. Мама Чхэи присела рядом и вложила бутылку ему в руку.

– Выпейте воды сначала. Так можно и угробить себя.

Он, больше ничего не слыша, жадно прильнул губами к горлышку бутылки. Холодная струя скатилась по пересохшему горлу и будто остудила самое сердце. Боль в груди немного отступила, и Вонён сделал еще один глоток. Вернув бутылку женщине, он выдохнул:

– Спасибо. Большое.

– И все-таки, – папа девочки опустился на скамейку рядом с женой, – что такого важного вы хотели сказать, раз так неслись за нами?

– Я… Это… – Вода промочила горло, дыхание выровнялось, но он по-прежнему запинался. В него вцепились две пары глаз. Хотелось убежать обратно, но отступать больше было некуда. Он с трудом разомкнул губы: – Простите меня.

Супруги переглянулись, затем снова посмотрели на него. По их лицам было видно, что они не знали, как реагировать на эти слова.

Вонён, поднялся со скамейки на дрожащие ноги. Он склонился в глубоком поклоне и более твердым голосом повторил:

– Я прошу у вас прощения. Я так уверенно обещал, что смогу спасти Чхэи, а в итоге оставил вам рану, которую теперь никогда не залечить. Простите меня, если сможете. Мне искренне жаль.

Он склонился еще ниже и закрыл глаза, решив для себя, что, если они встанут и уйдут, он так и останется стоять.

– Чхэи много о вас рассказывала. – В мягком голосе женщины не было ничего из того, что можно было бы ожидать – ни снисходительного прощения, ни отвержения его извинений. Что-то неясное.

Вонён приподнял голову и сразу встретился взглядом с папой Чхэи. Растерянный, он опустил взгляд и застыл в странной полупозе – и не кланялся, и ровно не стоял.

– Она говорила, что вы хороший человек, – сказал мужчина.

Заслышав эти слова, Вонён распрямился. Он не понимал: это значило, что они приняли его извинения или нет? Все происходящее казалось странным, чужим. В этом непонимании он глазел на родителей девочки. Ее отец, глядя куда-то вдаль, на горы, снова заговорил:

– Мы думали, что вы холодный и черствый. Но дочка твердила, что мы ошибаемся. Пожалуй, она была права. Оказывается, вы гораздо лучше, чем мы думали. Поэтому и сердиться не можем.

Его жена будто хотела что-то добавить, но прикусила губу. Что-то переполняло ее изнутри. Когда заговорила, голос заметно дрожал, будто она едва сдерживала слезы:

– Сказать, что мы совсем не злимся на вас, было бы неправдой. На следующий день после операции у нее ведь день рождения должен был быть. Как назло.

Вонён ссутулился, плечи вдруг сами собой опустились.

– После смерти Чхэи какое-то время мы и правда вас винили. Нужно было найти хоть кого-то виноватого в том, что она умерла. Иначе вынести ее смерть было просто невозможно.

Плечи Вонёна повисли еще сильнее. Он правда надеялся на то, что его так легко простят? Смешно. А может, прощения для него и вовсе быть не могло. Наверное, ему до конца жизни придется замаливать свою вину. Он обеими руками показал на себя:

– Нет, я правда виноват. Если бы я с самого начала не был таким алчным…

– Нет, – перебила его женщина. – Все не так. Чхэи умерла еще до начала операции. Это не ваша вина. – Она впилась зубами в губу. – Поэтому мы не стали ввязываться в разборки с «ЧЭмпионМед». Так что вы можете больше не бегать за нами. С нашей девочкой это все равно бы произошло.

И только теперь Вонён вспомнил: именно поэтому супругов не было тогда, на встрече с семьями умерших.

– Мне не нужно, чтобы вы меня как-то официально прощали, ничего такого. Я правда чувствую, что виноват.

– Мы тоже про себя так думаем. Поэтому у нас нет права ни винить вас, ни прощать. Чхэи умерла не с тем сердцем, что досталось ей от нас. Но с тем, что провело рядом с нами всю ее жизнь.

Вонён резко поднял глаза:

– Не от вас?

– Мы ее удочерили, сразу после ее рождения, – пояснил муж таким голосом, будто говорил о чем-то обыденном. Он задумчиво потер колени.

Мама Чхэи опустила голову.

– Она всегда молилась, чтобы бог освободил ее. Может быть, в последний день рождения ее молитва и была услышана. Ей подарили свободу. Так мы думаем.

Вонён потерял дар речи. Как бы то ни было, эти люди подарили ему не прощение, а нечто гораздо большее. От этой мысли сердце наполнилось благодарностью к ним.

– Белые тюльпаны, – сказал вдруг папа Чхэи и поднял цветы, что Вонён оставил на скамейке.

– А, точно. Мне показалось, что они похожи на Чхэи. – Он будто и впрямь уловил отблеск глаз девочки в лепестках цветка. – К тому же говорят, что на языке цветов белые тюльпаны означают «приношу извинения».

Женщина забрала букет у мужа и поднесла к лицу, вдыхая аромат.

– Есть еще и другое значение – прощение. Чхэи понравилось бы. У нее любимый цветок был тюльпан. Вы знали об этом?

– Честно говоря, нет. Но, когда я очнулся в больнице, в руке было зажато это.

Он достал из визитницы припрятанную поделку из салфетки и протянул ее женщине. Та взглянула на нее, и ее лицо тут же изменилось. Казалось, она вот-вот расплачется. Она протянула салфетку мужу, и тот тоже невольно втянул воздух.

– Это же… тюльпан. Бумажный.

– Я не знаю, откуда он у меня и кто мог его дать. Я был в коме. Кто бы стал такое оставлять в моей ладони? Ничего не понимаю. – Вонён замялся, не зная, стоит ли продолжать. На губах появилась слабая усмешка. Он ведь и правда верил в такую нереалистичную догадку. Ни с кем ей не делился. Однако родителям девочки почему-то решил рассказать. – Мне даже думалось, что Чхэи могла мне его подарить. Глупость, конечно.

Женщина прижала ладонь к губам. Она смотрела на цветок круглыми от удивления глазами, и по щекам катились слезы.

– Кажется, это правда она. Это я научила Чхэи складывать тюльпаны из салфеток.

Мама девочки не смогла продолжить и, всхлипывая, уткнулась лицом в грудь мужа. Тот обнял ее и шепнул:

– Все хорошо.

Вонёну потребовалось время, чтобы осмыслить сказанное. Растерянный, он стоял молча, пока мужчина не вернул ему бумажный цветок.

– С самого детства Чхэи часто лежала в больнице, в школу почти не ходила, – начал он. – Расстраивалась, что не могла, как остальные дети, делать поделки из бумаги. Вот ее мама и научила складывать тюльпаны из салфеток. Она повзрослела, но все равно, когда было скучно, брала коробку салфеток и сидела, складывая их одну за другой. Тюльпаны она любила больше всего. Иногда за один день могла израсходовать целую пачку. Не знаю, как это объяснить, но, похоже, Чхэи и правда оставила его вам. В подарок.

Вонён какое-то время неподвижно смотрел на бумажный тюльпан, а затем сжал его в ладони. Чувствуя кожей тисненую поверхность салфетки, он вдруг, сам от себя не ожидав, произнес:

– Это значит, что Чхэи простила меня?

Женщина, все еще всхлипывая, отняла лицо от груди мужа. Тот достал из кармана носовой платок, осторожно вытер ее влажные щеки и тихо сказал:

– У белого тюльпана много значений. Воспоминание, а еще…

– Новое начало. Как у нас, например, – закончила за него мама Чхэи, поглаживая цветы.

Муж взял ее ладонь в свою и положил на округлившийся живот. Даже при таком худощавом телосложении женщины нельзя было не заметить, как он выпирал под одеждой. Вонён не мог отвести взгляда от беременной.

– Врачи говорили, что я никогда не смогу родить сама. Все в больнице называли это чудом. Конечно, мне уже много лет, риски большие… Но я счастлива, что это произошло именно сейчас. Случись бы это раньше, мы, возможно, никогда бы и не встретили такую удивительную девочку, как Чхэи. Вот бы она еще хоть чуть-чуть продержалась. Она ведь так хотела маленького братика или сестренку.

Женщина всхлипнула, и муж крепче обнял ее за плечи.

– Мы сегодня пришли, чтобы сказать старшей дочери спасибо. Хотели передать ей, чтобы она не волновалась за нас, и поблагодарить за то, что послала нам малыша. Переживала, наверное, что нам будет одиноко без нее. Думаю, наша с вами встреча сегодня – тоже ее рук дело. Она хочет, чтобы и мы, и вы начали новую жизнь. – Поддерживая жену под руку, мужчина поднялся со скамейки. – Нам пора. Ей нельзя долго на холоде.

– А цветы, – женщина прижала к груди шуршащий в обертке букет, – мы оставим в ее комнате. Пусть радуют и ее, и нас. Спасибо вам.

Супруги обменялись улыбками. Теперь они будто выглядели более спокойными, полными жизни, счастливыми.

Закат подкрался незаметно и осветил фигуры родителей Чхэи мягким оранжевым светом, пока они медленно уходили прочь. Вонён смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду. Ветер легко коснулся его затылка. Он разжал ладонь и посмотрел на чуть помятый тюльпан. Потом поднял руку вверх.

Цветок, сложенный из тонкой салфетки, дрогнул от легкого порыва ветра. Ветер подул еще раз, и цветок полетел за ним. Вонён следил за его полетом к сиянию закатного солнца. Белый тюльпан то взлетал выше, то опускался вниз, но летел все дальше и дальше, к далекому небосводу.