Kenzaburo Oe

MEMUSHIRI KOUCHI

Серийное оформление и дизайн обложки В. Половцева.

Печатается с разрешения Kenzaburo Oe Estate и The Wylie Agency (UK) Ltd.

© Kenzaburo Oe, 1958

© Перевод. Е. Рябова, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

Ночью двое наших ребят сбежали, поэтому утреннее отправление задерживалось. Чтобы убить несколько часов ожидания, в слабых лучах утреннего солнца мы сушили жесткие зеленые куртки, которые не высохли за ночь, разглядывали тропинку за низкой живой изгородью, на которой росли деревья инжира, а еще желтоватую реку. От вчерашнего ливня тропинка словно бы раскололась, по резко очерченным трещинам текла прозрачная вода. Река, вышедшая из берегов от дождя, талого снега и воды из прорвавшегося водохранилища, вздыбилась и со свирепым грохотом несла трупы собак, кошек и крыс.

На тропинке столпились деревенские женщины и дети, в их взглядах смешались любопытство, смущение и бесцеремонность, они то и дело перешептывались, после чего внезапно разражались громким смехом. Это раздражало. Для них мы были чужаками.

Несколько ребят из наших подошли к изгороди и, спустив штаны, вытащили маленькие красноватые пенисы, похожие на абрикос, демонстрируя их деревенским. По ту сторону гоготали дети. Протиснувшаяся вперед женщина средних лет посмотрела на ребят, скривив губы, после чего покраснела, рассмеялась и стала описывать своим соседкам с младенцами на руках увиденное. Это развлечение мы повторяли из раза в раз во многих деревнях, и нам уже надоела преувеличенная реакция крестьянок при виде пенисов, обрезанных, как и полагалось, у всех мальчишек в исправительных колониях.

Мы решили не обращать внимания на жителей деревни, которые стояли за изгородью и пялились на нас. Кто-то из наших ходил вдоль изгороди, как зверь в клетке, кто-то сидел на высушенных солнцем ступеньках и смотрел на блеклые тени листьев на темно-коричневой земле, кончиками пальцев описывая их синеватые контуры. И только мой младший брат внимательно рассматривал деревенских, всем телом навалившись на мокрые от росы жесткие листья камелии на живой изгороди, так что у него уже намокла куртка на груди. Для моего брата жители деревни были чужаками, вызывающими любопытство. Время от времени он подбегал ко мне и, не в силах сдержать впечатление, горячо дышал в ухо и нашептывал, какие у детей загноившиеся глаза и потрескавшиеся губы, какие почерневшие и изуродованные от работы на полях пальцы у местных женщин. Зная о пристальных взглядах окружающих, я гордился нежным розовым румянцем на щеках брата и его ясными глазами.

Но, тем не менее, чужакам, которых поймали, как редких диких зверей, стоило вести себя как нечто, не обладающее собственной волей или зрением, вроде камня, цветка или дерева, – существом, на которое можно только смотреть. Это было самым безопасным. Но мой брат упорствовал в своем желании рассматривать деревенских, за что женщины, открыв рот так, что был виден желтый язык, смачно плевали в него, а дети бросали камни. Однако брат с улыбкой вытаскивал из кармана большой носовой платок с вышивкой в виде птички, вытирал щеки и продолжал с восторгом рассматривать бранившихся на него жителей деревни. Его поведение говорило о том, что он просто не привык быть объектом наблюдения, зверем в клетке. Все остальные ребята к этому уже привыкли. К чему мы только не привыкли! Каждый день перед нами появлялись все новые препятствия, к которым нужно было приспособиться, раня тело и душу, и другого выхода, кроме как сталкиваться с ними, у нас не было.

Избиения до крови, после чего валяешься без сознания, – это было лишь базовой привычкой, с которой пришлось смириться еще в самом начале. Ребята, которых назначили в течение месяца кормить полицейских собак, каждое утро давали корм голодным псам, которые крепкими челюстями кусали их за пальцы. После чего мальчишки обезображенными от укусов пальцами выцарапывали на стенах и изголовьях кроватей неприличные картинки. Но что-то по-настоящему екнуло в сердце, когда двое наших беглецов вернулись вместе, следуя за патрульным и надзирателем. Их так избили, что они едва стояли на ногах.

Пока надзиратель и патрульный разговаривали, мы обступили наших храбрых товарищей, потерпевших неудачу. Разбитые губы были покрыты запекшейся кровью, вокруг глаз синяки, волосы слиплись от крови. Я достал из сумки спирт, промыл им раны и смазал их йодом. У того парня, что был старше и крепче, на внутренней стороне бедра был синяк от удара, когда он закатал штанину, чтобы показать нам, мы не знали, как это лечить.

– Я хотел ночью уйти в порт через лес, чтобы сесть на корабль и отправиться на юг, – с досадой пробормотал он.

Несмотря на напряжение, мы рассмеялись. Ведь он так рвался на юг, о чем всегда и говорил, поэтому мы так и называли его Минами[1].

– Но тут крестьяне меня нашли и избили. А ведь я ни одной картофелины у них не украл. Обращаются с нами, как с хорьками.

От восхищения перед смелостью товарищей и злости на жестоких крестьян перехватывало дыхание.

– Мы почти добрались до дороги, ведущей в порт. Если бы смогли прицепиться к грузовику, то порт был уже совсем рядом.

– Да, – с трудом выговорил младший мальчик, – были уже совсем рядом.

– Все потому, что у тебя живот разболелся, – сказал Минами, облизывая избитые губы.

– Да, – ответил бледный мальчик, страдающий от постоянной боли в животе, со стыдом склонив голову.

– Крестьяне тебя били? – спросил брат, сверкая глазами.

– Чего? Разве это можно назвать простым избиением? – произнес Минами со смесью гордости и презрения. – Они пытались всадить мне мотыги в задницу, аж пена изо рта шла, а я изо всех сил уворачивался.

– Ого! – с восторгом воскликнул мой брат. – Мотыгу в задницу?

После того, как патрульный разогнал толпу зевак по ту сторону изгороди и уехал, нас созвал надзиратель. Сначала он ударил Минами и его напарника по разбитым губам, отчего у них по подбородкам потекла свежая кровь, а затем сообщил, что сегодня они не получат никакой еды. Приговор оказался довольно щадящим, да и удар был не таким, какого ждешь от надзирателя. Между собой мы такие удары называли мужскими уроками, так что в нашей группе, включавшей и надзирателя, восстановился прежний баланс.

– И не пытайтесь больше сбежать, – рявкнул надзиратель, и в этот момент жилы на его молодой шее вздулись и покраснели. – В таких глухих деревнях крестьяне поймают вас еще до того, как вы доберетесь до города. Они ненавидят вас, как прокаженных. Поэтому убьют без колебаний. Отсюда вам сбежать сложнее, чем из тюрьмы.

Он был прав. Имея опыт стольких неудачных побегов во время перемещений между деревнями, мы поняли, что нас окружают гигантские стены. В деревнях мы были, словно заноза, вонзившаяся в кожу. Достаточно одного мгновения, и плоть, сдавившая нас со всех сторон, просто бы задушила. У деревенских была крепкая броня против чужаков, не только войти на их территорию, но даже пройти мимо было невозможно. Наша маленькая группа просто дрейфовала по морю, и при каждой попытке высадиться на берег нас отбрасывало назад.

– Это отличный способ держать вас в заточении. Война иногда бывает полезной, – заметил наш надзиратель, обнажив крепкие зубы. – Вот я не ударю Минами так, чтобы переломать ему передние зубы. А у крестьян отличные кулаки.

– Они били мотыгами, – усмехнулся Минами, – старичье с обвисшей кожей.

– Без разговорчиков! – гаркнул надзиратель. – Отправляемся через пять минут. К вечеру мы должны добраться до места назначения. Не поторопитесь – останетесь без жратвы. Так что живо!

С криками мы бросились к старому сараю для выращивания шелковичных червей, в котором останавливались на ночь, чтобы собрать вещи. Через пять минут все уже были готовы, но товарищ Минами по побегу со стоном блевал в углу живой изгороди бледно-розовой жижей. Ожидая, пока позывы рвоты не прекратятся, мы, выстроившись в ряд на тропинке, затянули песню нашей колонии, медленную, словно предназначенную для женского пения, откровенную, с длинным припевом, исполненным религиозной символики. Жители деревни окружили нас, изумленно пялясь на пятнадцать поющих мальчиков, тощих от недоедания, в зеленых непромокаемых куртках. В груди кипели уже привычные чувства унижения и черной ярости.

После того как наш товарищ вернулся в строй после рвоты, громко шмыгая носом, мы быстро допели припев третьего куплета и, шаркая ногами в матерчатых ботинках, выдвинулись в путь.

Это было время убийств. Словно непрекращающееся наводнение, война вышла из берегов и теперь наполняла массовым безумием все вокруг: чувства людей, их тела, леса, дороги, небо. Молодой светловолосый летчик, сидевший в полупрозрачной кабине военного самолета с задранным вверх хвостом, яростно обстрелял двор старого кирпичного дома, в котором мы жили, внезапно спикировав с неба. На следующее утро, когда мы в самую рань отправились на работу и строем вышли из ворот, тело умершей от голода женщины, висевшее до того на колючей проволоке, рухнуло прямо под ноги нашего надзирателя. Почти каждую ночь, а иногда и днем, небо над городом освещали пожары от воздушных налетов или затягивал черный дым.

Стоит написать и о том, что во времена, когда повсюду буйствовали обезумевшие взрослые, в исправительные учреждения со странным энтузиазмом стали заключать тех, чья кожа была еще совсем гладкой или чуть тронутой каштановым пушком, стоило им совершить мелкое правонарушение или повести себя неподобающим для своего возраста образом. Когда воздушные налеты усилились и начали проявляться симптомы смертельной опасности, заключенных подростков стали возвращать родителям. Хотя большинство семей так и не захотело забрать своих проблемных сыновей. Надзиратели учреждений, словно бы движимые навязчивым желанием сберечь свою добычу, стали планировать эвакуацию воспитанников исправительных учреждений в деревни.

За две недели до эвакуации семьям были отправлены письма с просьбой забрать подростков, дети находились в лихорадочном ожидании. Когда в первую неделю появился отец, в свое время и отправивший меня в исправительное заведение, он был в армейских ботинках и фуражке в сопровождении младшего брата. Увидев их, я был вне себя от радости. Однако, как оказалось, отец просто не нашел другого способа эвакуировать моего младшего брата и додумался привести сюда, чтобы его забрали вместе со мной. Я был горько разочарован. Когда отец ушел домой, мы с братом крепко обнялись.

Первые два-три дня после того, как мой брат присоединился к компании малолетних преступников и надел робу нашего заведения, он был вне себя от восторга и радости. В его глазах блестело чувство уважения к остальным товарищам, он постоянно заводил разговоры то с одним, то с другим, выпытывая подробности совершенных ими проступков. С наступлением ночи он забирался со мной под одеяло и обдумывал жестокий опыт, которым с ним поделились. Запомнив блестящие кровавые истории других, он с увлечением стал придумывать собственные воображаемые преступления. Время от времени он подбегал ко мне и, краснея, рассказывал о своих фантазиях. Например, о том, как подбил девочке глаз из игрушечного пистолета с резиновыми пулями. В конце концов мой брат плавно, как вода, влился в жизнь нашей группы. Во времена массовых убийств и безумия дети, возможно, были единственными, кто сумел поддерживать солидарность. Когда две недели ожиданий и разочарований остались позади, наша группа вместе со мной и братом отправилась в странное путешествие, полное позора и гордости.

Мы отправились в путь. Нас выгнали за пределы нелепого ветхого оранжевого забора, окружавшего колонию. Но это не подарило нам свободы. Мы словно шли по проходу, соединяющему две пещеры. На смену оранжевому забору пришло множество новых надзирателей с мозолистыми крестьянскими руками. Степень свободы, которую мы получили во время нашего путешествия, была не больше той, которой мы наслаждались прежде. Единственное новое удовольствие, которое мы получили, выйдя наружу, это возможность поглазеть и поиздеваться над «чистыми» мальчиками, которые во множестве встречались нам на воле.

С самого начала мы многократно предпринимали попытки сбежать, но каждый раз в деревнях, лесах, реках и полях нас ловили горевшие злобой взрослые и притаскивали обратно в полуживом состоянии. Для нас, приехавших из далекого города, деревни были как толстая прозрачная резиновая стена. Стоило попытаться вжаться в нее, как она изо всех сил выдавливала тебя обратно.

Если у нас и была хоть какая-то свобода, так это ходьба по деревенским дорогам, над которыми либо стояли тучи пыли, либо дорогу так развозило после дождя, что мы шли по щиколотку в грязи. А еще можно было выменять у деревенских немножко еды, когда наши надзиратели отдыхали в храмах или сараях по дороге. А еще можно было легкомысленно посвистеть вслед деревенским девчонкам, пусть и понимая безуспешность такого заигрывания для мальчишек в грязных робах.

Наше путешествие должно было продлиться неделю. Но поскольку переговоры между руководителем нашей колонии и старостами деревень, которые могли нас принять, постоянно срывались, мы шли уже третью неделю. В тот день мы надеялись дойти до последнего намеченного места – отдаленной деревни глубоко в горах. Если бы не беглецы, мы бы, наверное, уже добрались до места и сидели, наблюдая за совещанием нашего надзирателя и старосты деревни, или отдыхали, растянувшись на земле.

Оживление, вызванное беглецами, утихло, и теперь мы просто молча двигались вперед, наклонившись под тяжестью походных мешков за плечами. Не говоря уже о мальчике, стонавшем от боли в животе, большинство шло в плохом настроении, чувствуя все то же уныние, которое рождалось в груди и подкатывало к самому горлу.

Наше путешествие подходило к концу. Пока мы просто двигались в темноте, у нас по крайней мере был шанс попробовать совершить побег, пусть и обреченный на неудачу. Но мы двигались все глубже и глубже в горы, мне казалось, как только мы найдем деревню за горными долинами, которая приютит нас, то почувствуем себя зарытыми в глубокой яме, запертыми за толстыми стенами еще надежнее, чем когда нас впервые поместили за оранжевую ограду колонии. И тогда нам точно крышка. Множество деревень, которые мы прошли, в результате сомкнутся в плотное кольцо, из которого мы никогда не сможем вырваться.

Вероятно, причиной нашего общего уныния была неудачная попытка побега Минами и его товарища. Как и Минами, мы чувствовали обиду и сердились на мальчика, который сорвал побег, на который возлагали столько надежд, такой мелочью, как больной живот. Когда он стонал, мы свистели в знак безразличия, а кто-то даже бросал мелкие камешки в тощий зад больного.

И только мой брат продолжал утешать его, не обращая внимания на наш гнев, и расспрашивал Минами о подробностях побега. Однако свойственные брату восторг и жизнерадостность не могли развеять нависшее над всеми нами уныние. Но в конце концов и брат устал от ходьбы, поэтому наша группа просто двигалась вперед, опустив головы, в своих робах странной формы и цвета, не обращая внимания ни на крестьян с семьями, которые выбегали из домиков вдоль дороги, чтобы поглазеть на нас, ни на лающих собак. И лишь надзиратель, возглавлявший наше шествие, бодро вышагивал впереди, расправив плечи.

Если бы мы продолжали идти, как сейчас, бессильно повесив головы, то не добрались бы до места назначения сегодня, пусть даже и шли всю ночь напролет до самого рассвета. Но когда мы осторожно пересекли опасный мост, почти смытый наводнением, прошли по узкой дороге и оказались на широком шоссе, ведущем в соседнюю префектуру, то увидели большую группу военных – молодых бравых курсантов летного училища и вооруженных военных полицейских средних лет, стоявших в припаркованном рядом грузовике камуфляжной зеленой расцветки. Эта картина придала нам бодрости, и мы с громкими возгласами побежали навстречу к ним.

Курсанты обернулись на наши крики, но ничего не ответили, по-прежнему стоя на месте. У них были короткие кортики, точеные линии скул, полуоткрытые рты и головы правильной формы на прямых спинах. Они выглядели прекрасно, как выдрессированные лошади. Мы шумной гурьбой подбежали совсем близко, но в метре от них остановились и стали разглядывать. Никто из нас не заговорил с ними, они тоже молчали с озабоченным выражением на лицах, как будто очень устали. Именно сейчас эти молодые, задумчиво молчащие солдаты, чьи нежные черты освещали косые лучи солнца, падающие сквозь листву рощи на пологом холме, источали силу, могучую и манящую, словно запах тела. И эта сила ощущалась лучше, чем когда они корчевали сосны, чтобы получить густую, липкую и пахучую смолу, или гуляли по городу в парадной форме, болтая о всяких пустяках.

– Знаешь что, – прошептал Минами, придвинувшись ко мне так близко, что его губы почти прижимались к моему уху, – если бы кто-то захотел, я бы точно переспал, хотя бы за горсть сухарей.

В уголках его распухших губ скопилась слюна, он оглядел курсантов, после чего вздохнул.

– Когда меня поймали, я как раз был вот с таким же, – сказал Минами, и на его лице внезапно появилось выражение сожаления. – Разве можно назвать проституцией, когда продаешься за горсть сухарей?

– Они просто ловят гомосексуалистов. Даже если это не проституция, – ответил я.

– Хм, – рассеянно хмыкнул Минами и сделал шаг вперед, отодвигая товарищей в сторону, чтобы поближе рассмотреть тех, кто до заключения мог бы стать его клиентами.

Мой брат, внимательно прислушивавшийся к разговору между нашим надзирателем и военной полицией, повернулся и подбежал ко мне. От возбуждения его плечи подрагивали, и он заговорил с таким выражением, будто раскрывал мне важный секрет.

– У них дезертир. Один из курсантов сбежал в лес. Все его ищут. Если мы пойдем в лес, в нас могут стрелять.

– Почему? – спросил я с удивлением. – Почему он убежал в лес?

– Он сбежал, – повторил брат, будто не услышав моего вопроса. – Он убежал. Теперь он где-то в лесу.

Когда вокруг собрались остальные, мой брат несколько раз повторил новость, будто пел песню. Мы подошли к военной полиции. Наш надзиратель махнул рукой и указал на дерево, приказав отойти в сторону. Затем он рассказал о состоянии дороги, по которой мы пришли, и спросил полицейских, есть ли у них какие-то вопросы к нему. Мы отошли и остановились у корней невысокого камфорного дерева с раскидистыми ветвями. От возбуждения мы топали ногами и перекрикивали друг друга, поочередно переводя взгляд с погруженных в уныние курсантов на полицейских, задающих вопросы нашему надзирателю, и дальше – на покрытый опавшей листвой коричневый склон горы, который в лучах вечернего света казался фиолетовым. Мы понимали, что дезертир прячется где-то там. Но нам было не слышно, о чем говорят полицейские. Из-за того, что пришлось долго стоять на месте, возбуждение от новости поутихло, и настроение опять начало портиться.

Когда холодный вечерний воздух коснулся лиц полицейских и сумерки сгустились, к ним подъехал человек на старомодном велосипеде с огромным тусклым фонарем размером с собачью голову. Он заговорил с полицейскими, после чего погрузил велосипед в грузовик. Полицейские громко закричали, курсанты выстроились в колонну, и надзиратель наконец подбежал к нам.

– Ребята, полицейские сказали, что довезут нас на грузовике, – сказал он.

Мгновенно воспрянув духом, мы с криками вскарабкались в кузов. Когда грузовик с тяжелым скрипом тронулся с места, мы увидели, как курсанты строем двинулись в противоположном направлении по уже ночной дороге. Мы восхищенно наблюдали за этой картиной.

Сильно раскачиваясь из стороны в сторону, грузовик со скрипом поднимался вверх по крутой и узкой ночной дороге. Когда дорогу перегораживали оползни, вызванные недавними ливнями, нам приходилось вылезать из грузовика и обходить его спереди. Прищурив глаза от света фар, мы наблюдали, как грузовик медленно перебирается через опасный участок по красной глиняной жиже. Однако деревенский мужик средних лет, сидевший рядом со старомодным велосипедом с высоким седлом, курил самокрутки из чего-то едкого вроде диких трав и не желал вылезать. Казалось, мы его совершенно не интересуем, он просто молчал. Однако время от времени он бросал взгляд на наши тощие плечи и колени, в такие моменты его налитые кровью глаза быстро шевелились. Но затем он вновь терял интерес, и его взгляд становился вялым. Грузовик двигался все медленнее по неровной горной дороге, шум мотора отзывался в плотном ночном воздухе. Черная мелкая листва каких-то деревьев сжимала узкую дорогу с обеих сторон, а холодный, несущий тяжелый туман ветер, от которого было больно щекам, утихомиривал возбуждение и не давал ему разгореться.

Кроме того, грозные плечи сидевшего в конце кузова полицейского, который из-за сильного ветра плотно сжал губы, выглядели так внушительно, что никто не рисковал болтать. Полуночная поездка проходила бы в абсолютной тишине, если бы не стоны больного мальчика. Но всякий раз, когда фары грузовика освещали склоны, густо поросшие темными деревьями, напоминавшими высокие берега реки, или их свет проникал в глубь леса, откуда вдруг доносились ночные крики какого-то зверя, мы зорко всматривались в темноту, надеясь обнаружить прячущегося там дезертира.

Усталость от долгого пути, возбуждение из-за истории с дезертиром, тряска грузовика и надзор полицейского слились воедино и погрузили нас в глубокий сон, мы прижались головами к жестким, шершавым доскам кузова. Чтобы защитить детский сон брата, я подложил руку ему под голову, после чего и сам навалился на него и заснул.

Я уже привык просыпаться посреди ночи из-за ежедневных воздушных налетов, поэтому с привычным недовольством застонал и открыл глаза, когда услышал чей-то голос у уха и почувствовал, как меня трясет рука. Я обнаружил, что растянулся на досках в кузове, а мой брат упорно пытается меня разбудить. Все остальные уже вылезли из грузовика, а деревенский коренастый мужик навалился на задний бортик кузова и пытается перетащить через него переднее колесо велосипеда. Я быстро вскочил, отряхнулся и приподнял холодный мокрый руль велосипеда, чтобы помочь ему. Велосипед был довольно тяжелым, глядя, как от напряжения у меня задрожали руки, мужчина сдержанно улыбнулся. Когда он спустил велосипед на землю, я спрыгнул вниз, но мой брат замешкался. Тогда сильные руки деревенского жителя без труда спустили его вниз, и он смущенно засмеялся от щекотки.

– Спасибо, – вежливо низким голосом поблагодарил брат за неожиданную услугу.

– Не за что, – ответил крестьянин и взялся за свой велосипед.

В темном ночном воздухе за бледной полосой узкой дороги виднелся костер, который обступили со всех сторон люди. Полицейские и надзиратель подошли к ним. Деревенский мужик, неловко подпрыгивая на своем велосипеде, поехал вслед за ними. Мы стояли рядом с грузовиком, кожа на затылке покрылась от холода мурашками, мы наблюдали за взрослыми. Было холодно. Странный, невиданный прежде холод проникал в самое нутро, будто мы попали в совершенно другой климат. Я подумал, что мы и правда глубоко в горах. Прижавшись тощими плечами друг к другу, мы дрожали, как собаки. Но у этой дрожи было и другое происхождение. Напряжение, окружившее костер, словно плотная стена деревьев в лесу, вызывало резонанс и в нашей группе. Я молча наблюдал, как полицейские вошли в круг у костра и начали совещаться.

Вокруг полицейских шла оживленная беседа, но как бы отчаянно мы ни прислушивались, ничего не было слышно. Глаза привыкли к темноте, и теперь мы уже различали при свете костра многочисленные фигуры курсантов и неторопливо двигавшихся деревенских жителей с длинными бамбуковыми копьями и мотыгами. Казалось, там идет какая-то маленькая война. Сжавшись всем телом, мы наблюдали за происходящим.

Деревенский мужик вернулся из круга переговорщиков, на заднем багажнике его велосипеда были закреплены дрова. Он свалил дрова около нас и молча поехал обратно. Через минуту он опять приехал, сжимая в руках ярко горящий факел, с которого капало масло. Пока он ставил велосипед к дереву, мы уложили дрова и попытались разжечь костер. Но дрова никак не разгорались. Мы опасливо подбежали к краю леса, набрали охапку сухих листьев и веток, которые ломались легко, со звонким треском, после чего аккуратно разложили их вокруг костра. Когда крестьянин наклонялся к дымящим листьям, пытаясь раздуть слабый огонь, на его сильно загорелой, почти оранжевого цвета короткой шее, жилистой, несмотря на лишний вес, и почти без жира, проступали следы многочисленных ожогов.

Когда костер начал потрескивать и над ним стал подниматься ровный дымок, мы почувствовали что-то родственное к этому человеку, который вместе с нами терпеливо разводил огонь. Благодаря работе кровь под застывшей кожей ускорилась, на душе стало тепло, мы почувствовали, как щеки и губы расплываются в улыбке. Видимо, то же происходило и с деревенским мужиком. Мы совершенно без причины улыбались, глядя на ароматный костер, который теперь ярко горел.

– Дядя, а вы кузнец? – робко спросил мой брат. – Ведь точно кузнец, да?

– Да, – радостно ответил крестьянин, – когда я был твоего возраста, уже умел ковать серпы.

– Как здорово, – с искренним восторгом сказал брат. – Интересно, а у меня бы получилось?

– Зависит от практики, – ответил крестьянин. – Ты видел мой велосипед? Я переделал педали, сделал их более прочными.

Кузнец встал, вытащил велосипед из-под дерева, легко перевернув его перед нашими восхищенными глазами. Он усмехнулся, поглаживая потрескавшейся подушечкой большого пальца толстую ось педали, грубую и неуклюжую, и изношенную подножку, которые выглядели прочно, как мотыга или серп.

– Выходит, что кузнецы ремонтируют велосипеды, – удивился мой брат, – я об этом не знал.

– Ясное дело, – ответил кузнец, положив велосипед на черную землю, расплывшуюся от жара костра, после чего подбросил в пламя два-три полена. – Никому это в голову не приходит.

Все затихли, прислушиваясь к треску смолистых дров, низкому гулу воздуха, шороху осыпавшегося пепла, смеху деревенского кузнеца, который будто застрял у него в горле. Мы думали о том единственном велосипеде, который был в нашей колонии. Наверное, он сейчас там так и стоит с внутренней стороны забора: шины, покрытые засохшей землей, постепенно растрескиваются.

У костра взрослых вдруг поднялся шум. Какой-то горластый человек отдавал приказы. Подняв головы и посмотрев в густую темноту, мы увидели, что взрослые выстраиваются в линию.

– Это курсанты? – спросил один из наших ребят у кузнеца. – Они здесь на учениях или ищут дезертира?

– Курсанты, – с готовностью откликнулся кузнец. – Они охотятся в горах. Но там не только курсанты. Еще и все жители деревни вышли на охоту. Уже три дня бегаем по горам, но так и не нашли. Даже если бы тот солдат прибежал сюда, то попал бы в тупик. Наша деревня ведь по другую сторону долины находится, туда можно добраться только на вагонетке, которую тянут на лебедке. Сейчас из-за наводнения долину не пересечь. Мы тут уже все обыскали, его нигде нет. Хотим уже свернуть эту охоту и вернуться обратно в деревню. Наверное, солдат, свалился где-то в воду и утонул.

Он сказал про охоту в горах. Жители деревни, вооруженные копьями и мотыгами, молча бегали по ночным горам. Солдат спасался от них через лес и утонул в затопленной долине. Мы глубоко вдохнули, представив, как бурлит кровь участников этой охоты, при мысли о которой начинала бить дрожь. Мы и правда находились в водовороте войны. И огромная опасность, подобно дикому зверю, склоняла к нам свою темную голову. Это называют охотой.

– Непросто, наверное, – заметил я. – Ужасно охотиться в горах.

– Было ужасно. Хуже, чем охота на кабана, – ответил кузнец. – Местные бегали и били по кустам три дня, толком не поев и не попив. – Несмотря на горькие слова, у кузнеца было веселое выражение лица в ярких отблесках костра. Блестящие отблески пламени сверкали на его толстых влажных губах, он еще раз пошевелил губами и теперь уже медленно повторил то же самое: – Было ужасно. С ног до головы исцарапались. Но не нашли даже кролика.

– На охоте в горах попадаются и кролики? – с явным удивлением спросил мой брат. – А зайцы?

– Если встречаются зайцы, мы их тоже ловим, – серьезно ответил кузнец. – И голубей, и фазанов, и кроликов.

Когда мой брат подался вперед, чтобы засыпать кузнеца вопросами о своих любимых животных, к нашему костру бодро подошли надзиратель и какой-то крепкий мужчина. Закрыв рот и обхватив колени руками, кузнец дал понять, что разговор с моим братом окончен, и мы снова напряглись.

– Это господин деревенский староста, который позаботится о вас. Встаньте и поклонитесь, – с облегчением в голосе произнес надзиратель.

Мы стояли и смотрели на крупного мужчину с острым подбородком в толстой рабочей куртке и шерстяной шапке, надвинутой на самые уши. Под глазами у него были мешки, но сами карие глаза остро блестели, когда он нас рассматривал.

– Мы были готовы вас встречать еще три дня назад, – сказал староста, двигая покрытой грубой щетиной челюстью, как будто перемалывал зубами зерно. – Можете расслабиться.

– Итак, оставляю вас на попечение старосты, – сказал наш надзиратель. – Чтобы сопроводить вторую партию, я прямо сейчас уеду на армейском грузовике. А вы должны вести себя хорошо. Все понятно?

Мы хором сообщили, что все поняли, после чего вновь прозвучал голос старосты:

– А мы подумаем, что с вами делать, в зависимости от вашего поведения.

– Не создавайте проблем. Староста группы должен записать, если кто-то нарушит правила. Провинившиеся будут наказаны после завершения эвакуации.

Подобные процедуры висели над нами все время, сковывая и тормозя действия, затягивая в паутину раздражения и усталости. Передача списка имен, перекличка, назначение старосты группы, пение хором гимна колонии. Крестьяне с чумазыми лицами в рваных куртках, сжимавшие в руках оружие, постепенно собирались вокруг нашей измученной голодом группы мальчишек. Мы все были растрепанные и возбужденные.

Курсанты выстроились и зашагали от костра в сторону грузовика. Пока грузовик со скрипом разворачивался на дороге, мы смотрели на них. У курсантов были усталые, унылые лица, все они молчали и больше не казались молодыми или красивыми. Во время охоты они бегали по размокшим после дождя горным тропам, по долине, на которую сошли оползни, их прежняя, крепкая, как у зверей, красота исчезла.

После того как курсанты и наш надзиратель уехали, мы двинулись вверх по крутой узкой горной тропе, окруженные молчаливыми крестьянами с бамбуковыми копьями и мотыгами. Темные кусты хлестали ветками с двух сторон, ранили замерзшую кожу. Сучья до крови царапали пальцы, щеки, мочки ушей и затылки. Когда стих рокот мотора, из глубины ночного леса донесся яростный шум воды. Прислушиваясь к нему, мы спешили дальше, всем телом наклоняясь вперед. Молчание местных заразило и нас, и даже когда мы прошли через лес и вышли на высокую скалу, где дул холодный хлесткий ветер, когда оказались на узком каменном уступе, никто из нас не пытался произнести ни слова.

В конце темного каменного уступа стояла прочная деревянная конструкция, поблескивавшая в свете фонарей. А на рельсах, тянувшихся по краю долины, стояла вагонетка для перевозки бревен. По указанию старосты мы забрались в нее.

– И ни в коем случае не вздумайте шевелиться, – строго предупредил он, после чего крикнул человеку на другой стороне, чтобы тот тянул трос. – Если кто-нибудь шевельнется, все опрокинетесь и погибнете. Замрите и не шевелитесь.

Его тяжелый, раздраженный голос назойливо, будто жужжащие насекомые, стучал по голове, оседал на наших покрытых грязью телах и смешивался со слабым шумом воды. Шум поднимался со дна глубокой темной долины. Мы сидели и ждали отправления в узкой, заляпанной известковыми пятнами вагонетке, навалившись друг на друга, как пойманные бродячие псы. И не вздумайте шевелиться, ни в коем случае. Если кто-нибудь шевельнется, все опрокинетесь и погибнете. Замрите и не шевелитесь.

Вагонетка тронулась с места. Она медленно двигалась по рельсам через глубокую долину, слегка покачиваясь, все дальше в темноту леса, еще более темного, чем дно долины, через тяжелый запах древесной коры и почек. Сухой, жесткий воздух зимней ночи плотно обнимал вагонетку, двигавшуюся по узким ненадежным рельсам, сидевших внутри вагонетки мальчишек и людей, тянувших трос.

Я просунул руку между сгрудившимися телами товарищей, нащупал маленькую мягкую ладонь брата и крепко сжал ее. Он в ответ слабо пожал мою руку, тепло его пальцев, сердцебиение ребенка передали мне жизненную силу, энергичную и прыткую, как у кролика или белки. Наверное, и моя ладонь передала ему мои чувства. От волнения у меня дрожали губы, а усталость разливалась по всему телу, эти чувства перетекали из моей руки в руку брата. Он, вероятно, чувствовал то же самое. Нас сгрузили в эту вагонетку, как псов, утративших волю сопротивляться, и теперь, переживая опасную дорогу, мы просто терпели, кусая от страха губы.

Раздраженные и возбужденные голоса взрослых, которые с двух сторон переправы кричали что-то на грубом диалекте, эхом разносились на дне долины. Но в их словах мы не улавливали никакого смысла. Все, кроме насыщенного запаха ночного леса и скрипа колеи, бушевало высоко над нашими маленькими поникшими головами, как шум ночного штормового ветра. Мальчик с больным животом, страдавший всю дорогу сюда, сжимая зубы, вновь стал стонать. Он с трудом терпел мучительную боль, но не шевелился, и лишь слабо стонал.

– Эй, только не вздумай блевать мне на плечо, – спокойно предупредил Минами.

– Ага, – отозвался мальчик с тихим вздохом, крепко прикрывая рот. Я посмотрел на его маленькое бледное лицо с зажатым рукой ртом под телами наших товарищей и снова опустил глаза. Что мы могли поделать? Нам нужно было просто потерпеть, пока вагонетка не пересечет долину.

Когда тележка с легким стуком остановилась, молодой парень, сжимавший трос, намотанный на толстую деревянную ось, просунул под вагонетку деревянный клин, чтобы закрепить ее, и крикнул:

– Приехали! Вылезайте, быстро!

Окруженные молчаливыми вооруженными деревенскими жителями, мы спустились по узкой тропинке в сырой темный лес. В лесу раздавался треск мерзлой коры, шорохи мелкого зверья, пронзительные крики птиц и внезапные взмахи крыльев, отчего мы то и дело тревожно вздрагивали. Ночной лес был похож на медленно раскачивающееся море. Жители деревни обступили нас спереди и сзади, словно военнопленных, хотя в этом не было никакой необходимости. Даже у самых храбрых из нас не хватило бы смелости броситься в этот огромный лес, который, словно море, то приходил в движение, то затихал. Миновав лес, мы оказались на дороге, усыпанной мелкими камешками, круглыми от дождя и ветра, по которым было приятно ступать на спуске. Вдоль узкой извилистой долины расположилась небольшая деревня.

Черные дома теснились друг к другу, прижимаясь, как деревья в темной долине. От небольшой возвышенности до глубокой впадины тянулся с промежутками ряд домов, они напоминали ночных зверей, которые молча затаились в темноте. В груди появилось беспокойство, когда мы остановились и посмотрели на них сверху вниз.

– Все уже погасили свет, потому что наступило время светомаскировки, – объяснил нам староста. – Вы будете жить чуть выше тех домов, в храме справа от пожарной башни.

Присмотревшись, мы увидели в начале склона, ведущего к горе прямо напротив, невысокую железную башню, которая почти сливалась с лесом позади нее, а справа от нее – одноэтажное здание, чуть больше, чем остальные дома в нижней части долины, и напротив – еще одно большое двухэтажное здание. Его окружали несколько построек поменьше, обнесенных глинобитным забором. Мы смотрели на бледный отблеск забора.

– Я хочу жить на верхнем этаже, – сказал мой брат.

Жители деревни, шедшие рядом, рассмеялись. Смех был энергичным и издевательским.

– Ваш дом, – повторил староста, – одноэтажное здание напротив. Понятно?

– Понятно, – ответил мой брат с разочарованием в голосе. – Я так и думал.

После остановки мы снова двинулись в путь. Деревню и даже небо заслоняли старые деревья, стоявшие по обе стороны мощенной камнями дороги. Нам пришлось еще далеко идти. Наконец мы спустились в долину, которая оказалась широкой и со сложным рельефом. Между домами располагались небольшие, подернутые инеем поля с неубранными овощами, поблескивающие белым светом.

Казалось, что двери домов затворены и внутри все спят, но мы сразу же заметили, что из-за приоткрытых дверей и окон за нами следят. Нам пришлось опустить глаза, чтобы игнорировать эти взгляды. Лаяли собаки.

Когда мы спустились со склона, направление движения изменилось. Примерно половина жителей осталась позади, и мы малым составом стали подниматься наверх по узкой крутой тропинке, на которой в нос ударял запах плесневелого мусора, затем прошли мимо открытого колодца и вышли на другую мощеную дорогу. С левой стороны оказался просторный пустой участок и здание со множеством окон.

– Это местная школа, – сказал староста. – Сейчас она закрыта. Дорогу в город размыло наводнением. Учителя не приходят. Ничего не оставалось, как устроить каникулы.

Мы слишком устали, чтобы интересоваться этой школой, ленивыми учителями и деревенскими детьми, обрадованными долгими неожиданными каникулами, и шли, молча повесив головы. Когда мы поднялись вверх по склону, показалось здание вроде склада, а затем крепкий дом с короткой каменной лестницей и забором, отличавшийся от тех ветхих обшарпанных домов вдоль дороги, по которой мы проходили. После этого мы увидели храм с небольшой полоской сада и большим козырьком крыши, закрывавшим небо. Мы выстроились в саду, после чего должны были прослушать детальную инструкцию для въезжающих. Не разжигать костры внутри храма, не пачкать туалет, питание на первых порах будет предоставляться жителями деревни. Кивая на инструкции, мы наконец закончили процедуру.

– Ваша задача – осваивать горные поля. Не вздумайте лениться, – внезапно грубо рявкнул староста в конце своей речи. – Любого, кого поймают за воровством, разжиганием костров или дракой, жители деревни забьют до смерти. Не забывайте, что вы здесь нахлебники. Мы даем вам еду и кров. Зарубите на носу: для нас вы бесполезные нахлебники.

Уставших мальчишек одолевал сон, пропитывая их, словно вода губку. Мы так вымотались, что не могли даже говорить, а просто стояли в холодном темном саду. Но прежде чем войти в дом, надо было еще вымыть ноги и пройти осмотр.

Когда последний житель деревни ушел, вывернув электрическую лампочку, мы присели на корточки в темноте. Нашли на ощупь шершавые плетеные сита с крупной картошкой и слюнявыми солеными пальцами принялись за позднюю трапезу. Мы молча жевали остывшую картошку, чувствуя, как мучнистая жесткая масса обволакивает рот.

Выходит, это весь ужин, который нам дали в конце такого тяжелого пути? Три сита мучнистой картошки и горсть каменной соли. Мы были разочарованы и рассержены. Но ничего поделать с этим не могли, поэтому терпеливо продолжали есть. Мы сидели на сырых циновках в главном зале храма, отгороженном деревянной дверью от узкого входа с земляным полом и туалета, нас окружали белые стены и толстые поперечные балки над головой. От нашего присутствия небольшое помещение казалось забитым людьми. Других комнат в этом здании не было, жители деревни здесь тоже не жили.

Оставалось еще немного картошки, но желудки больше не принимали эту грубую пищу. Сонливость и печаль, вызванные едой, стали наполнять головы, словно вода. Один за другим мы отползли от картошки, вытерли пальцы о штаны, а затем улеглись на спины, накрывшись тонкими одеялами, по несколько человек под одним одеялом. Глаза, привыкшие к темноте, начали различать поперечные балки под потолком.

Стоны мальчика, всю дорогу страдавшего от боли в животе, разносились по тесному помещению, но никто не обращал на него внимания. Мы вглядывались и вслушивались в темноту. Крики неизвестных зверей, треск древесной коры, порывы ветра – эти звуки доносились снаружи. Брат, который лежал, прижавшись лбом к моей спине, вдруг резко поднялся. Несколько секунд он просто сидел, замешкавшись.

– Что случилось? – спросил я вполголоса.

– Я хочу пить, – сказал он хрипло и тревожно. – В саду ведь был колодец. Я хочу пойти и попить.

– Я пойду с тобой.

– Все в порядке, – произнес он поспешно, будто обиделся. – Я же не боюсь.

Я вновь лег, после чего услышал, как он спустился на земляной пол и пытается открыть дверь, ведущую наружу. Судя по всему, дверь не открывалась. Он несколько раз повторил свои тщетные попытки, щелкнул языком, а затем в растерянности вернулся ко мне.

– Она заперта снаружи, – сказал он разочарованно. – Я не знаю, что делать.

– Заперта снаружи? – резко переспросил Минами, отчего атмосфера в помещении стала напряженной. – Я выбью дверь.

Он выскочил на земляной пол и изо всех сил навалился на дверь, но, несмотря на наши надежды, ничего не смог сделать, лишь поносил последними словами тех, кто это сделал. Мы слышали, как Минами ударяет в дверь, а затем отскакивает назад. У него ничего не получилось.

– Сволочи, – зло процедил Минами, вернувшись обратно и забравшись под одеяло товарища. – Решили нас запереть. Воды не дали, накормили одной картошкой, как свиней.

Один за другим мы почувствовали, как началась жажда. Во рту стала загустевать слюна, язык сводило от боли. Надо было заснуть. А еще было очень холодно. И жажда никак не проходила. Нужно было использовать остатки сил, чтобы не дать рыданиям подняться и вырваться из онемевшего от жажды горла.

На следующее утро пришли крестьяне и открыли дверь. Женщины принесли еду, завернутую в грубую ткань. Эти мужчины, женщины, а еще дети, выглядывавшие из-за деревьев и стен, наблюдали, как мы едим колобки из жесткого коричневого риса, запихиваем в рот пальцами тушеные овощи и пьем чай из красных медных мисок. Еды было мало, и она была невкусной. Но мы просто молча ели.

Когда мы поели, по дороге к нам пришел кузнец с охотничьим ружьем на плече, остальные взрослые ушли. Дети, продолжавшие наблюдать за нами, по-прежнему не шевелились. Мы помахали им руками и окликнули, но они упорно молчали, на землистых лицах не было никакого выражения.

Некоторое время кузнец оглядывал нас сверху вниз, будто что-то подсчитывал в уме. Затем он подошел к больному мальчику. Вечером тот так ослаб от боли в животе, что сегодня даже не притронулся к еде, принесенной ему в постель. Когда мы посмотрели на то, как кузнец присел и рассматривает нашего больного товарища, он вдруг оглянулся через широкое плечо, и на его губах заиграла недоуменная полуулыбка.

– Он останется здесь, а остальные за работу.

– За работу? – спросил я.

– Заставляете с утра работать? – язвительно воскликнул Минами. – Может, нам надо хоть день отдохнуть.

– Ваше сегодняшнее задание, – ответил кузнец, замявшись, – и работой не назовешь. Кое-что закопать надо.

– Что закопать? – спросил мой брат с любопытством.

– Хватит уже спрашивать, – огрызнулся кузнец. – Марш на улицу и в шеренгу.

Мы шумно встали, завязали шнурки и выскочили в сад. Кузнец что-то сказал больному мальчику, после чего вышел из помещения, и вслед за ним мы направились по дороге вниз. За нами на определенном расстоянии бежала стайка детей. Когда мы повернулись и показали им кулаки, они остановились, после чего опять двинулись за нами, настороженно наблюдая.

Было утро, ясное зимнее утро. Засыпанная щебнем середина дороги, напоминавшая хребет овцы, была высохшей, над ней поднималась пыль, но стоило ступить на ее края, где торчали сухие сорняки с желтыми стеблями, ледяные иглы хрустели под подошвами. Холодный воздух, в котором стоял чуть уловимый запах замерзшего конского навоза, словно стрелы, пронзал воздух вокруг.

Когда мы спустились вниз, там проходила чуть более широкая дорога, вымощенная круглыми камнями величиной с кирпич, и стояли небольшие низкие дома. Именно их мы видели прошлой ночью в темноте. Но теперь они были залиты утренним солнцем, их соломенные крыши и земляные стены светились мягким золотистым отблеском. Горы, напугавшие нас ночью, редкий подлесок, через который проходила дорога из долины, и дуга леса, окружавшая деревню, все это переливалось бледно-голубым и бледно-коричневым блеском, а со всех сторон доносилось пение птиц. Настроение начало понемногу улучшаться, мы почувствовали резкий прилив сил, и захотелось петь. Мы прибыли в деревню, где должны были провести остаток зимы и несколько сезонов после нее, и хотели работать. Работа – хорошее занятие. До сих пор все, что нам поручали, это выстругивание заготовок для игрушек, посадка картофеля в бесплодную землю или изготовление сандалий на деревянной подошве. Судя по молчанию кузнеца, который, чуть склонившись, шел вперед, он собирался дать нам настоящую работу. Раздув ноздри, я всеми легкими втянул воздух, после чего вздрогнул.

– Там дохлая собака! – закричал брат. – Смотри, совсем еще щенок.

У корней абрикоса, к которому подбежал брат, среди невысокой сорной травы я увидел труп собаки.

– У щенка что-то не так было с животом! – воскликнул брат, повернувшись к нам раскрасневшимся лицом, после чего к нему подбежали два-три младших мальчика. – Вон у него как живот раздуло.

– Эй! – прикрикнул кузнец бесстрастно, размахивая руками. – Не выходить из строя!

Брат и остальные ребята, взволнованные увиденным, собирались было вернуться в строй. Я чувствовал, как брат разочарован тем, что преданы его надежды на теплые отношения с кузнецом, появившиеся вчера.

– Тащи сюда этого пса, – сказал кузнец без особой благосклонности, обращаясь к бежавшему обратно брату. Мы рассмеялись, а брат растерялся. Но кузнец серьезно повторил свой приказ. – Привяжи к нему веревку и тащи.

Мой брат быстро подобрал с травы жесткую заиндевевшую веревку и нагнулся над мертвой собакой. Младшие мальчишки с возгласами вернулись, чтобы помочь ему.

– Наверное, хочет ее зажарить и заставит нас съесть, – съязвил Минами низким голосом. – Это будет ужасно.

– Ты ведь и кошек ел? – поинтересовался я. – И даже крыс?

– А здесь как раз дохлая кошка, – ошарашенно выпалил он. Из травы у его ног выглядывали пушистые нежные задние лапы. – Пятнистая кошка.

– Тащи и ее, – спокойно сказал кузнец. – И хватит уже болтать.

Со смешанными чувствами мы связали трупы собаки и кошки с раздутыми животами и сжатыми челюстями и потащили за собой.

По узкой дорожке, заросшей травой и припорошенной грязным снегом, мы спустились к зданию школы. Сбоку от него крутой склон вел вниз, в узкую долину, похожую на дно мешка. На небольшом возвышении напротив виднелось несколько туннелей, напоминающих заброшенные шахты, и стояла группа ветхих домов. Спотыкаясь, мы спустились по склону в долину.

Там, где узкая дорожка исчезала среди травы, покрытой талым снегом, мы заметили сарай и хлев. Кузнец просунул плечо в дверь сарая, сложенного из корявых бревен, и крикнул:

– Все целы?

– Все, – ответил низкий густой голос. В темном сарае послышались чьи-то шаги. – Пока все.

– Я одолжу у вас мотыгу.

– Хорошо.

Кузнец вошел внутрь сарая, после чего вернулся с мотыгами в руках и бросил их на сырую землю. Это были тяжелые прочные мотыги для работы в горах, с толстым коротким черенком и таким же толстым тупым лезвием. Мы схватили инструмент и вскинули на плечи. То, что нам дали орудия труда, крепкие, мужские, как настоящим людям, работающим на поле, вселяло гордость и придавало сил.

Но кузнец все же относился к нам не как к людям. Он поднял ружье и прицелился, когда мы брали в руки инструменты. Крестьянин, вышедший из сарая, с ничего не выражающим лицом бросил взгляд на нас и трупы животных, которые мы волокли за собой. Отсутствие реакции немного удивило, а взгляд его опухших глаз с мешками, напоминавшими засохший гной, был таким, будто он вот-вот вновь закроет их и отправится спать.

– Все, что сегодня нашли? – медленно, словно от скуки, произнес мужчина.

– Следующей будет твоя корова, – сказал кузнец.

– Корову потерять нельзя, – возмутился крестьянин. – Мою корову мне нельзя потерять.

Кузнец замолчал, кивнул нам, и мы вслед за ним начали спускаться в траву. Он был осторожен и не поворачивался к нам спиной, пока мы несли инструменты, которые могли бы послужить оружием. Мы бегом добрались до самого дна долины, где в солнечных лучах блестела узкая речка. Внизу циркулировал легкий ветерок – чуть тяжелее и более насыщенный ароматами, чем наверху, – он приносил с собой немного тепла.

Мы оглянулись и посмотрели наверх. За кузнецом, который поспешно спускался по склону, бежала группа деревенских ребят. Если поднять глаза к холодному голубому небу, дома на склоне казались похожими на стаю птиц. Кузнец, энергично размахивая руками, показывал нам, чтобы мы двигались направо. Жесткие стебли растений царапали ноги, а трупы животных, окоченевшие и больше напоминавшие теперь засохшие коряги, были облеплены грязью и ворсистыми семенами бобовых. Еле переводя дыхание, в тяжелых от дорожной грязи матерчатых ботинках, мы внезапно остановились перед странной горой.

Собаки, кошки, полевые мыши, козы, даже жеребята – десятки трупов животных были свалены в кучу и медленно разлагались. Челюсти стиснуты, глаза вытекли, лапы окоченели. Плоть и кровь превратились в густую жижу, от которой сухая трава и земля вокруг стали липкими. И только бесчисленное множество ушей, выглядевших удивительно живыми, еще противостояло яростному натиску разложения. Жирные зимние мухи садились на животных, словно черный снег, и вновь взлетали, их жужжание заполняло пустоту в наших головах, когда от шока мы утратили все ощущения.

– Ах! – вздохнул мой брат.

На фоне горы трупов рыжая собака, которую он тащил за собой на веревке, казалась такой же бессмысленной и обычной, как трава или земля.

– Выкопайте яму и заройте их, – приказал кузнец. – Хватит уже стоять на месте, работайте!

Но мы продолжали стоять, ощущая зловоние разложившихся трупов не столько ноздрями, сколько кожей лица. Это смрадное дыхание, которое, извиваясь, вырвалось наружу, удерживало нас на месте. Наверное, только те дети, что когда-то принюхивались к задним лапам собаки во время течки, те, у кого хватило дерзости на мгновение испытать удовольствие от быстрого поглаживания спины возбужденной собаки, способны уловить в этом зловонии сигнал чего-то человеческого и порочно притягательного. Мы широко раскрыли глаза и шумно вдыхали эту вонь.

– Здесь еще один, – раздался позади нас робкий и застенчивый, но в то же время грубоватый голос ребенка, говорившего на местном диалекте.

Мы обернулись и увидели одного из деревенских детей, стоявшего на возвышении неподалеку от нас, который держал кончиками пальцев маленькую крысу с раздувшимся животом.

– Черт тебя подери. Не трогай руками. Забыл? – крикнул кузнец, и на его шее вздулись вены. – Марш домой мыть руки.

Вздрогнув, мальчик бросил крысу и побежал вверх по склону, ведущему к деревне. Мы с недоумением смотрели, как кузнец провожает деревенского ребенка взглядом, в котором была настоящая злость.

– Пойдите и подберите ее, – сказал он, подавляя гнев.

Но никто из нас не попытался пойти и забрать ее. В этой крысе мы увидели недобрый знак.

– Пойдите и подберите ее, – повторил кузнец, смягчив свой тон.

Я побежал. Когда деревенские дети закричали и разбежались, я присел, взял твердый крысиный хвост кончиками пальцев и вернулся назад.

Не обращая внимания на упрек в глазах брата, я бросил крысу на вершину кучи трупов, которые своим запахом продолжали бесконечный беззвучный призыв. Крыса ударилась о спину облысевшего тела кошки, белого от дождя, скользнула по другим животным и упала под торчащий кверху зад козла. В нашей группе поднялась волна смеха, благодаря чему мгновенно схлынуло напряжение.

– За работу, – бодро скомандовал кузнец.

Размахивая мотыгами, мы раскапывали коричневую землю, покрытую увядшей травой и палыми листьями. Земля оказалась мягкой, копать было легко. Когда в земле попадались жирные оранжево-белые личинки, лягушки в зимней спячке или неподвижные землеройки, мы колотили по ним мотыгами и убивали. Прозрачная дымка, пропитавшая долину, быстро рассеялась. Но на смену дымке в долине повис смрад от трупов животных, который не исчезал.

Мы копали прямоугольную яму два на три метра. После мягкого слоя земли появился более твердый, в котором оказались вкрапления белых камней. При каждом ударе мотыги сочилась холодная вода. В лучах бледного зимнего солнца от работы на щеках и лбах выступал пот. Чем глубже становилась яма, тем меньше ребят могли в ней копать. Я бросил мотыгу и вытер пот со лба. Пока мы копали, деревенские дети боязливо подошли к нам еще раз. Но когда они увидели, что я перестал работать, то приготовились бежать. Я обратил внимание на одну девочку: черная от грязи шея, сжатые губы, маленький носик, влажные, как от болезни, глаза. Мне совершенно расхотелось пугать этих девчонок. Пока мы шли сюда, в разных деревнях я напугал достаточно девчонок такого типа, и мне это уже надоело. Когда девчонки приседали, чтобы помочиться, обнажая маленькие зады, мы окрикивали их. Но это не из тех развлечений, которыми можно долго забавляться. Мне не нравились деревенские дети, я их даже презирал.

– Эй, кончай прохлаждаться! – прикрикнул кузнец, подойдя ко мне.

– Да, – кивнул я, приступая к работе. – У этого охотничьего ружья большое дуло.

– Для медведей, так что человека завалит, – угрожающе рявкнул кузнец и прижал оружие к себе, когда я протянул руку. – Будешь создавать мне проблемы, мигом застрелю тебя. Нам ничего не будет, если мы вас пристрелим.

– Знаю, – произнес я с обидой. – Ваши дети потрогают крысу и могут заразиться. А заразимся ли мы или нет, вам до этого дела нет. Правильно?

– Что? – замешкался кузнец.

– Вижу, что у вас тут эпидемия среди животных, – сказал я, указывая подбородком на своих товарищей, которые начали сбрасывать трупы в только что вырытую яму. – Что это за болезнь?

– Откуда мне знать? – хитро ответил кузнец. – Даже врач не знает.

– Ну, умрет одним животным больше, одним меньше. Самое страшное, что лошадь помрет, так? – спросил я еще хитрее, и мой вопрос застал его врасплох.

– Люди тоже погибли, – выпалил он.

– Кореец умер! – крикнул деревенский мальчишка, чье любопытство победило страх, и он высунул голову из-за спины кузнеца. – Вон, флаг подняли.

Мы посмотрели на ветхие домики, примостившиеся на склоне горы за долиной. На одном из крайних домов хлопал на ветру выцветший бумажный флаг красноватого цвета. В долине ветра не было, но на полпути в гору, должно быть, весь день дул ветер, пахнущий землей и молодой листвой. Там, наверху, наверное, нет запаха гниющих собак.

– Там? – спросил я, на что деревенский мальчик застеснялся и закрыл рот. – Там умер кореец?

– Это корейское поселение. Там умер только один человек, – ответил вместо ребенка кузнец. – Мы не знаем, от той же болезни, что у зверей, или нет.

Мои товарищи пытались поднять тяжелого теленка, у которого лопнул живот и оттуда вытекали кровь и кишки. Казалось, злой вирус, сваливший такого крепкого теленка, может легко проникнуть и в человека.

– Женщина, приехавшая в эвакуацию, которая живет в амбаре, умирает! – взволнованно прокричал другой ребенок. – Все говорят, она подбирала и ела гнилые овощи.

– Если это эпидемия, ее нужно поместить в изолятор, – сказал я. – Если начнется эпидемия, она всех убьет.

– Нет у нас изолятора, – угрюмо ответил кузнец.

– Что вы делаете, когда начинается эпидемия? – спросил я.

– Вся деревня убегает. Мы оставляем больных и уходим. Такие правила. Когда в нашей деревне эпидемия, мы живем в соседней. И наоборот, если эпидемия распространяется в других деревнях, мы кормим тех, кто сбежал в нашу деревню. Двадцать лет назад, когда разразилась холера, мы три месяца жили в соседней деревне.

Он сказал, это случилось двадцать лет назад. Это звучало, как легенда из далекого прошлого, простая и темная. Двадцать лет назад, во мраке истории, жители деревни бежали, бросив стонущих, страдающих жертв. Сейчас выживший в той истории стоял совсем рядом, так что я чувствовал запах его тела.

– Почему вы не сбежали на этот раз? – спросил я, еле переводя дыхание.

– Почему? – переспросил он. – Ну, в этот раз эпидемия не особенно опасная. Животные погибли, заболели всего двое, и один умер. Делов-то.

Кузнец замолчал, плотно сжав губы, и отвернулся от меня. Я побежал обратно к своим товарищам. Мы перетащили животных, начиная с крошечной собаки, и бросили их на тех, что уже плотно лежали в яме. Большинство животных подгнили, стоило прикоснуться, как кожа слезала, я почувствовал, как микробы с трупов набросились на меня со страшной силой, и холодный пот побежал по спине. К тому моменту, когда я принюхался к вони, ощущение страха исчезло из сознания. А когда мы закончили переноску животных, засыпали их землей и посмотрели наверх, то увидели, как солнце сияет в небе, зажатом с обеих сторон горами, а яркий полуденный свет стекает в долину.

– После обеда притопчите землю, – сказал кузнец. – А сейчас идите и тщательно вымойте руки в реке.

С возгласами мы бросились к узкой речке на дне долины, размахивая перепачканными землей руками. Там лежали гладкие камни, покрытые сухим мхом, а между ними струилась прозрачная вода. Когда мы опустили в нее пальцы, по телу пробежала острая боль. Но стоило потереть покрасневшие, опухшие и онемевшие от холода руки, между ними на мгновение вспыхивали крошечные радуги, и от солнечного блеска в горле рождался радостный смех.

– Мойтесь как следует, на руках полно микробов, – громко сказал я. – Если к вам прикоснется тот, кто не помылся, вы заразитесь.

– Собачья болезнь, крысиная болезнь, – шутливо кричал Минами, разбрызгивая воду. – Кошачья болезнь, жучья болезнь.

Мы все громко смеялись и перекрикивались, как вдруг один мальчик закрыл рот, напрягся и посмотрел в воду. Его молчание мгновенно заразило всех. Навалившись друг на друга, мы стали всматриваться, на что указывает его дрожащий от волнения палец.

– Это же краб! – изумленно воскликнул мой брат.

Это и правда был краб. В бледно-голубой воде, на рыжеватом песке, между камнями проглядывали крепкие клешни размером с детскую ладонь. Коричневые ворсинки на каждой ноге колыхались в такт течению. Мой брат осторожно опустил руку в воду и потянулся к крабу. Возможно, он коснулся его пальцем, потому что вдруг взвился вихрь из земли и песка, вода помутнела, а когда муть осела – краб исчез. Мы хрипло рассмеялись, вдыхая запах реки, воды и песка, очищавший обоняние от трупного смрада.

– Идите сюда, идите сюда, что вы там делаете? – раздраженно кричал кузнец.

Возвращаясь в храм, мы поднимались по склону по сухой траве, а затем вышли на каменную дорогу. По пути встретили местных жителей, собравшихся перед зданием, похожим на амбар. Они так внимательно вглядывались в открытую дверь, что не обратили на нас никакого внимания. Деревенские дети с опаской обогнули нас и смешались с толпой взрослых. Из глубины амбара доносились рыдания молодой девушки – от этих звуков перехватывало дыхание.

Из дверей вышел мужчина с необычайно крупным лысым лбом и большими оттопыренными ушами, держа в руках потертый кожаный портфель. Он покачал головой, и среди деревенских пробежал тревожный ропот; несколько человек тут же вошли внутрь.

– Что скажете, доктор? – спросил кузнец, его громкий голос выделялся на фоне угрюмого молчания остальных.

– Хм… – только и произнес врач, не отвечая на вопрос кузнеца, и протиснулся сквозь жителей деревни к нам.

Он внимательно нас оглядел. Было неприятно от взгляда этих усталых карих мутных глаз. То, что он оставил за спиной в этом амбаре, пугало.

– Кто староста? – спросил врач низким грубым голосом. – Староста вашей группы.

Я разволновался от этого вопроса, но подбадриваемый взглядами товарищей промямлил в ответ:

– Вообще-то я, хотя какая разница.

– Хм, – снова хмыкнул мужчина. – Я осмотрел вашего больного. Приходите завтра ко мне за лекарством для него, это в соседней деревне. Я нарисую вам карту.

Из большого портфеля он достал блокнот, нарисовал в нем карандашом подробную карту, затем вырвал страницу и вложил мне в руку. Прежде чем засунуть листок в нагрудный карман, я бросил на него взгляд, но схематичная карта мало о чем мне говорила.

Я хотел расспросить этого человека, вероятно, местного врача, о состоянии нашего товарища, но в этот момент из амбара вышел староста. Поддерживая рыдающую девушку, он повел ее вверх по склону. Она плакала так отчаянно, словно ее кожу жгло по всему телу, и это заставило нас замолчать – точно безмолвный скот, не способный говорить.

Во второй половине дня мы должны были притоптать яму, в которой закопали животных. Покончив со скудным обедом, мы долго ждали на узкой обходной галерее храма, ловя слабые лучи зимнего солнца, пока не вернется кузнец, руководивший нашими работами. Но он все не приходил. Деревенские дети, не меняя выражения на грязных лицах, стояли, сложив руки, и внимательно смотрели на нас. Когда мы припугивали их, они, как собаки, разбегались в панике, но потом быстро собирались вновь. Вскоре нам наскучила эта игра в пятнашки, и мы, не обращая на них внимания, словно они были деревьями или травой, занялись своими делами. В конце концов это была наша первая передышка с того момента, как мы пришли в деревню.

Кто-то разбирал мешок с личными вещами, раскладывая на солнце и протирая тряпкой ценные предметы: непонятного назначения трубочку, бронзовую ручку, окровавленные звенья цепи и кусок пуленепробиваемого стекла. Кто-то сосредоточенно доделывал модель самолета, вырезанную из бруска мягкого дерева. Минами лечил хронический геморрой. Он заставил своего верного помощника помочь с мазью, которую достал из баночки в сумке. Ему пришлось встать на корточки, чтобы обработать больное место, будто испражнялось животное. Но стоило кому-нибудь пошутить, как он, со спущенными штанами, срывался с места и бил бесцеремонного обидчика.

Мы прохлаждались, впервые за несколько дней ничего не делая. Больной мальчик совсем ослабел и не мог даже стонать; бледный, он лежал без сил. Мы ничем не могли ему помочь.

Внезапно воздух похолодел, и над верхушками деревьев, закрывавшими низкое небо, спустились сумерки. Молчаливые деревенские женщины принесли нам ужин; мы быстро поели, после чего все деревянные двери заперли снаружи. Кузнец, вернувшийся к ужину, сурово молчал и не отвечал на наши попытки подловить его каверзными вопросами. Когда нас вновь заперли в темном помещении храма, от тел и одежды стал распространяться специфический запах, впитавшийся во время утреннего задания, но больше всего этот смрад давил психологически. Усталость наполняла тела, а тяжелая атмосфера придавливала: несмотря на неприятный запах, мы пытались вызвать сон, закрывая глаза.

Но слабое, судорожное дыхание больного товарища, крики животных в ночном лесу и треск деревьев за деревянной дверью отвлекали, не давая заснуть. Кроме того, то тут, то там были слышны вздохи товарищей, пытавшихся втихаря немного расслабиться, но я слишком устал, чтобы этим заниматься.

Около полуночи наш больной товарищ после долгих мучений умер. В этот момент я внезапно проснулся. Не было резкого шума или ощущения чужого присутствия – наоборот, тишина стала ощутимой, почти осязаемой. Пока мы предавались дреме, исчез один тихий звук, пропало одно существо. Это странное ощущение охватило нас всех одновременно. Остальные ребята тоже поднялись в темноте. Вдруг слабые всхлипывания одного из младших мальчиков сотрясли темный воздух. Со слезами он стал говорить о том, что с больным что-то не так. Мы сразу же всё поняли. Двигаясь на ощупь, мы подобрались к мертвому мальчику, который до наступления ночи еще был одним из нас, а теперь стал холодным, быстро окоченевающим телом. Отталкивая друг друга теплыми руками, мы прикасались к его холодным рукам, утратившим жизненное тепло, а затем отступали, словно что-то невидимое отбрасывало нас назад.

Несколько человек вдруг подбежали к двери и принялись кричать. Это заразило всех остальных, вызвав всеобщую панику. Прижимаясь всем телом к дверям, мы колошматили по ней и кричали, будто хотели оказаться как можно дальше от трупа.

– Эй! Эй! Идите сюда! Откройте! Эй! Больной умер!

Мы кричали изо всех сил. Сливаясь вместе, хор голосов разносился эхом, но ни к чему не приводил, будто это были крики зверей в ночном лесу. Мы чувствовали, что в этом сплетении голосов свое сияние изливает горе, распространяясь в небо и глубину долины.

Мы кричали так долго, что от усталости крики стали слабыми и глухими, голоса охрипли, когда наконец донесся шум поспешных шагов, люди поднимались по дороге перед садом, после чего брякнул тяжелый замок на деревянной двери. Мы замолчали в ожидании. Прежде чем войти внутрь, жители деревни замешкались и осветили помещение фонариком. В свете фонаря передо мной возникло залитое слезами лицо брата. Затем вошли староста и кузнец, прицелившись из ружей и настороженно глядя на нас. Мы молчали и тяжело дышали. Взрослые сжали губы и раздули ноздри, видно было, как они напряжены, словно вооруженные надзиратели, подавляющие бунт в тюрьме.

– Что вы разорались, щенки? – прорычал староста. – Что за шум?

Я сглотнул слюну, чтобы восстановить охрипший голос, после чего объяснить причину, но в этом не было необходимости. Свет фонарика, который кузнец держал в левой руке, упал на покойника и остановился на нем. Мы молчаливо продолжали смотреть на взрослых, они прямо в обуви подошли к мертвому мальчику, с подозрением всматриваясь в него. Их лица выглядели напряженными. Затем, продолжая светить на него, они нагнулись и осмотрели тело. В круге слабого желтого света было видно бледное крошечное лицо, кожа казалась жесткой, как кожура фрукта, а под маленьким носом засохла кровь. Грубыми пальцами они оттянули его веки, после чего сложили руки покойного на животе.

Это было отвратительно. В нас поднималась темная злоба на деревенских мужиков, которые, грубо осматривая покойника, продолжали светить фонарем. Если бы они продолжили свой осмотр и дальше, кто-то из нас, возможно, не сдержался бы и с криками бросился на них. Но они внезапно встали и вышли в сад, оставив тело на месте.

Как раз взошла поздняя луна. Через узкую щель в деревянной двери, оставленной открытой, мы увидели группу темных фигур местных перед старостой и кузнецом, переговаривающихся между собой. Они говорили эмоционально, вероятно, от волнения, разобрать их диалект было сложно, поэтому в этот момент они выглядели для нас, как свора лающих собак.

Староста что-то резко крикнул, словно отдавая приказ, и повисло тяжелое молчание. Он крикнул еще раз, после чего группа распалась, и люди пошли обратно через сад. Когда кузнец подбежал к галерее вокруг здания и начал закрывать деревянную дверь, я попытался его расспросить. Его фигура была черной и массивной, в спину светила луна; он захлопнул дверь, не проявив ни малейшего желания ответить. Однако, захлопнув дверь, он не стал вешать замок, а просто поспешно ушел. Мы забились в угол, как можно дальше от тела, сидели, обхватив колени, и слушали, как удаляются взрослые. Волнение внутри нас постепенно стихало, словно звук, исчезающий в пустоте. Теперь мы не понимали, зачем кричали и стучали в деревянную дверь. Дети ничего не могли поделать с мертвыми. Мой брат посмотрел на меня, на его лицо, серое, словно от пота и пепла, падал свет из щели в двери. Карие глаза, в которых по-прежнему были страх и слезы, блестели, как смородина.

– Что? – спросил я.

Он провел языком по губам, отчего на них появились цвет и упругость.

– Мне холодно.

– Почему ты без куртки? – спросил я, обнимая его дрожащие плечи.

– Я одолжил ее тому мальчику, потому что он замерз, – ответил он, оборачиваясь на тело.

– Днем?

– Да.

– Она ему больше не нужна, – сердито буркнул я. – Забери обратно.

– А, – неопределенно вымолвил он, опуская глаза.

– Я сам возьму, – сказал я и встал.

Брат пошел за мной, словно боясь остаться позади. Чтобы достать его зеленую куртку, мне пришлось перевернуть тяжелое тело мертвого мальчика. Когда я стягивал с него куртку, раскачивая тело, лежавшее на спине, то чувствовал на себе взгляды товарищей в темноте. Ничего больше я не мог сделать.

От куртки пахло фруктами, быстро сгнившими под воздействием химикатов, а не в результате долгого гниения из-за бактерий, в этом запахе было что-то от неорганического разложения. Брат не стал просовывать руки в рукава, а набросил куртку на плечи, потом присел на корточки и посмотрел на белое лицо мертвого мальчика. Затем его тело стали сотрясать тихие рыдания.

– Он же был моим другом, он был моим другом, – повторял он, задыхаясь от рыданий.

Из-за спины брата я увидел лицо нашего товарища, который провел с нами весь долгий путь. Заострившиеся черты делали его лицо похожим на маленькую птичку, а холодные темные глаза были широко раскрыты. Слезы побежали по моим щекам и упали на плечо брата.

Обняв его за плечи, я помог ему встать. Мы пошли обратно в угол, оставив нашего товарища, который теперь был трупом с открытыми глазами. Даже когда мы сели среди остальных, брат продолжал содрогаться от мелких рыданий, от этого я и остальные почувствовали, как горе опять наваливается на нас.

Мы долго просидели в молчании, не шевелясь. Затем донесся звон колокола. В беспокойстве мы прислушались к нему, но вскоре звон прекратился, и в деревне внизу склона, рядом с мощеной дорогой, поднялась странная суматоха. Словно рябь на воде, она распространялась оттуда, как из центра, по всем уголкам деревни. Навострив уши и не в силах даже сглотнуть слюну, мы напряженно ожидали. Шаги людей, стук мебели, резкое ржание лошадей. Непрестанный лай собак и приглушенные крики младенцев.

У подножия склона собиралось все больше звуков, и теперь, казалось, единый гул стал перемещаться. Я стал искать в темноте лицо Минами, и обнаружил, что он выискивает глазами меня. Мы оказались совсем рядом и, почти прижимаясь лбами, смотрели друг другу в глаза.

– Ну что? – спросил Минами низким голосом.

– Пойдем посмотрим, – предложил я.

Мы вскочили на ноги и навалились плечами на деревянную дверь, которую кузнец забыл запереть. Она с шумом распахнулась, мы с Минами босиком выскочили в холодный сад, за нами последовал и мой брат. Минами прикрикнул на товарищей, которые тоже поспешно вскочили на ноги:

– Всем оставаться внутри, будете охранять труп! А то придут дикие собаки и сожрут его.

– Оставайтесь и ждите! – крикнул я. – Кто выйдет, будет наказан.

Несмотря на недовольство, остальные не рискнули выходить. Минами, мой брат и я кинулись по дорожке через сад. Мы пробежали босиком по холодной гальке, пролезли в щель в невысоком каменном заборе и выскочили на широкую дорогу. В этот момент до нас донесся сдерживаемый, но нарастающий шум и шаги на туманном ночном ветру. Увидев толпу, движущуюся по дороге, мы от шока почти перестали дышать.

В темном голубовато-сером свете луны медленно двигались тени, согнувшиеся под тяжелой поклажей на спинах. Дети, женщины, старики и взрослые мужчины несли вещи на спинах или в руках. Доносился скрип телег, едущих по камням, женщины тащили за собой коз и коров. При свете луны жесткая шерсть на козьих спинах влажно поблескивала, так же блестели и головы детей.

Всей деревней они шли по мощеной дороге, во главе и хвосте процессии по мужчине с ружьем, наверное, они были для защиты, но выглядело это так, будто они куда-то гонят людей, словно пытаются загнать в садки рыбу. Подавшись вперед из-за поклажи, люди быстро шли в полном молчании. После их бегства дорога и маленькие домики вдоль нее выглядели совсем пустыми в лунном свете.

– Ах! – слабо вздохнул брат, казалось, от потрясения он вот-вот потеряет сознание.

– А-а, – прорычал Минами. – Вот сволочи.

– Даже коз, – заметил мой брат. – Даже коров забирают.

– Они убегают, – сердито сказал Минами, вдруг осознав происходящее. – Убегают под покровом ночи.

– Да, – согласился я, – убегают.

Мы опять замолчали, перемахнули через очередную каменную стену, пересекли наискосок узкое поле и побежали к дороге. Холодный ночной воздух, влажный от тумана, царапал щеки и веки, как твердый порошок, но кровь кипела, словно от опьянения. Рассыпанное убегающими людьми зерно на дороге тускло поблескивало в лунном свете. Вот уже процессия исчезла из виду. Мы старались ступать чуть слышно, но бежали за ними, затем спрятались под нижними ветвями старого абрикосового дерева и наблюдали за деревенскими жителями, уходившими наверх по дуге дороги. Когда они снова исчезли из виду, мы, словно зверьки, побежали дальше до того места, где можно было видеть замыкающих процессию.

– Они убегают, – произнес мой брат таким же тоном, как Минами. Его голос охрип, словно от злости, но в нем была слабость. – Они даже забрали коз.

– Они убегают, – поддержал Минами. – Но почему?

Я посмотрел на Минами, у которого по краям губ стекала слюна, а глаза были круглые, как у младенца.

– Не знаю. Никакого представления, – осторожно соврал я.

Минами раздраженно завыл и стал кусать ногти. Наверху в толпе деревенских раздался детский крик, судя по звуку, маленький рот кто-то сразу же закрыл рукой. Печально залаяла собака, у моего брата задрожали плечи.

– Может, нам тоже сбежать и присоединиться к ним? – спросил Минами.

– Наш надсмотрщик придет в деревню со следующей партией ребят, – ответил я.

– Плевать на него. Жители деревни убежали, давайте присоединимся к ним.

Однако несмотря на слова, мы с Минами понимали: если бы те люди хотели взять нас с собой, то не стали бы запирать нас в темном храме. Мы понимали, что они тайно убегают при свете луны, не собираясь брать нас с собой. Поэтому мы продолжили преследовать их, прячась в тени, вместо того чтобы вернуться и позвать наших товарищей. Что мы еще могли?

Вдруг мы услышали, как кто-то поспешно бежит по мощеной дороге, и только успели спрятаться в зарослях кустарника, покрытых капельками тумана, как мимо в лунном свете прямо перед нашими глазами пронесся кузнец. Он бежал вниз по склону, на полусогнутых ногах и, наклоняясь вперед, придерживал рукой на бедре приклад винтовки, чтобы она не подпрыгивала. От надежды забурлила кровь. Судя по всему, жители деревни ждали там, где мощеная дорога входила в лес. Время еще было. Мы можем еще спастись из долины, в которой бушует эпидемия.

Но мои надежды тут же рухнули. Почти сразу же кузнец побежал обратно с огромной корзиной в правой руке. Даже в темноте было видно, как часто он дышит. Мы с болью увидели, что в корзине мечется белый кролик. Снова послышался шум, жители двинулись дальше. Мы сидели и не двигались. Босые ноги совсем онемели, казалось, что они припухли. А холод поднимался и распространялся по разгоряченным от бега телам. Минами снова повернулся ко мне. Я смотрел на его лицо, словно сведенное судорогой. Несмотря на открытый рот, он не издавал ни звука. Он был похож на зверька, у которого детское выражение странно сочетается с болезненной грубостью. Через мгновение из глаз у него потекли слезы.

– Я, – выпалил он с жаром, когда наконец вновь смог заговорить. – Я всем расскажу. Я расскажу, как нас бросили.

Затем он выбежал из зарослей и сделал непристойный жест. Я обнял брата за плечи, медленно поднял его, и мы тоже вышли из травы. Мы стояли в лунном свете, уже не скрываясь, но на дороге, уходящей в лес, больше не было видно жителей деревни, лишь изредка доносился лай собак. А потом донесся шум шагов Минами, который изо всех сил бежал по дороге.

Мы бесцельно побрели к опушке леса и там уселись на краю невысокой насыпи. Луна была почти скрыта лесными деревьями, серое плотное небо слегка подсвечивалось рассветом, который придавал ему жемчужный блеск. Было ужасно холодно. Сгустившийся туман ограничивал видимость. Мы с братом не знали, что делать. Что толку бежать назад и будить товарищей. Кроме того, я очень устал, мне было трудно сделать даже один шаг.

– Поспи немного, – сказал я голосом, влажным от слез.

– Моя куртка пахнет, – ответил брат, прижимаясь лбом к моему боку и сворачиваясь калачиком. – Не хочу ее носить.

– Когда взойдет солнце, давай постираем ее в реке, – предложил я, подбадривая его, хотя и сомневался, что в этой узкой речке можно что-то постирать.

– Да, – согласился он, прижимаясь ко мне всем телом. – Давай постираем.

– Она быстро высохнет, как только подует ветер, – сказал я, положив руку ему на спину и легонько покачал его. – Надеюсь, будет южный ветер.

– Утром все высохнет, – произнес он слабым голосом сквозь сон, затем слегка зевнул и заснул в этой неудобной позе.

Чувствуя себя измученным, подавленным и одиноким, я убрал руку от брата, обнял колени и опустил голову. Куртка, покрывавшая его плечи, казалось, все же пахнет трупом, это было почти неуловимое ощущение. Я изо всех сил думал о том, как с рассветом постираю куртку в реке и высушу на южном ветру. Мне нужно было думать о чем-то изо всех сил. Я не хотел думать о том, что нас здесь бросили.

На рассвете в деревне стояла тишина, не кричали петухи, не мычали коровы. Дома, в которых замерло движение, деревья, улицы – все освещало белое солнце, мягкое, как пудра. Словно чистая вода, оно затопило деревню и почти не бросало теней под ноги брошенным мальчишкам, пока мы медленно поднимались и спускались по склону.

Мы не могли больше оставаться в темном храме, нам хотелось отойти подальше от неподвижного, как дом или дерево, тела нашего товарища, от которого исходил сырой запах. Поэтому мы медленно бродили по деревенской дороге, мрачной и пустынной, как дюна на берегу бурного моря, с красными от бессонницы глазами, сгорбившись и засунув руки в карманы курток.

Мы были охвачены тревогой, но молча бродили по покрытой инеем дороге группками по несколько человек. Натыкаясь на других товарищей, спускавшихся сверху вниз с недовольным выражением лица, мы обменивались молчаливыми улыбками и пересвистывались. В нас бурлило странное чувство. Деревня, в которой не осталось жителей, казалась лишь пустой оболочкой, что пугало и вызывало неприятное ощущение, словно на школьных праздниках. Бурное волнение, вызванное бегством жителей, продолжалось недолго, и теперь оно улеглось; мы молчали, будто в знак уважения к опустевшей деревне. Казалось, стоит только расслабить челюсти – и все мы разразимся хохотом. Без руководителя нам было нечего делать. Мы не знали, что делать, поэтому упорно ходили вверх и вниз по дороге.

В деревне было тихо, а небо над долиной очистилось и стало ясным, бледно-голубым. На склоне горы с заброшенной шахтой по ту сторону долины при порывах ветра шевелились листья кустарников, показывая серебристо-серую изнанку, словно там сновало множество мелких рыбок. Спустя некоторое время море листвы над дорогой, по которой мы шли, зашевелилось, показывая, что ветер изменил направление. Но ветер не доходил до уровня наших голов и плеч, а солнце было теплым. Все дома были заперты или на крепкий железный замок, или на засов, скрепленный цепями; повсюду царила тишина. Мы медленно бродили между домами.

В полдень солнце скрылось за горным хребтом. Идя по дороге, мы слышали, как настенные часы в закрытых домах отбивают время. Вдруг нас резко охватил голод. Затаив дыхание от страха, мы вернулись в помещение, где лежал наш мертвый товарищ, чтобы забрать мешки с черствым хлебом, после чего вышли на площадь перед школой и поели. Единственная причина, по которой все собрались там, заключалась в маленьком ручном насосе, из которого, если качать изо всех сил, текла струйка мутной воды. Хотя это вряд ли можно назвать настоящей причиной. Непонятной оставалась и причина, по которой мы продолжали неловко и тягостно молчать. Наверное, мы были единственными, кто остался в безмолвной деревне, и все испытывали одно и то же чувство – словно раздавленные неожиданностью. Похоже, наше одинаковое состояние и чувства удерживали нас от разговоров об этом. Когда мы перекусили, у одних появились раздражение, усталость и печаль, а у других – глупое удовлетворение. Теперь у нас были разные чувства, и мы заговорили.

– Почему они убежали? – спросил меня один из ребят.

– А ты не знаешь?

– Почему? – спросил брат, который сидел рядом, обняв колени и склонив голову набок.

– Не знаю, – ответил я.

И снова над деревней и долиной воцарилась щемящая тишина, окружив нас кольцом. Кто-то лег на камни, кто-то прислонился к стволу дерева и рассеянно смотрел на небо, которое, казалось, проникает внутрь наших голов.

– Слушай, – сказал Минами, внезапно встав и посмотрев на меня. – Ты ведь не пил воду из этого колодца?

– Что? – переспросил я с недоумением.

– Почему? – Минами задал вопрос серьезно. – Ты ведь знаешь почему. Они боятся эпидемии, верно? Деревенские сбежали, испугавшись эпидемии, бросили нас среди болезнетворных микробов.

Ребята запаниковали. Я подумал, что должен восстановить равновесие, пусть и шаткое. Иначе все впадут в отчаяние и наделают дел. И для меня это будет моей личной проблемой, которая срочно потребует решения.

– Эпидемия? – произнес я, скривив губы словно бы в насмешке. – Я даже не думал об этом.

– Ведь женщина умерла в амбаре. И наш товарищ тоже, – заметил он.

– Он был болен до того, как мы пришли сюда, – ответил я. – Разве я не прав, ребята?

– И животные тоже, – немного подумав, сказал Минами. – Так много животных умерло.

Воспоминания о куче и запахе звериных трупов, которых мы закопали только вчера, тут же всплыли в памяти и встревожили меня. Почему животные умерли?

– Крысиная болезнь, кроличья болезнь, – бросил я насмешливо. – Кто боится, бегите с жителями деревни!

– Я побегу! – Минами, энергично встал и закинул сумку на плечо, демонстрируя свою решимость. – Не хочу умирать. А ты можешь тут стонать от болезни и ждать, пока надзиратель не приведет следующую партию.

Вслед за Минами один за другим встали и остальные, пока не остались только мы с братом. Мы с ним посмотрели друг другу в глаза. Гладкая кожа вокруг его рта дрожала от напряжения. Когда Минами с ребятами начали подниматься по мощеной дороге, мы последовали за ними, но не взяли с собой мешки с вещами, демонстрируя свой протест.

Мы с братом поднялись по тропинке, которая зигзагом вела вверх по склону, и вышли на лесную дорогу, усыпанную влажными листьями, держась на небольшом расстоянии от группы Минами и шагая плечом к плечу. Протестуя против Минами, мы демонстрировали свою братскую привязанность, но я не был уверен, что сможем остаться в деревне после их ухода. Когда брат схватил меня за бок и посмотрел снизу вверх с лихорадочным волнением в глазах, я просто проигнорировал его. Его глаза спрашивали: «Это правда эпидемия? Может, и землеройки, которых мы выкапывали, не спали, а умерли от болезни?» Я повторял про себя: «Не знаю… Откуда мне знать?»

Выйдя из леса, Минами с ребятами с озабоченным видом стояли в том месте, где начиналась колея вагонетки. Забыв обо всем, мы подбежали к ним. Разногласия между нами были забыты, мы в едином порыве ошарашенно уставились на другой конец колеи, а потом тягостно вздохнули.

На противоположной стороне горы, где заканчивалась колея, из пней, досок, железнодорожных шпал и камней была сооружена баррикада, блокировавшая нам путь. Если бы мы попытались перелезть через нее на узкой тропинке по ненадежным камням и веткам, неизбежно упали бы на дно долины. Эта баррикада стояла перед нами, как крепкая стена, – настоящая опасная ловушка. На дне долины по-прежнему бушевал яростный шум воды после наводнений в верхнем течении. От потрясения мы на короткий момент потеряли способность принимать решение. Хотя я и не собирался бежать через долину, меня охватили те же чувства, что и ребят, и, задыхаясь от волнения, я просто молчал.

Затем сквозь голые ветки облетевших на зиму высоких деревьев мы увидели, как из сарая на дальнем конце колеи показался человек. Сначала закричал Минами, а потом и остальные завопили во весь голос.

– Эй! Эй! – кричали мы, размахивая руками и палками, чтобы привлечь внимание человека на том конце. Наши голоса, сливаясь друг с другом и разносясь эхом по долине, были похожи на отчаянный хор.

– Эй! Эй! Мы остались здесь! Эй!

Человек с маленьким смуглым лицом на дальнем склоне, очевидно, увидел нас. Он снял с плеча охотничье ружье и вскинул его, после чего быстро двинулся к самому высокому выступу слева от сарая. Мы опустили руки и перестали кричать, горло уже и без того драло от боли. Мы все поняли. Мужчина караулил тех безумцев, которые в отчаянии попытаются перейти на другую сторону долины. Чтобы помешать нам бежать, построили баррикаду и даже поставили часового. Мы оказались в блокаде.

Вспыхнув от ярости, мы последними словами ругали его с другого конца колеи. Но наши крики опускались на дно долины, растворяясь в шуме реки, не долетая до человека, стоявшего на склоне с голыми дубами и целившегося в нас из ружья. Мы были полны ярости и чувствовали одиночество.

– Что делают эти сволочи, – произнес Минами пронзительным от гнева голосом. – Они собираются убить всякого, кто попытается перебраться на ту сторону. Грязные сволочи!

– Почему? Почему они будут стрелять? – спросил мой брат. Его глаза были полны слез, а голос дрожал, как у напуганного ребенка. – Собираются убить?

– Мы же не враги, – пробормотал сквозь слезы другой мальчик, на которого перекинулось волнение моего брата. – Мы им не враги.

– Чтобы заблокировать нас! – выкрикнул Минами. – Хватит ныть. Они хотят нас заблокировать. Понятно?

– Зачем нас блокировать? – чуть слышно спросил брат, испугавшись яростного выражения Минами.

– Потому что ты, я, мы все заразились, – сказал Минами. – Они боятся, что мы распространим микробы. Поэтому они заблокировали нас, чтобы смотреть, как мы подохнем здесь, словно собаки или землеройки.

– Но мы же не заразились! – воскликнул я так громко, чтобы остальные услышали, зло зыркнув на Минами. – Они просто думают, что мы заразились. Кого-нибудь рвало с утра? У кого-нибудь появилась красная сыпь по телу? Или вши завелись?

Все молчали. Я сильно прикусил губу, когда до меня донеслось короткое эхо моего голоса.

– Возвращаемся, – немного погодя нарушил молчание Минами. – Лучше заболеть, чем быть застреленным.

Затем он с криком поддал ногой по заду стоявшего перед ним мальчика и бросился бежать. Вслед за ним по дороге через лес побежал и я. Минами несся во весь дух, я следовал за ним, задыхаясь. На опушке леса я, наконец, догнал Минами, который, выбившись из сил, остановился. Некоторое время мы с ним просто тяжко дышали, открыв рты и не говоря ни слова. Младшие ребята, сильно отставшие, бежали за нами, оглашая лес гулом, похожим на внезапный порыв ветра – предвестник бури. Их крики были полны тревоги.

– Не смей больше упоминать о болезни, – хрипло выдавил я. – Не прощу, если из-за тебя они начнут рыдать.

В ответ на мою тревогу Минами заносчиво вздернул подбородок, но больше не возражал. С недовольным и раздраженным видом он просто молчал.

– Послушай, – сказал я. – Я тоже не буду об этом говорить.

– Хм, – неопределенно хмыкнул он, казалось, размышляя о чем-то другом, а затем высокомерно добавил: – Если мы захотим сбежать, это легко. Даже если они будут охранять вагонетку, мы же не в яме сидим.

Я прекрасно понимал, что он блефует. Не глядя ему в лицо, я просто чувствовал, с каким раздражением он смотрит на меня. Слова кузнеца о «горной охоте» на сбежавшего курсанта, глубина долины и сила течения, которые мы видели своими глазами, убеждали меня только в том, что сбежать отсюда невозможно.

– Мы можем просто подняться на другую сторону горы, – сказал Минами, отвечая на мое немое отрицание, хотя его интонация уже не была высокомерной.

– Тебя забьют до полусмерти жители деревни на той стороне, – сказал я. – Так же, как они поступили с тобой, когда ты сбежал.

Блокада рельсов была символом – символом ненависти крестьян окрестных деревень, окружавших горную долину, в которой мы оказались заперты. Это была толстая, неподатливая стена, пробить которую оказалось невозможно. Мы не могли ни противостоять ей, ни прорваться сквозь нее.

– Изобьют до полусмерти, – простонал Минами. – Я трижды сбегал и трижды был избит до полусмерти. Только в этот раз на страже стоит человек с охотничьим ружьем. Знаешь, я как-то помогал забивать больных собак и скот. Представляешь, каково это? Телята стонут от боли, а молот размером с их голову.

– Прекрати, если не хочешь, чтобы я тебя ударил! – в бешенстве крикнул я. – Больше не говори ничего подобного.

– Скоро ты поймешь, – сказал он, подготовившись к моей атаке. – Чтобы как следует ударить теленка, трое мужчин должны поднять его на ноги. Моя работы заключалась в том, чтобы выманить его водой или травой.

Я уже готов был вцепиться ему в шею. Но через мгновение его глаза наполнились слезами. Я замер, тяжело дыша.

– Что? – буркнул он, вытирая слезы тыльной стороной ладони. – Я правда это делал.

– Сейчас у нас другая ситуация. Никто из нас не болен, – сказал я.

– Не знаю, как это выразить, – расстроенно произнес он. – Я просто вспомнил, как убивал телят. Вспомнил все сразу.

Я почувствовал, что и меня затягивает горестное отчаяние, охватившее Минами. Я больше не мог скрывать, как дрожат мои губы, и уже не только от гнева.

– Но мы ведь ничего не можем сделать. Не плачь. Мы заблокированы. Мы ничего не можем сделать.

Мой брат и остальные ребята догнали нас. Окруженные остальными, мы с Минами смотрели друг другу в глаза, как лучшие друзья.

Я не собираюсь оправдываться за то, что мы затеяли в тот поздний вечер. Никто не выдвигал такого плана и не одобрял его. Пусть это и было неправильно, но это началось так же естественно, как резкий рост у детей подросткового возраста. Первое, что мы сделали, выбрали по дому на человека или один дом на двоих, навалились и взломали двери. Совершая кражу, мы не испытывали ни дрожи, ни волнения, мы просто искали спрятанную еду.

Мы с братом выбрали дом с решетчатым забором, расположенный в конце мощеной дороги, ведущей в долину. Я оттянул навесной замок и разбил его камнем, который принес брат. Осторожно и ловко, как проворная рыбка, брат проскользнул в темное помещение. Внутри было темно, как в заброшенной части леса. Сохранился запах людей, но он уже становился затхлым, лишенным теплоты «жизни». Ни в шершавых стенах, ни в почерневших потолочных балках, ни в тяжелой мебели, придавившей уложенные на полу циновки-татами, ни в одном углу не было глаз, которые могли бы следить за чужаками, проникшими внутрь. Здесь не было людей. Этот дом был оставлен.

Уровень пола в доме был немного приподнят, и, поднявшись наверх, мы ступали по татами и половицам, бесчувственно пинали ногами забытое нижнее белье, словно собирая придорожные цветы. В углу нашли припрятанный мешок с рисом, немного сушеной рыбы и каплю соевого соуса на дне старой треснувшей бутылки. Все это мы вынесли на улицу. Работали медленно и молча. Когда я нес банку молотой соевой муки, чтобы добавить ее к куче еды, собранной другими, Минами окликнул меня. Скривив лицо, он бросил к общей куче еще один мешок с провиантом, который только что вытащил из маленького дома с соломенной крышей на углу.

– Никогда не занимался мелким воровством, – сокрушенно признался он.

– Ну, и как там у тебя теперь? – крикнул я ему в ответ, ведь он всегда рассказывал, как возбуждался каждый раз, когда совершал преступление.

– Сейчас я спокоен.

Его голос затих, оставив ощущение безнадежности, а я вернулся к своему «мелкому воровству». Мы продолжали искать еду, потому что нам больше нечем было заняться. Это занятие совершенно не стоило того, чтобы его продолжать. Дома были маленькими, а продукты – некачественными. И любопытство это пробуждало лишь на короткий момент. Мы с братом решили отнести на площадку перед школой столько, сколько сможем взять в руки. Там наши товарищи уже складывали трофеи – потрепанные мешки с едой. Они гарантировали нам минимальное пропитание на длительный срок, вот и все. Мальчики были измотаны и, казалось, стыдились выложенных у ног находок. Мы коротко прокомментировали добычу, а затем вернулись вниз по склону, чтобы собрать оставшийся провиант.

– А! – вскрикнул брат. – Вон там!

Расслабленные мышцы внезапно напряглись, кровь прилила к голове. Перед продуктами, которые мы собрали, стоял корейский мальчик с мешком риса на плече и смотрел на нас. Тишина долины, внезапно взорвавшиеся крики товарищей и солнечный послеполуденный свет окутали меня. Раскрасневшись, я медленно пошел вперед, глядя на своего противника. Мешок с рисом упал с его плеча, и, когда он опустил голову и присел, я бросился на него.

Мы схватились в драке. Ногти впились в кожу, мы стали толкаться, ноги переплелись, мы упали на дорогу, беззвучно катались, нанося удары локтями и коленями. Мы боролись молча, изо всех сил. Тело корейского мальчика сильно пахло и было невероятно тяжелым. Он придавил локтем мою правую руку, навалился всем телом так, что я не мог пошевелиться, и сунул мне в ноздри толстые пальцы. Кровь из носа потекла по подбородку, а я никак не мог вытащить голову из-под груди своего противника. Он тяжело дышал и тоже не мог пошевелиться. Я высвободил левую руку, растопырил пальцы и стал царапать землю. Слух уловил приближающиеся шаги брата и угрожающий хрип корейского мальчика, затем брат сунул мне в руку камень. Я ударил своего противника по затылку большим и тяжелым кулаком с зажатым в нем камнем.

Корейский мальчик застонал, отпрянул и сполз с меня. Прикрыв ноздри рукой, я встал. Мой противник лежал на земле, у него было круглое пухлое детское лицом, толстые губы и узкие глаза, он с мягким выражением смотрел на меня. Я собирался как можно сильнее ударить его в солнечное сплетение, но передумал и обернулся к брату. Он стоял под деревом у дороги, упершись руками в бедра и глядя на нас широко распахнутыми заплаканными глазами.

Я потрепал его за подбородок и подобрал оставшийся провиант. Когда брат хотел было забрать мешок с рисом, который пытался украсть корейский мальчик, я остановил его. Я не собирался брать мешок себе. Оставив противника лежать на земле и наблюдать за нашими передвижениями, мы пошли обратно по склону.

– Ты сильный, – сказал мой брат тонким голосом, его лицо было залито слезами.

– Он тоже сильный, – ответил я, капая кровью из носа на провиант.

Когда я обернулся, то увидел, как корейский мальчик с мешком в руках, прихрамывая, собирался пересечь короткий узкий мост через долину. Должно быть, он направлялся домой, в корейское поселение на склоне холма напротив. Не только мы остались здесь, подумал я, и что-то смутное шевельнулось внутри. Кровь продолжала течь из носа, казалось, если я не лягу, задрав голову наверх, то скоро и грудь, и руки, и еда пропитаются кровью. Не в силах сдерживаться, мой брат обогнал меня, и побежал вверх по мощеной дороге, чтобы рассказать остальным о моей драке с внезапно появившимся корейским мальчиком. Новость о том, что кроме нас остались и другие люди, подняла волну среди товарищей. А вечером мы нашли еще одного брошенного «соседа».

Мы подыскивали жилье для ночлега и готовили ужин. Каждый выбрал дом на собственный вкус. Мы с братом выбрали здание, похожее на склад, на вершине склона над школьной площадкой, вероятно, во время сбора урожая оно выполняло роль зернохранилища. На земляном полу валялись солома, пустые мешки и кукурузная шелуха, а на возвышении с дощатым полом мы собирались спать. Мы принесли туда найденные продукты, а также старое одеяло с цветочным узором. Пока я носил дрова и складывал их на земляном полу, брат собирал овощи с небольшого поля за складом, а также принес кастрюлю из дома неподалеку. Мы положили в кастрюлю мелко нарезанные овощи, сушеную рыбу, несколько горстей риса и пошли качать воду из насоса перед школой.

Наши товарищи столпились перед амбаром, заглядывая внутрь через открытую дверь. Замерев в изумлении, они тесно прижались, навалившись друг на друга, а вечернее солнце отбрасывало от толпы лиловые тени. Мы с братом подбежали и увидели внутри темного помещения накрытый тканью труп и сидящую рядом с ним девушку, отрешенную, но полную враждебности. Почти не дыша, я смотрел на нее.

– Ее бросили, – взволнованно произнес Минами с жаром в голосе, оттесняя толпу мальчишек, чтобы подойти ко мне, – так и не похоронив умершую, просто сбежали. Отвратительные типы.

– Хм, – обронил я и посмотрел на маленькую неподвижную головку девушки, испуганно косившейся на нас, и на лоб трупа, белый, как растение. Внутрь стал проникать свет с улицы, подернутый золотистым блеском заката.

– Чувствуете, как воняет, – фыркнул Минами. – Так же пахнет дохлая собака.

– Кто их нашел?

– Кто-то решил здесь переночевать, – возбужденно хихикнул он. – Мертвая женщина и чокнутая девчонка. Кто-то хотел поспать с ними.

– Так, все, хватит глазеть, – велел я, испытывая что-то неприятное при виде полуоткрытого от страха рта девушки, розовых десен и дрожащих от напряжения щек – все это было грязно и некрасиво. И я не хотел видеть мертвое тело.

– Пусть тот, кто открыл дверь, закроет ее, – сказал Минами.

Когда один из наших товарищей боязливо подошел к двери, лицо девушки исказилось, будто она готова была разрыдаться. А когда дверь почти захлопнулась, из-за нее донеслись всхлипывания. От этого девушка стала казаться еще более загадочной, и чувство нарастало. Но дверь так и не закрылась: ее заклинило, а мальчик, которому предстояло довести дело до конца, застыл на месте, дрожа от страха. Так мы и стояли некоторое время – и это было по-настоящему жутко. С тяжелым грузом на душе мы разошлись по домам и занялись приготовлением ужина.

Мы с братом разожгли дрова на земляном полу, поставили кастрюлю и, испытывая неимоверный голод, обсуждали нашу новую плачущую «соседку».

– Эта девушка, – задумчиво произнес брат, – должно быть, сошла с ума, потому что ее мать умерла.

– Откуда ты знаешь, что она сошла с ума?

– Она была грязной, – сказал он неопределенно, – да?

– Да, – кивнул я. – Немного грязной.

Рисовая каша с овощами сварилась невероятно быстро, да и вкус был неплох. Вытащив столовые приборы из походных сумок, мы молча ели. Пламя в очаге посреди земляного пола согрело воздух внутри помещения, вдруг откуда-то повеяло сырым запахом. Наевшись до отвала, мы почувствовали, что размякли, как моллюски, и, завернувшись в одеяло, улеглись на расстеленную на полу солому. Стояла ночь, в этой деревне мы были свободны. И когда нам спать, могли решать сами. Брат закрыл глаза, натянул до подбородка грубое одеяло, пахнущее потом и жиром, и ровно задышал. Я подумал, не отнести ли остатки каши девушке. Но это было слишком хлопотно, да и пугало большое тело женщины, лежавшее рядом с ней. В памяти всплыл труп, который я видел в тусклом вечернем свете. И наш мертвый товарищ, застывший лицом вверх в заброшенном храме. Я подумал о смерти, и меня охватило чувство, от которого заболело в груди и запершило в горле, а в животе все внезапно сжалось. Такое со мной случалось иногда, словно это была хроническая болезнь. Как только возникало это чувство и возбуждение во всем теле, я не мог избавиться от него, пока не засну. Потом, когда наступал день, я уже не мог воспроизвести само чувство. На спине и ногах выступил холодный пот, тревога наполнила голову. Смерть для меня означала, что через сотню лет, через много сотен лет, в далеком будущем меня просто не будет. И в том далеком будущем, вероятно, тоже будут войны, подростков будут отправлять в исправительные учреждения, кто-то будет заниматься проституцией, кто-то вести вполне здоровую половую жизнь. Но в этом будущем не будет меня. Кусая губы, сердясь и сходя с ума от беспокойства, я продолжал размышлять. Из двух трупов, должно быть, уже вырывается бесчисленное количество болезнетворных микробов, заражая воздух в тесной долине. И мы с этим ничего не можем поделать. Я сильно задрожал.

– Что такое? – спросил брат.

– Ничего страшного, – хрипло сказал я. – Засыпай быстрее.

– Тебе не холодно? – смущенно спросил он после некоторого молчания. – Наверное, сквозняк.

Я поднялся, отодрал от пола соломенную циновку и пошел к деревянной входной двери, чтобы заткнуть щель. Сквозь щель я увидел, как где-то рядом с корейским поселением на склоне горы напротив мерцает мягкий свет костра, словно сигнальный огонь. Я подумал, что тот парень разжег костер, отчего в душе, как бутон цветка, распустилось теплое чувство, похожее на дружбу. Синяки на теле и боль в носу теперь казались даже приятными. Этот парень очень сильный. Среди корейцев часто встречаются силачи, поэтому драки с ними занимают столько времени.

– Покажи мне открывашку с верблюдом, – попросил брат мягким голосом. – На минутку.

Я достал из сумки открывашку в форме верблюжьей головы и вложил ему в руку. Сейчас вещица была бесполезна, но нам с братом она очень нравилась, брат хотел, чтобы я ему подарил эту открывашку. Когда я снова забрался под одеяло, он прижался ко мне спиной, стало тепло и уютно.

– Эй, – ласково окликнул я. – Ты не боишься?

– Что? – сонно переспросил он, зевая. – Одолжи мне ее на время. Можно я буду держать ее в своем мешке?

– Вернешь потом, – великодушно согласился я.

Костер на земляном полу почти погас, в лесу, окружающем долину, раздавались крики животных, резкие взмахи птичьих крыльев и треск древесной коры, которая лопалась от холода. Подавленный раздражающим, отчаянным, тяжелым образом смерти, я изо всех сил старался заснуть, а слыша мирное дыхание спящего брата, так завидовал ему, что мои нежные чувства готовы были раствориться. В деревне остались непогребенные мертвецы и брошенные люди, кто-то спал, кто-то страдал от бессонницы. Люди за пределами, переполненные злобой к оставшимся, крепко спали.

На следующее утро мы с братом снова сварили кашу с овощами и в полном молчании съели ее, сидя лицом к очагу на земляном полу. Аппетита не было. В деревне было абсолютно тихо. Снаружи слабо светило мягкое зимнее солнце. Игольчатый лед на земле подтаял и осыпался. Мы подняли воротники курток и пошли вниз по склону. Кто-то из ребят сидел на корточках, кто-то бесцельно слонялся по площадке перед школой. Атмосфера лени, бездействие, охватившее их, подействовали, как яд, и на меня.

Мы с братом сели на камень в углу площадки и обняли колени. Группа вокруг Минами начала играть в чехарду, однако играли они без задора, через силу, и зрителям вскоре стало скучно и даже тягостно. Несмотря на то, что игра должна была быть энергичной, выглядела она ненамного интереснее, чем просто сидеть, обняв колени. Когда чехарда наскучила, Минами и ребята встали в круг, спустили штаны и подставили голые тела ветру. Раздалось непристойное хихиканье, затем бурный смех. Но и это тоже было неинтересно.

Во время этой вялой игры я иногда бросал взгляд на старинные настенные часы, которые принес один из ребят, или смотрел на небо, пытаясь вычислить время по положению солнца. Но время тянулось очень медленно или просто замирало. Я раздраженно думал, что оно вообще не движется. Время, как домашняя скотина, не двигалось без строгого надзора людей. Как лошадь или овца, время не сдвинется ни на шаг без приказа взрослых. Мы просто застыли во времени. Нам было нечего делать. Но нет ничего более тяжелого, раздражающего и утомительного, чем сидеть без дела. Я встал, дрожа.

– Ты куда? – Брат поднял на меня расфокусированный взгляд.

– Собираюсь отдать остатки каши девушке в амбаре, – внезапно придумал я.

– Понятно, – пробормотал он, склонив голову. Его затылок, худой и грязный, поражал при этом своей красотой. – А я пойду поищу вкусных овощей.

– Хорошо бы удалось найти китайскую капусту, – сказал я и побежал вверх по склону к нашему дому, оставив брата.

Холодная каша лежала на дне кастрюли. Посмотрев на нее, я заколебался, но не передумал. Делать мне было больше нечего. А для нас, запертых в деревне, все было таким же холодным и застывшим, не таявшим от тепла. На обратном пути я думал о том, как далеки от мягкости и тепла дорога, голые деревья, здание школы и мои товарищи, сидящие на корточках на школьном дворе, словно звери.

Тяжелая дверь амбара была прикрыта, оставалась лишь узкая щель. Я заглянул внутрь и увидел лицо девушки, освещенное неестественно белым светом, словно его присыпали мукой. Она пристально смотрела на меня, глаза опухли от недосыпания. За ее узкими плечами лежал труп. Наверное, из-за запаха она пересела подальше и пытается вдохнуть свежий воздух через щель, подумал я, чувствуя, как меня охватывает отвращение. Я быстро просунул кастрюлю в дверь. Девушка вдруг испуганно вскочила. Мой взволнованный голос был хриплым и робким:

– Эй, вот, поешь.

Она молча поклонилась, дрожа, словно птичка. Я заговорил снова, злясь на свою медленную манеру речи:

– Твоя мать умерла? Давай, ешь.

Она закрыла уши и упрямо молчала. Я резко развернулся и побежал по дороге, кусая губы от злости. «Вот дура, вот дура», – бормотал я про себя, проклиная девчонку. Но казалось, если я прекращу ругаться на нее, то слезы потекут из глаз. Что-то на меня нашло. Когда я вернулся к школе, ребята стояли вокруг моего брата, который сидел и вместо капусты держал меж коленей облезлую, нездоровую на вид собаку средних размеров. Собака ласково терлась носом о его грудь и подвывала от голода.

– Эй, где ты ее нашел? – спросил я с удивлением. – Где была эта собака?

Брат молчал, демонстрируя несдерживаемую гордость, радость и стеснение на лице с серыми мешками под глазами.

– Он не может говорить от радости, что нашел собаку, – вмешался Минами недовольно, в его голосе смешались зависть и насмешка. – Давайте забьем ее до смерти и съедим.

Мой брат задрожал и обнял собаку. Подняв голову, он бросил на Минами злой напряженный взгляд.

– Смотри, смотри, – сказал Минами, обиженный угрюмостью брата, и продолжил с подчеркнутым презрением: – Вцепился в собаку и не хочет ее отпускать. Ну что, твоя штука размером с палец уже затвердела? Для собаки в самый раз?

Кусая губы и дрожа от ярости, брат стерпел бурный смех мальчишек.

– Отведи его домой и дай немного сушеной рыбы, – решительно велел я, сдерживая Минами с ребятами. – Не обращай на них внимания.

Младшие мальчики побежали за моим братом, который, вернув доброе настроение, повел собаку к зернохранилищу, свистнув ей. Минами посмотрел на меня с лукавой улыбкой, а потом пнул камень кончиком ботинка. Поскольку и ему, и мне было скучно, хорошо, когда что-то происходило, но сил бороться друг с другом у нас не было.

От стоявшего на месте времени и тишины, окутавшей долину, нас стали одолевать раздражение и усталость. И мы чего-то ждали. Все равно чего. Того, что восстановит нашу жизнь и придаст ей напряжение, пусть бы это было даже возвращение жителей деревни. Мы вломились в их дома, ограбили и заняли их, но уже не знали, ненавидеть или нет тех взрослых, что нас бросили.

Перевалило за полдень, и несмотря на отсутствие аппетита, нужно было приготовить обед, поэтому я отправился к амбару. Пустая кастрюля была выставлена из дома и стояла рядом с дверью. Я заглянул внутрь и на несколько мгновений встретился глазами с девушкой, слабый взгляд которой стал чуть менее настороженным. Но мы не разговаривали друг с другом. После еды я поделил остатки, одну половину отдал собаке, которая теперь постоянно терлась головой о бедро брата, не отходя ни на шаг, а вторую отнес девушке. Она смотрела из темноты за дверью на кастрюлю, которую я ей протягивал. Но не протянула руку, чтобы взять ее. Я поставил кастрюлю на пол и подумал, что ей, наверное, хочется пить. Поэтому пошел к насосу перед школой, чтобы наполнить старую флягу.

Когда я вернулся, девочка жадно жевала еду из кастрюли. Я показал ей флягу, и несмотря на то, что она смотрела на меня все так же напряженно, вернулся вполне довольный. А собака моего брата жадно глотала не только нашу кашу, но и все, что ей подкладывали наши товарищи.

Мутное время все же двигалось, и ближе к вечеру мы увидели, как по узкой тропинке, ведущей из корейского поселения на противоположном склоне горы, медленно спускается мальчик. На спине у него был громоздкий сверток, завернутый в белую ткань. Мы сразу же поняли, что это мой противник в драке, и он, очевидно, несет тело мертвого взрослого человека, запеленатое в белую ткань. Потрясенные, мы, не отрываясь, наблюдали, как корейский мальчик напрягает сильные ноги, чтобы удержать тяжелый груз. Когда его голова и белый сверток скрылись за зданием школы, мы прошли по переулку, от соломенных крыш которого несло сыростью и запахом мочи, после чего вышли на травянистый склон, ведущий в долину. По мере того, как корейский мальчик спускался вниз, мы тоже медленно двигались вниз по склону по нашей стороне. Очевидно, он заметил нас, но при этом упорно смотрел вниз и не обращал на нас внимания, пока не добрался до ровного луга на дне долины, прямо у узкой речки, на противоположной стороне от того места, где мы закопали животных.

После этого он опустил сверток на землю, бросил короткий взгляд на нашу молчаливую группу, а затем очень быстро взбежал по узкой тропинке и вернулся вниз, неся мотыгу на плече, как ружье. Как только он стал копать землю рядом с белым свертком, мы поняли, что нам нужно делать. Раз он хоронит своего мертвеца, то и мы похороним своего. Жаркими взглядами мы переглянулись с ребятами.

– Эй, – сказал Минами, – давайте мы тоже похороним его.

– Давайте, – поддержал его я, чувствуя, как набираюсь сил.

– Мы принесем его сюда, – быстро крикнул он, перебивая меня. – А ты пока копай здесь, возьми еще двоих или троих.

Я кивнул и подбежал к постройке вроде сарая, где хранились мотыги. Мой брат сидел на корточках на вершине склона и поглаживал по спине испуганную собаку, которая с момента появления корейского мальчишки начала скулить, поджав хвост. Мы приступили к работе. Я знал, что брату хочется присоединиться к нам, но когда мы почти вырыли яму, а Минами с ребятами спустились вниз и принесли тело нашего товарища, завернутое в одеяло, собака начала так выть, будто ее душат, дрожать и жаться к ногам брата, что я так и не смог позвать его на работу.

По опыту закапывания трупов собак, кошек, крыс мы знали, что для захоронения нужно вырыть яму значительной ширины и глубины. Поэтому после того как Минами с ребятами положили тело, плотно завернутое в одеяло, на вершине луга за небольшим курганом, где мы закопали животных, они пришли помочь нам. На другой стороне долины корейский мальчик, поднимая мотыгу почти вертикально, копал яму для своего покойника.

В толстом исподнем мы пропотели, и от грязного тела стало вонять чем-то затхлым. Мы отнесли завернутое тело к яме и положили внутрь, но яма оказалась слишком мелкой. Мы вытащили тело в одеяле, перепачканном землей, снова залезли в яму и стали копать дальше. Похоже, на той стороне работа тоже буксовала. Со дна вырытой нами ямы начала сочиться грунтовая вода. Мы положили туго завернутый в одеяло труп в быстро углубляющуюся лужу красно-коричневой воды. Отойдя в сторону от Минами и ребят, которые аккуратно укладывали труп, словно сажали луковицу, а затем присыпали его мягкой землей, я сел рядом с братом. Он все еще сидел на корточках и прижимал к коленям собаку. С вершины луга, где мы сидели плечом к плечу, яма с телом товарища и яма, где мы закопали трупы животных, выглядели, как две точки строгой последовательности. Я подумал о могилах, которые через равные промежутки вытянутся от этих точек, о множестве тел, которые еще предстоит похоронить. Сколько же людей еще погибнет на полях сражений по всему миру? И сколько будет копать ямы, чтобы хоронить их? Мне казалось, что от могилы нашего товарища теперь по всему свету будут до бесконечности расходиться другие могилы. Наш друг уже лежал в земле, грунтовые воды впитывались в его кожу, волосы и проникали в задний проход. А грунтовые воды, просочившись сквозь бесчисленные туши зверей, уходили под землю, а потом всасывались жесткими корнями травы.

Я был подавлен и не хотел об этом думать. Поднявшись, я посмотрел на противоположный берег реки. Корейский мальчик тоже закончил похороны. Он пытался поднять лежавший рядом камень, такой большой, что его едва можно было обхватить. Я понял его достойный замысел. Он собирался поставить его как надгробную плиту или тяжелую крышку, чтобы труп не поднялся посреди ночи. Как бы то ни было, такое поведение мне показалось героическим и помогало отогнать уныние. Я сбежал вниз по склону и похлопал по плечу Минами, который засыпал могилу землей.

– Что? – спросил он, подняв раскрасневшееся лицо.

– Смотри, – указал я на другую сторону, хотя высокая трава и неровный рельеф земли скрывали корейского мальчика, склонившегося над камнем. – Ему одному не справиться, давайте поможем.

Минами озадаченно посмотрел на меня, но все же рванул за мной, как только я побежал. Мы перепрыгнули на другой берег через реку, где она была совсем узкой, и побежали по траве. Крупный мальчик быстро выпрямился, подготовившись к нападению, и наблюдал за нашим приближением.

– Мы поможем тебе, – крикнул я, размахивая руками. – Этот камень тяжелый. Мы поможем.

– В одиночку его не поднять, – добавил Минами.

Мальчик настороженно посмотрел на нас, затем на его толстых губах появилось озадаченная усмешка. Мы подошли к нему, опустив руки вниз, демонстрируя, что не собираемся нападать исподтишка. Он покраснел, вероятно, от смущения и волнения. Мы помогли ему поднять камень. Когда мы надежно установили его на холмике земли, то сделали глубокий выдох, потянулись и посмотрели друг на друга. Мы все были в растерянности оттого, что внезапно дело закончилось, и чувствовали себя неловко.

– Это над твоим домом был бумажный красный флаг? – смущенно спросил Минами глухим голосом. – Твоя мать умерла?

– Отец, – медленно шевеля губами, ответил кореец. – Мой отец умер. А мать сбежала с деревенскими жителями.

– Почему ты не убежал? – спросил Минами.

– Мой отец умер, осталось его тело, поэтому я не убежал, – ответил он.

– Значит, отец, понятно, – неопределенно произнес Минами и закрыл рот, словно бы ответ его устроил.

Корейский мальчик перевел свои яркие глаза с него на меня и уставился на мой красный раздутый нос. Я же в ответ разглядывал несколько иссиня-черных синяков на его широком плоском лице. На губах моего противника заиграла улыбка.

– Как тебя зовут? – торопливо спросил я.

– Ли.

Мальчик опустил голову, чтобы скрыть улыбку, игравшую на его лице, и носком плетеной соломенной сандалии, которую он носил на босу ногу, написал иероглиф своей фамилии на мягкой поверхности земляной насыпи.

– О, – пробормотал я невнятно, пораженный красотой единственного иероглифа, из которого состояла его фамилия. – Ли, значит?

– Я уже забыл о том, что было утром, – сказал Ли, все еще глядя вниз.

– Я тоже, – ответил я.

Мы посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись без всякой причины. Мне показалось, что Ли мне понравился.

– Вы тоже кого-то хоронили? – спросил он Минами невзначай, будто разговаривал с друзьями. – Кто-то умер?

– Один из наших.

– И еще умерла женщина, которая жила в амбаре, – добавил я, внезапно вспомнив. – Значит, в деревне умерло три человека.

– Женщина, которая приехала в эвакуацию, – произнес Ли с интересом. – Вы ее уже похоронили?

– Нет еще, – сказал я.

– Если жертву эпидемии не похоронить, то болезнь перекинется на живых, – авторитетно заявил Минами. – Я слышал это от надзирателя в колонии.

– Там с ней девчонка сидит рядом, – сказал я. – Мы не можем просто вынести ее и похоронить.

– Я знаю эту девчонку! – воскликнул Ли, показывая широкие белые зубы, его глаза сияли от гордости. – Я поговорю с ней.

– Тогда мы похороним ту женщину, – сказал Минами высоким тоном, подстраиваясь под Ли. – Мы похороним кого угодно.

Встав по обе стороны от Ли, мы перепрыгнули через ручей и вернулись к нашим взволнованным товарищам. Я занялся выкапыванием ямы для тела женщины, больше и глубже той, что мы сделали для нашего товарища, а Ли с остальными должны были спустить тело вниз. Прихватив половину мальчишек, Ли и Минами с криками, будто это была опасная банда, рванули вверх по крутому склону, усыпанному желтыми засохшими листьями и стеблями, то и дело поскальзываясь.

Мы уже привыкли копать ямы, работа спорилась. Мы разделились на команды, одни разрыхляли землю мотыгами, другие ее выкапывали. Когда выползали насекомые, мы тут же их прихлопывали. Ли с ребятами, вероятно, разговаривали с девушкой перед трупом в амбаре, поэтому долго не возвращались. Прошло много времени, и мы, наконец, услышали громкие голоса с дороги. Я оставил ребят доделывать работу и отправился вверх по грязной тропинке, которая подсыхала после того, как иней растаял.

Минами шагал по дороге, неся на плечах мертвую женщину, завернутую в одеяло и белые простыни, словно теленка с перебитыми ногами. Все остальные помогали, поддерживая тело. Высокий Ли шел в стороне с девушкой, наклонившись к ней, и что-то говорил. Она держалась особняком, но внимательно следила за происходящим. Похоронная процессия прошла мимо меня, а я стоял на краю дороги, наблюдая за ними. Девушка подошла ближе: бледная, с потрескавшимися губами и слезами на глазах. Она не обращала на меня внимания, ее взгляд был устремлен прямо вперед, а плечи дрожали от сдерживаемых рыданий.

– Послушай, что тут поделаешь, она умерла, – пытался утешать ее Ли. – Твоя мать умерла. Но тело уже стало пахнуть. Мы должны ее похоронить.

Я спустился вслед за ними. Мои товарищи продолжали молча и энергично махать кирками. Минами с помощниками чувствовали стеснение перед девушкой, да и делать было больше нечего, поэтому так и стояли, держа тело. Девушка остановилась на вершине луга, не обращая внимания на призывы Ли, села на корточки и не стала подходить к яме. Она наблюдала за работой, содрогаясь от рыданий.

Ловко, как гробовщики, мальчишки уложили труп на дно ямы и засыпали его землей. Девушка плакала, уткнувшись лицом в колени. Нам с Ли было неловко стоять рядом. Поэтому мы оставили плачущую девушку и спустились вниз.

– Может, камень положить сверху? – спросил Минами у Ли, подойдя к нему. – Не знаю, что нужно делать после того, как закопал покойника.

– Нужно притоптать землю, – сказал Ли. – Можно ногами утрамбовать.

Мы колебались. Затем осторожно поднялись на мягкую земляную насыпь над трупом, который лежал под землей с поджатыми ногами и скрещенными на груди руками. Мы разделились на три группы, чтобы притоптать три могилы. Мой брат, не выдержав, присоединился к тем, кто утрамбовывал могилу животных.

Когда мы, следуя примеру Ли, начали медленно утрамбовывать землю, горные хребты вокруг долины окрасились в темно-красный цвет, и только вечернее небо над тихой деревней оставалось белым. Быстро сгущающиеся сумерки придали нашему занятию торжественности. Это было похоже на тот самый невыносимый образ «смерти», который появлялся передо мной по ночам, сжимая грудь и вызывая холодный пот. Мы продолжали свое занятие все с большим рвением.

Первобытные японцы боялись воскрешения мертвецов, поэтому сгибали ноги трупов и придавливали могилы тяжелыми каменными плитами. Вкладывая силу в движения ног, мы изо всех сил утаптывали землю, опасаясь, что наш бывший товарищ восстанет из-под земли и будет бесчинствовать в деревне, где остались только брошенные дети.

В какой-то момент мы придвинулись друг к другу, схватились за руки и встали плотным кольцом, топча землю на свежем воздухе сгущающейся ночи, в холодном тумане и при промозглом зимнем ветре. Казалось, между нами, потерявшимися детьми, установилась прочная связь.

Под тонким слоем земли, сохранившей чуть больше тепла солнечного света, чем туман или покрытая мурашками кожа ребят, лежали мертвые люди с поджатыми руками и ногами, холодные темные глаза были скрыты мертвыми веками, а в интимных местах между бедрами уже кишели черви.

Они пугали нас, как птицы, резко вылетающие из-под ног, но они были ближе к нам, чем те взрослые с охотничьими ружьями, построившие баррикаду, которая заблокировала нас, те трусливые взрослые из «внешнего мира». Наступила ночь, и поскольку никто не выбегал из этих мертвых домов, окликая нас добрыми голосами, мы еще долго молча топтали землю, прижимаясь друг к другу плечами.

На следующее утро, когда я принес завтрак, девушка сидела на солнце на низких каменных ступеньках перед амбаром. Впервые она взяла кастрюлю, когда я протянул ее. Я был очень рад этому. Мне хотелось дождаться, пока она поест, и еще посмотреть на нее. Но она не приступала к еде.

– В обед приходи к нам поесть, – грубовато предложил я и, не дожидаясь ответа, убежал.

Наступил обед, а девушка так и не ответила на мое приглашение. На сей раз мы пошли с братом и собакой и отнесли ей еду. Она гладила собаку короткими тонкими пальцами и все время, что мы были рядом, не поднимала головы. Я вернулся домой, довольный тем, что она привыкает ко мне.

Днем было довольно холодно, я разжег костер на земляном полу, лег рядом и немного поспал. Брат пришел меня будить. Он возбужденно кричал, поэтому я сразу же выскочил на дорогу, где солнце стояло еще высоко.

– Ли зовет! – кричал брат, брызгая слюной. – Он говорит, что покажет всем солдата.

– Солдата? – воскликнул я, заразившись его возбуждением.

– Солдата! Беглого солдата!

Подталкивая брата, я побежал вниз по склону. Ли стоял на площадке перед школой, его румяное лицо, похожее на спелую хурму, стало еще краснее от волнения. Но Минами и остальные ребята были взволнованы даже больше, чем Ли.

– Правда солдат? – спросил я Ли, задыхаясь.

– Обещайте не рассказывать жителям деревни, – с подозрением произнес он. – Вы ведь не нарушите слова, не предадите?

– Правда солдат? – сердито повторил я.

– Скажу, если только пообещаете, что никто не проболтается, – сказал он.

– Я не доносчик. Мы забьем любого, кто его сдаст, – повернувшись к ребятам, громко рявкнул я.

– Так, все об этом будут молчать.

Все поклялись держать язык за зубами. Минами, голос которого был пронзительным от раздражения и ожидания, заговорил, почти угрожая Ли, который все еще колебался:

– Ты обращаешься с нами, как с собаками! Хватить уже, иначе пожалеешь.

Решившись, Ли кивнул, и мы вместе с ним побежали по дороге. Он выглядел напряженным, словно уже начал жалеть о том, что раскрыл свой секрет, и почти не отвечал на наши вопросы. А мы, упорно продолжая задавать вопросы, пересекли короткий мост и поднялись по крутой тропинке к корейскому поселению. Я вспомнил армейских курсантов, стоявших у грузовика, и жаждущих убийства группу охотников из деревни с бамбуковыми копьями. Должно быть, нелегко было незамеченным для них сбежать через долину.

– Где ты нашел солдата? – снова задал я очередной вопрос, обхватив Ли за плечи. – Давай, рассказывай.

– Сам не знаю, – ответил он, помедлив. – Он уже давно укрывается в нашем поселении. Днем спит в заброшенной шахте, а ночью выходит, чтобы поесть.

– И сейчас он в шахте? – поинтересовался Минами.

– Сейчас он и днем у меня, потому что жители деревни и нашего поселения разбежались.

– Что он делает? – взволнованно спросил брат. – А, что делает-то?

– Сейчас я тебе его покажу, – возмущенно ответил Ли, после чего замолчал.

Дома в корейском поселении, еще более бедные, чем деревенские дома, походили на сараи с совсем низкими козырьками крыш. Дорога здесь была не мощеная, с пересохшей пыльной землей. Задние стенки домов смотрели прямо на лес, толстые ветви елей нависали над дорогой. В горле пересохло от ожидания. Мы послушно шагали за Ли, поднимая клубы пыли.

Ли остановился в конце ряда домов, перед низкой дверью дома, кривой, изъеденной червями и обшитой досками, именно здесь мы тогда видели красный флажок. Мы тоже остановились. Затем он подал сигнал, прошел по узкой тропинке, ведущей к двери, и зашел внутрь. Мы ждали. Вдруг низкая дверь открылась, Ли высунул голову и с тяжелым мрачным выражением сказал:

– Заходите.

Мы вошли и, постепенно привыкая к темноте, увидели, как человек, лежавший на соломенных циновках на земляном полу, медленно приподнимается. Мы все не могли войти в дом, поэтому те, кто стоял сзади, навалились на стоявших перед ними и, затаив дыхание, смотрели на этого человека. Мужчина оглянулся на Ли, стоявшего у него за спиной. Мы уставились на его бледное, покрытое щетиной горло, которое подергивалось в темноте.

– Все в порядке, – произнес Ли, успокаивая мужчину. – Они друзья. Все в порядке. Они никому не расскажут.

Теплый сгусток ожидания у меня в груди растаял, и на смену ему пришло горькое разочарование. В этом человеке не было ни лоска, ни блеска курсанта. У него не было ни складной, облаченной в форму фигуры с маленьким упругим задом, ни мускулистой шеи, ни синеватого, гладко выбритого подбородка. Этот человек угрюмо молчал, демонстрируя мрачное и усталое выражение на жалком лице неопределенного возраста. А вместо возбуждающей фантазии военной формы на нем был рабочий комбинезон.

– Посмотрите, а потом уступите очередь остальным, – сказал Ли, будто показывал друзьям кролика и желал его побыстрее спрятать. – Он устал и не хочет, чтобы на него долго пялились.

Солдат молча улегся на циновку. Мы тоже молча вышли, поменявшись с товарищами, стоявшими сзади. В отличие от помещения, где стоял запах домашней скотины, на улице воздух был свежим. Разочарованный, я вдыхал ветер, пахнущий древесной корой.

Но младшие ребята с раскрасневшимися щеками были возбуждены и довольны, увидев дезертира. Чтобы посмотреть на него еще разок, они опять выстроились в очередь за теми, кто ждал сзади. Я почувствовал презрение к мальчишкам, с восхищением обсуждавшим его побег. Пробежал неприятный холодок. Я подал знак брату вернуться в деревню, но он с сияющим взглядом обсуждал солдата с остальными. Они не видели ничего вокруг себя.

– Корейцы спрятали его, – заикаясь от волнения, говорил один из них. – Полиция об этом не узнала, потому что они говорили между собой по-корейски.

– Он лихо ушел от охоты, – подхватил другой. – А ведь эти охотники могут поймать даже кабана.

– Он сбежал! – пронзительно закричал мой брат. – Сбежал!..

Минами вышел наружу, с недовольным видом потирая кулак о штаны сзади. Мы с ним вдвоем отправились в деревню. Шагая по склону, Минами ворчал, с досадой поджав губы.

– Жуть какая! Жалкий тип, просто настоящее разочарование.

– Несмотря на то, что он курсант, – сказал я, – он выглядит как трус.

– Ага, – кивнул он, – никогда не видел таких курсантов.

Демонстрируя свое презрение и отвращение, Минами нахмурился, после чего холодно рассмеялся. Мы ждали на крытом дерном деревянном мосту, когда мой брат и остальные спустятся вниз. Но они долго не появлялись.

– Пойду посмотрю, – вдруг сказал Минами, – чего они там задержались.

Еще больше разозлившись, я проводил его взглядом, пока он бежал вверх по склону, а затем расправил плечи и пошел по дороге к школе.

Девушка сидела перед амбаром, обхватив колени руками. Я подошел к ней, чтобы избавиться от одиночества. Она молча смотрела на меня своими серо-коричневыми глазами, под которыми залегли темные круги. Я прислонился к стене амбара, и мы некоторое время смотрели друг на друга.

– Слушай, – спросил я, проглотив слюну, – а ты слышала о дезертире?

Девушка молчала и никак не реагировала.

– Ты ничего не можешь сказать? – хмыкнул я, пожав плечами.

Она опустила глаза. Ресницы отбросили густые синеватые тени, будто тени от листьев или травы.

– Пойдем к нам ужинать, – предложил я. – Пойдем.

Она приподняла голову. Я нагнулся и схватил ее за руку, чтобы поднять на ноги, но она вдруг сильно оттолкнула меня. Разозлившись, я поднялся и сразу же ушел, оставив ее там. Когда я обернулся на площадке перед школой, она следовала за мной по пятам, как хитрый хорек. Я поразился тому, как она это делает, и мне это не понравилось. Но все равно хорошо, что она шла. Сделав вид, что ничего не заметил, я вошел в дом и стал ждать ее.

Когда я уже почти устал ждать, девушка тихо вошла следом за моим взволнованным братом. Он с восторгом несколько раз повторил, что дезертир наконец-то вышел из дома и обменялся парой фраз с ним и остальными. Девушка, сидевшая у костра на земляном полу со склоненной головой, даже не попыталась помочь мне приготовить ужин. Мне захотелось накричать на нее и брата. Но как только мы сели за стол, ужин прошел прекрасно. Девушка медленно пережевывала еду, отчего у нее шевелились мышцы на грязной шее. Потом она с любопытством посмотрела на моего брата, который передавал собаке корм изо рта в рот.

– Слушай, – вдруг осенило его, – дай моей собаке имя.

– Ку́ма, – сказала девушка.

Я удивленно посмотрел на нее. Она тоже была взволнована. Когда брат назвал собаку Кумой, та завиляла хвостом. Мы с братом радостно рассмеялись, а девушка смущенно улыбнулась. Ко мне вернулось хорошее настроение, и я еще долго продолжал смеяться.

– Эта собака твоя? – спросил мой брат с тревогой.

Девушка отрицательно покачала головой.

– Он милый, правда? – спросил он с облегчением.

Я тоже хотел что-то ей сказать, но не мог придумать ничего подходящего. Казалось, что у меня чешется горло, а слова прилипли внутри и не вылезают наружу. Я оставил попытки заговорить и удовлетворился тем, что подложил в костер перед ней свежие дрова. Поскольку мы наелись, а огонь был горячим, отчего даже щеки горели, мы хорошо проводили время втроем и с собакой, если не считать рассказов брата о дезертире.

На следующее утро я опять позвал девушку к нам, чтобы позавтракать. После этого мы вместе пошли к школе. Девушка молча сидела поодаль, в тени деревьев, но вернуться в свой амбар не пыталась.

После полудня неожиданно поднялся ветер, небо было ясным, но похолодало. Кустарники, на которых только стали появляться молодые побеги, и трава под голыми деревьями на склонах гор вокруг долины колыхались на ветру и ослепительно сверкали. Мы развели перед школой костер и собрались вокруг него: кто-то сидел у огня, обняв колени, кто-то шатался по площадке. Бледно-голубой дым от костра сразу уносило ветром, поэтому он не поднимался в небо. Нам уже приелась картина деревни с низкой пожарной башней, виды запомнились уже до мелочей, поэтому даже смотреть по сторонам стало очень скучно. Приходилось либо просто сидеть на месте, ни на что не глядя, либо прогуливаться взад-вперед. Мы вдруг поняли, что ослабли и измотаны жизнью в заблокированной деревне. Усталость, безразличие, неспособность продолжать что-то делать – нас всех охватили схожие чувства.

Однако когда к школе пришел солдат вместе с Ли, мальчики воспрянули духом и приободрились. Солдат тоже выглядел лучше, чем вчера, когда мы видели его в темном доме. Сев возле костра, он обвел наши вопрошающие лица слабыми, красными, как у кролика, глазами.

– Мы ходили посмотреть на колею с вагонеткой, – объяснил Ли. – Хотели убедиться, что никто сейчас не может проникнуть оттуда в деревню извне, чтобы поймать его. Теперь это очевидно.

Мы в очередной раз убедились, что блокада деревни играет на руку солдату. Почувствовав наши взгляды, он опустил глаза.

– А если тебя поймают… – робко начал брат, но солдат промолчал.

– Тебя отдадут под суд, – продолжил Ли.

– Тебя расстреляют, – жестко сказал Минами. – Тебя сразу же расстреляют.

Солдат посмотрел на него напряженным взглядом. Минами был очень раздражен. Я ожидал, что солдат вскочит на ноги и ударит его, но тот лишь уставился на него, будто удивленный ребенок.

– Хм, – хмыкнул Минами, расправив плечи.

– Этот парень умеет бегать. Его никогда не поймают, – сказал Ли.

– Его не поймают, – поддержал мой брат. – Так ведь? Тебя ни за что не поймают.

Солдат посмотрел на него. Я чувствовал, что ребята пытаются его утешить, но каждый раз, когда видел, что взрослых утешают подобным образом, мне становилось не по себе. Так что я принял сторону раздраженного Минами.

– А ты кого-нибудь убил, когда убегал? – спросил один из ребят.

– Никого он не убивал и не стрелял, – ответил за него Ли. – Так ведь?

– Так, – впервые заговорил солдат.

– Он просто не вернулся после увольнительной, – сказал Ли.

– Не хотел возвращаться? – спросил другой мальчик, краснея от глупости своего вопроса.

Солдат промолчал.

– А я хотел бы стать курсантом, – вздохнул мальчик.

После этого повисла короткая пауза. Всех нас охватила тоска, связанная с желанием примерить военную форму.

– Я, – вдруг задумчиво заговорил солдат, – не хотел идти на войну, не хотел убивать людей.

На этот раз пауза тянулась еще дольше. Неловкость, которую сложно было терпеть, заполняла все внутри. Мы еле сдерживались от нервных смешков, от которых буквально чесались животы и спины.

– А я вот хочу пойти на войну и убивать людей, – сказал Минами.

– В вашем возрасте вы этого не понимаете, – заметил солдат, – но потом это вдруг осознаешь.

Мы замолчали, не слишком доверяя тому, что он говорил. Да и тема была неинтересная. Собака, уткнувшаяся в колени брата, резко встала и подошла обнюхать худые колени солдата. Он осторожно протянул руку и погладил ее по голове.

– Правда, он милый? – спросил мой брат, обрадовавшись. – Его зовут Кума.

– Было бы лучше назвать Лео, – сказал солдат.

– Лео, – повторил мой брат после небольшой паузы. Затем, избегая моего строгого взгляда, продолжил: – Тогда назову его Лео, ведь это моя собака.

Я хотел посмотреть, слышала ли девушка, прислонившаяся к тутовому дереву на углу площадки, беседу о кличке собаки, но не мог понять. Мне было неприятно, что брат так легко отказался от клички, которую она предложила.

– Лео, – мечтательно повторил брат.

– Ты был студентом? – спросил Минами.

– Да, – ответил солдат. – На гуманитарном.

– Я так и думал, – презрительно фыркнул Минами. – Один студент, живший неподалеку от моего дома, так называл свою кошку.

Солдату явно не нравился этот допрос, но он старался игнорировать настойчивость Минами. Я оставил их и подошел к девушке, которая сидела у корней тутового дерева.

– Он испугался войны и сбежал, – сказал я ей. Она промолчала. – Я ненавижу трусов. Когда нахожусь рядом с такими, чувствую, как от них воняет. Тебе ведь тоже это не нравится, да?

Девушка посмотрела на меня с недоумением, а затем слабо улыбнулась. Насвистывая, я вернулся к себе.

В ту ночь ярко светила луна. Брат, прихватив собаку, ушел вместе с Ли в корейское поселение, чтобы поужинать с солдатом, поэтому нам с девушкой пришлось есть кашу вдвоем. Протянув руки к огню, мы молча грели их, пока желудки медленно переваривали пищу. Время от времени в лесу пронзительно кричали птицы. Меня немного раздражало, что мой брат так заинтересовался дезертиром. Я зевнул, отчего на глазах выступили слезы, от моего зевка и девушке захотелось зевать. Она слегка зевнула, вытянув перед собой крепко сжатые кулаки. Она выглядела сонной.

– Хочешь спать? – спросил я.

– Да, – чуть слышно ответила она.

– А я нет, – сказал я.

Волосы девушки цвета черного винограда обвились вокруг тонкой шеи. От ее тела пахло затхлой соломой. Я подумал, что кожа у нее такая же грязная, как и у меня. Мы снова надолго замолчали. Я начал беспокоиться, что мой брат не вернулся домой.

– Послушай, – сказала девушка, повернув ко мне маленькое смуглое личико.

– Что? – удивился я.

– Мне страшно.

– Понятно, но с этим ничего не поделаешь.

– Мне страшно, – повторила она, скривив губы, словно собираясь заплакать.

– Тебе страшно оставаться в деревне, или тебе страшно быть в деревне, где одни дети?

– Мне страшно.

– Всем страшно, – сердито сказал я. – Нам страшно, но мы ничего не можем сделать. Потому что мы заперты здесь.

– Верни жителей деревни, – умоляюще попросила она.

Я недоуменно молчал.

– Пожалуйста, верни их, – повторила она.

– Не могу я этого сделать, – жестко ответил я. – Нас заблокировали здесь.

– Мне страшно, – зарыдала она, уткнувшись лицом в колени.

Я упорно не обращал на нее внимания и молчал, но несмолкающий тихий плач вызывал все больше раздражения.

– Даже если я пойду и позову их обратно, они не вернутся, – сказал я. – А если и вернутся, то поймают солдата и убьют его.

Она продолжала безутешно рыдать. Внутри у меня нарастало безумное решение. Закусив губу, я встал и достал из сумки карту, которую дал мне врач. На ней были схематически отмечены колея с вагонеткой и маршрут к дому врача.

– Я пойду и попрошу, чтобы они выпустили только тебя, – грубо сказал я девушке, которая в слезах смотрела на меня снизу вверх. – Пойду и скажу об этом людям на другой стороне долины. Перестань реветь.

Я вышел на мощеную дорогу, ярко освещенную луной. Над дорогой висел туман, плотный и холодный. Девушка вышла за мной, но я не оглянулся. Я даже не знал, удастся ли мне добраться до другого края долины или нет. Но мне очень хотелось отдать эту девчонку с маленьким заплаканным личиком, от которой воняло грязью, в руки людей на той стороне. Я не мог оставаться на месте.

Когда я вышел из леса, в лунном свете блеснула затянутая туманом колея. На ней чернела выстроенная баррикада. Свет в хижине на противоположной стороне, где дежурил охранник, был потушен. Я обернулся и сказал девушке, кусавшей посиневшие от холода губы:

– Подожди здесь, я поговорю с ними о тебе.

Стараясь не поскользнуться, я ступил на шпалы, из-под них вырвался ледяной воздух, от которого щекам и носу стало даже больно. Бурлящие потоки воды внизу, сверкавшие в лунном свете, и грохот, с которым они ворочали камни, создавали завихрения воздуха. Медленно, согнувшись, будто зверь, я продолжал идти по шпалам. Вскоре волнение улеглось. Я думал о том, что мой поступок ужасно глупый. Но возвращаться назад не собирался. Прищурив глаза, чтобы они не слезились от колючего холодного ветра, я сконцентрировался на том, чтобы наступать прямо по центру каждой шпалы.

Путь был очень длинным, а ветер сильным. К тому моменту, как я добрался до баррикады из пней, палок, досок и камней, я так устал, что мне хотелось лечь и уснуть, а в горле пересохло. Я убедился, что баррикада слишком тяжелая, чтобы в одиночку ее разобрать, но если бы я попытался переползти через нее, она бы сразу же рухнула. Я посмотрел под шпалы. Другого пути не было. Сначала я выпрямился и засунул замерзшие руки в штаны между ног, чтобы согреть их. Когда пальцы немного оттаяли, я почувствовал, что внизу все сжалось от холода и страха.

Упираясь локтями, я просунул ноги в узкую щель между двумя шпалами и в следующее мгновение проскользнул под шпалу, держась за нее обеими руками. Под ногами была ледяная пустота долины, резкий холодный ветер обдувал тело. Ужасное одиночество атаковало меня. Я должен был бороться с ними. Извиваясь, как креветка в закипающей воде, я перехватывался за одну шпалу, а затем за следующую.

Наконец, выбиваясь из сил, я схватился за последнюю шпалу и, вскрикнув, подтянулся наверх, уперся локтями в покрытую инеем верхнюю ее поверхность и снова пролез между шпалами. Растянувшись на колее, я тяжко дышал. Но отдыхать здесь в свете луны было нельзя. Если в меня выстрелит сторож, то снесет мне голову первым же выстрелом. Тяжело дыша, я прошел еще несколько шагов по шпалам, а когда ступил на землю, побежал вверх по склону вдоль темных кустов, защищавших меня от лунного света. Даже не доставая карту из нагрудного кармана и не глядя на нее, я пробежал мимо редкого леса из дубов и каштанов и увидел небольшую деревушку, мирно спящую в лунном свете. Она появилась внезапно, точно так же как все деревни, которые мы видели на пути сюда.

Я спустился по наклонной дороге, усыпанной круглыми камешками, и вошел в деревню. Дома здесь были такой же конструкции, что и в деревне, где мы оказались заперты, такие же деревья по обочинам и извилистые переулки. Но воздух неуловимо отличался, и это пугало меня. Здесь жили люди. Незнакомые люди. В деревне было тихо, и я чувствовал, как в глубине темных холодных хлевов шевелится домашний скот. Я проходил между домами с низкими козырьками, отбрасывавшими короткие тени в лунном свете. В этих домах спали незнакомцы, заблокировавшие нас и стоявшие на страже. От страха и сильного волнения по заледеневшей коже пробежали волны дрожи. Сжав зубы, чтобы подавить желание убежать отсюда как можно быстрее, я сосредоточился на поисках дома врача.

Я постучал в дверь его дома в западном стиле, в которую было вставлено узорчатое стекло. Отойдя на шаг назад, прямо в лунный свет, я смотрел на дверь со стеклом – большую редкость в деревне. Внутри зажегся свет, к двери подошел человек, что-то бормоча, после чего из слегка приоткрытой двери высунулась маленькая, похожая на зверя голова врача, того самого, которого я видел в амбаре. Мы настороженно посмотрели друг на друга. Я запаниковал, понимая, что надо что-то сказать, но в груди давило, я чуть не расплакался.

– Эй, – сказал доктор так строго, что я опять напрягся. – Зачем ты пришел?

Я молчал, глядя на него широко раскрытыми глазами. От его круглых щек и маленького носа веяло страхом, отчего я еще больше напрягся.

– Ты зачем пришел сюда? Будешь буянить, позову подмогу.

– Не буду я буянить, – произнес я взволнованным, осипшим голосом, сдерживая гнев. – Я пришел сюда не для этого.

– Зачем ты пришел? – повторил он.

– Деревенскую девушку оставили в амбаре. Она хочет выбраться из деревни. Выведите ее, пожалуйста.

Доктор окинул меня таким взглядом, будто пытался прочитать мои намерения. Его обнаженные десны блестели от слюны, и ироничное выражение распространилось по всему лицу. Я поспешно повторил:

– Пожалуйста, заберите ее.

– Сколько еще заболело? Сколько осталось живых? – спросил он.

– Что? – удивленно переспросил я. – Мы не заболели. Девушка тоже в порядке. Там нет эпидемии.

Он посмотрел на меня более внимательно.

– Если вы думаете, что я лгу, посмотрите на меня. Я разденусь, и вы сможете меня осмотреть.

– Не кричи мне тут, – сказал доктор. – Кто сказал, что я буду тебя осматривать?

Я отвел руку с пуговиц куртки, которые уже почти расстегнул, чтобы в лунном свете продемонстрировать свое тело. Но он не хотел ко мне прислушиваться.

– Вы же доктор. Это ваша работа – смотреть, болен человек или нет.

– Не дерзи мне, – прикрикнул он, внезапно разозлившись. – Уходи. И не смей сюда больше приходить.

– Я надеялся, что вы скажете остальным, что у нас нет никакой эпидемии. Вы же врач! – крикнул я, покраснев от негодования. – А вы отправляете меня обратно?

– Уходи! – твердил он. – Если остальные узнают, вы легко не отделаетесь. И у меня будут проблемы. Уходи.

Я в знак протеста расправил плечи. Врач вышел на улицу, одетый в плотный халат, похожий на шкуру животного.

– Уходи и больше сюда не приходи, – гневно приказал он, выкручивая мне руку.

Застонав от боли, я попытался вырваться из его крепкой хватки, но он даже не шевельнулся.

– Если тебя здесь найдут, тебе не жить, – пригрозил он. – Пусть силой, но я заставлю тебя вернуться.

Он схватил меня за шею. Я не мог вырваться из его хватки и был вынужден идти, когда он поволок меня за собой. Тело горело от злости, но выбраться из этого унизительного положения я не мог. Врач тащил меня силой, раскачивая из стороны в сторону.

– Вы трус! Вы же врач, но не пытаетесь нам помочь, – хрипел я, пока он сжимал мое горло. Голос был тонкий и слабый.

Рука доктора сжалась сильнее, и я застонал от боли. Он продолжал волочь меня, пока наконец не швырнул на землю перед колеей вагонетки. Упав на холодную землю, я смотрел на коренастого доктора, чья черная фигура вырисовывалась на фоне темного леса. От него веяло властью и силой.

– Вы просто решили бросить нас на верную смерть, – сказал я, стыдясь, что мой голос был таким слабым и дрожащим, но лежать молча было бы еще позорнее. – Вы сволочи.

Врач наклонился, и я почувствовал сильный удар по спине, будто по ней ударили тяжелым камнем. Я вскрикнул и откатился, чтобы избежать занесенной для следующего удара ноги. А он продолжал преследовать меня. Крича от страха, я подполз к колее и двинулся по ней.

Я был без сил. Но когда увидел, что врач нагнулся за камнем, чтобы бросить в меня, понял, что не могу оставаться на месте. Я пополз по рельсам, в панике хватаясь за шпалы, а когда добрался до баррикады, просунул дрожащие от злости ноги между шпалами.

Собрав все оставшиеся силы, чтобы вернуться обратно, я рывком подтянулся на рельсе и вылез, моя грудь поднималась и опускалась от прерывистого дыхания, как у измученного зверя. Я был вне себя от злости. Израненные кончики пальцев кровили. Позади послышались шаги, но вместо того чтобы обернуться, я устремил взгляд к концу длинного рельса, освещенного луной. Девушка смотрела на меня, ее маленькая головка выглядывала из-за лебедки.

Я встал и на дрожащих ногах пошел по шпалам вперед. Когда ступил на ту сторону, где нас точно не было видно, девушка выскочила, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, блестевшими, словно у ребенка с лихорадкой. Мы долго смотрели друг на друга. Злость бушевала во мне. Тяжело дыша, я отвел глаза от ее давящего, опутывающего взгляда и пошел вперед. Она поспешно последовала за мной, но я продолжал идти быстро, не сбавляя шага.

«Вот сволочи, вот скоты!» – кричал я про себя. Шею покалывало от боли в том месте, где он сжимал ее. Подлость врача, его звериная сила и моя беспомощность. Я ничего не мог поделать с этими сволочами. Чтобы избавиться от злости из-за своего бессилия и печали, я шел все быстрее и быстрее. Теперь девушка, еле переводя дыхания, почти бежала рядом. Задыхаясь, она снова и снова что-то бормотала, но я даже не пытался расслышать ее слов.

Мы прошли через лес, спустились по мощеной дороге, ярко освещенной лунным светом, прошли между домами, где спали мои товарищи, и подошли к дому девушки. Она остановилась, и я тоже остановился. Мы смотрели друг на друга. В ее опухших красных глазах стояли слезы, они сияли в лунном свете. Тонкие губы шевелились, почти не издавая звуков. Внезапно я понял, что она столько раз говорила мне.

– Я думала, ты не вернешься, – повторяла она снова и снова. – Я думала, ты не вернешься, – и ее губы дергались, словно в конвульсии. Я оторвал взгляд от ее губ и опустил глаза на свои израненные пальцы. Кровь капала на дорогу. Внезапно она протянула ко мне руку, взяла мои пальцы в рот, а ее твердый язык стал зализывать раны, смачивая их липкой слюной. Ее затылок, гладкий и округлый, как голубиная спина, слегка шевелился под моей склоненной головой.

Внутри у меня вдруг что-то вспыхнуло, потом поднялось наверх и прилило к голове. Я схватил девушку за плечи и потянул за собой. Я больше не видел выражения ее маленького лица. Я обнял ее, словно схватил курицу, которая пытается убежать, и вместе мы вбежали в темный амбар.

Я поднялся в совершенно темное помещение, не снимая обуви, молча спустил брюки, задрал ее юбку и навалился на ее тело.

Вот и все. Я встал, на ощупь натянул брюки и, путаясь в ногах, вышел на улицу. Девушка так и лежала, часто дыша. Снаружи холод быстро усиливался, а луна лила свой холодный и твердый, как минерал, свет на деревья и брусчатку. Я все еще был безумно зол, что-то бормотал про себя, но постепенно изнутри поднималось мягкое, странное чувство. Когда я бежал вверх по склону, то почувствовал, как глаза наполняются слезами, и изо всех сил напряг мышцы, чтобы они не скатились по щекам.

Сильный холод разбудил меня на рассвете, но я продолжал крепко зажмуривать глаза. Волнение, распирающее грудь, разгоревшаяся страсть наполняли меня изнутри, защищая от всего, что было снаружи. Я думал о том, почему это со мной происходит, в чем причина этого странного напряжения. Но разливающаяся по всем клеточкам головы и тела сонливость мешала думать. Я слегка приоткрыл глаза и посмотрел на пальцы в холодном воздухе, который был ярче и резче, чем обычный рассвет. Незажившие ранки на пальцах были нежно-розового цвета. Чувствительный кончик языка девушки, напоминавшего голубиный, несколько раз прикоснулся к ним, увлажняя липкой слюной. Любовь, словно кипяток, внезапно наполнила каждый уголок моего тела до самых кончиков пальцев. Вздрогнув от удовольствия, я снова свернулся калачиком и попытался заснуть. Но охватившее меня возбуждение не проходило. Щебетание птиц, которых я не слышал прежде, доносилось снаружи, словно там бушевала буря. Но при этом казалось, что где-то под беспечным чириканьем лежит огромная тяжелая тишина. Я встал, отодвинул циновку, висевшую на окне, и через узкую щель выглянул на улицу.

Рассвет за окном был новым и чистым. Выпавший ночью снег укрыл землю, придав деревьям округлый профиль звериных спин, и сиял ярче всего на свете. Снег! Я с силой выдохнул. Снег! Никогда прежде я не видел такого пышного, такого роскошного снега. Птицы громко щебетали, а все остальные звуки поглощал толстый слой снега: только их пение и огромная тишина. Я был совершенно один в этом огромном мире, и во мне только что родилась любовь. Застонав от радости, я покачался из стороны в сторону. Затем, словно полный силы великан, я опустился на одно колено, прикусил губу и со слезами на глазах посмотрел на снег за окном. Я не мог молчать.

– Эй, проснись, проснись! – повернувшись, взволнованно позвал я брата, который еще крепко спал.

Он дернул плечом, из горла вырвался стон, после чего он медленно открыл карие, как плоды каштанника, глаза. Они ярко блестели, холодный взгляд мягко и медленно таял. Я подумал, что ему снился кошмар. Брат мгновенно успокоился, когда при пробуждении увидел меня.

– Вставай, говорю тебе, – повторил я.

– Сейчас, – сказал он, поднимаясь и садясь на грязные колени, которые торчали из дырок на штанах.

– Смотри! – воскликнул я, проворно отодвигая циновку. – Посмотри на этот снег.

Простор и объем картины ворвался с улицы внутрь помещения. Услышав радостный возглас брата, я распахнул дверь и высунул голову наружу. Толстые хлопья снега летели в лицо, отчего кожа стала гореть. Я передернул плечами и посмотрел в небо: серый снег падал мягко, без остановки, постепенно усиливаясь.

– О! – с восторгом произнес брат, ежась и прижимаясь плечом к моей спине. – Снег пошел, пока я спал.

– Именно так, – кивнул я, похлопав его по плечу. – Я тоже долго спал.

– Сто лет? – спросил он, звонко смеясь. – Мне нужно пописать, за сто лет скопилось.

– Мне тоже! – крикнул я, потирая пальцы.

Прямо за дверью образовался высокий сугроб. Мы помочились на чистый снег, пятна медового цвета медленно подтопили его и опустились вглубь сугроба. Я взглянул вниз и вспомнил ночь с девушкой. Под кожей стало покалывать от удовольствия. Я чувствовал энергию юности.

На снежном поле, развевая мелкие снежинки, возникла фигура, которая быстро приближалась к нам.

– Лео! – громко крикнул брат, и в тот же миг собака подскочила к нему и повалила на землю.

Лео отряхивал снег, прилипший к шерсти, лизал шею и щеки, покусывал плечи и руки брата. Мой брат визжал от смеха, с визгом боролся с собакой, а затем прижал ее к земле. Лео поскуливал, а брат с улыбкой смотрел на меня блестящими глазами. Он глубоко дышал, мы долго улыбались и смотрели друг на друга.

Вновь вернувшись в дом, я обмотал кусок ткани вокруг короткой шеи брата, чтобы он не замерз, и брат вновь завалился на циновку под одеяло вместе с собакой. После этого я разжег костер из сваленных на земляном полу дров и поджарил немного сушеной рыбы. Еды у нас оставалось еще достаточно, а если разгрести снег, то можно было найти множество толстых кочанов водянистой китайской капусты, тихонько припрятанных в земле. Я поставил кастрюлю с холодной застывшей кашей на очаг и бросил в него горсть принесенного с улицы снега. Через некоторое время снежный ком, сохранивший отпечаток моих пальцев, растопился и утонул в клубах пара. Когда я обернулся, чтобы взять еще дров и добавить в огонь, брат, который, как я думал, заснул, молча смотрел мне в спину.

– Что? – спросил я удивленно. – Вы оба не спите?

– Лео улизнул на улицу, – ответил он, улыбаясь. – Ты не заметил?

– Не заметил, – сказал я.

– Я его выдрессировал, – похвастался он.

– Вставай и поешь.

– Сначала умоюсь снегом, – сказал он, завязывая шнурок на брюках.

– Можно и потом.

Достав из сумки столовую ложку, брат заговорил низким голосом:

– Давайте останемся здесь. Будем долго жить вот так, как сейчас.

– Тогда мы с тобой превратимся в невежественных глупых взрослых, – ответил я.

Но, как и мой брат, я тоже начал отчаянно мечтать о том, чтобы прожить долгую жизнь в этом доме, окруженном снегом. Ведь мы все равно здесь заперты. Чего еще желать? Я изо всех сил попытался подавить в себе воспоминания о вчерашнем унижении.

Пропахнув вяленой рыбой, мы после завтрака вышли на улицу. Снег и ветер прекратились, а небо прояснилось и стало ослепительно-голубым. Снег, покрывавший землю, деревья и дома, блестел. Пение птиц пронеслось над нами, как свежий ветер, как свежий снег. Плечом к плечу мы шли по глубокому снегу, в котором утопали ноги.

На площадке перед школой собрались ребята. Потом чуть поодаль я увидел девушку, прислонившуюся к влажному черному стволу старого каштана, на котором лежала снежная шапка. С криками мы побежали вниз по склону, поднимая вокруг себя снежный вихрь. Мальчишки шумно поздоровались. Добежав до них, я понял, как во мне вдруг вспыхнул какой-то жар, мешающий обернуться на каштан.

– Вы с солдатом – единственные, кто проспал допоздна, – сказал Минами, сверкая глазами. – Мы работали здесь с самого рассвета.

– Работали? – закричал я, чтобы избавиться от скованности.

– Мы хотим покататься, поэтому делаем каток.

Мы, как безумные, рассмеялись, услышав давно забытое слово «каток», от которого в душе горело, как от огня. Снег на пологом склоне затвердел, посередине лед был похож на твердый целлулоид. Кто-то неуверенно скользил по нему, кто-то возил по снегу доской, обмотанной тканью, чтобы расширить и удлинить узкую дорожку. У ребят были ярко-красные щеки и белое дыхание. После короткого разгона я бросился на блестящий на солнце замерзший снежный склон и тут же с размаху рухнул вниз. Мой брат скользил рядом по льду, как неуклюжий медвежонок. Я встал, отряхнул спину и зад от снега, а затем, закусив губу, подошел к каштану.

Девушка улыбалась, наблюдая за моим приближением, ее лицо раскраснелось. Под тонкой цвета бледного яйца кожей от холода и снега то появлялись, то исчезали красные прожилки.

– Ты удивилась, что выпало столько снега? – спросил я, быстро облизав губы.

– Столько снега – это привычное дело, – серьезно ответила она, расправив плечи.

– Да? – неуверенно произнес я, после чего мы вместе рассмеялись.

Я смог успокоиться и теперь с уверенностью и удовлетворением погрузился в свою первую любовь. Когда, прижимаясь спиной к стволу, я обернулся, то увидел, что ребята изумленно смотрят на нас. Я снисходительно улыбнулся им. Я умирал от радости, когда почувствовал, как правое запястье девушки нерешительно потирает мою левую руку.

Минами присвистнул, чтобы поддразнить нас. Я ответил ему очень дружелюбной улыбкой, которая распространилась и на остальных ребят, включая его самого. Когда они поняли, что между мной и девушкой связь, то перестали проявлять к нам интерес и сосредоточились на своих делах. Они кувыркались, смеялись и кричали. Брата исключили из участия в играх, потому что Лео, который крутился рядом, царапал когтями с таким трудом раскатанный каток, поэтому он сел рядом с нами, обняв спину собаки, и с удовольствием смотрел, как катаются другие.

– Пальцы не болят? – спросила девушка, пододвинувшись к моему уху.

– Совсем не болят, – довольно ответил я.

– Ты храбрый, – сказала она. – Для своего возраста ты очень храбрый.

– Для моего возраста? – переспросил я, не в силах подавить смех и опасаясь, что этот смех ее обидел. – Ты у кого-то спросила, сколько мне лет?

– Я в общем говорю, – просто ответила девушка. – Бывают дети и взрослые, ну, еще младенцы. Если вот так поделить.

Мне не очень это понравилось, поэтому я нарочито громко рассмеялся, сел на корточки и погладил собаку по шее. Брат держал ее за задние лапы, но был совершенно поглощен тем, как по льду скользят ребята.

– Понимаешь, о чем я? – немного смущенно спросила моя возлюбленная. Затем она достала из куртки бумажный сверток и достала оттуда твердое, как камень, запеченное тесто. Поделив его пополам, она молча отдала мне большую часть, после чего сильно надавила на оставшуюся ей половинку, чтобы разломить и ее. Я отвел правую руку от собаки на колено, чтобы разломить свою половинку для себя и брата.

В этот момент собака вскочила и укусила девушку за запястье, вытянутое прямо над ее головой. Она закричала, а Лео убежал вверх по склону, унося в пасти подобранную со снега добычу. Девушка прижала пострадавшую правую руку к губам. Я подумал о ее язычке, которым она облизывает свежую рану, а затем вспомнил ощущение ее языка на своих пораненных пальцах, и моя страсть опять вспыхнула. Я чувствовал, как к голове подкатывается кипящая кровь.

– Больно? – спросил я, положив руку ей на плечо. – Покажи мне.

Но девушка, прижав рану ко рту, не ответила. Ее щеки вдруг побледнели от испуга, на коже проступили темно-красные пятна, что сделало ее уродливой. Ребята подбежали и окружили нас. Меня охватили раздражение и ярость. Мой брат побледнел и, поколебавшись, побежал вверх по склону за Лео.

– Тебе больно? – спросил я. – Скажи хоть что-то.

– Холодно. Я хочу домой, – ответила она детским голосом. – Я хочу домой.

Оставив товарищей позади, я молча повел девушку домой, приобняв за плечи. Перед амбаром она вдруг вырвалась из моих рук и убежала в темное помещение. Я просто пошел обратно. Я был зол и в отчаянии. Делать ничего не хотелось. Но я с криками стал кататься с остальными. Скользить по снегу было интересно. Это было настолько интересно, что к полудню, когда кожа под рубашкой стала мокрой от пота, и девушка, и гнев, и отчаяние исчезли из моей головы. Проголодавшись, я поднялся наверх к себе, чтобы поесть. Мой брат уныло сидел в полутьме на земляном полу и прижимал к коленям собаку. Это удивило.

– Я отругал собаку, – сказал он, повесив голову. – Я как следует отругал ее.

– Ничего страшного, – поняв, как он переживает, великодушно заметил я. – Она немного преувеличила.

Как только я это произнес, мне показалось, что и правда ничего страшного не произошло. Кто станет возлагать на собаку и ее юного сторожа вину, настолько тяжелую, что они должны сидеть в темноте в помещении со склоненными головами в тот самый день, когда выпал снег? Не сходя с земляного пола, мы доели все, что осталось после завтрака, и поделились едой с Лео. Нам хотелось побыстрее выйти на улицу, чтобы еще покататься.

Но в тот день больше никто не катался по снегу. Ли вышел из леса, неся в крепких руках двух голубей, сороку и двух маленьких птичек с красивым опереньем: на темно-коричневом фоне проступала каштановая рябь, а также небольшую ловушку. Птицы с закрытыми глазами в огромных руках Ли были яркими и изящными.

Последовав примеру Ли, все бросились с энтузиазмом мастерить ловушки для птиц, и во второй половине дня, как армия захватчиков, отправились в лес. В лесу Ли давал громкие указания, после чего мы разбежались, каждый в свою сторону, увлекаемые пением птиц вдалеке.

Мы с братом крепко переплели пеньку, чтобы получилась сетка с маленькими ячейками. Эту ловушку нужно было положить на припорошенную снегом траву, рассыпать зерно и ждать птиц, которые подлетят и запутаются в сетке тонкими жесткими лапками. Мы подготовили сетку и бамбуковую корзину. Сначала установили сетку в небольшой ложбине, где из-под снега торчала замерзшая трава, а затем ушли, тщательно заметая следы. Сетка лежала на снегу с ледяной коркой наста. Глядя на нее, я представил, как птицы, запутавшись в сетке острыми лапками, будут пронзительно кричать и рваться, как в воздухе закружатся перья и запахнет кровью. От этой мысли во рту пересохло. Я похлопал брата по плечу, он рассмеялся пересохшими губами, обнажив розовые десны.

Нужно было тщательно выбрать место для установки бамбуковой корзинки. Было важно находиться рядом с ловушкой, чтобы услышать хлопанье крыльев попавших в ловушку птиц. Если немного зазеваться, сказал Ли, то другие птицы насторожатся, а голодные звери придут за нашей добычей. Ли повторил, что это поставит под угрозу наши будущие охоты.

Верно, в будущем нам тоже придется охотиться. Мы с братом усердно трудились: утоптали снег у дуба, обнаружив под снегом толстый слой мягкой пожухлой листвы. Туда мы и поставили на бок бамбуковую корзинку, подперев ее сухой веткой. Затем мы привязали к корзинке длинную веревку и протянули ее к кусту боярышника. Из засады мы будем наблюдать за голубем, как он ест зерна под бамбуковой корзиной, и как только его серо-голубая голова скроется в корзинке, со всей силы дернем за веревку. После того, как мы по снегу протащим корзинку и схватим голубя, он будет вырываться изо всех сил. А когда мы скрутим ему шею, выступит немного крови.

Мы с братом затаились в зарослях колючего лиственного кустарника с короткими ветвями, высотой не выше груди, если встать во весь рост, и наблюдали за ловушкой. Высоко в кронах деревьев пели птицы, и когда я поднял голову, то над спутанными ветвями, так далеко, что перехватывало дыхание, увидел бледно-голубое зимнее небо. Я прислушался, но, кроме дыхания брата, пения птиц и редкого тяжелого звука падающего снега, не услышал ничего: только пугающая тишина. Не было слышно даже голосов товарищей. Всякий раз, чувствуя, что погружаюсь в мрачные мысли, я встряхивался, чтобы смахнуть их. Я не собирался рассказывать о вчерашнем унижении никому, даже брату. Птицы сюда не прилетали.

– У меня штаны намокли, – сказал брат. – Снегом пропитались.

Ожидая птиц, мы сидели, подстелив под себя на снег сухие опавшие листья. Я встал, чтобы собрать еще сухих листьев под деревьями. Немного раскопав листву, я увидел, что под ней сочится чистая вода и набухают молодые зеленоватые почки. Это было поразительно. А еще куколки насекомых в коконах.

Набросав еще листьев, мы опять уселись. Брат с нетерпением наблюдал за ловушкой. Мы с Лео, прижавшимся к колену брата, смотрели на его распухшие красные обмороженные руки, которые сжимали веревку, словно это было смертоносное оружие.

А птиц все не было. Нас троих – меня, брата и Лео – словно затянуло в медленное вращение времени, ось которого находилась по центру ловушки: мы с братом зевали, отчего на глазах выступали слезы, а собака суетливо шевелила ушами. Беспокойство и сонливость, ставшие к этому времени частью обычной жизни, начали постепенно проникать в меня. Брат вздохнул.

– Что такое? – спросил я, сжав кулак.

– Мне показалось, что с ветвей слетела большая птица, – сказал он с нежной улыбкой на сонном детском лице, – упал маленький клиновидный листик.

– Я спущусь ненадолго, – быстро проговорил я, вставая.

– Ты идешь к девушке, похожей на голубя? – спросил он, и вокруг его глаз собрались маленькие морщинки.

– Да. Пойду и извинюсь за Лео.

Я побежал вниз по склону, разбрасывая снег. Сухие ветки кустарника, похожего на дикую розу, с треском ломались, когда я задевал их ногами. Лео недолго следовал за мной, затем подхватил одну ветку и вернулся к брату.

Внутри амбара было холодно, спертый воздух пах землей, мхом и древесной корой. Я открыл деревянную дверь и несколько мгновений стоял на месте, чтобы глаза привыкли к темноте. Мне понадобилось время, ведь снаружи было очень светло от солнца и снега. Наконец я разглядел маленькое личико девушки – красное от лихорадки с золотившимся на свету пушком от щек до ушей. Она сидела посреди земляного пола, закутавшись по шею в тонкое одеяло. Посмотрев на ее глаза, похожие на глаза маленького зверька, я медленно закрыл дверь.

– Тебе холодно? – хрипло спросил я.

– Да, – ответила она, нахмурившись.

А я был весь мокрый от пота после бега. Я засуетился и не мог вспомнить, на что надеялся, когда бежал к ней.

– Ты заболела? – спросил я, почувствовав отчаяние от своего вопроса, и подумал, не считает ли девушка меня глупым.

– Не знаю, – спокойно ответила она, отчего мне стало еще более стыдно.

– Надо что-нибудь сделать?

– Зажги огонь.

Храбрость вернулась ко мне, я ловко подбросил дров в очаг в земляном полу, и, кашляя от дыма, развел огонь. В оранжевом свете очага лицо девушки выглядело осунувшимся и безжизненным, как будто она была ребенком-идиотом. Кожа вокруг рта была сухой, от губ тянулись белые трещинки.

Я сел на деревянный пол и смотрел на нее через пламя костра. Мне стало немного легче оттого, что я развел огонь, но если бы кто-то сейчас вошел в дверь, то мне бы наверняка захотелось убежать. Казалось, я должен сказать ей что-то важное, но в горле пересохло, и я не мог вымолвить ни слова.

– Хочу в туалет, – заявила она неожиданно властным тоном, – но не могу встать.

– Я подниму тебя, – сказал я, чувствуя, как к щекам прилила кровь. – Держись за плечи.

Она откинула одеяло, на ней было фланелевое платье для сна, такого я еще не видел. Я посмотрел на ее маленькую грудь, которая мелко подрагивала, а затем помог ей подняться, придерживая за горящие от жара плечи. Молча отвел ее за деревянную перегородку, затем отвернулся и стал ждать, затаив дыхание.

– Идем обратно, – велела она еще более властно, и я отвел ее обратно.

Улегшись и подтянув одеяло к груди, она скривила лицо и закрыла глаза. Это меня встревожило. Я решил, что лучше с ней не разговаривать.

– У меня ноги замерзли и болят, – сказала она, не открывая глаз. – Очень болят.

Я нерешительно просунул руку под одеяло и потер икры и голени, твердые, как стволы молодого дерева.

– Можешь снять одеяло. Погрей руки у огня и разотри мне ноги, – приказала она.

Красная рубашка была короткой и испачканной, но под ней были стройные ноги, на которых не было никаких ссадин. Я усердно и энергично растирал их. Кровь медленно возвращалась в икры, наверное, можно было даже расслышать ее течение. Я подумал о своих коленях, покрытых грубой кожей со множеством шрамов, и вздохнул, рассматривая ее ноги, кожа на которых была гладкой по всей длине от внутренней стороны бедер. Девушка молчала и не шевелилась, поручив мне свои ноги, и не просила остановиться. Ее икры стали теплыми в моих руках, я вдруг вспомнил птиц, все еще теплых в руках Ли. Не понимая, отчего у меня так горит в груди, я почувствовал, как возбуждаюсь.

– Если хочешь, – произнесла девушка детским голоском, будто слова застревали у нее в горле, – можешь посмотреть на мой животик.

Грубо завернув ее ноги в одеяло, я встал, очень смущенный.

– Я домой! – крикнул я, рассердившись и на себя, и на нее, и выбежал из дома.

Но пока бежал по лесу, где брат вел слежку из зарослей роз, я чувствовал, что схожу с ума от гордости и радости, которые зарождались во мне. Пусть об этом никто и не знал, но у меня была такая прекрасная милая возлюбленная. Задыхаясь, я бежал по дороге наверх, несколько раз поскользнувшись по пути, бежал под покрытыми снегом кронами деревьев, слыша, как за спиной падает снег, обратно на свою мужественную охоту.

Изо рта от прерывистого дыхания поднимался белый пар, сквозь влажные ветки я смотрел на ловушку на снегу. Но в пеньковой сетке не запуталось ни единого перышка, а зерно лежало там, где мы его рассыпали. Я прищелкнул языком и решил пробираться через заросли туда, где брат поставил корзинку. И тут я услышал среди криптомерий, далеко справа, взмахи мощных крыльев и лай собаки. Я быстро подбежал туда.

Под криптомериями было темно и сыро, в плотном воздухе сложно было двигаться. Лай собаки и биение крыльев доносились с другой стороны. Царапаясь о папоротники, я двигался к брату. На светлой поляне, где деревья были вырублены и лежал снег, я увидел брата и собаку, которые боролись на земле. Затем раздался громкий хлопок крыльев, и брат покатился по земле. Я подбежал и увидел, что он держит в руках большого фазана.

– Эй, прикончи его! – крикнул я.

Собака залаяла, раздался нежный звук сломанной птичьей шеи, и фазан рухнул на грудь лежавшего на спине брата.

– Ой! – воскликнул я с удивлением. – Ты справился с ним…

Брат вскочил на ноги, крепко прижимая фазана к груди. Он был бледен, губы дрожали. Он пристально смотрел на меня, словно его взгляд свело судорогой, после чего бросился ко мне. Я обнял его за плечи и похлопал по спине. Он завыл, слов было не разобрать, все его тело дрожало.

– Эй, ты сделал это! – радостно воскликнул я, подавляя желание зарыдать.

– Да, – ответил брат низким хриплым голосом, прижавшись лицом к моей груди.

Минуту-другую мы стояли, обнявшись. Лео с лаем бегал вокруг нас, а потом вдруг прыгнул. Брат отпустил меня, бросил фазана и схватился с Лео. Они катались по снегу. Потом я присоединился к ним. Казалось, по жилам у нас течет отравленная безумием кровь.

Наконец брат обессиленно уселся на снег, сцепив руки, я тоже сел. Лео схватил и принес фазана к ногам хозяина. Мы долго молча смотрели на него. Брат погладил пальцем жесткие зеленые с красноватым отливом перья на макушке. Затем темно-фиолетовую шею, мокрую от собачьей слюны и красочное оперенье на спине. Фазан был прекрасен – здоровая, крепкая птица.

Я увидел, что по щекам у брата текут слезы, а его шея покрыта царапинами.

– Он тебя исцарапал, прилично расцарапал тебя, – сказал я, отряхивая его от снега.

Блестящие глаза брата посмотрели на меня, он усмехнулся. Потом мы встали и, пошатываясь, вернулись под криптомериями в лесную чащу. Все это время мой брат бессвязно рассказывал о своей смелой охоте, время от времени разражаясь смехом, не в силах сдержать эмоции. Он крепко держал фазана, впиваясь ногтями в его плоть.

Пока он наблюдал за ловушкой из зарослей, Лео выгнал фазана из припорошенной снегом травы и прокусил ему крыло. Брат погнался за фазаном, чтобы помочь Лео, но потерял его перед рощей криптомерий. Он говорил, что ему было до слез обидно. Когда он попытался вернуться к своей ловушке, Лео энергично погнал фазана, который больше не мог летать и прятался в папоротниках. Мой брат схватился с ним и, несмотря на удары огромных сильных крыльев, наконец одержал победу.

– Смотри, – сказал он, запрокидывая голову. – Он расцарапал мне правый глаз, до сих пор плохо вижу.

Налитый кровью глаз напоминал перезрелый абрикос. Я обхватил голову брата и потряс ее, рассмеявшись, как и брат.

С криками мы прибежали к школе, где остальные стояли вокруг Ли, демонстрируя добычу. Добыча брата сразу же стала предметом восхищения и зависти всех юных охотников. Благодаря единодушному восторгу ребят, фазан разросся и стал сиять золотом, наполнив собой деревню в долине. Мой брат увлеченно рассказывал о своем приключении, вздрагивая от возбужденных смешков. Иногда он так увлекался, что просто рычал, слов было не разобрать.

– Ты даешь, – сказал Ли, дружелюбно глядя на него.

Брат бросил фазана на снег, обрадовавшись признанию Ли. А когда Минами вернулся, поймав одну маленькую белоглазку, мы над ним посмеялись. Минами был расстроен, но на фоне фазана, нежно блестевшего в золотисто-оранжевом вечернем свете, его крошечная зеленая птичка выглядела горстью грязи, которая вот-вот рассыплется, и даже он вынужден был это признать.

Прищелкивая языком, Минами бросил на снег белоглазку, остальные последовали его примеру. Вокруг кучи, в середине которой лежал прекрасный фазан, а вокруг птицы с серо-голубыми, черно-желтыми, зелеными и беловато-коричневыми перьями, поднялась волна воодушевления.

– Раз мы сегодня поймали нашего первого фазана, устроим праздник, – сказал Ли. – Ради успеха будущих охот. Но сегодня здесь нет никого из жителей, некому устраивать праздник. А если мы его не проведем, будущие охоты постигнут неудачи, и деревня придет в упадок.

– Давайте сделаем это, – сказал я. – Защитим охоту в нашей деревне.

– Нашей деревне? – поморщился Минами. – Нас же здесь просто бросили.

– Это наша деревня, – сказал я, глядя на него. – Меня никто не бросал.

– Тогда ладно, – сказал он с хитрой ухмылкой. – Я люблю праздники.

– Ты хоть знаешь, как их проводить? – спросил я у Ли. – Как провести праздник?

– Мы поджарим дичь и съедим ее, – сказал он. – Будем петь и танцевать, и праздник пройдет отлично. Так всегда было.

– Давайте сделаем это, – сказал я, и ребята одобрительно закивали. – Давайте устроим праздник.

– Все идите за дровами и едой, – сказал Ли. – Я принесу большой котел для варки.

Ребята с криками разбежались по домам, а я, схватив брата за плечо, побежал вверх по склону за дровами.

– Я научу вас праздничной песне! – кричал Ли, размахивая руками. – Будем петь до утра.

Мы собрали свежие еще не просохшие бревна, распространяющие сладковатый запах от острых топоров, отнесли их на площадку перед школой, соорудили из них очаг, повесили крюк и большой котел для варки. У праздника появился центр. В очаг положили дров, воткнули сухие ветки и разожгли огонь. Бульон в котелке, в котором плавала крупно нарезанная сушеная рыба, вскоре забурлил. Поддавшись на уговоры Ли, пришел солдат, засучил рукава и тонкими руками перемешивал еду в котелке.

Мы ощипали птиц и разложили их голые распухшие тушки на снегу. Ли брал птиц по одной, подпаливал над огнем, чтобы сжечь мягкий пух, и в ноздри ударял легкий запах горелой кожи. Некоторые птицы неожиданно оживали и начинали биться, когда им сворачивали шеи, что вызывало у нас смех. Мы отрывали им головы, засовывали им пальцы в зад и дурачились, громко крича.

Ли вскрыл острым ножом желудок дрозда и извлек из него грубое содержимое, включавшее мелкие камешки. Мы смотрели на темно-коричневые головы насекомых, твердые семена, корни трав и кусочки древесной коры.

– Ужас, что они жрут! – воскликнул Минами.

– Они голодают, – сказал Ли.

– За пределами деревни все голодают. Птицы, звери, все они умирают от голода! – закричал Минами. – Люди за пределами деревни умирают от голода, и только мы сыты.

Мы разразились хохотом, а Минами с победным видом бегал вокруг, размахивая выпотрошенным дроздом. Пока мы не добрались до деревни, пока во время долгой эвакуации шли сюда, останавливаясь в школах, храмах, амбарах крестьянских домов, мы все время голодали. А сейчас надзиратель вел сюда новую группу, которая должна была присоединиться к нашему передовому отряду: они спешили сюда, страдая от голодных обмороков и прижимая руками животы, они маршировали по темной ночной дороге, по которой мы когда-то прошли, продвигались по колее скрипящей вагонетки. Мы должны были защитить деревенскую охоту, чтобы встретить их.

Мы разложили тушки птиц на снегу: жесткая пупырчатая кожа синего цвета, кровь и жир вытекали из разорванных шей, они выглядели на удивление тощими и костлявыми. Но фазан моего брата, с его крепкими мясистыми бедрами и желтыми грудками, выглядел внушительно. Насадив лапки мелких птиц на толстую проволоку, Ли подвесил их над огнем. Затем он воткнул заточенную дубовую ветку в фазана, от шеи до заднего прохода. Держась за концы ветки, мальчишки жарили фазана, переворачивая его, как на вертеле.

Младшие ребята с радостными возгласами помогали солдату нарезать овощи, смешивать их с рисом и водой, после чего стали варить внушительное количество каши. Мой брат, на шее у которого, как огонь, сверкали хвостовые перья фазана, передавал солдату свежевымытые овощи. Иногда он подбегал поглазеть на свою добычу, с которой капал желто-коричневый жир, и удовлетворенно вздыхал.

Когда солнце стало клониться за заснеженную гору, перед самым восходом луны, в час, когда в природе исчезает равновесие, мы начали роскошную трапезу. Усевшись вокруг костра, мы жевали мясо дичи, глодали косточки и заедали горячей кашей. Воздух вокруг сгущался от жара, и мы громко чавкали. Ли принес бутылки с домашним алкоголем. Мутная жидкость оказалась настолько кислой, что каждый, едва пригубив, тут же с отвращением выплевывал. Мы отказались от выпивки, да она и не была нам нужна. Наша кровь кипела, будто от опьянения. Тогда Ли запел по-корейски, а остальные, мгновенно подхватив простой, цепкий припев, вскоре уже пели хором.

– Это праздничная песня? – спросил я, перекрикивая остальных.

– Нет, это похоронная песня, – ответил Ли, рассмеявшись широко, так что был виден дрожащий язык. – Я выучил ее, когда отец умер.

– Теперь это праздничная песня, – удовлетворенно заявил я. – Что угодно может стать праздничной песней.

Мы пели долго. Быстро взошла луна, снег озарился мягким светом. Все почувствовали дрожь, с воплями бросились на снег и пустились в дикий пляс. Через некоторое время мы снова почувствовали голод и вернулись к очагу. У костра дежурил солдат, он сидел, обхватив колени и склонив голову. Мы все думали, что он настоящий дурак, раз не поет и не танцует. Когда мы наелись, всех стали одолевать сон и усталость. Проводив взглядом брата с ребятами, которые вместе с Лео побежали опять барахтаться в снегу, я остался у костра и обнял колени, как и солдат. Ли и Минами тоже остались у костра. Потому что мы трое уже не были детьми.

– А сейчас за пределами деревни продолжается война. Если бы не война, я был бы на море, на далеком юге, – мечтательно произнес Минами.

– Война наверняка скоро закончится, – сказал солдат, – и это будет победа врага.

Мы молчали. Нам было все равно. Но солдат, раздраженный нашим безразличием, продолжал разговор:

– Мне нужно ненадолго спрятаться, пока не кончится война. – Он говорил с горячностью в голосе, словно молился. – Как только страна сдастся, я буду свободен.

– А разве сейчас ты не свободен? Ты можешь делать в этой деревне все, что захочешь. Можешь где угодно спать, никто тебя не поймает, – сказал я. – Разве сейчас нет абсолютной свободы?

– Ни я, ни ты сейчас не свободны, – возразил солдат. – Мы заперты здесь.

– Хватит уже думать о том, что за пределами деревни. Перестань об этом говорить, – сердито огрызнулся я. – В этой деревне мы можем делать все, что угодно. Не говори о том, что там.

Солдат замолчал, и мы тоже затихли. Огонь нежно потрескивал. Снаружи доносились голоса брата и ребят, бегавших по снегу. Я слышал лай собаки.

– Наверняка мы проиграем в войне, – повторил солдат через некоторое время, а потом вдруг поднял голову и, оглядев нас, спросил: – Что молчите? Вам не стыдно из-за поражения?

– Пусть стыдятся те типы с оружием, которые нас тут заперли, – спокойно ответил я. – Какое отношение это имеет к нам?

– Жалкие вы типы, раз вам все равно, – настойчиво твердил солдат.

– Сам-то убежал, потому что боялся смерти, – заметил я. – А жалкие типы мы?

– Мы не убегали, – нанес ему последний удар Минами, кривя губы в злобной улыбке. – Думай о себе.

Солдат посмотрел на нас, пылая от гнева, а затем уткнулся лбом в колени. Я чувствовал, что он раздавлен и унижен, но не сочувствовал ему. Между нами и солдатом была высокая стена, мы не могли перелезть через нее. Несмотря на свой страх, солдат принес в деревню мысли о внешнем мире и настойчиво держался за них. Я самодовольно подумал, что взрослые и те, кто почти ими стали, неисправимы.

– Он сказал, что мы жалкие типы, – довольным голосом произнес Минами и посмотрел на нас с Ли.

Мы громко рассмеялись, а солдат так и не сдвинулся с места, повесив голову.

Когда брат с ребятами прибежали, стряхивая с одежды снег, мы уже почти спали у слабо горевшего огня. Они стояли перед нами, глаза блестели от возбуждения. Со сна я не мог сообразить, что они говорят наперебой.

– Что? Говорите яснее, – переспросил солдат, приподнявшись. – Заболела?

– Да, выглядит ужасно больной, – серьезно сказал мой брат. – Она лежит с красным лицом и стонет. На вопросы не отвечает.

Я вскочил. Меня душили угрызения совести, ведь я совсем забыл о девушке в амбаре.

– Ты заходил и смотрел на нее? – крикнул я, тряся брата за плечи, отчего фазаньи перья на его шее заблестели.

– Я пошел извиниться за Лео, – испуганно сказал он, – но она просто застонала.

Мы выбежали на заснеженную дорогу, сверкающую под луной.

Огонь в амбаре уже почти погас. Ступая на цыпочках, мы обступили лежавшую девушку. Ее бледное лицо казалось еще более исхудавшим от лихорадки. Тело била мелкая дрожь, а из приоткрытого рта вырывались громкие, отрывистые вздохи. Я опустился на колени на земляной пол и коснулся пальцем вздутых жил у нее на шее. Она скривилась, приоткрыла рот, обнажив десны, и резко отшатнулась от моей руки. Я был ошеломлен, словно козел, которого изо всех сил ударили по спине. Девушка глухо застонала, будто пытаясь что-то сказать. Я едва дышал.

– Разведи огонь, – велел солдат, сильно хлопнув Минами по плечу.

В его голосе вдруг появились тяжесть и спокойная уверенность человека, умудренного жизнью. Это был уже не слабый, невнятный голос, не пустая болтовня о войне. Даже Минами, который обычно подтрунивал над ним, теперь без лишнего шума послушно вышел из амбара за дровами.

– А ты найди пузырь для льда и набери в него снега и воды, – приказал солдат, глядя прямо на меня.

– Пузырь для льда? – с отчаянием переспросил я. – Где же его взять?

– Пузырь, – тяжело дыша, сказал Ли, – есть в доме старосты.

– Принесите его сюда, – сурово велел солдат, склоняясь над головой девушки. – А остальные оставайтесь у костра в школе. Будете шуметь здесь, она умрет. И пусть никто не бегает сюда, а то заразитесь.

Мы с корейским мальчиком выбежали на улицу, светлую от снега, и пошли вверх по склону.

– Этот дезертир, – сказал Ли, задыхаясь, – недолго учился на врача. Он сам так сказал. Хотя я ему не очень-то поверил.

Я от всего сердца молился, чтобы это оказалось правдой. Старался в это поверить.

Дом старосты был окружен черно-белой стеной, которая перекрывала лунный свет. Мы с Ли замешкались перед низкими воротами и посмотрели друг другу в глаза. Единственный приличный дом в деревне, казалось, он демонстрирует моральный порядок. Мы не грабили этот дом после бегства жителей. Теперь мы впервые ясно осознали почему.

– Если я что-то украду в этом доме, мою мать всю жизнь будут преследовать жители деревни. Меня выгонят из деревни, а возможно, и убьют, – сказал Ли.

От вспышки гнева у меня запершило в горле, но в глазах Ли появилось что-то мягкое и ободряющее.

– Ты сделаешь это? – спросил я.

– Да, даже если меня убьют, – ответил он.

Мы перелезли через ворота, быстро пробежали по двору и камнями разбили деревянную дверь. На широком земляном полу внутри было еще холоднее, чем на улице, и так сильно пахло плесенью, что едва можно было дышать. Когда слабое пламя спички в руке Ли загорелось, от серного дыма защипало в ноздрях. Он спичкой зажег светильник, висевший на выкрашенном в черный цвет столбе около входа. Внутри стояла мебель, тяжелая и старая на вид. Я оглядел казавшийся необъятным земляной пол и поднял глаза на великолепный семейный алтарь за циновками татами.

Ли побежал прямо туда, открыл лакированную дверцу под алтарем, улыбнулся во весь рот, достал объемистый бумажный пакет и спрыгнул на земляной пол. Мы перелезли обратно через ворота.

– Каждый месяц мы с мамой часами сидели на этом земляном полу и плели соломенные сандалии. Это был принудительный бесплатный труд, – рассказывал Ли, пока мы бежали. – Если хозяину казалось, что мы ленимся, он плевал на меня и мою мать.

В этот момент Ли грубо сплюнул. Он был очень взволнован тем, что в обуви зашел в жилую часть дома старосты, его голос дрожал.

– Я знаю, где и что находится в этом доме. С тех пор как мой отец был ребенком, эта семья заставляла нашу семью выполнять все их приказания. Когда чистили навозную яму, я целый день ползал по уши в дерьме.

– Ты был очень храбрым, – сказал я из чувства дружбы, но затем вспомнил слова девушки, и мне стало так грустно, что захотелось броситься в снег и разрыдаться в голос.

Кусая губы, я собирал снег, чтобы положить в пузырь для льда, который Ли вытащил из бумажного пакета. Я обеими руками зачерпывал подтаявший снег с водой.

– Ты тоже храбрец, – сказал он, завязывая горлышко пузыря.

Солдат забрал у нас мешок со льдом у дверей амбара, а затем велел уходить, указывая подбородком на улицу.

– Она ведь не умрет? Она выздоровеет? – спросил я его умоляюще.

– Не знаю, – холодно ответил он. – Лекарств у нас нет, я ничего не могу сделать.

Закрывая перед нами дверь, он выглядел холодным и отрешенным, словно толстый слой его плоти под кожей начал твердеть. Вместе с Ли мы молча вернулись к школе, прижавшись друг к другу плечами. Внутри у меня, словно губка, впитывающая воду, набухала усталость.

Ребята сидели вокруг костра с поникшими головами. Я забеспокоился, когда увидел, что брат стоит в стороне, будто в знак протеста, повернувшись к ним спиной, и обнимает Лео. Минами встал, сделал шаг к нам и посмотрел Ли и мне прямо в глаза. Его губы дрожали. Когда он сглотнул слюну и открыл рот, я хотел остановить его. Но было уже слишком поздно.

– Согласно диагнозу, поставленному солдатом, – поспешно выпалил он, – девушка заразилась из-за эпидемии.

Эпидемия! Это слово тут же распространило свои листья и корни, закрыло собой всю деревню, разбушевалось, как ураган, уничтожая всех на своем пути. Впервые с того момента, как дети остались в этой деревне одни, это слово стало реальным, когда его громко выкрикнул Минами. Я почувствовал, как разволновались мальчики, сидевшие вокруг костра, наступила резкая паника.

– Ты врешь! – выкрикнул я. – Это ложь!

– Я ничего не говорил, пока вы не вернулись, – заорал в ответ Минами. – Клянусь, солдат сказал мне. У девчонки дерьмо с кровью. Я сам видел. Она заразная.

Я увидел, как младших мальчиков внезапно охватили приступы паники, и сильно ударил Минами по шее. Он навзничь упал на растопленный костром снег и застонал, сжимая горло обеими руками. Ли удержал меня, когда я собирался ударить его ногой в живот, пока тот восстанавливал дыхание. Рука у Ли была мускулистой и горячей. Я смотрел на ребят, стоявших вокруг костра и дрожавших от резкого страха.

– Это не эпидемия, – сказал я.

Но страх уже глубоко проник в них, и они не слушали меня.

– Давайте убежим, иначе мы тоже умрем, – произнес чей-то испуганный голос.

– Давайте, мы тоже с вами. Бежим отсюда.

– Говорю вам, это не эпидемия. Кто будет ныть, получит как следует, – крикнул я, повышая голос, чтобы скрыть страх, который начал заражать и меня. – Среди нас нет заболевших.

– Я знаю, – с яростью произнес другой высокий голос. – Она заразилась от собаки.

Я изумленно посмотрел на брата и Лео. Мой брат еще больше отвернулся от нас, стараясь не обращать внимания на крики, и прижал голову Лео к груди.

– Мы тоже знаем, – стали вторить другие мальчики. – В этом виновата собака твоего брата, ты это скрываешь.

Я был ошеломлен, ведь впервые наши ребята были против меня.

– Что сделала собака? – спросил Ли резко. – А? Что она сделала?

– Эта собака раскопала могилы, – пролепетал плачущий голос. – Твой брат снова закопал их. Мы видели, как он мылся сам и мыл свою собаку. С тех пор она заразная. А сегодня утром она укусила девушку за руку и заразила ее. И теперь эпидемия среди нас.

В конце фразы мальчик разразился рыданиями. Я был в полной растерянности и не мог думать ни о чем другом, кроме как о разговоре с братом, который упорно стоял к нам спиной.

– Эй, это правда про собаку? Это ведь ложь.

Повернувшись к ребятам, которые смотрели на него, брат попытался пошевелить губами, но потом молча опустил глаза. Я застонал. Товарищи окружили его и собаку. Опустив хвост и прижавшись к колену брата, собака подняла на нас глаза.

– Она заразная, – хрипло сказал Минами. – Можете и дальше валять дурака, но она ведь точно заразила девчонку.

– Все видели, как она укусила ее за запястье, – произнес один из ребят. – Хотя девчонка ей ничего не сделала. Она бешеная.

– Она не бешеная, – решительно возразил мой брат, отчаянно пытаясь защитить свою собаку. – Лео не заразный.

– Ты точно это знаешь? Ты что-то понимаешь в эпидемиях? – настойчиво продолжал Минами. – Теперь эпидемия по твоей вине распространится.

Мой брат терпел эти слова, широко открыв глаза, губы у него дрожали. Затем он закричал, явно пытаясь подавить охватывающее его волнение:

– Я не знаю, но Лео не заразный.

– Лжец, – упрекнули его несколько голосов. – Все умрут из-за твоей собаки.

Минами выбежал из круга обвинителей и схватил ветку дуба, на которой висел котелок. Все опешили, а круг расширился.

– Прекратите! – в ужасе закричал мой брат. – Если ты ударишь моего Лео, я тебе этого никогда не прощу.

Но Минами неумолимо надвигался на него и резко свистнул. Собака выскользнула из рук брата, когда он попытался ее удержать, и понеслась вперед, подгоняемая свистом. Брат умоляюще смотрел на меня. Но что я мог поделать? Собака неловко стояла, высунув язык, который даже мне показался массой яростно размножающихся микробов.

– Ли! – крикнул мой брат, но даже Ли не шелохнулся.

Ветка дуба попала в цель, собака рухнула на снег. Мы все молча смотрели на это. Кусая губы, брат, пошатываясь, шагал вперед. Его глаза были полны слез, а тело сотрясали рыдания. Он не смотрел на собаку, содрогавшуюся в конвульсиях, черная кровь пропитала шерсть над ушами.

– А вы точно знали, что Лео заражен? – раздавленный яростью и горем заговорил он. – Кто это точно знал?

Он опустил голову и убежал, всхлипывая. Все провожали взглядом его узкие плечики, сотрясавшиеся от рыданий. Я позвал его, но он не вернулся. Я подумал, что предал своего брата. Как я смогу утешить его, когда он будет лежать и рыдать, зарывшись головой в темную солому?

Возможно, мне следовало пойти за ним и утешить, обняв за плечи. Возможно, это было лучшее решение. Но я должен был остановить панику, охватившую младших мальчиков, страх смерти, который мог довести их до истерики. И я решил, что сейчас, когда они в шоке смотрят на забитую палкой собаку, это лучшая и, возможно, единственная возможность.

– Послушайте меня! – крикнул я. – Любому, кто будет причитать об эпидемии, я проломлю голову, как и собаке. Ясно? Никакой эпидемии нет.

Они удрученно молчали. Они были послушны, но их больше пугал окровавленный дубовый сук в руках Минами, чем мой голос. Чувствуя, что это сработало, я решительно повторил:

– Послушайте, никакой эпидемии нет.

Затем я поднял покрытое грязью и снегом ожерелье из фазаньих перьев с того места, где сидел брат, и положил его в карман куртки. Ли и Минами бросили тело собаки в костер и навалили сверху дров. Слабый огонь не успел разгореться, и еще долго собачьи ноги торчали из дров.

– Вы все, – приказным тоном велел я младшим ребятам, – идите спать. Я ударю любого, кто будет шуметь.

Минами насмешливо посмотрел на меня. Это меня разозлило.

– Минами, ты тоже ложись спать.

– Я не буду выполнять приказы, – заявил он, демонстрируя враждебность и сжимая в руках дубовый сук, измазанный собачьей шерстью и кровью.

– Тебе лучше пойти домой, – сказал Ли, глядя на палку Минами. – Если тебе что-то не нравится, тебе придется иметь дело и со мной.

Минами поморщился, бросил палку в огонь и крикнул товарищам:

– Все, кто не хочет умереть в одиночестве, как собака, идите спать ко мне. Вокруг этих двоих кишат микробы.

Проводив взглядом ребят, которые с тревогой убежали за Минами, мы с Ли стояли у костра, отчего даже лбу было жарко. Сначала раздался низкий сухой треск, когда горела шерсть. Затем расплавился и потек жир, он горел с шипением, поднимались искры, густой запах горящего мяса пропитал воздух вокруг нас. В этом запахе не было энергии, как во время жарки голубей, сорок и фазанов, это был лишь тяжелый запах смерти.

Я присел, и меня вырвало кусками овощей, рисом и жесткими сухожилиями птичьего мяса. Когда я вытирал рот тыльной стороной ладони, Ли устало смотрел на меня. Его усталость наполнила мое тело, затекла под кожу. Я так устал, что уже даже не мог выпрямиться, очень хотелось спать. Но я не мог сидеть и вдыхать запах горелой собаки. Кусая губы, я медленно встал, кивнул Ли и отвернулся от огня. Мне хотелось улечься на солому под боком у брата, заснуть, как маленькому зверьку. Я фантазировал, что брат простит меня, ведь я так устал и моя грудь полна слез. Луна пряталась за густыми облаками, придавая их краям жемчужный блеск. Снег на темной дороге снова замерз, я слышал, как он скрипит под подошвами. Чувствуя, как кожа на щеках немеет от холода, я шел по склону наверх.

Дверь нашего дома была слегка приоткрыта, и висевшая в дверях циновка раскачивалась на ветру. Я заглянул внутрь и позвал брата. Никто не ответил. Огонь на земляном полу потух, в помещении не осталось даже запаха человека. Я достал из кармана брюк коробок спичек и, наклонившись, чтобы ветер не задул огонь, чиркнул спичкой. Постель была пуста. Потом я увидел, что на корзине для зерна больше нет его походного мешка, вместо него аккуратно лежит открывашка с ручкой в форме верблюжьей головы. За то короткое время, что мы здесь жили, пыль успела осесть, и место, где лежал мешок брата, было черным и хорошо заметным. Пламя спички обожгло пальцы. Я вскрикнул, отбросил ее и выскочил наружу. Я мчался вниз по склону и во весь голос звал брата. Но из-за холода и сухого воздуха голос в темноте звучал слабо.

– Эй, эй, вернись, куда ты ушел!

Наклонившись к огню так близко, что чуть не подпалил брови, Ли тыкал палкой во все еще не сгоревшее тело собаки. Живот собаки лопнул, ярко окрашенные внутренности загорались с треском. Один конец тонкой кишки стоял прямо, подрагивая, как палец, затем медленно раздулся и покраснел.

– Ты не знаешь, где брат? – спросил я, высовывая пересохший язык.

– Что? – Ли повернул ко мне румяное, блестящее от жира лицо. Я рассердился на то, что он так увлечен сжиганием собаки. – Твой брат?

– Его нигде нет. Он не приходил посмотреть на собаку?

– Не приходил, – ответил Ли, глядя на кишки, которые с шипением лопались. – Я не знаю.

– Куда же он делся? – судорожно вздохнул я.

– Ну и вонь. Кровь ужасно медленно горит, – пробормотал Ли.

Удушливый запах рядом с ним ударил в нос. Я побежал по узкой деревенской дороге и вошел в лес, с обеих сторон сжимавший мощеную дорогу, а затем выбрался на площадку, откуда открывался вид на долину и начиналась заблокированная колея. В долине было темно, и только громко шумела вода.

– Эй, вернись! – крикнул я. – Эй, не уходи! Эй!

Никто не отвечал. Птицы и звери в лесу за моей спиной тоже молчали. Они прятались в деревьях и траве, напуганные предчувствием беды, приближающейся к деревне, прислушиваясь к крикам человеческого ребенка. Мои крики доносились до этих существ, затаившихся в тишине, но так и не дошли до сбежавшего брата.

– Эй, вернись! Эй, не уходи! Эй!

Из сторожевой хижины на другой стороне долины показался слабый свет фонаря в руках человека, после чего он продвинулся на короткую дистанцию. Затем по долине разнесся предупредительный выстрел. Сгорая от ярости, я проделал обратный путь через лес и вернулся в деревню. Я думал о том, что брат бросил меня. Он не бросил меня, когда я пырнул ножом парня постарше в общежитии средней школы и меня отправили в исправительную колонию. Он не бросил меня, когда я сбежал и жил в нищете с девушкой с фабрики игрушек, а потом меня обнаружили полиция и отец, и я вернулся домой в грязной одежде и с дурной болезнью. Он не бросил меня, когда меня снова отправили в исправительную колонию. Но теперь он бросил меня.

Я шел и выл, как зверь, и слезы текли на снег. Грязная вода, проникающая сквозь трещины в подошвах, намочила обмороженные пальцы ног, вызывая бешеный зуд. Но я просто продолжал шагать по щиколотку в снегу, не нагибаясь и не пытаясь почесать ноги. Если бы я нагнулся, то вряд ли смог бы выпрямиться и идти дальше. Перед амбаром я остановился и прислушался. Из-за темных, наглухо закрытых стен до меня доносились мучительные стоны девушки. Я подбежал и постучал в деревянную дверь.

– Кто там? – раздался сердитый голос солдата.

– Она выживет? – спросил я, захлебываясь слезами. – Это ведь не эпидемия?

– А, это ты, – сказал он и, судя по звукам, встал. – Не знаю, поправится ли она. И не знаю, эпидемия ли это.

– А что, если показать ее врачу? – спросил я, но при воспоминании о том, что деревенский врач решительно отверг мою просьбу, мужество меня оставило. – Если бы только откуда-нибудь появился доктор.

– Принеси немного снега, чтобы положить его в пузырь со льдом, – донесся из-за двери усталый голос.

Я опустился на колени в снег и начал собирать его замерзшими, онемевшими пальцами. Мой брат бросил меня, моя первая любовь мучается в агонии, ее маленькие ягодицы покрыты дерьмом с кровью. Я чувствовал, как болезнь со страшной силой, словно ливень, захлестывает долину, настигает меня, заливает все вокруг, лишая нас возможности двигаться. Я оказался в тупике и мог лишь сидеть на темной ночной дороге и со слезами скрести грязный снег.

Болезнь свирепствовала всю ночь, демонстрируя свою жестокую силу, подавляя нас, брошенных детей. Рассвет был темным, с самого утра и до полудня деревня в долине была темной, затянутой грязным туманом. Проникая сквозь толстый слой полупрозрачного воздуха, солнечные лучи подтапливали грязный снег, превращая его в жижу. Словно желатин, вываренный из костей и шкур скота, деревню заполнили отчаяние и бессилие, микробы, гигантское количество мельчайших микробов, которые могли довести нас до бессознательного состояния, когда мы только и могли бы, что из обожженного, как огнем, горла извергать нечто несуразное.

Мои товарищи сидели по домам и не выходили на улицу. Ли тоже заперся в своем маленьком домике, в котором пахло свиньями. Я лежал на полу нашего дома с закрытыми глазами и время от времени вытирал холодный пот, от которого намокало нижнее белье. Никто из наших пока не заразился, но поскольку болезнь, видимо, нападала без предупреждения, как удар сильной руки, мы ждали ее в темных домах. Лишь солдат продолжал бодрствовать, отправив нас по домам с такой силой убеждения, что даже Минами подчинился, и продолжал бороться с болезнью, которая первой выхватила девушку. Некоторые мальчишки в отчаянной тревоге выбегали из дома и стучали в закрытую дверь амбара. Раздраженный солдат ругал их, после чего охваченные паникой дети бежали обратно домой. Плач и резкие крики ярости разносились по пустой деревне.

Я лежал в темноте на спине и терпел панику. Маленькое, красное от лихорадки лицо то приближалось, то удалялось вновь. Это повторялось столько раз, что иногда я чувствовал возбуждение, из-за которого мне было совестно. Иногда мне казалось, что я слышу мягкий звук шагов брата, меня охватывала эта мысль, и я пытался в нее поверить. Мне все время казалось, что брат стоит в спертом воздухе за темным земляным полом, трет ладони среди сухого тумана и пыли и застенчиво улыбается, но при этом не подходит ко мне ни на шаг.

Вечером я увидел, как солдат направился к могилам, выкопанным в мягкой земле в подлеске долины, с чем-то завернутым в тряпку, а за ним в нескольких метрах шли несколько моих товарищей. Я подбежал к ним, пошел рядом с ребятами, а затем, рыдая, смотрел, как солдат раскапывает землю и зарывает запеленатое тело, изредка бросая в нашу сторону суровые взгляды, которые удерживали нас на расстоянии.

После этого, склонившись вперед, он поднялся по склону и вернулся в амбар, где молча начал складывать на пол ветки и дрова. На этот раз мы помогли ему, все так же не говоря ни слова. Посмотрев, как маленький амбар изрыгает огонь и дым, а затем сгорает в огромной башне пламени, мы разбежались по темным домам. Солдат прогнал нас.

Обхватив колени, я сел на земляной пол, где уже погас огонь, и долго рыдал. Голова болела так, будто ее сдавливали. Потом я вышел на темную дорогу и позвал брата. Он не появился со своей застенчивой улыбкой. Я спустился по склону.

Дезертир стоял перед сгоревшим амбаром в снежной жиже, растаявшей от жара пламени. Опустив голову и вздрагивая, он плакал. Я подошел к нему. Мы смотрели друг на друга в темноте. Дезертир молчал и не открывал рта. И у меня не было слов, которые я бы мог ему сказать. Мне хотелось сказать, что меня бросили брат и возлюбленная. Но я просто плакал, как младенец, не знающий слов.

Сдавшись, я покачал головой, повернулся спиной к дезертиру и пошел по дороге к дому. Снег снова подмерзал и начал твердеть. Внезапно солдат побежал за мной по темной дороге и закинул руку на плечи. Мы, не проронив ни слова, пошли в мой дом и легли. Я всхлипывал, он прижимал мою голову к своей пахнущей потом груди, утешая меня. Мы были вконец измучены, могли в любой момент заболеть, отчаялись, но лишь на короткое мгновение смогли поддержать друг друга.

Перед рассветом я очнулся от поверхностного сна, услышав крик, будто кому-то зажали рот рукой. Дрожа от холода, я обнаружил, что солдата больше нет рядом. Уже рассвело. Мне показалось, что меня снова зовет низкий голос. Мягкая дружелюбная улыбка брата, чуть приоткрытый рот и блестящие зубы. Я вскочил и выглянул в окно, потерев пальцами изморозь на стекле. За толстым слоем молочно-белого тумана виднелся слабый розовый свет, который постепенно расширялся.

Неожиданно пение птиц прекратилось, словно прошла буря, и я увидел нескольких мрачных мужчин, деревенских жителей с остроконечными бамбуковыми копьями и жесткими невыразительными звериными мордами, которые молча стояли в тумане и смотрели на меня. Некоторое время мы смотрели друг на друга через стеклянное окно, которое вскоре вновь побелело, словно разглядывая редких животных. От неожиданности я остолбенел, а потом почувствовал огромное облегчение, хлынувшее, словно теплая вода. Жители деревни вернулись…

Из толпы мужчин в тумане вышел невысокий человек с мощной челюстью, после чего посмотрел мне в лицо и за спину. Я догадался, что это тот самый кузнец. Когда он протиснулся в деревянную дверь, держа наготове, словно оружие, короткий железный прут, я почувствовал даже ностальгию. Он быстро оглядел меня с ног до головы. У него были плотно сжатые толстые губы и суровое выражение лица. Он смотрел на меня не как на человека, а как на дикого зверя. Прощупывал взглядом, не скрываю ли я оружие, подумал я, разволновавшись от собственной уязвимости.

– Сопротивляться бесполезно, – рявкнул кузнец, быстро подскочив ко мне и схватив за руку. – Пойдем с нами.

Со мной обращались, как с военнопленным. Но я и не собирался сопротивляться, когда кузнец схватил меня огромной, крепкой лапой в военной перчатке. Взрослые вернулись. Мы спасемся от угрозы болезни. Наконец-то вернулись жители деревни…

– Следуй за нами без сопротивления, – повторил кузнец. – А то вмажу.

– Я пойду с вами, – хрипло выговорил я. – Хочу только взять с собой свои вещи. Я не буду сопротивляться.

– Это? – Кузнец указал своим железным прутом на мешок, лежавший в темном помещении. – Возьми.

Я положил туда оставленную братом открывашку с верблюжьей головой и обмотал шнур вокруг горловины мешка. Ожидая, кузнец смотрел на меня с опаской и подозрением. Мне показалось, что новая легенда о жестокости воспитанников исправительной колонии просочилась в самые отдаленные горные селения.

Плечом к плечу с кузнецом я вышел на улицу, где стоял туман и дул ветер. Нас со всех сторон окружили мужчины. Мы молча спустились по склону. Кузнец с силой схватил меня за тощее плечо, когда я поскользнулся на снегу, и больше не отпускал.

– Я не убегу, – сказал я, но его хватка становилась все крепче, отчего плечо заболело.

Всю короткую дорогу, что меня вели под конвоем, кузнец продолжал сжимать плечо. Бамбуковые пики с шумом вонзались в снег, промерзший от холодного рассветного воздуха. В тумане я стал различать фигуры ребят, которые собрались вокруг потухшего очага перед школой, держа мешки в руках или положив их на колени. Они радостно приветствовали меня. Глазами я судорожно искал среди них брата. Но к тому времени, когда кузнец толкнул меня и я присоединился к остальным, присев на корточки в тумане у пахнущего углем костра, моя призрачная надежда была предана. Я смотрел, как одного за другим приводят других мальчиков, моя надежда увидеть еще раз мягкое движение плеч брата и его маленькую правильной формы голову угасала.

Но легкий прилив возбуждения не покидал меня. А мальчишки вокруг, внезапно освободившись от страха перед болезнью, отдались во власть ликования. Жители деревни вернулись, думали мы. Постепенно мы начали искренне верить, что болезнь лишь успела вырвать у нас девушку, как последний цветок, а потом быстро пошла на убыль. И это посеяло радость в нашей группе. Некоторые ребята, подталкивая друг друга и кривляясь, даже смеялись.

К нам привели Минами, который все время нервно посмеивался, за руку его держал один из жителей деревни. Щека у Минами была припухшей и красной, глаза сияли, а смех, словно пузырьки, срывался с его влажных губ.

– Он пришел за мной, когда я делал утренние процедуры, сидя на корточках на полу! – кричал он. – Он ударил меня. Ну и дела. Прямо в процессе утренней процедуры.

– Утренней процедуры? – невинно переспросил один из ребят, наконец успокоившись, чем повеселил Минами.

– Я имею в виду утренние процедуры для моей задницы.

Мальчишки вокруг него по-детски рассмеялись, а он с гордостью продемонстрировал, как стоял, раскорячившись. Все были воодушевлены, будто ждали переклички перед началом экскурсии.

Туман рассеялся, показалось низкое облачное небо, залитое влажным утренним светом, растопившим грязный снег, который вчера снова замерз, смешавшись с грязью. Всех ребят привели из их временных жилищ. Деревенские окружили нас с жесткими невыразительными лицами, сжимая в руках бамбуковые копья и охотничьи ружья. По сравнению с их молчанием бешеное возбуждение моих товарищей казалось неестественным. Когда туман наконец полностью рассеялся, мы увидели, как местный полицейский и староста деревни вышли вперед, оттеснив в сторону молчаливых жителей. Напряжение приобрело неясные очертания и сгустилось вокруг нас.

– Вы что натворили? – кричал староста, пылая гневом. – Врываетесь в чужие дома, воруете еду, сжигаете амбар. Что вы за отродье?

Его крик шокировал. Неистовое возбуждение тут же сменилось мрачным предчувствием.

– Мы доложим обо всем, что вы натворили, властям. Хулиганы, преступники.

– Кто сжег амбар? – громко спросил полицейский. – Эй, а ну говорите.

Минами демонстративно пожал плечами и попытался сесть, поставив мешок на снег. Тут же полицейский подскочил к нему, схватил за грудки и ударил кулаком в челюсть.

– Эй, это ты? Ты поджигатель? – заорал он с ненавистью, толкая Минами. – Давай, ублюдок, думаешь, тебе это сойдет с рук? Это ты устроил пожар?

– Это не я! – кричал Минами, корчась от боли. – Это не я. Это тот солдат, который убежал от курсантов.

Полицейский ослабил хватку, уставившись на него, и среди жителей деревни возникло замешательство. Мы с упреком смотрели на Минами.

– Дезертир был здесь? Где он прячется?

– Не знаю, – ответил Минами.

– Вот я тебе! – заорал полицейский, сбивая его с ног ударом в грудь. – Не шути с нами!

– Где солдат? Давай, признавайся, – сказал староста, выкручивая другому мальчику руку. – Испорченные твари. Ну же, где солдат?

От боли, злобы и прежде всего страха мальчик закричал:

– Он убежал в горы! Больше я ничего не знаю!

– Заприте их! – крикнул полицейский. – Всем собраться!

Кузнец с остальными погнали нас вперед. Ноги внезапно налились тяжестью, голод лишь усиливал тревогу, а за спиной собиралось все больше жителей деревни. Вскоре нас загнали в небольшой сарай, пристроенный к зданию школы. Мы так нервничали, что на глаза наворачивались слезы, злость сменялась отчаянием. Снаружи поспешно задвинули засов.

Раздался приказ полицейского, топот бегущих людей, стук бамбуковых копий друг о друга. «Это горная охота», – мелькнуло у меня. Они собираются выследить и схватить солдата. Он заметил жителей раньше меня и успел сбежать, но скоро его настигнут. Усталость от бессонной ночи у постели больной, должно быть, лишила его сил.

– Вот сволочи, – наигранно весело сказал Минами, чтобы отвлечь внимание от своей ошибки. – Группа мужиков первыми вернулись, чтобы посмотреть, сдохли ли мы. А женщины и дети еще нет. Они, наверное, в шоке, что мы все до сих пор живы. И не просто живы, но еще занимаемся утренними процедурами.

Он рассмеялся с сальной улыбочкой. Но остальные больше не могли смеяться с таким возбуждением, как прежде. Неестественно громкий смех Минами потонул и растворился в тяжелой тревоге, липкой и глубокой, в тревожном ожидании, не вызвав волны реакции. В результате Минами уселся на корточки и мрачно принялся грызть ногти. Мы ждали еще долго.

Одному мальчику срочно понадобилось в туалет, он постучал в дверь и попросился наружу, но никакого ответа не последовало. Ему пришлось помочиться в углу сарая, бледному от унижения и стыда. Маленький сарай сразу же наполнился резким запахом мочи.

Некоторые мальчики приникли к щелям между досками и делились с остальными своими маленькими открытиями. Сначала снаружи не происходило ничего. Но ближе к полудню ребята, прильнувшие носами к стене с той стороны, где виднелась общая могила, заметили нечто важное. Услышав их сдавленные звуки – странный рык, который так и не превращался в слова, остальные кинулись к стене, наваливаясь друг на друга или падая на пол. И тогда общий гнев, выводя одного за другим из оцепенения и крепко связывая всех вместе, начал стремительно распространяться от тела к телу.

Пятеро деревенских мужиков размахивали мотыгами, раскапывая свежие могилы. Их спины и плечи заливал бледный солнечный свет, а угрюмые лица тонули в тени. Они извлекли трупы, которые мы хоронили бережно, словно драгоценные луковицы цветов, и уложили их на землю, где еще лежал снег. Мы не могли различить, кто из них был нашим бывшим товарищем, а кто первым ростком нашего страха – погибшей девушкой. Тела, покрытые грязью, представляли собой массу сине-коричневого цвета. Когда мужчины сложили в опустевшие могилы дрова и поверх бросили трупы, первые острые язычки пламени зашевелили неподвижный полуденный воздух. Наш гнев стал явным. Даже Минами, закусив губы, плакал. Все выглядело, как церемония, утверждавшая: в этой деревне всё, даже мертвые, даже уже погребенные тела, снова принадлежит взрослым. Взрослые, казалось, скучали за этим занятием и делали его нехотя. Через некоторое время на склоне долины показались и другие фигуры. Вернувшиеся в деревню женщины и дети безучастно наблюдали за происходящим.

Мы овладели деревней и контролировали ее, подумал я, внезапно охваченный дрожью. Мы не были заперты в деревне, мы ее заняли. А теперь мы уступили свою территорию взрослым без сопротивления, и в конце концов нас заперли в сарае. Нас одурачили, действительно одурачили. Я отодвинулся от доски и вернулся в противоположный угол. Минами обернулся, прищурив покрасневшие от слез глаза, и сказал мне:

– Они творят, что хотят.

– Да, – согласился я. – Творят, что хотят.

– Мы присматривали за брошенной деревней последние пять дней. Мы даже устроили праздник охоты. А они просто заперли нас. Они и правда творят, что хотят.

– Что сейчас с Ли? – спросил один из ребят.

– Его тоже поймают?

– Если бы он только пришел и вытащил нас отсюда! – кричал Минами, в котором все больше закипал гнев. – Будь у нас ружья, мы бы разогнали крестьян, этих грязных ублюдков.

Я почувствовал, как во мне рождается теплое чувство товарищества к Минами. Если бы у меня было ружье, я бы перестрелял всех, заставив харкать кровью. Но Ли не пришел нас спасать. И ружей у нас тоже не было. Я сидел, прислонившись к доскам, обхватив колени и закрыв глаза. Подошел Минами, сел рядом, толкнув меня плечом, и прошептал низким горячим голосом:

– Прости, что так получилось с твоим братом.

Но я хотел сбежать от мыслей о брате.

– Твой брат проворный, у него крепкие ноги, – сказал Минами. – Возможно, он спрятался в траве и видел, как нас поймали. Я должен извиниться перед тобой.

Вдруг в глубине леса позади нас мы услышали два выстрела с небольшим интервалом между ними, вероятно, предупредительные. Мы тут же вскочили и прислушались. Выстрелов больше не было. Накатилась новая волна тревоги. Мы молча ждали, наблюдая за эмоциями, появляющимися на замерших жестких лицах. В сарае тьма сгустилась, стало совсем темно, а наши лица превратились в белые мутные пятна.

Затем мы внезапно услышали лай охотничьих собак, злобную ругань, поспешные шаги. Взрослые спускались из леса. Мы прижались к тонким щелям меж досок, через которые пробивался золотистый свет. Деревенские жители окружали добычу своей жестокой погони.

Они шли очень медленно и спокойно. Только когда дети попытались присоединиться к их шествию, раздались грубые окрики. Люди шли, прижав к бедрам ружья и копья и опустив головы. В сияющем вечернем воздухе, обдуваемый ветром, который пах снегом и листьями, словно бы через силу, мелко подрагивая, шел дезертир. С него сняли куртку, на нем была лишь рубашка из грубой ткани с закатанными рукавами, словно сейчас была середина лета. Когда процессия, сопровождавшая его, проходила перед сараем, мы увидели, что грязь на его маленьком лице высохла и стала цвета глины, коричневая рубашка на животе порвана, разрыв на рубашке окрашен в черно-коричневый цвет, и на животе неестественно покачивается что-то мягкое, ярко окрашенное, пульсирующее при тусклом золотистом свете на каждом шаге.

Солдат оступился, выходя на дорогу, ведущую от площадки перед школой вниз по склону, чтобы избежать падения, он неуклюже взмахнул длинными руками. Это был жалкий жест, как будто у ребенка, от этого хотелось плакать. Но двое крепких деревенских жителей быстро схватили его за плечи и продолжили шествие, волоча его за собой. Когда процессия скрылась из виду, женщины, старики и дети, укутанные в ватные теплые кимоно, поспешили за ней, как свежий сильный ветер после бури.

Мы оторвали взгляд от досок, сели на земляной пол и молча уставились на свои ноги. Кожа, белая и сухая, потрескалась, словно рыбья чешуя, тощие, как у птиц, вонючие и грязные ступни, дырявые матерчатые ботинки и вычурная эмблема исправительной колонии. Так мы сидели очень долго, не поднимая глаз от страха, и плакали. Один из мальчиков встал и помочился в угол, его тело дрожало от рыданий, отчего горячая желтая моча брызгала в разные стороны.

Мы услышали шум, будто бряцал меч, ударяясь о металл, и четкие энергичные шаги, приближающиеся к нам. Мы снова прижались лбами к доскам и увидели, как два военных полицейских, староста и патрульный поспешно идут в сизом сумеречном воздухе, уже утратившем блеск. У одного из них в руках была куртка дезертира. Даже не бросив взгляда на сарай, в котором нас заперли, они скрылись из виду, спустившись по склону. Мы снова уселись на землю, опустив головы, и перестали вслушиваться.

– Они пришли ловить солдата, – сказал Минами. – Жители деревни вернулись не по своей воле.

– Что с ним будет? – спросил кто-то заплаканным голосом. – Неужели его убьют?

– Убьют? – усмехнулся Минами. – Вы же видели, у него кишки наружу. Думаешь, тот, кого проткнули бамбуковым копьем, долго протянет, ожидая, пока его убьют?

– Наверное, очень больно ходить с вывалившимися кишками, – сказал мальчик, снова всхлипывая. – Наверное, больно, когда тебя колют бамбуковыми копьями.

– Хватить скулить! – прикрикнул Минами, ткнув плачущего мальчика в бок так, что тот застонал. – Послушай меня, не перестанешь, эти деревенские психи и тебя прикончат.

Мне казалось, что кишки, вываливающиеся из живота солдата, медленно разбухают и наполняют наши отяжелевшие от усталости и сонливости головы. Они действовали на нас, как яд. Кто-то в тишине вдруг начинал плакать, кто-то мочился, не вставая, так что вокруг расползалась лужа. Мне хотелось оторваться от глубокого сильного страха, охватившего остальных. Я подумал, что мне нужно бы сосредоточиться на позывах голода, которых я сейчас не чувствовал, но они должны были уже мучить меня. Однако я не чувствовал ни голода, ни холода, ничего, кроме подкатывающей прямо к горлу тошноты и жара во рту.

– Я голоден, – прохрипел я, но конец фразы проглотил, так что мне пришлось повторить ее несколько раз, чтобы ребята меня поняли. – Я голоден.

– Что? – спросил Минами, его взгляд был по-детски удивленным. – Ты голоден?

– Я чувствую себя голодным, – медленно произнес я и почувствовал, что слова, словно заклинания, вызывают ощущения в животе. Это чувство охватило и Минами, а затем быстро перекинулось и на остальных.

– Я тоже очень хочу есть, – возбужденно сказал Минами. – Черт! Если бы осталось хоть немного птичьего мяса.

Мое заклинание подействовало. Через несколько минут мы были отчаявшимися мальчишками, запертыми в сарае и страдающими от голода. У меня почти потемнело перед глазами от голода. Мы очень хотели есть, хотя и не надеялись, что деревянная дверь откроется и злые взрослые принесут еду.

Через некоторое время дверь внезапно приоткрылась, и в узкое отверстие грубо впихнули не еду, а Ли, с головы до ног покрытого грязью и кровью. Мы ошеломленно смотрели на Ли, стоявшего рядом с нами в темном сарае, его губы дрожали от гнева, но из-за «вызванного» голода никто не встал и ничего не сказал.

Нахмурившись и прищурившись, Ли оглядел нас, а потом подошел и сел так близко ко мне, что мы почти прикасались боками. От его тела исходил удушливый запах свежей крови и древесных почек. По массивной шее и щекам, вдоль ушей тянулись бесчисленные царапины с засохшей кровью, а в глубине глаз горела сила, как у лесного зверя. Я почувствовал ту многочасовую опасность, которую он пережил, прячась в лесу и продираясь через кустарники. Почему-то его вид, раны, засохшая кровь и гнев, утешили меня.

– Я думал, ты удрал, – сказал я Ли, губы которого подергивались. – Не повезло.

– Не повезло, – кивнул он. – Я в бешенстве.

– Не ты один, – отозвался Минами.

Ли посмотрел на Минами, после чего посмотрел на меня и заколебался. Видимо, он боролся с собой, не решаясь что-то сказать. На гладкой коже вздулись жилы. Он явно хотел поговорить со мной.

– Что ты хотел сказать? – спросил я.

– Я спустился в долину, – поспешно ответил он, – потому что думал, что мне несдобровать, раз они вернулись. Я бросил все и пошел вниз по долине. Хотел перейти на ту сторону реки и сбежать. Я привязал веревку к опорам вагонетки и спустился вниз.

– Сегодня утром? – спросил Минами. – Я бы пошел с тобой, если бы ты меня разбудил.

– Когда я шел внизу, – продолжил Ли на одном дыхании, не обращая внимания на Минами, – то нашел мешок твоего брата. Наводнение схлынуло, уровень воды опустился, я там нашел мешок, он зацепился за ветки деревьев рядом с дохлой кошкой. Поэтому я…

Он запнулся, и я тряхнул его за плечи. Мне показалось, что в голове у меня разверзлась огромная темная яма, в которую меня всего вот-вот затянет. Я не мог издать ни звука.

– Я… – Ли умоляюще посмотрел на меня, когда я впился в его плечи дрожащими пальцами, – я подхватил его палкой и вернулся через лес, чтобы отдать тебе.

Переворачивая все внутри, во мне внезапно стали разрастаться рыдания, они обжигали грудь и горло. Я убрал пальцы с плеча Ли и зарыдал во весь голос, прижавшись лбом к доскам.

– Что ты сделал с мешком? – спросил Минами, понизив голос, чтобы не мешать моему горю. – А? Ты принес его? Почему ты его не принес?

– Потому что меня обнаружили и потом стали преследовать, – озадаченно ответил Ли. – Я бросил мешок в кусты, не хотел, чтобы они подумали, будто я его украл. Там были люди с бамбуковыми копьями, так что убежать не удалось.

– Ты ведь отведешь нас к тому месту, где его выбросил? – сразу же спросил Минами. – Тебе не поздоровится, если его там нет. Это же осталось в память о его брате.

Я быстро обернулся, думая схватить Минами, но увидел, что его острые, как у птицы, глаза полны слез. В моем теле растворились гнев и мышечное напряжение, а на смену им пришла печаль. Я покачал головой, обхватив колени, потом уткнулся в них лбом и застонал.

Прошло немало времени, наступила ночь. Вдруг раздался резкий крик боли, который тут же оборвался, но эхо все же прокатилось по долине. Ребята, дремавшие в тесном сарае на полу, встрепенулись и переглянулись в испуге.

– На другой стороне долины стояла машина военной полиции, – сказал Ли. – Наверное, хотят забрать его с собой, пока он не умер. Наверное, сейчас его привязывают к вагонетке, чтобы переправить на ту сторону.

– Везти его куда-то со вспоротым животом, – отозвался Минами, – все равно что убить.

– Они убивают друг друга, – произнес Ли с ненавистью в голосе. – Мы спрятали его, но японцы убивают друг друга. Военная полиция, патрульный, крестьяне с бамбуковыми копьями, все эти люди выслеживают убежавшего в горы, чтобы заколоть. Я не понимаю, что они делают.

Снова раздался отчаянный крик, словно предсмертный. Эхо еще какое-то время катилось по долине, но вскоре затихло и угасло. Обманув наши ожидания, этот пронзительный вопль больше не доносился до ушей. Я видел, как Ли молча прислушивается к тишине, у него были ясные темные глаза, типичные глаза корейца. Ли тоже посмотрел в мои глаза, на которых слезы начали уже подсыхать.

Площадка перед школой наполнилась гулом торопливых шагов. Через несколько минут отодвинули засов, удерживавший дверь сарая. Жители деревни несли факелы, связанные в толстые пучки. В дрожащем ярком свете первым вошел староста. За ним в помещение хлынули остальные и вскоре заполнили все пространство. Нас оттеснили в угол, где резко пахло мочой.

Младший мальчик вдруг всхлипнул и в ужасе сел, глядя наверх. Мы и деревенские смотрели, как между его ног по земляному полу растекается моча. Мы сразу же поняли, в чем причина его внезапного ужаса. К заточенному бамбуковому копью, которое держал в правой руке высокий худой мужчина, стоявший сразу за старостой, прилипло что-то красновато-коричневое, а в полом отверстии копья застряли ошметки человеческой кишки. Мы не могли оторвать от этого взглядов. Стало сложно сдержать тошноту. Некоторые ребята скрючились из-за рвоты, раздались приглушенные хрипы. Жители деревни молча смотрели на них.

– Все здесь? – спросил староста, окинув нас суровым взглядом.

Никто не ответил. В сарае царило молчание, от рвотных стонов воздух стал тяжелым и плотным.

– Сколько человек убежало? – повторил староста.

– Если считать с момента их прихода в деревню, – ответил мужчина, чье копье постукивало о низкую поперечную балку под потолком, – не хватает двоих. Но один умер еще до того, так что остался только один.

Когда он произнес «еще до того», то понизил голос, подчеркивая гласные. Видимо, жители деревни начали убеждать себя в том, что «та история» уже закончилась, стала легендой, стихийным бедствием в прошлом. Но мы все еще жили внутри этой «истории» в настоящем. Нас затягивало в нее, сбивало с ног, и мы должны были продолжать бороться.

– Мы выкопали и сожгли трупы, которые они закопали, – сообщил другой мужчина, – вторым было тело деревенской девочки. Наверное, еще один мальчишка убежал в горы.

– Эй, вы, – сказал староста, подавшись вперед, – где он прячется? Будете молчать, мы спустим охотничьих собак. Когда они найдут его, перекусят ему глотку. Вас это устраивает?

Прикусив губу, я опустил голову. Гнев быстро погрузил меня в новую печаль, она смешалась с гневом и усилилась. Большая рука Ли с крупными костяшками пальцев нерешительно погладила меня по ноге. Это утешило немного, но глаза заволокло пленкой горьких слез, и я не видел его пальцев.

– Ты ведь знаешь об этом, не так ли? – обратился староста к мальчику помладше, губы которого дрожали от страха.

– Не знаю, – ответил он, задыхаясь. – Вчера с полудня его не было с нами. Я действительно не знаю.

– Вы грязные малолетние преступники! – заорал староста, внезапно придя в ярость. – Никогда не признаётесь. Вздумали издеваться? Мы можем свернуть ваши тощие шеи в один миг. Можем забить вас до смерти.

Мы, конечно, не собирались издеваться над жителями деревни. От ужаса у нас потели животы и подмышки. Всякий раз, когда человек с копьем, измазанным кровью и жиром, шевелился или переступал с ноги на ногу, наши сердца то заходились от стука, то почти замирали.

– Вы заслуживаете смерти за любое из преступлений, которые совершили, пока нас не было! – орал на нас староста, распахнув блестевший от слюней рот. – Вы врывались в дома и воровали еду. Более того, вы спали в них и оставляли повсюду мочу и дерьмо. Кто-то сломал инструменты. И в довершение всего вы подожгли амбар.

Он шагнул вперед и принялся раздавать пощечины испуганным мальчишкам, оказавшимся рядом. Его жесткие, толстокожие ладони быстро намокли от детских слез – слез гнева, страха и унижения.

– Кто это был? Кто посмел осквернить алтарь в моем доме? Сукины дети, выродки, кто это был?

Мне становилось страшно всякий раз, когда плотные ноги старосты приближались ко мне, но я не опускал голову, терпя пристальные взгляды стоявших за ним жителей деревни. Их взгляды были полны ярости, а из открытых ртов брызгала слюна и вырывались обвинения.

– Кто украл мою еду?

– Кто разжег костер на земляном полу моего дома?

– Кто сделал непристойные надписи на стенах моего дома и потолке гостиной?

– Вы понимаете, что мы подумали о вашем наказании? Вы, отродья. Вы понимаете, что мы собираемся сделать с теми, кто не признается?

Один из мальчиков, которого староста ткнул в плечо, встал. Его трясло.

– Я ничего не сделал, – пролепетал он. – Пожалуйста, простите меня.

Когда его свалили на пол одним ударом, встал следующий ягненок, который тоже повторил бессвязное оправдание:

– Простите меня. Мы просто не знали, что делать.

Мои товарищи вставали и умоляли один за другим, затем их сбивали с ног и пинали. Но никто не сопротивлялся. Мы были покорны, а староста еще долго бушевал и орал.

Потом он вдруг перестал кричать и раздавать удары направо-налево. Уперев руки в бока, он посмотрел на нас, покачал головой и вышел на улицу, оттеснив остальных в сторону. Мы застыли на месте. Деревенские жители тоже замерли и, казалось, ждали его возвращения. Затем несколько человек вышли, кто-то позвал их, а после этого в узком дверном проеме появилась кучка новых лиц. Ли сжался еще больше. У пришедших была бледная, более гладкая кожа, чем у жителей деревни. Они смотрели на нас бессильными взглядами и не обвиняли.

– Это твои? – спросил я, наклонившись прямо к уху Ли, но он ничего не ответил.

Я увидел, что в ухе застыл темный сгусток запекшейся крови. Затем воцарилась долгая тишина, в которой было лишь слышно, как дети сглатывают теплую чистую слюну, а деревенские тяжело переминаются с ноги на ногу. Эта тяжелая волна распространилась и на толпу людей, собравшуюся тесной кучкой у сарая и настойчиво пытающуюся заглянуть внутрь. Уставшие и одолеваемые сонливостью, мы стояли неподвижно под пристальными взглядами жителей деревни. Мы ждали.

Прошло много времени, и, наконец, вернулся староста с компанией. Мы подняли головы и больше не увидели лихорадочной ярости в его взгляде и на губах.

– Вы все хорошо подумали? – спросил он. – Подумали, какие ужасные вещи вы натворили? – Осмотрев молчащих мальчиков, он заговорил низким хитрым голосом, почти прошептав: – Что сделано, то сделано. Мы забудем об этом.

Облегчение с привкусом чего-то гадкого и липкого, в котором все равно сохранилось чувство тревоги, пыталось проникнуть внутрь. И только после этого пришло изумление. Мы были ошарашены. Один из ребят разревелся, нервно подрагивая плечами, будто напряжение его отпустило. Он даже приподнял маленький подбородок, свел грязные узкие брови и попытался улыбнуться.

– Завтра утром приедет надзиратель из вашей колонии и привезет остальных. Начнется ваша официальная эвакуация, – сообщил староста мягким голосом, при этом сурово зыркнув на нас. – Мы не будем сообщать надзирателю о ваших преступлениях. А вы ему скажете, что вели обычную жизнь с тех пор, как прибыли в эту деревню. В деревне не было эпидемии. Жители не уходили. Вот так. Так проблем у всех будет меньше. Поняли?

В моей душе внезапно захлопнулась полуоткрытая крышка. Это распространилось и на остальных. Все ребята настроились протестовать против старосты, мы твердо заняли эту позицию. Нас собирались обмануть. Нет ничего более унизительного, более глупого и бесславного, чем быть обманутыми.

– Поняли? Вы должны так сказать, – повторил он, но все молчали.

Староста почувствовал неладное в нашей безразличной реакции, когда окинул нас взглядом, его напускное спокойствие пошатнулось. Мы вернули себе прежний настрой, восстановили крепкие узы товарищества и вместо ответа на слова старосты просто расправили плечи и смотрели блестящими глазами.

– Эй, ты, ты ведь скажешь? – ткнул староста пальцем в Минами.

– И не собираюсь, – ответил Минами с усмешкой. – Нас тут заперли. Бросили и оставили посреди эпидемии. Это ведь правда.

– Верно. Вы нас бросили, – подхватил другой мальчик. Затем все вокруг него дружно закричали.

– Хватит врать.

Выведенный из себя нашей контратакой, староста вновь рассердился и дал волю своему гневу. Он размахивал руками и брызгал слюной, широко распахнув рот с почерневшими золотыми зубами.

– Вы нас недооцениваете, вам не поздоровится. Делайте, что говорю, или мы забьем вас до смерти. У нас тут полно сильных рук, чтобы скрутить вам шеи. Поняли?

Чтобы ребята не напугались и не отступили, я должен был орать громче его. Я встал, чувствуя, что от страха перед ним и его головорезами у меня плывет под ногами, широко раскрыл рот и крикнул:

– Вы нас не обманете! Мы не позволим нас обманывать! Это вы нас недооценили!

Староста открыл рот, уставился на меня и попытался что-то сказать, но я не собирался дать ему такого шанса. Я должен был продолжать кричать, чтобы не дать ему заговорить:

– Вы нас бросили здесь. Мы жили одни в деревне, в которой, вероятно, была вспышка болезни. Потом вы вернулись и заперли нас. Я не собираюсь молчать об этом. Я расскажу обо всем, что с нами сделали, и все, что мы видели. Вы закололи солдата. Я расскажу об этом его родителям и братьям. Вы выгнали меня обратно, когда я пошел к врачу и умолял проверить, что за болезнь здесь. Вы бросили детей одних в эпидемию и даже не постарались помочь. Я все расскажу. Я не собираюсь молчать.

Толстый наконечник копья нанес мне сильный удар в грудь, я упал, ударившись головой о доску, и застонал. Я не мог дышать. Во рту появился горький привкус крови, после чего она хлынула из носа. Я задрал голову вверх и отполз в угол, чтобы избежать следующего удара. Кровь из носа растекалась по коже под ушами, по шее и затекала на нижнюю рубашку. Я уже привык к побоям, поэтому кровь остановилась быстро, но страх, ползущий от живота вверх по спине, и слезы, растекающиеся по окровавленным щекам, не останавливались.

– Поняли? Не хотите получить так же, делайте, что вам говорят, – медленно и грозно произнес староста спустя мгновение. – Признайте, что здесь ничего не было и что вы ничего не видели. С завтрашнего дня вы сможете начать свою жизнь в эвакуации.

Мальчики сжались и притихли в тусклом свете, как маленькие зверьки. Они старались изо всех сил не издать ни звука. Их чувства передались и мне. Но я знал, что долго это продолжаться не сможет.

– Все, кто против того, что говорит деревня, оставайтесь сидеть, – сказал староста. – Те, кто согласен с нами, встаньте и подойдите к стене. Мы дадим вам рисовые колобки.

Крохотный росточек смятения проклюнулся и быстро разросся. Человек, державший окровавленное бамбуковое копье, вышел вперед и хриплым голосом крикнул:

– Все, кто против слов старосты, сидите здесь, я займусь вами.

Один мальчик вскочил и подошел к стене, тяжело дыша, после чего, прислонившись лбом к доскам, зарыдал, сотрясаясь всем телом. Затем и другие ребята медленно встали и со стыдом последовали за ним. Через некоторое время на моей стороне остались только Минами и Ли, который все время дрожал, склонив голову.

– Эй, вы и дальше упорствуете? – гаркнул староста, бамбуковое копье ткнулось в щеку Минами. – Хватит. Вы ничего не видели, вас тут никто не бросал.

Из уголка рассеченной губы Минами медленно текла кровь, холодная равнодушная ухмылка исказила его бледное лицо. Уклонившись от бамбукового копья, которое вновь нацелилось ему в лицо, он встал. Отвернувшись от нас, он пошел к товарищам, стоявшим у стены, и сказал:

– Я все видел. И мне было весело, когда меня здесь бросили. Промолчать об этом легко. – После этого он рявкнул, посмотрев на спины стоявших рядом мальчиков, которые дрожали, опустив головы. – Эй, ты ведь тоже голоден? Хочется пожрать риса.

– Ли, – торжествующий голос старосты разнесся по сараю. – Ты против меня решил идти?

Ли поднял на него глаза, робко пошевелил головой и забормотал, словно изо всех сил цепляясь за что-то.

– Я, – заговорил он скромно, – я остался в деревне со всеми, я решил ее охранять. Сначала думал сбежать, но потом решил, что лучше буду охранять деревню. У нас даже был праздник охоты.

– И что дальше? – перебил староста. – А? При чем тут это?

– Я…

– Если ты меня ослушаешься, – холодно произнес староста, не слушая продолжения, – ты подумал, что будет с твоим поселением? Мы можем выгнать всех вас в любой момент, хоть завтра.

Ли боролся с собой. Я видел, как на гладких бледных лицах тех, кто толпился в темном дверном проеме, появилась тревога. Но они не проронили ни слова.

– Патрульный сказал, что дезертир мог скрываться в корейском поселении. Если это так, то все жители поселения будут брошены в тюрьму. Вы не сможете вернуться без нашей помощи. Разве ты не понимаешь?

Ли убрал руку с моего колена. Затем он вдруг встал, прошел через толпу со склоненной головой и выскочил на улицу, рыдая в голос. Охваченный гневом и печалью, я смотрел, как люди из его поселения выбежали на улицу, а их место заняли жители деревни. Я остался один. Староста медленно обернулся, чтобы встретить мой яростный взгляд. Мы молча смотрели друг на друга.

– Эй, и что ты? – спросил староста. – Из-за такой ерунды ты останешься один? Жители деревни просто уехали в другое место на несколько дней. Это вы совершали плохие поступки в наше отсутствие. Но мы закроем на это глаза.

Я угрюмо молчал. Взгляды жителей деревни буравили меня. Деревенские женщины принесли рисовые шарики, разложенные по большим тарелкам, и суп в железном котелке. Ребятам раздали рис и деревянные миски с горячим супом, после чего они принялись за еду. Это была настоящая еда, питательная человеческая еда, без которой мы жили и во время долгого пребывания в колонии, и похода по деревням, и в деревне без взрослых. Это была не холодная механическая еда, оторванная от любви и повседневной жизни. Это были рисовые колобки, слепленные руками деревенских женщин, которые свободно жили на полях, лугах и улицах, и суп, который пробовали языки простых домохозяек. Ребята глотали еду, повернувшись ко мне спиной, я чувствовал, что они испытывают чувство стыда. Но мне самому было стыдно за слюну во рту, за сжимающийся желудок и за голод, от которого кровь стыла во всем теле.

Когда староста молча подошел ко мне и ткнул тарелкой с рисовыми шариками и миской прямо мне в нос, что-то, возможно, стыд, сковавший грудь, заставил мою дрожащую руку выбить тарелку из его руки. Он схватил меня и зарычал, его вывернутые толстые губы подергивались, словно в конвульсии.

– Что ты творишь, щенок, – крикнул он. – Эй, что творишь. Кем ты себя возомнил? Типы вроде тебя и не люди вовсе. Вы ублюдки, которые могут породить таких же ублюдков. Нет никакого смысла вас растить. – Он схватил меня за ворот рубашки и чуть не задушил, да и сам почти задыхался от ярости. – Таких, как ты, надо душить, пока вы еще не выросли. Раздавить, пока вы еще малы. Мы крестьяне, наше дело – вырывать плохие ростки.

По его загорелой коже струился пот, он побледнел, словно у него поднялась температура. Он дышал мне прямо в лицо тяжелым смрадом, исходившим от гниющих десен, брызгал слюной и весь дрожал. Мне показалось, что я напугал его, но вместо того, чтобы гордиться, задрожал от страха.

– Знаешь что?! – крикнул он. – Мы можем даже сбросить тебя со скалы. Никто не осудит нас, если мы убьем тебя.

Он тряхнул головой с коротко подстриженными седыми волосами и гневно крикнул:

– Кто-нибудь из вас скажет патрульному, если я его убью?

Он продолжал сдавливать мне шею, так что я откинул голову назад, а мои товарищи молчали от страха, предав меня.

– Понимаешь? Эй, теперь ты понимаешь?

Я закрыл глаза и кивнул, на ресницах застыли горькие слезы. Я слишком хорошо понимал, что меня бросили в беде. Он ослабил хватку, я сделал глубокий вдох и откашлялся, после чего наконец выпрямился. Мне не хотелось, чтобы предавшие меня мальчишки увидели те несколько слезинок, которые дрожали на сухой коже под глазами.

– Тогда тоже ешь, – велел староста.

Я отказался, покачав головой. Староста положил руки мне на плечи и посмотрел в лицо. Затем он выпрямился, подошел к кузнецу и что-то тихо сказал ему. Мне бросили мешок.

– Встань, – велел староста.

Я встал, закинув мешок на плечо. Кузнец и другие такие же крепкие мужчины, мускулистые и загорелые, покрытые грязью, окружили меня. Они протащили меня через толпу жителей, вывели на площадку перед школой и оставили там стоять и ждать. Жители деревни собрались перед сараем и смотрели на меня. Я дрожал от стужи. Снег подмерзал, стало холодно. Через некоторое время из сарая вышел староста. Широкими шагами он быстро подошел ко мне. Я напряженно ждал его.

– Эй, – сказал он. – Послушай меня.

От дурного предчувствия я задрожал.

– Мы можем убить тебя, но мы тебя спасем, – произнес он на одном дыхании и посмотрел на меня глазами, в которых горел тусклый блеск. – Сегодня ночью ты покинешь деревню и убежишь далеко-далеко. Заруби на носу, если ты пойдешь в полицию, никто не будет свидетельствовать за тебя. Тебя просто вернут в колонию и накажут за побег.

Слова старосты казались нелогичными, я плохо понимал, что он говорит. Но я кивнул, кусая губы. Кузнец и еще один мужчина подхватили меня за руки с двух сторон и практически волоком потащили вверх по мощеной дороге. До края долины мы шли молча.

Чтобы вагонетка двинулась, один из мужчин должен был управлять лебедкой, пока она не тронется с места. Поэтому мы с кузнецом залезли в вагонетку вдвоем и сидели на корточках, прижавшись друг к другу коленями. Мрачное звериное молчание повисло между нами.

Быстро запустив вагонетку, второй человек бесшумно перебежал по шпалам и забрался к нам. Когда он садился, случайно наступил своими покрытыми снегом ботинками мне на пальцы, отчего я вскрикнул. Но мужчины превратились в ночных зверей, охваченных беспокойством, и молчали, не реагируя на мои стоны. Под скрип движущейся вагонетки, я засунул грязные пальцы в рот и почувствовал на языке привкус снега, грязи и крови.

Меня собирались изгнать из деревни, в которой до этого запирали. Но и снаружи я тоже буду заперт. Я ни за что не смогу сбежать. И внутри, и снаружи меня ждали жесткие пальцы и грубые руки, чтобы раздавить и задушить.

Когда вагонетка остановилась, кузнец вышел первым, сжимая оружие, я последовал за ним. Внезапно, обнажив зубы, он набросился на меня. Я упал, железный прут просвистел мимо, задев по затылку, и ударился о землю. Я вскочил на ноги и, не разбирая дороги, побежал в темную рощу, пока железный прут не попал по мне опять. Я продолжал бежать среди темных деревьев, по лицу хлестали ветки, за ноги цеплялись ползучие лианы, кожа была изранена и истекала кровью. Я упал без сил в папоротники, глубоко в снег, а потом приподнялся на локтях и прижался горлом к мокрой холодной коре дерева, чтобы заглушить рыдания. Это все, что я могу. Но рыдания все же вырывались из перепачканных грязью губ и разносились в темном влажном воздухе, выдавая мое убежище кузнецу и остальным жителям деревни, которые где-то там внизу бегали и искали меня, перекрикиваясь друг с другом, подстегиваемые жаждой крови. Чтобы заглушить рыдания, я широко открыл рот, словно пес, и почти задыхался. Я вглядывался в темный ночной воздух, смотрел, не наступают ли люди, и готовился к бою, сжимая в замерзших кулаках камни.

Я не знал, что мне делать, чтобы убежать через ночной лес, спасаясь от жестоких жителей деревни, как избежать беды. Я даже не знал, хватит ли у меня сил бежать дальше. Я был всего лишь ребенком, уставшим, безумно злым, плачущим, дрожащим от холода и голода. Внезапно подул ветер, я услышал шаги людей, которые становились все ближе. Я стиснул зубы, встал и побежал среди еще более темных веток дальше – в еще более темную траву.

Минами – яп. «юг».