Особый угол наклона земной оси к плоскости эклиптики – тот угол, что всего более отвечает за географию нашу и, соответственно, нашу историю, – вызвал явление, в Лондоне именуемое летом. Летящий шар отворотился самой цивилизованной своею стороной от Солнца, произведя таким манером ночь на Селвуд-Teppac в Саут-Кенсингтоне. В № 91 по Селвуд-Teppac, две лампы – в первом и во втором этаже – без слов доказывали, что человеческая изобретательность в силах перехитрить природу. № 91 был один из десяти тысяч домов между Саут-Кенсингтон-Стейшн и Норт-Энд-роуд. Дом этот, со всеми неудобствами, с подвальной кухней, сотней приступок и ступенек, с нечистой совестью (он уморил несчетных слуг), заламывал к небу дымовые трубы и обреченно ждал дня Страшного суда для лондонских домов, решительно не замечая ни угла оси, ни скорости земной орбиты, ни даже опрометчивого лёта всей Солнечной системы сквозь пространство. Вы сразу чувствовали, что № 91 несчастен, и что осчастливить его может только вывеска «Сдается внаем» на фасаде и «Непригодно для жилья» на подвальных окнах. Но ни одним из этих преимуществ он не обладал. Годами пустуя, никогда он не бывал свободен. На всем своем благородном и широком жизненном пути ни разу не сдавался он внаем.

Зайдите же, вдохните атмосферу тоскующего дома, который обыкновенно пуст, но не сдается никогда. Все двенадцать его комнат погружены в унылый мрак, за исключеньем двух; подвальная кухня погружена в унылый мрак; и только эти две комнаты, как два ящика, один на другом, борются, бедняжки, с унынием десяти прочих! Постойте-ка в темной прихожей, вберите эту атмосферу в свои легкие.

Главным, самым поразительным предметом в освещенной комнате первого этажа был халат – того цвета между лиловым и багровым, какой предки наши предпочитали называть «бордо»; одежда стеганая, подбитая лебяжьим пухом, легкая, как водород (почти), и теплая, как улыбка ласкового сердца; пусть старая, пусть кое-где и потертая одежда, пусть пропускавшая там-сям снежно-белое перо сквозь атласистые свои поры; и однако же – мечта, а не халат. Он безраздельно царствовал в нечистом, голом помещении, сияя роскошными своими складками в свете заменявшей солнце керосиновой лампы, водруженной на сигарный ящик на грязном сосновом столе. Керосиновая лампа имела стеклянный резервуар, щербатое стекло, картонный козырек и стоила, надо полагать, меньше флорина; пять флоринов окупили б стол; прочая же обстановка – кресло, в котором раскинулся халат, стул, полка, три пачки сигарет и вешалка для брюк – тянули еще на десять флоринов. В потолочных углах, в тени козырька, пряталась сложная система паутины – совершенно в тон устлавшей голый пол серой пыли.

Внутри халата был человек. Человек этот достиг интересного возраста. Я разумею – того возраста, когда уж вы расстались с обольщениями детства, когда вы считаете, что познали жизнь, когда вы часто погружаетесь в раздумья о том, какие дивные гостинцы припасло вам будущее; возраста, короче говоря, самого романтического и нежного из всех возрастов (то есть у мужчины). Одним словом – пятидесятилетнего возраста. Возраста, нелепо принижаемого теми, кто его еще не достиг! Духоподъемного возраста! Как же трагически обманчива бывает внешность!

У обитателя бордового халата были: короткая седеющая бородка и усы; густая шевелюра переходного окраса от перца к соли; множество морщинок во впадинах между глазами и свежей розовостью щек; и глаза эти были печальны; очень даже печальны. Встань он, распрямись, взгляни отвесно вниз, он бы увидел не свои шлепанцы, но выдавшуюсю вперед пуговицу халата. Поймите меня правильно; я не намерен ничего скрывать; я вовсе не опровергаю цифр, записанных в блокноте у его портного. Ему было пятьдесят. Да, и как большинство пятидесятилетних мужчин, он был молод, очень даже молод, и, подобно большинству пятидесятилетних холостяков, он был скорей беспомощен. Он догадывался, что ему не очень повезло. Выковыряй он, исследуй свою душу, и в ее глубинах он бы выискал печальное, жалостное желание, чтобы о нем позаботились, укрыли бы его, защитили от грубости и неустройства мира. Естественно, сам он в этом ни за что бы не признался. И можно ль ждать от пятидесятилетнего холостяка признания в том, что он похож на девятнадцатилетнюю девушку? Тем не менее, как ни странно, сердце пожившего, пятидесятилетнего холостяка и сердце девятнадцатилетней девушки похожи куда больше, чем девятнадцатилетние девушки могут себе представить; особенно если пятидесятилетний холостяк сидит, одинокий и покинутый, в два часа пополуночи, в унылой атмосфере дома, который пережил свои мечты. Ей-богу же, только пятидесятилетние холостяки меня поймут.

Остается неизвестным, о чем думают юные девушки, когда они думают; девушкам и самим это неизвестно. Как правило, одинокие мечты пятидесятилетних холостяков едва ли менее взывают к толкованью. Но обитатель бордового халата был исключением из правила. Он знал и мог без нас с вами объяснить, о чем он думает. В сей печальный час, в печальном месте, грустные мысли его были сосредоточены на блистательном, необычайном успехе, выпавшем на долю одаренного и славного создания, известного народам и газетам под именем Прайама Фарла.

В те дни, когда Новая галерея еще была новой, в ней была выставлена картина, подписанная неизвестным именем Прайама Фарла и вызвавшая такой шум, что месяцами потом культурный разговор без ссылок на нее считался прямо неприличным. То, что автор – великий художник, ни в ком не вызывало никаких сомнений; единственный вопрос, какой считали своим долгом решить культурные люди, был: величайший ли он художник всех времен и народов или только величайший художник со времен Веласкеса. Культурные люди и по сей день об этом спорили бы, не просочись, не дойди до них слух, что картина отвергнута Королевской академией. Культура Лондона тотчас забыла свои споры и сплотилась против Королевской академии – института, не имеющего права на существование. Дело дошло до парламента и даже заняло у законодателей целых три минуты. Напрасно Королевская академия стала бы ссылаться на то, что не заметила картины, ибо размеры ее были два на три метра; на ней изображен был полицейский, самый обыкновенный полицейский в натуральную величину, и то был неслыханный, поразительный портрет, но мало этого: то было первое явление полицейского в высоком искусстве; говорят, преступники буквально от него шарахались. Нет уж! Никак Королевская академия не могла бы доказать, что не заметила картины. Честно говоря, Королевская академия и не доказывала, что случайно что-то проглядела. Не доказывала она и своего права на существование. Собственно, она и вообще ничего не доказывала. Она тихо-мирно продолжала существовать, ежедневно принимая сто пятьдесят фунтов шиллингами на свои полированные турникеты. О Прайаме Фарле не удавалось выяснить никаких подробностей, адрес же его был: «До Востребования, Сен-Мартен-Ле-Гран». Не один коллекционер, вдохновляясь верой в собственный вкус и благородным желанием поддержать отечественное искусство, пытался за несколько фунтов приобрести картину, и энтузиасты эти были задеты за живое и расстроены, узнав, что Прайам Фарл назначил цену 1000 фунтов – да за такие деньги редкую марку купить можно!

В результате картина осталась непроданной; и после того, как развлекательный журнал безуспешно призывал читателей опознать изображаемого полицейского, дело заглохло, и летняя публика привычно занялась вопросами о том, кто на ком собирается жениться.

Все ждали, естественно, что Прайам Фарл, как исстари ведется среди тех, кто успешно трудится на благо Британской Живописи, предложит следующего полицейского Новой галерее, потом еще одного, и так далее, в продолжение двадцати лет, в конце какового срока Англия его признает любимейшим своим живописателем полицейских. Но Прайам Фарл вовсе ничего не предложил Новой галерее. Он будто забыл о Новой галерее, что выглядело невежливо с его стороны, чтоб не сказать неблагодарно. Наоборот даже, он взял и украсил Парижский салон большим морским пейзажем, с пингвинами на переднем плане. Его пингвины стали на выставке гвоздем программы; они сделали пингвина самой модной птицей в Париже, и даже (спустя год) и в Лондоне. Французское правительство предлагало их выкупить за счет казны по сходной цене в пятьсот франков, но Прайам Фарл вместо этого их продал американскому коллекционеру Уитни С. Уитту за пять тысяч долларов. Скоро он продал тому же коллекционеру и полицейского, которого оставил было себе, – за десять тысяч долларов. Уитни Уитт был тот самый эксперт, который выложил двести тысяч долларов за Мадонну со святым Иосифом кисти Рафаэля. Вышеупомянутый развлекательный журнал вычислил, что если учитывать только площадь, занимаемую на холсте этим полицейским, рисковый коллекционер ухлопал по две гинеи на каждый его квадратный сантиметр.

И вот тут уж читатели газет проснулись и в один голос вопросили:

– Да кто он такой, этот Прайам Фарл?

Вопрос остался без ответа, однако репутация Прайама Фарла отныне решительно упрочилась, и это несмотря на то, что он и не думал подчиняться правилам поведения, какие британское общество предписывает своим художникам, достигнувшим успеха. Во-первых, он даже не озаботился тем, чтобы родиться в Соединенных Штатах. Далее, ему следовало бы, месяцами отказываясь от интервью, сдаться наконец на уговоры самой модной газеты. Следовало бы вернуться в Англию, отрастить гриву, хвост с кисточкой и стать царем зверей; или, по крайней мере, выступить, ну хоть бы на банкете, с речью о высокой, облагораживающей миссии искусства. И, наконец, ну что бы ему стоило написать портрет своего отца или деда в простой рабочей робе, чтоб доказать, что он не сноб? Ничуть не бывало! Мало того, что каждая его картина нисколько не походила на предшествовавшие, он пренебрег всеми вышеуказанными формальностями – и при всем при том громоздил бешеный успех на бешеный успех. Есть люди, о которых только и скажешь, что им везет, как понтёру в удачный день. И вот такой был Прайам Фарл. За несколько лет он стал легендой, заманчивой загадкой. Никто не знал его; никто его не видел; никто не выходил за него замуж. Вечно за границей, он постоянно был предметом противоречивых толков. Самим Парфиттам, его агентам в Лондоне, ничего про него не было известно, кроме почерка – на оборотах чеков с четырехзначными числами. Продавали они в среднем по пять больших и по пять малых его полотен в год. Полотна прибывали ниоткуда, чеки отправлялись в никуда.

Юные художники, немевшие от восторга перед шедеврами его кисти, обогатившей все национальные галереи Европы (кроме, разумеется, той, что на Трафальгарской площади)[1], о нем грезили, его боготворили, жестоко ссорились из-за него, этого воплощения славы, роскоши, беспорочного совершенства, даже себе не представляя, что он тоже человек, как и они, вынужденный шнуровать ботинки, чистить палитру, что в груди его тоже бьется сердце и он безотчетно боится одиночества.

И вот наконец ему выпало высшее отличие, последнее доказательство того, что его оценили. Газеты взяли наконец манеру упоминать имя его без всяких пояснений. В точности так, как не пишут же они «Мистер А. Д. Балфур, известный политический деятель»[2], или «Сара Бернар, знаменитая актриса», или «Чарльз Пис, исторический убийца», но просто «Мистер Балфур», «Сара Бернар», «Чарльз Пис»; так они теперь писали просто – «Прайам Фарл». И никто, никто в вагоне для курящих утреннего поезда не вынимал трубку изо рта, чтобы спросить: «А это кто еще такой?» Большей чести в Англии не может сподобиться никто. Прайам Фарл, первым из английских художников, дождался от общества такого высшего признания.

И вот он сидел в бордовом халате.

Колокольчик грянул в тишине тоскующего дома; громкий старомодный дребезг эхом раскатился над подвальной лестницей, достиг уха Прайама Фарла, и тот поднялся было, но снова сел. Он знал, что дело срочное, что надо открыть парадное, и кроме него, некому открыть; и тем не менее он мешкал.

Тут мы оставим Прайама Фарла, великого, богатого художника, ради кой-кого куда более занимательного – частного лица Прайама Фарла; и сразу перейдем к его ужасной тайне, к той роковой черте характера, которая и повлекла все престранные обстоятельства его жизни.

Как частное лицо, Прайам Фарл был отчаянно застенчив.

Он был ну совершенно не такой, как, скажем, вы да я. Не станем же мы, например, терзаться, если нам предстоит с кем-то познакомиться, занять аппартаменты в гранд-отеле, или впервые войти в пышный дом, или пройти по комнате, в которой всюду сидят, или поспорить с величавой аристократкой на почте по ту сторону окошка, или пройти, скажем, мимо лавки, где мы слишком много задолжали. И краснеть, неметь, застывать на месте при мысли о таких простейших, повседневных делах – такое глупое ребячество нам с вами и в голову не придет. Мы при всех обстоятельствах ведем себя естественно – и с чего бы разумному человеку вести себя иначе? Другое дело Прайам Фарл. Привлекать внимание мира к зримому факту своего существования – была для него мука мученическая. Вот в письме – о, там он мог быть абсолютно наглым. Дайте ему перо – и он становится бесстрашным.

Сейчас он знал, что надо пойти и открыть дверь. И человеколюбие, и личный интерес побуждали его пойти и открыть дверь безотлагательно. Ибо звонивший был, конечно, доктор, явившийся-таки навестить лежащего наверху больного. Больной этот был Генри Лик, а Генри Лик был дурной привычкой Прайама Фарла. Хотя отчасти мошенник (о чем догадывался хозяин), слуга он был великолепный. Вот как вы да я, никогда он не робел. Естественные вещи всегда он делал естественно. Постепенно, понемножку он стал необходим Прайаму Фарлу, как единственное средство сообщения между ним и человечеством. Из-за стеснительности хозяина, сходной с пугливостью оленя, эта парочка почти всегда держалась от Англии подальше, и в дальних странствиях Фарла неизменно выручал Лик. Видался со всеми, с кем следовало свидеться, подменял его во всем, что требовало личных встреч. И, как это свойственно дурным привычкам, Лик был дорог Прайаму Фарлу, ему необходим, и Прайам Фарл, конечно, с ним не мог расстаться, а потому год за годом, целых четверть века застенчивость Фарла росла вместе со славой и богатством. Хорошо еще, что Лик никогда не болел. Верней сказать, он никогда не болел до того самого дня, когда они – инкогнито, ненадолго – явились в Лондон. Момент он выбрал, ей-богу, самый неподходящий; ведь именно в Лондоне, в этом наследственном доме на Селвуд-Teppac, где так редко он бывал, Прайам Фарл ну буквально шагу не мог ступить без Лика. Ужасно неприятная, прямо обидная история вышла с этой болезнью Лика. Видно, он простудился ночью на пароходе. Несколько часов он перебарывал коварную болезнь, выходил за покупками, зашел к врачу; а потом, без всякого предупреждения, как раз, когда стелил хозяину постель, он оставил всякую борьбу, и, поскольку собственная его постель была не расстелена, рухнул на хозяйскую. Он всегда делал естественно естественные вещи. И Фарлу пришлось помогать ему раздеться!

И с той минуты Прайам Фарл, богатый и великий Прайам Фарл, впал в самое постыдное ничтожество. Он ничего не мог сделать для самого себя; и он ничем не мог быть полезен Лику, ибо Лик отверг бренди и бутерброды, а кроме бренди и бутербродов, лéдник ровно ничего не содержал. И вот Лик лежал наверху, без слов и без движения, и ждал доктора, который пообещался вечером зайти с визитом. И летний день померк и превратился в летнюю ночь.

Мысль о том, чтоб выйти на люди и лично купить себе еды, кого-то призвать на помощь Лику, самая мысль эта была для Фарла непереносима; он никогда не делал ничего подобного. Лавка ему представлялась неприступной крепостью, охраняемой людоедами. Вдобавок придется ведь к кому-то «обращаться», а для него к кому-то «обращаться» было хуже смерти. А потому он метался, участливый и бесполезный, вверх-вниз по лестнице, покуда Лик, болезнью низведенный с роли слуги до роли всего-навсего человека, не попросил, едва слышно, но довольно резко, оставить его в покое, уверив, что с ним все в порядке. После чего предмету зависти всех художников, символу славы и успеха, только и оставалось, что надеть халат бордо и устроиться в жестком кресле для ночного непокоя.

Снова прозвенел звонок, и резкий, внушительный стук в дверь ужасным эхом отдался по всему тоскующему дому. Так сама смерть стучится. Страшное подозрение родилось в душе у Прайама Фарла: «А вдруг он опасно болен?» Прайам Фарл вскочил, взял себя в руки и ринулся навстречу стукам и звонам.

За дверью переминался с ноги на ногу высокий, тощий, усталый человек в цилиндре и сюртуке; он ровно двадцать часов уже гонял по обычному своему делу, пользуя воображаемые немощи пилюлями и разговорами, подлинные же недуги предоставляя действию самой натуры и подкрашенной водицы. К медицине относился он несколько цинически, отчасти потому, что лишь благодаря излишествам Саут-Кенсингтона он, по собственному убеждению, мог оставаться на плаву, но более же потому, что жена его и перезрелые дочки слишком любили наряжаться. Годами, совершено забывая о бессмертной душе его, они с ним обращались, как с автоматом для завтраков: сунут завтрак в щель, нажмут на пуговку жилета и вытягивают купюры. И следственно он не имел ни партнера, ни ассистента, ни отдыха, ни экипажа; жена и дочки не могли себе позволить такой роскоши. Был он способный, расторопный, вечно усталый, лысый и пятидесятилетний. И еще, как это ни покажется вам странно, он был застенчив; правда, в конце концов он, разумеется, с этим свыкся, как нам приходится свыкаться с дуплом в зубе. Нет, свойств девичьего сердца лучше было не искать в сердце доктора Кашмора! Он поистине изучил человеческую природу, и воскресное бегство в Брайтон представлялось ему раем и пределом всех мечтаний.

Прайам Фарл открыл дверь, и оба нерешительных господина увидели друг друга в луче уличного фонаря (в прихожей света не было).

– Здесь живет мистер Фарл? – спросил доктор Кашмор, от стеснительности чересчур сурово.

Что до Фарла, он был буквально потрясен тем, что Лик зачем-то разоблачил его фамилию. Кажется, номера дома было бы вполне достаточно.

– Да, – признался он, смущенный и расстроенный. – Вы доктор?

– Да.

Доктор Кашмор ступил во тьму прихожей.

– Как наш больной?

– Даже не могу вам сказать. В постели, лежит тихо.

– И правильно, – сказал доктор Кашмор. – Когда он утром ко мне явился на прием, я ему порекомендовал лечь в постель.

Последовала коротенькая пауза, в продолжение которой Прайам Фарл покашливал, а доктор потирал руки и мычал какой-то резвый мотивчик.

«О боже! – пронеслась мысль в голове у Фарла. – Да он ведь застенчив. Я уверен!»

Доктора же осенило:

«Ах, боже мой, и этот тоже – комок нервов!»

Тотчас они почувствовали расположение друг к другу, и сразу обоих отпустило. Прайам закрыл дверь, прищемив фонарный луч.

– Ах, тут, кажется, темно, – шепнул Прайам Фарл.

– Я спичкой посвечу, – обнадежил его доктор.

– Большое вам спасибо, – растрогался Прайам.

Вспышка озарила все великолепие бордового халата. Но доктор Кашмор не дрогнул. Чего-чего, а халатов, льстил себя надеждой, он всяких навидался.

– Кстати, что с ним такое, как вы думаете? – спросил Прайам самым своим мальчишеским голосом.

– Не знаю. Простуда! Резкие шумы в сердце. Все может быть. Вот я и сказал ему, что вечером зайду. Раньше никак не удавалось. С шести утра на ногах. Сами знаете, что это такое – день практикующего врача.

И печально, устало улыбнулся.

– Очень мило с вашей стороны, что вы пришли, – сказал Прайам Фарл с живым участием.

Он удивительно ярко умел себя представить в шкуре другого.

– Ах, да ну что вы! – пробормотал доктор. Он был глубоко тронут. Чтоб скрыть, до чего он тронут, он снова чиркнул спичкой. – Пройдем наверх?

В спальне свеча горела на ночном столике, пыльном и пустом. Доктор Кашмор придвинул ее поближе к постели, казавшейся оазисом пристойности в пустыне неутешной комнаты; потом нагнулся, чтоб осмотреть больного.

– Он весь дрожит! – тихонько ахнул доктор.

Кожа Генри Лика и впрямь отдавала синевой, хоть на постели кроме одеяла были еще пледы, да и ночь была теплая. Стареющее лицо (ибо он был третий пятидесятилетний мужчина в этой комнате) выразило тревогу. Но он не шелохнулся, не произнес ни слова при виде доктора, только смотрел уныло. Кажется, его занимало лишь собственное хриплое дыхание.

– Из женщин есть кто-нибудь?

Вдруг доктор глянул на Фарла пронзительно. Тот вздрогнул.

– Мы тут сами по себе, – пролепетал он.

Лицо, менее привычное, чем доктор Кашмор, к тайным странностям господской жизни Лондона, такое сообщение могло бы удивить. Но доктор Кашмор и тут не дрогнул, как не дрогнул он при виде бордовой пышности.

– Тогда бегите, принесите горячей воды, – рявкнул он повелительно. – Живей! И бренди! И еще одеяло! Что же вы стоите? Ну! Где тут у вас кухня? Я с вами сам пойду! – Он схватил свечу; лицо его выражало: «Да, вижу, от тебя толку мало».

– Мне крышка, доктор, – едва слышно прошелестело с постели.

– Увы, голубчик! – пробормотал доктор себе под нос, пробираясь по ступеням вслед за Прайамом Фарлом. – Если я не волью в тебя чего-нибудь горяченького!

– Теперь дознание будет? – спросил Прайам Фарл в шесть часов утра.

Он рухнул в жесткое кресло на первом этаже. Незаменимый Генри Лик был утрачен для него навеки. Он не постигал, как будет теперь жить. Он не мог себе представить своего существования без Лика. И, мало этого, надвигающийся ужас появления на люди в связи со смертью Лика был попросту непереносим.

– Нет! – обнадежил доктор. – Ах нет! Я же присутствовал. Острая двусторонняя пневмония! Что ж, бывает! Я выдам свидетельство о смерти. Конечно, вам придется пойти его заверить.

И без дознания дело принимало самый мучительный для Фарла оборот. Он понял, что просто всего этого не вынесет, и спрятал лицо в ладонях.

– Где нам искать родственников мистера Фарла? – спросил доктор.

– Родственников мистера Фарла? – отозвался Прайам Фарл, не понимая.

И вдруг он понял. Доктор Кашмор считал, что фамилия Лика – Фарл! Вся душа застенчивого Прайама Фарла встрепенулась, и он ухватился за безумную возможность избежать всякого появления на люди в качестве Прайма Фарла. Да пусть себе считают, что это он, а не Генри Лик, скоропостижно скончался на Селвуд-Teppac в пять часов утра! И он тогда свободен, волен, как птица!

– Да, – подтвердил доктор. – Их следует известить, естественно.

Прайам быстро пробежал в уме каталог собственной родни. Но решительно никого не мог припомнить ближе некоего Дункана Фарла, троюродного брата.

– По-моему, у него их и не было, – ответил он, и голос у него дрожал от сознания собственной отваги. – Разве что дальние какие-то. Но мистер Фарл никогда про них не говорил.

Что было правдой.

Он с трудом из себя выдавливал эти два слова «мистер Фарл». Но когда они слетели-таки с его уст, он понял: дело сделано, возврата быть не может.

Доктор покосился на руки Прайама, трудовые, загрубелые руки художника, вечно возящегося с красками.

– Простите, – сказал доктор. – я полагаю, вы его слуга, или…

– Да, – сказал Прайам Фарл.

И точка была поставлена.

– Назовите полное имя вашего хозяина, – сказал доктор.

Прайам Фарл содрогнулся.

– Прайам Фарл, – почти прошептал он.

– Как! Не?.. – громко вскрикнул доктор, которого превратности жизни Лондона наконец-то потрясли.

Прайам кивнул.

– Ну и ну! – доктор дал волю своим чувствам. Говоря по правде, именно эта превратность жизни Лондона ему польстила, он ощутил свою значительность, сразу забыл усталость и обиды.

Он увидел, что халат бордо облекает человека, который букавально валится с ног, и с тем своим добродушием, какого не в силах были побороть никакие тяготы, вызвался помочь по части предварительных формальностей. И он ушел.

Прайам Фарл не намеревался спать; он хотел обдумать положение, в которое так лихо себя поставил; но он заснул – и в этом жестком кресле! Разбудил его ужасный грохот, как будто дом бомбардируют и мимо ушей его несутся кирпичи.

Когда он наконец совсем очнулся, бомбардировка оказалась настойчивым, надсадным стуком в парадную дверь. Он встал, увидел заспанного, неумытого, лохматого бордового субьекта в грязном каминном зеркале. И, потянувшись, направил сонные свои стопы к парадной двери.

За дверью стоял доктор Кашмор и еще один пятидесятилетний субъект, чисто выбритый, строгий, в глубоком, полном трауре – и даже были на нем черные перчатки.

Это новое лицо холодно оглядело Прайама Фарла.

– Ах! – произнес скорбящий.

Зашел в дверь и последовал за доктором Кашмором.

Дойдя до края коврика в прихожей, скорбящий заметил белый квадратик на полу. Поднял, внимательно осмотрел и протянул Прайаму Фарлу:

– По-видимому, это вам, – сказал он.

Прайам взял конверт, увидел адрес: «Генри Лику, эсквайру, Селвуд-Teppac», – писанный женскою рукой.

– Это же вам, – наседал несгибаемым голосом скорбящий.

– Да-да, – промямлил Прайам.

– Я – мистер Дункан Фарл, адвокат, кузен вашего усопшего хозяина, – продолжал металлический голос сквозь крупные, ровные белые зубы. – Что вы успели сделать за день?

Прайам, заикаясь, выговорил:

– Ничего. Я спал.

– Вам бы не мешало быть поучтивей, – заметил Дункан Фарл.

Ах, вот и он, троюродный братец, которого он видел только когда-то в детстве! В жизни он бы не узнал Дункана. Дункан явно и не думал узнавать его. Все мы имеем обыкновение через сорок лет делаться неузнаваемыми.

Дункан Фарл прошествовал по первому этажу, на пороге каждой комнаты восклицая «Ах!» или «Ха!». Потом они с доктором направились наверх. Прайам, в полном смятении, торчком стоял в прихожей.

Наконец Дункан Фарл спустился.

– Подите сюда, Лик, – сказал Дункан.

И Прайам малодушно ступил следом за ним в ту комнату, где стояло жесткое кресло. Дункан Фарл уселся в это жесткое кресло.

– Жалованье какое получали?

Прайам попытался вспомнить, сколько он платил Генри Лику.

– Сотня в год, – сказал он.

– А-а! Недурное жалованье. Когда получали в последний раз?

Прайам вспомнил, что платил Лику два дня тому назад.

– Третьего дня, – был его ответ.

– Снова повторяю: можно бы вести себя поучтивей, – заметил Дункан, вытаскивая блокнот. – Вот тут, однако ж, восемь фунтов и пять шиллингов, это вам за месяц. Складывайте вещи и извольте удалиться. В ваших услугах я более не нуждаюсь. От каких бы то ни было замечаний воздержусь. Но потрудитесь хотя бы одеться – сейчас три часа пополудни – и безотлагательно оставьте этот дом. Но предварительно дайте мне осмотреть ваш сундучок… или сундучки.

Через час, в сумерках, Прайам Фарл стоял позади собственной двери с жестяным чемоданом Генри Лика и его же котомкой, понимая, что события жизни подхватили его и несут с неимоверной быстротой. Он хотел быть свободным, и вот он свободен. Волен, как птица! Он только дивился тому, как столь многое и в столь короткое время могло произойти всего лишь в результате мгновенного отклонения от истины.

Из кармана плаща у Лика торчала сложенная «Дейли телеграф». Прайам Фарл был отчасти денди и, как все уважающие себя денди и как все портные, не любил, чтоб укромные складки одежды кто-то портил неумеренным использованием карманов. Сам же плащ и костюм под ним были очень даже ничего себе; поскольку, принадлежа покойному Генри Лику, сидели на Прайаме Фарле как влитые да и были сшиты на него, поскольку Генри Лик имел обычай одеваться исключительно из гардероба своего хозяина. Наш денди рассеянно вытащил «Телеграф», и взгляд его упал на следующее: «Прекрасный частный отель самого высокого класса. Роскошная мебель. Чуткое внимание к удобствам клиента. Прекраснейшая во всем Лондоне репутация. Изысканная кухня. Тишина. Для лиц самого привилегированного положения в обществе. Ванные комнаты. Электричество. Отдельные столики. Без унизительных чаевых. Однокомнатные номера от 2,5 гиней, двухкомнатные от 4 гиней в неделю. Квинс-Гейт, № 250». Пониже было еще одно сообщение: «Не меблированные комнаты. Роскошный особняк. Сорок спален. Великолепные салоны. Повар из Парижа. Отдельные столики. Четыре ванные комнаты. Биллиардная, ломберная, просторный холл. Молодое, веселое, музыкальное общество. Бридж (по маленькой). Оздоровительные процедуры. Прекраснейшее место во всем Лондоне. Без унизительных чаевых. Однокомнатные номера от 2,5 гиней, двухкомнатные от 4 гиней в неделю, телефон 10–073, особняк Трефузиса».

Тут как раз на Селвуд-Teppac показался кеб.

Прайам поскорей его окликнул.

– Слышь, хозяин, – сказал кебмен, опытным глазом окинув Прайама Фарла и смекнув, что тот не привык возиться с багажом. – Дай вот этому медяк, уж он тебе подмогнет. Чего там в тебе и весу-то.

Маленький, тощий мальчонка, с историческими остатками сигареты во рту, не ожидая, пока его попросят, взбежал, как обезьянка, по ступеням, и вырвал из рук Прайама поклажу. Прайам за этот подвиг дал ему один из шестипенсовиков Лика, мальчишка щедро на монету поплевал, одновременно – фантастическая ловкость! – зажимая нижней губою сигарету. Потом извозчик благородным жестом приподнял поводья, Прайаму пришлось решиться, и он забрался в кеб.

– № 250 Квинс-Гейт, – сказал он.

Прижимаясь щекой к плечу, чтоб уклониться от поводьев, и, через крышу кеба, бросая это указание во внимательное извозчичье ухо, вдруг он ощутил себя снова англичанином, англичанином до мозга костей, в истинно английской обстановке. Этот кеб был – как дом после странствий по пустыне.

№ 250 Квинс-Гейт он выбрал, приняв за оплот покоя и укромности. Он прямо предвкушал, как погрузится в этот № 250, словно в пуховую постель. Другое место его устрашило. Он помнил ужасы континентальных отелей. В своих странствиях он довольно натерпелся от молодого, веселого, музыкального общества шикарных отелей, и бридж (по маленькой) его не слишком привлекал.

Пока лошадка цокала по ущельям среди знакомой штукатурки, он продолжал изучать «Телеграф». И немало удивился, обнаружа там не одну колонку восхитительных дворцов, причем все обладали прекраснейшей репутацией в Лондоне; Лондон весь как будто был одним сплошным самым прекрасным местом. И как уж он был ласков, гостеприимен, Лондон, как жаждал он твоего покоя, удобства, заботился о твоей ванне, о твоем оздоровлении! Прайам вспомнил убогие меблирашки восьмидесятых. Все изменилось, изменилось к лучшему. «Телеграф» весь ломился, сочился, прыскал этим лучшим. Лучшее кричало с колонок на первой странице, парило даже над названием газеты. Там он, кстати, заприметил от названия слева новую, утонченную кофейню на Пикадилли-Серкус, принадлежащую благородной даме (сама же она ею и управляла), где вы могли насладиться настоящим хлебом, настоящим маслом, настоящим кексом и настоящей гостиной. Поразительно!

Кеб остановился.

– Тут это? – спросил извозчик.

И это было тут. Но дом был непохож даже на скромную гостиницу. Он был в точности похож на самый обыкновенный дом, высокий, узкий, зажатый между своих же близнецов. Прайам Фарл недоумевал, покуда наконец его не осенило. «Ах, ну конечно, – сказал он сам себе, – тут покой, укромность. Мне тут понравится», – и выпрыгнул из кеба.

– Я вас оставляю, – бросил он извозчику, как положено (гордый тем, что с юности запомнил эту фразу), будто извозчик – вещь, предложенная ему на пробу.

Перед ним было две кнопки. Он нажал одну и ждал, когда врата раздвинутся и представят взору роскошную меблировку. Никакого отклика! Он уже принялся проверять по «Телеграфу» номер дома, но тут дверь тихо подалась назад, разоблачив фигуру пожилой особы в черном шелке, которая смерила его мрачным недоуменным взором.

– Прошу прощения… – залепетал он, сраженный этой мрачной строгостью.

– Комнаты желали? – она спросила.

– Да, – признался он. – Желал. Нельзя ли посмотреть?

– Зайдете, может? – сказала особа. И в унылом лице, по четкому повелению мозга, зародилось подражание улыбке, притом удивительно ловкое подражание. Просто непонятно, и как ей удалось так натренировать свои черты.

Прайам Фарл, краснея, шагнул на турецкий ковер, и его обступил мрак собора. Он было приуныл, но турецкий ковер несколько его ободрил. Когда глаз свыкся с освещением, стало ясно, что собор на редкость узок, а вместо хоров в нем лестница, тоже покрытая турецким ковром. На нижней ступеньке покоился предмет, которого природу он разгадал не сразу.

– Надолго вам? – выговорили губы напротив.

Его ответом – ответом нервной, застенчивой натуры – было тотчас выскочить вон из дворца. Он опознал предмет на лестнице. То было помойное ведро, венчанное крученой тряпкой.

Им овладел глубокий пессимизм. Все силы его оставили. Лондон сделался враждебным, черствым, жестоким, невозможным. Ах, как же он томился сейчас по Лику!

Час спустя, по любезному совету извозчика оставя вещи Лика в камере хранения на Саут-Кенсингтон-Стейшн, он пешком добрел от старого Лондона до центрального кольца нового Лондона, где делать никому решительно нечего, кроме как дышать воздухом в парках, рисоваться в клубных окнах, разъезжать в особенных экипажах, ловко обходясь без лошадей, покупать цветы, египетские сигареты, разглядывать картины, есть и пить. Почти все дома стали выше, чем были прежде, улицы стали шире; на расстоянии ста метров один от другого подъемные краны, царапая облака, бросая вызов закону тяготения, непрестанно вздымали кирпич и мрамор в высшие слои атмосферы. На каждом углу продавали фиалки, и воздух полон был пьянящим духом денатурата. Вот наконец он оказался перед фасадом с высокой аркой, помеченной единым словом «Чай», и за аркой увидел множество лиц, потягивавших чай; рядом была другая арка, украшенная тем же словом, и за нею потягивало чай уже большее множество лиц; потом была еще арка, и еще; а потом он вышел на круглую площадь, показавшуюся ему смутно знакомой.

– Боже правый! – сказал он сам себе. – Да это же Пикадилли-Серкус!

И в тот же миг взгляд его различил над узкой дверью образ зеленого дерева и слова «Зеленый вяз». То был вход в помещения «Зеленого вяза», о которых так сочувственно отзывался «Телеграф». Прайам Фарл, можно сказать, был человек передовой, с гуманными идеями, и мысль о благородно воспитанных дамах, оказавшихся в нужде и отважно борющихся за существование, вместо того чтоб гибнуть с голоду, как прежде, задела в нем рыцарскую струнку. Он решился оказать им помощь и выпить чаю в гостиной, воспетой «Телеграфом». Собрав все свое мужество, он проник в коридор, освещенный розовым электричеством, потом поднялся по розовым ступеням. Наконец его остановила розовая дверь. Она могла бы скрывать ужасные, сомнительные тайны, но кратко повелевала: «Толкнуть» – и он толкнул бесстрашно… Он оказался в своего рода будуаре, густо населенном столиками и стульями. Мгновенное перемещение с шумной улицы в тишь гостиной его ошеломило: он содрал с головы шляпу так, будто шляпа раскалилась добела. Кроме двух стоящих бок о бок в дальнем конце будуара тонких, высоких фигур, никто здесь не нарушал покоя столов и стульев. Прайам уже готов был промямлить извинения и спастись бегством, но тут одна из благородных дам, вонзивши в него взгляд, его пригвоздила к месту. Он сел. Дамы возобновили свою беседу. Он украдкой огляделся. Вязы, твердо укоренясь по краям циновки, с восточной роскошью росли вдоль стен, верхние ветки расплескав по потолку. Карточка на одном стволе гласила: «Собакам вход воспрещен», и это ободряло Фарла. Погодя одна из дам величаво подплыла, мельком на него глянула. Она ни слова не сказала, но твердый, суровый взор сказал без слов: «Смотрите у меня, чтобы вести себя прилично!»

Он готов был рыцарственно улыбнуться, но улыбка скоропостижно почила на его устах.

– Чаю, пожалуйста, – сказал он едва слышно, а робкий тон его договорил: – Если, конечно, это не слишком вас обременит.

– К чаю что желаете? – спросила дама кратко и, поскольку он явно пришел в смятение, пояснила: – Булочки, кекс?

– Кекс, – ответил он, хоть с детства ненавидел кекс. Но он перепугался.

«На сей раз ты легко отделался, – говорили складки муслиновых одежд, уплывая из виду. – Но без глупостей, пока меня не будет!»

Когда, молча и сурово, она метнула перед ним заказанное угощение, он обнаружил, что все на столе, кроме ложечек и кекса, поросло вязами.

Одолев одну чашку и ломтик кекса, установив, что чай спитой и не пригоден для питья, кекс же создан из материала, скорей предназначавшегося для изготовления охотничьих сапог, Фарл отчасти обрел присутствие духа и вспомнил, что никакого преступления, собственно, не совершил, войдя в этот будуар, он же гостиная, и попросив еды взамен на деньги. Меж тем дамы притворялись друг перед дружкой, что его не существует; никакой другой смельчак не рисковал спастись от голода в сем девственном вязовом лесу. Фарл начал рассуждать, рассуждения скоро приняли необычайный – для него – оборот, и он украдкой заглянул в бумажник Генри Лика (прежде ему знакомый только с внешней стороны). Несколько лет уже он думать не думал о деньгах, но обнаружив, что после уплаты за хранение багажа в брючном кармане Лика сиротствовал один-единственный соверен, он догадался, что рано или поздно придется озаботиться финансовой стороной существования.

В бумажнике оказались две банкноты по десять фунтов, пять французских банкнот по тысяче франков и несколько мелких итальянских банкнот: все вместе составляло двести тридцать фунтов, впрочем, нашлась еще свернутая рулетка, несколько почтовых марок и фотография приятной женщины лет сорока. Сумма не показалась ни крупной, ни мелкой Прайаму Фарлу. Просто представлялась чем-то, что позволит на некий неопределенный срок выбросить из головы всякую мысль о деньгах. Он даже не потрудился подивиться, на что понадобилось Лику таскать в бумажнике доход свой за два года. Он знал, во всяком случае, определенно догадывался, что Лик мошенник. И все же он прискорбно, он цинично привязался к Лику. И мысль о том, что никогда уж Лик его не побреет, не заявит тоном, не терпящим возражений, что пора постричься, не сдаст вещей в багаж, не закажет в дальний экспресс билета, наполняла его истинной тоской. Не то чтоб он жалел Лика, не то чтоб думал, тем более шептал бы «Бедный Лик!». Всякий, кто имел удовольствие знакомства с Ликом, знал, что главным содержанием, наполнением жизни Лика были заботы о Лике, и где б ни очутился Лик, ясно было, что он нигде не пропадет. И потому предметом жалости Прайама Фарла оставался исключительно Прайам Фарл.

И хотя достоинство его жестоко пострадало в последние минуты на Селдом-Террас, кой с чем он мог себя поздравить. Доктор, например, жал ему руку на прощание; жал открыто, в присутствии Дункана Фарла: лестная дань личному его обаянию. Но главным утешением для Прайама Фарла было то, что он перечеркнул себя, он больше не существовал для мира. И, если честно, утешение это даже перевешивало скорбь. Он вздохнул – с невероятным облегчением. Ибо вдруг, чудом, он освободился от угрозы леди Софии Энтвистл. Спокойно оглядываясь назад, на недавний, в общем, эпизод, связанный с леди Энтвистл в Париже – истинную причину внезапного его бегства в Лондон, – он сам поражался скрытой своей способности вдруг взять и отмочить ужаснейшую глупость. Как на всех робких людей, вдруг нападали на него приступы немыслимой отваги – особенно тогда, когда хотелось угодить даме, случайно встреченной в поезде (с женщинами он вообще гораздо меньше робел). Но предложить руку и сердце потрепанной завсегдатаице отелей вроде леди Софии Энтвистл, открыть ей свое имя, позволить ей его предложение принять – это уж не лезло ни в какие ворота!

И вот он свободен, свободен, ибо он покойник!

Холод у него прошелся по хребту, когда представилась ужасная судьба, которой он избегнул. Ему, пятидесятилетнему мужчине, со своими правилами, подобно дикому оленю, привыкшему к свободе, – и склонить гордую выю под солидною обувкой леди Энтвистл!

Но нет худа без добра, и была, была определенно, оборотная, приятная сторона даже в перемещении Лика в иную сферу деятельности.

Когда он клал в карман бумажник, рука наткнулась на письмо, доставленное Лику утром. После недолгого спора с самим собой о том, имеет ли он право вскрыть письмо, он его вскрыл. Письмо гласило: «Дорогой мистер Лик, я так рада, что вы мне написали, и фоточка такая симпатичная. Зря только вы на машинке печатаете. Не знаете, как это действует на женщину, не то бы не печатали. Но все равно я рада с вами познакомиться, как вы предлагаете. Может, сходим вместе в „Маскелин и Кук“ завтра вечером (в субботу)? Только знаете, это теперь не в Эджипт-Холле. Это в Сент-Джордж-Холле теперь, по-моему. Но вы в „Телеграфе“ поглядите; и время там указано. Я подойду к открытию. Вы меня по фоточке узнаете; и еще у меня красные розы будут на шляпке. Покамест au revoir. Искренне ваша. Элис Чаллис. P. S. Там в „Маскелин и Куке“ много темных мест. Так что попрошу вас, чтобы вели себя как джентльмен. Вы уж извините, это я так, на всякий случай. Э. Ч.»

Пройдоха Лик! Хотя б отчасти явилось объяснение крошечной пишущей машинке, которую его слуга везде таскал с собой, а теперь Прайам оставил на Селвуд-Террас.

Прайам бросил взгляд на фотографию, в бумажник; и, как ни странно, в «Телеграф».

Женщина с тремя детьми ворвалась в гостиную и тотчас заполнила собою все; дети, на разные голоса ликуя, орали: «Ма-а!», «Мамма!», «Ма-а-а-ма!». Когда одна из благородных дам плыла мимо него, он рискнул выговорить:

– Простите, сколько я вам должен?

Не отклоняясь от курса, она кинула на стол бумажку и предупредила строго:

– В кассу заплатите.

Он отыскал кассу, скрытую в вязовых пущах, и тут уж увидел истинную аристократку – и даже не в муслине. Те, другие, были графские дочери, но эта – наследная княгиня в наряде для коктейля.

Он выложил соверен Лика.

– Помельче не нашли? – отрезала княгиня.

– Да, к сожалению, простите, – промямлил он в ответ.

Она брезгливо взяла соверен, повертела.

– Теперь с этим возись, – припечатала она.

Потом отперла один ящичек, другой, скрепя сердце, отсчитала восемнадцать шиллингов и шестипенсовик, и отдала все это Прайаму Фарлу, не глянув на него, не проронив ни слова.

– Благодарю вас, – сказал он, засовывая сдачу в карман.

И под крики «Ма-ама!», «Ма-а-а!», «Ма-а-ма-а!» он поспешил прочь, – отринутый – без сожаления, гордо – хрупкими, тонкими созданиями, борющимися за существование в огромном городе.

– Вы мистер Лик, наверно? – окликнула его какая-то женщина, когда он мешкал возле Сент-Джордж-Холла, осматривая вечернюю публику. Он отпрянул так, будто женщина со смутным акцентом кокни приставила пистолет к его виску. Он перепугался не на шутку. Простительно полюбопытствовать, а что же он делал возле Сент-Джордж-Холла? Ответ на столь естественный вопрос затронет самые тайные пружины человеческого поведения. Два человека уживались в Прайаме Фарле. Один был застенчивый и робкий господин, давным-давно себя убедивший в том, что решительно предпочитает не встречаться с себе подобными, – собственно, возведший свою трусость в добродетель. Второй был лихой, отчаянный парнюга, любивший самые рисковые приключенья и обожавший брататься с первым встречным. № 2 часто ставил № 1 в затруднительные положения, из которых № 1, как он ни злился, как ни стеснялся, не спешил выпутываться.

И разумеется, это № 2 с самым беспечным видом шел по Риджент-стрит, вдохновленный зыбкой возможностью встретить женщину с красными розами на шляпке; зато № 1 предстояло расхлебывать кашу. Никто не мог бы удивиться больше № 2, когда исполнялась тайная мечта № 2 о неожиданном сюрпризе. Но как бы искренне, как бы невинно ни было удивление № 2, – № 1 это ничуть не облегчало положения.

Фарл приподнял шляпу и в тот же миг разглядел красные розы. Он, конечно, мог отречься от имени Лика и бежать, но он не шелохнулся. Левая нога готова была пуститься наутек, но правая приросла к месту.

И вот они пожали друг другу руки. Но как она его узнала?

– Я, по правде, вас не очень-то и ожидала, – сказала дама, все с тем же едва заметным акцентом кокни. – Но, думаю, чего же случай упускать, раз он не смог прийти. Взяла и сама вошла.

– Но почему вы меня не ожидали? – спросил он нерешительно.

– Ну, раз мистер Фарл умер, у вас, понятно, много дел, да вы и не в настроении, наверно.

– А-а, ну да, – заторопился он, поняв, что надо быть поосторожней; он совсем забыл о смерти мистера Фарла. – Но откуда вы знаете?

– Откуда я знаю? – вскрикнула она. – Интересно! Да поглядите вы вокруг! И так по всему Лондону, шесть часов кряду. – Она показала на оборванца с оранжевым плакатом в виде фартука. На плакате огромными черными буквами значилось: «Скоропостижная кончина Прайама Фарла в Лондоне. Срочный особый выпуск». Другие оборванцы, тоже в фартуках, правда, других тонов, столь же выразительно возвещали своей оснасткой о кончине мистера Фарла. И, вываливаясь из Сент-Джордж-Холла, толпа жадно выхватывала газеты у этих вестников беды.

Он покраснел. Странно – полчаса целых идти по центру Лондона и не заметить, что летний ветер по всем углам треплет твое имя. Но ничего не поделаешь. Такая уж натура. Только сейчас он понял наконец, какими судьбами Дункан Фарл объявился на Селвуд-Teppac.

– Так что же, вы плакатов не видали, что ли? – недоумевала она.

– Не видел, – сказал он просто.

– Ну, значит, очень уж задумались! – она вздохнула. – Хороший был хозяин?

– Да, очень, – ответил Прайам честно.

– Вы не в трауре, как я погляжу.

– Да. То есть…

– Я и сама насчет траура не очень, – она продолжала. – Говорят, уваженье надо выказать. А по мне, если не можешь уваженье выказать без пары черных перчаток, с которых вечно слезает краска… Не знаю, как вы, а я всегда была не очень насчет траура. И зачем на Бога лишнее роптать! Правда, по-моему, про Бога тоже чересчур много болтают. Не знаю, как вы, а по-моему…

– Я совершенно с вами согласен, – и он расцвел той нежной улыбкой до ушей, которая порой, вдруг и не спросясь, преображала все его лицо.

Она тоже улыбнулась, взглянув на него уже почти по-дружески. Была она маленькая, толстоватая – да что там, толстая; пухлые розовые щеки; снежно-белая хлопковая блуза; красная юбка в неровных складках; серые хлопковые перчатки; зеленый зонтик; и в довершение всего – черная шляпка с красными розами. Фотография в бумажнике у Лика принадлежала прошлому. Выглядела она на все сорок пять, фотография же отражала тридцать девять, ну, чуть-чуть побольше. Он глянул на нее сверху вниз, добродушно, снисходительно.

– Вам, наверно, скоро бежать, у вас, наверно, куча дел. – Только она и держала беседу на плаву.

– Нет. Там у меня – все. Уволили.

– Кто?

– Родственники.

– А почему?

Он только плечами пожал.

– Ну, вы жалованье-то свое с них содрали за последний месяц, уж это точно, – она сказала твердо.

Он был рад ей дать удовлетворительный ответ.

После паузы она храбро продолжала:

– Значит, мистер Фарл был из художников из этих? Так я по газете поняла.

Он кивнул.

– Дело у них непонятное, – заметила она. – Но многие, кажется, неплохие деньги загребают. Кому-кому, а вам ли не знать, вы в этом варились.

Никогда еще в жизни он не беседовал подобным образом с лицом, подобным миссис Элис Чаллис. Все в ней было для него внове – одежда, манеры, поведение, произношение, взгляд на мир и его цвета. Он встречал, конечно, таких людей, как миссис Чаллис, на страницах книг, но никогда еще ни с кем из них лицом к лицу не сталкивался. Вдруг до него дошло, как все это смешно, в какую идиотскую историю он, кажется, собрался вляпаться. Голос разума ему говорил, что нелепо длить это свидание, но робость и безумство пригвоздили к месту. К тому же в ней была прелесть новизны; и что-то задевало мужскую струнку.

– Ну как? – она сказала. – Не стоять же нам тут вечно!

Толпа меж тем схлынула, служитель закрывал и запирал двери Сент-Джордж-Холла. Прайам кашлянул.

– Жалко, суббота сегодня, магазины все закрыты. А может, просто так пройдемся по Оксфорд-стрит? Как? – предложила она.

– Я с удовольствием.

– Ну вот, а теперь я кое-что вам хочу сказать, – приступилась она со спокойной улыбкой, когда они двинулись с места. – Не надо вам со мной робеть. Чего уж тут. Я вся тут перед вами, как я есть.

– Робеть! – воскликнул он, искренне удивленный. – По-вашему, я робкий? – Ему-то казалось, что он себя ведет с великолепной наглостью.

– Ну и ладно, – сказала она, – Чего уж. Ничего приятного. Со мною вам ни к чему это – стесняться. Где бы нам поговорить как следует? Я сегодня вечером свободная. Насчет вас не знаю.

Ее глаза с вопросом глянули в его глаза.

Час спустя они бок о бок входили в сверкающее заведение, по всем стенам как бы все в мелких зеркалах, так что, куда б ни бросил взор любопытный наблюдатель, он всюду видел себя или искаженные свои фрагменты. Зеркала то и дело перемежались эмалированными табличками, твердившими: «Без чаевых». Кажется, хозяева заведения стремились как можно четче донести до сознания посетителя, что, как бы он ни изощрялся, что бы тут ни назаказывал, на чаевые ни под каким видом ему нечего рассчитывать.

– Я всегда сюда хотела, – оживленно пролепетала миссис Элис Чаллис, снизу глядя в скромное немолодое лицо Прайама Фарла.

Затем, после того, как они благополучно одолели первый озеркаленный портал, огромный детина в полицейском мундире, ловко подражая полицейскому, вытянул вперед руку, им преграждая путь.

– По порядку, пожалуйста, – произнес он.

– Я думал, это ресторан, а не театр, – шепнул Прайам миссис Чаллис.

– Ресторан это и есть, – объяснила ему спутница, – но, слыхала я, нельзя им по-другому, такая тут всегда толпа. А красота какая, а?

Он с этим согласился. Он понял, что Лондон ушел от него далеко вперед, и надо очень уж поспешить, чтобы за ним угнаться.

Наконец, еще одно подражание полицейскому отворило еще одни двери, и вместе с другими грешниками они были из чистилища допущены в грохочущий рай, где снова им предлагалось все, что угодно, кроме чаевых. Там их отвели в самый угол просторного, высокого зала, где затаился маленький столик, загроможденный грязными тарелками и пустыми стаканами. Господин в вечернем костюме, неся на своем челе: «Только без оскорбительных чаевых!», скакнул мимо столика, единым, волшебным махом все с него смел, с чем и удалился. Подвиг был поразительный, но Прайам не успел еще оправиться от удивления, как ему пришлось дивиться снова, обнаружив, что господин в черном костюме волшебным образом успел всучить ему исписанное золотыми буквами меню. Меню – объемля все на свете, кроме чаевых, – было чрезвычайно длинное, и, зная, видимо, по опыту, что документ этот не из тех, какие можно изучить в два счета, господин в вечернем костюме деликатно не прерывал занятий Прайама и миссис Элис Чаллис с четверть часа. Потом он прилетел стрелой, вдоль и поперек проэкзаменовал их относительно меню, опять бежал, и, когда он исчез, оказалось, что столик под чистой скатертью сверкает чистою посудой. Оркестр вдруг впал в дикое веселье, как в мюзик-холле после какого-нибудь особенно изнурительного пассажа. И он гремел все громче, громче; и чем громче он гремел, тем громче разговаривали вокруг. И гром тарелок в оркестре мешался с грохотом тарелок на подносах и столах, а пререкания ножей и вилок сливались с воплями упрямцев, которым во что бы то ни стало хотелось, чтоб собеседник их услышал. И господа в вечерних костюмах (для всех сидящих за столиками, по-видимому, запрещенных) носились туда-сюда с непостижимой быстротой, суровые, сосредоточенные маги. И с каждой мраморной стены, с каждого зеркала, с каждой дорической колонны беззвучно, настоятельно вас предупреждали: «Без чаевых».

Так Прайам Фарл приступил к первой своей трапезе на людях в новом Лондоне. Отелей он понавидался; понавидался и ресторанов в полудюжине стран, но ни один еще не впечатлял его, как этот. Он помнил Лондон деревянных забегаловок, и кусок, можно сказать, почти не лез ему в горло из-за роившихся в голове мыслей.

– Правда, так интересно тут? – млела миссис Чаллис над стаканом портера. – Я так рада, что вы меня сюда привели. Мне давно сюда хотелось.

Потом, несколько минут спустя, она говорила, перекрикивая несусветный шум:

– Знаете, я уж сколько лет хотела снова замуж выйти. А когда всерьез захочешь замуж выйти, что дальше-то? Можно, конечно, в кресле сидеть и дожидаться, пока яйца будут по шесть пенсов дюжина, а толку-то? Что-то делать надо. Тут поневоле вспомнишь про брачное агентство, да? Ну, брачное агентство, ну и что такого-то? Хочешь замуж, значит, хочешь, и чего уж притворяться, будто у тебя такого и в мыслях нет? Вообще, притворяться – ой, это я терпеть не могу. И какой-такой в том стыд, если ты замуж хочешь, да? По-моему, брачные агентства – вещь очень даже хорошая, очень даже полезная. Говорят, обманывают там. Ну, кто нарывается, того обманывают. И без брачного агентства обманут за милую душу, я так считаю. Нет, меня лично никогда еще не обманывали. Если ты человек простой и с головой на плечах, никогда тебя не обманут. Нет, я так считаю, что брачное агентство – самая полезнейшая вещь, ну самая, буквально – после подмышечников, – каких только наизобретали. Ну, и если что из этого получится, я со всем моим удовольствием им уплачу положенное. Вы-то как? Со мной согласны?

Вдруг тайна разъяснилась.

– Совершенно! – сказал он.

А по спине у него поползли мурашки.

После того как миссис Чаллис высказалась в пользу брачных агентств, существование Прайама Фарла стало мукой. Таких, как она, он привык считать «женщинами вполне приличными»; но поистине!.. фраза неокончена, потому что Прайам Фарл и сам не кончил ее у себя в мозгу. Пятьдесят раз доводил фразу до этого «но поистине», а дальше ее заволакивало пренеприятным облаком.

– Наверно, нам пора идти, – сказала миссис Чаллис, когда ее мороженое было съедено, а у него растаяло.

– Да, – подхватил он, а про себя прибавил: «Но куда?»

Однако ж лучше было унести ноги из этого ресторана, и он попросил счет.

Пока ждали счета, положение становилось все напряженней. Прайам осознал в себе желание швырнуть на столик деньги и дунуть прочь. Даже миссис Чаллис, смутно это чувствуя, затруднялась продолжением беседы.

– А вы на фотокарточке похоже вышли! – заметила она, оглядывая его лицо, которое, надо признаться, заметно изменилось за последние полчаса. Вообще, лицо у него способно было принимать по сотне разных выражений за день. Теперешнее выражение было выражение тревоги – средней степени. Лучше всего вы себе представите это выражение, вообразив субъекта, запертого в железной камере и замечающего с тоской, что стены по углам раскалились докрасна.

– На фотокарточке? – вскрикнул он, потрясенный тем, что похож на фотографию Лика.

– Да, – твердо заверила она. – Я вас вмиг узнала. По носу особенно.

– А она у вас с собой? – спросил он, мечтая поглядеть, на какой такой фотографии Лик обладает его, Прайама, носом.

Она вынула из сумочки фотографию – не Лика, Прайама Фарла. Ненаклеенный снимок с негатива, – проявлял с Ликом вместе, помнится, искал позу для картины – и очень, надо признаться, недурной вышел фотопортрет. Да, но зачем Лику понадобилось раздавать снимки своего хозяина незнакомым дамам, рекомендуемым через брачные агентства? Этого Прайам Фарл не постигал. Разве что из чистого нахальства – бессмысленый и наглый розыгрыш.

Она смотрела на снимок с явным удовольствием.

– Ой, ну честно, ну правда, очень, очень хорошо вышли? – настаивала она.

– Ну, наверно, – согласился он. Он, кажется, двести фунтов отдал бы за смелость ей объяснить в немногих хорошо подобранных словах, что все это вместе взятое ужасная ошибка, страшная, глупая неосторожность. Но и за двести тысяч фунтов такой смелости ему было не купить.

– Ах, мне нравится, – сказала она пылко, пусть с лишним жаром, но как мило! И положила фотографию обратно в сумочку.

Потом она понизила голос.

– Вы мне еще не рассказали, были вы когда женаты, или нет. А я все жду.

Он залился краской. Его потрясла нескромность этого вопроса.

– Нет, – сказал он.

– И всегда так жили, вроде как один. Без дома. В разъездах. И некому было толком за вами приглядеть? – и была истинная печаль в ее голосе.

Он кивнул:

– Ну, как-то привыкаешь.

– Да-да, – она сказала, – я понимаю.

– И никакой ответственности, – прибавил он.

– Ну да. Это я тоже понимаю. – Она помешкала. – Но все равно, мне вас так жалко… столько лет!..

Глаза ее увлажнились, и такой искренний был у нее голос, – Прайам Фарл вдруг понял, что странным образом тронут. Конечно, она говорила про Генри Лика, скромного слугу, а не про его прославленного хозяина. Но Прайам и не видел разницы между своим жребием и жребием Лика. Вдруг он понял, что нет тут особой разницы, и несмотря на многообразные совершенства своего слуги, он не был никогда присмотрен – по-настоящему. Из-за этого ее голоса вдруг он пожалел себя так, как она его жалела; вдруг он понял, какое у нее доброе сердце, а есть ли что на свете дороже доброго сердца! Ах! Если б леди София Энтвистл так говорила с ним!..

Явился счет. Сумма была столь ничтожна, что Прайаму было даже совестно платить. Искоренение чаевых позволило владетелю зеркального дворца предлагать полный обед примерно за те же деньги, как наперсток чая и десять граммов кекса в заведении по соседству. К счастью, владетель, предвидя, очевидно, эти муки совести, изобрел особый способ уплаты – сквозь крошечную дырочку, так, чтобы получатель не видел ничего, кроме стыдливых рук. Что до магов в вечерних костюмах, те, очевидно, ни разу себя не запятнали прикосновением к наличности.

Очутившись на улице, Прайам соображал смущенно, что же теперь делать. Правила этикета миссис Чаллис, надо вам сказать, были решительно ему незнакомы.

– Э-э, не пойти ли нам в «Альгамбру» или еще куда-нибудь? – предложил он, смутно догадываясь, что именно так следует развлекать даму, удовольствием видеть которую ты обязан исключительно ее матримониальным планам.

– Очень даже мило с вашей стороны, – ответила она. – Но я так понимаю, что вы это только для вежливости предлагаете – будучи джентльменом. Не очень-то вам надо сегодня в мюзик-холл идти. Ну да, я сама сказала, что свободная сегодня, но я это не подумавши. Я без всякого намека. Нет, правда! Я, наверно, лучше домой сейчас пойду, а в другой раз, может…

– Я вас провожу, – сказал он быстро. Снова сгоряча и сдуру!

– Нет, вы вправду хотите? Вы можете? – В синеватом свете электричества, ночь обращавшем в бледный день, она покраснела. Да, покраснела, как девочка.

Она его повела по какой-то улочке, где оказалось что-то вроде вокзала, прежде неведомого Прайаму Фарлу, выложенного плиткой, как мясная лавка, и вылизанного, как Голландия. Под ее руководством он взял билеты до станции, о которой прежде не слыхивал, потом они прошли через турникет, тот лязгнул за ними, как запираемый сейф, а дальше идти было некуда, не было никакого выхода, кроме длинного темного туннеля. Рисованные руки, тычущие в таинственное слово «лифты», направляли вас по этому туннелю. «Просьба поторопиться», – раздалось из призрачного мрака. И миссис Чаллис побежала. Меж тем по туннелю, препятствуя всякому человеческому продвижению, задул ровный, невиданной силы пассат. Едва Прайам припустил бегом, пассат сдернул с него шляпу, и та бодро поплыла назад, в сторону улицы. Он бросился за ней, как двадцатилетний мальчишка, сумел поймать. Но когда он достиг конца туннеля, потрясенный взгляд его не увидел ничего, кроме огромной, туго набитой людьми клетки. Клетка звякнула и ушла с глаз долой, вниз под землю.

Нет, это было уже слишком, такого он не мог ожидать даже и в этом городе чудес. Через несколько минут другая клетка поднялась на уровень туннеля в другом месте, изрыгнула своих пленников и, подхватив Прайама и много кого еще, столь же проворно опустилась и выбросила всех в каких-то белых копях, состоящих из несчетных галерей. Он метался по этим несчетным галереям внизу, под Лондоном, следуя указаниям рисованых рук, метался долго, и таинственные поезда без паровозов проносились мимо. Но даже духа миссис Чаллис он не находил в этом подземном мире.

На листке бумаги, озаглавленном «Отель „Гранд Вавилон“, Лондон», тщательно измененным почерком он вывел следующее: «Дункану Фарлу, эсквайру. Сэр, в том случае, если мне придут письма или телеграммы на Селвуд-Teppac, будьте добры их переслать по вышеозначенному адресу. Искренне ваш, Г. Лик». Не так-то легко ему было подписаться именем покойника; но почему-то он догадывался, что Дункан Фарл – такое сито, в котором (в силу его юридического склада) застревают самомалейшие подозрения. А потому, чтобы получить возможное письмо или телеграмму от миссис Чаллис, надо открыто назваться Генри Ликом. Он потерял миссис Чаллис; на ее письме не было адреса; он знал только, что живет она в Патни или где-то рядом; и единственная надежда ее найти основывалась на том факте, что ей известен адрес Селвуд-Teppac. А он хотел ее найти; он страстно этого желал. Ну хоть бы для того, чтоб объяснить, что их разлучение вызвано единственно капризом головного убора, что он потом искал ее по всему подземелью, отчаянно и безнадежно. Не могла же она вообразить, будто он нарочно улизнул? Нет! Ну хорошо, если она неспособна себе представить такую дикость, почему было не подождать его на платформе? Но все же он надеялся на лучшее. Лучшим была бы телеграмма; ну, на худой конец, письмо. А по получении он кинется к ней, чтоб объяснить… Но вообще-то ему хотелось ее видеть – просто хотелось, вот и все. Как она ответила на предложение пойти в мюзик-холл, каким тоном она ответила, – такое не может ведь не тронуть. И эти ее слова: «Мне вас так жалко… столько лет!» – ну, в общем, совершенно изменили его понятия. Да, ему надо было с ней увидеться, надо было убедиться, что она его уважает. Женщина, невозможная в обществе, женщина со странными ухватками, манерами (таких, конечно, миллионы), а вот поди ж ты, уважение ее не хочется утратить!

Потеряв ее, он оказался в крайности, принужден был действовать без промедления. И он сделал самое естественное для вечного путешественника. Он въехал в лучший отель Лондона. (Вдруг он понял, что идея какой бы то ни было частной гостиницы – сомнительная идея.) И вот у него номер с видом на Темзу – роскошный покой, в котором: письменный стол, софа, пять электрических светильников, два кресла, телефон, электрические звонки, тяжелая дубовая дверь с замком, ключом в замке; короче – его крепость! Только смелому по плечу штурмовать такую крепость – и он ее штурмовал. Он зарегистрировался под именем Лика, имя вполне простое, толков не вызовет, и коридорный, кстати, оказался прелестным малым. Вполне можно было положиться на этого коридорного и на телефон с целью избежать грубого соприкосновения с внешним миром. Наконец он себя почувствовал почти в полной безопасности: весь огромнейший отель – гнездышко к его услугам, позволявшее упрятаться, лежать как в вате. Он был самодержавное лицо, неограниченный правитель комнаты № 331, с правом использовать почти неограниченные возможности «Гранд Вавилона» в своих личных целях.

Он запечатал конверт и тронул кнопку звонка.

Явился коридорный.

– Вечерние газеты есть у вас? – спросил Прайам Фарл.

– Да, сэр, – и лакей почтительно уложил на стол газетную кипу.

– Это все?

– Да, сэр.

– Спасибо. Кстати, не слишком поздно будет беспокоить посыльного?

– О, что вы, сэр. – («Слишком поздно! В отеле „Вавилон“? О, великий царь!» – звучало в его ошеломленном голосе.)

– Тогда пусть посыльный тотчас доставит это письмо.

– В кебе, сэр?

– Да-да, в кебе. Не знаю, будет ли ответ. Он там посмотрит. А потом пусть он заглянет на Саут-Кенсингтон-Стейшн и возьмет мой багаж. Вот деньги и квитанция.

– Спасибо, сэр.

– Он сразу же отправится? Могу ли я на вас положиться?

– Можете, сэр, – ответил лакей с полной убежденностью.

После чего он удалился, и дверь была прикрыта рукой, испытанной в прикрывании дверей, прикрыта тем, кто жизнь посвятил усовершенствованию природных даров лакейства.

Он лежал на софе, стоявшей в изножье кровати, выключив все освещение, кроме единственной лампы под малиновым абажуром над самой его головой. Вечерние газеты – белые, сероватые, розоватые, бежевые и желтые – с ним делили ложе. Он собирался заглянуть в некрологи; заглянуть снисходительно, небрежно, только чтоб узнать, в каком духе о нем пишут журналисты. Некрологам он знал цену; часто над ними посмеивался. Знал он и выдающийся идиотизм художественной критики, над которой и посмеиваться не станешь, так она ему претит. Потом он вспомнил, что ему не первому предстоит читать собственный некролог; выпадало и другим такое приключение; и он вспомнил, как, узнавая, что из-за чьей-то ошибки подобный случай произошел с великим имяреком, он, будучи философом, тотчас себе рисовал, в каком умонастроении великий имярек приступит к знакомству с жизнеописанием собственной персоны. И сейчас он добросовестно проникся этим умонастроением. Вспомнил слова Марка Аврелия о тщете славы; вспомнил всегдашнее свое усталое презрение к прессе; со скромной мудростью рассудил, что в искусстве все неважно, кроме самой работы, и никакие потоки дурацкой болтовни ни на йоту не убавят и не прибавят твоей ценности для человечества.

И он стал читать газеты.

При первом же беглом взгляде на их содержимое он подпрыгнул. Тут уж было не до рассуждений. У него подскочила температура. Сердце громко бухало. Участился пульс. До самых пальцев на ногах по телу прошелся трепет. Конечно, он смутно мог предполагать, что он, наверно, довольно-таки великий художник. Конечно, его картины продаются по баснословным ценам. И он догадывался, хоть и туманно, что привлекает к себе неумеренное любопытство публики. Но чтобы сопоставлять себя с титанами планеты! Всегда ему казалось, что его известность, пожалуй, не то, что у других, какая-то невсамделишная, что ли. Никогда, при всех безумных ценах, при всем любопытстве публики, он и представить себе не мог, что он – один из титанов. Теперь он это смог себе представить. Сам вид газет красноречиво об этом говорил.

Невиданно громадный шрифт! Шапки на две колонки! Целые полосы в траурной кайме! «Кончина величайшего художника Англии». «Скоропостижная кончина Прайама Фарла». «От нас ушел великий гений». «Безвременно оборвано великое поприще». «Европа в трауре». «Невосполнимая утрата для мирового искусства». «С величайшим прискорбием…» «Наши читатели будут потрясены». «Для каждого ценителя великой живописи эта весть станет личным ударом». Так газеты соревновались в силе скорби.

Он уже не относился к ним снисходительно, небрежно. По спине у него прошелся холодок. Вот он лежит, один-одинешенек, в малиновом сиянии, запертый у себя в крепости, просто человек, с виду ничем не отличающийся от других людей, а его оплакивают европейские столицы. Он так и слышал их рыдания. Каждый любитель великой живописи испытывал чувство личной утраты. Мир затаил дыхание. В конце концов, не зря стараешься; в конце концов, стоящую вещь человечество оценит по заслугам. То, что сообщали вечерние газеты, было прямо поразительно, и как поразительно трогало. Известие о его кончине повергло в глубокое уныние род человеческий. Он забыл, что миссис Чаллис, например, удалось ловко скрыть свою печаль по случаю невосполнимой утраты, и что насчет Прайама Фарла она спросила даже скорее как-то вскользь. Он забыл, что не улавливал решительно никаких признаков всепоглощающей скорби, как, собственно, и скорби вообще, на многолюдных улицах столицы; что отели, скажем, не сотрясались от рыданий. Зато он знал, что вся Европа в трауре!

– Я был, наверно, очень даже ничего себе художник – ах, но почему же был, – говорил он сам с собой, смущенный и счастливый. Да-да, счастливый. – Ну, просто слишком привык к своей работе, вот и не замечаю, недооцениваю. – Это говорилось со всей мыслимой скромностью.

О том, чтобы бегло, небрежно глянуть в некрологи, уже не могло быть и речи. Он ни строчки не пропустил, ни единого словечка. Даже отчасти пожалел, что подробности его жизни так темны, так скудны. Можно бы, кажется, побегать, порыться, поразузнать, за что вам только жалованье платят! Но тон был избран верно. Молодцы ребятки, постарались. Взгляд встречал сплошь, исключительно одну хвалу. Лондонская пресса предалась буквально оргическим восторгам. Скромность ему нашептывала, что все это чуточку слишком; но тут вмешивалась беспристрастность: «Ну, а что они могут сказать против меня?» Чрезмерные хвалы, как правило, обладают тошнотворным действием, но тут ребята писали явно от души; как искренне звучание каждой фразы!

Никогда еще план мироздания так не удовлетворял его! Он был почти утешен в потере Лика.

Когда, после продолжительного чтения, он напал на фразу, робко намекавшую в связи с пингвинами и полицейским, что капризный выбор сюжетов, быть может, некоторая поза, – его это задело.

– Поза! – в душе воскликнул он. – Ну и ложь! Какой осел безмозглый мог это написать!

И еще он обиделся на замечание в конце статьи, весьма хвалебной во всех отношениях, писанной специалистом, взгляды которого всегда он уважал: «Однако, как широко известно, суждения современников в подавляющем большинстве своем оказываются ложными, и нам следует об этом помнить, выбирая нишу для нашего кумира. Только время может установить истинную цену Прайама Фарла».

Напрасно шептала ему скромность, что суждения современников и впрямь обычно ложны, и это широко известно. Ему от этого было не легче. Было неприятно. Всякое правило имеет исключения. И если в статье великого знатока был хоть какой-то смысл, этой концовкой он абсолютно все испортил. Время, время! Да к черту время!

Только дойдя до последней строчки самой паршивенькой вечерней газетенки, он наконец взбесился. Большинство газет оправдывало скудость биографических деталей тем, что Прайам Фарл был совершенно неизвестен в английском обществе, был склонен к уединению, терпеть не мог публичности, был нелюдим и прочее. Этот «нелюдим» как-то покоробил; но когда самая паршивенькая вечерняя газетенка бухнула сплеча, что всем были известны его странности, вот тут он взвился. Тут уж ни скромность, ни философическое расположенье духа не в силах были успокоить его вполне.

Странности! Скажите! Интересно, что они еще выдумают?

Нет, да по какому праву?..

Между четвертью и половиной двенадцатого он сидел один за столиком в ресторане отеля «Гранд Вавилон». Вестей о миссис Чаллис у него не было; она не поспешила телеграфировать на Селвуд-Teppac, как он отчаянно надеялся. Зато в вещах Генри Лика, благополучно доставленных посыльным с Саут-Кенсингтон-Стейшн, он обнаружил свой старый фрак, не слишком даже старый, и он облекся в этот фрак. Желание повращаться неопознанным в элегантном обществе завсегдатаев дорогих отелей, в обществе, к какому он привык, напало на него. Ему вдобавок есть хотелось. А потому он спустился в знаменитый ресторан, широко смотревший большими окнами на залитое ярким светом великолепие набережной Темзы. Бледно-кремовая зала была набита дорогостоящими женщинами и дорогоплатящими мужчинами, и официантами в серебряных галунах, чьи ловкие, нечеловечески бесшумные услуги стоили не менее четырех пенсов за минуту. Музыка, полуночный насущный хлеб любви[3], текла почти бесшумно по подсвеченному воздуху. То была самая прекрасная имитация римской роскоши, на какую только способен Лондон, и после Селвуд-Террас, после изысков зеркального дворца без чаевых Прайам Фарл наслаждался, как наслаждаемся мы родиной после чужих небес.

Рядом с ним был пустой столик, к которому теперь с должной помпой подводили молодого человека и великолепную даму, чья юность стекала с блистающих плеч, как палантин. И скоро Прайам Фарл подслушал следующую беседу:

Он:

– Ну, вы что будете?

Она:

– Чарли, милый, вы лучше заглянули бы сюда, вы же не можете платить такие деньги?

Он:

– А кто говорит, что я могу? Газета платит. Так что валяйте.

Она:

– Неужто лорд Назинг такой душка?

Он:

– Лорд Назинг ни при чем. Это наш новехонький главный, специально выписанный из Чикаго.

Она:

– И долго он продержится?

Он:

– Сто вечеров, скажем, столько, сколько будет идти ваша пьеса. А потом – за полгода в зубы и под зад коленом.

Она:

– И сколько он получит в зубы за полгода?

Он:

– Три тыщи.

Она:

– Ой, мне столько не получить.

Он:

– Ну и мне тоже. Но мы-то с вами не родились в Чикаго.

Она:

– Мне десять тысяч долларов предлагали, между прочим, чтоб я туда поехала.

Он:

– Чего ж вы мне не сказали в интервью? Я два антракта угробил, выуживая из вас что-нибудь стоящее, а вы, оказывается, такое прятали за пазухой. Нельзя так поступать со старым преданным поклонником. Я это вставлю. Poulet chasseur?[4]

Она:

– Ой, нет. И помыслить не могу. Я на диете, как, вы не знали? Никаких соусов. Ни сахару. Ни хлеба. Ни чая. И в результате я шесть кило за полгода скинула. Ужас как раздаваться было начала.

Он:

– А это можно вставить?

Она:

– Только попробуйте!

Он:

– Ну что ж тогда? Зеленый салат и «Перье» с содовой? Я тоже на диете.

Официант:

– Салат зеленый, «Перье» с содовой? Слушаю, сэр.

Она:

– Что-то у вас невеселый вид.

Он:

– Веселый! Какое! Вы себе не представляете терзаний моей души. Думаете, раз специальный корреспондент «Рекорд», так у него и души нет.

Она:

– Книжки этой, верно, начитались – Омар Хайям – только о ней и разговору. Или как там она называется?

Он:

– А-а, Омар Хайям дошел и до театрального мира? Значит, в конце концов, земля все-таки вертится!

Она:

– Подбавьте-ка мне чуточку соды. И убавьте наглости. Ну а какую же книгу вы мне прикажете читать?

Он:

– Сейчас социализм в большом ходу. Почитайте Уэллса о социализме. Через годик-другой он завоюет театральный мир.

Она:

– Уж будьте уверены! Уэллса не терплю. Вечно он взбивает всякие подонки. Против пены я не возражаю, а насчет подонков – благодарю покорно! Что это они там играют? Что вы сегодня делали? И это салат? Нет-нет! Не надо хлеба! Вы что – не слышите? Вас спрашивают.

Он:

– Да из-за Прайама Фарла совсем с ног сбился.

Она:

– Прайам Фарл?

Он:

– Ну – художник. Вы знаете.

Она:

– Ах да! Он! Я плакаты видела. Умер, кажется. Что-нибудь таинственное?

Он:

– Еще бы! Все дико странно! Богат был сказочно! А умер в дыре какой-то на Пулэм-роуд. И слуга исчез. Мы первые узнали об этой смерти, потому что у нас связь установлена со всеми лондонскими конторами такого рода. Между прочим, это не для распространения – наш маленький секрет. И Назинг тут же послал меня писать историю.

Она:

– Историю?

Он:

– Ну, подробности. У нас на Флит-стрит так называется, «история».

Она:

– Какая прелесть! И много интересненького накопали?

Он:

– Не то чтоб очень. Я повидал его кузена – Дункан Фарл, адвокат на Клемент-лейн, он и узнал-то, потому что мы ему телефонировали. Но он мне почти ничего не пожелал рассказывать.

Она:

– Скажите! Нет, я надеюсь, там кроется что-то ужасное.

Он:

– А вам-то что?

Она:

– Ну, хочется явиться на дознание или в полицию, да мало ли. Я всегда поддерживаю дружбу с этим миром. Дико волнительно – сидеть на этой их скамье.

Он:

– Дознания никакого не предполагается. Хотя тут много непонятного. Видите ли, Прайам Фарл никогда не жил в Англии. Вечно за границей. По этим иностранным отелям вечно мотался.

Она (после паузы):

– Я знаю.

Он:

– Что именно вы знаете?

Она:

– Даете слово, что не будете трепаться?

Он:

– Ну.

Она:

– Я с ним познакомилась в Остенде, в одном отеле. И он – он прямо рвался написать мой портрет. Но я отказалась.

Он:

– Но почему?

Она:

– Если б вы знали, что это за тип, вы бы не спрашивали.

Он:

– Ой! Но послушайте! Вы просто должны мне разрешить это использовать в моей истории! Выкладывайте все.

Она:

– Ни за какие коврижки.

Он:

– Ну – он пытался за вами приударить?

Она:

– Но как!

Прайам Фарл (про себя): «Вот наглая ложь! В жизни я не бывал в Остенде!»

Он:

– Но можно я это использую, не называя вашего имени? Скажем – одна знаменитая актриса?

Она:

– Ну, это пожалуйста. Можно даже указать, что из музыкальной комедии.

Он:

– Идет. Как-нибудь разрисую. Уж положитесь на меня. Огромное вам спасибо.

В этот миг священник прошел по зале, тощий и очень юный.

Она:

– Ах! Отец Лука, вы ли это? Присаживайтесь к нам, располагайтесь. Отец Лука Виджери – мистер Докси из «Рекорд».

Журналист:

– Очень приятно.

Священник:

– Очень приятно.

Дама:

– Кстати, отец Лука, я прямо мечтаю завтра послушать вашу проповедь. О чем она?

Священник:

– О нынешних пороках.

Дама:

– Какая прелесть! Я последнюю читала – пальчики оближешь!

Священник:

– Если у вас нет билета, вы не сможете войти.

Дама:

– Но мне так хочется! Я пройду через дверь ризницы, если, конечно, у вашего Святого Беды есть дверь ризницы.

Священник:

– Исключено. Вы себе не можете представить, какая бывает давка. И у меня нет фаворитов.

Дама:

– Ну как же нет? А я?

Священник:

– У меня в церкви модные женщины имеют те же шансы, что и остальные прихожане.

Дама:

– Ах, какой же вы жестокий.

Священник:

– Возможно. Должен сообщить вам, мисс Коэнсон, что я видел, как две герцогини стояли в конце прохода у Святого Беды, и весьма этим удовлетворен.

Дама:

– Ну, я-то не доставлю вам такого удовольствия. Стоять у вас в проходе! И не мечтайте. Разве я вам ложу не устраивала?

Священник:

– Я на эту вашу ложу согласился исключительно из чувства долга: мой долг – бывать везде.

Журналист:

– Пойдемте вместе, мисс Коэнсон, у меня два билета от «Рекорд».

Дама:

– Aгa! Так прессе вы, значит, рассылаете билеты?

Священник:

– Пресса – дело другое. Официант, принесите полбутылки «Хейдсика»[5].

Официант:

– Полбутылки «Хейдсика»? Да, сэр.

Дама:

– «Хейдсик». Вот это я люблю. А мы на диете.

Священник:

– Я не люблю «Хейдсик». Но я тоже на диете. Предписание врача. Каждый вечер перед сном. Оказывается, мой организм требует. Мария, леди Рондел, мне выдает – и слушать не желает возражений – по сотне в год, чтобы я мог это себе позволить. Ее личный тонкий способ поддерживать доброе дело. И льда, официант. Я как раз сегодня ее видел. Остановилась здесь на сезон. Здесь ей будет легче. Она так удручена смертью Прайама Фарла, бедняжка. Такая артистичная натура, знаете! У покойного лорда Рондела было, считается, лучшее собрание Фарла в Лондоне.

Журналист:

– А вы встречались с Прайамом Фарлом, отец Лука?

Священник:

– Никогда. Я так понимаю, он был с большими странностями. Терпеть не могу странностей. Я к нему как-то по почте обращался, просил, чтобы он написал Святое Семейство для Святого Беды.

Журналист:

– И что же он ответил?

Священник:

– Он не ответил. Учитывая, что он даже не член Королевской академии, это, по-моему, с его стороны было большое свинство. И тем не менее Мария, леди Рондел, считает, что он непременно должен быть похоронен в Вестминстерском аббатстве. Спрашивает, чем я могу способствовать.

Дама:

– Похоронен в Вестминстерском аббатстве! Я и не знала, что он такой столп! О господи!

Священник:

– Я совершенно доверяю вкусу леди Рондел, и, естественно, не смею возражать. Кое-что я, кажется, смогу устроить. Мой дядя епископ…

Журналист:

– Простите, но мне казалось, что поскольку вы отпали от церкви…

Священник:

– Поскольку я воссоединился с Церковью, хотели вы сказать. Церковь едина.

Журналист:

– От англиканской церкви, я имел в виду.

Священник:

– А-а!

Журналист:

– Поскольку вы отпали от англиканской церкви, между вами и епископом возникли трения.

Священник:

– Только на религиозной почве. К тому же моя сестра – любимая племянница епископа. А я ее любимый брат. Сестра моя сама очень интересуется искусством. Разрисовала мне грелку на чайник – просто упоительно. Разумеется, в вопросе национальных похорон последнее слово за епископом. А потому…

Но тут невидимый оркестр заводит «Боже, Короля храни».

Дама:

– Уф! Тоска какая! Гаснут почти все огни.

Официант:

– Господа! Просим вас, господа!

Священник:

– Вы ж понимаете, мистер Докси, что эти семейные подробности я упомянул лишь с тем, чтоб подкрепить мое заявление, что я способен кое-что устроить. Кстати, если желаете получить текст моей завтрашней проповеди для «Рекорд», можете обратиться в ризницу.

Официант:

– Господа, господа!

Журналист:

– Очень любезно с вашей стороны. Что же до похорон в Вестминстерском аббатстве, я полагаю, «Рекорд» поддержит эту идею. Я сказал – я полагаю.

Священник:

– Мария, леди Рондел, будет весьма признательна.

Свет погас на пять шестых, вся публика потянулась к выходу. Вот в вестибюле уже толклись цилиндры, палантины и сигары. Со Стрэнда пришло известие, что погода испортилась, льет дождь, и весь совокупный интеллект отеля «Гранд Вавилон» сосредоточился на британском климате, как если бы британский климат был последнее открытие науки. Отворялись, затворялись двери, и пронзительность рожков, шуршание шин, хриплые крики возчиков странно мешались с изящным лепетом внутри. Но вот – как по волшебству, все излилось наружу, и остались только те обитатели отеля, которые могли удостоверить свое в нем гражданство. В шестой раз на неделе доказывалось, что в сем главном граде величайшей из империй вовсе не один закон для богатых, а другой для бедных.

Под глубоким впечатлением от того, что он подслушал, Прайам Фарл поднялся на лифте и лег в постель. Яснее ясного он осознал, что побывал среди правящего класса королевства.

Не прошло и двенадцати часов после этого разговора между членами правящего класса в отеле «Гранд Вавилон», а уж Прайам Фарл услышал первое гортанное эхо голоса Англии в вопросе о его похоронах. Голос Англии на сей раз исходил из уст «Санди ньюс», газеты, принадлежавшей лорду Назингу, владельцу «Дейли рекорд». Была в «Санди ньюс» колонка, главным образом посвященная встрече в Остенде Прайама Фарла с ярчайшей звездой Музыкальной комедии. Была и передовица, в которой яснее ясного доказывалось, что Англия покроет себя несмываемым позором, если не погребет величайшего своего художника в Вестминстерском аббатстве. Правда, вместо Вестминстерского аббатства поминалась Национальная Валгалла. Казалось, газете чрезвычайно важно не называть Вестминстерское аббатство подлинным его именем, как если бы Вестминстерское аббатство было чем-то не вполне удобопоминаемым, невыразимым, как пара брюк. Кончалась статья на слове «базилика», и когда вы достигали этого величавого существительного, вы были вполне согласны с «Санди ньюс» в том, что Национальная Валгалла без останков Прайама Фарла у себя внутри будет чем-то невозможным, прямо-таки немыслимым.

Прайам Фарл расстроился ужасно.

В понедельник утром «Дейли рекорд» благородно выступила в поддержку «Санди ньюс». Очевидно, она пожертвовала воскресным днем, собирая мнения выдающихся людей – в том числе троих членов парламента, одного банкира, одного любителя крикета, одного колониального премьер-министра и президента Королевской академии – о том, является ли или не является Национальная Валгалла подобающим местом для упокоения останков Прайама Фарла; и общим ответом стало единодушное «Да». Другие газеты выражали то же мнение. Нашлись, однако, и противники такого плана. Иные органы вопрошали хладнокровно, а что, собственно, Прайам Фарл сделал для Англии, особенно для жизни духа Англии. Он не был ни нравственным художником, как Хогарт, как Ноэль Патон, ни поклонником великой и прекрасной античности, как несравненный Лейтон[6]. Он открыто презирал Англию. Он никогда не жил в Англии. Он ничего общего не желал иметь с Королевской академией, почитая все страны, кроме своего отечества. Да и такой ли уж великий он художник? Не ловкий ли он просто-напросто мазила, работами которого кучка полоумных обожателей силком заставила нас восхищаться? Боже упаси их, эти органы, хулить покойного, но Национальная Валгалла есть Национальная Валгалла… И так далее в том же духе.

Грошовые вечерние газетенки отстаивали Фарла, одна так даже пламенно. Вы понимали, что если Прайам Фарл не будет похоронен в Вестминстерском аббатстве, все вечерние газеты в возмущении отрясут прах со своих ног о скалы Дувра и навсегда покинут Англию ради иной страны, где умеют ценить искусство. К полуночи вы уже понимали, что Флит-стрит превратилась в арену смертоубийства, не иначе, и толпы энтузиастов в честь искусства перерезают там друг другу глотки. Впрочем, поверхностному взгляду ничего подобного не открывалось на Флит-стрит; и в Клубе искусств на Дувр-стрит даже не было объявлено военное положение. Лондон трепетал, горел и волновался, решая вопрос о похоронах Прайама Фарла; через несколько часов должно было решиться, покроет ли себя Англия в глазах всего мира несмываемым позором; а город жил себе, тихо-мирно пошевеливался, как всегда. В Комедии давали прославленный ежевечерний водевиль «Билеты проданы»; в Квинс-Холле толпилась публика, решившая послушать виолончелиста двенадцати лет, который играл, как взрослый, хоть и маленький, и услуги которого на семь лет вперед закупило одно влиятельное агентство.

Наутро все противоречия уладила «Дейли рекорд» с помощью одной из своих сенсаций. Такого рода противоречия, как правило, если не улаживаются быстро, то и вовсе не улаживаются; затягиваться они не могут. И в данном случае «Дейли рекорд» быстро все уладила. «Дейли рекорд» опубликовала завещание Прайама Фарла, в каковом, отказав по фунту в неделю пожизненно слуге своему Генри Лику, все остальное свое достояние Прайам Фарл отдавал нации, на постройку и содержание Галереи великих мастеров. Собрание великих мастеров, составленное самим Прайамом Фарлом тем нерасточительным способом, какой доступен только подлинным знатокам искусства, составит ядро коллекции. А в ядро это, сообщала «Рекорд», входит несколько Рембрандтов, один Веласкес, шесть Вермееров, один Джорджоне, один Тернер, один Чарльз, два Крома и Гольбейн. (Чарльза «Рекорд» снабдила вопросительным знаком, сама будучи в нем не вполне уверена). Картины все в Париже – давно уже там, много лет. Главная мысль этой Галереи в том, что ничему не вполне первоклассному туда не должно быть доступа. Завещатель присовокуплял к своей последней воле два условия. Первое – чтобы нигде на здании не было высечено его имя, и второе – чтобы ни одна из его собственных работ не была вывешена в Галерее. Каков, а? Не правда ли, истинно британская гордость? Не правда ли, сколь выгодно он отличается, сколь он великолепно непохож на заурядных благотворителей этой страны? У «Рекорд» есть основания утверждать, что состояние Прайама Фарла составляет сто сорок тысяч фунтов, не считая стоимости картин. И после такого с кого-то еще станется заявлять, что он не достоин покоиться в Национальной Валгалле – благотворитель столь царственный, столь горделиво кроткий?

Оппозиции нечем было крыть.

Прайам Фарл в своей крепости отеля «Гранд Вавилон» все больше и больше расстраивался. Он отлично помнил, как составил это завещание. Дело было семнадцать лет тому назад, в Венеции, ну, выпил он шампанского и разозлился на какого-то английского критика, разбиравшего его картину. Да уж, критики английские! Конечно, это суетность его толкнула отвечать таким манером. Впрочем, он был тогда еще мальчишка. Помнится, с каким мальчишеским весельем он назначал ближайшего из родственников, кто уж там им окажется, своим душеприказчиком. С какой жестокой радостью он рисовал себе ту злость, с которой им таки придется все условия этого завещания исполнить. Потом все собирался угробить эту шутку; но то да се, и как-то руки не дошли. А собрание его меж тем росло, росло и состояние – быстро, ровно, неуклонно – и вот – да, то-то и оно! Дункан Фарл обнаружил завещание. И Дункан Фарл – душеприказчик, обязан исполнять то, что он сплеча когда-то накатал!

Он невольно улыбнулся, хоть, в общем-то, тут было не до смеха.

В течение дня дело уладилось; высказались власти; новость распространилась. Прайам Фарл в четверг будет похоронен в Вестминстерском аббатстве. Честь Англии среди художественных наций удалось спасти, отчасти благодаря героическим усилиям «Рекорд», отчасти же благодаря завещанию, доказывавшему, что Прайам Фарл, в конце концов, дорожил интересами отечества.

В ночь со вторника на среду Прайам Фарл ни на минуту глаз не мог сомкнуть. Голос ли Англии явился тому причиной, или голос любимой племянницы епископа, – столь искусной в раскраске подушечек на чайник, – но дело принимало чрезвычайно серьезный оборот. Нация намеревалась погрести в Национальной Валгалле останки Генри Лика! Прайам был, в общем-то, не против злой иронии; порой и сам способен выкинуть рискованную шутку; но при всем при том не мог же он допустить, чтоб продолжалось столь чудовищное заблуждение. Требовалось исправить дело, и немедля! И он, он один мог его исправить, и надо было действовать. Ужаснейшее испытание, едва переносимое для его застенчивости. Но – никуда не денешься. Помимо всех прочих соображений, тут было и соображение о ста сорока тысячах фунтов, его кровных, которые он не имел ни малейшего желания дарить британской нации. А уж любимые картины отдать народу, который обожает Лансье[7], Эдвина Лонга, Лейтона – да от одной мысли вырвать может.

Нет, он обязан пойти к Дункану Фарлу! И объясниться! Да, объясниться в том смысле, что он не умер.

Но вот ему представился Дункан Фарл – суровое, дурацкое лицо, стальная непробиваемая башка; представилось, как самому ему дадут пинка под зад, или пошлют за полицейским, или как-то поизощренней оскорбят невообразимо. В силах ли человеческих выдержать свидание с Дунканом Фарлом? Стоит ли ради ста сорока тысяч фунтов и чести британской нации связываться с Дунканом Фарлом? Нет! Его отвращение к Дункану Фарлу перекрывало и сто сорок миллионов фунтов, и честь целых планет! Встретиться с Дунканом Фарлом? Нет, только не это! Да этот Дункан и в сумасшедший дом может упечь, и вообще!..

Но надо действовать!

Тут в голову ему пришла блестящая идея: открыться, покаяться епископу. Он не имел удовольствия лично знать епископа. Епископ был некая абстракция; в большей даже степени абстракция, чем Прайам Фарл. Но с ним, конечно, можно встретиться. Чудовищное предприятие, но – надо, надо. В конце концов, ну, епископ – ну и что епископ? Человек в нелепой шляпе – только и всего! И разве Прайам Фарл, истинный Прайам Фарл, не более велик, чем какой-то там епископ?

Он велел лакею купить пару черных перчаток, цилиндр – номер семь с четвертью, и принести ему «Кто есть кто». Надеялся, что лакей поволынит с этим делом. Но лакей все исполнил с волшебной быстротой. Время так летело, что (как говорится) вы почти не замечали вращенья стрелок на циферблате. И, не успел он оглянуться, двое швейцаров уже его подсаживали в таксомотор, и вот кошмарному предприятию был дан неотвратимый ход. Таксомотор без труда мог бы взять кубок Гордона Беннета. В нем было двести лошадиных сил, не меньше, и в два счета он домчал Фарла к епископскому дому. Скорость прямо неимоверная.

– Я вас оставляю, – хотел было сказать Прайам Фарл, выходя, но потом подумал, что если отпустить машину, так вернее будет; и он ее отпустил.

Безумно торопясь, нажал звонок, чтоб не успеть сбежать. Сердце бухало, пот омочил роскошную подкладку нового цилиндра; и ноги у него дрожали – в буквальном смысле слова!

Ад подлинный – стоять у епископа под дверью.

Дверь отворил субъект в прелатски-черной ливрее и хмуро, подозрительно его оглядывал.

– Э-э… – малодушно промямлил Прайам Фарл. – Мистер Паркер здесь живет?

Фамилия епископа, конечно, была не Паркер, и Прайам прекрасно это знал. Паркер – просто первая фамилия, которая пришла в трусливую голову Прайама.

– Нет, – отвечал презрительный лакей. – Это дом епископа.

– О, прошу прощенья, – пролепетал Прайам Фарл, – а я думал, что мистера Паркера.

С чем он и удалился.

Между тем мгновением, когда прозвенел звонок, и тем, когда появился лакей, он осознал со всею ясностью, на что он способен, а на что он не способен. Исправление заблуждений Англии не входило в число его способностей. Он не в силах был разговаривать с епископом. Он ни с кем был не в силах разговаривать. Он трус в таких делах; просто трус. Что толку спорить! И ничего, ничего тут не попишешь!

«А я думал, мистера Паркера!» О, Господи Боже! Как низко великий художник может пасть!

В тот вечер он получил ледяное письмо от Дункана Фарла, с вложенным билетом на похороны (стоячее место). Дункан Фарл не осмеливается твердо рассчитывать на то, что мистер Генри Лик сочтет уместным присутствовать на погребении своего хозяина; но он вкладывает билет. Кроме того, он подтверждает, что фунт в неделю будет выплачиваться в соответственном порядке. В заключение он сообщал, что многие представители печати спрашивали адрес Генри Лика, но он не счел необходимым удовлетворять их любопытство.

И на том спасибо.

– Ух ты черт! – подумал он, теребя этот билет на стоячее место.

Билет был большой, глянцевитый, и, конечно же, все это было не во сне.

В просторном нефе народу собралось сравнительно немного, вернее, сравнительно немного сотен, и можно было легко передвигаться туда-сюда под присмотром официальных лиц. Прайама Фарла пропустили через аркаду, согласно отпечатанному на билете предписанию. Ему казалось, – расшатались нервы, – что все как-то подозрительно на него пялятся, но, конечно, никто на него ни малейшего внимания не обращал. Он был не среди избранных, пропущенных за массивный экран, отделявший неф от набитых хоров и трансептов, а среди людей обычных, люди же обычные друг другу мало интересны; им интересны избранные. Орган доносил звуки Перселла до самых дальних углов собора. Несколько духовных униформ блюли огражденное канатами пространство: место, отведенное для гроба. Полуденное солнце длинными, трепещущими копьями пробивало карминные и аквамариновые окна. Но вот служители стали образовывать среди толпы проход; волнение накалялось. Орган умолк на миг и вот зашелся снова – предельным выражением скорби человеческой: тяжкими складками печали аббатство накрыл траурный марш Шопена. А когда в дрожащем воздухе растаял этот стон, ему на смену взвились мальчишеские голоса, нежней самой печали.

И тут взор Прайама Фарла различил леди Софию Энтвистл, высокую фигуру под вуалью, в глубоком трауре. Она стояла на его похоронах, среди сравнительно простых людей. Конечно, при ее влиянии, ей бы на золотом блюдечке поднесли место в трансепте, но она предпочла смиренно затаиться в нефе. Она явилась из Парижа к нему на похороны. Она оплакивала суженого. Она стояла всего в каких-то пятнадцати метрах от него. Она его не замечала, но в любой момент могла заметить, и она постепенно приближалась к тому месту, где он дрожал.

И он бежал, не унося в сердце ничего, кроме злости. Она не делала ему предложения; это он ей сделал предложение. Она его не оставляла на бобах; он ее оставил на бобах. Он не был одной из ее ошибок; она была его ошибкой. Не она, а он был капризен, позволил себе блажь, действовал сплеча и наобум. И – он ее ненавидел. Он искренне считал, что она его оскорбила и ее надо истребить. Он ничего ей не спускал, ставил ей всякое лыко в строку: неровные зубы, скажем, и ямочку на подбородке, и ухватки, прорезающиеся у всякой вековухи после сорока. Он бежал от нее в ужасе. Если б она его заметила, его узнала – это была бы катастрофа – совершеннейшая катастрофа во всех смыслах; и красоваться бы ему на людях так, что и в страшном сне не снилось. Он бежал безрассудно, слепо, проталкиваясь сквозь толпу, пока не добрался до решетки, и в ней была калитка – приотворенная калитка. Надо думать, его странный, выпученный взгляд перепугал того, кто сторожил калитку, малого в сутане, ибо тот отпрянул, и Прайам прошел за решетку, туда, где начиналась витая лестница, и он по ней поднялся. По лестнице змеился пожарный шланг. Прайам услышал, как стукнула калитка, – обошлось! Ступени вели к тому месту поверх массивного экрана, где стоял орган. Органист сидел за полузавешенной портьерой, под приглушенными электрическими лампами, на большом помосте, глядящем перилами на хоры, и с органистом шептались двое молодых людей. Никто из троих даже и не глянул на Прайама. Прайам исподтишка, как вор, шмыгнул к виндзорскому креслу и в него уселся, лицом к хорам.

Шепот прекратился; пальцы органиста задвигались, он жал на рукоятки, рычаги и кнопки, ногами нашаривал педаль, и Прайам услышал дальнюю музыку. А рядом, вплоть, он слышал грохот, глубокую одышку, всхлипы, выхлопы и не сразу сообразил, что так 32-футовые и 64-футовые трубы, уложенные поверх и поперек экрана, хрипло отзываются призывным пальцам органиста. Все это было непонятно, странно, сверхъестественно – чертовщина какая-то, если угодно, – и вот эдакий тайный, скрытый механизм помогал торжественному зрелищу внизу воздействовать на души! Прайам совсем разнервничался, особенно, когда органист, красивый, моложавый, с блестящими глазами, повернулся и подмигнул помощнику.

Пронзительные голоса хористов нарастали, делались выше, выше, взбирались в зоны, почти недоступные слуху, и покуда они взбирались в эти зоны, Прайам все отчетливее понимал, что неладное что-то творится у него с горлом, какое-то судорожное сжатие и расширение, что ли. Чтоб отвлечь свое внимание от собственного горла, он приподнялся в виндзорском кресле и через перила заглянул на хоры, в своих глубинах озаренные свечами, а на высотах купающиеся в солнечном искристом блеске. Высоко-высоко напротив, на самом верху каменного обрыва, оконце, не затронутое солнцем, сумрачно горело в странной игре света. А далеко внизу, ширясь вокруг аналоя, прячась в лесу статуй трансепта, был пол, весь состоящий из макушек избранных: известных, знаменитых, вознесенных – рождением, талантами, делами, или случаем; Прайам часто видел эти имена на страницах «Дейли телеграф». Дивные голоса хористов проникали в душу. Прайам откровенно встал и перегнулся через перила. Все взгляды были устремлены в одну точку прямо под ним, которой он не видел. Но вот кое-что вошло в его поле зрения. То был высокий крест в руках у служки. За крестом, торжественными парами, ступало духовенство, а дальше пятился господин в сутане и бешено размахивал руками, как важный деятель Армии спасения; а уж за ним шли малиновые мальчики и разевали рты в лад диким взмахам этих рук. И наконец в поле зрения вплыл гроб, под тяжким пурпурным покровом; покров этот был украшен белым крестом, и только; и покров поддерживали славнейшие сыны Европы, как по приказу поспешившие из всех ее краев, – и в их числе не кто иной, как Дункан Фарл!

Гроб ли это, пышность ли покрова, уединенно-белое сияние креста, составленного из цветов, или высокое значение тех, кто нес покров, – что именно поразило Прайама Фарла, как удар в самое сердце? Кто знает? Но он больше не мог смотреть; с него было довольно. Если б он смотрел и дальше, он разразился бы неудержимыми слезами. Неважно, что под покровом лежало тело обыкновенного жуликоватого лакея; неважно, что совершалась чудовищная ошибка; неважно, была ли побудительной пружиной всего предприятия племянница епископа с ее любовью к акварели или торжественные выводы капитула; неважно, что досужие борзописцы недостойно, всуе трепали имя и честь искусства ради своих корыстных целей – все в целом необыкновенно сильно впечатляло. Все, что было искреннего, честного в тысячелетнем сердце Англии, всколыхнулось, как по волшебству, а потому, естественно, все в целом никак не могло впечатлять иначе, как необыкновенно сильно. Рассуждения, доводы тут ни при чем; волшебство веков слилось в единый миг, в немой глубокий вздох всей Англии, от всей древней ее души. Вздох этот набрался благородства, силы и значения от великих стен и отдал их сторицей.

И все это из-за него! Он по-своему набрасывал краски на холст, и только, и вот вся нация, которой всегда он отказывал в художественном вкусе, нация, которую всегда он свирепо обвинял в сентиментальности, так торжественно предает его земле! О, божественная тайна искусства! Величие Англии его сразило! Он не догадывался о собственном величии, ни о величии Англии.

Умолкла музыка. Он случайно глянул на то печальное оконце, ютящееся в вышине, там, куда не досягала ни одна рука людская. И мысль о том, что вот это оконце столетиями горит смиренно, отрешенно, как отшельник, над городом и над рекой, вдруг так его проняла, что больше он на него смотреть не мог. Ах, неизбывная печаль какого-то оконца! И взгляд его опустился – опустился на гроб Генри Лика с этим белым крестом, со всею славой Англии с ним рядом. И тут уж Прайам Фарл был не в силах сдерживаться. Мука, мука, как у женщины в родах, охватила его, и страшный стон чуть не разодрал его надвое.

Ужасный стон, неприкрытый, наглый, громкий. За ним последовали другие. Прайам Фарл трясся от рыданий.

Органист спрыгнул с сиденья, возмущенный таким безобразием.

– Нельзя, нельзя, прекратите эти звуки, – шепнул органист.

Прайам Фарл от него отмахнулся.

Органист, по-видимому, не знал, что дальше предпринять.

– Кто это? – шепнул один из молодых людей.

– Понятия не имею! – сказал органист убежденно. Потом – Прайаму Фарлу: – Вы кто такой? Вы не имеете права здесь находиться. Кто дал вам разрешение сюда войти?

А раздирающие рыдания все сотрясали толстого, смешного пятидесятилетнего человека, совершенно забывшего о приличии.

– Чушь какая-то! – шепнул молодой человек, тот, что шептал и прежде.

Хоры смолкли.

– Вас ждут! – возбужденно шепнул органисту другой молодой человек.

– Ах, да пошли они!.. – шепнул переполошенный органист, не усомнившись указать адрес, но тем не менее, как акробат, запрыгнул на свое сиденье. Пальцы и башмаки тотчас взялись за работу, но, играя, он выворачивал шею, шепча:

– Лучше за кем-нибудь пойти.

Один из молодых людей быстро и скрипуче сбежал по лестнице. К счастью, органу с хором удалось сплотиться и заглушить рыдания. Скоро мощная рука из-под черной сутаны легла на плечо Прайама. Он отчаянно выдергивал плечо, но все напрасно. Сутана и двое молодых людей поволокли его к лестнице. Все трое спускались, валко, спотыкливо. А потом отворилась дверь, и Прайам очутился под открытым небом, за аркадой, судорожно дыша. Его мучители судорожно дышали тоже. Они смотрели на него с торжествующей угрозой, будто думали «Вот мы какие молодцы», и решали, что бы им еще такого учинить, и не могли решить.

– Билет предъявите! – потребовала сутана.

Прайам пошарил, но не нашел билета.

– Кажется, потерял, – еле выговорил он.

– Ладно, имя-фамилие как?

– Прайам Фарл, – ответил Прайам Фарл механически.

– Сбрендил, видно, – пробормотал презрительно один из молодых людей. – Пошли, Стен, из-за такого типа еще наш псалом пропустим. – И оба удалились.

Затем явился юный полицейский, по выходе из святилища натягивая шлем.

– Что за дела? – спросил этот полицейский уверенным тоном, обеспеченным всей мощью империи.

– Вот, возле органа безобразил, – заметила сутана строго, – и заявляет, как будто бы имя-фамилие ему Прайам Фарл.

– О-о! – сказал полицейский. – А-а! А кто его допустил к органу?

– Почем я знаю, – ответила сутана. – У него и билета даже нету.

– А ну вон отсюда! – крикнул полицейский, яростно хватая Прайама за плечо.

– Я буду вам весьма признателен, если вы меня оставите в покое, – сказал Прайам, вся природная гордость которого восстала против этих тисков закона.

– Ах, вы будете, будете, да? А это мы еще посмотрим. Это мы еще посмотрим, да.

И он поволок Прайама вдоль аркады, под приглушенные такты: «…Поглощена будет смерть навеки, и отрет Господь Бог слезы со всех лиц…»[8] Таким манером они не очень сильно продвинулись, когда встретили другого полицейского, уже старше.

– В чем дело? – спросил старший полицейский.

– Пьяный, в аббатстве безобразил, – ответил младший.

– А нельзя идти тихо-спокойно? – спросил Прайама старший полицейский с тенью сострадания.

– Я не пьян, – свирепо рыкнул Прайам; он еще не освоился в Лондоне и не понимал, как глупо пререкаться со сторожевыми псами правосудия.

– Нельзя идти тихо-спокойно? – повторил старший полицейский, уже без тени сострадания.

– Можно, – сказал Прайам.

И он пошел тихо-спокойно. Опыт учит с быстротою молнии.

– Где же моя шляпа? – спросил он почти тотчас, невольно останавливаясь.

– Эка! – сказал старший полицейский. – А ну пошли живей!

Он шел между ними, растягивая шаг. Но едва они вошли во двор епископа, левая рука Прайама, нервно шаря в кармане, наткнулась на кусок картона.

– Вот мой билет, – сказал он. – А я думал – потерял. Я совершенно ничего не пил, и лучше вы меня отпустите. Все это ошибка.

Процессия замерла на то время, пока старший полицейский очарованно изучал официальный документ.

– Генри Лик, – расшифровал он имя.

– А всем говорил, как будто бы Прайам Фарл он, – пробормотал младший полицейский, засматривая через плечо товарища.

– И ничего подобного, – поспешно вставил Прайам Фарл.

Покуда старший вдумчиво оглядывал пленника с головы до ног, явились двое мальчишек, образовали толпу, но она тотчас рассеялась под грозным взором.

– Непохоже, чтоб он столько выхлебал, что омнибус вымыть можно, а? – засомневался старший полицейский. – Слышьте, мистер Генри Лик, – продолжал он, – знаете, чего бы я на вашем месте сделал? Пошел бы и купил новую шляпу на вашем месте, и живо!

Прайам поспешил прочь и слышал, как старший полицейский наставлял младшего:

– Он жентльмен, вот он кто, а ты балда. Забыл, что ты при исполнении?

И уж такова сила совета, данного при известных обстоятельствах лицом, облеченным властью, что Прайам Фарл пошел-таки прямо-прямо по Виктория-стрит, и в знаменитой лавке дешевых шляп, у Сотера, в самом деле купил себе новую шляпу. Потом он взял таксомотор на стоянке напротив Военных товаров, кинул адрес: отель «Гранд Вавилон». И когда машина набрала скорость, но не раньше, он разразился неудержимой бранью. Он ругался от души, разнообразно, бесстыдно, беспощадно, по французски и по-английски сразу. И он не переставал ругаться. Такое поведение я не берусь оценивать; но что было, то было, скрывать не стану. Порыв его иссяк до того, как он добрался до отеля; вся Парламент-стрит была запружена – сплошной затор – по случаю его похорон, и шоферу пришлось искать обходных путей. Наругавшись вволю, Прайам стал понемногу успокаиваться. Правда, возле отеля, исключительно на нервной почве, он дал шоферу полкроны – ни с чем не сообразно.

Другой таксомотор подъехал к отелю почти одновременно с ним. И, в довершение нынешних чудес, из него вышла миссис Элис Чаллис.

Она была в тех же красных розах.

– Ой! – заговорила она быстро, щедро изливая слова из неистощимых глубин доброго сердца. – Уж так я переживала, что в субботу вечером мы потерялись. Вся испереживалась. Даже рассказать вам не могу! Ясно, это все из-за меня. Мне бы без вас в лифт не заходить. Мне бы обождать. Я даже хотела потом выскочить, да лифтер такой шустрый оказался, что куда там. А на платформах – там толпа такая, что бесполезно! Я и поняла, что бесполезно. А у вас моего адреса даже нет! Уж так я переживала, чего, думаю, человек про меня теперь подумает!

– Сударыня, – возразил он, – уверяю вас, я во всем виню только самого себя. С меня слетела шляпа и…

– Ну надо же! – перебила она, захлебываясь. – Но я что хочу сказать, вы только поймите, не из таких я дур, которые могут потеряться. Нет! Никогда со мной еще такого не бывало, и теперь уж…

Она озиралась. Он расплатился с обоими шоферами, те уехали, и теперь они с миссис Элис Чаллис стояли под огромным стеклянным портиком, под щупающими взглядами двоих швейцаров.

– Значит, вы тут остановились! – воскликнула она, как будто до ее сознания наконец-то неотвратимо дошел этот невероятный факт.

– Да, – сказал он. – Не зайти ли нам?

Он ввел ее в роскошный сумрак отеля «Гранд Вавилон», отважно вызвав на бой демона застенчивости и наголову его разбив. Они уселись в уголке главного фойе, где лампы озаряли пустые кресла и цветение текинского ковра. Все ушли обедать.

– Уж и намаялась я, ваш адрес добывая! – сказала миссис Чаллис. – Ясное дело, я, как только домой пришла, сразу написала на Селвуд-Террас, но только я номер дома спутала, жду, жду ответа, а вместо ответа мое же письмо назад вернулось. Насчет улицы – это я не сомневалась, и – дай, думаю, пройдусь по этой улице и подряд во все двери трезвонить буду! Ну, дом-то я нашла, а они мне адрес не хотят давать, и все тут. Говорят – письма будут пересылаться. Да какие там письма, хватит с меня писем, спасибочки! Я и говорю – без адреса мол не уйду. Это я с помощником мистера Дункана Фарла толковала. Он там пока живет. Такой из себя симпатичный молодой человек. Очень мы хорошо потолковали. Мистер Дункан Фарл, видно, ужасно переживал, когда завещание нашел. Этот молодой человек говорит, он машинку пишущую всю вдребезги разбил. Но как похороны назначили в Вестминстерском аббатстве, так сразу он немножечко утешился. Уж я бы на таком не утешилась, ну нет! Но он и сам такой богатый – чего ему? Молодой человек говорит – вернитесь завтра, а он спросит у мистера Фарла, можно мне дать адрес или нет. Надо же, думаю, сколько шума из-за какого-то адреса! Да что ты будешь делать. Законники! Ну, вернулась я за этим адресом, и он мне дал. Я прямо вчера пришла бы. Я вчера чуть письмо не написала. А потом думаю, лучше подожду, пока похороны кончатся. Думаю, так приличней будет. Теперь-то они кончились, да?

– Да, – сказал Прайам Фарл.

Она на него посмотрела сочувственно, утешно, понимающе.

– Вам, видно, полегчало! – проворковала она. – Ведь намучились, наверно!

– В известном смысле, – не вполне уверенно согласился он. – В общем, да.

Она сняла перчатки и озиралась, как вор, должно быть, озирается прежде, чем отворить дверь, а потом вдруг подалась к нему, положила руку ему на шею и взялась за его галстук.

– Нет-нет, – она говорила. – Вы уж мне позвольте. Я умею. Никто не глядит. Расстегнулся; галстук его держал, да развязался весь. Ну вот! И все теперь будет ладненько. Ой, какие у вас две родинки смешные, рядышком сидят! Ну вот! Теперь только чуть-чуть подправить.

Меж тем ни одна женщина прежде не подправляла галстука Прайаму Фарлу, тем более не застегивала ему воротничок, и уж тем более не рассуждала о его родинках, – одна волосатая, другая без волос, – которые воротничок скрывал, будучи как следует застегнут! Он был до крайности взволнован. Ему бы рассердиться – но руки у миссис Чаллис были – ну, руки нянюшки, что ли, нежные, бережные руки, руки, которые могут безнаказанно себе позволить неслыханную дерзость. Чтоб женщина, незвано-непрошено поправляла ему воротничок и галстук в просторном холле отеля «Гранд Вавилон», да еще рассказывала про его родинки! Невообразимо! И тем не менее такое произошло. И – более того, нельзя сказать, чтоб он был недоволен. Она опять откинулась в кресле, как будто не сделала решительно ничего необычайного.

– Я смотрю, вы очень расстроились, наверно, – сказала она участливо. – Хоть он-то вам всего фунт в неделю оставил. Но лучше уж фунт в неделю, чем шиш в зубы и под зад коленом.

Шиш в зубы и под зад коленом ему напомнили только встречу с полицейскими; и больше ни с чем не связывались у него в мозгу.

– Вам ведь работа сейчас не к спеху, правда же? – она сказала погодя. – А то вид у вас неважный, вам надо отдохнуть, чашечку чая выпить, покушать. Вы уж извините, что так скоро пришла вам надоедать.

– Работа? – удивился он. – Вы о какой работе?

– Ну как же? – вскрикнула она. – Вы же ведь теперь на новое место поступили?

– Новое место? – он отозвался эхом. – Какое?

– Ну, слугой.

Была известная опасность в его склонности забывать, что он слуга. Надо было сосредоточиться.

– Нет, – сказал он. – Я не поступил на новое место.

– Так чего ж вы тут-то делаете? – крикнула она. – Я-то подумала, что с новым хозяином вы тут. А один-то – зачем?

– Ах, – он совершенно растерялся, – мне казалось, место подходящее. И я случайно сюда попал.

– Да уж, подходящее! – укорила она строго. – В жизни подобного не слыхивала!

Он понял, что ее обидел, причинил ей боль. Чувствовал, что требуется изобрести разумное оправдание, но ничего такого не изобреталось. И от смущения он сказал:

– А не пойти ли нам поесть? Мне и впрямь надо подкрепиться, верно вы говорите, что-то я проголодался. А вы?

– Где? Тут? – спросила она в ужасе.

– Да. Почему бы нет?

– Ну…

– Так идем же! – сказал он с милой непринужденностью и повел ее к восьми стеклянным вращающимся дверям, которые вели к salle à manger[9] «Гранд Вавилона». При каждой двери стояла живая статуя величия, украшенная золотом. Мимо этих статуй она прошла не дрогнув, но когда увидела сам зал, окутанный сверхблагородной тишиной, полный платьев, шляпок и всего такого, о чем вы читаете в «Ледиз пикториал»[10], и плывущий в дальнем окне флаг на мачте, она вдруг застыла. И разлетевшийся к ним метрдотель с тяжелой цепью поперек груди тоже вдруг застыл.

– Нет! – объявила она. – Мне что-то не хочется тут кушать. Правда.

– Но почему?

– Ну, не хочется, и все. Может, еще куда-нибудь сходим?

– Конечно, сходим, – согласился он с более чем вежливой готовностью.

Она его подарила своей ободряющей, сочувственной улыбкой, улыбкой, снимавшей все сомнения, как бальзам снимает раздражение кожи. И она спокойно понесла свою шляпку, платье, свою речь, свою непринужденность прочь от этих величавых сводов. И они спустились в гриль, где было относительно шумно и где ее розы, пожалуй, казались менее неожиданными, чем ассирийский шлем, а платье всюду находило дальнюю и близкую родню.

– Я насчет этих ресторанов не очень, – призналась она над жареными почками.

– Да? – отозвался он с сомнением. – Прошу меня извинить. Но мне показалось на днях…

– Ах, ну да, – перебила она, – на днях я очень даже в то место пойти хотела, очень даже. И девушка на почте мне рассказывала, что это изумительное место. Так и есть. Там замечательно. Но только постыдились бы еду такую подавать. Помните их палтуса? Палтус! Да он и рядом с палтусом не лежал. И если б его минуточку готовили, а то морили-парили час целый, да потом еще ждали. А цены! Ну да, я заглянула в счет.

– По-моему, было невероятно дешево.

– Но не по-моему! – отрезала она. – Как подумаешь, что у хорошей хозяйки за все про все уходит по десять шиллингов на душу за неделю… Это же прямо безобразие! А тут небось еще дороже?

От этого вопроса он уклонился.

– Тут вообще прекрасно кормят, – решился он. – Собственно, я почти не знаю таких мест в Европе, где кормили бы лучше, чем здесь.

– Не знаете? – переспросила она участливо, и в тоне ее звучало: «Но я-то уж одно такое местечко по крайней мере знаю!»

– Говорят, – продолжил он, – тут не употребляют масла, которое бы стоило меньше трех шиллингов за фунт.

– Никакое масло трех шиллингов за фунт не стоит.

– Не в Лондоне, – он не сдавался. – Его привозят из Парижа.

– И вы такому верите?!

– Ну да.

– Ну а я не верю. Кто платит больше шиллинга с полтиной за фунт масла – тот дурак, вы уж простите мне такие выражения. И не то чтобы масло у них очень уж хорошее. Я такое в Патни по восемьдесят пенсов покупаю.

И вдруг он почувствовал себя мальчишкой, которому еще учиться и учиться у строгой, заботливой сестры.

– Спасибо, не надо, – суховато отклонила она предложение официанта подбавить жареной картошки.

– Только потом не говорите, что все у них простыло, – засмеялся Прайам.

И она тоже засмеялась.

– Хотите расскажу, почему я против этих ресторанов, – продолжала она. – Тут не знаешь потому что, откуда у них продукты берутся. Когда у тебя кухня со столовой рядышком, а продукт на глазах у тебя от самой той минуты, когда тележка его привозит, – тогда ты знаешь, что к чему. И блюда с пылу с жару можешь подавать. Это я понимаю. А у них где кухня?

– Где-то внизу, – отвечал он виновато.

– Подвальная кухня! – крикнула она. – Да в Патни с подвальной кухней дом просто с рук не сбудешь! Нет! По мне, так пусть и вовсе их не будет – отелей этих и ресторанов, и уж точно не на каждый день.

– И все же, – он себе позволил возразить. – В отелях очень удобно.

– Да? – А в голосе звучало: докажите!

– Ну, например, здесь в каждом номере – телефон.

– В спальне то есть?

– Да, в каждом номере.

– Ну, мне он и даром не нужен, этот ваш в спальне телефон. Да я бы глаз не сомкнула, знай я, что у меня телефон в спальне! То и дело к нему бегай! И откуда ж ты узнаешь, кто это тебе звонит? Нет уж, не надо мне его! Это, конечно, неплохо для джентльменов, какие не привыкли к уюту в полном смысле, как я это слово понимаю. Но только…

Он понял, что если не отступится от своих взглядов, скоро от громады «Вавилона» не останется камня на камне. К тому же миссис Чаллис и в самом деле заставила его почувствовать, что на всем своем пути он был лишен самого ценного в жизни – неприбранный, наивный, неприкаянный. Совершеннейшая для него новость! Ибо если была хоть одна мужская особь по всей Европе, уверенная в том, что всегда успешно сможет перепоручить другим заботу о своем уюте, такою особью был Прайам Фарл.

– А я никогда не бывал в Патни, – отважился он, меняя разговор.

Она в ненавязчивых подробностях ему описывала Патни и свою жизнь в Патни, и перед мысленным взором его постепенно вырисовывались образы, дотоле ему неведомые. Патни явно обладает всеми преимуществами городского процветания. Расположен он на склоне горы, подножие которой омывает величественный поток под названием Темза, усеянный живописными баркасами и красочными гребными лодками; над потоком висит горбатый мост, и по этому мосту, на беленьком омнибусе, вы катите себе, когда вам надо, прямо в центр Лондона. Есть в Патни улица с прекраснейшими магазинами, есть чисто деловая улица; там невозможно спать от грохота моторов; но на закате она вся искрится в своем великолепии. В Патни есть театр, есть мюзик-холл, зал для собраний, концертный зал, рынок, пивоварня, библиотека и кафе – не хуже, чем на Риджент-стрит (правда, миссис Чаллис не по вкусу их хваленый китайский чай); еще есть церкви и часовни; и Барнский луг, как пойдешь в одну сторону, и Уимблдонский луг, если пойдешь в другую. Дом миссис Чаллис на Вертер-стрит, которая очень удобно отходит от Главной улицы, прямо там, где рыбный магазин – вот где всегда есть настоящий палтус, правда, в понедельник с утра, конечно, лучше его не брать. Патни такое место, где вы живете без печали, без забот. У вас свой домик, своя мебель, и вы все знаете, знаете все цены, вдоль и поперек исследовали природу человеческую и научились прощать людские слабости. Служанку вы не держите, с ними так трудно, со служанками, ничего-то не умеют сделать так, как сами вы умеете. Есть у вас уборщица, на случай, если лень нападет, или весь дом вверх дном надо перевернуть, чтобы как следует проветрить. С этой уборщицей, с парой перчаток и газовой плитой – домашняя работа для вас пара пустяков. Никогда вас не допекает спесь, зависть или желание точно знать, что делают богатые, чтобы потом с них обезьянничать. Читаете вы в охотку, если ничего поинтересней нет на примете, конечно, лучше иллюстрированные газеты и журналы. С искусством вы, пожалуй, в общем, дела не имеете, и вам в голову даже не приходит, что из-за него можно ночами ворочаться без сна. Вы, в общем-то, богаты, а все потому, что тратите вы меньше, чем получаете. Никогда не рассуждаете вы об истинных причинах явлений, не ломаете себе голову над тем, как, возможно, будет развиваться общество в течение ближайшего столетия. Если вы увидите на улице несчастного старичка или старушку, вы купите у несчастного старичка или старушки коробок спичек. Что касается общественного устройства, ваш справедливый гнев вызывают главным образом богачи, которые, делая деньги, последний кусок хлеба изо рта готовы вырвать у голодного человека. Единственное, что слегка омрачает полное счастье в Патни – это шум на Главной улице, нехватка приличных прачечных и манеры пожилой дамы на почте – миссис Чаллис на почте нравятся другие дамы), и то, что нету в доме подходящего мужчины.

Жизнь в Патни представилась Прайаму Фарлу чем-то, приближающимся к утопии. На него дохнуло романтикой – романтикой здравого смысла, простоты и доброты. Он начал понимать, что собственное существование его до этого дня все сплошь было несчастным, тщетным стремленьем к невозможному. Искусство? Но что такое искусство? К чему оно ведет? Ему вдруг плевать с высокой горы стало на искусство, вдруг опротивели все формы деятельности, к которым он привык, которые ошибкой принимал за жизнь.

С домиком, спокойным, прочным, всегда одним и тем же, не сравнятся никакие самые прекрасные отели всей Европы.

– Вы ж тут долго не пробудете? – спросила миссис Чаллис.

– Ах нет, – отозвался он. – Что-то надо решать.

– На другое место поступите? – осведомилась миссис Чаллис.

– На другое место?

– Ну? – Ее улыбка была в высшей степени ободряющая, убедительная.

– Как-то сам не знаю, – проговорил он робко.

– Кое-что небось скопили. – Она все так же улыбалась. – А может, и не скопили. Это ж дело случая. Я всегда говорю. Это же как взяться. С чего начать. Я никогда не осуждаю, если у кого нет сбережений. А уж мужчины!.. – кажется, она хотела подчеркнуть, что мужчин в первую очередь надо извинить, если у них нет сбережений.

Женщина широких взглядов; это ясно. Понимающая – многое, человеческую природу особенно. Не из тех созданий, которые встречаются порой мужчине, созданий, которые вечно начеку, всегда готовы на вас напасть, совершенно неспособны снизойти к вашим слабостям – мягких, улыбчивых созданий с тонкими губами, слегка поредевшими на лбу волосами и с этим их: «Ах, вы мне только не рассказывайте». У миссис Элис Чаллис рот был широкий, как ее понятия, и пухлая нижняя губа. Она из тех женщин, которые, так сказать, бегут тебе навстречу, едва ты только еще начал пересекать опасную дорогу между противоположными полами. Она все понимает, потому что хочет понять. А если чего и не поймет, себя обманет, решив, что поняла, а это, в сущности, одно и то же.

Она – живое доказательство тому, что для ее пола социальные различья неважны. В ее случае вообще ничто не важно, кроме различия, куда глубже всех социальных различий – исторического различия между Адамом и Евой.

Она была как бальзам для Прайама Фарла. Таким же бальзамом была б она, наверно, и для царя Давида, для Урии Хеттеянина[11], для Сократа, Руссо, лорда Байрона, Гейне и Чарли Писа. Все они, конечно, с радостью прибегли бы к ее утешению.

Весь ее состав притягивал Прайама Фарла, как наэлектризованный магнит. Свободно нежиться в лучах ее сочувствия – да это была бы высшая награда после всех печалей! Как хорошая гостиница после мыканья по большим дорогам, как оазис после песчаных бурь, как прохлада после зноя, перевязка после нагноения раны, сон после бессонницы, покой после нещадной пытки. Одним словом, ему захотелось все ей рассказать, ибо она не потребует трудных разъяснений. Она сама дала ему повод, помянув про сбережения. В ответ на ее предположение «кое-что небось скопили», можно небрежно бросить:

– Да, сто сорок тысяч фунтов.

И уж потом – постепенно, постепенно – он ей полностью откроет, в какую переделку он попал. В пять минут он ей доверит главное, и она поймет, а уж потом он ей расскажет, как мучился, какое унижение претерпел за полчаса в аббатстве, и она изольет на саднящую его рану свое чудодейственное миро. И тотчас рана затянется, и вдвоем они решат, что же ему теперь делать.

Да, она его прибежище, щедрое возмещение судьбы в потере Генри Лика (прах которого покоится теперь в Национальной Валгалле).

Но надо как-то так начать, чтоб постепенно, постепенно от одного перейти к другому. Но, пожалуй, как-то даже грубо получится, если взять и брякнуть: «Да, сто сорок тясяч фунтов».

Сумма до нелепости громадная (хоть точная).

Но вся штука в том, что если сумма не поразит ее своей громадностью, то никак и не удастся перейти к постепенным, постепенным объяснениям.

Нет, надо изобрести иной какой-нибудь подход. Например: «А знаете, произошла ошибка с так называемой смертью Прайама Фарла».

«Ошибка!» – она воскликнет, вся внимание.

Тогда он скажет: «Да, на самом деле Прайам Фарл не умер. Это его слуга умер».

И она выпалит: «Но ведь это вы его слуга!»

А он только головой покачает, и тогда она вскричит: «Так кто же вы такой?»

И он скажет – тихо и спокойно: «Я Прайам Фарл. Сейчас я вам точно расскажу, как все это произошло».

Вот таким бы образом сложился разговор. Таким образом он бы сложился, стоило его начать. Но, как и в дверях у епископа, как во дворе у епископа, он ничего не мог начать. Он был не в силах вслух произнести необходимые слова. Произнесенные вслух, слова эти звучали бы смешно, неискренне, безумно, и даже от миссис Чаллис глупо было ожидать, что она их поймет, а тем более им поверит.

«Знаете, произошла ошибка с так называемой смертью Прайама Фарла».

«Да, сто сорок тысяч фунтов».

Нет, невозможно из себя выдавить ни той ни другой фразы. Бывает правда, столь странная, что стесняешься, чувствуешь себя виноватым прежде, чем начнешь о ней рассказывать; о ней рассказываешь, извиняясь; краснея; заикаясь; по твоему виду ясно, что ты и не надеешься, что тебе поверят; ты выглядишь идиотом; ты чувствуешь себя идиотом; ты навлекаешь на себя беду.

С мучительною ясностью он понял, что никогда, никогда не сможет ей открыть чудовищную тайну, жуткую правду. При всем величии миссис Чаллис, правда эта была еще огромней, и нельзя было рассчитывать на то, что миссис Чаллис ее когда-нибудь вместит.

– А сколько времени? – спросила она вдруг.

– Ах, не думайте о времени, – слишком поспешно отозвался он.

Когда обед совершенно кончился, и гриль опустел настолько, что, собственно, там никого не оставалось, кроме них двоих и нескольких официантов, которые, стараясь их спровадить путем передачи мыслей на расстоянии, уныло топтались возле столика, Прайам Фарл стал напрягать мозги, думая о том, как бы поприличней провести вечер с нею вместе. Он хотел ее удержать, но не знал, как удержать ее. Он совершенно потерялся. Странно, что у человека, настолько великого и блистательного, чтобы быть похороненным в Вестминстерском аббатстве, не хватало простой сообразительности на то, чтоб сохранить общество миссис Чаллис! Но – ничего тут не попишешь. К счастью, его посетила мысль, которую она поняла.

– Вам, видно, пора двигаться, – сказала она, медленно натягивая перчатки; и вздохнула.

– Постойте, – выдавил он, заикаясь. – Вы ведь сказали, Вертер-стрит, Патни, да?

– Да, дом номер двадцать девять.

– Возможно, вы позволите к вам заглянуть? – отважился он.

– Ну конечно! – подбодрила она.

Ничто не могло быть правильней, натуральней и проще, чем эта часть их разговора. Конечно же, он к ней заглянет. Завтра же он посетит идиллический край Патни. Нельзя терять такого друга, такой бальзам, такую мягкую подушку, такой отзывчивый ум. Постепенно, постепенно он с нею сблизится, и, может быть, в конце концов и до того дойдет, что он сможет открыть, кто он такой, в надежде, что ему поверят. И когда он к ней заглянет, – а он себя убеждал, что с этим не следует тянуть, – он попытает другой подход; заранее и тщательно продумает, что говорить, как говорить. Это решение его примиряло с необходимостью временной разлуки.

И он заплатил по счету под ее зорким, мудрым взглядом, ухитрившись от этого взгляда утаить точные размеры чаевых; а потом, в гардеробе украдкой сунул шестипенсовик богатому и жирному малому, присматривавшему за его тростью и шляпой. (Удивительно, как это разумное око все подобные операции мигом превращало в сплошную глупость!) И вот они молча побрели по длинным коридорам, мимо холлов, к выходу во двор. И сквозь стекло портала в глаза Прайму Фарлу ударил блик на мокром макинтоше извозчика. Шел дождь, да еще какой. Под стекло не заливало, но било, как литаврами, а посреди двора образовался пруд, и в нем плескалось несколько пролеток. Все – конские крупы, шляпы извозчиков, их кепки, красные лица – все сверкало, струилось и лоснилось под летним яростным дождем. Сказано, что география определяет историю. В Англии, и в Лондоне особенно, погода – главный двигатель истории. Под такой дождь не сунешься – разве что под давлением строжайшей необходимости! Стоишь под навесом – так уж стой!

И он был рад, глупо, нелепо рад.

– Это ненадолго, – заметила она, глянув в черное небо, чуть ясневшее к востоку.

– А что, если нам выпить чаю? – предложил он.

Меж тем, они только что покончили с кофе. Но она, кажется, ничего не имела против.

– Ну что ж, – она сказала. – Я всегда в это время чай пью.

Он глянул на часы.

– Уже почти четыре, – сказал он.

И, с одобрения часов, они пошли и сели в те же кресла в главном холле, на которых сидели в самом начале всего этого приключения. Прайам обнаружил кнопку звонка и заказал китайский чай и пышки. И почему-то мелькнуло у него такое чувство, что вот можно, что называется, начать жизнь сначала. И стало почти весело. Кстати, он вполне мог себе позволить быть веселым, не нарушая приличий, ибо миссис Чаллис, редкая умница, ни разу не упоминала о смертях и о похоронах.

И пока они молчали, и он собирался быть веселым, обаятельным, одним словом, самим собой, миссис Чаллис, спокойно помешивая чай, метнула такую стрелу, от которой у него искры из глаз посыпались.

– По-моему, – заметила она, – нам и кто менее подходящий мог попасться – что вам, что мне.

В первый миг он искренне не понял значения этих слов, и она увидела, что он не понимает.

– Ну да, – разъяснила она, снисходительно и благосклонно. – Я серьезно. Я насчет хиханек-хаханек не очень. Я что хочу сказать? По-моему, если вас интересует мое мнение, мы друг другу подходим.

Вот тут-то у него искры из глаз и посыпались. И он заметил, как легкий румянец проступил на ее чрезвычайно свежей, нежной коже.

Она потягивала китайский чай, сильно растопырив пальцы.

Он совсем забыл, как они познакомились, забыл, что каждый из них, предполагается, имел вполне определенные намерения, забыл, что не случайно они обменялись фотографиями. Ему и в голову не приходило, что брак навис над ним, как меч. Теперь он этот меч увидел – тяжелый, острый, подвешенный на ужасно тонкой нити. Он дрогнул. Он не хотел ее терять, никогда больше не видеть; но он дрогнул.

– Собственно говоря… – начал он и осекся.

– Конечно, для мужчины положение очень трудное, – продолжала она, теребя пышку, – я очень даже вас понимаю. И с кем-то если, то вы бы правы были. Женщины, большинство, не могут судить, какой у человека характер, как станешь с ними без дальних слов что-то улаживать, сразу ты им и не годишься. Но я не такая. Мне фигли-мигли эти даром не нужны. Я что люблю? Чтоб все было просто, ясно. Мы с вами задумали в брак вступить, что вы, что я. Так чего ж нам теперь друг перед другом притворяться? И даже смешно, нет, правда, ждать, что тебя будут обхаживать, предложение тебе делать, как будто ты никогда мужчину без пиджака не видела! Тут одно: подходят люди друг другу, или же нет. Я вам свое мнение выразила. А вы какого мнения?

Она улыбалась, честно, ласково, но зорко.

Ну что он мог сказать? Что бы вы сказали, будь вы мужчиной? Конечно, легко вам, сидя в кресле, когда напротив вас нет миссис Чаллис, изобретать дипломатические ответы; а вы на место Прайама себя поставьте! Вдобавок он считал, что она ему подходит. И он даже думать не хотел о том, чтоб с ней расстаться навсегда. Он уже испытывал подобное, когда с него в подземке сдуло шляпу; и этот опыт не хотелось повторять.

– У вас, конечно, дома нету! – произнесла она раздумчиво и с таким сочувствием. – Может, хотите на мой взглянуть?

И вот в тот вечер гармоничная чета зашла в рыбный на углу Вертер-стрит, купила палтуса. А в газетном киоске, через один дом, плакаты кричали наперебой: «Впечатляющее действо в Вестминстерском аббатстве», «Похороны Фарла, величественное зрелище», «Великий художник нашел упокоение» и т. д., и т. п.

Был, конечно, брак, вступление в брак, но во всем прочем было так, будто он попал в рай. Рай есть отсутствие забот и целей. Рай – это где вы не хотите того, чего у вас нет. Рай – это окончательность. Окончательность – вот именно. Сентябрьским утром, после медового месяца и обустройства, он встал лениво, намного позже жены, и, надев халат бордо (который Элис обожала), пошире отворил окно и долго наблюдал ту часть вселенной, которая включала Вертер-стрит и небеса над нею. Вот появилась крепкая старуха с огромным ведром, а в нем букеты; ему огромнейшее удовольствие доставил вид этой старухи; вид этой старухи привел его в восторг. Почему? Ну, неизвестно почему, ну, может, потому, что она так и пышет жизнью, она – часть этой великолепной земли. Все на свете ему приятно; все отлично, все так красиво. Он принял теплую ванну; ванная не снабжена наиновейшими удобствами, но Элис сумеет и телегу удобно приспособить для мытья. Бродя туда-сюда по второму этажу, внизу он слышал звуки спокойной, плодотворной деятельности. По утрам она занята; ее глаза как будто говорят: «С того часа, когда я встаю, и до обеда не рассчитывай, пожалуйста, на мою моральную и интеллектуальную поддержку. Я у тебя под боком, но я у руля, и мне нельзя мешать».

Потом он спустился, свеж, как юноша, хоть мыс, мешавший видеть собственные пальцы на ногах, стремился скорее к увеличению. Гостиная – святилище для его завтрака. Завтрак жена сама ему подаст – в беленьком фартучке, – едва он здесь объявится! Яйца! Тосты! Кофе! Кажется, ну что такого в этом завтраке; однако же в нем все-все-все. Лучше завтрака и придумать невозможно! Он съел, наверно, пятнадцать тысяч завтраков по разным отелям прежде, чем Элис ему показала, что такое настоящий завтрак. Подав ему все, что положено, она чуть помешкает, потом, взяв со стула, ему протянет «Дейли телеграф».

– Вот твоя «Телеграф», – скажет она весело, отрекаясь от всякого права собственности и от всякого интереса к «Телеграфу». По ней, газеты – игрушки для мужчин. В жизни не заглянула она в газету, в жизни не стремилась узнать, что происходит в мире. У нее и так дел по горло! Политика и все такое – ее это не волнует! Ее занимает жизнь. Надо жить, и все. Жить каждый час. Прайам сразу понял, что наконец-то он припал к самому истоку жизни.

В ней двадцать страниц, в «Дейли телеграф», больше, чем человек может осилить, если б даже читал с утра до вечера и с вечера до утра, отрекшись от пищи и питья. И все притом до того приятно, до того разнообразно! Эта газета вас как бы нежно убаюкивает; идеальная приправа к яйцу в мешочек, опершись на кофейник, эта газета как бы олицетворяет незыблемость Англии на море. Прайам ее складывает поперек; прочитывает все статьи до сгиба; потом переворачивает, приканчивает остальное. Отдав должное газете, он углубляется в себя и бродит по комнате, крутя в пальцах сигарету. Ах! Первая сигарета! Стопы сами ведут его на кухню, вернее, к ее порогу. Жена занята работой. Каждая ручка, каждый предмет, который может пачкать, обернут тоненькой бумажкой, вдобавок у нее для хозяйства особые перчатки, чтоб руки оставались безупречными; и дом в эти утренние часы (царство плит особенно) как будто сплошь в папильотках.

– Элис, я пойду пройдусь, – сказал он, надев идеально начищенные штиблеты.

– Очень хорошо, душка, – ответила она, сосредоточенная на своей работе. – Обед как всегда.

Она не требует, чтоб он держался за ее юбку. Он у нее есть. Она в нем уверена. И с нее довольно. Порой, как женщина простая, вдруг получившая в наследство жемчужное ожерелье, она, так сказать, вынимает его из шкатулки, разглядывает, опять кладет на место.

У калитки он помешкал, раздумывая: налево ли пойти, к Главной улице, или направо, к Оксфорд-стрит. И он пошел направо, хоть и налево было б тоже очень даже хорошо. На пути встречались ему одни служанки да рассыльные. Девушки в белых чепцах терли дверные ручки, окна, либо неслись по улице, как беглые монашки, либо в нежной задумчивости смотрели из окон. Мальчишки вечно запрыгивали, спрыгивали с дрожек, или с велосипедов, развозя еду-питье с такой поспешностью, как будто Патни – осажденный лагерь. Все это было безумно увлекательно и таинственно, особенная же таинственность заключалась в том, что возвышенные, избранные особы, ради которых из кожи вон лезли все эти мальчики и девочки, пребывали вечно незримы. А вот и газетный киоск, и, как всегда, Прайам понаслаждался анонсами. Сегодня, например, «Дейли иллюстрейтед» не сулила ничего, кроме «Портрета мальчика двенадцати лет, весом в двести килограмм», «Рекорд» страстно шептала: «Что сказал немец Королю. Особый выпуск», «Джорнэл» вопила: «Блистательная победа Суррея», а «Курьер» орала: «Неписанный закон Соединенных Штатов. Опять скандал».

Ни за какие коврижки не стал бы он заглядывать в сами эти органы; он и по анонсам легко мог судить о том, какие такие вчерашние чудеса почему-то упустила почтенная «Телеграф». Но вот в «Файнэншл таймс» он увидел: «Ежегодное собрание компании Кохун. Бурные сцены!» И он купил «Файнэншл таймс», и сунул в карман – для жены, учитывая, что у нее интересы в пивоварне Кохунов, и, возможно, явится желание взглянуть на этот их отчет.

Пересекши Саут-Уэстерн-роуд, он попал на Аппер-Ричмонд-стрит – улицу, которая всегда развлекает его и умиляет. Это – улица контрастов. Известно, что немного лет тому назад то была священная улица, где ступали только избранные ноги, где каждый дом, крещенный собственным именем, стоял в собственном саду. Ныне же, благодаря усилиям энергических людей, на ней выросли церкви, красные, большие, с гигантскими колоколами, и магазины, где продаются ткани и одежда, где вы приобретете блузку за шесть шиллингов одиннадцать пенсов, и ателье фотографов, и банки, и табачные лавки, и конторы аукционистов. И все-все виды омнибусов бегут по ней. И, как ни странно, она, при всем при том, хранит свою задумчивость и гордость. Везде, где только выдастся местечко, – гигантские плакаты, сплошь посвященные еде и развлеченьям.

Вот восьмифутовый окорок, с которым не управиться за месяц целому полку; косматые, свирепые быки глядят с гигантских чайных чашек, в тревоге, что мясник их не заметит; бутыли пива плюются пеной, способной утопить почтовые суда, – вот и они, очень кстати, на плакате тут же, рядышком; а дальше – сорок сороков декохтов, какие придадут вам силу. А еще дальше, метров через пятьдесят после зазывов на гастрономические оргии, с английским здравомыслием вам предлагают средства от несварения желудка, таких масштабов, что и мастодонта, ненароком сглотнувшего слона, от них немедля пронесет. Дальше – вам предлагают развлечения. Поразительно, какое множество дворцов сулит вам одну и ту же радость дважды в один и тот же вечер! Поразительно, какую важную роль может играть количество! Достоверное утверждение, что некто свершил нечто неким образом тысячу и один раз без передышки, размещено по всей Ричмонд-стрит, в твердой надежде, надо думать, что вы немедля ринетесь смотреть на тысячу первое свершение. И все эти свершения охарактеризованы вдобавок как оригинальные и новые! Редкие пробелы на стенах отданы благотворителям, готовым поделиться с вами сигаретами по номинальной цене – пенни пачка.

Прайаму Фарлу никогда не надоедает эта фантасмагория Риджент-стрит. Бесконечное, разнообразное зрелище еды, живой и мертвой, и свершителей, во веки веков свершающих свершения, и миллионов и миллионов сигарет, ладанным дымом курящихся в устах юных красавцев – редкое зрелище, какого он ни разу не встречал, сколько ни колесил по свету – удивительно благотворно на него действует, тешит, убаюкивает душу. Но ни разу он не досмотрел все эти красоты до конца. Нет! Уже дойдя до Барнс-Стейшн, он видит, что все это тянется и тянется, – дальше, дальше; однако, полный до краев, он садится в омнибус и возвращается домой. Омнибус взывает к иным его потребностям; омнибус – антидот. В омнибусе чистота сближена с благочестием. В одном окне прославляется мыло, в другом, вслед за прелюдией: «Все это правда, и всем надо это знать», излагается религиозная догма; третье же окно вас умоляет не делать в омнибусе того, что вы не стали б делать у себя в гостиной. Да, Прайам Фарл всякого навидался, но никогда еще не видывал он города, столь странного, столь полного непостижимых, удивительных вещей. Жаль вот только, что он не открыл Лондона пораньше, когда так жадно искал романтики.

На углу Главной улицы он вышел из омнибуса и немного постоял, поболтал с табачником. Табачник – плотный мужчина в белом фартуке, он вечно стоит за прилавком и продает табачные изделия самым уважаемым жителям Патни. Все мысли его о Патни и о табаке. Убийство на Стрэнде его заденет куда меньше, чем поломка автомобиля на Патни-Стейшн; а смена кабинета – меньше, чем смена программы в кинематографе «Патни Эмпайр». Склонный к пессимизму, он, страшно сказать, не верил даже в Первопричину всех причин, пока однажды витрину «Салмана и Глюкштейна» не раскокал забулдыга, – вот тут уж Провидение на несколько дней возвысилось в глазах табачника! Прайам любит поболтать с табачником, хоть тот непроницаем для чужих идей и не высказывает своих.

В то утро табачник стоял в дверях. На другом углу стояла та старуха, которую утром заприметил Прайам. Она продавала цветы.

– Прелестная старушка! – от души высказался Прайам, после того как они с табачником сошлись на том, что утро выдалось прекрасное.

– Раньше на другом углу стояла, да позапрошлым маем полиция ее переместила, – откликнулся табачник.

– А почему полиция ее переместила? – удивился Прайам.

– Не знаю даже, что тут вам сказать, – отвечал табачник, – но я ее вижу вот уже двенадцать лет.

– А я только сегодня утром ее заметил, – сказал Прайам, – вижу из окна: она идет по Вертер-стрит. Смотрю и думаю: «В жизни не видывал такой чудесной старушки!»

– Да будет вам! – проворчал табачник. – Костлявая и грязная она.

– А мне даже нравится, что она грязная, – не сдавался Прайам. – Пусть и будет грязной. Станет чистой, будет уже не то.

– Я грязь не уважаю, – постановил табачник. – Гораздо бы приличней было, если б она мылась по субботам, как все порядочные люди.

– Что же, – сказал Прайам, – мне – моего обычного.

– Нет, это вам спасибо, сэр, – говорил табачник, возвращая сдачу в три с половиной пенса с шестипенсовика Прайама, покуда тот его благодарил.

Кажется, ну что такого особенного в этом разговоре! А Прайам Фарл вышел из лавки, с отчетливостью сознавая, что жизнь прекрасна. И он нырнул в Главную улицу и затерялся в толпе колясочек и милых женственных женщин, честно толкавшихся в поисках еды и облачений. У многих с собою маленькие книжицы, в которых столбиком записано, что они, их обожатели и отпрыски взаимной склонности съели, или вскорости съедят. На Главной улице – одна сплошная роскошь: ничего необходимого вы не найдете на этой улице. Даже в булочных – горы кишмиша и берлинского печенья. Толковые календари, граммофоны, корсеты, цветные открытки, манильские сигары, маркеры для бриджа, шоколад, экзотические фрукты, и просторные особняки – чего только не выставлено на продажу на этой улице! Прайам купил шестипенсовое издание «Опытов» Герберта Спенсера за четыре с половиной пенса и взошел на мост Патни, чьи благородные аркады отделяют второй ярус, по которому катят омнибусы и фургоны, от яруса первого, где проплывают лодки и баржи. И, засмотревшись на простор реки, на висячие ее сады, он задумался; и очнулся только тогда, когда через реку промахнул электрический поезд, всего в нескольких метрах от него. А далеко-далеко угадывались башни-близнецы Хрустального дворца, чудеснее мечети!

– Поразительно! – пробормотал он радостно. Да, жизнь – прекрасна! Патни – в точности, как описывала Элис. В урочный час, когда слева и справа от него зашлись колокола, он пошел к ней, домой.

И вот, в самом конце обеда, над последней стадией которого они всегда просиживали долго, Элис вдруг вскочила, не доев своего чедера, подошла к каминной полке и оттуда взяла письмо.

– Может, глянул бы, а, Генри? – и она подала ему письмо. – Утром пришло, да кто ж утром такими вещами станет заниматься. Я его и отложила.

Он принял у нее письмо и развернул с тем дежурно умным видом, какой вполне успешно на себя напустит даже и самый большой дурак, если женщина у него попросит делового совета. Развернув (письмо было напечатано на гладкой, плотной, дорогой бумаге), он его прочел. В жизни таких людей, как Элис и Прайам Фарл, подобное письмо – событие немыслимое, чрезвычайное, кошмарное – конец света; обычный адресат при получении его склонен воображать, что кончилась христианская эра. И тем не менее сотни, тысячи подобных писем ежедневно рассылаются из Сити, и Сити в ус не дует.

Письмо было о пивоваренной компании Кохунов, заверенное адвокатской конторой. В письме содержалась ссылка на дословный отчет, который можно отыскать в финансовых газетах, о ежегодном собрании, созванном компанией накануне; и об исключительно неудовлетворительной природе заявлений председателя. Выражалось сожаление, что миссис Элис Чаллис (перемена в ее семейном положении покуда не коснулась сердец Кохунов) отсутствовала на собрании, и спрашивалось, согласна ли она поддержать борьбу комитета, основанного во имя свержения существующего правления, поддержанную уже 385 000 голосов. В заключение утверждалось, что если означенный комитет немедля не получит абсолютной власти, компания обречена на разорение.

Прайм вслух перечел письмо.

– И что ж такое это значит? – тихо спросила Элис.

– Ну, – сказал он. – То и значит.

– Так, значит?.. – начала она.

– О господи! – вскрикнул он. – Совсем забыл! Утром в киоске вижу – что-то насчет Кохунов, подумал, тебе будет интересно, и купил.

И с этими словами он вынул из кармана «Файнэншл таймс», о которой решительно забыл. Вот, в самом деле: на колонку с четвертью речь председателя, и почти на две колонки – бурные сцены. Председатель был маркиз Драмболди, но титул, кажется, не защитил его от яростных нападок вроде: «Лгун!», «Мошенник!», «Негодяй!». Маркиз всего лишь сообщил, со всеми мыслимыми извинениями, что из-за чрезвычайных, неожиданных потерь компании директора не считают себя вправе назначать какие бы то ни было дивиденды для рядовых пайщиков. Не успел маркиз всего лишь сделать это простое заявление, как тотчас чуть ли не все пайщики, менее сознательные и более алчные, чем это обыкновенно присуще даже пайщикам, стали превращать историческое помещение в зверинец. Вы могли вообразить, что единственная цель пивоваренных компаний – делать деньги, а патриотизм пивоваров старого закала, патриотизм, их побуждавший поставлять доброе старое английское пиво честному английскому рабочему по смешной цене, – этот патриотизм презрен, растоптан и забыт. Нет, вы буквально были принуждены вообразить такое. Напрасно указывал маркиз, что пайщики годами и годами получали по пятнадцать процентов дивидендов, и что на сей раз было бы с их стороны естественно пожертвовать временными выгодами во имя будущего процветания. Упоминание о высоких дивидендах не пробудило ни малейшего благодарного отклика в пайщических сердцах; они, кажется, только еще больше разъярились. Самые низменные страсти бушевали в отеле на Кэннон-стрит. Директора, приходится предположить, и ждали разгула этих низменных страстей, ибо отряд полиции стоял у двери наготове, и одного пайщика, опасаясь, как бы он не отягчил свою душу кровью маркиза, даже вытолкали вон. Кончилось собрание, согласно выразительному слогу «Файнэншл таймс», полным смятением.

– Сколько у тебя в Кохунах? – спросил Прайам жену, когда они дочитали отчет до конца.

– У меня там все, – ответила она, – кроме дома этого. Папаша так постановил. Он всегда говорил, что нет ничего лучше пива. Сколько раз я слышала, что пиво – дело верное. По-моему, у меня там двести акций, по пять фунтов каждая. Ну да, так и есть. Но теперь они, конечно, намного дороже стоят. Фунтов двенадцать штука. Я одно знаю – мне они приносят сто пятьдесят фунтов в год – как часы. А что там дальше – после «полным смятением»?

Она пальцем указала на абзац, и он тихим голосом прочитал о колебаниях акций Кохунов в течение дня. Кончалось на пяти фунтах шести шиллингах. Миссис Генри Лик за день понесла потерю больше чем в тысячу фунтов.

– Но они всегда мне приносили сто пятьдесят фунтов в год, – повторила она так, как будто утверждала: «Рождество всегда бывает 25 декабря, и этот год не может стать исключением».

– Похоже, на сей раз они тебе ровно ничего не принесут, – заметил он.

– Но, Генри! – она не хотела верить.

Пиво обанкротилось! Да, как ни крути. Пиво обанкротилось! Кто б мог поверить, что пиво обанкротится – и где? В Англии! Умнейшие, благоразумнейшие мужи на Ломберт-стрит вкладывали деньги в пиво, верили в него, как в последний оплот нации; и вот пиво обанкротилось! Основы английского величия если и не ушли в прошлое, то явно уходили. И нечего ссылаться на плохое управление, на опрометчивые закупки лицензий по вздутым ценам! В старые добрые дни пивоварение выдержало бы любое плохое управление! Нет! Времена уже не те. На британского рабочего, подхваченного волною трезвости, теперь нельзя уж положиться в том, что он будет пить! Это венец его грехов против общества! Тред-юнионы – пустяк, в сравнении с этим последним его капризом, сеющим отчаяние в тысячах порядочных домов! Интересно, что бы сказал на это отец Элис? В общем, даже хорошо, что он не дожил! Такой удар! Он бы его не перенес! Пол, кажется, закачался под Элис, уже превращался в трясину, которая вот-вот поглотит ее и мужа. Нет, она годами, и даже непонятно почему, чувствовала, что Англия, поскреби ее хорошенько, – совсем не тот остров, каким была когда-то; и вот вам ужаснейшее подтверждение.

Она смотрела на мужа, как любая бы жена смотрела в подобных обстоятельствах. Но его идеи были еще туманнее, чем у нее, его идеи о деньгах всегда были исключительно туманны.

– Может, ты съездишь в Сити, поговоришь с этим, ну как его? – предложила она, имея в виду подпись под письмом.

– Я?!

То был вопль измученной души, вырванный у него глубокой, искренней тревогой. Чтоб он пошел в Сити разговаривать с адвокатом! Да она, по-видимому, сбрендила, бедняжка! Он и из-за миллиона фунтов никуда бы не пошел! От одной мысли его тошнило, он чуть не отдал весь свой обед.

Она увидела этот взгляд, она поняла его. То было выражение ужаса. И тотчас она нашла ему извинение. Нечего прикидываться, будто Генри – такой, как все мужчины. Он не такой. Он мечтатель. Пусть иной раз он даже очень странный. Но Генри есть Генри. Если б любой другой мужчина мялся, когда надо выручать жену в денежных делах – да это был бы просто смех; этакое бабство. Но Генри есть Генри. Не сразу, но она это поняла. Он изумительный. Но он – Генри. С великолепным великодушием она взяла себя в руки.

– Нет уж, – сказала она весело. – Акции мои, значит, мне лучше самой пойти. Если только вот вместе! – Тут она наткнулась на его взгляд и поскорей поправилась: – Нет, я пойду одна.

Он вздохнул с облегчением. Он не мог не вздохнуть с облегчением.

И, тщательно умывшись и наведя красоту, она ушла, а Прайам остался один на один со своими мыслями о браке и денежных вопросах.

Элис была, конечно, сама деликатность. Никогда с тех пор, как, справясь о сбережениях, не получила у него ответа, не подвергала она его никаким расспросам по части денег. Никогда не поминала она и о собственных средствах, разве что вдруг кинет фразу в том смысле, что все в порядке, денег у них хватает. Она отказывалась от банкнот, которые он ей смущенно предлагал, советуя их попридержать на черный день. Никогда она не говорила с ним о своем прошлом, да и его прошлым не интересовалась. Есть такие женщины, для которых нет ни прошлого, ни будущего, так поглощены они настоящим. Он и она полагались оба на свое чутье, когда судили о достоинстве и о надежности другого. Конечно, на пост министра финансов он никоим образом не мог претендовать. Деньги для него были самое неинтересное из всего, что приходится брать в руки.

У него всегда было их довольно. У него всегда было их слишком много. Большая часть от двухсот фунтов Генри Лика оставалась у него в карманах, да и по собственному завещанию он имел свой фунт в неделю, из которого никогда не тратил больше нескольких шиллингов. Страсти его были – табак (обходившийся ему меньше двух пенсов в день), прогулки, наслаждение игрой красок и странностями улиц (не стоившие почти ничего) и чтение: в трех лавках Патни все, что существует величайшего в литературе, можно было приобрести по четыре с половиной пенса томик. Как ни лезь из кожи вон, не начитаешь больше чем на девять пенсов за неделю. Деньги у него буквально скапливались. Вы скажете: а почему он не заставил Элис брать у него деньги? Да такое ему даже в голову не приходило. В его системе ценностей деньги не стоили того, чтоб препираться из-за них с женой. Он с радостью в любой момент готов был отдать ей все, пожалуйста, за милую душу.

И вот, вдруг, деньги приобрели огромное значение. Ужасно неприятно. Он не испугался. Просто было ужасно неприятно. Знай он это чувство, когда денег нет, и ты себе не представляешь, где их раздобыть, он бы, возможно, испугался. Но это чувство было ему неведомо. Ни разу он не призадумался, стоит ли разменивать банкноту, опасаясь, что банкнотам может прийти конец.

Всевозможные заботы его обступили.

Он решил пройтись, чтоб отделаться от забот, но заботы увязались следом. Он шел по тем же самым улицам, какие его так пленяли утром. Теперь они его совершенно не пленяли. Полно! Да тот ли это милый, идеальный Патни? Нет, скорей другое место с тем же названьем. Дурное управление пивоварением в ста пятидесяти милях от Лондона; неспособность английского рабочего выпивать назначенную пинту в нескольких десятках пабов – все вместе непостижимым образом обрушило всю систему, всю философию Патни. Плакаты в Патни на поверку – отвратительны. Торговля – грубая и гнусная, табачник – узколобый, пошлый мещанин; и так далее, и так далее, и тому подобное.

Они с Элис встретились в дверях, каждый вынимая ключ.

– Ох! – вздохнула она, войдя. – Все прахом, прямо разорение! Ошибки никакой, все прахом! В этом году нам ни единого пенни не видать! Да и на будущий год, он говорит, едва ли что-то набежит! И акции будут падать, говорит. В жизни ничего подобного не слыхивала! А ты?

Прайам с готовностью признал, что и он ничего подобного не слыхивал.

Она сбегала наверх, сбежала вниз, и настроение ее вдруг переменилось.

– Чего уж тут, – она улыбнулась, – есть у нас капиталы, нет их, а время чая есть время чая. И давай-ка чай пить. У меня терпения нет переживать. Сказала, что после чая сделаю пирог, и сделаю. Вот ты посмотришь!

Чай был, возможно, несколько тщательнее приготовлен, чем всегда.

После чая он услышал, как она поет на кухне. И захотелось пойти, на нее глянуть. Она стояла, засучив рукава, в большом переднике на пышной груди, и месила тесто. Было б неплохо подойти, ее поцеловать. Но он никогда себе не позволял такого в неурочную минуту.

– Ой! – она захохотала. – Вот видишь! Нисколечко я не переживаю. У меня терпения нет переживать.

Попозже он вышел из дому; как человек, пожалуй, имеющий причины смыться незаметно. Он принял великое, чрезвычайное решение. Украдкой он прошел по Вертер-стрит на Главную и там мгновение помешкал перед писчебумажной лавкой Столи, она же – библиотека, царство кожаных сумочек и жрецов изобразительного искусства. В лавку Столи он вошел, краснея и трепеща – он, пятидесятилетний господин, лишенный возможности увидеть собственные пальцы на ногах, – и спросил несколько тюбиков краски. Энергичная юная особа, знавшая о живописи и графике, по-видимому, все, пыталась продать ему великолепный, сложный ящик с красками, легко преображавшийся в стульчик и мольберт и включавший палитру той формы, которую предпочитал покойный Эдвин Лонг, член Королевской академии; набор красок, одобренный покойным лордом Лейтоном, президентом Королевской академии; и особую олифу, которой пользовался (как она сказала) Уистлер. Прайам Фарл ушел из лавки без этого аппарата для сотворения шедевров, но не ушел без этюдника, который не намеревался покупать. Слишком уж была энергична юная особа. Он не решался проявить твердость, из опасенья, что вдруг она на него накинется и заявит, что отпираться бесполезно, она знает: он – Прайам Фарл. Он чувствовал себя виноватым и знал, что это у него на лбу написано. Спеша по Главной улице с этюдником, к реке, он замечал, что полицейские на него смотрят косо, навостряют шлемы, будто хотят сказать: «Эй, послушай-ка! Так дело не пойдет! Ты же в Вестминстерском аббатстве похоронен! А будешь нахальничать, за решетку угодишь!»

Был отлив. Он пробрался на песчаный берег, чуть повыше пароходного причала, и спрятался среди свай, боязливо озираясь. Как будто готовился к преступлению. Потом он открыл этюдник, смазал палитру, попробовал на руке, достаточно ли мягки кисти. И сделал этюд сцены, которую видел перед собой. Сделал быстро, меньше чем за полчаса. Он в жизни сделал тысячи таких цветных «пометок» и ни с одной из них обычно не хотел расстаться. Ужасно он не любил расставаться со своими пометками. Теперь-то братишка Дункан до них добрался, если только пронюхал его парижский адрес, а Дункан уж пронюхал, это как пить дать.

Кончив этюд, он его оглядел, слегка прищурясь, отступя метра на три. Этюд удался. Если не считать нескольких карандашных загогулин, начертанных по чистой рассеянности и тотчас уничтоженных, это был первый его опыт, с тех пор как умер Генри Лик. Но вышло очень даже хорошо. «Сомнения быть не может в том, кто это сделал! – пробормотал он и прибавил: – В том-то и штука. Любой знаток в минуту раскусит. Только один человек на свете мог это сделать. Нет уж, изображу-ка я что похуже!»

Тут, при виде влюбленной парочки, он со стуком захлопнул этюдник. Зря старался. Парочка исчезла в тот же миг, глубоко возмущенная тем, что посягнули на ее укрытие среди свай.

Уже смеркалось, когда Прайам воротился, и Элис близилась к завершенью пирога; он унюхал дивное тому подтверждение. Тихонько прокравшись наверх, он положил кисти на пустом чердаке. Потом хорошенько вымыл руки, чтоб не пахли краской. И за ужином сумел изобразить полнейшую невинность.

Она была весела, но эта веселость явственно ей стоила усилий. Зашел, разумеется, разговор о сложившемся положении дел. У нее, оказывается, еще остались деньги в банке – на полгода хватит. С напускной беспечностью он объявил, что о деньгах не стоит беспокоиться; тут все очень просто; деньги у него есть, и он всегда сумеет сколько угодно заработать.

– Если ты воображаешь, что я тебя отпущу на новое место, – сказала она, – так ты сильно ошибаешься. На этом – точка.

И поджала губы.

Он поразился. Никогда больше чем на полчаса подряд он не мог запомнить, что он отставной лакей. И, конечно, не в ее привычках – ему про это напоминать. Представить себя в роли лакея было комично и трагично. Лакей из него – не лучше, чем биржевой маклер или канатоходец.

– Я об это и не помышлял, – промямлил он.

– Тогда о чем же ты помышлял? – вскинулась она.

– Ах, даже сам не знаю, – ответил он туманно.

– Потому что все это, про что объявляют – работа по дому, конверты там надписывать, граммофонами торговать – все это ерунда на постном масле, понимаешь!

Он содрогнулся.

На другое утро он купил холст 36 × 24, еще кистей и красок и тайком отнес все это на чердак. К счастью, настал как раз день уборщицы, и Элис была так поглощена, что его не замечала. С помощью старого стола и подноса из дорожного сундука он соорудил подобие мольберта и начал делать из своего этюда неважную картину. Но уже через четверть часа он обнаружил, что неважные картины может писать с тем же успехом, как служить в лакеях. Ну не умел он рассусоливать тона, подпошливать валёр. Не умел, и все; от одних попыток ему скоро стало тошно. Каждый человек способен порою опуститься, не удержаться на высшей своей точке; и кой в чем Прайам Фарл очень и очень мог опуститься. Но не на холсте! Здесь он был всегда на высоте. Он передавал природу так, как он природу видел. Тут инстинкт, не совесть даже, не позволял снижать планку.

За три дня, в течение которых он не пускал Элис на чердак, отчасти с помощью вранья, отчасти запирая дверь, картина была окончена; а он не помнил ничего на свете, кроме своего искусства. Он стал другим человеком, очень беспокойным человеком.

– Бог ты мой! – восклицал он, разглядывая свою работу. – А я умею писать картины!

Художники, бывает, беседуют сами с собой подобным образом.

Картина была дивная, ослепительная! Сколько воздуха! Какая поэзия! А уж верность натуре! Точно такие картины он имел обыкновенье продавать по восемьсот, по тысяче фунтов, покуда не был погребен в Вестминстерском аббатстве! Одна беда – каждый сантиметр картины кричал: «Прайам Фарл», в точности, как было и с этюдом.

В тот вечер он был страшно возбужден, и, кажется, даже не пытался скрыть свое возбуждение. Собственно, он и не мог бы его скрыть, как бы ни старался. Жар творения нашел на него – все прежние порывы, все изнурительные радости. Дар дремал, как лев в чащобе, и вот он выпрыгнул, голодный, алчный лев. Месяцами не брался он за кисть; месяцами душа проворно уклонялась от самой мысли о живописи, довольствуясь лишь видом красоты. Неделю тому назад, спроси он себя, будет ли снова писать, он бы скорей всего ответил: «Да нет, пожалуй». Вот как не знает человек собственной природы! Но теперь этот лев стоит над ним, и лапой давит грудь, и сколько производит шума!

Теперь он понял, что последние несколько месяцев были как бы прелюдия; не писать нельзя – иначе спятишь; все остальное – вздор. Еще он понял, что писать он может в единственной манере – манере Прайама Фарла. Если откроется, что Прайам Фарл не погребен в Вестминстерском аббатстве; если поднимется скандал, и будут неприятности с законом – ну что ж, тем хуже! Но он будет писать.

Не ради денег, заметьте! Попутно, разумеется, и деньги будут. Это само собой. Впрочем, он уже успел совсем забыть о финансовой стороне жизни.

И вот он бродил взад-вперед по гостиной на Вертер-стрит, протискиваясь между буфетом и столом, сокращая круги вокруг камина, возле которого сидела Элис с приспособлением для штопки на коленях, в очках – она надевала очки, когда надо было подробно разглядеть что-то очень темное. Гостиная была ужасна в прелестном духе Патни: гравюрки по картинам Б. У. Лидера, чл. Корол. академии, навязчиво жизнеподобные обои, ярко-коричневая мебель о ребристых ножках, ковер, имевший все черты отставной гувернантки, пристрастившейся к спиртному, темное облако на потолке над сильной лампой. К счастью, эти подробности его не раздражали. Они и не могли его раздражать: он их не видел. Когда его глаза не радовались красоте, они и вовсе отвлекались, куда-то уходили от впечатлений мира. Что же до меблировки, понятия его на этот счет были весьма просты: в доме должно быть кресло.

– Гарри, – сказала его жена, – может, тебе бы лучше присесть, как думаешь?

Спокойный голос здравого смысла остановил его кружение. Он посмотрел на Элис, она сняла очки и посмотрела на него. Печатка мотнулась на часовой цепочке. Его и раньше подмывало довериться кому-то, а рядом с ним была жена, человек не просто под рукой, под боком, но самый подходящий человек. И – подступило: все-все ей рассказать; она поймет; всегда все понимала; и никогда себе не позволяла всполошиться. Самые немыслимые происшествия, едва ее коснувшись, как-то сразу превращались в простейшую, привычнейшую повседневность. Такая катастрофа с пивоварней! Она же отнеслась к ней так, будто руины пивоварен – зрелище, которое мы наблюдаем на каждом перекрестке.

Да-да, надо все ей рассказать. Три минуты назад он и не помышлял рассказывать ей, или кому бы то ни было, что бы то ни было. В одну минуту он решился. Открыть ей свою тайну, и это плавно подведет к картине, которую он кончил.

– Послушай, Элис, – начал он. – Мне надо с тобой поговорить.

– Ну, – сказала она. – Только б лучше ты поговорил со мной сидя. Не знаю даже, и что такое в последние дни на тебя нашло.

Он сел. И вдруг она ему уже не показалась такой уж близкой. Весь их брак вдруг представился ненатуральным – каким-то даже не вполне реальным. Он не знал, что годы проходят прежде, чем между мужем и женой установится подлинная близость.

– Понимаешь, – сказал он. – Генри Лик не мое настоящее имя.

– Правда? – она усмехнулась. – Ну и что с того?

Она ничуть не удивилась, узнав, что Генри Лик не его настоящее имя. Женщина мудрая, она умела понимать превратности судьбы. И она за него вышла просто потому, что он есть он, такой особенный, немного странный (хоть обаяния этой странности она бы не сумела описать).

– Ну, если, конечно, ты не убил кого-то или тому подобное, – прибавила она с ясной улыбкой.

– На самом деле – я Прайам Фарл, – выговорил он хрипло. Хриплость происходила от застенчивости.

– Но Прайам Фарл, по-моему, был твой хозяин.

– По правде говоря, – сказал он, нервничая, – тут произошла ошибка. Та фотография, которую ты получила, была моя фотография.

– Ну да, – она сказала. – Это я знаю. И что же дальше?

– Ну, то есть, – заторопился он, – это слуга мой умер, не я. Понимаешь, а доктор, когда пришел, решил, что Лик – это я, и я не стал его разубеждать, это так сложно, ну, и я не решился. Оставил все, как есть, – но были и еще причины. Ты же знаешь, какой я…

– Даже не понимаю, и что ты мне такое здесь рассказываешь?

– Ну как же ты не понимаешь? Все так просто. Я Прайам Фарл, и у меня был слуга, Генри Лик, и он умер, а подумали, что это я. Но это был не я.

Он увидел, как лицо у нее изменилось и сразу снова стало прежним.

– Так, значит, этого Генри Лика похоронили в Вестминстерском аббатстве вместо тебя? – голос был мягкий, увещающий. И эта поразительная женщина снова надела очки и взялась за иглу.

– Ну да, разумеется.

И тут его прорвало, он рассказал ей все, сперва с середины и до конца, потом вернулся опять к началу. Он ничего не утаил, и никого, кроме леди Софии Энтвистл.

– Понятно, – заключила она. – Но ты ни слова никому не говорил?

– Ни слова.

– Я бы на твоем месте так бы и помалкивала, – почти шепнула она. – Так лучше будет. И на твоем бы месте я не переживала. Я все поняла, как все случилось, и хорошо, что ты мне рассказал. Ты только не переживай. В последние дни ты весь извелся. Я думала, это из-за моих денег, ан нет, оказывается. Но может, с того пошло. А теперь лучше всего – возьми и все забудь.

Она ему не поверила! Просто-напросто всю историю сочла выдумкой; и впрямь, рассказанная на Вертер-стрит подобным образом, история звучала фантастично; почти совсем невероятно. Миссис Лик и раньше замечала, что муж у нее немного не как люди. Вдруг ни с того ни сего развеселится, если в небе какой-то там оттенок, или лошадь на улице как-то там взмахнет хвостом – ужасно, ужасно странно. Или вдруг сделается весь такой рассеянный – не поймешь его. Слуга он был негодный, из рук вон – она не сомневалась. Но она выходила не за слугу, за мужа, и очень была довольна своим выбором. Ну, предположим даже, мания у него? Но вот он рассказал про эту манию, и что? Только подтвердились ее смутные догадки насчет его рассудка. Да и мания-то, кстати, совершенно безобидная. И теперь все, между прочим, объяснилось. Объяснилось, между прочим, зачем ему вздумалось останавливаться в отеле «Гранд Вавилон». Конечно, все из-за этой мании. И даже хорошо, что теперь уж она знает худшее.

Она теперь еще больше его обожала.

Оба посидели молча.

– Ну да, – повторила она самым обиходным тоном. – Я бы помалкивала. И все бы поскорей забыла.

– Забыла бы? – Он барабанил пальцами по столу.

– Ну да! Ты только, главное, не переживай, – она с ним говорила, как добрая няня говорит с ребенком – или с сумасшедшим.

И с беспощадной ясностью он понял, что она ни единому его слову не поверила и, в своем великодушии, со своей спокойной мудростью, просто старалась его утихомирить. Он-то думал, что потрясет ее до глубины души; думал, что они проговорят до самого рассвета. И вот! «Я бы все забыла»! И этак снисходительно! И этак спокойно продолжает штопку!

Тут было о чем призадуматься, и крепко призадуматься.

– Генри, – крикнула она наутро, когда он уже исчезал на лестнице. – Ты чего это там делаешь?

Она вела себя как ни в чем не бывало. Она была из тех женщин, которые придерживаются той мудрой политики, что лучше оставлять мужей в покое, как бы они вас ни выводили из терпения. Но у нее, во-первых, тоже были нервы; она тоже была человек. Четыре дня целиком Генри был уж чересчур таинственный!

Он остановился, свесился через перила и странным, сдавленным голосом сказал:

– Поднимись, увидишь.

Рано или поздно она должна была увидеть. Рано или поздно положение, раз уж напряглось, обречено было все больше напрягаться и не могло не разрешиться взрывом. А в таком случае – чем скорей, тем лучше. И он решился.

Она поднялась и увидела.

Еще в начале лестницы она стала принюхиваться, фыркать, а когда он повернул для нее ручку чердачной двери, она вскрикнула:

– Как тут краской пахнет! Мне и вчера уж показалось…

Будь у нее более гибкий ум, она могла бы вскрикнуть:

– Как тут шедевром пахнет!

Но гибкость ее ума была совсем иного рода.

– Ты что ли стульчик из ванной разрисовываешь?.. Ой!

Это восклицание у нее вырвалось, когда, войдя на чердак, она увидела испод картины, помещенной Прайамом на упомянутом стульчике, который он стянул из ванной накануне. Элис отошла к окну, откуда хорошо была видна картина. Она сияла и переливалась в свете утра. Она была прекрасна; вполне под стать множеству картин той же кисти, распределенных по европейским галереям. Она обладала тем бесценным свойством – благородной сдержанности и сияния вместе – какое отличало все работы Фарла. Она озаряла, она преображала весь чердак; тысячи студентов и любителей от Санкт-Петербурга и до Сан-Франциско, снявши шляпы, холодея от восторга, повалили бы сюда, прознай они, что здесь таится, и если б их сюда пустили. Прайам и сам был доволен; он был в восторге; он волновался. И он стоял перед картиной, переводя глаза с нее на Элис, как молодая мать, когда золовка пришла полюбоваться на младенца. Что же до Элис, та не произнесла ни слова. Перво-наперво до нее дошло, что у мужа хватало совести тайком от нее, тишком чем-то таким заниматься; потом до нее дошла сама картина.

– И это ты сам сделал? – спросила она неловко.

– Да, – он подтвердил со всей беспечностью, на какую только был способен. – Ну, как тебе? – а про себя подумал: «Теперь она увидит, что я не сумасшедший. Теперь ее проймет».

– Ну, красиво, конечно, – сказала она великодушно, без малейшего, однако, убеждения. – И что же это у тебя? Мост Патни, да?

– Да, – сказал он.

– Так я и подумала. Мне сразу показалось. Ой, а я и не знала, что ты умеешь рисовать. Да, красиво – для любителя.

Она сказала это твердо, но вместе с тем вкрадчиво, и посмотрела прямо ему в глаза. Так она, со свойственным ей тактом, давала ему понять, что не приняла всерьез то, что он вчера молол. Он опустил глаза, но не она.

– Нет-нет-нет! – вскинулся он, когда она сделала шаг в сторону картины. – Не подходи! Ты как раз правильно стоишь.

– Ох! Ну раз ты не хочешь, чтоб я подошла поближе… – Она ему потакала, она его ублажала. – Как жалко, что ты на мосту омнибуса не нарисовал!

– Да вот же он. Смотри, – он показал.

– Ах, ну да! Да, я вижу. Только знаешь, это больше похоже на фургон Картера Патерсена, чем на омнибус. Если б ты буковки нарисовал: «Авангард», или «Юнион Джек» – тогда бы сразу понятно было. Нет, очень красиво, правда. Это ты, наверно, научился рисовать от своего… – она осеклась. – А что это там сзади за такая красная полосочка?

– Это железнодорожный мост, – пробормотал он.

– Ой, ну конечно! Какая же я бестолковая! Вот бы тебе и поезд туда же уместить. С поездами на картинах что плохо? Они не двигаются никуда. И по мебельным фургонам я замечала. А ты? Но если ты светофор поставишь, людям понятно будет, что поезд остановился. Хотя не помню, есть там на мосту у нас светофор, или же нет.

Он промолчал.

– А с правой стороны у тебя паб «У лося». Надо же. Я сразу его узнала. Да каждый бы узнал.

Опять он промолчал.

– И что ты с этим хочешь сделать? – спросила она ласково.

– Хочу продать, душа моя, – отвечал он мрачно. – Ты, возможно, удивишься, когда узнаешь, что это полотно стоит по меньшей мере восемьсот фунтов. А какой дикий шум поднялся бы на Бонд-стрит и не только, если б обнаружилось, что я здесь пишу себе, вместо того, чтоб гнить в Вестминстерском аббатстве. Подписывать, наверно, не стану – я редко подписывал картины, – но поживем-увидим… Я по полторы тысячи получал за мелкие вещицы, похуже этой. Но в данном случае – сколько дадут, за столько и отдам. Нам скоро понадобятся деньги.

Слезы вскипели в глазах у Элис. Она поняла, что он безумней, куда безумней, чем она воображала, – эти восемьсот и полторы тысячи фунтов за мазню, где непонятно ничего и глаз не на чем остановить! Когда прекрасные, настоящие картины, с горами и озерами, и в чудных рамках, можно купить у рамочников на Главной улице по три фунта штука! А он про сотни и про тысячи тут толкует! Понятно – эта блажь, что якобы он может рисовать, пошла с того же бреда, который он вчера ей вываливал. Интересно, что дальше будет? Кто б догадался про ростки безумия в таком прекрасном человеке! Да, пусть безобидного безумия, но ведь безумия! Ей ведь запомнилось, как ее будто кольнуло что-то, когда она узнала, что он остановился в «Гранд Вавилоне» сам по себе – богатый гость! Она тогда подумала, что это очень странно, но, уж конечно, насчет безумия не догадалась. А самое плохое в безобидном безумии – что оно может в любой момент развиться в опасное безумие.

Ей оставалось одно, только одно: обеспечить ему полный покой, укрыть его от всех волнений и тревог. Все на нервной почве – все эти расстройства. Он огорчился из-за смерти своего хозяина. А теперь еще из-за этой неприличной пивоваренной компании он огорчился.

Она шагнула к нему, потом замешкалась. Надо было в секунду все решить, весь план продумать! Собраться с мыслями, пошевелить мозгами! Как бы его приободрить насчет этой дурацкой мазни? Она заметила наивный взгляд, который порою появлялся в его глазах, мальчишеское выражение, не вяжущееся с его седеющей бородой, с брюшком.

Он смеялся, пока она не подошла совсем близко и он увидел слезы в ее глазах. Тогда он перестал смеяться. Она теребила край его халата, подольщаясь.

– Нет, очень даже красивая картина! – повторила она снова. – И, если хочешь, я посмотрю, может, сумею ее продать. Но только, Генри…

– Да?

– Пожалуйста, пожалуйста, не беспокойся ты насчет денег. У нас их куча будет. И вовсе тебе не надо беспокоиться, я не хочу, чтоб ты беспокоился.

– Но отчего ты плачешь? – спросил он шепотом.

– Ах, просто… просто я подумала, какой ты милый, что стараешься так заработать деньги, – солгала она. – На самом деле вовсе я не плачу.

И она выскочила вон, на самом деле плача. Предельно все это было комично, но он счел за благо не бежать за нею, чтоб тоже не расплакаться…

За кризисом на Вертер-стрит № 29 последовало затишье. Прайам продолжал писать, и больше не делал из этого тайны. Однако о его живописи в их разговорах не поминалось. Оба избегали ее касаться, она – на всякий случай, он – из-за того, что ее взгляды на искусство показались ему недостаточно тонкими. В каждом браке есть такой предмет – обычно не один – о котором муж никогда не помянет своей жене, из уважения к своему уважению к ней. Едва ли Прайам догадывался, что Элис считает, что он сходит с ума. Он думал, что просто кажется ей чудным, как все художники кажутся чудными всем не художникам. Ему было не привыкать: Генри Лик всегда считал его чудным. А насчет того, что не поверила, когда он ей открылся – он не стал осуждать ее за то, что сочла его либо лжецом, либо безумцем. По зрелом размышлении он себе внушил, что просто она сочла всю его историю неловкой шуткой, капризом, одним из бурных приступов дурашливости, какие на него вдруг находили.

Таким образом, ход эволюции, очевидно, прекратился на Вертер-стрит на три дня целых. Но вот произошло одно невероятное событие, после которого прогресс возобновился. Прайам с раннего утра был на реке, делал наброски, потом дошел до Барнса, оттуда свернул на Барнский луг, потом по Аппер-Ричмонд-роуд дошел до Главной улицы. Он стоял на южной стороне Аппер-Ричмонд-роуд, а на северной, почти у самого угла, стояла лавка его табачника. Что-то необычайное в облике этой лавки заставило его пуститься через улицу: табаком он уже запасся. Необычайным был вид витрины. Прайам застыл посреди улицы. Дальше можно было не идти. Посреди витрины стоял его «Мост Патни». Прайам не мог оторвать от него взгляда. Он поверил своим глазам – глаза были самой совершенной его частью и никогда его не обманывали; но будь на его месте человек с обыкновенными глазами, тот едва ли мог бы им поверить. Полотно, без всякого сомнения, наличествовало в витрине. Вставленное в дешевенькую рамку, какие используют обычно для рекламы мыла и табака. Он почти точно помнил, что эту рамку он уже видел в лавке: она обрамляла рекламу «Теддис Снафа». Видимо, табачник изъял из рамки джентльмена восемнадцатого века с пальцами под носом и заменил его «Мостом Патни». Так или иначе, рамка была слегка великовата, но зазор как-то не замечался. Крупная надпись на рамке гласила: «Продается». А вокруг располагались сигары обоих полушарий, от тощеньких «Сиак Вифф», по пенни штука, до роскошнейших манильских; и сигареты на всякий вкус; и величавое разнообразье крошки от всех сулимых видов табака; и пенковые трубки, и деревянные, и схемы таинственного их устройства; и мундштуки для сигар и сигарет, уложенные на плюше; и карманные сигарочницы из алюминия и прочих драгоценных металлов.

Сияя здесь, картина выглядела почти нелепо. Прайам посреди улицы залился краской. Ему казалось, что сама нелепость зрелища неизбежно соберет здесь толпы, они запрудят улицу, будут препятствовать движению, а когда какой-то индивид, не вовсе идиот в искусстве, заметит качество картины, – о, тут пойдет такое любопытство публики, так всколыхнется пытливость журналистов! Поразительно, и как это ему хоть на минуту могло взбрести на ум, будто удастся упрятать авторство картины. Она попросту кричала: «Прайам Фарл», каждым сантиметром своим кричала. В любой картинной галерее Лондона, Парижа, Рима, Милана, Мюнхена или Бостона она бы стала центром, средоточием, объектом восторженного поклонения. Она напоминала его знаменитый «Pont d'Austerlitz»[12], висящий в Люксембурге. И ни рамке «химического золота», ни пестрому разнообразью других товаров не под силу было ее убить.

Толпы однако никакой не наблюдалось. Люди проходили туда-сюда, как если бы в десяти милях от них никакого не было шедевра. Вот, правда, служанка, красными руками обнимая каравай, остановилась поглазеть на витрину, но сразу снова побежала мимо.

Первым бессознательным побуждением Прайама было ворваться в лавку и потребовать с табачника объяснения сего феномена. Но он, разумеется, одумался. Разумеется, он понял, что своим наличием в витрине картина обязана исключительно заботам Элис.

Он медленно побрел домой.

Она выбежала в прихожую на хруст его ключа.

– Ой, Генри, – заговорила она возбужденно, – я что хочу сказать. Прохожу я мимо лавки мистера Эйлмера, а он витрину украшает, и вдруг меня прямо как стукнуло: он же твою картину может выставить. Ну, я подбегаю и его спрашиваю. Он говорит, пожалуйста, но только, говорит, надо ее сейчас же принести. Ну, я сбегала и принесла. Он рамочку нашел, и надпись сделал, и про тебя расспрашивал. Такой любезный. Ты сходил бы, глянул. Думаю, ее и купить могут, ничего не будет удивительного.

Прайам сначала ничего на это не ответил. Просто не мог.

– А что Эйлмер про нее сказал? – спросил он погодя.

– Ой, – заторопилась жена, – ну, в общем, мистер Эйлмер в таких делах не специалист. Он же по другой части. Просто ему хотелось нам услужить. Я видела, так он хорошо ее пристроил.

– Ну что ж, – сдержался Прайам, – и ладно. А не пора ли нам обедать?

Странно – и что у нее за отношения с этим Эйлмером! Ведь это она порекомендовала ему Эйлмера, когда, в первое утро своего пребывания в Патни, он спросил: «А водятся ли в этом блаженном краю приличные табачники?» Кто знает, может, если б не безнадежно больная, лежачая жена табачника, быть бы Элис миссис Эйлмер. Да, очень похоже, что Эйлмер безответно влюблен в Элис. Как хорошо, однако, что Элис не досталась Эйлмеру. Прайам уже себя не мыслил без нее. Несмотря на ее взгляды насчет изобразительного искусства, Элис была его воздух, атмосфера, его кислород. А вдобавок зонтик, защищавший его от града неприятных обстоятельств. Что за странная, однако, штука – любовь! Именно силою любви его картина попала в витрину табачника.

Какая бы сила ее туда ни поместила, никакою силой ее оттуда не удавалось вызволить. Неделями стояла она в витрине, и никакой толпы не собирала, не вызывала никакого шума! Ни единого слова в газетах! Лондон, признанный центр мирового искусства, как воды в рот набрал, жил себе, как ни в чем не бывало. Единственное непосредственное следствие очередной выставки Прайама было то, что он переменил табачника и направление своих прогулок.

Но вот произошло еще одно невероятное событие.

Однажды вечером Элис, вся светясь, положила пять соверенов в руку Прайама.

– Продалась за пять гиней, – объяснила она, ликуя. – Мистер Эйлмер себе ничего взять не захотел, насилу я ему несколько шиллингов всучила. Как замечательно, ну прямо замечательно! Нет, но я же сразу говорила, что по-моему это очень красивая картина, – поспешила она прибавить.

На самом деле, то поразительное обстоятельство, что картина, которую нарисовал на чердаке ее Генри, продалась за столь крупную сумму, как пять фунтов, сразу возвысило его искусство в ее глазах. Отныне не приходилось считать его работу блажью безобидного безумца. И ей уже искренне казалось, будто она сразу раскусила, что в этом что-то есть.

Купил картину большой чудак, знаменитый хозяин гостиницы «У лося», что дальше по реке, однажды вечером, когда он был – ну, не то чтобы пьян, но более оптимистичен, чем состояние английского общества это допускало. Картина понравилась ему по той причине, что его паб столь безошибочно на ней узнавался. Он заказал тяжелую золотую раму и вывесил картину у себя в салоне. Карьера покровителя искусств, к сожалению, скоро оборвалась по вине врачей, предписавших его заточение в сумасшедшем доме. Весь Патни предрекал, что он кончит сумасшедшим домом, и весь Патни оказался прав.

Однажды в декабре, под вечер, Прайам и Элис сидели вместе у себя в гостиной, и она приступала к завариванию чая. Ажурная скатерочка лежала на столе наискосок (Элис видела точно такую же скатерочку, точно так же положенную на образцовый столик в образцовой гостиной в Уоринге), клубничное варенье помещалось в северной части компаса, мармелад был Антарктикой, хрустящее печенье и печенье пышное представляли соответственно восток и запад. Все это довершало серебро и два заварочных чайничка Элис (она больше чем на пять минут не давала застаиваться чаю, какой он там ни будь китайский), а кувшин с водой под особой крышечкой стоял на подносе вне скатерки. На некотором расстоянии, но все же на столе, стонал на спиртовке чайник. Элис нарезала хлеб для тостов. Огонь был как раз для тостов, вилка лежала под рукой. Чем дальше продвигалась зима, тем чаи у Элис делались уютнее и уютнее и роскошнее, к тому же, превращаясь прямо-таки в чайные церемонии. И во избежание треволнений и опасностей при переходе холодным коридором к кухне, она так устроилась, чтоб все свершалось приятно и прилично в самой гостиной.

Прайам скручивал сигареты, много сигарет, и скрутив, раскладывал их по порядку на каминной полке. Дружная, счастливая чета! Притом чета, могли вы заключить по роскоши чайного стола, не имевшая нужды в деньгах. Меж тем два года минуло с той катастрофы, что постигла Кохунов, и Кохуны так от нее и не оправились. Деньги на хозяйство исправно поступали. Способ их добывания скоро приобрел некоторую важность в глазах Прайама и Элис. Но еще прежде на их долю выпало одно удивительное, неслыханное событие. Вы можете сказать, что уж кому-кому, а Прайаму Фарлу и раньше выпадало предостаточно удивительных, неслыханных событий. Однако все, что с ним случалось прежде, было преснятина, дело обычное (как, скажем, надписать конверт), в сравнении с этим происшествием.

Все началось в тот миг, когда Элис проткнула длинной вилкой каравай. Раздался стук во входную дверь, ужасный, дикий стук, как стук самой судьбы, пожалуй, но судьбы, замаскированной под истопника.

Элис пошла открывать. Она всегда выходила на стук; Прайам никогда. Она его оберегала от нежданных и нежеланных встреч, так же точно, как, бывало, его оберегал слуга. Газ в прихожей не горел, и Элис приостановилась – его зажечь, ибо уже стемнело. Потом она отворила дверь и на пороге, в полумраке, увидела тощую, низкорослую особу, особу очень среднего возраста, одетую бедненько, хоть и опрятно.

– Это дом мистера Генри Лика? – спросила особа скорбным, изнуренным голосом.

– Да, – отвечала Элис. Что было не вполне правдой, поскольку «это», безусловно, принадлежало скорее ей, чем ее супругу.

– О! – произнесла особа, озираясь; и, не дожидаясь приглашения, нервно шагнула через порог.

В тот же миг три мужские фигуры выпрыгнули, бросились, хлынули из палисадничка и вслед за особой ворвались в прихожую, чуть не сбив с ног Элис и шумно дыша. Один из троих был здоровущий, мордастый с мощными кулачищами угрюмый малый (он-то, видно, и стучал), а двое других – викарии, со всеми внешними признаками викариев; то есть поджарые, чисто выбритые, с честными глазами.

Прихожая вдруг преобразилась в людное собрание, и Элис, прежде в ней никогда не наблюдавшая такой толкучки, вполне естественно, непроизвольно охнула.

– Да, – с нажимом произнес один викарий, – как вы ни охайте, но мы решились войти и мы вошли. Джон, закрой-ка дверь. Мать, не суетись.

Джон, которым оказался мордастый, закрыл дверь.

– А где мистер Генри Лик? – осведомился другой викарий.

Тут Прайам, любопытство которого вполне извинительно было задето необычайными звуками в прихожей, приник к щелке в двери гостиной, и немолодая особа поймала его взгляд. Тотчас она распахнула дверь, и, тщательно его оглядев, вскричала:

– Попался, Генри! Тридцать лет прошло! Подумать только!

Прайам был в совершеннейшем недоумении.

– Я его супруга, мэм, – печально адресовалась гостья к Элис. – Я очень извиняюсь, но приходится вам это сообщить. Я его супруга. Я истинная миссис Лик, а это сыновья мои, пришли со мною вместе добиваться справедливости.

Элис быстро оправилась от потрясения. Не так-то легко было удивить ее превратностями жизни. Она частенько слышала о двоеженстве, и от того, что муж оказался двоеженцем, не стала падать в обморок. И в душе она тотчас принялась подыскивать ему оправдание. Стоит только глянуть на эту истинную миссис Лик: вот из-за таких-то человек и делается двоеженцем! Как тут не сделаешься! Да еще через тридцать лет!..

Двоеженство ей не казалось таким уж преступлением, и вовсе она не собиралась бежать на речку и топиться из-за того, что не по всем правилам вышла за Прайама!

Нет, надо отдать справедливость Элис, она всегда принимала жизнь как она есть.

– По-моему, вы лучше войдите и спокойно посидите, – пригласила она.

Менее всего викарии хотели спокойно посидеть. Но делать было нечего. Элис их усадила рядышком на диване. Мордастый старший брат, не произносивший до сих пор ни звука, сел на стул между дверью и буфетом. Их мать села у стола. Прайам рухнул в свое кресло между буфетом и камином. Что до Элис, та продолжала стоять; и никаких признаков волнения не выказывала, разве что вертела в пальцах вилку для тостов.

То была великая минута. Обычные люди, увы, к великим минутам непривычны, и когда им выпадет такое, не знают, как себя вести. Некто, ничего не зная и ненароком заглянув в окно, решил бы, верно, что просто гости званы на чай, но слишком рано явились, и мастера светской беседы среди них не нашлось.

Викарии, однако, вовсе не собирались отступать.

– Ну, мать! – воззвал один из них.

И мать, как будто тронули внутри у ней пружинку, завела:

– Он тридцать лет назад на мне женился, мэм, а через четыре месяца, как старшенький мой родился – вон он, Джон (ткнув в угол возле двери), – он из дому ушел и бросил он меня. Я очень извиняюсь! Но что ж поделать. А я ж ему ни слова поперек. А через восемь месяцев близняшки мои родились – Гарри и Мэтью (указывая на диван), – Гарри я назвала, потому что он, по-моему, на него похож, и чтобы показать, что зла я не держу, ведь я ж надежду питала, что вернется он. Одна я осталась с малыми детками! И хоть бы словом единым он что объяснил! Пять лет спустя вдруг узнаю про Гарри – Джону вот тогда пять годочков было, – но он был на континенте, а куда ж я с тремя детишками-то потащусь! А хоть бы и поехала я!.. Я очень извиняюсь, но он же бил меня, да, мэм, с кулаками на меня набрасывался! Поколачивал, бывало. Но он мой муж законный, в радости и в горе, мэм, и я его прощала, я и сейчас его прощаю. Надо прощать и забывать – такое мое мнение. И вот мы узнаем про Гарри, благодаря Мэтью нашему, он потому что в Святого Павла соборе служит и в миссии еще работает. Ваш молочник, вот кто, Мэтью и говорит: у меня, говорит, клиент один, так у него, говорит, фамилие такое же, как мол у вас. Ну, дальше, сами знаете, слово за слово. Вот мы к вам и пришли!

– Я в жизни не видывал этой дамы, – выпалил Прайам, – и я совершенно уверен в том, что на ней не женился. Я вообще ни на ком не женился, кроме тебя, Элис, разумеется!

– Но как тогда вы это объясните, сэр? – крикнул Мэтью, младший близнец, вскочив и вынув из кармана синюю бумагу. – Будьте любезны, передайте это отцу, – и он вручил бумагу Элис.

Элис посмотрела в документ. То было свидетельство о браке, заключенном между Генри Ликом, слугой, и Сарой Физерстоун, девицей, выданное соответственной конторой в Паддингтоне. Прайам тоже посмотрел. Еще одна проделка Лика! Никакое откровение о прошлом Генри Лика его б не удивило. Тут ничего не оставалось делать, кроме как правдиво отпираться и держаться на этом до конца. И пытаться не стоило успокоить эту даму, ей растолковывая, что она вдова джентльмена, покоящегося в Вестминстерском аббатстве!

– Я ничего не знаю, – сказал упрямо Прайам.

– Но вы, я полагаю, не станете же отрицать, сэр, что имя ваше и фамилия ваша – Генри Лик, – крикнул Генри, вскочив с дивана и встав рядом с Мэтью.

– Я отрицаю все, – сказал Прайам. Ну как им объяснить? Он даже Элис не сумел убедить в том, что он не Генри Лик, а с этими гостями – что уж и пытаться?

– Я полагаю, мэм, – продолжал Генри, адресуясь к Элис важным тоном, как если бы она была многолюдной паствой, – что, по крайней мере, вы с моим отцом… э-э… живете вместе под одной фамилией… э-э… мистер и миссис Лик?

Элис только брови подняла.

– Все это сплошное недоразумение, – нервно вмешался Прайам. Но тут его осенила блестящая идея. – Можно подумать, что в целом свете существует один-единственный Генри Лик!

– Вы на самом деле узнаете моего мужа? – вступила Элис.

– Вашего мужа! – Мэтью был возмущен.

– Ну, не то что я его узнала, как он был, – сказала истинная, законная миссис Лик. – И он ведь меня тоже не узнал. Тридцать же лет прошло!.. В последний раз, когда я его видела, ему всего-то двадцать два или двадцать три года было! Но он того же самого типа мужчина, и глаза у него такие же. Вы только гляньте на Генри моего глаза, а вдобавок я двадцать пять лет назад слыхала, что он на службу поступил к мистеру Фарлу, он, что ли, художник, или кто, ну, которого в Вестминстерском аббатстве схоронили. И все в Патни знают, что этот джентльмен…

– Джентльмен! – сердито проворчал Мэтью.

– Слугою был у Прайама Фарла этого. Все говорят.

– Полагаю, вы не станете опровергать, – проговорил Генри-младший, – что едва ли Прайм Фарл держал двух слуг по имени Генри Лик?

Сломленный этим сократовским доводом, Прайам молчал, тиская собственные колени и глядя на огонь.

Элис подошла к буфету, где держала лучший свой фарфор и вынула оттуда еще три чашки с блюдечками.

– Не попить ли нам чайку, – сказала она преспокойно. Потом достала чайницу и положила в заварочный чайник семь ложечек чаю.

– Спасибо вам большое, – простонала подлинная миссис Лик.

– Мать, не сдавайся! – увещевали ее викарии.

– А помнишь, Генри, – хныча, обратилась она к Прайаму, – как ты сказал, что ни за какие коврижки ты в церковь не пойдешь жениться? А я тебе уступила, всегда я тебе уступала, помнишь? А помнишь, как крестить ты не хотел маленького, бедненького Джонни? Теперь-то я надеюсь, что твои понятия переменились? И до чего же странно, ну до чего же странно, что двое твоих сыновей, и как раз те, кого ты до нынешнего дня в глаза не видел, оба они служат церкви! А все ему благодаря, Джонни, это он им обеспечил. Если б я тебе рассказала, чего мы только натерпелись, ты бы не поверил. Они же в писарях служили, и писарями им бы и оставаться веки вечные, кабы не Джонни. Но Джонни – он всегда умеет зашибить деньгу. Все – дело его инженерное! И вот, пожалуйста, Мэтью в соборе Святого Павла служит, в год пятьдесят фунтов огребает, а у Генри, у того приход в Бермондси будет, – в тот месяц обещали, и за все спасибо Джонни! – она уронила слезу.

Джонни, в углу, до сих пор себя ничем не проявивший, кроме стука в дверь, строго придерживался политики невмешательства.

Прайам Фарл, раздосадованный, оскорбленный, ничуть не тронутый сей повестью, только плечами пожал. Его одушевляло одно желание – вылететь в окно, подальше от потомства своего покойного слуги. Но летать он не умел. Могучий Джон сидел слишком близко к двери. И он опять пожал плечами.

– Да, сэр, – сказал Мэтью, – вы можете сколько угодно пожимать плечами, но вам не отменить нашего бытия на этом свете. Мы существуем, и ничего вы с этим не поделаете. Вы – наш отец, и, признаюсь, мы некоторым образом должны бы вас уважать. Но как вы можете рассчитывать на наше уважение? Чем вы его заслужили? Не тем ли, что измывались над нашей матерью? Не тем ли, что бросили ее самым жестоким, бесчеловечным образом и предоставили ей одной бороться с трудностями жизни? Не тем ли, что покинули детей своих, рожденных, равно как и нерожденных? Вы двоеженец, сэр, обманщик женщин! Бог знает…

– Вы хлебца не поджарите, – Элис прервала сей страстный поток красноречия, всунув вилку для тостов ему в руку, – пока я чай буду заваривать?

Новый способ осаживать мустанга на всем скаку, но он подействовал.

С некоторой небрежностью держа вилку над огнем, Мэтью озирался, выказывая свой праведный ужас и прочие чувства.

– Смотрите, не спалите, – сказала Элис ласково. – Может, на скамеечку бы присели? – Тем временем она налила кипящей воды в чайничек, прикрыла его крышкой и глянула на часы, засекая ту точную секунду, когда начался процесс настаивания.

– Разумеется, – выпалил Генри, близнец Мэтью, – стоит ли говорить, мэм, что мы вам горячо сочувствуем. Вы оказались в… э-э…

– Это вы про меня? – отозвалась Элис.

И слышно было, как Прайам упрямо бормотал себе под нос:

– В жизни ее не видывал! В жизни не видывал эту женщину!

– Я должен сказать вам, мэм, – продолжал Генри, которого было не испугать, не сбить с выбранного курса, – что говорю от имени всей нашей семьи. Мы вам искренне сочувствуем. Вы не могли знать, что это за человек, когда с ним вступали в брак, или, если быть точным, когда проходили с ним через процедуру бракосочетания. Однако же путем расспросов мы разузнали, что знакомству своему с ним вы обязаны услугам брачного агентства, а когда поступаешь подобным образом, невольно подвергаешь себя риску. Вы оказались в чрезвычайно деликатном положении. Однако же не будет преувеличением сказать, что вы сами его на себя навлекли. По долгу службы встречал я множество примеров тому, к каким печальным следствиям приводит небрежение к законам нравственным. Но думал ли я, гадал ли я, что самый печальный тому пример найду я в собственном моем семействе! Для нас это открытие явилось столь же тяжким ударом, поверьте, как и для вас. Мы страдали. Страдала наша мать. А теперь, боюсь, пришел и ваш черед страдать. Вы – не жена этому человеку. Ничто, ничто не может сделать вас ему женой. И вы живете с ним под одною крышей… в подобных обстоятельствах… э-э… без какого бы то ни было третьего лица. Уж и не знаю, как бы доходчивее описать ваше положение. Едва ли, впрочем, мне это пристало. Но ни одна леди, поверьте, не могла бы оказаться в положении более двусмысленном… э-э… боюсь, тут этого слова не избежать – в положении откровенно безнравственном, и э-э… чтобы вновь заслужить уважение общества, вам… э-э… остается одно, и только одно. Я говорю от лица семейства и я… э-э…

– Сахару? – спросила Элис у матери викариев.

– Да, пожалуйста.

– Один кусочек или два?

– Два, пожалуйста.

– От лица семейства… – продолжал Генри.

– Не передадите ли чашечку вашей матушке? – попросила Элис.

Пришлось Генри исполнить это указание. Однако, увлекаемый потоком красноречия он, к сожалению, опрокинул чашку прежде, чем она попала в руки его матери.

– Ох, Генри! – пробормотала эта дама в скорбном ужасе. – Вот уж руки-крюки! И скатерть чистая, как на грех!

– Ой, ну что вы, что вы, это пустяки, – сказала Элис и, обращаясь к своему Генри: – Сбегай на кухню, милый, принеси чего-нибудь – это вытереть. За дверью висит – сам увидишь.

Прайам ринулся вперед с удивительным проворством. А поскольку дело не терпело отлагательства, стражу входа-выхода ничего не оставалось иного, как только его пропустить. В следующий миг хлопнула дверь подъезда. Прайам не вернулся. Элис же промакнула чай чистенькой, крахмальной салфеточкой, извлеченной из буфета.

Остальным членам семейства покойного Генри Лика – с чашками в руках – трудновато оказалось поддерживать беседу в том ключе, какой избрали близнецы-викарии. Миссис Лик, их матушка, откровенно роняла слезы на поглощаемые бутерброды, варенье и зеброподобные тосты. Джон сметал все, предлагаемое Элис, и уныло, сумрачно молчал.

– Он собирается вернуться? – осведомился наконец Мэтью.

– Кто? – отозвалась Элис.

На секунду Мэтью задумался, потом с нажимом, злобно отчеканил:

– Отец.

Элис улыбнулась:

– Да нет, едва ли. Ушел, наверно. Понимаете, он весь такой какой-то. Его не пересилишь, хоть ты из кожи лезь. Нет, его только по шерстке можно гладить. У него, конечно, есть свои хорошие качества – я с вами откровенно, ведь он ушел – у него есть свои хорошие качества. Но когда миссис Лик, ведь так она назвалась, по-моему, рассказывала про его жестокость, ах, как я ее понимала. Боже меня упаси его осуждать, он иногда такой хороший, а потом раз и… еще чашечку, мистер Джон?

Джон подошел к столу и молча подставил свою чашку.

– Вы ж не хотите сказать, мэм, – простонала миссис Лик, – что он?..

Элис скорбно кивнула. Миссис Лик разрыдалась.

– Когда Джонни пять неделек было, – запричитала она, – он мне руку выкрутил. И без денег меня держал. А один раз в погребе меня запер. А утром как-то, я гладила, так он ка-ак выдернет утюг горячий у меня из рук и ка-ак…

– Ой, не надо! Не надо! – увещевала ее Элис. – Я все знаю, что вы мне скажете. Знаю потому, что и сама…

– Как! Неужели же он и вам утюгом грозил?

– Да если б только грозил! – У Элис был вид мученицы.

– Выходит, он не переменился ничуточки за все эти года! – всхлипывала мать викариев.

– Может, он изменился, но только к худшему, – отозвалась Элис. – И кто ж мог знать? – Она смотрела на викариев. – Кто ж мог догадаться? И все-таки никто-никто не может быть добрей, это когда вдруг на него найдет!

– Ой, правда-правда, он такой всегда был переменчивый, такой чудной!

– Чудной! – подхватила Элис. – Вот именно что! Чудной! Я даже думаю, что у него не все дома. Такие дикие фантазии. Я, правда, на это без внимания, но все же, все же. Редкий день бывает, когда утром проснусь и не подумаю: «А ведь сегодня его, наверно, заберут».

– Заберут?

– Ну. В Хенвил, еще куда-то, мало ли. И вам не надо забывать, – Элис твердо смотрела викариям в глаза, – что вы одной с ним крови. Не забывайте. Я так поняла, миссис Лик, что вы хотите его заставить к вам вернуться, и это, конечно, его долг.

– Д-да-а, – промямлила миссис Лик.

– И если вы уговорите его вернуться, если вы сумеете ему доказать, что это его долг, конечно, ради бога. Но мне вас жалко. Наверно, я вам обязана сказать: дом этот мой, и мебель тоже. У него ни кола ни двора. Он за всю жизнь ничего не скопил, ужасно непрактичный, я так считаю. Много я от него натерпелась, много, а все-таки жалею я его. Жалею, да. И в беде не брошу. Может, трое здоровенных молодцов с ним и сладят. Но не знаю, не знаю. Он очень, очень сильный. И так умеет увернуться.

Миссис Лик качала головой, вся во власти нахлынувших воспоминаний.

– Так или иначе, – строго заключил Мэтью, – а надо притянуть его к суду за двоеженство.

– Непременно, – подтвердил Генри.

– Ваша правда! Истинная ваша правда! – вскрикнула Элис. – Так будет только по-справедливости. Он, конечно, станет отпираться, отрицать, что он, мол, вовсе и не тот самый Генри Лик, ох, как он будет отпираться! Но в конце-то концов вы, ясное дело, все докажете. Плохо только, что на суды на эти столько денег ухлопать надо. Ну, эти частные сыщики и все такое. И, конечно, скандал будет. Обо мне-то вы можете не беспокоиться! Я ни в чем не виновата. Меня тут, в Патни, каждая собака знает, и знает уже двадцать лет. А вот вам, мистер Мэтью и мистер Генри, вы же духовные особы, не знаю, как это вам понравится, когда отца вашего в тюрьму упрячут. А тем ведь кончится. Но справедливость есть справедливость, закон есть закон, и то сказать, чересчур много развелось мужчин, которые обманывают нас, бедных, наивных, беззащитных женщин. Уж я таких историй понаслышалась. Теперь-то вижу: все правда, все. Слава Богу, хоть бедная мамочка не дожила, не видит, в какую переделку я попала. Папаша-то, какой там ни старик, а был бы жив, так дело без кнута не обошлось бы, уж это вы мне можете поверить.

После нескольких разрозненных, не очень дельных замечаний со стороны викариев, раздался звук из угла подле двери. То был кашель Джона.

– Пойдем-ка мы лучше отсюда! – сказал Джон. Таков был его первый и последний вклад в беседу.

Прайам Фарл бродил по вольным рощам Уимблдона и произносил монологи, используя выражения не чересчур изысканные. Впопыхах он выскочил из дому без пальто, а было холодно и ветрено. Но он не ощущал холода; он ощущал лишь ветер перемен.

Вскоре после того как его картину купил полоумный владелец вполне, впрочем, лицензированного заведения, Прайам обнаружил, что рамочник на Главной улице знает одного человека, который не прочь покупать все, что бы он ни написал, и сношения стали регулярными. Обыкновенно цена за полотно назначалась в десять фунтов наличными. Таким манером Прайам зарабатывал примерно две сотни в год. Картины отправлялись, деньги поступали, и больше Прайам знать ничего не знал. Много недель он прожил в ежедневном ожидании скандала, прихода полиции и прочих бед, ибо не мог же он себе представить, что картины так никогда и не попадутся на глаза первоклассному ценителю искусства. Но ничего такого не происходило, и понемногу, понемногу он успокоился. Он был счастлив; счастлив, что может беспрепятственно упражнять свой дар, счастлив, что зарабатывает достаточно денег для покрытия всех расходов, своих и жениных; он стал счастливей, чем в былые дни странствий, славы и богатства. Элис поражалась тому, что он умеет заработать; и кажется, понемногу избавлялась от сомнений в его правдивости и здравости рассудка. Одним словом, судьба вздремнула, и всеми силами старался Прайам ее не разбудить. Он оказался на той безопасной, мирной колее, которая решительно необходима застенчивому, нервному художнику, будь он хоть трижды велик и знаменит.

И вот это ужасное вторжение, это воскресение ранних грехов истинного Генри Лика! Он нервничал; он испугался; он бесился. Но он нисколечко не удивлялся. Одно странно – как ранние грехи Генри Лика не стали ему портить жизнь уже давным-давно. Но что же делать? А что тут сделаешь? Такое бедствие: он ничего не может. Надо просто положиться на Элис. Элис изумительна. Чем больше думаешь, тем больше поражаешься тому, как славно она противостояла этим викариям. Неужто у него отнимут эту несравненную женщину путем нелепого разбирательства, суда по обвинению в двоеженстве? А двоеженство в Англии тюрьмою пахнет. О, дикая несправедливость! Да, эти два викария, их бессловесный братец и скорбная мамаша в тюрьму его загонят, загонят в гроб! И как все Элис объяснить? Нет, невозможно Элис объяснить!.. Впрочем, очень может быть, Элис и не захочет объяснений. Как-то она их никогда не требует, не хочет даже. Всегда говорит: «Я все, все понимаю» – и начинает ужин стряпать или начинает стряпать обед. Удобнейшая, мягчайшая подушечка, какую только могла создать природа!

Тут резкий ветер стих и хлынул дождь. И наплевать бы ему на дождь. Но у декабрьского дождя есть мерзкое свойство: он ледяной и может зарядить надолго. Он способен превозмочь все самые глубокие, упорные раздумья. И превозмог-таки раздумья Прайама. Заставил его признать, что скорбная его душа облечена плотью, и плотская эта оболочка промокла до костей. И постепенно, постепенно душа Прайама уступила напору дождя, и Прайам пошел домой.

Очень, очень осторожно он повернул ключ в замке, как вор пробрался в дом и долго-долго, чтоб не скрипнула, притворял за собою дверь. В прихожей он внимательно прислушался. Ни звука! Вернее сказать, ни звука, кроме плюханья капель со шляпы на линолеум. Дверь гостиной была приоткрыта. Он робко ее толкнул, вошел. Элис штопала носки.

– Генри! – она вскрикнула. – Ты же вымок до нитки! – Она встала.

– Убрались? – спросил он.

– И ты вышел без пальто? Генри, ну как можно? Я тебя уложу в постель – сейчас же, не то ты у меня завтра сляжешь с воспалением легких!

– Они убрались? – повторил он.

– Ну да, а как же.

– И когда опять пожалуют?

– А зачем? – был ответ. – По-моему, с них хватит, по-моему, я им разобъяснила, что лучше бы они тебя оставили в покое. Ты в жизни видывал когда-нибудь такие тосты, как он приготовил?

– Элис, поверь, – говорил он погодя, в почти кипящей ванне, – поверь, все это ужасная ошибка. Я в жизни не видел эту женщину.

– Конечно, ты ее не видел, – она его успокоила, – конечно, ты не видел. Да если бы и видел – так ей и надо! Сразу видно – приставучая, любого воркотней своей со свету сживет. И совсем не бедные они. Истеричные, все истеричные, кроме старшего, который молчал все время. Мне он даже понравился.

– Но я не видел! – Он стукнул по воде кулаком.

– Миленький, я знаю, что ты ее не видел.

Но он догадался, что просто она его ублажает. Он догадался, что она любой ценою хочет его оставить при себе. И на миг ему неприятно приоткрылась вся мера беспринципности, на какую порой способна прекрасная и любящая женщина.

– Только я надеюсь, что больше таких не будет! – заключила она сухо.

А-а! То-то и оно! Мало ли грехов на совести у проходимца Лика, как бы все не обрушились на бедную голову его хозяина! Уже испуганному внутреннему взору Прайама предносились обширные края, населенные безутешными вдовами Генри Лика и его отпрысками, духовными и не очень. Странное, однако, нашел себе пристанище этот тип – Вестминстерское аббатство!

Автомобиль был из тех электрических чудес, какие действуют споро и бесшумно, как, скажем, гильотина. Без вони, грохота, без отвратительного скрежета – вот как он двигался, этот автомобиль. Он подплыл к калитке с таким отсутствием всяческого звука, что Элис, вытирая пыль в гостиной, ничего не слышала. Она ничего не слышала, покуда скромненько не звякнул колокольчик. Резонно допустив, что звонить таким манером мог посыльный от мясника, она пошла открывать. Как была – в переднике и даже с тряпкой в руке. Красивый, гладкий мужчина стоял на пороге, и фоном ему служил вышеописанный автомобиль. Был мужчина смугл, имел черные кудри, усы под стать и карие глаза. Дивной новизны цилиндр блистал над блистающими глазами и кудрями. Пальто на нем было с каракулевым подбоем, и сей важный факт как бы ненароком выдавали лацканы воротника и отвороты рукавов. На шелковом, на черном галстуке, в математическом центре безупречного морского узла сияла жемчужная булавка. Стального цвета были у него перчатки. Главную отличительную черту чеканных, нежно полосатых брюк составляла почти неземного вида складка. Шевровые штиблеты его были почти так же гладки, как его же щеки. Щеки эти поражали мальчишескою свежестью, а между ними, над снежнозубою улыбкой, нависал крючковатый ключ к его характеру. Вполне возможно, Элис, просто по легкомыслию, и разделяла вульгарное предубеждение против евреев. Но сейчас она, конечно, ничего такого не испытывала. Обаяние этого нового для нас лица, его замечательная любезность всегда и везде побеждали печальный предрассудок. К тому же и лет ему было не больше тридцати пяти, и никогда еще столь драгоценный красавец мужчина не стаивал на пороге Элис.

Мгновенно она сопоставила его в уме с недавними викариями, и сравнение выходило не в пользу англиканской церкви. Она не знала, что этот человек – опасней тысячи викариев.

– Тут живет мистер Генри Лик? – осведомился он, улыбаясь и приподняв цилиндр.

– Да, – с ответной улыбкой сказала Элис.

– И дома он?

– Да, – сказала Элис, – но только он сейчас работой занимается. Знаете, погода такая… и он не может надолго выходить… для работы то есть… и вот он…

– Не могу ли я увидеть мистера Лика в его студии? – спросил лощеный господин с таким видом, будто произнес: «Не удостоите ли вы меня сей наивысшей чести?»

В жизни Элис еще не слыхивала, чтобы чердак называли студией. Она помолчала.

– Я насчет картин, – объяснил посетитель.

– Ой! – оживилась Элис. – Может, зайдете?

– Я приехал с единственной целью повидать мистера Лика, – с нажимом пояснил незнакомец.

Конечно, за два года мнение Элис о способностях мужа по части рисования отчасти изменилось. Раз человек умеет заработать две-три сотни в год, наляпывая как попало краски на холсты – и малюя картины, которые, в глубине души считала Элис, ну ни на что на свете не похожи, смех да и только, – значит, приходится серьезно относиться к его этим занятиям на чердаке. Правда, цена, по мнению Элис, была настолько высоченная, ну прямо сказка, учитывая качество работы. Но сейчас, видя на пороге такого симпатичного еврейчика, а за ним такой шикарный автомобиль, вдруг она поняла, что тут возможны чудеса и сказки похлеще даже. Ей виделось уже, как цена подскакивает с десяти до пятнадцати, а то и до двадцати фунтов за картину – только надо, конечно, держать ухо востро, чтоб муж все не испортил, не выкинул чего с этой дурацкой своей застенчивостью.

– Сюда, пожалуйста, – указала она проворно.

И вся эта элегантность за ней проследовала до двери чердака, и Элис распахнула дверь, кратко объявив:

– Генри, тут к тебе один господин, картинами интересуется.

Connoisseur[13]

Прайам оправился скорее, чем можно было ожидать. Первая мысль его была о том, какие ненадежные, прямо невозможные создания эти женщины, и даже лучшие из них способны на непостижимые вещи, вещи просто невообразимые, покуда они их не выкинут! Ни словом его не предуведомив, притащить невесть кого прямо к нему на чердак! Однако же, встав и разглядев нос вошедшего (чьи ноздри тонко трепетали, вбирая пары керосиновой лампы), он мигом успокоился. Он понял, что не напорется ни на хамство, ни на тупость, ни на нехватку воображения, ни на отсутствие отзывчивости. Гость между тем сразу, деловито и уверенно взял быка за рога.

– С добрым утречком, мэтр, – с ходу начал он. – Прошу прощения, что вот нагрянул. Но я хотел узнать, не имеете ли вы в предмете продать какую-нибудь картину. Фамилия моя Оксфорд, я выступаю от лица коллекционера.

Искренность, почтительность очень мило сочетались с меркантильной прямотой, а также с широкой, обворожительной улыбкой. Никакого удивления обстановкой чердака выказано не было.

Мэтр!

Не стоит, по-видимому, прикидываться, будто и самому что ни на есть великому художнику не лестно, когда его называют – мэтр. «Мастер» – ну, кажется, то же самое слово, но какая разница! Давно уж к Прайаму Фарлу не обращались – мэтр. Впрочем, из-за своей нелюдимости он и вообще очень редко слышал это обращение. Оконченная только что картина стояла на мольберте у окна; она изображала одну из самых дивных лондонских сцен: Главная улица Патни – ночью; две лошади, влекущие омнибус, мощно, с силой рвутся из темного проулка, и, не совсем вырвавшись из тени, но уже обтянутые холодным блеском Главной улицы, странно подобны конной статуе. Такой нахлест тонов, так сложны перепады освещения. По спокойному взгляду гостя, по той позе, которую тот невольно принял, чтоб смотреть на картину, Прайам мгновенно догадался, что смотреть на картины для этого человека – дело привычное. Тот не отпрянул, не ринулся поближе к полотну, не зашелся в истерике, не вел себя, как при встрече с призраком убиенной жертвы. Просто он смотрел на картину, якобы спокойно, и держал язык за зубами. А картина была вовсе не из легких, не из простых. Сплошною новизной, дерзостью опыта, своей блистательною крайностью она в человеке несведущем не задевала ни единой струнки, кроме чувства юмора.

– Продать! – вскрикнул Прайам. Как все застенчивые люди он прикрывал застенчивость чрезмерным панибратством. – За эту – сколько? – и ткнул в картину.

Вот так, без обиняков.

– Достоинства редкие, – пробормотал мистер Оксфорд со спокойным видом знатока. – Редкие достоинства. Могу ли я поинтересоваться – сколько?

– Но это я вас спрашиваю, – Прайам тискал перепачканную маслом тряпку.

– Мм! – заметил мистер Оксфорд и выразительно глянул, ничего, впрочем не присовокупив. Потом: – Скажем, двести пятьдесят?

Прайам, в общем, уже решил завтра же отдать картину своему рамочнику и не ожидал за нее выручить ни единым пенни больше, чем двенадцать фунтов. Но эти художники – странные организмы.

Он затряс головой. Хоть двести пятьдесят фунтов была сумма, которую он заработал за весь истекший год, он покачал седою головой.

– Нет? – проговорил мистер Оксфорд любезно и почтительно, скрестив за спиной руки. – Да, между прочим, – с живостью обратился он к Прайаму, – вы ж видели, наверно, портрет Ариосто кисти Тициана, который купили для Национальной галереи? И каково ваше мнение, мэтр? – и вытянулся, весь ожидание, пылая интересом.

– Ну, только это никакой не Ариосто, и уж точно не Тициан, а в остальном вещь первоклассная, – сказал Прайам.

Мистер Оксфорд улыбнулся понимающе, довольный, и покачал головой. – Я так и знал, что вы это скажете, – заметил он. И проворно перешел к Сегантини, Д. У. Моррису, а потом к Боннару[14], спрашивая мнения у мэтра. Несколько минут они прилежно обсуждали живопись. А Прайам годами не слыхал голоса осведомленного здравого смысла, рассуждающего об искусстве. Годами он ничего, кроме детского лепета, не слышал о картинах. Он, собственно, выработал привычку не слушать. Самым буквальным образом в одно ухо впускал, в другое выпускал. И теперь он прямо-таки жадно впивал, глотал и поглощал речи мистера Оксфорда, и понял, как же он изголодался. И он говорил с ним откровенно. Он теплел, он разгорался, он зажигался. И мистер Оксфорд слушал его в восторге. Мистер Оксфорд обладал, по-видимому, природным благоразумием. Он просто считал Прайама великим художником, вот и все. Никаких ссылок на странную загадку – отчего великий художник вдруг стал писать свои картины на чердаке по Вертер-стрит, в Патни! Никаких неудобных вопросов о прошлом великого художника, о прежних его картинах. Только прямое, полное признание в нем гения! Странно, но приятно.

– Значит, двести пятьдесят вы не хотите? – мистер Оксфорд вдруг перескочил опять к делу.

– Нет, – стойко держался Прайам. – Честно говоря, – прибавил он, – в общем-то, я эту картину хотел себе оставить.

– И на пятьсот вы тоже не согласны, мэтр?

– Ну, тут я, пожалуй, соглашусь, – и он вздохнул. Вздох был искренний! Он в самом деле с радостью оставил бы себе эту картину. Он знал, что в жизни еще не писал ничего лучше.

– И я могу унести ее с собой? – спросил мистер Оксфорд.

– Да, пожалуй.

– Осмелюсь ли просить вас отправиться со мною вместе в город? – продолжал мистер Оксфорд, сама почтительность. – У меня есть несколько картин, и очень бы хотелось, чтоб вы глянули на них, думаю, они вам доставят удовольствие. И мы оговорим дальнейшие дела. Если вы, конечно, сможете мне уделить часок. Так могу ли я просить…

Прайаму очень захотелось ехать, желание боролось в нем с застенчивостью. Тон, каким мистер Оксфорд говорил: «…думаю, они вам доставят удовольствие», явственно намекал на что-то совершенно незаурядное. А Прайам даже не мог упомнить, когда глаза его видели картину одновременно и незнакомую, и великую.

Я уже упомянул, что тот автомобиль был из ряда вон. Честно говоря, он был исключительно из ряда вон. Куда крупней обыкновенного автомобиля. То, что писанные богатыми и для богатых газетные «заметки автомобилиста» привычно именуют «лимузин». Снаружи и внутри он поразительно был нов и безупречен. Дверные ручки слоновой кости, мягкая желтая кожаная обивка, кедровая отделка, нарядные серебряные штучки, лампы, скамеечки для ног, шелковые подушки – все было новое, с иголочки, все будто ни разу не использовалось. Автомобиль будто доказывал, что мистер Оксфорд никогда не пользуется машиной дважды, каждое утро приобретая новую, как биржевой маклер – новый цилиндр, а герцог Селси – новые штаны. Был тут и письменный столик, и всякие кармашки для бумаг, и подвесные ухищрения для определения времени, температуры воздуха и колебаний барометра; была и разговорная труба. Вы чувствовали, что будь машина связана беспроволочным телеграфом с биржей и палатами парламента, будь вдобавок небольшой ресторанчик у ней в хвосте, мистеру Оксфорду не было б нужды вообще из машины вылезать; так бы он и проводил в ней дни свои с утра до поздней ночи.

Да, все, все было безупречно – машина, оснастка самого мистера Оксфорда, цвет его лица – и Прайам себя почувствовал слегка обшарпанным. Он и был слегка обшарпан. В Патни он как-то опустился. Он – прежний денди! Но ведь когда это было! В дни блаженной памяти Лика. И пока автомобиль плыл без запаха, без звука, по запруженным улицам Лондона к центру, то срывался, как звезда, летел, как метеор, то нежно, мягко замирал, то, ринувшись вперед, небрежно обходил земное, прозаическое средство сообщения, Прайаму все больше и больше делалось не по себе. Он свыкся с распорядком своей жизни в Патни. Из Патни он, в общем-то, не выезжал, разве когда вдруг тянуло освежиться в Национальной галерее, да и туда он неизменно ездил поездом и подземкой, и подземка всегда в нем вызывала удивление, будила романтические чувства и, выбросив из-под земли на угол Трафальгарской площади, как будто странно, блаженно его встряхивала. Так что он давным-давно не видел главных улиц Лондона. Он начал уж позабывать роскошь и богатство, хозяев восточных сигаретных лавок с фамилиями на «опулос», надменность высших классов, еще большую надменность их лакеев. И он оставил Элис в Патни. И тайный бес схватил его, вцепился, дергал, тянул обратно к простоте предместья, заставлял морщиться, корчиться и уклоняться от блеска лондонского центра, чуть ли буквально не выхватывал его из машины, чуть ли не толкал под зад, чтоб со всех ног мчался обратно в Патни. Он бы картину отдал за то, чтоб оказаться в Патни, вместо того чтоб проноситься мимо Гайд-Парк-Корнер под аккомпанемент любезнейших, почтительных, тактичных соображений мистера Оксфорда.

И только другой бес, знакомый бес стеснительности ему не позволял властно остановить машину.

Машина затормозила на Бонд-стрит, перед зданием с широкой аркой и символом империи, широко веющим над крышей. Таблички уведомляли, что проход под арку стоит шиллинг. Однако мистер Оксфорд, выставляя вперед последнюю картину Прайама так, будто она стоит пятьдесят тысяч, а не пятьсот фунтов, без единого слова прошел мимо уведомлений, и Прайам пошел следом, подчинясь его внушительному жесту. Почтенные ветераны, сплошь в медалях, приветствовали мистера Оксфорда при входе, а уж внутри святилища некие создания в цилиндрах, столь же безупречных, как у Оксфорда, приподняли перед мистером Оксфордом сии уборы, он же не приподнял своего в ответ. Только наполеоновски кивнул! Весь он вдруг странно преобразился. Вы видели перед собою человека нерушимой воли, привыкшего использовать людей, как пешки в шахматной запутанной игре. Наконец они вошли в таинственный покой, и мистер Оксфорд, скинув на руки пажу цилиндр, меха, перчатки, велел послать за кем-то, кто тотчас явился с рамой, в точности подходящей для картины Прайама.

– Сигару не желаете ли? – мистер Оксфорд проворно вернулся к прежней своей манере, предлагая ящик, где каждая сигара была облечена отдельной золотой фольгой. Такая сигара стоит крону в ресторане, полкроны в лавке и два пенса в Амстердаме. Царственная сигара с ароматом рая и пеплом белее снега. Но Прайам не мог оценить ее по достоинству. Нет! На стертой медной табличке под аркой он рассмотрел слова: «Галереи Парфиттов». То были знаменитые дельцы, с которыми он прежде имел сношения, но которых, правда, никогда не видел. И ему было страшно. Его терзали жуткие предчувствия и отвратительно сосало у него под ложечкой.

Тщательнейше осмотрев картину сквозь ладанные облака, мистер Оксфорд выписал чек на пятьсот фунтов и, зажав в зубах сигару, протянул чек Прайаму, который пытался его принять с небрежным видом, но это ему не удалось. Чек подписан был: «Парфитты».

– Слышали, может быть, что я тут теперь единственный владелец?

– Вот как? – Прайам волновался, как неопытный юнец.

Потом мистер Оксфорд по глухим коврам повел Прайама в зал, где с помощью рефлекторов высвечивалось маленькое, но несравненное собрание картин. Мистер Оксфорд не преувеличил. Они доставили удовольствие Прайаму. Такие картины не каждый день увидишь, и не каждый год. Был тут прелестнейший Делакруа, того уровня, какой нечасто попадался Прайаму; был и Вермеер, делавший излишним путешествие в Рикс-музеум[15]. А на стене подальше, к которой мистер Оксфорд подвел его напоследок, на подчеркнуто почетном месте, висел пейзаж Вольтерры, городка в горах Италии. У Прайма сердце так и подпрыгнуло при виде этой вещи. В нижнем углу роскошной рамы черными буквами значилось: «Прайам Фарл». И до чего отчетливо он помнил, как ее писал! И до чего была она прекрасна!

– Ну вот, – проговорил мистер Оксфорд, – по моему скромному мнению, это один из самых лучших Фарлов. А вы как считаете, мистер Лик?

Прайам старательно прикинул.

– Я с вами согласен, – сказал он.

– Фарла, – сказал мистер Оксфорд, – пожалуй, единственного из новых можно поставить рядом с гигантами, выставленными в этом зале, а?

Прайам вспыхнул.

– Да, – выговорил он.

Между Патни и Вольтеррой – существенная разница, во многом; но Вольтерра и Главная улица Патни на двух картинах неоспоримо, очевидно, безусловно – были писаны одной и той же кистью; вы не могли не видеть, что тут одна манера, те же мазки, один и тот же взгляд, охват и постижение, одним словом, та же ослепительная, строгая передача натуры. Сходство бросалось в глаза и, безусловно, убеждало. Оно бы не укрылось даже от аукциониста. Однако мистер Оксфорд о нем не проронил ни слова. Он его, кажется, вовсе не заметил. Все, что он сказал, выходя из зала, когда Прайам окончил свою довольно односложную хвалу, было:

– Да, вот она, та маленькая коллекция, которую я собрал, и я горжусь, что смог ее вам показать. А теперь я бы очень хотел, чтоб вы со мной отобедали в клубе. Ну, пожалуйста. Я буквально буду в отчаянии, если вы откажетесь.

Прайаму с высокой горы было плевать на отчаяние мистера Оксфорда, и вся душа его противилась обеду в клубе мистера Оксфорда. Но он ответил «Да», потому что так было всего легче при его стеснительности, а мистер Оксфорд был человек решительный. Прайаму ужасно не хотелось идти. Его расстроило, встревожило, его пугало молчание мистера Оксфорда.

На автомобиле они подкатили к клубу.

Прайам прежде никогда не бывал в клубе. Мое заявление вас может удивить, вы можете даже мне не поверить, но тем не менее это – сущая правда. Родину клубов он покинул еще в юности. Что же до английских клубов в иных городах Европы, они знакомы были ему по внешности да по одобрительному лепету их приверженцев за tables d'hôte, и желание дальнейшего с ними ознакомления не было столь жарким, чтобы его сжигать. Вот он и не знал клубов.

Клуб мистера Оксфорда его встревожил, запугал – такой громадный, черный. На первый взгляд он напоминал ратушу какого-нибудь крупного промышленного города. Когда вы стоите на тротуаре перед пролетом гигантских ступеней, ведущим к первой паре вращающихся дверей, голова ваша оказывается определенно куда ниже ног существа, оглядывающего вас из-за стекла. Голова ваша куда ниже и подоконников могучих окон цокольного этажа. Потом – еще два этажа, а уж над ними выступает карниз резного камня, угрозой нависающий над вашим взором. Десятой части этой глыбы, да что там, всего осколка с краю хватило бы на то, чтоб раздавить слона. И весь фасад при этом черен, черен от вековых углеродных отложений. Мысль о том, что это здание – ратуша, используемая не по назначению, постепенно покидает вас, пока вы смотрите. Вы понимаете нелепость этой мысли. Вы ощущаете, что клуб мистера Оксфорда – памятник, реликт, остаток тех веков, когда ходили по земле гиганты, и он, неповрежденный, дошел до нас, пигмеев, старающихся его приспособить. Единственным потомком гигантов был, по-видимому, страж за дверью. Когда мистер Оксфорд и Прайам вскарабкались к дверям, этот единственный гигант с гигантской силой распахнул гигантскую дверь, они вошли, и дверь захлопнулась за ними, заметно всколыхнув воздух. Прайам оказался в огромном интерьере, под потолком, плывущим в дальней, дальней вышине, как небеса. Он смотрел, как мистер Оксфорд расписывается в гигантском томе под гигантскими часами. Покончив с этой процедурой, мистер Оксфорд, пройдя мимо бескрайних перспектив справа и слева, ввел его в очень длинную залу, обе длинных стены которой были утыканы несчетными огромными крюками – то там, то сям висело на крюке пальто, висел цилиндр. Мистер Оксфорд выбрал два крюка в этом пространстве, и когда они с Прайамом достаточно разоблачились, ввел его в еще другой огромнейший покой, по-видимому призванный напоминать о банях Каракаллы. Над гигантской чашей, выдолбленной из цельного гранита, Прайам почистил ногти такой громадной щеткой для ногтей, каких прежде не видывал даже и в ночных кошмарах, а служитель почистил его орудием, напоминавшим грозное оружие, некогда служившее Анаку[16].

– Сразу отправимся к столу, – осведомился мистер Оксфорд, – или желаете сначала джина с агностурой?

Джин с ангостурой Прайам отклонил, и по впечатляющей лестнице темного мрамора, потом через другие апартаменты, они вошли в столовую, которую можно было успешно использовать для выездки лошадей. Здесь вы видели шесть гигантских окон в ряд, и на каждом занавес пышными каскадами стекал из незримости в зримость. Потолок тоже, вероятно, существовал. На каждой стене висели гигантские картины в тяжелых, узорных рамах, а в простенках стояли на базальтовых колоннах героические мраморные бюсты. Стулья нельзя бы было сдвинуть с места, если б не могучие ролики, но рядом со столами они казались изящными безделушками. В одном конце столовой стоял буфет, который не дрогнул бы под цельной бычьей тушей, в другом конце – пламя, над которым можно бы поджарить эту тушу в ее целостности, плясало под каминною доской, до которой не дотянулся бы локтями Голиаф.

И – торжественная тишина. Полы, покрытые пушистыми коврами, глушили все шаги. Нигде ни звука. Звук, сам по себе, по-видимому, здесь не поощрялся. Прайам уже прошел через широкий вход в освещенную залу, где все стены огромными буквами предупреждают: «Тихо!» И он заметил, что все кресла и диваны здесь пышны и обиты мягкой кожей, так что, сидя в них, вам не удастся произвести даже и самомалейший скрип, как ни старайтесь. На первый взгляд казалось, что здесь никого нет, но, приглядевшись повнимательней, вы замечали, что зала кишит лилипутиками, что они ходят, сидят в креслах, задуманных, очевидно, каждое для троих. Эти лилипуты были члены клуба, обращаемые в кукол его громадностью. Странная, мрачная порода! По-видимому, они достигли последних стадий разложения, ибо повсюду, где могли они преклонить головы, было протянуто белое сукно, чтоб, не дай бог, они не осквернили тех мест, которые освящены касанием могучих затылков, уж давно почивших. Редко они вступали в разговор друг с другом, только обменивались взорами, полными недоверия и вражды; а если вдруг случалось им заговорить, была в их тоне одна усталая брюзгливость. Впрочем, они довольно смутно различали один другого в унылом сумраке, – сумраке, на который не оказывал почти никакого действия желтоватый свет электрических ламп в огромных люстрах. Все заведение было погребено в прошедшем, погружено в сон о титаническом былом, когда, конечно, жили те великаны, которые могли собой заполнить эти кресла и покоить ноги на этих каминных решетках.

И в этой обстановке мистер Оксфорд потчевал Прайама, кормил-поил с обыкновенных крошечных тарелок, из самых обыкновенных мизерных бокалов. На вполне современное угощение, отменное притом, памятная история клуба не наложила никакого отпечатка – разве что стилтоновский сыр как будто изготовили в Гомерову цветущую эпоху и ввел его в употребленье сам Улисс. Едва ли следует упоминать, что все это, вместе взятое, произвело на Прайама самое гнетущее впечатление. (Но как, как мог дипломатичный мистер Оксфорд догадаться, что Прайам никогда в жизни не бывал в клубе?) Он впал в безмолвную тоску и отдал бы гигантскую сумму, такую же гигантскую, как этот клуб, – да самый чек бы отдал, лежавший у него в кармане, – за то, чтоб так и не встретить на своем пути мистера Оксфорда. Он был чересчур чувствителен для клубов, а настроений его никогда нельзя было предвидеть. Мистер Оксфорд не сумел предвидеть, какое действие окажет на Прайама этот клуб. Скоро он и сам понял свою ошибку.

– А не выпить ли нам кофейку в курительной? – предложил мистер Оксфорд.

Людная курительная была той частью клуба, где не считался преступлением обычный, не приглушенный разговор. Мистер Оксфорд нашел свободный от лилипутов уголок, там они расположились, и сигары, ликеры сопутствовали кофею. Здесь вы то и дело наблюдали, как карлики откровенно хохочут в волнах дыма; еще чуть-чуть, и гомон мог обратиться в гвалт; время от времени некий малютка входил и, надрывая горло, выкликал имя какого-нибудь карлика. Вдруг Прайам ободрился, и зоркий мистер Оксфорд тотчас это заприметил.

Мистер Оксфорд поскорее заглотнул свой кофий, потом перегнулся через стол, приблизил свою физиономию к лицу Прайама, пристроил поудобней ноги под столом, выдохнул внушительное облако дыма из своей сигары. То была явная прелюдия к разговору по душам; близилась развязка, к которой уже несколько часов он вел.

У Прайама упало сердце.

– Каково ваше мнение, мэтр, – осведомился мистер Оксфорд, – сколько максимум могут стоить полотна Фарла?

Прайам терзался. Мистер Оксфорд был само внимание, любезность, и он ждал ответа. Но Прайам не знал, что тут сказать. Он только знал, что бы он сделал, достань у него на это храбрости: без церемоний, без оглядки кинулся бы вон из этого клуба.

– Я… я не знаю, – промямлил Прайам, заметно побледнев.

– Потому что в свое время я порядком поднакупил Фарлов, – продолжал мистер Оксфорд, – и, должен признаться, недурно сбыл. Одну только картину себе оставил, которую утром вам показывал. Вот я и думаю: попридержать, пока цена еще подскочит, или же прямо сейчас сбагрить.

– И за сколько бы вы могли ее сбагрить? – бормотнул Прайам.

– А что? Не буду от вас скрывать, – ответил мистер Оксфорд, – да вот, пожалуй, что и за пару тысяч. Она, конечно, размера не то чтобы большого, но это один из самых лучших Фарлов, какие есть в природе.

– Я бы продал, – пролепетал Прайам едва слышно.

– Продали бы, а? Что ж, очень возможно, вы и правы. Вот ведь меня какой вопрос волнует: а вдруг вот-вот объявится другой художник, который такие вещи будет делать лучше даже, чем сам Фарл? По-моему, такая возможность не исключена. Объявляется умнейший, знаете ли, ловкий малый, и подделывает Фарла так, что только такие люди, как вы, мэтр, ну, может быть, как я, заметят разницу. Такую работу можно ведь великолепнейшим образом подделать, была бы ловкость рук, а, как по-вашему?

– О чем вы? – спросил Фарл, похолодев.

– Ну, мало ли, – загадочно ответил мистер Оксфорд, – всякое бывает. Можно подделать стиль, и затопить рынок полотнами, в общем и целом, буквально как у Фарла. Долгое время никто и в ус не будет дуть, ну, а потом – полное смятение в публике и обвал цен, как результат. И самая-то прелесть в чем? А в том, что публике, ей от всего этого ни горячо, ни холодно. Потому что ведь подделка, которую никто не может отличить от оригинала, она, конечно, и не хуже оригинала, вот ведь как. Понимаете? Тут же такие колоссальные возможности, если, конечно, кто-то их сумеет ухватить! Вот почему я почти готов последовать вашему совету и продать своего последнего Фарла.

Он улыбался все более и более интимно. Взгляд его что-то такое в себе таил. Будто что-то такое внушал Прайаму, что не выразишь словами. На ясном лице было выражение, присущее в подобных случаях подобным лицам, и в нем читалось: мы-то, мол, с вами знаем, что не существует ни добра, ни худа, – по крайней мере, многие вещи, которые обычный раб условностей считает злом, на самом-то деле суть добро. Так Прайам истолковал это выражение лица.

«Вот грязный негодяй, он ведь хочет, чтоб я для него подделывал самого себя! – подумал Прайам, скрывая вдруг накатившую ярость. – Он с самого начала знал, что никакой нет разницы между тем, что я ему продал, и тем, что у него уже висит. Намекает, дрянь, на то, что мы поладим. А до сих пор играл со мною в кошки-мышки!»

Вслух он сказал:

– Не знаю, могу ли вообще вам что-нибудь советовать. Я не умею продавать картины, мистер Оксфорд.

Это было сказано таким враждебным тоном, который должен бы навек лишить мистера Оксфорда дара речи, но нет, нисколько не лишил. Мистер Оксфорд вильнул, как конькобежец, выделывающий новую петлю, и начал разливаться о достоинствах пейзажа Вольтерры. Он разобрал его по косточкам, притом так тонко, верно, будто картина сейчас у него перед глазами. Прайам подивился этой точности. «А понимает кое-что, подлец!» – мрачно размышлял Прайам.

– Вы не находите, что я тут перехваливаю, а, cher maître? – заключил мистер Оксфорд, улыбаясь.

– Слегка, – сказал Прайам.

Если б только он мог убежать! Но он не мог. Мистер Оксфорд его буквально загнал в угол. Никакой надежды на избавление! К тому ж он толстый, ему за пятьдесят.

– А-а! Так я и знал, что вы это скажете! А теперь – не будете ли вы так добреньки, не сообщите ли, в какой период вы ее писали? – спросил мистер Оксфорд, эдак небрежно, но так сжал кулаки, что побелели костяшки пальцев.

Вот она, развязка, вот куда мистер Оксфорд все время гнул! Все время зубастая улыбка мистера Оксфорда скрывала знание о том, кто такой Прайам!

– О чем вы толкуете? – спросил Прайам Фарл. Но вопрос прозвучал неубедительно, с таким же успехом он мог сказать: «Я знаю, о чем вы толкуете, и отдал бы миллион фунтов, ну, около того, чтобы мне только провалиться сквозь этот пол». Несколько минут тому назад он готов был отдать пятьсот фунтов, ну, около того, чтоб просто отсюда убежать. Теперь он уже хотел, чтобы с ним произошло чудо Мэсклина[17]. Вселенная как будто рушилась вокруг Прайама Фарла.

Мистер Оксфорд все улыбался, правда, так, как когда вы сдерживаете дыхание на пари. Вы чувствуете, что силы ваши на исходе.

– Вы Прайам Фарл, правильно? – тихо, очень тихо спросил мистер Оксфорд.

– С чего вы взяли, что я Прайам Фарл?

– Я считаю, что вы Прайам Фарл, потому что вы написали ту картину, которую я купил у вас сегодня утром, а я уверен, что никто, кроме Прайама Фарла, написать ее не мог.

– Значит, вы с самого утра со мной играли в кошки-мышки?

– Ну, зачем же так, cher maître, – шепотом урезонивал его мистер Оксфорд, – просто должен же я был нащупать почву. Прайам Фарл, считается, похоронен в Вестминстерском аббатстве, естественно, я это знаю. Но лично для меня наличие в природе картины «Главная улица Патни», притом явно только что написанной, абсолютно точно доказывает, что он отнюдь не похоронен в Вестмистерском аббатстве, а живет себе и поживает. Непонятная вещь, поразительная вещь, как могла произойти столь дикая ошибка на похоронах, совершенно поразительная вещь, и влечет за собой самые немыслимые последствия! Но это дело не мое. Естественно, для того, что произошло, были какие-то солидные причины! Меня это не волнует, меня это не касается – то есть профессионально не касается. Просто я заявляю, когда вижу картину, на которой еще краска не обсохла: «Эта картина написана таким-то художником. Я эксперт, тут я ставлю на карту свою репутацию». И, пожалуйста, только не надо мне рассказывать, что данный художник умер несколько лет тому назад и с национальными почестями похоронен в Вестминстерском аббатстве. Не надо. Не может такого быть. Я эксперт. И если факты о смерти и похоронах не вяжутся с моими выводами об авторстве картины, так я вам скажу: тем хуже для фактов. Я скажу: ну, значит… э-э… произошло какое-то недоразумение насчет… э-э… трупов. Ну как, cher maître, как вам мое рассуждение? – Мистер Оксфорд легонько барабанил пальцами по столу.

– Не знаю, – сказал Прайам. Что было новой ложью.

– Вы – Прайам Фарл? – не отставал мистер Оксфорд.

– Ну, если вам так угодно, – свирепо рыкнул Прайам, – да, да. И теперь вы знаете.

Мистер Оксфорд отпустил свою улыбку. Он невероятно долго ее удерживал. Он отпустил ее, и глубоко, с облегчением, вздохнул. Он бежал на коньках по тончайшему льду, обегая грозные полыньи, и вот достиг безопасного берега, и только сейчас начал понимать, какой опасности бросал он вызов. Он совершенно был уверен, что разбирается в картинах. Но когда ты говоришь, что совершенно уверен, особенно, когда говоришь с вызовом, с нажимом, за этим всегда кроется: «Не совсем уверен». Так было и с мистером Оксфордом. И впрямь, – исходя из существования всего-навсего какой-то там картины, доказывать, что кошмарнейшим образом успешно обморочили самую поразительную нацию на свете, – да тут не просто неосторожность нужна со стороны доказывающего.

– Но я не хочу, чтоб это дальше шло, – так же свирепо шепнул Прайам, – и хватит об этом.

– Естественно, – сказал мистер Оксфорд, но тону его не доставало убежденности.

– Это одного меня касается, – сказал Прайам.

– Естественно, – повторил мистер Оксфорд, – по крайней мере, должно бы вас одного касаться. И стоит ли говорить, что уж кто-кто, а я никогда бы не стал соваться, но…

– Прошу вас вспомнить, – перебил Прайам, – что вы эту картину купили сегодня утром просто в качестве картины, за ее достоинства. Вас никто не уполномочил связывать с нею мое имя, и я должен вас просить оставить имя мое в покое.

– Безусловно, – согласился мистер Оксфорд. – Я купил ее в качестве шедевра и вполне доволен своим приобретением. Подпись мне не нужна.

– Я последние двадцать лет не подписывал своих картин, – сказал Прайам.

– Прошу меня извинить, – возразил мистер Оксфорд, – но каждый квадратный сантиметр каждой вашей картины подписан, очень даже подписан. Вы кистью не можете холста коснуться, и чтоб его не подписать. Только величайшим художникам дается свыше право не ставить буковок в углу картин, чтобы потом их не присвоил какой-нибудь другой художник. По мне, так все ваши картины подписаны. Но кое-кому требуются иные доказательства, кроме точного знания и тонкого вкуса, и вот тут-то могут возникнуть неприятности.

– Неприятности? – отозвался Прайам в остром приступе тоски.

– Да, – подтвердил мистер Оксфорд. – Мой долг – поставить вас в известность, а вы уж постарайтесь понять сложившееся положение. – Он вдруг стал важен и серьезен, всем своим видом показывая, что дошел до самой сути. – Тут приходит ко мне недавно человек один, так, мелкий торгаш, предлагает картину, и я сразу узнаю: картина ваша. Я ее купил.

– И сколько вы за нее заплатили? – прошипел Прайам.

Помолчав, мистер Оксфорд ответил:

– Что ж, не возражаю, назову вам цифру. Я за нее заплатил пятьдесят фунтов.

– Да ну? – вскричал Прайам, смекнув, что некое лицо, или лица нажили на его работе четыреста процентов. – И кто же этот тип?

– А-а, да так, мелкий торгаш. Никто. Еврей, конечно, – мистер Оксфорд произнес это «еврей» с неподражаемой иронией. Прайам прикинул, что, будучи евреем, тот торговец, по-видимому, не его рамочник, ибо тот – чистокровный йоркширец из Ревенсторпа. Мистер Оксфорд продолжал: – Я продал ту картину и удостоверил, что это Прайам Фарл.

– Скажите!

– Да. Я вполне полагался на свое суждение.

– И кто купил?

– Уитни Си Уитт, из Нью-Йорка. Теперь-то он, конечно, постарел. Да вы его, наверно, помните, cher maître, – мистер Оксфорд сверкнул глазами. – Я продал ему эту картину, и он, конечно, положился на мою гарантию. Скоро мне предложили еще картины, тоже, безусловно, ваши, тот же человек мне предложил. И я их продал. Я продолжал их покупать. Не скрою, сорок картин купил в общей сложности.

– А этот мелкий торгаш – он догадывался, чьи это картины? – насторожился Прайам.

– Он-то? Да догадайся он, стал бы он их сбывать по пятьдесят фунтов штука? Понимаете, сначала я считал, что покупаю вещи, писанные вами до вашей, так сказать, кончины. Я ж, как все, считал, что вы… э-э… в аббатстве. Потом-то мне в душу закрались некоторые сомненья. И вот, в один прекрасный день, у меня на пальце остается немножечко краски, и тут уж, скажу я вам, я беспокоюсь не на шутку. Однако остаюсь при своем мнении и продолжаю гарантировать, что это – картины Фарла.

– И вам не приходило в голову навести справки?

– Приходило, ну как же, приходило, – вздохнул мистер Оксфорд. – Я уж и так и сяк старался выведать у этого еврея, откуда он берет картины, а он – ни в какую. Н-да-с, тут я почуял тайну. Ну а зачем мне тайны, они мне ни к чему, из них шубу не сошьешь, и я решил, что бог с ней, с этой тайной. Такой линии и придерживался.

– И что же вам мешало придерживаться ее и дальше? – вскинулся Прайам.

– Да вот, обстоятельства и помешали. Я, собственно, все картины продавал Уитни Си Уитту. Что ж, и отлично. По крайней мере, мне казалось, что все отлично. Я ручался именем и репутацией Парфиттов, что картины ваши. И вот в один прекрасный день я узнаю от мистера Уитта, что оборотная сторона холста проштемпелевана, и на резиновом штемпеле значится имя изготовителя холста и дата, притом дата – после ваших, так сказать, похорон, ну, и лондонские торговые агенты навели справки у тех, кто продает художникам краски и холсты, и те готовы свидетельствовать, что холст этот был выделан уже после похорон Прайама Фарла. Схватываете, в чем закавыка?

Прайам схватывал.

– Моя репутация, репутация Парфиттов поставлена на карту. Если эти картины не ваши – значит, я жулик. Имя Парфиттов загублено навеки, и поднимается такой скандал, каких свет еще не видывал! Уитт грозится предъявить иск. Я предложил забрать обратно все картины по той же цене, которую он заплатил, и – без вычета комиссионных. Не хочет! Старик, сами понимаете, немножечко gaga[18], наверно. Вот и не хочет. Бушует. Его, видите ли, обвели вокруг пальца, он, мол, этого так не оставит. Пришлось ему доказывать, что картины ваши. Пришлось представить ему основания, на которых я давал свои гарантии. Короче говоря – я разыскал вас!

Снова он вздохнул.

– Послушайте, – сказал Прайам. – И сколько в целом заплатил вам Уитт за мои картины?

Мистер Оксфорд помолчал, потом ответил:

– Что ж, не возражаю, назову вам цифру. Он заплатил мне семьдесят две тысячи фунтов с мелочишкой, – он улыбнулся, как бы оправдываясь.

Прайам сообразил, что те четыреста фунтов, которые он получил за свои картины, составляют куда меньше одного процента от того, что получил за них в конце концов лощеный, процветающий делец, и традиционный гнев художника против дельца – производителя против паразита-посредника – вспыхнул в его сердце. До сих пор он не имел серьезных оснований жаловаться на своих агентов. (Исключительно успешные художники редко их имеют.) Теперь же он видел в торговцах картинами то, что видят в них обыкновенные художники, – порождение всяческого зла! Теперь он понял, откуда у мистера Оксфорда шикарный автомобиль, оснастка, клуб, красотки! Все это заработано не мистером Оксфордом, а для мистера Оксфорда, в жалких мастерских, – да что! – на чердаках, трудолюбивыми, обтрепанными художниками! Мистер Оксфорд – наглый вор, мерзкий угнетатель гениев! Мистер Оксфорд, одним словом, – чертово отродье, и Прайам молча, но очень искренне, послал его на подобающее ему место.

Все это ужасно было несправедливо со стороны Прайама. Никто не просил Прайама умирать. Никто не просил его отрекаться от себя. И в том, что начиная с известного времени он получал десятки вместо тысяч фунтов за свои картины, – исключительно его собственная вина. Мистер Оксфорд просто покупал и просто продавал; такая уж работа. Но грех мистера Оксфорда в глазах Прайама был тот, что мистер Оксфорд был перед ним ни в чем не грешен. Даже при меньшей проницательности, чем та, какой обладал мистер Оксфорд, можно было заметить, что Прайам весьма нелестно оценил его последнее сообщение.

– Для нас обоих, – завел мистер Оксфорд вкрадчиво, – было бы, конечно, лучше, если бы вы дали мне такую возможность доказать мистеру Уитту, что гарантии мои – не ложные гарантии.

– Почему это – для нас обоих?

– Потому что… ну… я с восторгом заплатил бы вам, скажем, тридцать шесть тысяч фунтов в знак признательности за… – он осекся.

Возможно, он тотчас сообразил, какую жуткую он совершил бестактность. Или уж ничего не следовало предлагать, или уж всю сумму, которую он получил, за вычетом небольших комиссионных. Предложить Прайаму ровно половину – был непроизвольный порыв, роковая глупость со стороны природного дельца. А мистер Оксфорд был прирожденный делец.

– Я у вас ни пенни не возьму, – отрезал Прайам. – Ничем не могу вам быть полезен. Мне, кажется, пора. Я и так опаздываю.

Неудержимая холодная ярость как подтолкнула его в спину, и, грубо презрев все обольщения клуба, он встал из-за стола. Мистер Оксфорд, все более и более делаясь дельцом, встал тоже и проследовал за ним, прямо-таки провел его к гигантской гардеробной, что-то заискивающе, подобострастно шепча Прайаму в ухо.

– Будет разбирательство в суде, – объявил мистер Оксфорд уже в огромном холле, – и ваши свидетельские показания мне будут прямо-таки необходимы.

– И слушать не желаю. До свидания!

Гигант у двери едва успел распахнуть ее для Прайама. Прайам бежал – бежал, и его преследовал кошмар: видение людного суда. Невыразимая мука! Он посылал мистера Оксфорда в преисподнюю и даже ниже и клялся, что палец о палец не ударит, чтобы спасти мистера Оксфорда от пожизненных каторжных работ.

Он стоял у подножия монумента и дико разговаривал с самим собой. Ну хоть, слава богу, вырвался оттуда, от этих карликов, ползающих по коврам, невидимо ютящихся на креслах и диванах. Он, собственно, не помнил, что с ним происходило с той минуты, когда он выскочил из-за стола; не помнил, встречал ли что-то, кого-то на пути наружу; помнил только льстивые, подобострастные увещевания мистера Оксфорда, преследовавшие его до самой двери, где стоял гигант. Клуб ему запомнился как прибежище черной магии; отвратительная жизненность всей этой мертвечины; а все, что там творится – непостижимая нелепость. «Тихо! Тихо!» – взывают белые бумажки в одной огромной зале, а рядом допущен гомон! А эта жуткая столовая с неприступными каминными решетками, до которых ни одному карлику вовек не дотянуться! Он продолжал высказывать весьма нелестные суждения о клубе и о мистере Оксфорде на весьма повышенных тонах, не замечая улицы. Он очнулся, когда некий довольно испуганного вида субъект ему отдал честь. То был шофер мистера Оксфорда, терпеливо дожидавшийся, когда же мистер Оксфорд сочтет возможным снова поместиться в свой салон на колесах. Шофер, по-видимому, счел, что Прайам надрался либо спятил, но его обязанность была отдавать честь, и больше ничего, а потому он отдал честь Прайаму и больше ничего.

Совершенно забывая о том, что шофер тоже человек, собрат его, Прайам тут же повернулся на каблуках и зашагал прочь по улице. На углу этой улицы был крупный банк и, преисполнившись беззаветной отваги, как солдат в сражении, Прайам переступил порог. Никогда еще прежде не бывал он в лондонском банке. Сначала он ему напомнил клуб, только на огромном плакате был означен день месяца, как бы мистическое число – 14, – другие же плакаты содержали разрозненные буквы алфавита. Потом он разглядел, что это такой большой зверинец, в котором дрессированные молодые люди разных размеров, разных лет, сидят в крупных клетках из красного дерева и проволоки. Он шагнул прямо к одной из клеток – с дыркой – и швырнул туда чек на пятьсот фунтов – довольно вызывающе швырнул.

– Вам рядом, – так за решеткой произнесли уста над высоким воротничком и зеленым галстуком, и надменная рука швырнула чек Прайаму обратно.

– Рядом! – повторил Прайам в растерянности, но и в бешенстве.

– Там – от А до М, – произнесли уста.

Тут-то Прайам понял значение одиноких букв, и, в новом припадке бешенства, метнулся к соседней клетке. Где другая надменная рука приняла чек, повертела так и сяк, с видом, говорившим: «Небось поддельный!»

И:

– Не подписано! – отрезали другие уста над другим высоким воротничком и зеленым галстуком. И вторая надменная рука толкнула чек к Прайаму так, будто это ходатайство о вспомоществовании.

– А-а, вот оно что! – еле выговорил Прайам от ярости. – А пера, например, у вас не найдется?

Зачем же было так себя вести? Он никакого права не имел вымещать дурное настроение на совершенно неповинном банке, выплачивавшем двадцать пять процентов своим акционерам, тысячу в год своим директорам и оставшуюся мелочь своим людям в клетках. Но ведь Прайам был не такой, как вы да я. И не всегда он вел себя вполне разумно. Ну не умел он злиться на одного человека, скажем, или на одно здание. Если уж он злился, так на всех и вся, оптом, в розницу и без разбора, и солнце, звезды и луна не составляли исключения.

После того как он подписал чек, та же надменная рука снова его цапнула, и на лицевую, и на оборотную сторону обрушился град подозрений; затем пара глаз недоверчиво оглядела ту часть особы Прайама, которая им была видна. Затем глаза отпрянули, уста открылись в кратком слове и – о странность! – уже четыре глаза и два рта склонились к чеку и устремили свое внимание на Прайама. Прайам думал, что сейчас пошлют за полицейским; в чем-то он, как ни странно, чувствовал себя виновным, по крайней мере подозрительным и был готов сквозь землю провалиться. Ужасно унизительно, когда тебя бессовестно оглядывают с таким холодным разочарованием.

– Вы, значит, мистер Лик? – шелохнулись уста.

– Д-да, – очень медленно.

– В каком виде желаете?

– Буду весьма вам признателен, если вы мне выдадите банкноты, – высокомерно отчеканил Прайам.

Надменная рука дважды перещупала все купюры и, с особенным бумажным хрустом, одну за другой выложила перед Прайамом. Прайам, не глядя, все это сгреб и, без церемоний, без всякой благодарности дающему, сунул в правый карман штанов. И, чертыхаясь, вышел прочь из банка.

И все же, все же ему заметно полегчало. Пестовать и лелеять свою тоску, имея в кармане пятьсот фунтов наличными, согласитесь, очень, очень трудно.

Постепенно он угомонился, его успокаивала ходьба, быстрая, бесцельная ходьба, а горящий взор раздвигал перед ним толпу на тротуаре успешней, чем окрики лакея. И вот, сам не зная как, очутился он на набережной. На благородную излуку Темзы уже спускались сумерки, и восхитительная панорама открылась перед ним, странно впечатляющая панорама, которая даже из куда менее поэтических натур делывала поэтов. Гранд-отели, службы миллионеров и правительства, гранд-отели, мечи и распашные окна правосудия, гранд-отели, громадные арки вокзалов, купола соборов, здания парламента и гранд-отели смутно вставали на речном изгибе, чернея в темной фиолетовости неба. Огромные трамваи пролетали мимо, как озаренные аквариумы, пролетки обгоняли трамваи, а их уж обгоняли автомобили; призрачные баржи, взрыхляя воду, вдевались в пролеты мостов, как нить вдевается в игольное ушко. Лондон, Лондон рокотал, имперский, величавый, сверхримский Лондон. И вот – что это? – ни один муниципальный фонарь еще не зажигался, а уж невидимая рука, рука судьбы, печатала послание на зыбкой стене мрака, постепенно заслонявшей дальний берег. И послание гласило, что чай Шиптона – лучше всего на свете. А потом рука все это стерла и в другом месте написала, что лучше всего на свете – виски Макдонелла; и эти две доктрины, подрагивая пиротехникой, продолжали опровергать одна другую, и все густела ночь. Пять минут целых прошло, покуда Прайам не разглядел за пререканиями этих истин верх скрытого лесами и незнакомого ему строения. Сквозное, зыбкое, оно было прекрасно в сумерках, и поскольку Прайам подошел тем временем к мосту Ватерлоо, всегдашняя тяга к красоте его и погнала на южный берег Темзы.

Поплутав вокруг Ватерлоо-Стейшн, он наконец-то вышел с тыла к нужному строению. Да, вещь оказалась дивная; башня взбиралась несколькими разноцветными слоями, все уменьшаясь, пока не таяла крылатой статуэткой в небе. А снизу здание было тяжелое, обширное, и по фасаду – колонны, а за ними стрельчатые окна. Два крана тянули шеи из общего массива, и все вместе окружал дощатый забор. Через дверцу в заборе виднелся мерцающий, шипящий свет. Прайам Фарл робко заглянул вовнутрь. Там был простор. Несколько молодцов, кудлатых, мускулистых, темнея на фоне озаренных решетчатых лесов, обтесывали и расщепляли каменные глыбы. Картина взывала к кисти Рембрандта.

Неопрятный толстяк тотчас устремился к двери. В руке он держал рулетку, губами зажимал кончик толстого карандаша. Это он растолковывал сны архитектора сонным британским малым. Жизненный опыт сделал его грубоватым.

– Слышь, – адресовался он к Прайаму, – какого тебе дьявола тут надо?

– Какого дьявола мне надо? – отозвался Прайам, еще не вполне расставшийся с воинственным расположением духа. – Я просто хотел бы знать, что это за здание, черт вас дери?

Толстяк слегка перекосился. Вынул изо рта карандаш и сплюнул.

– Новая картинная галерея это, строится по завещанию – ну, Прайма Фарла. Вишь ты, не знал? – У Прайама дрогнули губы, он чуть не вскрикнул. – Видал? – продолжал толстяк, тыча пальцем в дощечку на заборе. На дощечке значилось: «Рабочие не требуются».

Толстяк холодным взором окинул Прайама с ног до головы, вернее, от позеленелой шляпы до мешковатых, мятых брюк.

И Прайам побрел прочь.

Он был ошарашен. Потом снова его охватило бешенство. Он отлично сознавал весь юмор положения, однако юмор этот был несколько своеобразный, не то чтобы животик надорвешь. Прайам бесился и не брезговал такими выражениями, какие мы используем в бешенстве, когда нас никто не слышит. Снова захваченный своим искусством, как некогда на континенте, он давно уже не читал газет, и, хоть и не забыл о своей просьбе к нации, никак не предполагал, что она может вылиться в столь архитектурные формы. Он ничего не знал о хлопотах Дункана по увековечиванию родового имени. Нет, это его просто подкосило. Мысли о том, какие дикие последствия могут за собой повлечь ненужные, пустые жесты, на него нахлынули. Когда-то, давным-давно, под действием досады, он начеркал несколько строк на листке бумаги и подписал в присутствии свидетелей. И ничего – ничего решительно – не происходило целых два десятилетия! Бумага спала… и вот вам, пожалуйста, эта бетонная громада в самом центре Лондона! Невероятно. Нет, это превосходит все границы!

Его дворец, его музей! Плод минутного каприза!

Ах! Как же он бесился. Как всякий стареющий артист, в истинной силе, уж он-то знал, что не бывает удовлетворения, кроме удовлетворения усталости после честного труда. Уж он-то знал, что слава, богатство, безупречная одежда – ничто, а стремление к совершенству – все. Никогда еще не был он так счастлив, как в эти последние два года. Но и на прекраснейшие души порой находит, и прекраснейшие души восстают порой против доводов рассудка. Вот и душа Прайама вдруг возмутилась. Вдруг снова ему захотелось славы, богатства, безупречной, дорогой одежды. Вдруг ему показалось, что он был выкинут из жизни, и потянуло безотлагательно в нее вернуться. Скрытые оскорбления мистера Оксфорда жалили и жгли. А этот толстый подрядчик его принял за бедолагу, клянчащего работенки!

Он быстро зашагал к мосту и нанял кеб до Кондюит-стрит, где обреталась фирма портных, с парижским ответвлением которой он имел дело, когда еще был записным денди.

Странный порыв, конечно, но вполне простительный.

Озаренные башенные часы – налево, все дальше, дальше от катящего по мосту кеба, – показывали, что неподкупное Провидение бдит над Израилем.

– Одно здание, по-моему, обойдется не меньше семидесяти тысяч, – говорил он.

Снова он был с Элис, в укромности Вертер-стрит, и ей рассказывал обо всех почти перипетиях убывающего дня. Дома он оказался много позже того времени, какое положено для чаепития; и Элис, умница, не стала его дожидаться. Зато теперь она его поила особым чаем для смельчаков и путников, а сама сидела напротив, за столиком, и только и делала, что слушала да подливала ему в чашку.

– Ну да, – она сказала, ничуть не удивившись этим цифрам, – я прямо не понимаю: и о чем он думал, твой Прайам Фарл! Как будто мало нам этих картинных галерей! Вот будет там толкучка, не сунешься, тут новые и строй! Была я в Национальной галерее, два раза была, так я, ей-богу, чуть ли не одна-одинешенька по залам там ходила. И ведь бесплатно! Не нужны они людям, эти галереи! Были б нужны – валил бы туда народ! Ну виданное ли дело – пустой паб, к примеру? Или «Питер Робинсон»?[19] А там ведь денежки выкладывай! Нет, ну это ж прямо дурь какая-то! И почему он не оставил эти деньги тебе хотя бы, или больницам бы пожертвовал, да мало ли? Нет, не дурь это! А прямо безобразие! И надо это прекратить!

Прайам меж тем готовился сегодня отважно взяться объяснить жене, кто он такой. И уже приближался к роковому мигу. Ее речь на него нагоняла известные сомнения, усугубляла трудность предприятия, но он решился смело продолжать.

– Ты сахар положила? – спросил он.

– Да, ты просто размешать забыл. Давай я тебе размешаю.

Обворожительное женское внимание! Он ободрился.

– Послушай, Элис, – приступился он, пока она помешивала чай, – ты помнишь, как я впервые сказал тебе, что умею рисовать?

– Да, – был ответ.

– Ну вот, и сначала ты думала, что я дурачусь. Ты думала, что я немного не в себе, ведь правда?

– Нет, – сказала Элис, – просто я подумала, что на тебя дурь нашла. – Она смущенно усмехнулась.

– Ну, и что оказалось?

– Ну, ты же деньги зарабатываешь, тут чего уж говорить, – признала она мило. – И что б мы без них делали, прямо я не знаю.

– Значит, ты была неправа, не так ли? А я был прав?

– Ну да, – она просияла улыбкой.

– А помнишь, как я сказал тебе, что я на самом деле – Прайам Фарл?..

Она кивнула без особенной охоты.

– А ты подумала, что я совсем с ума сошел. Ах, ну не спорь! Я же прекрасно видел, что ты думаешь.

– Я подумала, что ты не совсем здоров, – призналась она откровенно.

– А вот ты и ошиблась, детка. И сейчас я тебе снова повторяю, что я Прайам Фарл. Честно говоря, я, может быть, и сам тому не рад, но тем не менее. И вся-то закавыка в том, что тип, который утром приходил, он это выведал, и теперь будут неприятности. Уже, собственно, были неприятности, и дальше еще будут.

Это произвело впечатление. Она не знала, что сказать.

– Но, Прайам…

– Он заплатил мне сегодня пятьсот фунтов за картину, которую я только что кончил.

– Пять…

Прайам простительно театральным жестом выхватил деньги из кармана и просил ее их пересчитать.

– Пересчитай, – повторил он, видя ее нерешительность.

– Ну как? – спросил он, когда она с этим покончила.

– Ой, да все правильно. Но только, Прайам… Я не хочу, чтоб дома была такая куча денег. Ты б лучше положил их в банк.

– Да черт с ним, с банком! – вскрикнул Прайам. – Ты лучше слушай, и постарайся убедиться, что я не сумасшедший. Да, не спорю, я немного застенчив, и только по застенчивости допустил, чтоб вместо меня похоронили этого проклятого лакея.

– Уж можешь мне и не говорить, какой ты робкий, – она улыбалась. – Да каждая собака в Патни это знает.

– Ну, я-то, собственно, в этом не вполне уверен! – и он тряхнул головой.

А потом он начал все с самого начала и во всех подробностях, с психологическим анализом собственных переживаний, ей описал ту историческую ночь на Селвуд-Teppac. В течение пяти минут, при мощной поддержке пятисот фунтов наличными, он убедил ее в том, что он и в самом деле Прайам Фарл.

И ждал, что она зайдется от удивления и восторга.

– Ну, раз так, стало быть, так, – только и заметила она, окидывая его через стол снисходительным, хозяйским взглядом. Дело в том, что имена ее не занимали, ее занимала жизнь. А он был ее жизнь, и коль скоро он не изменился, ни по существу, ни с виду, – раз он остался самим собой – ей и неважно было, как его зовут. Она прибавила:

– Ей-богу, я прямо не понимаю, Генри, ну что было у тебя в голове – такое учинить!

– Я сам не понимаю, – бормотнул он.

Потом он ее посвятил в происки мистера Оксфорда.

– А хорошо, что ты костюм себе новый справляешь, – вздохнула она погодя.

– Почему?

– Ну, раз будет суд.

– Суд между мистером Оксфордом и этим Уиттом. А мне-то что за дело?

– Тебя вызовут показания давать.

– Не стану я показания давать. Я уже сказал Оксфорду, что палец о палец не ударю.

– Ну а вдруг заставят. Они могут, у них суб… суб… ну, я забыла, как называется. И тебе тогда придется выходить к трибуне.

– К трибуне? Мне? – Прайам совершенно был сражен.

– Конечно, кому ж понравится такое! – посочувствовала она. – И без нового костюма тут никак. Хорошо, что заказал. Когда примерка?

На другой год, в июле, однажды ночью Прайам с Элис так и не ложились спать. Элис прикорнула на часок в углу дивана, Прайам читал с нею рядышком, в кресле, а в два часа, когда только чуть-чуть редела ночь, только суля рассвет, вдруг оба они вскочили и лихорадочно засуетились при газовом освещении в гостиной. Элис заваривала чай, намазывала бутерброды, варила яйца, носясь из комнаты в комнату. Сбегала наверх, кое-что побросала в уже почти уложенные чемодан и сумку, снесла вниз. Все силы Прайама тем временем ушли на то, чтоб принять ванну и побриться. Не обошлось без пролития крови, что было натурально в столь несказанный час. Покуда Прайам поглощал еду, Элис носилась по дому. То вдруг являлась она в гостиной, зажав в зубах горсть булавок, то кидалась в прихожую, чтоб убедиться, что ключи от чемодана и сумки с ее портмоне благополучно лежат на подставке для зонтиков, – как бы не забыть. В промежутках между этими действиями она прихлебывала чай.

– Ой, Прайам, – сказала она наконец, – вода нагрелась. Ты кончил? Скоро рассветет.

– Вода нагрелась? – он был в недоуменьи.

– Ну да, – она сказала. – Надо же все это помыть. Неужели же ты думаешь, что я оставлю в доме всю эту кучу грязи? А пока я мою, ты прикрепи наклейки на багаж.

– К чему же нам наклейки? Мы весь багаж возьмем с собой.

– Ой, ну Прайам же, – она не сдавалась. – Какой ты скучный!

– Я путешествовал побольше твоего, – он попытался улыбнуться.

– Да уж, представляю, как ты путешествовал! Но если тебе все равно, что вещи пропадут, так мне не все равно!

Меж тем она поставила посуду на поднос и унеслась из комнаты.

Через десять минут, в шляпке и в перчатках, под густой вуалью, она осторожно приоткрыла входную дверь и выглянула на освещенную фонарями улицу. Глянула направо, потом налево. Потом дошла до калитки, снова глянула.

– Ну что? – шепнул Прайам ей в затылок.

– Все в порядке, по-моему, – шепнула она в ответ.

Прайам вышел из дому с чемоданом в одной руке, с сумкой в другой, с трубкой во рту и с перекинутым через плечо плащом. Элис взбежала по ступенькам, оглядела дом изнутри, молча закрыла дверь, заперла. А потом они с Прайамом вышли и, крадучись под летними звездами, как будто тащат в чемодане награбленное, заспешили по Вертер-стрит к Оксфорд-стрит. Завернув за угол, оба вздохнули с глубоким облегчением.

Побег удался.

Со второй попытки. Первая, предпринятая среди бела дня, совершенно провалилась. За их кебом до самого Паддингтонского вокзала следовали тогда три других кеба с репортерами и фотоаппаратами трех воскресных газет. Один журналист ловко пронырнул вслед за Прайамом к билетной кассе, подслушал, как тот просил два билета второго класса до Уэймута и сам поехал в Уэймут вторым классом. Туда доехали благополучно, но поскольку через два часа по их приезде Уэймут стал еще даже невозможней, чем Вертер-стрит, пришлось позорно воротиться.

А Вертер-стрит стала самой знаменитой улицей во всем Лондоне. Фотографии ее десятками печатались во всех газетах, причем помечалось крестиком жилище Прайама и Элис. Журналисты всех мастей кишели там с утра до поздней ночи. Фотоаппаратов было чуть ли не больше, чем фонарей. А один знаменитый репортер из «Санди ньюс» снял даже квартиру точь-в-точь напротив нумера четырнадцатого. Прайам с Элис шагу не могли ступить в безвестности и тишине. И если будет преувеличением утверждать, что вечерние газеты выходили с экстренным сообщением: «5 ч. 40 мин. Миссис Лик отправилась за покупками», то ей-богу, не такое уж это серьезное будет преувеличение. Две недели Прайам носа не высовывал из дому в дневное время. И тут уж Элис, встревоженная его бледным видом и расшалившимися нервами, предложила план побега до раннего летнего рассвета.

Вот они добрались до Ист-Патни-Стейшн; ворота были заперты, первому рабочему поезду было еще не время. И они ждали. Вокруг не было ни души. Только башенные часы прилежно будили каждые четверть часа всю ближнюю округу. Потом привратник отпер ворота – еще ужасно было рано, – и Прайам, торжествуя, купил билеты до Ватерлоо.

– Ой, – вскрикнула Элис, когда они всходили по ступенькам, – я же ведь шторы не раздвинула, совсем забыла!

– А для чего ты собиралась раздвинуть шторы?

– Ну как же, раз они задернуты, каждый дурак сразу сообразит, что нас там нет. А если…

Она стала спускаться.

– Элис! – окликнул он странным, не своим голосом. Лицо у него побелело и ходили желваки.

– А?

– К чертям собачьим эти шторы. Иди сюда, или, ей-богу, я тебя убью.

Она поняла, что нервы у него так взбунтовались, что от любого пустяка может произойти падение правительства.

– Ах, ну и ладно! – Это милое послушание совершенно успокоило его.

Через четверть часа они благополучно затерялись в пустыне Ватерлоо, и почтовый поезд понес их в Борнмут для краткой передышки.

Интерес Соединенного Королевства к необычайному делу Уитта против Парфиттов достиг уже, кажется, наивысшей степени накала. И у Королевства были, были причины для столь пламенного интереса. Уитни Уитт, истец, приехал в Англию, со всеми своими чудачествами, свитой, безмерными богатствами и скверным зрением, исключительно ради того, чтоб вывести на чистую воду галерею Парфиттов. Отчасти трогательная фигура – седой, полуслепой, некогда тонкий знаток, он, просто по привычке, продолжал скупать драгоценные картины, которых уже не мог он видеть! Мистер Уитт неумолимо ополчился против Парфиттов, будучи убежден в том, что мистер Оксфорд пытался нагреть руки на его слепоте. И вот он начал дело, невзирая на слепоту, невзирая на затраты. Апартаменты его и царственное ежедневное пребывание в отеле «Гранд Вавилон» обходились в баснословную сумму, точно подсчитываемую в пространных статьях иллюстрированных газет. Далее шел мистер Оксфорд, довольно молодой еврей, который приобрел Парфиттов, который, собственно, и был Парфитты – он тоже живописно выделялся на фоне Лондона. Он тоже швырял деньги направо и налево; немудрено: на карту была поставлена сама судьба Парфиттов. И наконец, больше всех раздражал общество загадочный субъект, таинственно маячивший на заднем фоне, субъект необъяснимый, обретавшийся на Вертер-стрит в Патни, личность которого и должен был установить процесс Уитта versus[20] Парфиттов. Если Уитт выигрывает процесс, тогда Парфиттам крышка. Мистер Оксфорд угодит в застенок за мошенничество, а имя Генри Лика пополнит список тех лихих мерзавцев, какие выдавали себя за собственных господ. Но если Уитт проигрывает дело – о, тут пойдут такие тонкости, такие новые загадки! Если Уитт проигрывает, тогда, значит, всенародные похороны Прайама Фарла были позорным фарсом. Простой лакей лежит под освященными сводами аббатства, и зря скорбела вся Европа! Если Уитт проигрывает – значит, нация стала жертвой небывалого, чудовищного обмана! И тут опять встает вопрос – зачем?

Так что ничего нет удивительного, что всенародный интерес, подпитываемый неугомонной, на редкость предприимчивой прессой, поднялся до такой точки, что, кажется, уж дальше некуда. Но бегство с Вертер-стрит июньским утром еще невероятно подстегнуло этот интерес. Разумеется, задернутые шторы все вскорости разоблачили, ищейки из воскресных газет обнюхивали все платформы и все вокзалы Лондона. Исчезновение Прайама, надо сказать, сильно подмочило репутацию мистера Оксфорда, особенно когда усилия ищеек не увенчались успехом и Прайам упорствовал в своей невидимости. Если вы честный человек, – зачем же вам бежать от взора публики, тем более ночью? От этого вопроса оставался всего один шаг к неумолимому выводу, что линия защиты мистера Оксфорда слишком фантастична, и кто же ей поверит? Разумеется, газеты, твердя, что дело sub judice[21], а потому они ничего не вправе разглашать, много раз его обсасывали и мусолили; теперь же они дружно приступились снова, призвав в присяжные все общество. И за три дня Прайам стал бесспорным преступником, преступником, бежавшим от правосудия. Что толку было бы доказывать, что он всего-то навсего свидетель, свидетель, вызванный для дачи показаний! Он преступил неписаный закон Английской конституции о том, что лицо, замешанное в знаменитое судебное разбирательство, принадлежит отныне не себе, но нации. Он не имел права собой распоряжаться. Тайком обретя укромность, он просто-напросто ограбил печать и публику, лишив неотторжимых прав!

И кто же будет отрицать после этого, что он двоеженец?

Уже поговаривали, что он на пути в Южную Америку. И общество жадно вникало в статьи особых специалистов по договорам об экстрадиции с Бразилией, Аргентиной, Эквадором, Чили, Парагваем и Уругваем.

Викарии Мэтью и Генри проповедовали в ломящихся от паствы храмах Патни и Бермондси, и проповеди их дословно перепечатывали «Голос христианина», «Святое дополнение» и прочие светильники прогресса.

И постепенно нос Англии все ниже склонялся над утренней газетой. И повсюду, от острова Уайт до Хексема, кофий остывал и делался прямо-таки несъедобным бекон, пока проглатывались последние новости. И то сказать – он обещал быть потрясающим, этот процесс Уитта против Парфиттов. Из-за таких процессов только и стоит жить, только такие процессы и могут примирить человека с этим нашим кошмарным английским климатом. И вот настал день слушания дела, и те вечерние газеты, которые выходят в девять часов утра, оповестили, что Генри Лик (или Прайам Фарл, это уж кому как больше нравится) с супругой (или сожительницей и добровольной жертвой) воротились на Вертер-стрит. И Англия затаила дух, и даже Шотландия притихла в ожиданьи; Ирландия – та шелохнулась в своем кельтском сне.

Театр, в котором разыгрывалась волнующая драма «Уитт против Парфиттов», не имел обычных прелестей современного места развлеченья. Слишком высокий по собственной длине и ширине; скудно освещенный; зимой промозглый, а летом душный из-за отсутствия всякой вентиляции. Попади такой зал на глаза совету графства, и сразу бы его забраковали, объявив опасным в рассуждении пожара, ибо коридоры были узки, а выходы витиеваты, как в Средние века. Сцены не имелось, отсутствовала рампа, и стулья были простые, деревянные, – все, кроме одного.

Единственное это сиденье занимал главный актер – в потешном парике и блистательном малиновом костюме. Судья он был вовсе недурной, однако же ошибся в выборе профессии; редкостный талант его к третьеразрядным шуткам принес бы ему целое состояние в мире музыкальной комедии. Впрочем, как сказать – он получал сто фунтов в неделю жалованья; а лучшие комедианты зарабатывали меньше. Он помещался посреди двойного ряда модных шляпок, а за шляпками скрывались лица четырнадцати приятельниц и родственниц. Шляпки эти играли роль украшения, гарнира, что ли. Главный актер пытался вести себя как бы во власти заблуждения, будто он сияет в своей славе один-одинешенек, – но тщетно.

Было еще четверо ведущих актеров: мистер Пеннингтон, к. а.[22], мистер Водри, к. а., со стороны истца, и мистер Касс, к. а., и мистер Крепитюд, к. а. со стороны ответчика. Эти актеры были звезды в своей профессии, как бы менее блистательные, а на самом-то деле даже и поярче, чем исполнитель в малиновом костюме. Парики были у них качеством похуже, и невидные костюмы; но их это ничуть не занимало, ибо, если он получал сотню в неделю, они получали сотню в день. Трое второстепенных исполнителей получали в день по десяти гиней; один имел поручение приглядывать за делом – от самого епископа и от капитула аббатства, ибо, принадлежа к братству христиан, а потому терзаясь и ужасаясь из-за косвенного допущения ответчика, что якобы они у себя погребли лакея, епископ и капитул решились ни под каким видом не допускать эксгумации. Статистами, роль которых состояла в том, чтобы шептаться между собою и с артистами, были поверенные, секретари поверенных; и совместные их усилия оценивались в сто пятьдесят фунтов в день. Двенадцать достойнейших мужей на скамье присяжных получали совокупно примерно такую сумму, которая позволила бы королевскому адвокату безбедно продержаться в живых в течение целых пяти минут. Общие расходы предприятия составляли, таким образом, шесть, не то семь сотен фунтов в день. Предварительные же затраты исчислялись в тысячах. И все бы, все прекрасно окупилось, будь для представления нанят, скажем, Ковент-Гарден и ложи продавались бы, как на Тетраццини[23] и Карузо, но в нелепом зале, как ни был он набит до самых до опасных своих дверей, убытки, конечно, могли быть прямо роковые. К счастью, делу оказывалась поддержка не только со стороны государства, но и со стороны двух богачей-капиталистов, Уиттни Си Уитта и мистера Оксфорда; а потому устроители вполне могли благородно пренебречь презренными финансовыми соображениями и спокойно предоставить исполнителям вольно предаваться искусству для искусства.

Открывая слушание, мистер Пеннингтон, к. а., мгновенно представил доказательства своего редкого исполнительского дара. Начал он спокойно, по-домашнему, обращаясь к присяжным, как к друзьям детства, а к судье, как к сообразительному родному дядюшке, и в самых простых, доходчивых словах поведал о том, что истец, мистер Уиттни Си Уитт, требует с ответчика семьдесят две тысячи фунтов, то есть сумму, заплаченную им за никчемные поделки, подсунутые почтенному и близорукому истцу в качестве шедевров. Мистер Пеннингтон поведал о жизни и смерти великого художника Прайама Фарла, о торжественном его погребении и скорби всего мира. Он поподробнее остановился на гении Прайама Фарла и на доверчивой натуре истца. Далее он задался вопросом, кто мог бы осуждать истца за то, что он поверил в честность фирмы с таким безупречным именем, как Парфитты. Затем он рассказал, как по случайности, по штемпелю на задней стороне холста, вдруг обнаружилось, что те картины, которые, как утверждалось, принадлежали кисти Прайама Фарла, писались уже после его кончины.

И он продолжил, не меняя тона:

– Объяснение тут проще простого. Прайам Фарл, оказывается, вовсе и не умер. Умер его лакей. Совершенно естественно, более чем натурально, великий гений Прайам Фарл решает провести всю оставшуюся жизнь простым лакеем. Всех он обманул: доктора, кузена своего Дункана Фарла, власти, епископа и капитул Вестминстерского аббатства – словом, всех на свете! В качестве Генри Лика он женится, в качестве Генри Лика снова принимается за живопись – в Патни; за таковым занятием он проводит несколько лет, ни в ком решительно не возбуждая ни малейших подозрений. И вдруг, – по странному совпадению, сразу же после того, как мой доверитель пригрозил ответчику судом, – он открывает свое истинное лицо, как Прайам Фарл. Вот такое простейшее, достовернейшее объяснение, – проговорил мистер Пеннингтон, к. а., и прибавил, – каковое сейчас представит вам на рассмотрение ответчик. Конечно, вас, людей бывалых, многоопытных, оно тотчас же убедит. Вы не станете же отрицать, что подобное то и дело происходит, что это вещи повседневные, привычные, на каждом шагу встречаются. Мне, пожалуй, даже стыдно, что вот стою тут перед вами и тщусь опровергнуть историю, столь правдоподобную, столь убедительную. Чувствую, что дело мое почти пропащее. Однако, делать нечего, я уж попытаюсь.

И так далее, в том же духе.

То было одно из грандиознейших его свершений в области иронии, которую так любят присяжные заседатели. И в публике решили, что дело, считай, решено.

После того, как мистер Уиттни Си Уитт и секретарь его наполнили весь зал гнусавым отзвуком Нью-Йорка (сдержанная ярость престарелого Уитта произвела сильное впечатление), была вызвана свидетельница миссис Лик. Ее под обе руки поддерживали два викария, однако им не удалось сдержать ее рыданий под мощный оклик пристава. Она заявила о своем браке.

– Это ваш муж? – осведомился мистер Водри, к. а. (принявший на себя главную роль, ибо Пеннингтон, к. а., был занят уже в другой пьесе и в другом театре), хорошо отрепетированным драматическим жестом указывая на Прайама Фарла.

– Да, – прорыдала миссис Лик.

Несчастная сама верила тому, что говорила, а викарии, хоть и не проронив ни слова, сумели впечатлить присяжных. Когда к допросу приступил Крепитюд, к. а., и заставил-таки ее признать, что при первой встрече с Прайамом у него на Вертер-стрит она его не вполне узнала, она ответила:

– Но потом-то я сообразила. Неужели же может женщина не узнать отца своих детей?

– Может, – вставил судья. Была ли это шутка, или нет – тут мнения публики разделились.

Миссис Лик была, надо сказать, жалка, но уж нисколько не забавна. Зато мистер Дункан Фарл, сам того не желая, несколько разрядил атмосферу.

Дункан с негодованием отмел всякую возможность того, что Прайам – это Прайам. Он подробно изложил все обстоятельства, сопровождавшие смерть на Селвуд-Teppac, и пятьюдесятью различными способами доказал, что Прайам никак быть Прайамом не может. Этот человек, выдающий себя здесь за Прайама, – не джентльмен даже, тогда как Прайам – кузен Дункана Фарла! Дункан был свидетель безупречный, сдержанный, точный, непоколебимый. Приступив к допросу этого свидетеля в интересах своего клиента, Крепитюд просил, чтоб он подробно описал свою детскую встречу с Прайамом. Никакой настырности Крепитюд не проявлял.

– Расскажите нам, как это все было, – просил Крепитюд.

– Ну, мы подрались.

– О! Подрались! Но из-за чего же подрались два нехороших мальчика? (Смех в зале.)

– Из-за кекса с изюмом, кажется.

– О! Не с тмином, например, а именно с изюмом? (Громкий смех в зале.)

– По-моему, с изюмом.

– И каков же был исход кровопролитной схватки? (Громкий смех.)

– Кузен мне вышиб зуб. (Бурные раскаты смеха, в котором участвует и суд.)

– И что же вы ему сделали?

– Кажется, ничего особенного. Помню, одежду на нем порвал. (Смех переходит во всеобщий рев, в котором принимают участие все, кроме Прайама и Дункана Фарлов.)

– О! И вы уверены, что все это точно помните? (Взрыв истерического смеха.)

– Да, – отчеканил Дункан Фарл, холодно припоминая прошлое. У него был отсутствующий взгляд, и он прибавил: – Помню, на шее у моего кузена, под воротником, были две маленькие родинки. Да, я точно помню. И как это я сразу не сообразил.

Конечно, когда вам говорят со сцены ну хоть бы и про одну родинку, это ужасно, удивительно смешно. При упоминании же о двух родинках сразу зал буквально покатился со смеху.

Мистер Крепитюд склонился к поверенному напротив; тот склонился к своему секретарю, секретарь что-то шепнул Прайаму Фарлу, и тот кивнул.

– Э-э… – начал было мистер Крепитюд, но осекся и сказал Дункану Фарлу: – Благодарю вас. Вы можете занять свое место в зале.

Потом свидетель по имени Жюстини, кассир в «Отель де Пари», в Монте-Карло, объявил под присягой, что Прайам Фарл, знаменитый живописец, на четыре дня останавливался у них в отеле в мае, в жаркую погоду, семь лет тому назад, и то лицо в суде, которое ответчик выдает за Прайама Фарла, ничего общего с тем знаменитым живописцем не имеет. И никакие расспросы адвокатов не могли поколебать мистера Жюстини. Вслед за ним выступил распорядитель из отеля «Бельведер» в Монт-Перелине, близ Веве в Швейцарии, повторил подобный же рассказ и остался столь же тверд.

А дальше вынесены были сами картины, явились эксперты, и началось подробное освидетельствование. Но едва оно началось, пробили часы, и на сегодня представление закончилось. Главные актеры скинули с себя сценические костюмы и схватились за вечерние газеты, дабы убедиться в том, что репортеры, как всегда, возносят им хвалы. Судья, подписчик агентства по рассылке газетных вырезок, рад был обнаружить, что ни одна из его шуток не была опущена ни одной из девятнадцати главных утренних лондонских газет. Стрэнд и Пикадилли только и думали, что о деле Уитта против Парфиттов: его на все лады склоняли вечерние плакаты и пронзительные голоса мальчишек-газетчиков. Телеграфные провода трясло от дела Уитта против Парфиттов. В больших промышленных городах заключались пари, и ставки делались большие, очень большие. Англия, одним словом, была довольна, и главные актеры имели право спокойно перевести дух. Но люди самые дотошные, по клубам, по пабам, туманно говорили что-то насчет двух родинок, и что, мол, Прайам тогда кивнул в ответ, когда ему шептал что-то секретарь: подобные детали не ускользают от современных очеркистов, зарабатывающих тысячу фунтов в год. И люди самые дотошные считали, что эти родинки обещают много еще чего очень даже интересного.

«Лик дает показания».

Новость полетела по телеграфным проводам, попала на плакаты через пять минут после того, как Прайам принес присягу. Англия затаила дух. Три дня прошли с начала слушания (ведь актеры, получающие по сотне фунтов в день, не станут щелкать хлыстом над экспертами, зарабатывающими по десятке; и потому дело продвигалось сдержанным и важным шагом), и страна ждала щелчка.

Никто, кроме Элис, не знал, чего можно ожидать от Прайама. Элис знала. Она знала, что он в ужасном состоянии, и это может привести к ужасному исходу; и знала, что ничего не может с ним поделать! Была, была с ее стороны попытка омыть его светом разума, но успеха не имела. А повторять попытку Элис не решалась. Пеннингтон, к. а., к тому же настоял на том, чтоб она покинула зал на время показаний мужа.

Прайам ко всему процессу относился с возмущением, то жгучим, то холодным. Все это разбирательство было ему в высшей степени противно. Он ненавидел Уитта столь же остро, как ненавидел Оксфорда. Всего-то он и просил от мира, что тишины, укромности, немного, кажется, совсем немного, но даже в этом было ему отказано. Он не просил, чтоб его хоронили в Вестминстерском аббатстве; погребение это ему навязали. А если он решил назваться другим именем – кому какое дело? Если он предпочел жениться на простой женщине, жить в пригороде и писать картины по десяти фунтов каждая, кому это мешало? И зачем понадобилось выволакивать его на люди из-за того, что два субъекта, на которых ему было решительно плевать, повздорили из-за его картин? Чего ради ему портили жизнь в Патни, изводили наглым любопытством зеваки, репортеры? И за что, за что, с помощью синего клочка бумаги, его подвергли невыносимой пытке, заставили, сгорая со стыда, явиться перед целым светом в качестве свидетеля? Эта последняя незаслуженная кара, этот нестерпимый ужас венчали все, лишая его сна много ночей подряд.

Давая показания, он имел, конечно, вид пойманного преступника – эти нервные жесты, дрожащие приспущенные веки, слабый, сиплый голос, который он с трудом выталкивал из горла! Нервозность с подоплекою обиды составляет роскошный материал для пластического искусства перекрестного допроса, и Пеннингтон, к. а., прямо-таки бил копытом, так и рвался в бой, тогда как Крепитюд, к. а., выказывал куда меньше рвения. Крепитюд был адвокат ответчика, мистера Оксфорда, так что Прайам был его свидетель, но свидетель жуткий, свидетель, настойчиво, свирепо отказывавшийся открыть рот до того, как дал присягу. Да, он, разумеется, кивнул в ответ на шепот того секретаря того поверенного, но своего кивка он подтвердить не пожелал и ни единым словом не помог мистеру Крепитюду во все три дня процесса. Сидел себе и молча полыхал.

– Ваше имя Прайам Фарл? – начал Крепитюд.

– Да, – хмуро буркнул Прайам, и по всему видно было, что этот человек лжет. Он украдкой поглядывал на судью, как будто бы судья – бомба с запаленным фитилем.

Допрос начался неубедительно и дальше продолжался из кулька в рогожку. Самая мысль о том, что этот запуганный, виляющий тип – всемирно известный, прославленный, великий Прайам Фарл, была просто смехотворна. Крепитюду приходилось призывать на помощь все свое самообладание, чтоб не накричать на Прайама.

– И это все, – заключил Крепитюд, после того как Прайам дал робкие, дурацкие объяснения о своей жизни после смерти Генри Лика. И кто же эдакому поверит? Он объявил, что «эта Лик» ошибкой приняла его за своего мужа, потом добавил, что она истерична, и уж такое замечание окончательно восстановило против него публику. Заявление, что у него, собственно, не было никаких определенных оснований выдавать себя за Лика – мол, так просто, вдруг нашло – принято было с немым презрением. Когда Прайама просили объясниться по поводу показаний отельных служащих, и он ответил, что то и дело за него представительствовал лакей, – это уж было черт знает что такое.

В публике удивлялись, отчего же Крепитюд не спрашивает насчет двух родинок. На самом деле Крепитюд боялся их касаться. Упомянув о родинках, он все поставил бы на карту, и мог все потерять.

А вот Пеннингтон, к. а., спросил про родинки. Не ранее, однако, чем убедительнейшим образом продемонстрировал суду путем двухчасового перекрестного допроса, что Прайам ничего не знает о своем собственном детстве, ничего не знает ни о живописи, ни о сообществе художников. Он сделал из Прайама котлету. И голос Прайама звучал все глуше, и жесты все больше выдавали в нем лжеца.

Пеннингтон, к. а., сделал несколько блистательных ходов.

– Итак, вы утверждаете, что вместе с ответчиком пошли в его клуб, и там он вам поведал о своих невзгодах!

– Да.

– Он предлагал вам деньги?

– Да.

– О! И какую же он предложил вам сумму?

– Тридцать шесть тысяч фунтов. (Волнение в зале.)

– Тэк-с! И за что же были вам предложены такие деньги?

– Не знаю.

– Не знаете? Да будет вам.

– Я не знаю.

– И вы приняли это предложение?

– Нет, отказался.

– И почему вы отказались от такого предложения?

– Просто не захотел его принимать.

– Стало быть, денег никаких ответчик в тот день вам не вручал?

– Вручал. Пятьсот фунтов.

– И за что же?

– За картину.

– За картину, точно такую, как те, что вы продавали по десять фунтов?

– Да.

– И вам это не показалось странным?

– Нет.

– И вы продолжаете утверждать, – имейте в виду, Лик, вы принесли присягу! – вы продолжаете утверждать, что отказались от тридцати шести тысяч фунтов с тем, чтобы принять пятьсот?

– Я продал картину за пятьсот фунтов. (Плакаты на Стрэнде: «Строгий допрос Лика».)

– Теперь – по поводу той встречи с мистером Дунканом Фарлом. Вы же, разумеется, Прайам Фарл, вы же, разумеется, все это помните?

– Да.

– Сколько вам тогда было лет?

– Не знаю. Десять, или около того.

– О! Вам было около десяти лет. Самый возраст для кекса. (Бурный хохот в зале.) И мистер Дункан Фарл говорит, что вы ему выбили зуб.

– Выбил.

– А он на вас порвал одежду.

– Было дело.

– Он говорит, что запомнил этот факт, потому что у вас на шее обнаружились две родинки.

– Да.

– Есть у вас две эти родинки?

– Да. (Невероятное волнение в зале.)

Пеннингтон помолчал.

– И где они расположены?

– У меня на шее, под воротничком.

– Будьте добры, положите на это место руку.

Прайам приложил руку к шее. Волнение в зале было чрезвычайное.

Пеннингтон снова помолчал. Но, убежденный в том, что Прайам самозванец, он продолжал с издевкой:

– Быть может, если моя просьба вам не представится слишком наглой, вы снимете воротничок и покажете свои родинки суду?

– Нет, – отчеканил Прайам. И в первый раз прямо взглянул мистеру Пеннингтону в лицо.

– Быть может, вы предпочли бы снять воротничок в комнате Его чести, если Его честь не возражает?

– Я нигде не стану снимать воротничок.

– Однако же… – начал судья.

– Я нигде не стану снимать воротничок, Ваша честь, – выговорил Прайам громко. Снова на него нахлынули возмущение и обида. Его прямо-таки взбесили эти эксперты, объявившие его картины ловкой, но ничего не стоящей подделкой его же работ! Если собственные картины, якобы написанные после его смерти, не могут доказать, что он – это он; если слово его отметается с издевкой этими хищными зверями в париках – почему какие-то там родинки должны доказывать, что он – это он. Он решил не сдаваться.

– У свидетеля, господа присяжные заседатели, – с торжеством провозгласил мистер Пеннингтон, – имеются две родинки на шее, как раз в том самом месте, на которое указывает мистер Дункан Фарл, но он не желает нам их приоткрыть!

Двенадцать юридических умов благородно задались вопросом, могут ли закон и правосудие Англии принудить свободного человека снять воротничок, если тот отказывается снимать воротничок. Судопроизводство, однако, продолжалось. Шестьсот, не то семьсот фунтов в день следовало отработать, и оставалось еще множество свидетелей. Следующей вызвали Элис.

Вызвали Элис, она поднялась на трибуну, добродушно кивнула старичку-приставу, поцеловала книгу так, будто это пухленький племянник, – и общее настроение вдруг переменилось, вдруг всем захотелось улыбаться. Она заметно припарадилась, надела все выходное, и тем не менее, глядя на нее, вы никогда бы не сказали, что перед вами жена сверхзнаменитого художника. В ответ на соответственный вопрос она сообщила, что до того, как вышла за Прайама Фарла, была вдовой подрядчика в строительной конторе, его весь Патни знал, и Уэндсуорт. Вот именно – вдова подрядчика в строительной конторе, которого весь Патни знал, и Уэндсуорт. То-то и оно, и сразу видно!

– Как вы встретились со своим нынешним мужем, миссис Лик? – спросил Крепитюд.

– Миссис Фарл, я извиняюсь, – весело поправила она.

– Ну хорошо. Миссис Фарл.

– По-моему, – раздумчиво сказала Элис, – это даже чудно, ей-богу, что вы меня миссис Лик называете, когда вам деньги платят за то, чтоб вы доказывали, что я миссис Фарл, мистер… ой, фамилию забыла.

Это уязвило мистера Крепитюда. Уязвило его и то, что свидетельница, давая показания, ведет себя так, будто у себя на кухне разговаривает с посыльным из мясной лавки. Мистер Крепитюд к такому поведению допрашиваемых не привык. Вдобавок, хоть Элис была его свидетелем, свидетелем защиты, он злился на нее уж потому, что злился на ее супруга. Мистер Крепитюд покраснел. Судейские сзади увидели, что шея у него вся побагровела над невыразимо белым воротничком.

– Не будете ли вы любезны мне ответить… – выговорил он.

– Я встретилась со своим мужем перед Сент-Джордж-Холлом, как было условлено, – сказала Элис.

– Но еще прежде. Как вы познакомились?

– Через брачное агентство.

– А-а! – заметил Крепитюд и решил этой тропой далее не следовать. Он начал понимать, что многого от Элис не добьется. Впрочем, она и сама оказалась в чрезвычайно трудном положении, ибо Прайам строго-настрого ей запретил вступать в переговоры с поверенными и секретарями поверенных, а потому Крепитюд не знал, какие западни ему сулит этот допрос. Он из нее вытянул подтверждение тому, что муж ее действительно Прайам Фарл, но никаких доводов она не приводила, и даже, кажется, не отдавала себе отчета в том, как ему необходимы эти доводы.

– Есть ли у вашего супруга родинки? – ни с того ни с сего спросил Крепитюд.

– Есть ли?.. – Элис вся подалась вперед.

Водри, к. а., так и подскочил.

– Прошу отметить, Ваша честь, что мой высокоталантливый собрат задает наводящие вопросы, – объявил Водри, к. а.

– Мистер Крепитюд, – проговорил судья, – вы не могли бы поставить свой вопрос иначе?

– Имеются ли у вашего супруга родимые пятна… э-э… на теле? – снова приступился Крепитюд.

– А-а! «Родинки», вы сказали? Можете не беспокоиться. Есть у него родинки, рядышком, вот тут, на шее, – и в наступившей тишине она точно показала место. Потом, заметив общее молчание, она прибавила: – Вот все, что я знаю.

Крепитюд, решив окончить допрос на этой выигрышной ноте, сел на свое место. И Элис пришлось отчитываться перед Водри, к. а.

– Вы познакомились со своим мужем через брачное агентство? – спросил он.

– Да.

– И кто же из вас первым прибегнул к услугам этого агентства?

– Я прибегла.

– И с какой же целью?

– Мужа, конечно, я найти хотела. А для чего ж еще люди в брачное агентство ходят?

– Вы здесь не для того, чтоб задавать вопросы, – отрезал Водри.

– Ну да, я-то думала, вы знаете, для чего люди ходят в брачное агентство. Что ж, век живи, век учись, – она весело вздохнула.

– И вы полагаете, что брачное агентство – самый лучший способ…

– А это смотря что вы имеете под «самый лучший», – сказала Элис.

– Ну, женственный.

– Да, – сказала Элис. – Полагаю. А если вы будете мне тут доказывать, что я не женственная, так я вам тоже скажу, что не мужественный вы.

– Итак, вы заявляете, что впервые встретились со своим мужем перед Сент-Джордж-Холлом?

– Да.

– И прежде никогда его не видели?

– Да.

– И как же вы его узнали?

– По фото.

– О, так он вам фотографию свою прислал?

– Да.

– С письмом?

– Да.

– И как было подписано письмо?

– Генри Лик.

– И это было до смерти того человека, который похоронен в Вестминстерском аббастстве?

– На пару дней пораньше. (Волнение в зале.)

– Итак, ваш муж себя называл Генри Ликом еще до той смерти?

– Да нет, не называл он себя. Письмо-то написал тот человек, тогда-то ведь он пока еще не умер. А муж нашел мой ответ и фото мое у того в бумажнике, потом уже. И шел случайно мимо Сент-Джордж-Холла, как раз когда я вроде…

– Так-так. Шел случайно мимо Сент-Джордж-Холла, как раз когда вы вроде… (Смешки в зале.)

– Ну, я его увидела и с ним заговорила. Понимаете, я ж тогда подумала, это тот самый, который письмо мне написал.

– Что же заставило вас так подумать?

– У меня фото было.

– Значит, тот, кто вам написал письмо и потом умер, послал вам не свою фотографию. Он вам послал чужую фотографию – а именно фотографию вашего супруга?

– Ну да. Чего ж тут непонятного? Я думала, вы поняли уже.

– И вы всерьез рассчитываете на то, что присяжные поверят вашему рассказу?

Элис с улыбкой повернулась к присяжным.

– Да нет, не то чтобы. Я и сама-то долго поверить не могла. Но это правда.

– Итак, сначала вы не верили, что ваш супруг – действительно Прайам Фарл?

– Ну да. Понимаете, ведь он же мне ничего такого и не говорил. Только вроде как намекал.

– А вы не верили?

– Не верила.

– Вы считали, что он лжет?

– Нет, просто – думаю, мало ли, что человек в голову себе забрал. Знаете, мой муж ведь не такой, как другие джентльмены.

– Готов себе представить, – сказал Водри. – И когда же вы впервые поверили, что ваш супруг – настоящий Прайам Фарл?

– Вечером это было, в тот день, когда мистер Оксфорд к нему приехал. Тогда он мне все и рассказал.

– Ara! В тот самый день, когда мистер Оксфорд ему заплатил пятьсот фунтов?

– Да.

– Как только мистер Оксфорд заплатил ему пятьсот фунтов, тотчас же вы и поверили, что ваш супруг подлинный Прайам Фарл. И вам это не кажется предельно любопытным?

– Так уж было, – только и сказала Элис.

– Вернемся, однако, к этим родинкам. Вы указали место на шее справа. А вы уверены, что родинки эти не с левой стороны?

– Постойте-ка, – она нахмурилась. – Когда он утром бреется, он теперь пораньше встает, я вижу его в зеркале, и в зеркале родинки эти слева. Ну да! Значит, на нем-то они с правой стороны. Да. Все сходится.

– И вы никогда не наблюдали их иначе, как в зеркале, любезнейшая? – вмешался вдруг судья.

Элис почему-то покраснела.

– По-вашему, это очень остроумно, – отрезала она и тряхнула головой.

В публике думали, что сейчас обрушится потолок. Но потолок не рухнул, благодаря премудрой глухоте судьи. В самом деле, не напади на Его честь внезапная глухота, трудно сказать, как бы сумел он совладать с возникшим положением.

– Можете ли вы как-нибудь нам объяснить, – осведомился Водри, – отчего ваш муж отказывается представить свою шею на обозрение суда?

– А я даже и не знала, что он отказывается.

– Но он отказывается.

– Ну, – сказала Элис, – если б вы меня не выгнали из зала, когда его допрашивали, может, я вам и подсказала бы. А так чего уж. И поделом вам.

И на этом кончилось выступление Элис.

Суд встал, в карманы знаменитых артистов хлынули еще семьсот фунтов стерлингов. По тону вечерних объявлений, по содержанию вечерних газет, по соображениям в набитых пригородных поездах очевидно было, что все разбирательство уперлось в вопрос о родинках. Есть у Прайама эти родинки – значит, он истинный Прайам. А нет – так, значит, он самый обыкновенный жулик. Публика взяла дело в свои руки. Неподкупный здравый смысл публики нашел себе применение. В целом, надо признаться, неподкупный здравый смысл был настроен против Прайама. Большинство считало, что вся история – ну просто чушь собачья. Не надо ума большого, чтобы понять, что, будь у Прайама эти две родинки, он бы, как дважды два, их показал. Других же, меньшинство, тех, кто толковал про психологию, про свойства художественной натуры, честили радикалами, либералами, политиканами и чуть ли не закоренелыми приверженцами буров[24].

Оставались, однако, еще кое-какие вопросы.

Почему, например, судья не притянул его за неуважение к суду? И упекли бы его куда следует, силком раздели бы – и вся недолга!

Или – почему Оксфорд не принанял кого покрепче, чтоб поругался с ним на улице, и ругань перешла бы в рукоприкладство, а там уж и одежду разорвать недолго?

Ничего себе – английское правосудие! Да грош ему цена, если оно не в состоянии даже заставить человека, чтоб показал присяжным свою шею! Смех, да и только, а не английское правосудие!

И полные поезда высмеивали данное установление своей страны в таких тонах, что, позволь себе подобное, скажем, иностранец, Европа была бы ввергнута в войну и в конце концов ей дали бы понять, где раки зимуют! Да, вековым традициям английского правосудия приходилось нелегко, а все потому, что Прайам не пожелал снимать воротничок.

А он не пожелал.

На следующее утро были консультации, были обсуждения, были совещания там и сям, и основной закон королевства так и сяк обрыскивали, пытаясь обнаружить законный способ исследовать родинки Прайама – все тщетно. Прайам благополучно явился в суд, как всегда, в высоком воротничке, и был тридцать раз сфотографирован у входа.

– Да он в нем спал! – крикнул какой-то весельчак.

– Не-а! Спорим, он свежий у него! – кричал другой. – Мадама небось за ним следит!

Подвергаясь подобным оскорблениям, человек, бросивший вызов высшему суду и правосудию, прошел к своему месту в театре. Судейские его пытались урезонить, он отвечал молчанием. Пронесся слух, что он прячет в кармане револьвер, дабы защищать невинность своей шеи.

Знаменитые артисты, смекнув, какое было бы безумие терять по шесть-семь сотен фунтов ежедневно из-за того только, что Прайам оказался упрямым идиотом, продолжали слушание дела. Мистер Оксфорд, уже с новой армией экспертов, известных всей Европе, рвался доказать, что картины, написанные после некоего погребения в Национальной Валгалле, написаны Прайамом Фарлом, ибо никем другим написаны быть не могут. То было, в некотором роде, доказательство посредством документа. Иначе говоря, из каждого квадратного сантиметра каждой картины выводилось непреложное заключение о наличии родинок на шее Прайама. Строгое доказательство – комар носу не подточит. Прайам, в своем высоком воротничке, сидел и слушал. Были у экспертов и два крупных достижения, оба, впрочем, непроизвольные. Во-первых, они наслали на судью здоровый сон, а во-вторых, так утомили публику, что та уже считала, что напрасно столь многого ждала от этого процесса. Экспертиза тянулась два дня целых и потянула еще на тысячу фунтов. На третий день Прайам, отчасти закаленный славой, явился в том же высоком воротничке и еще более решительный, чем прежде. В одной газете, среди громких криков о родинках и достижениях экспертов, проскользнуло тихое сообщение о том, что полиция собрала уже предварительные доказательства двоеженства, и арест его неминуем. Но с ним случилось кое-что, даже почище ареста за двоеженство.

Главный коридор отделения Королевской скамьи в Доме Правосудия, как и все главные коридоры, есть место странных встреч и разговоров. Здесь вас может ожидать и сюрприз, который изменит всю вашу оставшуюся жизнь, и просто приглашение на посредственный обед в нижнем ресторане; никто заранее не знает. Прайам, конечно, никакого приглашения на обед не получил. Протискиваясь сквозь толпу – потому что в этом коридоре разве что спичками и зубочистками не торгуют, в остальном же он ничем не отличается от утреннего Стрэнда – он увидел, как мистер Оксфорд беседует с какой-то дамой. Ну а он ни единым словом не обменялся с мистером Оксфордом после той исторической сцены в клубе, и впредь не собирался хоть единым словом с ним обмениваться; однако между ними не произошло и формального разрыва. Самое благоразумное, следственно, было повернуть и пойти другим коридором. Так Прайам бы и смылся, ибо очень был способен на поразительное благоразумие, когда надо избежать ненужной встречи. Но в ту самую секунду, когда он поворачивал, дама, беседовавшая с мистером Оксфордом, увидела его, шагнула к нему с быстротою мысли и протянула ему руку. Высокая, тощая, чопорно достойная при всей резкости движений, как у заводной куклы. Юбка, плащ, все это было у нее – не придерешься; но притом, увы, – большие ноги (не ее вина, конечно, хотя мы склонны считать большие ноги преступлением), а оперенная шляпа – и того больше. Свой возраст она скрывала под вуалью.

– Здравствуйте, мистер Фарл, – уверенно адресовалась она к нему, но голос дрогнул.

То была леди София Энтвистл.

– Здравствуйте, – ответил он и тоже протянул ей руку.

А что еще он мог сказать, а что еще он мог сделать?

Тут руку протянул и мистер Оксфорд.

– Здравствуйте, мистер Фарл.

И, пожимая ненавистную руку мистера Оксфорда, опять Прайам сказал: «Здравствуйте».

Прошлого как не бывало; прошлое как бы исчезло, как будто кануло в пошлость многолюдного коридора. По всем правилам благородного поведения, леди Софии Энтвистл полагалось ткнуть в Прайама дрожащим пальцем и выставить его на позор пред целым светом, как безжалостного похитителя доверчивых девичьих сердец; ему же полагалось дать пинка мистеру Оксфорду, вредному еврею. Но они всего-навсего пожали друг другу руки и пожелали друг другу здравствовать, хоть здравие друг друга едва ли пристально их занимало. Что и показывает, до какой же степени пришло в упадок древнее достоинство народа.

Потом они помолчали.

– Вы знаете, наверно, мистер Фарл, – вдруг заговорила леди София, – что я буду давать свидетельские показания на этом процессе.

– Нет, – сказал он. – Я не знал.

– Да, оказывается, весь континент обрыскали в поисках хоть кого-нибудь, кто б вас встречал под собственным вашим именем и безусловно мог бы вас опознать, и все напрасно – конечно, из-за своеобразия ваших манер во время путешествий.

– Подумать только, – сказал Прайам.

И этой женщине он строил куры. Он ее целовал. Они друг другу обещали руку и сердце. С его стороны, конечно, чистейшее безумие; однако, в глазах лица беспристрастного, никакое безумие не извиняло того, что он ее бросил, бежал от ее интеллектуальных чар. Взгляд его проник сквозь вуаль. Нет, она была даже моложе Элис. И не более некрасивая, чем Элис. И, рассуждая о картинах, она не вонзала ему нож в сердце, ввинчивая в рану. Она была одета лучше Элис. И эту милую сдержанность самой бы Элис нечем было крыть. Да, но все же… Она вела себя великолепно, как бы забыв про все, что ей выпало на долю. Да, но все же… Даже и в столь горький час он нашел в себе силы ее ненавидеть, за то, что он ей строил куры. И тут ему, конечно, нет прощения!

– Я была в Индии, когда впервые услышала про этот процесс, – продолжала леди София. – Сперва решила, что это просто-напросто новое дело Тичборна[25]. Ну а потом, зная вас, я в этом усомнилась.

– И поскольку леди София оказалась в Лондоне, – вставил мистер Оксфорд, – она, такая добренькая, согласилась принести свои бесценные свидетельства в мою пользу.

– Это, положим, сильно сказано, – возразила холодно леди София, – я здесь потому, собственно, что вы меня вынудили повесткой. И все из-за вашего знакомства с моей тетушкой.

– Вот именно! Вот именно! – поддакнул мистер Оксфорд. – Кому ж это приятно – давать показания и подвергаться перекрестному допросу! А уж вам! Тем более я вам признателен за вашу доброту, леди София.

Прайам все понял. Леди София, после его предполагаемой смерти, поведала родне об их помолвке, а наглый мерзавец мистер Оксфорд ее на эту удочку поймал и вынудил давать нужные ему показания. Вот-вот, – и после этих показаний все, кому не лень, станут острить в том духе, что чем жениться на тощей вековухе, Прайам Фарл предпочел прикинуться мертвым.

– Понимаете ли, – пояснил ему мистер Оксфорд, – леди Энтвистл, самое-то главное, видела вас в Париже с вашим лакеем вместе – и лакей был явно ваш слуга, а вы его господин. А значит, о том, чтоб она попалась на удочку лакею, выдающему себя за господина, не может быть и речи, тут номер не пройдет. И какое счастье, какое счастье, что я в самое время напал на след леди Софии! Подумать только! Вчера вечером!

И ни единого упоминания об упрямстве Прайама по поводу воротничка! Воротничок Прайама в глазах мистера Оксфорда был, по-видимому, неким явлением природы, как дождь, как риф на дне морском, как нечто, что приходится покорно принимать! И никакой досады на Прайама! Нет, положительно, великий дипломат этот мистер Оксфорд!

– Мне нужно вам сказать несколько слов, – обернулась к Прайаму леди София.

Мистер Оксфорд с поклоном ретировался.

А леди София пристально смотрела на Прайама. И снова ему пришлось признать, что она великолепна. Она была главной его ошибкой; но она была великолепна.

При последней встрече он ее обнимал. Она пришла в Вестминстерское аббатство на его похороны. И всего этого для нее как будто не существовало! Она стояла перед ним, спокойная, светская, приемля свое ужасное прошлое. И, кажется, она его простила.

Леди София сказала просто:

– Ну, мистер Фарл, давать мне эти показанья или нет? Вы понимаете ведь, что все от вас от одного зависит?

Но с чем сравнить ее небрежный тон? Прямо какое-то геройство. И даже ноги у ней стали меньше.

Он себе поклялся, что скорее даст себя разодрать в клочья, чем станет в угоду бессовестному мистеру Оксфорду сдирать с себя воротничок в присутствии всех этих драматических артистов. Его ужасно оскорбили, расстроили, над ним позорно измывались, им помыкали. Все совали нос в его дела, и он готов был скорей дать себя разодрать в клочья, чем выставлять напоказ эти родинки, которые вмиг решали дело.

Так вот – она его разодрала в клочья.

– Не беспокойтесь, прошу вас, – сказал он ей в ответ. – Я уж сам постараюсь.

В эту минуту явилась Элис, приехавашая следующим поездом.

– До свидания, леди София, – сказал, поклонившись, Прайам, и он ее покинул.

«Фарл снимает воротничок». «Уитт против Парфиттов. Процесс окончен». Эти и подобные плакаты трепал на Стрэнде ветерок.

Никогда еще в истории империи снятие полотняного крахмального воротничка (размер 42) не вызывало и тысячной доли того волнения, какое вызвало снятие данного воротничка. То был эпохальный жест. Им завершалась драма «Уитт против Парфиттов». Знаменитые артисты, занятые в пьесе, разумеется, не дали делу тотчас развалиться. Нет, оно должно было идти к концу степенно, стройно, величаво, согласно форме и расходам. Подобало вызвать и допросить новых свидетелей (например, докторов), а прежних вызвать снова. Дункана Фарла, например, снова допросили, и если положение было унизительно для Прайама, не менее унизительно было оно и для Дункана. Правда, у Дункана было то преимущество, что судья не спрягал и не склонял его в хвост и в гриву, произнося заключительное слово, как и присяжные, произнося вердикт. Англия вздохнула с облегчением, когда все это кончилось и знаменитые артисты ушли со сцены в блеске славы. По правде говоря, Англия, столь гордая своими установлениями, поднатерпелась страху. Методы ее судопроизводства чуть не посрамились из-за того, что кто-то там не захотел снимать воротничок на публике. Собственно, они и посрамились, но потом все обошлось, и Англия сделала вид, что методы именно сработали как надо. Ведь произошла бы жуткая несправедливость, если бы Фарл так и не снял этот свой воротничок. Поговаривали, естественно, что в тюрьме за двоеженство хочешь – не хочешь, а воротничок с тебя сдерут; но потом пронесся слух, что насчет двоеженства как-то, кажется, поторопились, и миссис Лик потом сама запуталась. Но так или иначе, английское правосудие вышло из передряги с честью. Ведь это жуть, какое было дело. И все теперь рассуждали исключительно умно. И газеты, особенно те, что повечерней, в один голос кричали, что Фарлу теперь несдобровать, какой он там ни знаменитый-гениальный.

Вставал вопрос: как Прайам угодил в тенета правосудия? Он не был двоеженцем. И вообще он ничего не сделал. Ровно ничего. Он даже судебному приставу ложных сведений не давал. И доктор Кашмор не мог пролить свет на происшествие, потому что доктор Кашмор умер. Жене и дочкам удалось-таки его доканать. Судья намекал, что высокодуховный гнев епископа и капитула настигнет Прайама Фарла; но звучало это несколько туманно и не доходчиво для профанного уха.

Короче говоря, ужасно непонятная история. И ради национального спокойствия, национального достоинства, национальной гордости, в конце концов, через несколько дней пришлось ее замять. И когда газеты объявили, что, по желанию Прайама, музей Фарла будет завершен постройкой и по всей форме передан нации, нация согласилась принять это возмещение морального ущерба и отправилась на отдых к морю.

На этом Элис настояла, а потому, перед последним расставанием с Англией, они туда отправились, и Прайам делал вид, будто всего лишь потакает Элис; на самом деле мрачное любопытство его толкало в том же направлении. Поехали автобусом, через весь Патни, до самого до Уэлам-Грин, а там пересели на другой автобус и, мимо Челси, мимо магазина военных и морских товаров, мимо отеля «Виндзор», проехали к самому Вестминстерскому аббатству. И после блеска октябрьского дня исчезли в прозрачном сумраке Валгаллы. Элис в первый раз увидела Валгаллу, хотя, конечно, слыхать-то про это дело она слыхала. Когда-то она ходила в Музей мадам Тюссо, и в Тауэр ходила, а в такую даль как-то все недосуг было добираться. И впечатление оказалось очень сильное. Служка им указал на неф; и они постеснялись просить более подробных объяснений. Духу не было спрашивать про это. Прайам слова не мог из себя выдавить. С ним бывало: заскочит что-то в горле, и рот открыть боишься, будто из него душа вылетит и невозвратно упорхнет. И Прайам ну никак не мог это найти. Кроме устрашающего надгробия Ньютона, неф был гол, как новорожденный. Но Прайам же прекрасно помнил, что его похоронили в нефе – и всего-то три года тому назад! Поразительно, правда, чего только ни происходит за три года? И он твердо знал: ничего тут не удаляли, потому что еще накануне «Дейли рекорд» спрашивала от имени возмущенной публики, неужели епископ и капитул полагают, что три месяца – срок недостаточный для исправления капитальнейшей ошибки по части похорон? Прайам был подавлен; он вообще был подавлен, собственно, после суда. Быть может, это гнев епископа с капитулом на него давил. Радостный трепет уже не пронимал его при виде, скажем, простой уличной сценки. А теперь еще этот гроб куда-то запропастился! И Прайам совсем уж приуныл.

Но вот, озираясь, раскрыв глаза, а еще больше рот, Элис вдруг вскрикнула:

– Ой, что это?

Она углядела надпись, выбитую на одной из каменных плит, составляющих весь пол собора. Оба наклонились. «Прайам Фарл» – гласил красивый шрифт, и были еще даты рождения и смерти. И все. Рядом, на соседних плитах, проступали другие славные имена. Такая строгость обозначения мест вечного покоя понравилась Прайаму, он вдруг почувствовал гордость самим собой и этой смешной Англией, которую, сами не зная почему, мы все так любим. Мрак его рассеялся. И знаете, какая мысль вдруг хлынула от сердца к голове Прайама? «О господи! Да я теперь буду писать картины еще лучше прежнего!» И жажда снова начать работу вдруг на него напала. Даже слезы навернулись на глаза.

– А мне нравится! – шепнула Элис, разглядывая плиту. – По-моему, красиво.

Ну, а он сказал, ведь так он правда думал, потому что ему снова захотелось жить, до дрожи захотелось жить:

– Как хорошо, что меня там нет.

И они друг другу улыбнулись, и руки их непроизвольно встретились.

Несколько дней спустя епископ и капитул, подстегнутые жаркими укорами «Дейли рекорд», подправили плиты Валгаллы, под покровом ночи перенеся бренные останки бессмертного организма, известного как Генри Лик, на другое место.

Несколько дней спустя Северо-Германский пароход компании Ллойда вышел из Саутгемптона в сторону Алжира, среди прочих пассажиров унося Прайама и Элис. Стояла звездная, ветреная ночь, и белый кипень, вихрясь с кормы, тропой бежал к отодвигающейся Англии. Прайаму полюбились склоны Патни, широкая река под ними; но, покидая Англию, он, по-моему, не слишком тосковал. Пребывание в нашей стране не венчало его блеском. Он был не создан для светской жизни, не умел произвести впечатление, покрасоваться, и вовсе не выказывал благоразумия на важных поворотах своей судьбы. Он не умел красиво говорить, ни как-то уж особенно читать, ни выражать себя в выверенных поступках. Он умел выражать себя только на кончике кисти. Он только умел писать дивной прелести картины. И это в нем было главное. Во всем второстепенном он порой бывал даже и глуп. Но никогда он не бывал глуп на холсте. Тут он высказывался весь, высказывался в совершенстве для тех, кто умел его понять, для тех, кто умеет его понять, для тех, кто будет понимать его еще пятьсот лет. Так зачем же требовать от него еще чего-то? Зачем же в нем разочаровываться? Не требуем ведь мы от канатоходца, чтоб он играл прекрасно на бильярде. Вот вы, вы, зерцало благоразумия, вы-то, уж конечно, не совершали бы тех ляпов, не оступались бы, не обмишуривались, как Прайам; зато, понимаете ли, кой в чем в другом он был великолепен, прошу прощения, не вам чета.

А пароход спешил по белой удлиняющейся тропе, все прочь от Англии, и один вопрос время от времени всплывал в голове Прайама:

«Интересно, что они в следующий раз насчет меня придумают?»

Только не воображайте, будто бы они с Элис смотрели неотрывно на наш необычайный остров. Нет! Ничего подобного не происходило, и на то были у обоих у них свои причины. Лишь в минуты сравнительного покоя, всегда сменяющие вспышку, Прайам тихо размышлял, и видел собственные ограничения, и думал радостно о тех годах, какие расстилались перед ним, посвященные единственно тому, что так умел он делать, в сладостном изгнании с очаровательницей Элис.

– Слушаю, сэр?

Жюль, легендарный метрдотель «Гранд Вавилона», церемонно склонился перед энергичным мужчиной средних лет, когда тот стремительно вошел в курительную комнату и сел в плетеное кресло в углу возле зимнего сада.

Было без четверти восемь особенно душного июньского вечера, и в «Гранд Вавилоне» готовились подавать ужин. Мужчины самых разных комплекций, возрастов и национальностей, но каждый в безукоризненном вечернем наряде, рассеялись по просторному, залитому мягким светом помещению. Из зимнего сада доносился слабый аромат цветов и журчание фонтана. Направляемые Жюлем официанты тихо ступали по толстым восточным коврам, держа подносы с ловкостью жонглеров, принимали и разносили заказы с преисполненным важности видом, секрет которого известен лишь действительно первоклассному персоналу.

Здесь царила атмосфера покоя и безмятежности, свойственная отелю «Гранд Вавилон». Казалось, ничто не способно омрачить умиротворенное аристократическое однообразие бытия в этом идеально работающем заведении. Однако чуть позже вечером случился большой переполох, подобного которому в отеле «Гранд Вавилон» еще не бывало.

– Слушаю, сэр? – повторил Жюль, на сей раз с едва уловимой ноткой величественного неодобрения в голосе. Он не привык обращаться к посетителю дважды.

– О! – воскликнул энергичный мужчина средних лет и наконец поднял голову.

Прекрасный в своем неведении, что перед ним сам великий Жюль, посетитель позволил себе озорно блеснуть серыми глазами, заметив выражение лица метрдотеля.

– Принесите мне «Поцелуй ангела».

– Прошу прощения, сэр?

– Принесите мне «Поцелуй ангела» и побыстрее, будьте любезны.

– Если это американский напиток, боюсь, мы такого не держим, сэр, – отчетливо ледяным тоном проговорил Жюль, и несколько мужчин встревоженно обернулись, словно протестуя против малейшей угрозы их покою.

Впрочем, внешность того, с кем разговаривал Жюль, их несколько успокоила: с виду незнакомец походил на повидавшего жизнь, часто путешествующего англичанина, который интуитивно отличит один отель от другого и сразу поймет, где можно устроить скандал, а где лучше вести себя, как в клубе. «Гранд Вавилон» был отелем, в курительной комнате которого мужчины вели себя так, словно находились в клубе.

– Я и не рассчитывал, что у вас есть этот напиток. Однако вы можете его приготовить. Даже в таком отеле.

– У нас не американский отель, сэр. – Явная надменность слов была хитроумно замаскирована тоном смиренной покорности.

Энергичный мужчина средних лет выпрямился в кресле и невозмутимо взглянул на Жюля, который потягивал себя за знаменитые рыжие бакенбарды.

– Возьмите рюмку для ликера, – резковато, но не без толики благодушной снисходительности произнес он. – И налейте туда поровну мараскин[26], сливки и мятный ликер. Не взбалтывать. Не смешивать. Принесите мне. Да, и скажите буфетчику…

– Буфетчику, сэр?

– Скажите буфетчику, пусть запишет рецепт. Потому что я, вероятно, стану заказывать «Поцелуй ангела» каждый вечер перед ужином, пока стоит такая погода.

– Я пришлю вам напиток, – холодно произнес Жюль.

Этой финальной фразой Жюль давал понять, что он не простой официант, и тот, кто обходится с ним неуважительно, поступает так на свой страх и риск.

Несколько минут спустя, пока энергичный мужчина средних лет пробовал коктейль, Жюль участвовал в тайном совещании с мисс Спенсер, которая возглавляла бюро[27] «Гранд Вавилона». Оно находилось в просторном помещении с раздвижными стеклянными дверями, выходившими в вестибюль и курительную комнату. Здесь выполнялась лишь малая часть конторской работы по управлению огромным отелем. Комната преимущественно была обиталищем мисс Спенсер – личности столь же известной и важной, как и Жюль. В большинстве современных отелей бюро возглавляют мужчины, однако в «Гранд Вавилоне» поступили по-своему. Мисс Спенсер служила в конторе едва ли не с тех самых пор, когда «Гранд Вавилон» вознес к небесам свои внушительные печные трубы, и бессменно занимала пост, несмотря на причуды других отелей. Неизменно восхитительная в строгом платье из черного шелка, с маленькой бриллиантовой брошкой, безупречными манжетами, златокудрая, сегодня она выглядела точно так же, как и неопределенное количество лет назад. О ее возрасте не знала ни одна живая душа, кроме самой мисс Спенсер и, возможно, еще одного лица; впрочем, никто и не интересовался. Изящные, пленительные изгибы ее фигуры были совершенны; и по вечерам мисс Спенсер являла собой ценное украшение, которым мог бы по праву гордиться любой отель. Никто не сравнился бы с ней в знании справочника Брэдшоу[28], пароходного сообщения, а также репертуара театров и мюзик-холлов; и все же мисс Спенсер никогда не путешествовала, не посещала театров и мюзик-холлов. Казалось, она всю жизнь проводила в своем логове, передавая сообщения гостям, связываясь по телефону с различными службами или проводя доверительные беседы с избранными друзьями из числа служащих отеля, как в настоящий момент.

– Кто у нас в сто седьмом? – спросил Жюль у этой дамы в черном шелковом платье.

Мисс Спенсер сверилась с журналом регистрации.

– Мистер Теодор Рэксол, из Нью-Йорка.

– Я так и подумал, что он из Нью-Йорка, – произнес Жюль после краткой многозначительной паузы. – Но говорит по-английски не хуже нас с вами. Видите ли, ему нужен «Поцелуй ангела» – мараскин и сливки, представьте себе – каждый вечер. Я уж позабочусь, чтобы он тут не задержался.

Мисс Спенсер сухо улыбнулась в ответ. Описание Теодора Рэксола кратким «из Нью-Йорка» воззвало к ее чувству юмора, которого она была все же не лишена. Безусловно, она знала сама и знала, что Жюль тоже знает: этот Теодор Рэксол скорее всего единственный и неповторимый Теодор Рэксол – один из трех самых богатых людей в Соединенных Штатах, а следовательно, и в мире. Тем не менее мисс Спенсер сразу же встала на сторону Жюля.

Как не существовало на свете второго Теодора Рэксола, так не существовало и второго Жюля, и мисс Спенсер интуитивно разделяла возмущение последнего из-за сцены, которую устроил гость, будь он хоть миллионер, хоть император, осмелившись заказать «Поцелуй ангела» – эту неприличную смесь мараскина и сливок – в стенах «Гранд Вавилона». В отельном мире была известна непреложная истина, что в настоящий момент, помимо хозяина, в «Гранд Вавилоне» властвовали три бога: метрдотель Жюль, мисс Спенсер и самый могущественный из всех – Рокко, знаменитый шеф-повар, который зарабатывал две тысячи в год и владел шале на берегу Люцернского озера. Все солидные отели Нортумберленд-авеню и набережной Темзы безуспешно пытались переманить его к себе. Рокко прекрасно понимал, что даже ему не под силу подняться выше шеф-повара в «Гранд Вавилоне» – в отеле, который никогда себя не рекламировал и не принадлежал к акционерной компании, однако с легкостью занимал первое место среди всех отелей Европы: первый по дороговизне, первый по исключительности и первый по тому таинственному качеству, которое принято называть «стилем».

Расположенный на набережной Темзы, «Гранд Вавилон», несмотря на благородные пропорции, терялся между исполинскими соседями. Номеров в нем имелось не более трехсот пятидесяти, тогда как у двух отелей не далее четверти мили от него – шестьсот и четыреста соответственно. С другой стороны, «Гранд Вавилон» был единственным в Лондоне отелем с действительно отдельным, постоянно используемым подъездом для королевских особ. И если в отеле не принимали хотя бы немецкого принца или махараджу из какого-нибудь индийского штата, то считалось, что день прошел впустую. Когда Феликс Вавилон – в честь которого, а вовсе не в связи с прозвищем Лондона, был назван отель, – так вот, когда Феликс Вавилон в 1869 году основал отель он решил, что его заведение должно обслуживать монарших гостей: в этом и заключался секрет его блистательного успеха.

Сын богатого швейцарского финансиста, также владеющего отелями, он ухитрился обзавестись связями с дипломатами при нескольких европейских дворах, и денег на это не жалел. Множество королей, а теперь еще и несколько принцесс называли его запросто – Феликс, а сам отель – «У Феликса». И Феликс сообразил, что это отлично способствует делу. Управлялся «Гранд Вавилон» соответствующим образом. Основой его политики была неизменная сдержанность, покой, простота и неприметность. Отель служил своего рода тайной резиденцией. На крыше не виднелось золотой вывески, и не было никакого опознавательного знака на входе. Вы сворачивали со Стрэнда в маленький переулок к коричневому зданию с двумя распашными дверьми красного дерева, за каждой из которых стояло по швейцару; двери бесшумно открывались: вы попадали внутрь; и вот вы «У Феликса». Если вы желали остановиться в отеле, вы или ваш посыльный передавали визитную карточку мисс Спенсер и ни в коем случае не спрашивали про расценки. Интересоваться ценами в «Гранд Вавилоне» считалось дурным тоном; тарифы сражали наповал, но говорить о них было не принято. В конце визита вам выставляли счет, лаконичный и лишенный малейших деталей, и вы оплачивали его без возражений. Вас никто не просил приезжать в отель, никто не выражал надежду увидеть вас снова. В «Гранд Вавилоне» были неизмеримо выше подобных уловок. Отель презирал конкуренцию и отказывался ее замечать; и вследствие этого в течение сезона был практически всегда полон.

Если и было то, что в «Гранд Вавилоне» категорически не любили – на что, скажем, ощетинивались в ответ, – это когда заведение сравнивали с американским отелем или ошибочно за таковой принимали. В «Гранд Вавилоне» выступали решительно против американской манеры пить, есть и вообще пребывать в отеле – но особенно против американской манеры употреблять напитки. А значит, Жюль, вознегодовавший в ответ на просьбу принести мистеру Теодору Рэксолу «Поцелуй ангела», встретит поддержку.

– Кто-нибудь сопровождает мистера Теодора Рэксола? – поинтересовался Жюль, продолжая беседу с мисс Спенсер.

Он с презрением делал ударение на каждом слоге имени гостя.

– Мисс Рэксол. Она в сто одиннадцатом.

Жюль задумчиво погладил левый бакенбард, касавшийся белоснежного воротничка.

– В каком? – с особенным нажимом переспросил он.

– В сто одиннадцатом. А что я могла поделать? Других свободных номеров с ванной и гардеробной на том этаже не было, – извиняющимся тоном оправдывалась мисс Спенсер.

– Но почему вы не сообщили мистеру Теодору Рэксолу и мисс Рэксол, что мы не сможем их принять?

– Потому что поблизости находился Вавс.

На всем белом свете лишь три человека позволяли себе именовать мистера Феликса Вавилона игривым, но неуважительным прозвищем Вавс. Эти трое – Жюль, мисс Спенсер и Рокко. Прозвище придумал Жюль. Ни у кого другого не хватило бы ни остроумия, ни дерзости.

– Лучше сегодня же вечером переселить мисс Рэксол, – помолчав, сказал Жюль. – Предоставьте это мне. Я все устрою. Au revoir![29] Сейчас без трех восемь. Сегодня я лично прослежу за ужином.

И Жюль удалился, задумчиво потирая белые холеные руки. За ним водилась привычка потирать руки странными круговыми движениями – это означало, что скоро должно произойти нечто необычайное.

Ровно в восемь вечера ужин был подан в огромном salle à manger[30] – великолепном в своей строгости белом с золотом зале. За небольшим столом у окна сидела в одиночестве юная леди. Ее платье говорило о Париже, однако лицо безошибочно указывало на Нью-Йорк. Это было обворожительное лицо уверенной в себе девушки, которая давно привыкла делать то, что хочет, когда хочет и как хочет; лицо девушки, которая обучила сотни богатых молодых людей искусству прислуживать себе и которую за двадцать лет или около того так избаловали родители, что она возомнила себя кем-то вроде Самодержицы Всероссийской. Таких женщин делают исключительно в Америке, однако полного расцвета они достигают в Европе – на континенте, якобы самим Провидением предназначенном для их увеселений.

Юная леди у окна неодобрительно взглянула на карту меню, обвела взглядом обеденный зал и, восхитившись посетителями, нашла само помещение слишком скучным и тесным. Затем юная леди посмотрела в распахнутое окно и сказала себе, что хоть Темза на закате… довольно сносна, ей в жизни не сравниться с Гудзоном, на берегу которого у ее отца был огромный коттедж. Затем юная леди снова обратилась к меню и, надув хорошенькие губки, заключила, что ей совершенно нечего есть.

– Прости, что заставил тебя ждать, Нелла.

То был мистер Рэксол, бесстрашный миллионер, который отважился заказать «Поцелуй ангела» в курительной комнате «Гранд Вавилона». Нелла – полное имя которой было Хелен – настороженно улыбнулась родителю, оставляя за собой право выказать недовольство, ежели ей вдруг заблагорассудится.

– Папа, ты всегда опаздываешь, – с укором произнесла она.

– Только на отдыхе, – ответил мистер Рэксол. – Что дают на ужин?

– Ничего.

– Тогда давай закажем. Я проголодался. Я так голоден, только когда совсем не работаю.

– Консоме по-британски, – зачитала Нелла из меню. – Saumon d'Ecosse, Sauce Genoise, Aspics de Homard[31]. Боже! Кто станет есть это ужасное варево в такую жару?

– Нелла, это лучшая кухня в Европе! – возразил мистер Рэксол.

– Скажи, папа, – вдруг сменила тему она, – ты не забыл, что завтра мой день рождения?

– Разве я когда-нибудь забывал про твой день рождения, о моя дорогая, слишком дорогая дочь?

– В целом, ты был весьма недурным отцом, – ласково ответила Нелла. – И в награду в этом году я удовольствуюсь самым скромным подарком, который ты мне когда-либо дарил. Но получить его я желаю сегодня вечером.

– Хорошо, – произнес мистер Рэксол со смирением и готовностью к любому сюрпризу, которые так тщательно воспитывала в нем Нелла. – И что же это?

– А вот что. Давай сегодня на ужин закажем бифштекс и бутылку пива. Просто и изящно.

– Нелла, дорогая! – воскликнул мистер Рэксол. – Бифштекс и пиво, когда мы «У Феликса»?! Это невозможно! Более того, юным леди моложе двадцати трех не позволяется пить пиво.

– Я сказала стейк и пиво, и вообще-то мне уже двадцать три, а завтра будет двадцать четыре! – Мисс Рэксол стиснула свои маленькие белые зубки.

Раздалось деликатное покашливание. Рядом стоял Жюль. Вероятно, он из чистого азарта решил лично обслужить их стол. Как правило, за ужином Жюль не исполнял обязанности официанта. Он наблюдал издалека, как капитан со своего мостика во время вахты старпома. Постоянные гости отеля считали себя удостоенными особой чести, если Жюль обслуживал их стол.

После мимолетного размышления Теодор Рэксол с изящной небрежностью сделал заказ:

– Две порции бифштекса и бутылку пива.

Это был самый смелый поступок в жизни миллионера, однако в прошлом он выдержал не одно серьезное испытание и недостатка в храбрости уж точно не испытывал.

– Такого в меню нет, сэр, – невозмутимо ответил Жюль.

– Неважно. Приготовьте. Мы хотим именно это.

– Очень хорошо, сэр.

Жюль направился к двери на кухню и, лишь притворившись, что заглянул туда, сразу зашагал обратно.

– Мистер Рокко передает наилучшие пожелания, сэр, и сожалеет, что не сможет подать вам на ужин бифштекс и пиво, сэр.

– Мистер Рокко? – беспечно переспросил мистер Рэксол.

– Мистер Рокко, – твердо повторил Жюль.

– А кто это?

– Мистер Рокко – наш шеф, сэр, – произнес Жюль с видом человека, у которого спросили, кто такой Шекспир.

Мужчины смотрели друг на друга. Казалось невозможным, что Теодору Рэксолу, несравненному Рэксолу – хозяину тысяч миль железных дорог, городов и шестидесяти голосов в Конгрессе – бросил вызов метрдотель или даже целый отель. И все-таки именно это и произошло. Когда изнеженная спина Европы приперта к стенке, даже полк миллионеров не в силах обойти ее с фланга. На лице Жюля царило спокойное выражение силача, уверенного в победе.

Что касается Неллы, то она, зная своего отца, предвидела интересное развитие событий и невозмутимо ждала бифштекс. Она не была голодна, поэтому могла себе позволить подождать.

– Прошу прощения, Нелла, – обратился к дочери Теодор Рэксол. – Я на минутку.

И он вышел из обеденного зала. Никто из окружающих не узнал миллионера, ибо в Лондоне он не был известен: с момента последнего визита Теодора Рэксола в Европу прошло более двадцати лет. Но если бы кто-нибудь случайно взглянул на его лицо, этот несчастный с трепетом ощутил бы, что вот-вот случится взрыв, который обрушит «Гранд Вавилон» в Темзу.

Жюль предусмотрительно спрятался за углом. Он сделал свой ход. Теперь настала очередь противника. Длительный и богатый опыт подсказывал Жюлю, что гость, который затевает войну с официантом, практически всегда проигрывает. У метрдотеля в этом поединке слишком много преимуществ.

Есть все-таки на свете люди с неисправимой привычкой добиваться своего, даже когда гостят в первоклассном отеле, и Теодор Рэксол уже давно овладел этим полезным навыком. За исключением тех случаев, когда его единственная дочь Хелен, росшая без матери, стойкая духом девочка, полагала, что отец переходит ей дорогу – тогда он мгновенно складывал оружие и уступал. Но если Теодор Рэксол и его дочь двигались в одном и том же направлении, что происходило довольно часто, тогда лишь небеса могли помочь тому несчастному, кто по роковому стечению обстоятельств оказывался у них на пути. Жюль, при всей его опытности и наблюдательности, не заметил, как воинственно выставили подбородки отец и дочь, иначе он передумал бы насчет бифштекса и пива.

Теодор Рэксол направился прямиком к вестибюлю и вошел в кабинет мисс Спенсер.

– Я желаю видеть мистера Вавилона, – заявил он. – Сию же минуту, без промедлений.

Мисс Спенсер неторопливо подняла златокудрую голову.

– Боюсь… – привычно начала она: среди прочих ежедневных обязанностей ей приходилось отваживать гостей, жаждущих встречи с мистером Вавилоном.

– Нет-нет, – перебил мистер Рэксол. – Никаких «боюсь». Я по делу. Будь вы обычным портье, я бы сунул вам в руку пару золотых, и дело в шляпе. Но раз уж вы не портье – и очевидно выше взяток, – я прямо говорю вам: мне нужно видеть мистера Вавилона по делу, не терпящему отлагательств. Меня зовут Рэксол. Теодор Рэксол.

– Из Нью-Йорка? – раздался за его спиной голос с легким иностранным акцентом.

Миллионер резко развернулся и увидел невысокого, похожего на француза лысого мужчину с седой бородкой, в длинном фраке безупречного кроя, в пенсне на тонкой серебряной цепочке, сквозь стекла которого сияли невинные, как у целомудренной девы, голубые глаза.

– Он самый, – коротко ответил мистер Рэксол.

– Вы желаете меня видеть? – поинтересовался новоприбывший.

– Вы мистер Феликс Вавилон?

Мужчина во фраке поклонился.

– В данный момент я желаю вас видеть больше всех на свете, – ответил Рэксол. – Я жажду, я сгораю от нетерпения видеть вас, мистер Вавилон. Мне нужно побеседовать с вами с глазу на глаз. Полагаю, я смогу утрясти свой вопрос за пару минут.

Мистер Вавилон взмахом руки пригласил миллионера пройти в боковой коридор, в конце которого располагалась его личная комната – настоящее чудо с мебелью и гобеленами в стиле Людовика XV. Как и многие богатые холостяки, мистер Вавилон имел весьма дорогостоящие вкусы.

Хозяин отеля и его гость уселись друг напротив друга. Теодору Рэксолу, как это часто бывает у миллионеров, крупно повезло – ведь мистер Вавилон взял за правило не отвечать на вопросы гостей, какими бы те ни были выдающимися, богатыми и настойчивыми. Если бы он в ту минуту по чистой случайности не зашел в кабинет мисс Спенсер, и если бы его не впечатлила внешность миллионера, вся американская напористость и смекалка мистера Рэксола не помогли бы ему в тот вечер добиться беседы с хозяином «Гранд Вавилона». Тем не менее Теодор Рэксол не подозревал, что ему просто повезло. Он решил, будто встреча – целиком его заслуга.

– Несколько месяцев назад я прочел в нью-йоркских газетах, – даже не откашлявшись, заговорил Теодор Рэксол, – что вы, мистер Вавилон, намеревались продать принадлежащий вам отель частной акционерной компании, однако, как выяснилось, сделка не состоялась.

– Да, не состоялась, – честно признался мистер Вавилон. – Потому что посредники между компанией-покупателем и мной решили заполучить кругленькую сумму в качестве тайной прибыли, а я отказался в этом участвовать. Они стояли на своем. А я на своем. В итоге сделка сорвалась.

– Вас устраивала предложенная цена?

– Вполне.

– Могу ли я поинтересоваться, какова она была?

– Вы покупаете, мистер Рэксол?

– Вы продаете, мистер Вавилон?

– Продаю, – кивнул мистер Вавилон. – На определенных условиях. Цена составляла четыреста тысяч фунтов, включая арендные права и имя. Но я продаю отель только с тем условием, что покупатель не перепродаст его акционерной компании по более высокой цене.

– Задам вам один вопрос, мистер Вавилон, – проговорил миллионер. – Какова средняя прибыль отеля за последние четыре года?

– Тридцать четыре тысячи фунтов в год.

– Покупаю, – с довольной улыбкой сказал мистер Рэксол. – И если вы не против, давайте обменяемся договорными письмами прямо здесь.

– Однако вы быстро приняли решение, мистер Рэксол. Вы давно обдумывали эту сделку?

– Отнюдь. – Рэксол взглянул на часы. – Я обдумывал ее ровно шесть минут.

Феликс Вавилон поклонился. Он привык к причудам богатых людей.

– Известность удобна тем, – продолжил Рэксол, – что не нужно тратить время на предварительные объяснения. Вы, мистер Вавилон, вероятно, знаете обо мне все. Я знаю о вас многое. Мы можем доверять друг другу дело без чьих-либо рекомендаций. Честное слово, покупка отеля или железной дороги не сложнее покупки часов, если у человека достаточно средств.

– Совершенно верно, – улыбнулся мистер Вавилон. – В таком случае составим простенький договор? Нужно уточнить некоторые детали. Впрочем, полагаю, вы еще не ужинали и предпочтете обдумать мелкие детали после трапезы?

– Я еще не ужинал, – веско произнес миллионер. – Могу ли в этой связи я попросить вас об одолжении? Не пошлете ли за мистером Рокко?

– Вы хотите его видеть, разумеется.

– Хочу, – кивнул миллионер и добавил: – Как раз насчет ужина.

– Рокко – великий человек, – пробормотал мистер Вавилон и коснулся звонка, не придав значения последним словам собеседника. – Мой поклон мистеру Рокко, – обратился он к посыльному, который явился на вызов. – Если его не затруднит, пусть зайдет ко мне на минутку.

– Сколько вы платите Рокко? – осведомился Рэксол.

– Две тысячи в год и привилегии одного из главных лиц отеля.

– Я дам ему эти привилегии и три тысячи в год.

– Вы поступите мудро, – заметил мистер Вавилон.

В это мгновение в комнату неслышно вошел Рокко – мужчина лет сорока, худой, с длинными тонкими руками и очень длинными каштановыми шелковистыми усами.

– Рокко, – проговорил Феликс Вавилон, – позвольте вам представить мистера Теодора Рэксола из Нью-Йорка.

– Ошень приятно, – поклонившись, с акцентом произнес Рокко. – Э-э… как это говорят? Миллионэ́р?

– Верно, – кивнул мистер Рэксол и быстро продолжил: – Мистер Рокко, хочу сообщить вам прежде всех остальных, что я купил отель «Гранд Вавилон». Если вы позволите мне и дальше пользоваться вашими услугами, буду счастлив предложить вам вознаграждение в три тысячи в год.

– Вы сказали три?

– Три.

– Ошень приятно.

– А теперь, мистер Рокко, сделайте одолжение, передайте Жюлю мой заказ – я непременно хочу, чтобы это был Жюль. Пусть принесет две порции бифштекса и бутылку пива в обеденный зал, стол номер семнадцать, минут через десять. И еще: удостоите ли вы меня чести отобедать со мной завтра?

У Рокко перехватило дыхание, он поклонился, пробормотал что-то по-французски и вышел.

Пять минут спустя продавец и покупатель отеля «Гранд Вавилон» подписали краткий документ, набросанный на листке бумаги с эмблемой отеля. Феликс Вавилон не задавал вопросов; его стоическая сдержанность поразила Теодора Рэксола большего всего. «Много ли владельцев отелей смогли бы не моргнув глазом позволить гостю заказать бифштекс с пивом?» – подумал он.

– С какого дня вам угодно, чтобы договор вступил в силу? – уточнил Вавилон.

– О! – непринужденно воскликнул Рэксол. – Не имеет значения, хоть с сегодняшнего.

– Как пожелаете. Я давно мечтал удалиться от дел. И вот момент наконец настал – да еще столь внезапно. Я готов. Вернусь в Швейцарию. И пусть сорить деньгами там не получится, все-таки это моя родина. Я стану богатейшим человеком страны, – грустно улыбнулся Феликс Вавилон.

– Полагаю, вы человек обеспеченный? – невзначай спросил Рэксол в свойственной ему фамильярной манере, словно эта мысль только что пришла ему в голову.

– Кроме средств, которые я получу от вас, у меня еще вложения на полмиллиона.

– Значит, вы станете почти миллионером?

Феликс Вавилон кивнул.

– Горячо поздравляю вас, сэр! – воскликнул Рэксол, будто судья, обращающийся к новичку-адвокату. – Девятьсот тысяч фунтов будут весьма недурно смотреться во франках – в Швейцарии.

– Несомненно, для вас подобная сумма показалась бы нищенской. А если бы вас спросили о размерах вашего состояния? – Феликс Вавилон попытался подражать раскованному собеседнику.

– Трудно сказать. Пожалуй, порядка пяти миллионов, – искренне ответил Рэксол, словно непременно рассказал бы больше, будь это в его власти.

– Вам приходилось испытывать трудности, мистер Рэксол?

– До сих пор приходится. Поэтому я взял отпуск и уехал с дочерью в Лондон, чтобы на время о них забыть.

– Выходит, покупка отелей – ваш способ развеяться?

– Какая-никакая новизна после железных дорог, – пожав плечами, рассмеялся Рэксол.

– Ох, друг мой, мало же вы знаете о том, что приобрели!

– Напротив, прекрасно знаю, – парировал Рэксол. – Я купил лучший в мире отель.

– Что правда, то правда, – согласился Вавилон, задумчиво разглядывая старинный персидский ковер. – Нигде в мире нет ничего, похожего на мой отель. Но вы еще пожалеете о покупке, мистер Рэксол. Конечно, это меня не касается, однако не могу не повторить, что вы еще пожалеете об этой покупке.

– Я никогда ни о чем не жалею.

– В таком случае вам это предстоит в очень скором времени, возможно, сегодня вечером.

– Почему вы так считаете?

– Потому что «Гранд Вавилон» – это «Гранд Вавилон». Вам кажется, что раз уж вы управляете железными дорогами, металлургическими заводами или пароходными линиями, значит, способны управлять чем угодно. Увы. Только не «Гранд Вавилоном». Есть в этом отеле нечто такое… – И Феликс Вавилон взмахнул руками.

– Прислуга у вас, естественно, ворует.

– Естественно. Думаю, я таким образом теряю фунтов сто в неделю. Но я о другом. Я говорю о гостях. Здешние постояльцы… очень уж неординарные личности. Знаменитые дипломаты, знаменитые финансисты, знаменитые аристократы – все величайшие люди в мире собираются под крышей моего отеля. Лондон – это центр мира, а мой отель… ваш отель – это центр Лондона. Однажды у меня одновременно останавливался король и вдовствующая императрица. Только представьте!

– Это высокая честь, мистер Вавилон, но в чем же вы усматриваете сложность?

– Мистер Рэксол, – грустно ответил тот, – куда делась ваша проницательность? Та самая проницательность, благодаря которой вам удалось сколотить такое огромное состояние, что даже вам не под силу его подсчитать? Разве вы не догадываетесь, что под крышей, где обычно собираются все сильные мира сего, неизбежно оказываются и всяческие безымянные пройдохи, злоумышленники, авантюристы и прочие обманщики? Это ясно как день – и темно как ночь. Мистер Рэксол, я никогда не знаю, кто меня окружает. Я никогда не знаю, что произойдет дальше. Лишь порой мелькнут передо мной обрывки чужих поступков и чужих тайн.

Вы упомянули служащих отеля. Почти все они хорошие, опытные, знающие. Но что еще мне о них известно? Мой четвертый су-шеф запросто может оказаться агентом какого-нибудь европейского правительства. А бесценная мисс Спенсер, возможно, подкуплена придворным портным или франкфуртским банкиром. Даже за Рокко может стоять кто-то еще.

– Так еще интереснее, – заметил Теодор Рэксол.

– Как долго тебя не было, папа, – попеняла отцу Нелла, когда тот вернулся за стол номер семнадцать.

– Двадцать минут, голубка моя.

– Ты обещал минуточку. Это не одно и то же!

– Видишь ли, мне пришлось подождать, пока нам приготовят бифштекс.

– У тебя были сложности с подарком к моему дню рождения?

– Никаких сложностей. Но вышло не так дешево, как ты говорила.

– Что ты имеешь в виду, папа?

– Лишь то, что я купил весь отель целиком. Смотри не проболтайся.

– Ты всегда был замечательным отцом! Ты подаришь мне на день рождения отель?

– Нет, я стану им управлять. Кстати, а для кого еще один стул?

Рэксол заметил, что на столе появился третий прибор.

– Для моего друга, который был здесь пять минут назад. И я, конечно, предложила ему разделить с нами обед. Он скоро придет.

– Могу ли я поинтересоваться, как его зовут?

– Диммок. А имя – Реджинальд. Он англичанин, и его занятие – сопровождать в качестве компаньона Ариберта, принца Познанского. Мы познакомились прошлой осенью, когда я была с кузиной Хэтти в Санкт-Петербурге. А вот и он. Мистер Диммок, это мой дорогой отец. Ему удалось уладить вопрос с бифштексами.

Теодор Рэксол увидел перед собой юного молодого человека с черными глазами, в которых искрилось мальчишеское озорство. Миллионер и юноша заговорили друг с другом.

Вскоре Жюль принес бифштексы. Рэксол попытался поймать взгляд метрдотеля, но безуспешно. Обед начался.

– Папочка! – воскликнула Нелла. – Как много ты взял горчицы!

– Ты полагаешь? – удивился Рэксол.

Миллионер случайно взглянул в зеркало между двумя окнами слева от себя и увидел в отражении Жюля, который, стоя за его стулом, многозначительно подмигнул мистеру Реджинальду Диммоку. Рэксол молча посмотрел на горчицу на своей тарелке: пожалуй, он и правда перестарался.

Как выяснилось, мистер Реджинальд Диммок, несмотря на крайне юный возраст, был человеком светским и прекрасным оратором. Их с Неллой беседа лилась неиссякаемым потоком. Они мило болтали о Санкт-Петербурге, о льдах, сковавших Неву, об оперном теноре, которого сослали в Сибирь, о достоинствах русского чая, о сладости русского шампанского и о самых разных обстоятельствах житья в России. Когда тема России была исчерпана, Нелла вкратце рассказала о том, что с ней происходило после того, как они с Реджинальдом познакомились в царской столице, и разговор плавно свернул на тему Лондона. И от нее уже не отклонялись вплоть до самого конца обеда, когда был съеден последний кусок бифштекса.

Теодор Рэксол отметил, что мистер Диммок почти не распространялся о своих путешествиях, о своем прошлом или будущем. Миллионер пришел к выводу, что юноша – обыкновенный придворный дармоед, и удивлялся, как тот сумел стать компаньоном Ариберта, принца Познанского. И вообще, кто такой этот Ариберт, принц Познанский? Рэксол, кажется, слышал о Познани; он полагал, что это скорее всего одна из германских земель, пять шестых населения которой составляла дворцовая прислуга, а остальные – угольщики или держатели гостиниц. Почти весь обед миллионер молчал – у него из головы не шло, как Жюль подмигнул Диммоку. Однако когда после мороженого подали кофе, Рэксол решил, что неплохо бы, в интересах отеля, побольше разузнать о приятеле дочери. Он никогда, даже на миг, не ставил под сомнение право Неллы иметь собственных друзей. Рэксол воспитывал дочь в духе свободы, полагаясь на ее врожденное здравомыслие, которое убережет девушку от бед; однако, помимо странного подмигивания, Рэксола поразило то, как Нелла держится с Диммоком. В ее отношении к юноше, помимо дружеской шутливости, ощущалось явное заискивание и желание угодить.

– Нелла говорит, мистер Диммок, что вы доверенное лицо принца Ариберта Познанского, – начал Рэксол. – Простите невежественного американца: Его Высочество Ариберт – наследный принц? Полагаю, в Европе этот титул называется кронпринц?

– Его Высочество не наследный принц и вряд ли им станет, – ответил Диммок. – Трон Великого герцогства Познанского принадлежит племяннику Его Высочества – Великому герцогу Евгению.

– Племяннику?! – изумилась Нелла.

– А почему нет, сударыня?

– Но принц Ариберт наверняка очень молод?

– По прихоти случая, который подчас вмешивается в генеалогию семьи, Его Высочество – ровесник Великого герцога. Отец покойного Великого герцога был женат дважды. Вот почему Его Высочество стал дядей в столь юном возрасте.

– Как приятно быть дядей своему ровеснику! Впрочем, полагаю, для принца Ариберта веселого тут мало. Ему приходится вести себя крайне почтительно и послушно – и перед кем? – перед племянником!

– Великий герцог и мой светлейший господин словно братья. В настоящее время, конечно, принц Ариберт – номинальный наследник трона. Но даже не сомневайтесь, Великий герцог вскоре женится на близкой родственнице императора, и если у них появятся дети…

Мистер Диммок умолк и пожал плечами.

– Великий герцог, – продолжил он, так и не завершив предыдущее предложение, – предпочел бы, чтобы трон достался принцу Ариберту. Он категорически не хочет жениться. Между нами говоря, по его мнению, брак – это такая скука. И все же Великий герцог германский обязан жениться. Это его долг перед страной, перед Познанью.

– Велика ли Познань? – без обиняков спросил Рэксол.

– Папа! – засмеялась Нелла. – Что за неудобные вопросы! Ты мог бы догадаться, что спрашивать о размерах Герцогства Познанского – плохой тон.

– Уверен, – с вежливой улыбкой откликнулся Диммок, – Великого герцога размеры его земель волнуют не меньше, чем любого другого человека. Точных цифр не скажу, но помню, что как-то раз мы прошли его владения от края до края за один день.

– Выходит, Великому герцогу путешествовать в своих землях особо некуда? Иначе говоря, солнце таки заходит над его империей.

– О да, – кивнул Диммок.

– Кроме пасмурных дней, – вставила Нелла. – По нраву ли Великому герцогу все время оставаться дома?

– Отнюдь. Он большой любитель путешествий, в отличие от принца Ариберта. Открою вам один секрет, о котором за пределами отеля пока никто не знает: завтра Его Высочество Великий герцог прибудет сюда с небольшой свитой.

– В Лондон? – изумилась Нелла.

– Да.

– В этот отель?

– Да.

– Боже, какая прелесть!

– Вот почему ваш покорный слуга сегодня здесь: своего рода авангард.

– Насколько я понял, – произнес Рэксол, – вы… мм… состоите при принце Ариберте, при дяде.

– Верно. Принц Ариберт тоже будет здесь. Дела Великого герцога и принца касаются важных финансовых вложений в связи с брачным контрактом Его Высочества. В высших кругах, как вы понимаете.

«Для такого скрытного человека, – подумал Рэксол, – ты слишком много болтаешь». А вслух произнес:

– Не перейти ли нам на веранду?

Когда они шли по обеденному залу, Жюль остановил мистера Диммока и передал ему письмо.

– Только что доставили с нарочным, сэр, – сказал метрдотель.

Нелла быстро повернулась к отцу и шепнула ему на ухо:

– Папа, оставь меня с мальчиком наедине, будь паинькой.

– Я же ноль, молчаливый раб, – шутливо возмутился Рэксол, слегка ущипнув руку дочери. – Используй меня, не стесняйся. Что ж, пойду осмотрю свой отель. – И он вскоре удалился.

Нелла и мистер Диммок уселись рядышком на веранде, потягивая напитки со льдом. Они красиво смотрелись вместе, в окружении растений, цветущих благодаря заботе садовника из Челси, и прохожие отмечали про себя, что между молодыми людьми, судя по всему, завязывался роман. Вероятно, так и было, но следовало бы получше узнать характер Неллы Рэксол, дабы предвидеть, какую именно форму примет этот роман.

Жюль лично подавал напитки и в десять вечера принес новую записку. Взглянув на нее, Реджинальд Диммок рассыпался в извинениях и сослался на неотложное дело, касающееся его светлейшего господина, дяди Великого герцога Познанского. Он спросил, послать ли за мистером Рэксолом или сопроводить к нему Неллу? Та весело ответила, что провожатый не требуется и вообще ей пора спать. И добавила, что они с папой стараются не зависеть друг от друга.

Тем временем Теодор Рэксол вновь направился в частные покои мистера Вавилона. По пути он обнаружил, что новость о смене хозяина отеля загадочным образом успела распространиться до самых нижних слоев местного общества. Коридоры гудели, словно растревоженный улей, и даже дворники обсуждали новость так, словно она имела для них значение.

– Не изволите ли сигару, мистер Рэксол? – любезно предложил мистер Вавилон. – И сделайте добрый глоток самого старого коньяка во всей Европе.

Через пару минут мужчины легко и непринужденно беседовали. Феликса Вавилона поразила способность Рэксола запоминать мельчайшие детали управления отелем. Что до Рэксола, он вскоре понял, что мистер Вавилон – настоящий принц среди управляющих отелями. Раньше американцу и в голову не приходило, что управление отелем, даже большим отелем, – столь увлекательное занятие, а кроме того, оно требует от руководителя недюжинных умственных способностей. Наконец мистер Рэксол выяснил, что сильно недооценил масштабы приобретения. «Гранд Вавилон» оказался огромной машиной. Мистеру Рэксолу, талантливому предпринимателю, понадобилось целых полчаса, чтобы уяснить, как работает отельная прачечная. А ведь прачечная – лишь одна из многочисленных служб и притом не самая крупная. Учет припасов, понимание соотношения между сырыми продуктами, полученными на кухне, и количеством блюд, поданных в обеденном зале и в номерах – то были сложные и деликатные вопросы. Когда Рэксол вник в детали, то сразу предложил внести кое-какие изменения, что привело к долгому теоретическому спору, за которым последовали разговоры на отвлеченные темы, и в какой-то момент Феликс Вавилон устало зевнул.

Теодор Рэксол взглянул на золотые часы на высокой каминной полке.

– Черт подери! – воскликнул он. – Уже три часа ночи! Мистер Вавилон, прошу меня извинить, что задержал вас до совершенно неприличного времени.

– Я много лет не получал такого удовольствия от вечера. Вы великодушно позволили мне говорить о моем любимом деле! Это я должен приносить извинения.

Рэксол встал.

– Я хотел бы задать вам один вопрос, – сказал Вавилон. – У вас есть хоть какой-то опыт управления отелем?

– Никакого, – признался Рэксол.

– В таком случае вы упустили свое призвание. Вы могли бы стать величайшим из всех управляющих отелями. Вы добились бы гораздо большего, чем я, а мне равных нет, хоть я управляю единственным отелем, а не дюжиной, в отличие от других. Мистер Рэксол, почему вы раньше не занимались отелями?

– Бог его знает, – засмеялся Рэксол. – Вы льстите мне, мистер Вавилон.

– Я? Льщу? Вы плохо меня знаете. Я никогда не льщу, разве что изредка какой-нибудь августейшей особе. И тогда это соответственно отражается на счете.

– Кстати, об августейших особах. Мне сообщили, что завтра сюда прибудут два немецких принца.

– Верно.

– Что полагается в связи с этим делать? Принимать их по протоколу: встретить в вестибюле с поклонами или что-нибудь в таком духе?

– Необязательно. Как сочтете нужным. Современный владелец отеля – это вам не хозяин средневекового постоялого двора: даже принцы знают, что он появляется, только если происходит какая-нибудь неурядица. Собственно говоря, несмотря на то, что Великий герцог Познанский и принц Ариберт уже не раз оказывали мне честь, останавливаясь здесь, я ни разу их не видел. Заверяю вас, что все уже приготовлено.

Они еще немного поговорили, а затем мистер Рэксол стал откланиваться.

– Позвольте проводить вас до номера. Лифты уже отключены, все опустело. Сам я ночую здесь. – С этими словами мистер Вавилон указал на дверь, ведущую в смежное помещение.

– Покорнейше благодарю, – откликнулся Рэксол, – но я хотел бы изучить свой отель самостоятельно. Надеюсь, я сумею добраться до своего номера.

Когда американец основательно углубился в лабиринт отеля, то уже не был так уверен, что отыщет свою комнату. Он запамятовал, где именно находится номер сто семь: на первом или на втором этаже.

Рэксол прошел мимо нескольких лифтов, но до сих пор не увидел ни одной лестницы. Во всех солидных отелях лестницы давно считались пережитком прошлого, и хоть архитекторы не отказывались от них насовсем ради старых добрых традиций, но прятали в самые дальние уголки – туда, где вид ступеней не оскорбит взыскательный вкус иностранных гостей.

Бесконечные коридоры отеля, слабо освещенные редкими электрическими лампами, зияли зловещей пустотой. Беззвучно шагая в легких ботинках по толстым коврам, Рэксол бродил по коридорам: при виде ночного отеля его охватило поразительное, доселе неизведанное мистическое чувство. Он будто слышал мирное посапывание тысяч призраков. Наконец Рэксол заметил лестницу, очень темную и узкую, и понял, что находится на первом этаже. Выяснилось, что комнаты на этом этаже заканчиваются номером семьдесят. Вскоре он нашел еще одну лестницу и поднялся выше. По цвету обоев Рэксол понял, что это нужный этаж и, удовлетворенно насвистывая, зашагал по длинному коридору. Внезапно в поперечном коридоре миллионеру послышались шаги, и он инстинктивно спрятался в нише, где стояли небольшой секретер и стул. Осторожно выглянув в коридор, Рэксол обнаружил то, что поначалу ускользнуло от его взгляда: на дверной ручке одной из спален была повязана белая лента. Затем из поперечного коридора вышел мужчина, и Рэксол отступил назад. Это оказался Жюль в надвинутой на глаза фетровой шляпе.

В тот же миг Рэксолу отчетливо вспомнились слова, сказанные Феликсом Вавилоном в их первую встречу. Миллионер пожалел, что не прихватил с собой револьвер. Он бы не смог объяснить, зачем ему револьвер в лондонском отеле с безупречной репутацией, но чувствовал, что оружие сейчас пришлось бы кстати. Рэксол решил, что если Жюль пройдет мимо ниши, то он схватит этого крайне подозрительного метрдотеля за горло и задаст пару вопросов напрямик. Однако Жюль остановился. Миллионер вновь тихонько выглянул из укрытия. Жюль с невероятной осторожностью повернул дверную ручку, обвязанную белой лентой. Дверь открылась, и метрдотель проскользнул внутрь. Вскоре ночной бродяга вышел в коридор, так же бесшумно притворил дверь, снял ленту и вернулся тем же путем, исчезнув в поперечном коридоре.

«Любопытно! – сказал себе Рэксол. – Весьма любопытно!» Ему захотелось посмотреть, в какой номер проникал Жюль.

– Чтоб меня! – изумленно пробормотал американец.

Это оказался номер сто одиннадцать, где остановилась его дочь! Рэксол потянул за ручку, но дверь была заперта. Американец побежал к себе в номер и схватил один из двух револьверов (какие обыкновенно делают для миллионеров) и поспешил вслед за Жюлем по поперечному коридору. Коридор заканчивался окном. Окно было распахнуто, и из него с невинным видом выглядывал Жюль. Десять бесшумных шагов – и Теодор Рэксол встал у него за спиной.

– Скажите-ка, друг мой, – обратился миллионер, небрежно взмахнув револьвером.

Жюль был застигнут врасплох, тем не менее он поразительным усилием воли взял себя в руки.

– Сэр? – произнес метрдотель.

– Я хотел бы знать, какого черта вы только что делали в сто одиннадцатом номере?

– Меня попросили туда зайти, – последовал невозмутимый ответ.

– Вы лжец и к тому же не очень умный. Это комната моей дочери. А теперь выкладывайте начистоту, пока я не решил, пристрелить вас или вышвырнуть на улицу.

– Прошу прощения, сэр, но в комнате сто одиннадцать остановился джентльмен.

– Предупреждаю, вы совершаете прискорбную ошибку, пытаясь со мной спорить. Советую впредь так не поступать. Мы отправимся в сто одиннадцатый вместе, и вы докажете мне, что его занимает джентльмен, а не моя дочь.

– Это невозможно, сэр, – ответил Жюль.

– Не думаю, – вскипел Рэксол и схватил метрдотеля за рукав.

Миллионер точно знал, что Нелла поселилась в сто одиннадцатом номере: Рэксол лично осмотрел комнату и проследил, чтобы дочь, ее багаж и горничная прибыли на место в целости и сохранности.

– Открывайте дверь, живо! – прошипел Рэксол, когда они добрались до номера сто одиннадцать.

– Я должен постучать.

– Именно этого вам делать не следует. Открывайте! Уверен, у вас есть свой ключ.

Под дулом револьвера Жюль нехотя повиновался, но жестом показал, что «умывает руки», не желая нести ответственность за столь грубое нарушение норм приличия в отеле. Рэксол шагнул внутрь. Комнату заливал яркий свет.

– К вам посетитель, который непременно желает вас видеть, – быстро доложил Жюль и удалился.

Мистер Реджинальд Диммок, все еще во фраке, с сигаретой в руках, поспешно поднялся из-за стола.

– Здравствуйте, мой дорогой мистер Рэксол. Весьма неожиданное… кхм… удовольствие видеть вас.

– Где моя дочь? Это ее номер.

– Правильно ли я услышал, мистер Рэксол?

– Осмелюсь повторить: это номер мисс Рэксол.

– Дорогой сэр, – отозвался Диммок, – боюсь, вы сошли с ума, предположив такое. Лишь уважение к вашей дочери мешает мне выставить вас вон силой за столь невообразимые обвинения.

У миллионера вдруг побелела переносица.

– С вашего позволения, – тихим спокойным голосом проговорил он, – я осмотрю гардеробную и ванную.

– Выслушайте меня, – гораздо более мягким тоном попросил Диммок.

– Я выслушаю вас потом, мой юный друг. – Рэксол направился в ванную и в гардеробную, но никого там не обнаружил. – Дабы мои действия не были неверно истолкованы, мистер Диммок, прошу заметить, что я целиком и полностью уверен в благоразумии своей дочери. Она способна себя защитить лучше любой из женщин, которых я когда-либо встречал. Но с тех пор, как вы приехали, в отеле имели место несколько странных происшествий.

Почувствовав дуновение холода на плече, Рэксол повернулся к окну.

– Например, – продолжил он, – я вижу, что здесь разбито стекло, причем, снаружи. Ну и как же это случилось?

– Если вы будете так любезны меня выслушать, мистер Рэксол, – со всей учтивостью заговорил Диммок, – я постараюсь объяснить. Когда вы вошли в мой номер, ваш первый вопрос показался мне оскорбительным, однако теперь я понимаю ход вашей мысли. – Юноша вежливо улыбнулся. – Около одиннадцати часов вечера я проходил по коридору и неожиданно заметил, что у мисс Рэксол неприятный разговор с отельной прислугой. Мисс Рэксол собиралась лечь спать, но в этот миг в окно ее номера влетел булыжник, брошенный, должно быть, с набережной, и, как видите, разбил стекло. Разбитое окно доставляло мисс Рэксол неудобство, а кроме того, она не желала более оставаться в этом номере. Ведь вслед за первым камнем мог прилететь и другой. Поэтому мисс Рэксол потребовала, чтобы ей поменяли комнату. Хотя слуги уверяли, что других свободных номеров с гардеробной и ванной нет, мисс Рэксол настаивала на своем. И я сразу же предложил ей поменяться комнатами. Она оказала мне честь, приняв мое предложение. Наш багаж переместили. В настоящий момент, полагаю, мисс Рэксол спит в номере сто двадцать четыре.

Теодор Рэксол несколько мгновений молча смотрел на молодого человека, и тут в дверь тихонько постучали.

– Войдите! – громко отозвался Рэксол.

Кто-то приоткрыл дверь, но остался стоять на пороге. Это была горничная Неллы, одетая в пеньюар.

– Мисс Рэксол велела кланяться. Кажется, здесь на каминной полке осталась ее книга. Мисс Рэксол не спится, и она желает почитать.

– Мистер Диммок, я приношу свои извинения, официальные извинения, – произнес Рэксол, когда девушка удалилась с книгой. – Спокойной ночи!

– Сущие пустяки, – с поклоном ответил Диммок.

И все же Рэксол не мог избавиться от сомнений. Сперва подмигивание Жюля, затем лента на дверной ручке, визит метрдотеля в сто одиннадцатый номер и, наконец, разбитое окно, причем разбитое снаружи. Рэксол не забыл, что время было три часа пополуночи. В ту ночь он почти не спал, но не пожалел о покупке «Гранд Вавилона». С этим приобретением скучать точно не придется.

Рано утром следующего дня он случайно встретил мистера Вавилона.

– Я освободил свой кабинет от личных бумаг, теперь он в вашем полном распоряжении, – заявил мистер Вавилон. – Если вы не против, я предпочел бы остаться в отеле в качестве гостя. Нам еще предстоит уладить детали, чтобы завершить сделку. И, полагаю, вы захотите задать мне несколько вопросов. К тому же, признаюсь честно, я не спешу расставаться с любимым местом так сразу. Это слишком больно.

– Я буду рад, если вы останетесь, – ответил миллионер. – Только в качестве моего персонального гостя, а не как гость отеля.

– Вы очень добры.

– Что касается вашей помощи, я не премину ею воспользоваться, однако должен заметить, у меня складывается впечатление, будто отель функционирует сам по себе.

– А! – воскликнул Феликс Вавилон. – Я слышал об отелях, которые функционируют сами по себе. В таком случае не сомневайтесь: они подчиняются закону тяготения и скользят вниз. Работы у вас будет очень много. К примеру, вы уже слышали о мисс Спенсер?

– Нет, – покачал головой Рэксол. – А что с ней?

– Ночью она таинственным образом исчезла, и никто не в силах пролить свет на это странное дело. В кабинете никого, шкафы пусты. Вам придется нанять на ее место кого-то другого, а найти замену мисс Спенсер – задача непростая.

– Хм-м… – задумчиво протянул Рэксол. – Помимо ее места, у нас сегодня открывается еще одна вакансия.

Некоторое время спустя миллионер устроился в личном кабинете бывшего хозяина отеля и нажал на кнопку звонка.

– Пришлите ко мне Жюля, – сказал он посыльному.

В ожидании метрдотеля Рэксол задумался об исчезновении мисс Спенсер.

– Доброе утро, Жюль! – бодро поздоровался он, когда в комнату с невозмутимым видом вошел метрдотель.

– Доброе утро, сэр.

– Присаживайтесь.

– Благодарю вас, сэр.

– Жюль, мы уже встречались сегодня, несколько ранее.

– Да, сэр, около трех часов пополуночи.

– Довольно странная история с внезапным отъездом мисс Спенсер, не правда ли? – начал Рэксол.

– Удивительная, сэр.

– Вы наверняка осведомлены о том, что мистер Вавилон передал права собственности на отель мне?

– Меня уведомили об этом, сэр.

– Полагаю, Жюль, вы в курсе всего, что происходит в отеле?

– Как метрдотель, я обязан за всем присматривать.

– Для иностранца, Жюль, вы отменно говорите по-английски.

– Я англичанин, сэр, родился и вырос в Хартфоршире. Вероятно, вас ввело в заблуждение мое имя. Я называюсь Жюлем лишь потому, что у метрдотеля любого действительно первоклассного отеля имя должно быть либо французское, либо итальянское.

– Вот как, – отметил Рэксол. – Полагаю, вы человек весьма сообразительный, Жюль.

– Не мне судить, сэр.

– Как долго отель пользовался вашими услугами?

– Чуть больше двадцати лет.

– Долгий срок для одного места службы. А вы не думаете, что настало время выбраться из привычной колеи? Вы еще молоды и могли бы сделать карьеру в другой, более широкой области.

Рэксол посмотрел на метрдотеля в упор. Жюль спокойно выдержал этот взгляд.

– Вы не удовлетворены моей работой, сэр?

– Сказать по правде, Жюль, на мой взгляд, вы… мм… слишком много подмигиваете. И весьма прискорбно, когда у метрдотеля появляется привычка снимать белые ленты с дверей номеров в три часа ночи.

Жюль слегка вздрогнул.

– Я понял, в чем дело, сэр. Вы желаете меня уволить под тем или иным, если можно так выразиться, соусом. Что ж, хорошо, я не удивлен. Порой случается, что хозяин отеля и метрдотель ощущают несовместимость характеров. И пока один из них не уйдет, страдает работа отеля. Я уйду, мистер Рэксол. Честно говоря, я уже подумывал подать заявление.

Миллионер понимающе улыбнулся.

– На какую сумму вы рассчитываете в качестве компенсации? Я хочу, чтобы вы покинули отель в течение часа.

– Мне не нужна никакая компенсация, сэр. Я никогда не опущусь до подобного. И покину отель через пятнадцать минут.

– В таком случае всего хорошего. Буду вам премного благодарен, если вы соблаговолите держаться от моего отеля подальше.

– Прощайте, сэр.

Рэксол поднялся из-за стола.

– Да, кстати, Жюль. Не пытайтесь устроиться в другие первоклассные отели в Европе. Я приму меры, чтобы вы гарантированно получали отказ.

– Не стану доказывать, что в одном только Лондоне наберется с полдюжины отелей, которые с превеликой радостью примут меня на службу, – ответил Жюль. – Скажу одно, сэр: я оставляю профессию.

– Надо же! Значит, вы примените свои таланты в другой области?

– Нет, сэр. Я сниму комнаты где-нибудь в центре, неподалеку от Пикадилли, и удовольствуюсь жизнью светского человека. У меня накоплено порядка двадцати тысяч фунтов – сущий пустяк, но на мои нужды хватит. И я заживу припеваючи. Простите, что побеспокоил вас подробностями своей личной жизни. Еще раз прощайте.

В тот же день после обеда Теодор Рэксол посетил с мистером Вавилоном адвокатскую контору в Сити и биржевого маклера, дабы завершить сделку по покупке отеля.

– Я подумываю обосноваться в Англии, – заявил Рэксол на обратном пути. – Это единственная страна… – Он замер на полуслове.

– Единственная страна?

– Единственная страна, где вы можете безопасно вкладывать и тратить средства. В Соединенных Штатах нет ничего достойного вложений или покупки. А во Франции и Италии не столь безопасно.

– Скажите, вы настоящий американец? – шутливо спросил мистер Вавилон.

– Я настоящий американец, – ответил Рэксол. – Но мой отец, который служил постельничим при Оксфордском колледже и в итоге заработал десять миллионов долларов на железной руде в Питтсбурге, принял мудрое решение, отправив меня учиться в Англию. Я три года провел в Оксфорде, как какой-нибудь сынок богатых родителей! И это пошло мне на пользу. Три года в Оксфорде дали мне больше, чем самая успешная игра на бирже. Я понял, что королевский английский отличается – и в лучшую сторону – от американского английского. А в английском укладе жизни существуют определенные тонкости – я пока не до конца разобрался, какие именно, – которых американцу никогда не понять.

– Почему, – продолжил он, – мы в Соединенных Штатах до сих пор даем взятки судьям и репортерам? И почему говорим о восемнадцатом веке так, словно с него и началась жизнь на земле? Да, я переведу свои капиталы в Лондон. Построю дом на Парк-лейн, куплю какое-нибудь древнее поместье с историей столь же длинной, как трансконтинентальная железная дорога, и потихоньку осяду здесь. Вообразите себе, я, человек довольно благодушный и общительный для миллионера, до сих пор не завел и шестерых настоящих друзей в Нью-Йорке!

– А у меня, – откликнулся мистер Вавилон, – и вовсе нет друзей, кроме тех, с кем я рос в Лозанне. За тридцать лет жизни в Англии я получил лишь идеальное знание языка да сундук золотых монет.

И оба магната одновременно издали тяжкий вздох.

– Кстати, о золотых монетах, – заговорил Рэксол. – Много ли денег ухитрился украсть у вас Жюль за все время службы в отеле?

– О! – улыбнулся Вавилон. – Не возьмусь гадать. У него были возможности. Бесконечные возможности.

– Чрезмерна ли, на ваш взгляд, сумма в двадцать тысяч фунтов, учитывая обстоятельства?

– Вовсе нет. Жюль вам признался?

– Можно сказать и так. Я отказал ему от места.

– Отказали от места?

– Почему нет?

– Причин, почему нет, не существует. Я десять лет хотел освободить его от должности, но все не мог решиться.

– В этом не было ничего сложного. Когда я с ним беседовал, он мне даже понравился.

– Мисс Спенсер и Жюль – оба ушли в один день! – поразился Вавилон.

– А вместо них никого, – заметил Рэксол, – и все же отель продолжает жить своей жизнью.

Впрочем, вернувшись в «Гранд Вавилон», мистер Рэксол обнаружил, что в кресле мисс Спенсер с начальственным видом восседает статная молодая особа, одетая в красивое черное платье.

– Боже правый, Нелла! – воскликнул Рэксол. – Что ты здесь делаешь?

– Я теперь вместо мисс Спенсер. Хочу помочь тебе с отелем, папочка. Из меня получится отличный управляющий. Я уже договорилась с мисс Селиной Смит, одной из наших машинисток, чтобы она показала мне все премудрости.

– Так, послушай-ка меня, Хелен Рэксол. О тебе станет судачить весь Лондон: самая завидная невеста Америки служит в отеле!.. Вообще-то я приехал сюда за тишиной и спокойствием.

– Выходит, именно ради тишины и спокойствия ты и приобрел отель, папочка?

– Пришлось. Ведь ты настаивала на бифштексе, – парировал он. – Выходи отсюда, немедленно.

– И не подумаю. Я остаюсь здесь! – ответила Нелла и дерзко засмеялась родителю в лицо.

В следующее мгновение в окошко конторы заглянул светловолосый мужчина лет тридцати. Незнакомец был прекрасно одет, изящество его позы указывало на высокородное происхождение, а на лице читалось явное негодование.

Он внимательно посмотрел на Неллу и отпрянул.

– Как! – воскликнул он. – Вы?

– Да, Ваше Высочество, в самом деле я. Отец, это Его Светлость принц Ариберт Познанский, один из наших самых достопочтенных гостей.

– Вам известно, кто я, фройляйн? – пробормотал принц Ариберт по-немецки.

– Разумеется, Ваша Светлость, – учтиво ответила Нелла. – Прошлой весной в Париже, скромно представляясь графом Штейнбоком, вы, несомненно, путешествовали инкогнито.

– Ни слова больше! – прервал ее принц, взмахнув рукой, и его лицо стало белее бумаги.

Вскоре все трое с самым непринужденным видом завели милую беседу. Принц Ариберт сделался с Неллой учтивым и даже почтительным, а в отношении ее отца проявлял более дружелюбия, чем требовалось, учитывая их положения в обществе. Рэксол с любопытством изучал венценосного отпрыска, ибо до этого еще ни разу не общался с особами королевской крови. Принц Ариберт производил впечатление весьма приятного молодого человека без излишней манерности, способного занять в первоклассной фирме место коммивояжера. Такое мнение составил Теодор Рэксол о человеке, который в один прекрасный день мог стать Великим герцогом Познанским.

Нелла улыбнулась при мысли, что бюро отеля – едва ли подходящее место для приема августейшей особы. И тем не менее Его Светлость стоял, просунув голову в окошко, и небрежно опирался на деревянную раму, словно биржевой маклер или директор театра.

– Ваше Высочество, вы путешествуете без сопровождения?

– Из-за рокового стечения обстоятельств, да, – кивнул принц. – На вокзале Чаринг-Кросс меня должен был встретить мой компаньон, но он так и не появился, не знаю почему.

– Мистер Диммок? – уточнил Рэксол.

– Да, Диммок. Не припомню, чтобы он хоть раз опоздал. Вы его знаете? Он был здесь?

– Он ужинал с нами вчера вечером, – сказал Рэксол и ехидно добавил: – По приглашению Неллы. Сегодня мы его не видели. Впрочем, я знаю, что он занимает Королевские апартаменты и примыкающий к ним пятьдесят пятый номер. Верно, Нелла?

– Да, папа, – важно проговорила она, сверившись с регистрационным журналом. – Полагаю, Ваше Высочество желали бы, чтобы вас сопроводили в ваш номер, точнее апартаменты. – Нелла принужденно засмеялась. – К сожалению, я не знаю, кому именно следует вас сопровождать. Признаюсь честно, мы с папой пока неопытны в гостиничном деле. Видите ли, мы купили этот отель только вчера.

– Вы купили отель? – изумился принц.

– Совершенно верно, – подвердил Рэксол.

– И Феликс Вавилон уехал?

– Если уже не отправился в дорогу, то скоро уедет.

– Вот как… Понимаю, – ответил принц. – Это один из ваших американских фокусов. Вы купили отель, чтобы перепродать подороже, не так ли? Приехали отдохнуть, но не устояли перед искушением мимоходом заработать несколько тысяч. Я о таком наслышан.

– Нет, Ваше Высочество, мы не собираемся перепродавать отель. По крайней мере, до тех пор, пока он нам не наскучит. Одни приобретения наскучивают довольно скоро, другие – нет. Это зависит от… Что такое?

Рэксола отвлекло появление слуги в ливрее. Тот тихо зашел в бюро и с взволнованным видом делал ему загадочные знаки рукой.

– Не соблаговолите ли, сэр, – отчаянно обратился слуга к Теодору Рэксолу.

– Ни в коем случае не хочу вас задерживать, мистер Рэксол, – сказал принц.

И хозяин «Гранд Вавилона», неуклюже поклонившись Его Высочеству, удалился вслед за слугой.

– Могу ли я зайти? – спросил принц у Неллы, как только ее отец ушел.

– Ни в коем случае, Ваше Высочество, – рассмеялась она. – У нас строжайшее правило: гостям в контору входить запрещено.

– А откуда вам известно, что правило строжайшее, если вы владеете отелем только со вчерашнего вечера?

– Известно, Ваше Высочество, потому что это правило сегодня утром установила я сама.

– Шутки в сторону, мисс Рэксол, я хочу с вами поговорить.

– Вы хотите со мной поговорить как принц Ариберт или как друг, как мой прошлогодний парижский знакомый?

– Дорогая сударыня, как друг, если можно так выразиться.

– Быть может, вы все же предпочитаете, чтобы вас проводили в апартаменты?

– Я подожду Диммока. Он наверняка скоро появится.

– В таком случае я распоряжусь, чтобы нам подали чай в папин личный кабинет. В кабинет хозяина, вернее говоря.

– Хорошо, – кивнул принц.

Нелла что-то проговорила в телефон, пару раз нажала на кнопку звонка и в целом держалась так, что любому принцу, да и кому угодно стало бы ясно: у этой девицы точно есть деловая хватка. Затем Нелла вышла из кабинета и в сопровождении двух посыльных повела принца Арибрета в покои, обставленные в духе Луи XV, где ее отец и Феликс Вавилон провели вчерашний вечер за долгой дружеской беседой.

– О чем вы хотите со мной поговорить? – поинтересовалась Нелла, наливая принцу вторую чашку чая.

Принц посмотрел на нее, взял протянутую ему чашку и со всей горячностью молодой пылкой натуры думал лишь о том, как же прелестна сидящая напротив девушка. В тот вечер Нелла была особенно хороша. Ведь даже у самой привлекательной женщины красота изменяется от часа к часу. Нелла прямо-таки сияла. Веселая, энергичная, властная и вместе с тем неописуемо милая, она излучала жизнерадостность и задор.

– Я запамятовал, – признался принц.

– Запамятовали? Напрасно. Вы ясно дали понять, что у вас ко мне ужасно важный разговор. Разумеется, я сразу догадалась, что это невозможно: ведь ни один мужчина, особенно принц, никогда в жизни не станет обсуждать действительно важные вещи с дамой.

– Прошу вас вспомнить, мисс Рэксол, что сегодня вечером, здесь, я не принц.

– Вы граф Штейнбок, верно?

Его Высочество вздрогнул.

– Только для вас, – тихо сказал он. – Мисс Рэксол, очень прошу: никто в отеле не должен узнать, что прошлой весной я был в Париже.

– Дело государственной важности? – улыбнулась она.

– Дело государственной важности, – торжественно повторил он. – Даже Диммок не посвящен. Так странно, что вы и я остановились в том тихом неприметном отеле. Странно и восхитительно. Я никогда не забуду дождливый день, который мы вместе провели в Этнографическом музее Трокадеро. Поговорим об этом.

– О дожде или о музее?

– Я никогда не забуду тот день, – повторил принц, не обратив внимания на шутливый вопрос Неллы.

– Не забуду и я, – ответила она уже серьезно.

– Вам тоже понравилось? – радостно воскликнул принц Ариберт.

– Скульптуры были великолепны, – проговорила Нелла, не решаясь взглянуть ему в глаза.

– О да! Скажите, мисс Рэксол, как вы догадались, кто я?

– Не могу, – ответила она. – Это мой секрет. И не пытайтесь его раскрыть. Кто знает, какие вы обнаружите скелеты в шкафу, если будете слишком настойчивы.

Нелла рассмеялась, однако собеседник не разделял ее веселье. Принц задумчиво молчал, словно его что-то тяготило.

– Я не надеялся увидеть вас снова.

– Отчего?

– Нам не дано снова встретить тех, кого отчаянно жаждем увидеть.

– Лично я была полностью уверена, что мы еще встретимся.

– Почему?

– Потому что я всегда получаю желаемое.

– Выходит, вы хотели снова увидеть меня?

– Ну разумеется! Вы меня ужасно заинтриговали! Я не встречала человека, который столь же увлекательно говорил бы о скульптуре, как граф Штейнбок.

– И вы всегда получаете то, чего хотите, мисс Рэксол?

– Конечно.

– Полагаю, причина в том, что ваш отец так богат?

– О нет, вовсе не в этом! – воскликнула Нелла. – Просто я всегда получаю то, чего хочу. И папа здесь совершенно ни при чем!

– Но мистер Рэксол невероятно богат, не так ли?

– Богат – не то слово, граф. Подходящего слова не существует. Даже представить страшно, как много долларов зарабатывает бедный папочка. И самое ужасное, он ничего не может с собой поделать. Он мне однажды признался, что когда человек заработал десять миллионов, никакая сила на свете не может помешать этому капиталу вырасти до двадцати миллионов. И так далее. Я трачу, сколько могу, – и совершенно не справляюсь. А папочка вообще не умеет тратить.

– И мамы у вас нет?

– Кто вам сказал, что у меня нет мамы? – тихо спросила Нелла.

– Я… кхм… наводил о вас справки, – честно признался принц.

– Несмотря на то, что вы не чаяли встретить меня снова?

– Именно.

– Как мило! – воскликнула девушка и впала в задумчивое молчание.

– У вас, должно быть, чудесная жизнь, – сказал Его Высочество. – Я вам завидую.

– Завидуете? Чему? – удивилась она. – Богатству моего отца?

– Нет, – помотал головой принц. – Вашей свободе и обязанностям.

– У меня нет обязанностей, – отметила Нелла.

– Прошу прощения, но они у вас есть, – возразил он. – И скоро вы их ощутите.

– Я еще так юна… – с неожиданной наивностью пробормотала мисс Рэксол. – Однако у вас, граф, несомненно, имеются обязанности, и премного?

– У меня? – грустно спросил он. – У меня нет обязанностей. Я никто, Его Светлость, который вынужден притворяться очень важной персоной и внимательнейшим образом следить, дабы ни в коем случае не сделать то, чего Его Светлости делать не следует.

– Но если ваш племянник, принц Евгений, вдруг скончается, то вам придется взойти на престол и получить все те обязанности, о которых вы так мечтаете?

– Евгений скончается? – удивился принц Ариберт. – Исключено. У него отменное здоровье. Через три месяца он женится. Увы, я так и останусь Его Светлостью – самым ничтожным из божьих созданий.

– А что же насчет секрета государственной важности, о котором вы упомянули? Разве это не обязанность?

– А! – откликнулся принц. – С ним покончено. Дело прошлое. То был случайный проблеск в моей серой жизни. Я больше не смогу представляться графом Штейнбоком.

– Кто знает? – возразила она. – Да, кстати, сегодня сюда приедет принц Евгений? Так сказал мистер Диммок.

– Вот видите! – Принц Ариберт вскочил с кресла и склонился к Нелле. – Я хочу вам рассказать. Не знаю, почему, но я намерен это сделать!

– Не стоит выдавать государственные секреты! – с улыбкой предупредила Нелла.

В следующий миг дверь кабинета резко распахнулась.

– Заходите! – послышался резкий голос Теодора Рэксола.

Двое мужчин внесли кого-то на носилках, а за ними появился Рэксол. Нелла вскочила на ноги. Рэксол изумленно уставился на дочь.

– Не знал, что ты здесь, Нел. – И обернувшись к двум мужчинам, скомандовал: – Ставьте сюда.

– Как! – вскричала Нелла, с ужасом глядя на человека, лежащего на носилках – Это же мистер Диммок!

– Да, – подтвердил Рэксол и кратко добавил. – Он мертв. Мне жаль, что приходится обрушивать на тебя эту новость. Прошу прощения, принц.

В комнате повисла тишина.

– Диммок мертв, – пораженно прошептал принц Ариберт и опустился на колени возле носилок. – Что это значит?

– Бедный парнишка шагал по двору в сторону крытой галереи и вдруг упал. Швейцар, который его видел, говорит, что мистер Диммок очень торопился. Сначала я подумал, что у него солнечный удар, но это крайне маловероятно, хотя сейчас довольно жарко. Возможно, причина в болезни сердца. В любом случае мистер Диммок умер. Мы сделали все, что могли. Я послал за доктором и за полицией. Полагаю, будет расследование.

Теодор Рэксол умолк, и в неловкой тишине все трое уставились на мертвого юношу. Лицо Диммока слегка осунулось, глаза были закрыты. Казалось, он просто спит.

– Бедняга Диммок! – дрогнувшим голосом воскликнул принц Ариберт. – А я-то злился, что он не встретил меня на вокзале.

– Папа, ты уверен, что он мертв? – спросила Нелла.

– Нелла, тебе лучше уйти, – только и сказал Рэксол.

Но она не тронулась с места и начала тихонько всхлипывать. Вчера вечером она втайне потешалась над Реджинальдом Диммоком. Нелла намеренно расположила его к себе, чтобы добыть сведения на особенно интересовавшую ее тему. И получила желаемое. О, как смешна была неопытность юноши – тщеславие, хитрости, шитые белыми нитками, нелепое важничанье. Диммок не нравился Нелле. Более того, она ему не доверяла и решила, что он совсем не мил. Однако теперь, когда тело юноши лежало на носилках, все это было забыто. Нелла даже ощутила угрызения совести. Такова таинственная власть смерти.

– Прошу вас, отнесите беднягу ко мне в апартаменты, – обратился принц к двум работникам. – Наверное, врач уже прибыл.

Рэксол осознал, что ему, как хозяину отеля, теперь предстоит разбираться в этой дурацкой истории. На миг он даже пожалел о покупке «Гранд Вавилона».

Четверть часа спустя принц Ариберт, Теодор Рэксол, врач и инспектор полиции были в гостиной апартаментов Его Светлости. Они вернулись из прихожей, где лежали бренные останки Реджинальда Диммока.

– Что скажете? – спросил Рэксол, глядя на доктора.

Доктор был крупным моложавым мужчиной с внимательными, чуть насмешливыми глазами.

– Это не болезнь сердца.

– Не болезнь сердца?

– Нет.

– Тогда что же? – удивился принц.

– На ваш вопрос я смогу ответить после вскрытия, – ответил доктор. – Сейчас у меня нет ответа. Симптомы довольно необычны.

Полицейский инспектор начал что-то записывать в блокнот.

В тот вечер в «Гранд Вавилоне» давали бал в Золотом зале – огромном помещении, примыкавшем к отелю, которое не было его частью и не несло на себе отпечатка исключительности. Теодору Рэксолу было известно о бале лишь то, что это развлечение, которое устраивают для друзей некие мистер и миссис Сэмпсон Леви. Кто такие мистер и миссис Леви, он не знал, а остальные знали лишь то, что мистер Сэмпсон Леви – заметная фигура в той части фондовой биржи, где торгуют акциями южноафриканских золотодобывающих компаний, а его жена – дородная дама с орлиным носом и неисчислимыми бриллиантами, и что супруги Леви – люди очень богатые и гостеприимные. В тот вечер Теодору Рэксолу не хотелось устраивать в своем отеле увеселительное мероприятие, и перед ужином он собрался было приказать, чтобы Золотой зал закрыли и никакого бала там не проводилось, а супругам Леви возместили понесенные расходы. Причин такого решения было три: во-первых, у Рэксола на душе скребли кошки; во-вторых, ему не нравилось имя Сэмпсона Леви; а в-третьих, он желал показать этим выскочкам, что их богатство ничего для него не значит. Им не удастся крутить Теодором Рэксолом, как заблагорассудится! Стоит ему только захотеть, он купит не только супругов Леви с потрохами, но и всю южноафриканскую часть биржи! Однако Рэксол подозревал, что если в Америке, стране свободы, стерпели бы такую бесцеремонность, то в Англии – никогда. Чутье подсказывало ему, что есть поступки, которые в Англии не прощают, и решение отменить бал – как раз из таких. Поэтому бал состоялся, и ни мистер, ни миссис Сэмпсон Леви даже не подозревали, что едва не оконфузились перед сотнями гостей, приглашенных на праздничный вечер в Золотой зал «Гранд Вавилона».

Золотой зал «Гранд Вавилона» был построен специально для проведения балов. Вдоль стен шел балкон, опиравшийся на арки, покрытые позолотой и ляпис-лазурью, и с его высоты мужчинам и девицам с компаньонками, которые не хотели или не могли танцевать, было удобно наблюдать за празднеством. О балконе знали все, и большинство гостей стремились поскорее его занять. Не знали они другого – что в дальней стене над балконом пряталось крохотное зарешеченное оконце, сквозь которое администрация отеля внимательно следила и за танцорами внизу, и за стоящими наверху.

Человек непосвященный счел бы крайне удивительным, что за гостями столь исключительного и прославленного места, как Золотой зал «Гранд Вавилона», требуется бдительный присмотр. И тем не менее это было именно так. Сквозь маленькое окошко удавалось увидеть темные дела и опознать неожиданные лица, и многие европейские сыщики, сидевшие там в засаде, получали в высшей степени удовлетворительный результат.

В одиннадцать часов Теодор Рэксол, гадая, чем себя занять, бесцельно глядел по сторонам, и его взгляд вдруг натолкнулся на маленькое зарешеченное оконце. Нелла стояла как раз под ним.

Отец и дочь не раз бродили по коридорам отеля, все еще путаясь в них, и по чистой случайности обнаружили потайную комнату, откуда открывался вид на бал мистера и миссис Леви. В крохотном закутке царил полумрак; единственным источником света служила люстра из бального зала.

Нелла и ее отец смотрели в оконце.

– Интересно, которая из них миссис Сэмпсон Леви? – шепнула Нелла. – И подходит ли ей это имя? Хотел бы ты такое имя, папа, – по-настоящему запоминающееся – вместо Рэксола?

Из зала доносились звуки скрипок и приглушенный рокот голосов.

– Хм-м! – промычал Теодор Рэксол. – Будь прокляты эти вечерние газетенки! – невпопад, но с искренним чувством, добавил он.

– Папа, ты сегодня просто невыносим. Ну при чем тут вечерние газеты?

– Видите ли, сударыня, в одной статье пишут обо мне, в другой о тебе. Врут напропалую забавы ради. Узнав о смерти Диммока, они как с цепи сорвались.

– Папа, ты же не рассчитывал избежать внимания репортеров? И кстати, насчет газет, радуйся, что ты не в Нью-Йорке. Только вообрази, как бы раздули в старом добром «Геральде» новость о твоей вчерашней скромной покупке!

– Верно, – согласился Рэксол. – Но завтра утром это будет в каждой нью-йоркской газете. И хуже всего, что Вавилон уже уехал в Швейцарию.

– Почему?

– Не знаю. Наверное, потянуло в родные края.

– А тебе что с того?

– Ничего. Просто чувствую себя одиноко. Нужно же мне с кем-то советоваться, как управлять этим отелем.

– Папа, уж не заболел ли ты?

– Да, – вздохнул он. – Признаюсь, это для меня что-то новое. Однако спешу обратить твое внимание, Нелла: мы угодили в переплет!

– Ты о бедняге Диммоке?

– О Диммоке и не только. Сначала таинственное исчезновение мисс Спенсер, или как там ее. Потом камень, брошенный в окно твоей комнаты. Далее в три часа ночи я застаю этого мошенника Жюля, который что-то замышляет с Диммоком. Затем твой драгоценный принц Ариберт прибывает без всякого сопровождения – что, на мой взгляд, крайне странно и необдуманно для монаршей особы. А вскоре я обнаруживаю свою дочь, мило воркующую с упомянутым принцем. Потом куда-то стремительно выходит и внезапно умирает юный Диммок, и нам предстоит следствие. И наконец, принц Евгений со своей свитой, которого ждали к ужину, так и не появился…

– Принц Евгений не приехал?

– Нет. И дядюшка Ариберт как на иголках: шлет телеграммы по всей Европе. В общем, у нас тут не соскучишься.

– Папа, ты думаешь, Жюль и бедный мистер Диммок что-то затевали?

– Думаю? Я знаю! Говорю тебе, вчера за ужином я видел, как этот негодяй подмигнул Диммоку!

– Ты видел, как он подмигнул, папа?

– Да, а что? Ты тоже?

– Конечно, папа. Я собиралась тебе рассказать.

Миллионер проворчал что-то себе под нос.

– Папа, гляди! – неожиданно зашептала Нелла, указывая на балкон прямо под окном. – Кто это?

Она показала на мужчину с плешью на затылке, который перевесился через перила и неотрывно смотрел в центр бального зала.

– Ну и кто там?

– Кажется, Жюль.

– Господь всемогущий! Клянусь, это он!

– Может, он гость миссис Сэмпсон Леви?

– Гость или не гость, сейчас он покинет мой отель, даже если мне самому придется его вышвырнуть.

Теодор Рэксол вышел из потайной комнаты, Нелла за ним. Впрочем, когда он достиг балкона, Жюля уже не было: ни наверху, ни внизу в зале. Бормоча себе под нос страшные ругательства, миллионер повсюду искал беглеца. Тщетно! В конце концов по лабиринту коридоров и лестниц он вернулся на исходный наблюдательный пост, чтобы заново оглядеть зал с удобной позиции. К своему удивлению, в потайной комнате Рэксол обнаружил мужчину, который так же внимательно смотрел в зал через окошко, как и сам он несколько минут назад. Услышав шаги, мужчина резко обернулся. Это был Жюль.

Мужчины уставились друг на друга в полумраке комнаты.

– Добрый вечер, мистер Рэксол, – спокойно проговорил Жюль. – Приношу свои извинения за то, что нахожусь здесь.

– Сила привычки, как я полагаю, – сухо ответил Рэксол.

– Именно так, сэр.

– Кажется, я запретил вам здесь появляться?

– Я полагал, что ваш приказ касается лишь моей профессиональной деятельности. Сегодня вечером я здесь как гость мистера и миссис Сэмпсон Леви.

– В вашей новой роли светского человека?

– Совершенно верно.

– Но светских людей я в эту комнату не допускаю, друг мой.

– Я уже извинился за то, что здесь нахожусь.

– В таком случае после извинений вам следует удалиться; вот вам мой бескорыстный совет.

– Всего доброго, сэр.

– И впредь, Жюль, если мистер или миссис Сэмпсон Леви или любые другие иудеи или христиане пригласят вас в мой отель, сделайте одолжение, не приходите. Так для вас будет безопаснее всего.

– Доброй ночи, сэр.

До того как часы ударили полночь, Теодор Рэксол выяснил, что в списке гостей мистера и миссис Сэмпсон Леви, хоть и весьма длинном, никакой Жюль не числился.

Рэксол не ложился допоздна. А точнее, не ложился вовсе. Он выработал у себя привычку обходиться без сна, если ему так хотелось или того требовали обстоятельства. Миллионер расхаживал по кабинету и размышлял с усердием, которым мало кто обладал из его окружения. В шесть часов утра Рэксол обошел хозяйственные службы отеля и увидел, как провизию доставляют с Ковент-Гарденского, Смитфилдского, Биллингсгейтского рынков и еще бог знает откуда. Он с интересом наблюдал за работой кухни и отметил для себя ряд вещей, которые требовалось изменить, запомнил людей, которым следовало прибавить жалованье, и тех, кому понизить. В семь часов Рэксол, проходя мимо подъемника для багажа, увидел, как неисчислимые сундуки едут вниз и исчезают в недрах грузового фургона.

– Чей это багаж? – требовательно спросил он.

Работник, заведующий багажом, с видом оскорбленного достоинства объяснил, что это вещи не какого-то конкретного гостя, а разных постояльцев, и далее сундуки отправятся по разным пунктам назначения; что это, вообще говоря, багаж, который «экспрессом» отправляют заранее, и что подобное количество вещей покидает отель каждое утро.

Теодор Рэксол отправился дальше и позавтракал чашкой кофе и половинкой тоста. А в десять часов миллионеру сообщили, что его хотел бы видеть инспектор полиции. Инспектор сообщил, что прибыл в отель, дабы проследить за перевозкой тела Реджинальда Диммока в морг при полицейском участке, и что специальный автомобиль уже стоит возле черного хода отеля.

Кроме того, инспектор принес повестки на допрос для Рэксола, принца Ариберта Познанского и посыльного.

– Я полагал, останки мистера Диммока перевезли вчера вечером, – устало произнес Рэксол.

– Нет, сэр. Видите ли, фургон потребовался в другом деле.

Инспектор натянуто улыбнулся, и Рэксол, возмутившись, сухо велел ему приступать к своим обязанностям.

Через несколько минут пришло сообщение от инспектора: не будет ли мистер Рэксол так добр спуститься к нему на первый этаж. И Рэксол отправился туда. В прихожей, куда изначально поместили тело Реджинальда Диммока, находились принц Ариберт и двое полицейских.

Обменявшись с принцем поклонами, Рэксол заметил гроб, лежащий на двух стульях, и произнес:

– Вижу, принесли гроб. Очень хорошо. Но он пуст!

– Именно так, – ответил инспектор. – Тело покойного исчезло. Его Светлость принц Ариберт заверил меня, что хоть он и занимает комнату непосредственно напротив, на другой стороне коридора, однако не может пролить свет на это происшествие.

– Увы, действительно не могу! – подтвердил принц.

Его Светлость говорил спокойно и с большим достоинством, но было видно, что он глубоко страдает и даже мучается.

– Что ж, я… – начал Рэксол и замолк.

У Теодора Рэксола не укладывалось в голове, что труп – все же не иголка в стоге сена – могли тайком вынести из отеля, не оставив ни следов, ни малейшего намека на то, когда или как это было сделано. Когда Рэксол оправился от первоначального удивления, его обуяла холодная ярость. Он решил уволить всю прислугу отеля. Лично допросил ночного сторожа, горничных и всех, кто случайно или по долгу службы мог знать подробности происшествия. И ничего не добился. Труп Реджинальда Диммока бесследно исчез – испарился, словно бестелесный дух.

Разумеется, делом занялась полиция. Но Теодор Рэксол на полицейских не полагался. Он знакомил их с фактами, терпеливо отвечал на вопросы, тем не менее на помощь не рассчитывал. Рэксол несколько раз беседовал с принцем Арибертом Познанским; Его Высочество был сама учтивость и, вне всяких сомнений, искренне озабочен судьбой останков своего компаньона, однако чутье подсказывало миллионеру: принц что-то недоговаривает, не решается высказаться до конца. Рэксол со свойственной ему проницательностью догадался, что смерть Диммока была лишь верхушкой айсберга – тайны гораздо более сокровенной. И тогда миллионер решил ждать и смотреть в оба, пока не случится новое происшествие, которое прольет свет на это дело. Одно Рэксол предпринял сразу же: он устроил так, чтобы история с кражей тела Диммока не попала в газеты. Удивительно, как надежно можно хранить секрет, если тот, кто им владеет, вооружен твердостью характера и даром убеждения. Рэксол справился виртуозно. Задача была не из легких, и успех его особенно порадовал.

В то же время Рэксол понимал, что в этой партии его обыграла шайка каких-то негодяев, одним из главных действующих лиц в которой был, конечно, Жюль. Миллионер не смел взглянуть дочери в глаза. Она рассчитывала, что отец, словно по мановению волшебной палочки, в один миг раскроет эту загадку. Нелла давно привыкла, что там, где она родилась, для папы не существовало ничего невозможного. Там отец был самым главным, его имя внушало людям трепет, и когда он чего-то желал – это тут же исполнялось. А когда хотел что-то узнать – просто выяснял, и все. Но здесь, в Лондоне, Теодор Рэксол оказался уже не таков. В Нью-Йорке он был царь и бог, а в Лондоне его личность, в общем-то, не вызывала особенного интереса; более того, некоторые люди смотрели на него – на самого Теодора Рэксола! – свысока. Ни он, ни его дочь не могли свыкнуться с этим фактом.

Что касается Неллы, она не все свое время посвящала делам конторы и с искренним интересом наблюдала за поступками принца Ариберта. И в отличие от отца, сумела понять, что за сдержанностью Его Светлости прячется лишь тайное смятение и беспокойство. Нелла видела, что у молодого человека нет определенного плана действий и его тяготит некий секрет, доверить который бедняга пока никому не решается. Ей стало известно, что каждое утро принц прогуливается вдоль набережной Виктории, один и очевидно без цели. На третье утро Нелла решила, что прокатиться вдоль набережной было бы весьма полезно для здоровья, велела подать экипаж и отправилась на прогулку в прелестном бежевом наряде. Возле моста Блэкфрайерс она заметила принца и остановила лошадей.

– Доброе утро, принц! Вы приняли набережную за Гайд-парк?

Принц отвесил поклон и улыбнулся.

– Я обыкновенно гуляю здесь по утрам.

– Вы меня удивляете, – откликнулась Нелла. – Мне казалось, в целом Лондоне лишь я предпочитаю набережную с ее видом на реку пыльному Гайд-парку. Понять не могу, отчего в Лондоне принято совершать моцион только в этом нелепом парке. Вот если бы у них был Центральный парк…

– Полагаю, набережная – самое живописное место во всем Лондоне.

Высунувшись из ландо, Нелла склонилась к принцу Ариберту.

– Я уверена, мы с вами родственные души, – тихо проговорила она. И добавила: – Au revoir, принц!

– Минутку, мисс Рэксол! – торопливо произнес принц.

– Я спешу, – слукавила она. – Вы даже не представляете, сколько у меня дел после утренней прогулки.

– А, тогда не смею вас беспокоить. Но вечером я покидаю «Гранд Вавилон».

– Как? – удивилась Нелла. – Тогда, Ваша Светлость, окажете ли вы мне честь и отобедаете со мной в папином кабинете? Папы не будет – у него сегодня дела в Сити с биржевыми маклерами. – И она отправилась дальше.

Обед удался отчасти благодаря Рокко и отчасти благодаря Нелле. Принц говорил ровно столько, сколько требовали правила светской беседы. Зато хозяйка говорила много и хорошо, тем не менее расшевелить гостя ей не удалось. Когда они допили кофе, принц стал почти официально прощаться.

– Всего доброго, принц, – ответила она. – Однако я полагала… впрочем, нет. Прощайте!

– Вам показалось, я хотел о чем-то поговорить. Да. Но я решил не обременять вас своими делами.

– А если… если я этого желаю?

– Вы очень добры.

– Сядьте, – скомандовала Нелла, – и рассказывайте мне все. Подчеркиваю: все! Обожаю секреты!

Вдруг, помимо воли, из принца быстро и легко полились слова.

– Зачем мне утомлять вас своими признаниями? – начал он. – Не знаю, но чувствую, что должен это сделать. Я чувствую, вы поймете меня лучше, чем кто бы то ни было. А почему вы должны меня понять? Этого я тоже не знаю. Мисс Рэксол, поведаю вам о своей беде кратко: принц Евгений, Великий герцог Познанский исчез. Четыре дня назад я должен был встретиться ним в Остенде[32]. У Евгения были дела в Лондоне, и он позвал меня с собой. Я заранее отправил Диммока, а сам остался ждать Евгения. Но он так и не объявился. Я телеграфировал в Кёльн – место его последней остановки – и выяснил, что Евгений выехал в соответствии с расписанием. Я также узнал, что он проезжал через Брюссель. Вероятно, он исчез где-то между Брюсселем и железнодорожным вокзалом рядом с набережной Остенде. Евгений путешествовал с единственным сопровождающим лицом, и этот человек тоже исчез. Должен вам объяснить, мисс Рэксол, когда исчезает столь важное лицо, как мой племянник, необходимо действовать крайне осторожно. Давать объявления в лондонской «Таймс» нельзя. Исчезновение особы такого ранга следует держать в тайне. В Познани и Берлине уверены, что Евгений сейчас в Лондоне, в этом отеле. Но сегодня утром я получил прелюбопытную шифрограмму от… от Его Величества императора с вопросом, когда Евгения можно ожидать обратно в Познань, с просьбой заехать сначала в Берлин. Телеграмма была адресована мне. Если император думает, что Евгений сейчас здесь, то почему он решил направить шифровку мне? Я раздумывал три дня, больше тянуть нельзя. Я должен предстать перед императором и рассказать ему все как есть.

– Император – ваш правитель, не так ли? «Первый среди равных», как вы его называете.

– Его Величество – наш верховный владыка, – тихо проговорил Ариберт.

– А почему вы не спешите выяснять, где находится ваш венценосный племянник? – без обиняков спросила Нелла, которой это дело виделось простым и ясным.

– Потому что могло произойти одно из двух: либо Евгения, говоря прямо, похитили, либо он по какой-то причине изменил свое расписание и скрылся куда-то, где нет телеграфа, почты и железных дорог.

– А что это за причина?

– Не спрашивайте меня. В истории каждого семейства есть эпизоды… – Принц замолчал.

– И какова была цель визита принца Евгения в Лондон?

Ариберт ответил не сразу.

– Финансовая, – наконец произнес он. – Наша семья очень бедна. Мы вовсе не так богаты, как воображают в Берлине.

– Принц Ариберт, сказать вам, что я думаю? – спросила Нелла.

Она откинулась на спинку кресла и посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц. Бледное, худое, аристократическое лицо с гипнотической силой притягивало ее взгляд. В этом человеке безошибочно угадывался принц.

– Если угодно, – кивнул он.

– Принц Евгений – жертва заговора.

– Вы полагаете?

– Я совершенно уверена.

– Но почему? Какова цель заговора против него?

– Ответ на этот вопрос вам известен лучше, чем мне, – сухо заметила она.

– А! Возможно, возможно, – откликнулся принц. – Но, дорогая мисс Рэксол, откуда у вас такая уверенность?

– На то есть несколько причин, и все они имеют отношение к мистеру Диммоку. Вы когда-нибудь подозревали, Ваше Высочество, что этот бедный молодой человек не был вам предан до конца?

– Он был мне полностью предан, – ответил принц с искренней убежденностью.

– Тысяча извинений, но…

– Мисс Рэксол, если бы кто-нибудь, кроме вас, посмел сделать такое заявление, я бы… я бы…

– Заточили его в самом глубоком подземелье Познани? – весело рассмеялась Нелла.

И она рассказала принцу о событиях, которые произошли накануне его приезда в отель.

– Выходит, между беднягой Диммоком и этим малым Жюлем был сговор?

– Сговор, без сомнений, был.

– Это невозможно!

– Ваше Высочество, для того, кто желает раскрыть тайну, слова «невозможно» не существует! И вот как обстояло дело с юным Диммоком. Полагаю, он раскаялся, и это стало причиной его… неожиданной гибели, а потом и похищения тела.

– Почему же мне раньше никто об этом не сказал? – воскликнул Ариберт.

– Монаршие особы редко слышат правду, – ответила Нелла.

Принц был поражен ее хладнокровием, твердой убежденностью и знанием жизни.

– Мисс Рэксол, – произнес он, – позвольте сказать, что я еще ни разу не встречал женщину, подобную вам. Могу ли я рассчитывать на ваше сочувствие и поддержку?

– Мою поддержку, Ваше Высочество? Каким образом?

– Не знаю, – задумчиво проговорил он. – Но вы могли бы мне помочь, если б только захотели. Если женщина умна, она всегда умнее мужчины.

– Ах! – горестно воскликнула Нелла. – Я не так уж умна, однако уверена, что смогу вам помочь.

Что побудило ее произнести это обещание, она не объяснила бы даже себе. Тем не менее Нелла дала слово, и какое-то смутное предчувствие подсказывало ей, что все получится, хотя благодаря какому счастливому случаю – это ей было неведомо.

– Поезжайте в Берлин, – посоветовала Нелла. – Исполните ваш долг. А насчет остального – мы еще посмотрим. Что-нибудь непременно произойдет. Здесь буду я. Здесь будет папа. Считайте нас своими друзьями.

Прощаясь, принц поцеловал ей руку, и потом, когда Нелла осталась одна, она снова и снова прижималась губами к тому месту, которого коснулись его губы. Теперь, обдумывая дело в тишине и спокойствии, она уже не чувствовала прежней уверенности: все казалось странным и фантасмагорическим. Неужели в наши дни возможны заговоры? Разве в Европе случаются таинственные происшествия? Да еще в лондонских отелях?

В тот вечер Нелла ужинала с отцом.

– Я слышал, принц Ариберт уехал, – произнес Теодор Рэксол.

– Да, – только и сказала она. А об их с принцем разговоре не обмолвилась ни словом.

На следующий день, как раз перед обедом, в «Гранд Вавилон» прибыла дама в сопровождении горничной и с солидным количеством багажа. Маленькая пухлая старушка с седыми волосами и в шляпке, сшитой по моде прошлых лет, взирала на все вокруг с доброй наивной улыбкой.

Впрочем, чувствовалось, что она принадлежит к аристократии, хоть и не английской. В ее интонациях, когда дама обращалась на ломаном английском к своей служанке – та определенно была англичанкой – отчетливо слышалось высокомерие человека, знающего себе цену, что характерно для дворянства европейского континента. Имя на визитной карточке дамы гласило: «Баронесса Церлинская». Она желала комнаты на третьем этаже. Нелла в тот момент как раз была в конторе.

– На третьем этаже, мадам? – тоном заправского клерка спросила она.

– Я так и сказала: на тгетьем, – повторила маленькая пухлая старушка.

– Мы можем разместить вас на втором.

– Я желаю быть наверху, подальше от пыль и поближе к свет, – объяснила баронесса.

– Но у нас нет апартаментов на третьем этаже, мадам.

– Неважно, пустяки! Наверное, найдутся две смежные комнаты?

Мисс Рэксол стала неумело просматривать регистрационный журнал.

– Номера сто двадцать второй и сто двадцать третий соединяются между собой.

– А разве не сто двадцать первый и сто двадцать второй? – тут же возразила маленькая пухлая старушка и озадаченно прикусила губу.

– Прошу прощения. Мне следовало сказать сто двадцать первый и сто двадцать второй.

Когда баронесса поправила Неллу насчет номеров, девушка не придала этому особого значения. А вот когда старушка спустилась в лифте, Нелла задумалась не на шутку. Возможно, баронесса Церлинская уже останавливалась здесь раньше. В отеле для удобства уже тридцать лет вели список постояльцев. Нелла изучила записи, однако имя Церлинской не встретила. Тогда девушка припомнила, что лицо баронессы, когда та вошла в контору и представилась, на миг показалось смутно знакомым. Нет, мисс Рэксол не встречала баронессу раньше, но где-то когда-то уже видела это лицо. Нелле пришло в голову заглянуть в «Готский альманах», в котором записаны все родословные благородных семейств европейского континента. Увы, и там никаких баронов Церлинских не упоминалось. Нелла осведомилась, где будет обедать баронесса, и, выяснив, что стол для старушки приготовлен в столовом зале, решила трапезничать там же. Усевшись в уголке, наполовину скрытая колонной, мисс Рэксол видела весь зал и каждую группу гостей, которая входила и выходила из него.

Наконец появилась баронесса, вся в черном и с тонкой кружевной шалью, несмотря на июньскую жару; чинная, старомодная и с милой улыбкой на устах. Нелла впилась в нее взглядом. Ела дама с аппетитом, без спешки, но и не отвлекаясь, поглощала одно за другим блюда затейливого обеденного меню. Нелла заметила, что у баронессы прекрасные белые зубы. А потом произошло нечто удивительное. Баронессе на десерт подали пирожное со взбитыми сливками. И Нелла, к своему изумлению, увидела, как старушка сняла ложкой верх десерта и осторожно вытащила изнутри предмет, похожий на свернутый в трубочку клочок бумаги. Если не присматриваться специально, заметить этот ловкий фокус было просто невозможно.

Нелла быстро подошла к баронессе и заявила:

– Боюсь, пирожное не удалось, ваша милость.

– Благодагю, оно восхитительно, – холодно ответила баронесса и, присмотревшись к Нелле, спросила без улыбки: – Кто вы? Я думала, вы габотаете в контоге?

– Мой отец – хозяин этого отеля. По-моему, в пирожное попал посторонний предмет, которого там быть не должно.

Нелла смотрела на баронессу в упор. Из-под края тарелки виднелась свернутая в трубочку бумажка, слегка испачканная сливками.

– Вам показалось, благодарю, – мило улыбнулась баронесса.

Нелла удалилась. Кроме бумажки, она заметила еще кое-что: при желании баронесса прекрасно выговаривала букву «р».

В тот день Нелла долго сидела у окна в раздумьях, а потом вдруг вскочила, сверкнув глазами.

– Я поняла! – хлопнула в ладоши она. – Это переодетая мисс Спенсер!

Девушка сразу же вспомнила о принце Ариберте. «Похоже, я сумею ему помочь», – сказала она себе и тихонько вздохнула, а потом отправилась в контору и спросила, не оставляла ли баронесса распоряжения насчет ужина. Мисс Рэксол чувствовала, что нужен план действий. Она решила вызвать шеф-повара и допросить как следует. Теперь она знала, что несравненный Рокко замешан в этом таинственном деле.

– Баронесса Церлинская уехала около четверти часа назад, – сообщил клерк.

– Но она только утром прибыла!

– Горничная баронессы сказала, что мадам получила телеграмму и была вынуждена срочно покинуть отель. Баронесса оплатила счет и уехала в карете.

– Куда?

– На сундуках стояла пометка «Остенде».

Повинуясь ли чутью или просто зову приключений, тем же вечером Нелла села на пароход, отправлявшийся из Дувра в Остенде за час до полуночи. Мисс Рэксол не посвятила в свои планы ни одну живую душу, даже отца, которого не было в отеле, когда она уезжала. Из Дувра она отправила ему краткую записку, что вернется через пару дней.

«Мария-Генриетта», огромный роскошный пароход с отдельными палубными каютами, мог смело соперничать со знаменитыми трансатлантическими судами. Одна из кают, самая лучшая, явно не пустовала: все ее иллюминаторы были наглухо зашторены. Нелла не рассчитывала, что баронесса окажется на борту. Мадам могла успеть на восьмичасовой рейс или отправиться не в Остенде, а куда-то совсем в другое место в совершенно ином направлении. Тем не менее у Неллы теплилась слабая надежда, что дама, называвшая себя баронессой Церлинской, может находиться в зашторенной каюте. И на протяжении всего плавания по спокойному, залитому лунным светом морю Нелла не сводила глаз с ее окон и дверей.

Ровно в два пополуночи «Мария-Генриетта» прибыла в гавань Остенде. С пристани махали руками собравшиеся люди.

Нелла не покидала свой пост у каюты, и в конце концов ее терпение было вознаграждено: двери каюты распахнулись, выпустив четырех английских джентльменов среднего возраста. Успев мельком увидеть каюту, Нелла поняла, что мужчины провели путешествие за игрой в карты.

Не будет преувеличением сказать, что девушка почувствовала сильную досаду. Она убеждала себя, будто пеняет на обстоятельства, но на самом деле она пеняла на Неллу Рэксол. В два часа ночи, без вещей, без сопровождения и без какого-либо плана действий, она очутилась в иностранном порту – месте с дурной славой, где находились самые ужасные отели в Европе. Шагая туда-сюда по пристани, Нелла вдруг заметила на горизонте дым еще одного парохода. Она осведомилась у служащего порта, что это за рейс. Выяснилось, что это восьмичасовой пароход из Дувра, который из-за поломки был направлен в Кале для незначительных ремонтных работ и лишь теперь, с опозданием почти на четыре часа, прибывал в порт назначения. Нелла сразу оживилась. Еще минуту назад она считала себя дурочкой, гоняющейся за ветром в поле, зато теперь решила, что очень прозорлива и хитра. Нелла почти не сомневалась, что мадам Церлинская на втором пароходе, и заранее преисполнилась гордости. Такова уж человеческая натура.

Пароход заходил в гавань целую вечность. Для лучшего обзора Нелла ненадолго поднялась на набережную. В сонной тиши города чувствовалось что-то притворное и зловещее. Нелла вспомнила истории, которые ей рассказывали об этом знаменитом курорте, – в сезон сюда стекалось больше мошенников, чем куда бы то ни было в Европе, за исключением, пожалуй, Монте-Карло. Сюда ради дел или развлечений съезжались лощеные авантюристы со всех концов света, и некоторые громкие преступления второй половины века родились и созрели в этом омуте греха.

Когда причалил второй пароход, Нелла стояла у самых сходней, возле билетного контролера. И первый же человек, шагнувший на сушу, была… не баронесса Церлинская, а мисс Спенсер собственной персоной. Нелла мгновенно отвернулась, закрыв лицо, а мисс Спенсер, с небольшим саквояжем в руке, уверенно зашагала к зданию таможни. Похоже, она неплохо ориентировалась в порту Остенде. Луна светила так ярко, что Нелла могла без труда рассмотреть объект своей слежки. И она окончательно убедилась, что баронесса Церлинская была всего лишь переодетой мисс Спенсер: та же походка, те же движения головы и бедер, а седые волосы и морщины легко добавить с помощью парика и грима.

Мисс Спенсер, волосы которой вновь обрели привычный золотистый цвет, без задержек прошла таможню, подозвала закрытую карету и что-то сказала кучеру. Экипаж отъехал.

Нелла вскочила в следующую карету – это оказалась открытая коляска – и коротко бросила возничему по-французски:

– Поезжайте за той каретой!

– Bien, madame![33] – Кучер хлестнул лошадь, и животное помчалось вперед, оглушительно цокая подковами по брусчатке.

Как выяснилось, кучеру было не в новинку преследовать другой экипаж.

– Похоже, я в деле, – сказала себе Нелла с нервной усмешкой, а ее сердце затрепетало в груди.

Поначалу коляска держалась от закрытой кареты на некотором удалении. Карета проехала на другой конец города и нырнула в лабиринт переулков в южной его части. Постепенно коляска стала нагонять карету. Вдруг первый экипаж резко остановился у высокого темного здания, и на мостовую сошла мисс Спенсер. Нелла велела кучеру притормозить, но тот так увлеченно погонял лошадь, что не слышал ее слов и подкатил к темному зданию ровно в тот момент, когда мисс Спенсер исчезла внутри. Первый экипаж уехал. Нелла нерешительно вылезла из коляски и расплатилась с извозчиком. В следующий миг привратник распахнул перед ней дверь здания.

– Я бы хотела видеть мисс Спенсер, – выпалила Нелла первое, что пришло в голову.

– Мисс Спенсер?

– Да, она только что приехала.

– Полагаю, вы про О.К., – ответил он.

– По всей видимости, да, – кивнула Нелла и, дивясь собственной храбрости, зашла внутрь.

В тот момент мисс Спенсер шагала по узкому коридору к своему номеру. Нелла последовала за ней в скудно обставленное помещение – обыкновенную для Бельгии меблированную комнату.

– Итак, мисс Спенсер, – обратилась Нелла к бывшей баронессе Церлинской, – вряд ли вы ожидали меня увидеть. Вы сегодня спешно покинули наш отель, а несколькими днями ранее исчезли без предупреждения. Поэтому мне пришлось сделать пару звонков и навести справки.

К чести мисс Спенсер, она держалась с большим достоинством. На ее лице не дернулся ни один мускул, не мелькнуло ни тени эмоции. Лишь учащенное дыхание выдавало ее смятение.

– Так вы больше не баронесса Церлинская? – осведомилась Нелла. – Позволите сесть?

– Конечно, садитесь, – столь же непосредственно ответила мисс Спенсер. – Должна сказать, вы весьма смышленая девушка. Что вам угодно? Кажется, я оставила вам журналы в полном порядке.

– Да, в полном. Но я приехала не из-за них, а из-за убийства Реджинальда Диммока, пропажи его тела и исчезновения принца Евгения Познанского. Не поможете ли вы мне разобраться в этом деле?

Мисс Спенсер сверкнула глазами и быстро шагнула к каминной полке.

– Хоть вы и янки, но глупы, – сказала она и взялась за шнурок звонка.

– Не звоните, если вам дорога жизнь.

– Если что? – переспросила мисс Спенсер.

– Если вам дорога жизнь, – спокойно повторила Нелла, и с этими словами вынула из кармана изящный револьвер.

– В-вы ведь только хотите меня напугать? – тихим заикающимся голосом спросила мисс Спенсер.

– Разве? – как можно увереннее произнесла Нелла, стараясь не показывать, как сильно дрожит от волнения ее рука. – Разве? Вы сказали, что я, хоть и янки, но глупа. Да, я, как вы изволили выразиться, янки; и пусть у нас в стране девушек в пансионах не учат стрелять, но многие умеют обращаться с оружием. Предупреждаю: если дернете шнурок, пожалеете.

Большинство из сказанного Неллой было блефом, и она опасалась, что мисс Спенсер раскусит уловку. К счастью для Неллы, мисс Спенсер принадлежала к тому типу женщин, которые отважны везде и во всем, только не в случае физической угрозы. Мисс Спенсер выдержала бы любой словесный поединок, однако стоило пригрозить – и она уступала. Нелла тотчас догадалась об этом полезном качестве и вела себя соответствующим образом, изо всех сил стараясь не выдать себя.

– Давайте-ка садитесь, – скомандовала Нелла, – а я задам вам несколько вопросов.

Мисс Спенсер, белая от страха, послушно села, пытаясь растянуть губы в некое подобие улыбки.

– Почему вы в ту ночь сбежали из «Гранд Вавилона»? – начала допрос Нелла, строго глядя на мисс Спенсер, словно прокурор на обвиняемого.

– Мне приказали, мисс Рэксол.

– Кто приказал?

– Видите ли… дело в том, что я замужем, и мне приказал муж.

– Кто ваш муж?

– Том Джексон – Жюль, метрдотель «Гранд Вавилона».

– То есть настоящее имя Жюля – Том Джексон? А почему он велел вам уйти без предупреждения?

– Не имею представления, мисс Рэксол. Клянусь. Он мой супруг, и я, разумеется, делаю, что он говорит, как однажды станете и вы, когда выйдете замуж. И молите бога, чтобы вам достался более покладистый муж, чем мне! – Глаза мисс Спенсер заблестели от слез.

Нелла взвела курок.

– Почему же он велел вам уйти? – повторила она.

Нелла несказанно удивлялась и даже чуть-чуть гордилась собственным хладнокровием.

– Я не могу вам сказать. Я не могу вам сказать.

– А придется, – произнесла Нелла ледяным, не терпящим возражений тоном.

– Он… велел, чтобы я приехала сюда, в Остенде. Что-то пошло не так. Ох, Том – человек опасный. Если бы я вам сказала, он…

– Что-то пошло не так в отеле или здесь?

– И там, и тут.

– Это имеет отношение к принцу Евгению Познанскому?

– Не знаю… да, думаю, да.

– Как связан ваш муж с принцем Евгением?

– Полагаю, у него с Его Высочеством какие-то дела. Денежного характера.

– Мистер Диммок в этих делах тоже участвовал?

– Полагаю, да, мисс Рэксол. Я говорю вам все, что знаю. Клянусь.

– В ту ночь в сто одиннадцатом номере между вашим мужем и мистером Диммоком произошла ссора?

– Между ними возникли небольшие трения.

– В результате которых вы срочно отбыли в Остенде?

– Да. Полагаю, да.

– И что вы должны были делать в Остенде? Какие инструкции вы получили от мужа?

Мисс Спенсер, сидевшая за столом напротив Неллы, неожиданно уронила голову на руки и разрыдалась.

– Сжальтесь надо мной, – всхлипнула она. – Это все, что я могу рассказать.

– Отчего?

– Если он узнает, мне конец.

– Вы уходите от темы, – сухо заметила Нелла. – Больше я не стану предупреждать. Скажу прямо, мое терпение на исходе, и если с вами что-нибудь случится, я отвечу, будто действовала в целях самозащиты. Итак, что вам велели делать в Остенде?

– Что так, что эдак – я погибла, – взвыла мисс Спенсер и вдруг с отчаянием выкрикнула: – Я должна была присматривать за принцем Евгением!

– Где? В этом доме?

Мисс Спенсер кивнула. По ее щекам струились слезы.

– Выходит, принца Евгения держали в плену? Его схватили по приказанию Жюля?

– Если уж вам так надо знать, да.

– А почему вам непременно нужно было явиться в Остенде?

– О, Том мне доверяет. Видите ли, я прекрасно знаю город. До того, как устроиться в «Гранд Вавилон», я много путешествовала по Европе. И Том в курсе, что я знаю немало полезного.

– А почему вы стали работать в «Гранд Вавилоне»?

– Так велел Том. Он сказал, что я могу ему пригодиться.

– Ваш муж анархист или что-нибудь в этом роде, мисс Спенсер?

– Понятия не имею. Я тут же сказала бы вам, если бы знала. Но он не очень-то разговорчив.

– Как, по-вашему, он когда-нибудь убивал?

– Никогда! – воскликнула мисс Спенсер, возмущенная одной лишь мыслью о подобном.

– Однако мистер Диммок убит. Его отравили. Иначе зачем кому-то воровать труп? По всей видимости, тело украли, чтобы помешать следствию и скрыть следы. Что вы знаете об этом?

– Клянусь своей жизнью! – Мисс Спенсер встала из-за стола. – Клянусь своей жизнью: я не знала, что мистера Диммока убили, пока не прочла об этом в газетах.

– И вы можете поклясться, что даже не подозревали?

– Клянусь!

Нелла решила, что этому заявлению можно верить. В грязной, безвкусно обставленной комнате, залитой тусклым светом ламп, обе женщины смотрели друг на друга в упор. Мисс Спенсер нервно поправляла белокурые волосы, словно вновь обретая достоинство и спокойствие. Все происходящее казалось Нелле сном, ужасным ночным кошмаром. Она несколько растерялась и понимала, что до сих пор не услышала ни одного конкретного факта.

– Где сейчас принц Евгений? – наконец заговорила Нелла.

– Не знаю, мисс.

– Разве он не в этом доме?

– Нет, мисс.

– А вот мы сейчас и проверим.

– Его увезли отсюда, мисс Рэксол.

– Кто увез? Приятели вашего мужа?

– Его… знакомые.

– Так вас тут целая банда?

– Банда? Не понимаю, о чем вы, – дрогнувшим голосом произнесла мисс Спенсер.

– О, не скромничайте, – холодно улыбнулась Нелла. – Вы не столь невинны, как пытаетесь изобразить, миссис Том Джексон. Со мной ваши штучки не пройдут. Помните, я одна из тех, кого вы величаете янки. И в ближайшие пять минут я намерена выяснить, каким образом ваш очаровательный муж похитил принца Евгения и зачем. Давайте начнем со второго вопроса. В прошлый раз вы ушли от ответа.

Мисс Спенсер на миг подняла на Неллу глаза и стала нервно теребить скатерть.

– Как я могу вам сказать, если сама не знаю? Сила на вашей стороне, и вы мучаете меня ради собственного удовольствия, – с видом оскорбленной невинности возмутилась она.

– Том Джексон требовал деньги у принца Евгения?

– Деньги? Только не Том! У него никогда не было недостатка в деньгах.

– Я о большой сумме: десятки или сотни тысяч?

– Том никогда ни у кого не просил денег, – настаивала мисс Спенсер.

– В таком случае у него имелись причины не желать, чтобы принц Евгений приехал в Лондон?

– Вероятно, да. Не знаю. Хоть убейте, не знаю.

Нелла задумалась, а затем вскинула револьвер. Движение было неосознанное, механическое, но, как ни странно, мисс Спенсер вновь съежилась от страха. Нелла подивилась наивности собеседницы, которая думала, что оружие и впрямь может быть применено. Нелла, не ведавшая трусости, с большим трудом представляла, что делает с людьми страх. Тем не менее она догадалась о своем преимуществе и безжалостно им пользовалась, применяя актерские таланты. Нацелив револьвер в лицо мисс Спенсер, девушка вдруг оказалась во власти странного чувства. Если эта презренная женщина выведет ее из терпения, она действительно спустит курок. Нелла испугалась самой себя. Ею руководил дикий, первобытный инстинкт. Перед глазами на миг предстало видение: мертвая мисс Спенсер у ее ног – полиция – зал суда – эшафот…

– Говорите! – рявкнула Нелла, и лицо мисс Спенсер стало белее бумаги.

– Том действительно упоминал, – быстро зашептала она, – что если принц Евгений доберется до Лондона, это расстроит его план.

– План? Какой план? Отвечайте!

– Боже ты мой, откуда я знаю? – Мисс Спенсер сползла в кресле. – Он сказал, что мистер Диммок струсил и надо с ним разобраться. А потом Рокко…

– Рокко? Что с ним? – выпалила Нелла, сильнее сжимая револьвер.

Мисс Спенсер смотрела на Неллу круглыми от страха глазами.

– Не спрашивайте меня! Иначе смерть! – В ее остекленевшем взгляде читался ужас.

– Именно так, – произнесла Нелла. Она слышала свой голос откуда-то со стороны, как будто говорил кто-то другой.

– Иначе смерть, – повторила мисс Спенсер. Ее голова запрокинулась на спинку кресла, плечи безвольно обмякли.

Нелла заметила внезапную перемену в состоянии собеседницы. Без сомнений, мисс Спенсер потеряла сознание. Бросив револьвер, Нелла кинулась на помощь. Она вновь была собой – женственной и чуткой. И это вызвало у нее огромное облегчение. Но в этот миг мисс Спенсер с ловкостью кошки вскочила на ноги, схватила револьвер и, размахнувшись, выкинула в окно. Стекло разлетелось вдребезги, грохнул выстрел, а потом повисла давящая тишина.

– Я же говорила, вы глупы, – медленно процедила мисс Спенсер. – Врываетесь сюда, словно разбойник с большой дороги, и пытаетесь мне угрожать. Отныне мы в равном положении. Вы меня напугали, но я знала, что в конце концов сумею вас перехитрить. А теперь моя очередь задавать вопросы.

Огорошенная, придавленная справедливой отповедью, Нелла стояла молча. На девушку со всей тяжестью обрушилось осознание совершенной глупости. Она испытывала чувство, близкое к стыду, однако даже в этот критический момент не боялась. Храбро глядя мисс Спенсер в лицо, Нелла лихорадочно обдумывала новый план. Увы, ничего другого, кроме взятки – внушительной взятки – в голову не приходило.

– Признаю, победа за вами, – сказала девушка. – Но я еще не закончила. Просто выслушайте меня.

Мисс Спенсер скрестила руки на груди и с горькой улыбкой взглянула на дверь.

– Вы знаете, что мой папа миллионер; возможно, вы в курсе, что он один из богатейших людей в мире. Если я дам слово чести сохранить в тайне все, услышанное от вас, сколько вы возьмете за то, чтобы меня отпустить?

– А сколько предложите? – равнодушно спросила мисс Спенсер.

– Двадцать тысяч фунтов. – Нелла решила подойти к вопросу как к торговой сделке.

Мисс Спенсер скривила губы.

– Сто тысяч.

Мисс Спенсер вновь скривила губы.

– Что ж, пусть будет миллион. Я могу положиться на отца, и вы тоже.

– Думаете, он даст за вас миллион?

– Да, – кивнула Нелла.

– И мы можем поверить, что вы это гарантируете?

– Разумеется.

– И мы впоследствии никак не пострадаем?

– Даю вам свое слово и слово отца.

– Ба! – воскликнула мисс Спенсер. – А откуда вы знаете, что я бы не отпустила вас даром? Безрассудная, глупая девчонка!

– Уверена, вы бы так не поступили. Я прекрасно вижу это по вашему лицу.

– Вы правы, – медленно ответила мисс Спенсер. – Я бы вас не отпустила. Даже за все доллары Америки.

У Неллы по спине пробежал холодок. Она упала в кресло. Из разбитого окна ей в лицо дул ветерок. В коридоре послышались шаги. Дверь отворилась, но Нелла не повернула головы. Она неотрывно глядела мисс Спенсер в глаза. А потом в ушах вдруг зашумело, девушка потеряла сознание и соскользнула на пол.

Нелле чудилось, будто ее качают в большущей колыбели, которая наклоняется туда-сюда медленно и очень плавно. Сначала ощущалось только покачивание, а потом к нему добавился звук тихих, ритмичных ударов. Легкий бодрящий ветерок уносил девушку вперед, пока она пребывала в сладком забытьи. Нелла грезила, что над ней склонилась мама и ласково напевает колыбельную, как в детстве. Перед глазами поплыли странные пятна, веки дрогнули, и она проснулась. Пару мгновений Нелла осматривалась, тщетно пытаясь понять, где находится. В душе царило чувство покоя и облегчения от того, что некая страшная борьба не на жизнь, а на смерть окончена; Неллу не волновало, победила она или потерпела поражение. Главное, все было кончено, и осознание развязки радовало ее.

Разум постепенно пробуждался от дремы, и окружающее начало обретать смысл. Девушка поняла, что она на яхте и яхта движется. Раскачивание колыбели на деле оказалось ровным ходом судна; ритмичные удары производил винт; странные пятна создавали лучи светившего сквозь облака солнца, которое восходило над удаляющимся позади яхты берегом; мамина колыбельная была всего лишь песенкой, которую мурлыкал себе под нос рулевой. За свою жизнь Нелла не раз плавала на яхтах – от Гудзона до лазурных волн Средиземного моря, в самые разные времена года и в самую разную погоду. Девушка обожала море, и снова оказаться на воде было для нее совершенно правильным и естественным. Нелла приподняла голову, чтобы оглядеться, но тут же опустила обратно. Сил не было. Она желала лишь одиночества и покоя. Ни заботы, ни тревоги, ни ответственность не тяготили девушку: после встречи с мисс Спенсер, казалось, миновало столетие, и память о тех событиях превратилась в едва заметное пятнышко в дальнем уголке сознания.

Яхта была невелика, но опытный глаз Неллы тут же подметил, что она принадлежала к прогулочным судам высшей знати. Лежа на шезлонге на палубе (в тот момент Нелла не задумалась, кто ее сюда привел), она внимательно осмотрела все видимые глазу детали яхты. Палуба была белая и гладкая, как ее собственная рука, а швы между досками бежали вдоль нее, словно голубые вены. Латунная отделка – от ободка на изящной трубе до фигурного колпака нактоуза[34] – блестела как золото.

Снизу казалось, будто длинные шпили мачт клонятся друг к другу, а снасти напоминали шелковые шнуры. Паруса были убраны, яхта шла на паровом двигателе и делала по семь-восемь узлов. Нелла прикинула, что по водоизмещению яхта тянет на сотню тонн и построена наверняка в Шотландии, на знаменитых верфях на реке Клайд, года два или три тому назад.

На палубе не было видно ни души, кроме одетого в синюю майку рулевого. Ни на майке, ни на спасательных буйках вдоль бортов, ни на свежевыкрашенной двухместной шлюпке, висевшей справа на шлюпбалках, не значилось ни имени, ни инициалов. Нелла окликнула рулевого, потом еще раз, но он не услышал ее слабого голоса и мурлыкал себе под нос, словно на всем белом свете не существовало ничего, кроме яхты, моря, солнца и его самого.

Нелла оглянулась на удаляющийся берег и успела разглядеть маяк и большой белый асимметричный купол остендского курзала – роскошного соперника игорного дворца в Монте-Карло. Итак, она покидала Остенде. Ласковые солнечные лучи действовали на Неллу целительно. Вокруг переливалось разными оттенками море – от удивительных серых и темно-синих до невероятных розовых и неземных витражно-зеленых. Калейдоскоп волшебных красок рассвета разворачивался привычным чередом, и ему не было дела до перипетий простых смертных.

Время от времени Нелла замечала вдали редкие паруса – коричневые паруса остендских рыбацких лодок, возвращавшихся после ночного трального лова. Вскоре девушку привлек плеск гребного колеса: мимо, неуклюже перекатываясь по волнам, словно черепаха, проплыл пароход – «Ласточка» из Лондона. Выстроившиеся вдоль перил пассажиры с любопытством глядели на Неллу. Ей помахала девочка в плаще, и Нелла не задумываясь ответила на приветствие. Офицер на мостике «Ласточки» окликнул яхту, но рулевой не ответил. Минуту спустя «Ласточка» сделалась едва заметным пятном на горизонте.

Нелла попыталась выпрямиться в шезлонге, но ничего не вышло. Тогда она отбросила плед, которым была укрыта, и обнаружила, что привязана к шезлонгу куском широкой ленты. Дремоту как рукой сняло, Нелла разом насторожилась, ее охватил гнев. Выходит, злоключения не закончились, и это было лишь начало. Чувство ленивой неги, ощущение сонной умиротворенности и покоя исчезло, и Нелла приготовилась встретиться с опасностями, которые сулило ей нынешнее тяжелое положение.

В следующий миг на палубу поднялся мужчина. На вид лет сорока, в безупречном синем костюме и морской фуражке.

Подойдя ближе, незнакомец вежливо приподнял головной убор и произнес:

– Доброе утро! Живописный рассвет, не правда ли?

Тонко рассчитанная дерзость его тона словно плетью огрела привязанную к шезлонгу Неллу. Как и все, кто наслаждался легкой и веселой жизнью в тех достойных странах, где золото способно решить любой вопрос, а закон крепко держит преступность за горло, Нелла с трудом представляла, что на свете есть другие места, где золото бесполезно, а закон не имеет силы. Еще двадцать четыре часа назад то, что пришлось пережить ей, казалось невозможным. Нелла беззаботно рассуждала бы о цивилизации и девятнадцатом веке, о прогрессе и полиции. Однако опыт подсказывал ей, что человеческая натура неизменна, и под тонкой корочкой безопасности, на которой существуем мы, добропорядочные граждане, продолжают действовать тайные и мрачные силы зла, точно так же, как и в те времена, когда нельзя было проехать из Чипсайда в Челси, не подвергнувшись нападению грабителей. И этот опыт научил ее большему, чем смогли бы в любом бюро сыскной полиции Лондона, Парижа и Петербурга.

– Доброе утро! – повторил мужчина.

Нелла уставилась на него с мрачной злобой.

– Вы! – воскликнула она. – Мистер Томас Джексон, кажется, так вас зовут! Немедленно развяжите меня, и тогда я с вами поговорю!

Глаза девушки сверкали, и пылавшее в них презрение только добавляло красоты ее чертам. Мистер Томас Джексон, иначе говоря Жюль, бывший метрдотель «Гранд Вавилона», считал себя знатоком женской красоты, однако Нелла Рэксол его просто сразила.

– С удовольствием, – ответил он. – Я и забыл, что привязал вас, дабы оградить от падения.

Быстрым движением он развязал путы, и Нелла вскочила на ноги, дрожа от бурлящего гнева и презрения.

– Итак, что все это значит?

– Вы потеряли сознание, – невозмутимо ответил он. – Вероятно, вы не помните.

И красноречивым жестом предложил Нелле сесть на шезлонг. Нелла вынуждена была признать, что мужчина вел себя довольно обходительно и выглядел благопристойно. Никто бы не догадался, что двадцать лет он служил метрдотелем. Длинное, живое лицо, легкая, небрежная манера держать себя и негромкий, спокойный и уверенный голос делали его похожим на аристократа.

– Это не объясняет, почему вы увозите меня на вашей яхте.

– Яхта не моя, – заметил он, – но это неважно. Что до более важного, то, простите, вынужден вам напомнить: несколько часов назад вы в моем доме угрожали даме револьвером.

– Так это было в вашем доме?

– Почему нет? Разве я не могу владеть домом? – улыбнулся Жюль.

– Я требую, чтобы вы немедленно развернули яхту и отвезли меня обратно!

Нелла старалась говорить твердо.

– Ах! – воскликнул он. – Боюсь, это невозможно. Я вышел в море не для того, чтобы немедленно вернуться обратно.

Под конец фразы Жюль слегка передразнил интонацию Неллы.

– Когда я все-таки вернусь, – сказала она, – когда папа узнает об этой истории, вы очень пожалеете, мистер Джексон.

– А если ваш отец не узнает?

– Отчего же?

– Если вы вообще не вернетесь?

– Вы имеете в виду, что готовы взять на душу грех и убить меня?

– Кстати об убийстве. Вы едва не убили мою подругу, мисс Спенсер. По крайней мере, так она мне сказала.

– Мисс Спенсер на борту? – спросила Нелла, в которой затеплилась надежда, что на яхте есть еще одна женщина.

– Мисс Спенсер на борту нет. На яхте нет никого, за исключением вас и меня. И небольшой команды матросов. Смею добавить, очень благоразумных.

– Мне больше нечего вам сказать. Действуйте, как считаете нужным.

– Благодарю за разрешение, – ответил Жюль. – Я пришлю завтрак.

Он направился к лестнице, ведущей в салон, и свистнул. Тотчас возник арапчонок с чашкой горячего шоколада на подносе. Нелла взяла чашку и без малейших колебаний бросила за борт.

Жюль вернулся к Нелле.

– А в вас есть сила духа, – улыбнулся он. – Люблю сильных духом. Это редкое качество.

Девушка не ответила.

– Зачем вы стали совать нос в мои дела? – спросил он.

Вопрос заставил Неллу задуматься: в самом деле, зачем она стала совать нос в его темные дела? Привыкшая к веселому и легкому существованию, Нелла никогда не вмешивалась в серьезные истории. Быть может, ею двигало желание убедиться, что справедливость восторжествовала и зло наказано? Или тяга к приключениям? Или стремление оказать услугу Его Светлейшему Высочеству принцу Ариберту?

– В том, что вы попали в затруднительное положение, моей вины нет, – продолжил Жюль. – Я вас в него не втягивал. Вы угодили в него сами. Вы и ваш отец взяли слишком большой темп.

– Время покажет, – сухо произнесла она.

– Совершенно верно, – кивнул он. – И повторяю, я не могу вами не восхититься, – но только когда вы не вмешиваетесь в мои личные дела. Вмешиваться я не позволял никогда и никому – ни миллионеру, ни даже красивой девушке. – Жюль поклонился. – Я скажу вам, что собираюсь предпринять. Я намерен сопроводить вас в безопасное место и держать там до тех пор, пока не закончу свои дела, чтобы вы в них никак не вмешались. Вы сейчас упомянули убийство. Как это по'шло! Убивают лишь любители…

– А Реджинальд Диммок? – перебила Нелла.

Жюль насупившись молчал.

– Реджинальд Диммок, – наконец повторил он. – Я полагал, его подвела болезнь сердца. Давайте-ка я пришлю вам еще горячего шоколада. Уверен, вы проголодались.

– Лучше я умру от голода, чем притронусь к вашей еде! – крикнула она.

– Милое создание, – пробормотал Жюль. Величественная надменная красота Неллы покорила его. – Ах! Какая бы из вас вышла жена!

Он приблизился к Нелле.

– Вы и я, мисс Рэксол, ваша красота и богатство и мой ум – мы могли бы завоевать целый мир. На свете мало мужчин, достойных вас, но я один из них. Послушайте! Выходите за меня. Я великий человек и стану еще более великим. Я вас обожаю. Станьте моей женой, и я сохраню вам жизнь. Все будет хорошо. Я начну с чистого листа. Прошлое исчезнет навсегда.

– Это несколько неожиданно, – с нескрываемым презрением ответила Нелла.

– Я люблю вас.

– Допустим, – согласилась она, желая узнать, что последует дальше. – А куда денется ваша нынешняя жена?

– Моя нынешняя жена?

– Да, мисс Спенсер, кажется, так ее зовут.

– Она вам сказала, что я ее муж?

– Случайно проговорилась.

– Она мне не жена.

– Пусть так. Тем не менее замуж за вас я не пойду. – Нелла встала перед Жюлем во весь рост, глядя на него с презрением.

Он шагнул еще ближе.

– Тогда подарите мне поцелуй. Только один поцелуй – о большем я не прошу. Один поцелуй этих губ, и вы свободны. Мужчины губили себя ради поцелуя, и я погублю!

– Подлец! – гневно воскликнула она.

– Подлец? Я? Хорошо же, но вы меня поцелуете, хотите вы того или нет.

Жюль положил руку ей на плечо. Нелла, невольно вскрикнув, отшатнулась от его алчущих глаз, и в тот же миг из спасательной шлюпки неподалеку выпрыгнула фигура. От единственного меткого удара в ухо Жюль, то бишь мистер Джексон, упал без чувств на палубу. Над ним с револьвером в руке возвышался принц Ариберт Познанский. Для Жюля это, вероятно, стало самой большой неожиданностью в жизни.

– Не пугайтесь, – предупредил Неллу принц. – Я вам все объясню, как только разберусь с этим приятелем.

Нелла не знала, что и сказать. А потом заметила в руке принца револьвер.

– Как? – удивленно воскликнула она. – Это же мой револьвер.

– Да, – кивнул он. – И это я тоже объясню.

А рулевой невозмутимо стоял за штурвалом…

– Сэр, вас желает видеть мистер Сэмпсон Леви.

Эти слова, сказанные слугой Теодору Рэксолу, заставили миллионера очнуться от неприятных мыслей. Мистер Рэксол, хозяин отеля «Гранд Вавилон», был в высшей степени недоволен собой. Его отель окружала некая тайна, разгадать которую, при всем своем чутье и знании жизни, он был бессилен. Рэксол смеялся над бесплодными усилиями полиции, однако не мог, положа руку на сердце, сказать, что его собственные старания принесли хоть какой-то результат. Поползли разные слухи – в конце концов история с пропажей тела Реджинальда Диммока стала каким-то образом известна за пределами Англии, – и Теодору Рэксолу не нравилось, что его отель с незапятнанной репутацией стал объектом мрачных пересудов. Миллионера одолевали тягостные мысли о том, а что бы сказали обыватели и репортеры воскресных газет, узнай они о фактах, пока не доступных широкой публике: об исчезновении мисс Спенсер, о странном появлении Жюля и о пропаже принца Евгения Познанского? Теодор Рэксол провел тщательное частное расследование, истратив на него большую сумму, но ничего не обнаружил. Полицейские уверяли, будто нашли улику, на что Рэксол возразил: находить улики – их работа, и если полиция находит лишь одну улику, из которой ничего не следует, значит, работа сделана плохо.

Над его отелем, над его чудесной новой игрушкой, прекраснейшей в своем роде, нависла туча. И хоть эта туча не мешала вести дела, тем не менее никуда не девалась. И Рэксолу категорически не нравилось, что он не в силах ее разогнать.

– Сэр, вас желает видеть мистер Сэмпсон Леви, – повторил слуга, так как Рэксол даже не пошевелился.

– Я слышу, – ответил миллионер. – Он желает видеть лично меня?

– Он спрашивал вас, сэр.

– Может, он хочет видеть Рокко насчет меню?

– Я узнаю, сэр. – И слуга двинулся к выходу.

– Стойте! – вдруг скомандовал Рэксол. – Просите мистера Сэмпсона Леви сюда.

Великий маклер южноафриканской части биржи скромно вошел в кабинет. Невысокого роста, краснощекий, одетый, как типичный еврейский банкир – со слишком крупной цепочкой для часов и в слишком тесном жилете. В пухлой руке он держал трость с золотым набалдашником и совсем новую шелковую шляпу – была пятница, а по пятницам мистер Леви всегда покупал новую шляпу, за исключением разве что праздников. Он тяжело дышал и громко сопел носом, словно только что совершил один из подвигов Геркулеса. Мистер Леви смотрел на американского миллионера с едва заметным смущением, и в то же время на круглом красном лице его отражалось искреннее восхищение и добродушие.

– Мистер Рэксол, полагаю… Мистер Теодор Рэксол? Рад встрече, сэр.

Таковы были первые слова мистера Леви. По форме приветствие тянуло на третьеразрядного трубочиста, но, как ни странно, Теодору Рэксолу понравился его тон. И он подумал: «Вот уж где вовсе не ожидаешь, нашелся честный человек».

– Добрый день, – коротко сказал Рэксол. – Чему обязан удовольствием…

– Полагаю, у вас мало времени, – ответил Сэмпсон Леви. – По крайней мере, у меня его мало, и потому я перейду сразу к делу, мистер Рэксол. Я человек простой. Я благородным джентльменом не прикидываюсь, мне эти глупости ни к чему. Я биржевой маклер, вот кто я такой, и не скрываю. Вчера вечером я устраивал в этом отеле бал. Праздник стоил мне больше двух тысяч фунтов, и, кстати, сегодня утром я выписал чек для оплаты вашего счета. Я не любитель балов, но они приносят мне пользу, а моей жене удовольствие, вот я их и устраиваю. Касательно бала у меня к администрации отеля претензий нет: все было сделано достойно, очень достойно. Но я хочу понять, почему среди гостей оказался частный сыщик?

– Частный сыщик? – воскликнул Рэксол, не ожидавший такого обвинения.

– Да, – уверенно произнес Сэмпсон Леви.

Сидя в кресле, он обмахивался шляпой и смотрел Теодору Рэксолу в глаза с выражением несправедливо обиженного человека.

– Да, частный сыщик. Пустяк, понимаю, и вы наверняка думаете, мол, я хозяин отеля и имею право делать так, как считаю нужным. Однако я пришел вам сказать, что протестую. Это вопрос принципа. Я не сержусь, но, повторяю, дело в принципе.

– Мой дорогой мистер Леви! Смею вас уверить, что, давая частному лицу разрешение провести частное мероприятие в Золотом зале, я ни о чем подобном и не помышлял.

– Честно? – без обиняков спросил мистер Сэмпсон Леви.

– Честно, – улыбнулся Рэксол.

– На моем празднике присутствовал человек, которого я не звал. У меня прекрасная память на лица, и я точно не ошибаюсь. Несколько гостей спрашивали меня, что он тут делает. А потом мне сообщили, что это один из ваших официантов. Я не поверил. Я ничего не знаю о «Гранд Вавилоне», обычно я останавливаюсь в других гостиницах, тем не менее вряд ли вы послали бы официанта приглядывать за моими гостями, разве что разносить напитки и угощение, разумеется. Но этот молодец никого не угощал, зато сам выпил порядочно.

– Возможно, я смогу пролить свет на эту тайну, – ответил Рэксол. – Должен вам сказать, я уже осведомлен, что этот человек явился на ваш бал без приглашения.

– Как вы узнали?

– По чистой случайности, мистер Леви, мне даже не пришлось наводить справки. Человек этот раньше работал здесь метрдотелем. Его зовут Жюль. Без сомнений, вы о нем слышали.

– Нет, – решительно помотал головой мистер Леви.

– Ха! Мне говорили, что Жюля знают все… Как выясняется, это не так. Что ж, за день до вашего бала я рассчитал Жюля и приказал больше никогда не являться в отель. Но я его встретил на празднике, правда, не в Золотом зале, а в самом отеле. Я потребовал объяснить мне, что он тут делает. И Жюль ответил, что его пригласили вы. Вот все, что я знаю об этом деле, мистер Леви, и мне ужасно жаль, что вы могли подумать, будто я способен на такую гнусность, как подослать к вашим гостям частного сыщика.

– Ваш ответ меня полностью устраивает, – поразмыслив, сказал мистер Леви. – Я лишь хотел получить объяснение. И я его получил. Мои приятели в Сити говорили, что с мистером Теодором Рэксолом можно смело переходить сразу к делу, и они оказались правы. А насчет того парнишки Жюля, я сам о нем разузнаю. Могу ли я спросить, за что вы его рассчитали?

– Я и сам не знаю, за что.

– Не знаете? Не может быть! Я ведь почему интересуюсь – вдруг вы наведете меня на мысль, почему он без приглашения заявился на мой бал. Прошу прощения, если лезу не в свое дело.

– Вовсе нет, мистер Леви, и все же я действительно не знаю. Просто мне показалось, что Жюль – подозрительный тип. И я рассчитал его, полагаясь лишь на свое чутье, понимаете?

Вместо ответа мистер Леви задал еще вопрос:

– Если этот Жюль столь знаменит, как он намеревался остаться на моем балу инкогнито?

– Выбросьте из головы, – посоветовал Рэксол.

– Что ж, мне пора, – заметил мистер Сэмпсон Леви. – До свидания и благодарю вас. Полагаю, вы с южноафриканскими рудниками дел не имеете?

Мистер Рэксол с улыбкой отрицательно покачал головой.

– Я так и подумал, – произнес Леви. – А раз я не касаюсь американских железных дорог, наши интересы не пересекутся. Всего хорошего!

– До свидания! – вежливо попрощался Рэксол, провожая мистера Сэмпсона Леви к двери.

Мистер Леви уже взялся за дверную ручку, как вдруг с хитрым прищуром посмотрел на хозяина кабинета.

– Что-то неладное здесь творится в последнее время, да?

Несколько мгновений мужчины смотрели друг на друга в упор.

– Да, – наконец сказал Рэксол. – Вам об этом что-нибудь известно?

– Как вам сказать… немного, – ответил мистер Леви. – Полагаю, мы можем быть полезны друг другу. Есть у меня такое предчувствие.

– Тогда прошу обратно в кабинет, мистер Леви, и присаживайтесь. – Рэксолу пришлась по нраву прямота посетителя. – Хочется верить, я неплохо разбираюсь в людях, особенно среди финансистов, и скажу вам так: если вы выложите карты на стол, я сделаю то же самое.

– Договорились, – кивнул мистер Сэмпсон Леви. – Для начала я объясню, какого рода у меня интерес к вашему отелю. Я ожидал, что получу приглашение от некоего принца Евгения Познанского, и мы с ним встретимся здесь. Однако приглашения не последовало. Как выяснилось, принц Евгений так и не приехал в Лондон. Вне всяких сомнений, он должен был приехать сюда не позднее вчерашнего дня.

– Почему вы так уверены?

– Вопрос за вопрос, – улыбнулся Леви. – Давайте-ка сначала разъясним, мистер Рэксол, почему вы купили этот отель? Эта загадка в последние дни многим в Сити не дает покоя. Почему вы купили «Гранд Вавилон»? И каков ваш следующий ход?

– Следующего хода не будет, – искренне ответил Рэксол. – И я скажу вам, почему купил отель, здесь нет никакого секрета. Я купил его из прихоти.

И Теодор Рэксол честно рассказал еврею, к которому проникся уважением, о сделке с мистером Вавилоном.

– Полагаю, – заключил миллионер, – вам трудно понять мое настроение.

– Отнюдь, – возразил мистер Леви. – Однажды я точно так же приобрел электрический баркас на Темзе, и это оказалось одним из самых удачных вложений в моей жизни. Так значит, вы владеете этим отелем по воле случая?

– Именно по воле случая – все из-за бифштекса и бутылки пива.

– Хм-м, – промычал мистер Сэмпсон Леви, поглаживая тройной подбородок.

– Возвращаясь к принцу Евгению, – подытожил Рэксол. – Я ожидал Его Высочество здесь. Для него были подготовлены Королевские апартаменты. Мы ждали его в тот самый день, когда скончался юный Диммок. Но принц так и не приехал, и мне до сих пор не удалось узнать почему. В газетах о нем ни слова. Что за дела привлекли его в Лондон, я тоже не имею понятия.

– Я вам скажу, – проговорил мистер Сэмпсон Леви. – Он собирался взять кредит.

– Государственный?

– Нет, частный.

– Но у кого?

– У меня, Сэмпсона Леви. Не ожидали? Если бы вы прожили в Лондоне чуть дольше, то наверняка знали бы, что я именно тот человек, к которому обратился бы принц. Вероятно, вы не знаете, что на Трогмортон-стрит[35] меня называют «придворным кредитором» – ведь я ссужаю деньгами принцев второстепенных европейских государств. Хотя я биржевой маклер, настоящее мое дело – финансирование некоторых малых европейских дворов. Так вот, владетельный герцог Познанский очень рассчитывал на миллион, причем к определенной дате. И он знал, что если не приедет сюда, то не успеет уладить дело. Вот почему я удивлен, что он не в Лондоне.

– А для чего ему понадобился миллион?

– Долги, – кратко ответил мистер Леви.

– Его собственные?

– Разумеется.

– Но ведь ему нет и тридцати?

– И что с того? Он не единственный европейский принц, у которого за дюжину лет набежало долгов на миллион. Для принцев это такой же пустяк, как съесть сэндвич.

– А почему он вдруг решил избавиться от долгов?

– Потому что иначе император и родители невесты не позволят ему жениться! И будут совершенно правы! Принц должен доказать свою безупречную репутацию, а не то принцесса Анна Экштейн-Шварцбургская никогда не станет принцессой Познанской. И это при том, что император даже не подозревает о сумме долгов принца Евгения. Если бы он…

– Разве император не узнал бы о полученном принцем кредите?

– Не обязательно сразу. Можно было бы все устроить. Улавливаете? – засмеялся мистер Сэмпсон Леви. – Я уже оказывал подобные услуги ранее. А состояние у принцессы Анны, знаете ли, просто огромное. Итак, мистер Рэксол, – резко сменил тон мистер Леви, – куда, по-вашему, исчез принц Евгений? Если он не объявится сегодня, миллиона ему не видать. Сегодня последний день. Завтра деньги пойдут на другие нужды. Я в этом деле, разумеется, не один, мои друзья тоже имеют право голоса.

– Вы спрашиваете, куда, по-моему, мог исчезнуть принц Евгений?

– Да.

– Так вы полагаете, это исчезновение?

Сэмпсон Леви кивнул.

– Сопоставив очевидные факты, – произнес он, – я пришел к такому выводу. История с Диммоком и впрямь очень странная. Диммок был незаконнорожденным отпрыском одного из членов познанской семьи. Улавливаете? Вряд ли кто-то об этом знает. Его назначили секретарем и компаньоном принца Ариберта как раз для того, чтобы оставить в кругу семьи. Мать у него ирландка, которая имела несчастье уродиться красавицей. Улавливаете? (Мистер Сэмпсон Леви частенько использовал это словцо, когда был в настроении поговорить.) Сдается мне, смерть Диммока связана с исчезновением принца Евгения. Одного я не могу взять в толк: кому понадобилось, чтобы Его Высочество исчез? У бедняги не было ни единого врага на всем белом свете. Если уж его, как говорится, сцапали, то зачем? От этого никто ничего не выгадает.

– Разве? – возразил Рэксол, которого неожиданно осенила догадка.

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался мистер Леви.

– А вот что: предположим, какой-нибудь обедневший европейский принц захочет жениться на принцессе Анне и ее деньгах. Разве ему не выгодно помешать принцу Евгению получить у вас кредит? Сделать так, чтобы принц Евгений исчез хотя бы на время?

Сэмпсон Леви крепко задумался.

– Мистер Теодор Рэксол, – наконец произнес он, – похоже, вы нащупали нить.

В тот же день после обеда (вышеописанный диалог имел место утром) Рэксолу пришла еще одна мысль, и он пожалел, что не подумал об этом раньше. Разговор с мистером Леви вышел долгий, оба собеседника обменялись мнениями и договорились встретиться еще, однако гипотеза, что Реджинальд Диммок предал свою семью – и раскаяние стоило ему жизни, – почти не обсуждалась; разговор по большей части касался континентальной политики и предположений, какое из венценосных семейств могло быть заинтересовано во временном исчезновении принца Евгения. А теперь, размышляя о смерти Реджинальда Диммока, Теодор Рэксол задался вопросом: для чего в первую ночь Диммок и Жюль организовали переезд Неллы Рэксол из сто одиннадцатого номера? История с разбитым стеклом была подстроена нарочно – об этом миллионер догадался с самого начала, но не придал инциденту особого значения. Теперь ему стало ясно: по какой-то причине сто одиннадцатый номер имел особое значение. После обеда Рэксол потихоньку поднялся по лестнице наверх и оглядел комнату сто одиннадцать. Вернее сказать, он посмотрел на дверь снаружи: номер был занят, но гость собирался выезжать вечером. Пока миллионер стоял перед закрытой дверью, ему пришло на ум, что смотреть здесь особенно не на что, и все же он внимательно ее оглядел. Затем быстро спустился на этаж ниже и, проходя по коридору, вдруг остановился и невольно топнул ногой.

– Боже правый! – воскликнул он. – Сто одиннадцатый номер находится как раз над Королевскими апартаментами!

Рэксол отправился в контору и приказал, чтобы сто одиннадцатый не заселяли до его дальнейших распоряжений. А в конторе ему передали записку от Неллы, в которой значилось:

Эти несколько слов, выведенные крупным размашистым почерком Неллы, заполнили собой всю страницу. Внизу было приписано «см. на обороте». Рэксол перевернул листок и прочел краткую подчеркнутую фразу:

– Интересно, что задумала эта егоза? – пробормотал миллионер и, разорвав записку на мелкие клочки, выбросил в мусорную корзину. Затем без промедления спустился на лифте на первый этаж, дабы навестить Рокко в его обиталище. У Рэксола не укладывалось в голове, что этот почтительный и благообразный джентльмен, этот великий знаток гастрономии, замешан в темных делах Жюля и других неизвестных мошенников. Тем не менее он по привычке повиновался дочери, доверяя ее проницательности и уму.

Поварские цеха отеля «Гранд Вавилон» – одно из чудес Европы. Лишь за три года до описываемых событий Феликс Вавилон заново оборудовал их всеми техническими новинками, которые только можно было достать на обоих континентах. Кухня отеля занимала почти целый акр[36] площади. Пол и стены были выложены изразцами и мрамором, что позволяло отдраивать их каждое утро, словно палубу военного корабля. Иногда на кухню приводили посетителей, которым демонстрировали машину для чистки картофеля, патентованную сушилку тарелок, вертел Вавилона (собственное изобретение Феликса Вавилона), серебряную решетку для жаренья, систему из нескольких соединенных вместе кастрюль и другие чудеса гастрономического департамента. Особенно удачливым случалось увидеть скульптора, который высекал изо льда фигуры людей и животных для украшения столов, или лучшего в Лондоне мастера по сворачиванию салфеток, или специалиста, который ежедневно придумывал новые формы пирожных и бланманже. На кухне творили двенадцать шеф-поваров, помогали им девяносто су-шефов и целая армия подсобных рабочих. А над всеми царил Рокко – недосягаемый гений. Посередине этажа, где располагались поварские цеха, у Рокко были собственные апартаменты, где он придумывал все эти невероятные сочетания, шедевры высокого кулинарного искусства, которые снискали ему известность. Посетители никогда даже мельком не видели Рокко на кухне, однако порой во время торжественного ужина он величаво прохаживался по столовому залу, принимая заслуженные похвалы от завсегдатаев отеля – тонких ценителей его исключительного таланта.

Внезапное появление Теодора Рэксола на кухне вызвало легкий переполох. Миллионер кивнул некоторым шеф-поварам и, не говоря ни слова, стал бродить посреди рядов медной утвари и работников в белых колпаках. Наконец он заметил Рокко, который стоял в окружении нескольких помощников, глядевших на него как на божество. Склонившись над синим блюдом с только что пожаренной куропаткой, Рокко вонзил в нее вилку с длинными зубцами и поднял левой рукой повыше, а в правую взял длинный сверкающий нож. Он давал один из своих знаменитых на весь мир уроков по разделыванию мяса. Четырьмя быстрыми, точными, красивыми движениями Рокко разделал птицу. Это было настоящее искусство, и оценить его по достоинству мог лишь тот, кто сам имел опыт в разрезании мяса. Повара одобрительно загудели, а Рокко, высокий, стройный и грациозный, удалился в свои апартаменты.

Рэксол двинулся следом. Рокко сидел в кресле, прикрыв глаза рукой, и не заметил появления хозяина отеля.

– Что делаете? – с улыбкой спросил миллионер.

– Ах! Пардон! – воскликнул Рокко, вскакивая на ноги. – Я придумываю новый майонез, который понадобится мне для одного блюда на следующей неделе.

– Выходит, вы придумываете рецепты без продуктов? – удивился Рэксол.

– Разумеется. Я проделываю это в голофа. Зачем мне продукты? Я знаю вкус каждый из них. Я просто думайт, думайт, думайт – и готофо! Тогда я записываю рецепт и даю лучший повар – вот и все. Мне нет нужды пробовать, я знаю, каково будет блюдо на вкус. Это похоже на создание музыка. Великие композиторы, сочиняя музыку, не сидели за фортепиано.

– Вот как, – хмыкнул Рэксол.

– И за то, что я так работаю, вы платите мне три тысячи в год, – важно проговорил Рокко.

– Слышали про Жюля? – неожиданно спросил Рэксол.

– Про Жюля?

– Да. Его арестовали в Остенде, – блефовал миллионер, надеясь на удачу. – Говорят, он и его подельники замешаны в убийстве Реджинальда Диммока.

– Правда? – медленно произнес Рокко, едва сдерживая зевоту.

Его равнодушие было слишком очевидным, и Рэксол тотчас смекнул, что это спектакль.

– Наконец хоть какая-то польза от полиции. Впервые вижу, что эти ребята не зря едят свой хлеб. Завтра в отеле будет тщательный и систематический обыск, – продолжал Рэксол. – Я лишь хочу предупредить, что по отношению к вам завтрашний обыск – чистая формальность. Вы же не возражаете, если сыщики осмотрят ваши комнаты?

– Разумеется, не возражаю, – пожал плечами Рокко.

– Прошу об этом никому ни слова, – сказал Рэксол. – Новость об аресте Жюля мне сообщили неофициально. Репортерам пока ничего не известно. Понимаете?

Рокко с величественным видом улыбнулся, и хозяин отеля покинул его кабинет.

Рэксол остался весьма доволен этим небольшим разговором. Возможно, он рисковал, нагромоздив целую гору небылиц столь умному человеку, как Рокко, к тому же неясно, как потом объясняться с великим гастрономом, если их с Неллой подозрения окажутся беспочвенны и ни к чему не приведут. И все же, размышляя о поведении Рокко, о его странном бегающем взгляде, Рэксол почти не сомневался, что этот человек причастен к делам Жюля, в том числе к убийству Реджинальда Диммока и исчезновению принца Евгения Познанского.

Той же ночью, а точнее, в половину второго, когда последние звуки отельной жизни стихли, Рэксол отправился на второй этаж, в сто одиннадцатый номер. Он заперся в комнате изнутри и начал тщательно, шаг за шагом, осматривать помещение. Время от времени тишину нарушал внезапный скрип или шорох, и Рэксол, вздрогнув от неожиданности, пару мгновений напряженно вслушивался. Спальня была обставлена с привычной для «Гранд Вавилона» роскошью и в этом отношении ничем не выделялась. Больше всего Рэксола заинтересовал пол. Миллионер отвернул толстый восточный ковер и внимательно оглядел каждую доску, но не обнаружил ничего необычного.

Затем он отправился в гардеробную и в ванную комнату, примыкавшие к спальне. Однако ни в одной из них, как и в спальне, ничего интересного не нашел. Наконец Рэксол стал осматривать саму ванну, традиционно отделанную полированными деревянными панелями. Иногда возле кранов делают шкафчики с боковой дверцей, но здесь ничего подобного не было. Рэксол постучал по панелям; никаких тайников. Миллионер рассеянно повернул кран холодной воды, и в резервуар ванны хлынула прохладная струя. Он выключил воду и стал вынимать сливную пробку. При этом колено, которым Рэксол упирался в деревянную обшивку, неожиданно скользнуло вперед. Панель слегка поддалась, и он увидел, что изнутри она висит на петлях и заперта, также изнутри, на крючок. Оказалось, что за обшивкой есть большое пустое пространство. Первым делом Рэксол попробовал повторить фокус с пробкой, но безрезультатно. Судя по всему, стержень пробки и крючок между собой не соединялись. В темноте пустого пространства ничего нельзя было рассмотреть. Порывшись в карманах, Рэксол, к счастью, нашел коробок спичек. Светя себе спичками, он заглянул в тайник и увидел широкое отверстия в глубине – примерно в трех футах[37] от обшивки. Умудрившись приоткрыть панель, миллионер протиснулся внутрь и скрючился там с поджатыми ногами. Рэксол зажег спичку, но, на беду, в наполовину открытом коробке вспыхнули все спички разом, и он чуть не задохнулся от едкого запаха фосфора. Одна из спичек горела на полу; протерев глаза, Рэксол поднял ее и заглянул в увиденное ранее широкое отверстие. Оно показалось бездонным. А самое любопытное, что внутрь отверстия вела веревочная лестница.

Спичка потухла. Следует ли потратить время на поиски нового коробка спичек или спуститься в кромешной темноте по веревочной лестнице? Рэксол решил в пользу последнего, тем более что различил где-то далеко внизу слабое мерцание света.

С величайшими предосторожностями он влез в отверстие, словно в колодец, и стал спускаться по лестнице. Вспотевший, но невредимый и полный азарта, он наконец коснулся ногами твердой поверхности. Теперь стало ясно, что луч света пробивался сквозь круглый глазок, вырезанный в деревянной панели. Приблизив лицо к глазку, Рэксол обнаружил, что перед ним открывается прекрасный вид на ванную Королевских апартаментов и сквозь открытую дверь – на примыкающую к ней спальню. В спальне, возле большого мраморного умывальника, склонив голову над каким-то предметом, стоял мужчина. Это был Рокко!

Рэксол не сомневался, что этот необычный проход, который он, изрядно помучившись, обнаружил между ванной сто одиннадцатого номера и ванной Королевских апартаментов этажом ниже, сделали специально, чтобы исподтишка следить за постояльцами. На тот момент миллионер еще не до конца разобрался, как именно его использовали, но предположил, что шахта для водопроводных труб использовалась как колодец, а сами трубы прятались в толще массивных кирпичных стен «Гранд Вавилона». Глазок, сквозь который он теперь видел спальню, был крохотный и вряд ли заметен снаружи. Внимание Рэксола привлекла одна любопытная деталь: это смотровое отверстие было сделано для человека, ростом слегка выше его самого. Чтобы заглянуть в глазок, ему пришлось встать на цыпочки. Он помнил, что и Жюль, и Рокко отличались ростом выше среднего и худощавым телосложением, а значит, сравнительно легко могли спуститься в узкий «колодец». Сам Теодор Рэксол был хоть и не полным, но все же солидным мужчиной с широкой костью.

Все эти мысли промелькнули у него в голове, пока он завороженно наблюдал за таинственными действиями Рокко. Дверь между ванной и спальней была распахнута настежь, и из своего укрытия Рэксол видел большую часть спальни, включая всю огромную кровать, застеленную роскошным покрывалом, но не весь мраморный умывальник, а лишь его половину. Рокко периодически исчезал из поля зрения, и его руки двигались над лежавшим на мраморе предметом. Поначалу Рэксол не мог понять, что это за предмет, и лишь постепенно, приноровившись к углу зрения и свету, догадался: человеческое тело. Вернее, на видимой половине умывального стола различались ноги. Рэксол невольно содрогнулся при мысли, что кто-то беспомощно распростерт на холодной мраморной поверхности. Ноги не шевелились, следовательно, бедняга или спал, или находился под действием анестетика… или (ужасная мысль!) был мертв.

На мраморном столе лежали странные приборы и инструменты, которыми Рокко время от времени пользовался. Казалось, работа длится бесконечно долго, но наконец Рокко закончил, удовлетворенно кивнул и даже напел пару тактов из оперы «Сельская честь». Затем вошел в ванную и молча вымыл руки. И пока он безмятежно и неторопливо вытирал свои длинные пальцы, стоя на расстоянии вытянутой руки от зажатого в «колодце» миллионера, тот взволнованно затаил дыхание, чтобы не выдать свое присутствие за деревянными панелями. Затем Рокко удалился в спальню, накрыл бесчувственное тело на столе белым фланелевым халатом и перенес на кровать, где оно лежало пугающе неподвижно. Скрытый наблюдатель догадался, что перед ним труп, над которым шеф-повар проводил зловещие манипуляции.

Но чей это труп? И что делал Рокко? Причем в великолепном отеле в престижном Вест-Энде, в сердце Лондона – самого охраняемого полицией города в мире. Рэксол вновь вспомнил слова Феликса Вавилона и особенно остро ощутил их справедливость. Хозяин столь крупного и сложного заведения, как «Гранд Вавилон», не мог знать и десятой доли необычайных и странных событий, творящихся у него под носом. Атмосфера подобного отеля неизбежно полна загадок и тайн. И все же здесь Судьба хватила лишку: шеф-повар проводит ночь над трупом в спальне Королевских апартаментов – священной обители, которая предназначена лишь для особ королевской крови. Рэксол не возражал бы против легкой загадочности, однако ее было чересчур много. Такому удивился бы даже сам Феликс Вавилон.

Электрическая люстра посередине потолка не горела. Работали лишь две лампы по бокам от умывальника, но они так слабо освещали тело на кровати, что Рэксол не мог его разглядеть как следует. Напрасно миллионер напрягал глаза. Он лишь догадался, что тело, по всей видимости, принадлежит молодому человеку. Пока Рэксол размышлял, какие действия сейчас лучше предпринять, появился Рокко с черной квадратной коробочкой в руках. Затем повар выключил обе лампы, и спальня погрузилась в темноту. В следующее мгновение Рэксол услышал, как Рокко запрыгнул на кровать. Миновало еще пару мгновений напряженного ожидания, а потом на несколько секунд комнату озарила ослепительная вспышка белого света, в сиянии которого показался Рокко, стоящий, словно злой дух, над трупом на кровати с коробочкой в одной руке и горящим куском алюминиевой проволоки в другой. Алюминиевая проволока догорела, и спальня погрузилась во мрак, еще более густой, чем прежде.

Рокко фотографировал тело в лучах вспышки. И когда яркий свет показал черты покойника равнодушному объективу камеры, стало ясно: это Реджинальд Диммок!

Рэксол дернулся, как ужаленный, понимая, что больше медлить нельзя, и стал искать, как выбраться из своего заточения. Миллионер не сомневался, что из укрытия есть выход в ванную комнату Королевских апартаментов, поэтому он толкал панели руками и ногами… увы, тщетно. Тогда он решил подняться по веревочной лестнице в сто одиннадцатый номер, бегом спуститься в коридор на этаж ниже и схватить Рокко, когда он выйдет из Королевских апартаментов. Подниматься по тонкой качающейся лестнице в столь ограниченном пространстве оказалось очень непросто, тем не менее Рэксол отлично справлялся с задачей и уже почти достиг верха, когда по несчастливой случайности лестница оборвалась под тяжестью его веса, и миллионер ухнул на дно деревянного колодца. Тихо выругавшись, что в подобных обстоятельствах простительно, Рэксол снова оказался внизу, однако от удара возле его ног приоткрылась потайная дверца. Он пролез в нее, толкнул другую маленькую дверцу, очутившуюся на пути, и в следующий миг стоял в ванной комнате Королевских апартаментов – всклокоченный, запыхавшийся и озадаченный. Секунду спустя Рэксол полностью пришел в себя.

Как ни странно, он двигался настолько тихо, что Рокко ничего не услышал. Рэксол тихо вышел из ванной комнаты и остановился в дверях спальни. Рокко снова включил свет над умывальником и склонился над своими инструментами. Рэксол нарочно кашлянул.

Рокко развернулся, словно застигнутый врасплох тигр, и, вперив в Теодора Рэксола долгий пронзительный взгляд, выругался с чистейшим англо-саксонским произношением и интонацией, достойными самого миллионера. Это обстоятельство, а в особенности полное и незыблемое спокойствие Рокко, настолько поразили Рэксола, что он начисто лишился дара речи.

– Я сдаюсь, – проговорил Рокко. – Я вас боялся с того самого мгновения, когда вы ступили в этот проклятый отель. Я сказал Жюлю, что боюсь вас. Я знал, что от человека вашего склада следует ждать беды. И я не ошибся, черт возьми! Говорю вам, я сдаюсь. Я знаю, что проиграл. При мне ни револьвера, ни иного оружия. Я сдаюсь, делайте, что хотите.

И с этими словами Рокко сел на стул. Сцена была великолепна. Лишь по-настоящему великий человек мог так держаться и не уронить своего достоинства.

Вместо ответа Рэксол прошел в огромную спальню, взял стул и сел напротив Рокко. Мужчины, оба в вечерних костюмах, сидели лицом к лицу, почти соприкасаясь коленями. Справа от Рокко находилась кровать с телом Реджинальда Диммока. Справа от Рэксола, чуть позади, – мраморный умывальник с еще не убранными инструментами Рокко. Свет от электрической лампы падал на левую щеку Рокко, оставляя правую половину лица в тени.

– Так, значит, вы еще один англичанин, выдающий себя в моем отеле за иностранца? – хлопнул его по колену Рэксол, начиная допрос.

– Я не англичанин, – спокойно ответил Рокко. – Я гражданин Соединенных Штатов.

– Надо же, черт возьми! – воскликнул Рэксол.

– Да, я родился в местечке Вест-Ориндж, в Нью-Джерси, возле Нью-Йорка. Я считаю себя итальянцем, потому что именно в Италии, в Риме, я приобрел известность как повар. Великому шеф-повару, как я, выгоднее быть иностранцем. Только подумайте, разве могут знаменитого шеф-повара звать Элайху Рокер? Разумеется, нет. Я изменил имя и национальность по тем же причинам, что и мой друг и коллега Жюль, иначе говоря, мистер Джексон.

– Выходит, Жюль – ваш друг и коллега?

– Да, он был им; теперь это не так. Неделю назад мне не нравились методы Жюля, сейчас же мое недовольство примет активную форму.

– Неужели? – не поверил Рэксол. – Полагаю, уже не примет, мистер Элайху Рокер, гражданин Соединенных Штатов. В самом скором времени вас передадут в заботливые руки полиции, и ваша деятельность будет завершена.

– Вероятно, – вздохнул Рокко.

– А пока я задам вам парочку вопросов ради удовлетворения личного любопытства. Как вы понимаете, игра окончена, и вы вольны отвечать настолько искренне, насколько сочтете возможным. Ясно?

– Ясно, – невозмутимо кивнул Рокко. – Полагаю, я сумею ответить не на все вопросы. Расскажу, что смогу.

– Итак, в чем суть вашего плана? Поведайте в двух словах.

– Даже в тысяче слов не смогу. Видите ли, это не мой секрет.

– Почему отравили беднягу Диммока? – Голос миллионера, взглянувшего на тело несчастного юноши, на миг смягчился.

– Я не знаю, – заявил Рокко. – Но хочу сообщить вам, что я выступал против этой части плана. Меня уведомили, только когда все было сделано, и я, признаюсь, страшно разозлился.

– Хотите сказать, что не знаете, почему прикончили Диммока?

– Хочу сказать, что не понимаю, какой в этом смысл. Понятное дело, он… кхм… умер, потому что пошел на попятную, хотя сначала согласился участвовать. Я смело приоткрываю эту часть плана, зная, что вы и так о ней догадались. Но я официально заявляю, что категорически возражал против убийства.

– Так это было убийство?

– В некоторой степени да.

– Кто убийца?

– Непозволительный вопрос, – возразил Рокко.

– Кто еще участвует в деле, кроме вас и Жюля?

– Не знаю, даю слово чести.

– Тогда объясните: какие манипуляции вы проводили с телом Диммока?

– Как долго вы прятались в ванной? – дерзко ответил вопросом на вопрос Рокко.

– Вопросы здесь задаю я, мистер Рокер, – отрезал Теодор Рэксол. – Я едва сдерживаюсь, чтобы не свернуть вам шею. Поэтому советую меня не раздражать. Повторяю: что вы делали с телом Диммока?

– Бальзамировал.

– Баль… замировали?!

– Разумеется! Артериальные впрыскивания жидкости по системе Ричардсона, с моими доработками. К вашему сведению, помимо других моих умений, я овладел искусством бальзамирования.

– Зачем? – воскликнул окончательно заинтригованный Рэксол. – Зачем вы озаботились бальзамированием тела бедного юноши?

– Разве вы не понимаете? Разве вам не ясно? Это тело хранит, вернее, хранило серьезнейшие улики против людей, еще не известных полиции. Возможно, тело придется перевозить с одного места на другое. Надолго его не спрячешь. Тело всегда себя выдаст. Выкинуть труп в Темзу не выйдет – его обнаружат через двенадцать часов, а то и раньше. Закопать в землю тоже нельзя – небезопасно. Единственный выход – подготовить тело так, чтобы его можно было в любой момент перевезти. Излишне говорить, что без бальзамирования труп невозможно сохранить в удобном виде для транспортировки дольше четырех-пяти дней. Он со временем портится. Тогда мне предложили забальзамировать тело, и я согласился. Прошу заметить, я по-прежнему выступал против убийства. Вот и вся история.

Рокко откинулся на спинку стула с видом человека, который рассказал все, что мог, и прикрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.

Теодор Рэксол встал.

– Надеюсь, – внезапно открыв глаза, добавил Рокко, – вы вызовете полицию безотлагательно. Становится поздно, и я бы не хотел, чтобы меня лишили ночного отдыха.

– И где вы рассчитываете отдохнуть ночью?

– В тюремной камере, разумеется. Говорю вам, я знаю, когда проиграл. Я не настолько слеп, чтобы не видеть: против меня имеются достаточно веские улики. Полагаю, я отделаюсь годом или двумя за решеткой – как соучастник. В любом случае я сумею доказать, что не участвовал в убийстве этого простофили. – Презрительным движением локтя Рокко указал на кровать. – Ну а теперь не пора ли нам? Хотя все спят, где-нибудь рядом с подъездом наверняка патрулирует полицейский, которого сможет позвать швейцар. Я к вашим услугам. Даю слово, я буду вести себя тихо.

– Погодите минутку, – отрывисто произнес Теодор Рэксол. – Спешки нет. Отказаться от часа-другого сна вам не сильно навредит, особенно учитывая, что завтра вы не будете работать. У меня к вам еще пара вопросов.

– Слушаю, – произнес Рокко с видом усталой покорности, как бы говоря: «Чему быть, того не миновать».

– Где находилось тело Диммока эти три-четыре дня, прошедшие после его смерти?

– О! – воскликнул Рокко, удивленный простотой вопроса. – Оно хранилось у меня в комнате; одну ночь пролежало на крыше; далее его вывезли из отеля как багаж, а на следующий день вернули обратно в ящике с тростниковым сахаром. Я уже не припомню, где еще оно побывало; так или иначе, тело сохранили целым и невредимым и обращались с ним очень бережно.

– А кто придумал все эти хитрости? – как можно спокойнее поинтересовался Рэксол.

– Я. Вернее говоря, я их изобрел и следил, чтобы все прошло надлежащим образом. Видите ли, из-за подозрений полиции мне приходилось действовать особенно проворно.

– А кто был исполнителем?

– Это уже совсем другая история. Но смею вас уверить, мои сообщники вообще ничего не знали. Человеку, подобному мне, не составляет труда манипулировать простаками.

– Что вы собирались сделать с телом в конце концов? – с завидным спокойствием продолжал допрос Рэксол.

– Кто знает? – Рокко подкрутил свои роскошные усы. – Как сложилась бы ситуация… В итоге мы бы, наверное, вернули бренные останки, – он снова презрительно дернул локтем, – скорбящим родственникам этого бедолаги.

– Вы знаете, кто его родственники?

– Разумеется. А вы? Если нет, я лишь намекну, что отцом Диммока был принц.

– Сдается мне, вы не очень-то удачно выбрали спальню для своих манипуляций, – саркастически заметил Рэксол.

– Отнюдь, – покачал головой Рокко. – Это самые подходящие апартаменты во всем отеле. Кто бы мог догадаться, что здесь творится? Самое удобное для меня место.

– Я догадался, – бросил Рэксол.

– Да, вы догадались, мистер Рэксол. Но о вас я не подумал. Вы единственный умный человек во всем этом деле. Вы американский гражданин, а я не ожидал столкнуться с личностью подобного типа.

– Я вас сегодня напугал?

– Ни в малейшей степени.

– Вы не испугались обыска?

– Я знал, что никакого обыска не будет, вы просто пытаетесь меня напугать. Поверьте, мистер Рэксол, я не лишен здравого смысла и чутья. Когда вы заговорили со мной в кухне, я тотчас сообразил, что вы напали на след. Но я не испугался. Я лишь понял, что больше нельзя терять ни минуты, надо торопиться. Признаю, вы оказались шустрее меня. Прошу вас, давайте сойдем вниз.

Рокко встал и двинулся к двери. Рэксол инстинктивно бросился за ним и схватил за плечо.

– Без глупостей! – рявнул Рэксол. – Не забывайте, вы в моей власти.

Рокко обратил на своего начальника взгляд, исполненный холодного презрения.

– Разве я не сказал вам, что намереваюсь идти без шума? – спросил он.

На мгновение Рэксол ощутил легкий укол совести. В его голове мелькнула мысль, что человек может быть великим, даже преступая закон.

– Какого же вы сваляли дурака, – покачал головой Рэксол, вставая перед Рокко на пороге. – С вашими уникальными талантами ввязаться в дело подобного рода! Вы себя погубили. А ведь, ей-богу, были великим человеком в своей профессии.

– Мистер Рэксол, – быстро произнес Рокко, – это самые правдивые слова, что вы сказали сегодня ночью. Я был великим человеком в своей профессии. И я свалял дурака. Увы!

– Зачем? Почему?

– Я был очарован Жюлем. Он тоже великий человек. Перед нами открывались огромные возможности здесь, в «Гранд Вавилоне». Шла крупная игра. И эта игра стоила свеч. Выигрыши были колоссальные. Вы бы согласились, если бы знали некоторые факты. Возможно, когда-нибудь вы о них узнаете. Ведь вы человек умный и умеете докапываться до сути дела. Да, я был ослеплен, загипнотизирован.

– А теперь вы погибли.

– Нет, не погиб. Через несколько лет я восстану из пепла. Гениев, подобных мне, способна погубить лишь смерть. Гениев всегда прощают. И меня простят. Предположим, меня отправят в тюрьму. И когда я вернусь на свободу, я не буду преступником. Я буду Рокко – великим Рокко. Половина отелей Европы станут наперебой звать меня к себе.

– Позвольте сказать вам как мужчина мужчине: вы окончательно пали. И оправдания у вас нет.

– Знаю, – отозвался Рокко. – Давайте пойдем.

Рэксола поразил этот человек – этот выдающийся ум, которому он намеревался платить три тысячи фунтов в год. Миллионер даже сочувствовал ему.

Пленитель и пленник плечом к плечу вышли в длинный безлюдный коридор отеля. У первой решетки лифта Рокко остановился.

– Лифты не работают, – сказал Рэксол. – Придется идти по лестнице.

– У меня есть ключ. Я всегда ношу его с собой. – Рокко вынул ключ из кармана, открыл замок и распахнул дверцу лифта. – После вас, – с самым изысканным поклоном произнес он, и Рэксол шагнул в лифт.

Рокко молниеносно толкнул железную решетку, и она тотчас защелкнулась на замок. Теодор Рэксол оказался надежно заперт в лифте, а Рокко стоял в коридоре.

– Всего доброго, мистер Рэксол, – вежливо попрощался шеф-повар, кланяясь еще ниже. – Прощайте. Мне неприятно так подло вас обманывать, но, право слово, вы должны признать, что были слишком наивны. Как я уже говорил, вы умный человек – до определенной степени, после которой мой ум берет верх. Еще раз прощайте. В конце концов, сегодня поспать мне совсем не удастся, но это все же лучше сна в тюремной камере. Если вы поднимете шум, наверняка кто-нибудь проснется, и вас освободят из лифта. Однако я советую вам взять себя в руки и дождаться утра. Так вы сохраните достоинство. И в третий раз, прощайте.

Рокко не спеша зашагал по коридору и скрылся из вида. Рэксол не произнес ни слова. Слишком злой на себя, чтобы говорить, он сжал кулаки и стиснул зубы. Это был самый большой удар в его жизни.

На следующее утро высокородных гостей «Гранд Вавилона» поднял с постелей слух, что по нелепой случайности миллионер, владелец отеля, всю ночь провел запертым в кабине лифта. Кроме того, говорили, будто Рокко поссорился с новым хозяином и незамедлительно оставил место. Одна герцогиня заявила, что без Рокко отель погибнет, на что супруг посоветовал ей не говорить вздор.

Что касается Рэксола, то он послал за сыщиком, который занимался делом Диммока, и без утайки поведал ему события прошлой ночи. Для человека с темпераментом Рэксола повествование было настоящей пыткой.

– Странная история! – с невольной улыбкой заметил агент сыскной полиции Маршалл. – Концовка вышла неудачная, зато вы раздобыли ценные сведения.

Рэксол промолчал.

– Я тоже нашел нить, – добавил сыщик. – Когда от вас пришел посыльный, я уже намеревался идти к вам. Хочу предложить вместе пройти в определенное место неподалеку отсюда. Вы согласны отправиться тотчас же?

– С удовольствием, – кивнул Рэксол.

В это мгновение вошел курьер с телеграммой. Вскрыв ее, Рэксол прочел:

Миллионер взглянул на часы.

– Я не смогу пойти с вами, – обратился он к сыщику. – Я отправляюсь в Остенде.

– В Остенде?

– Да, и незамедлительно.

– Право, мистер Рэксол! – запротестовал сыщик. – У меня неотложное дело.

– Как и у меня, – ответил Рэксол.

Десять минут спустя он был на пути к вокзалу «Виктория».

А теперь нам следует вернуться на безымянную яхту, к Нелле Рэксол и принцу Ариберту Познанскому. Первым делом принц крепко связал Жюля, иначе говоря, мистера Джексона, с помощью нескольких кусков веревки. И хоть мистер Джексон был оглушен до совершенно бесчувственного состояния, а под ухом у него наливался синяк от удара, никто не знал, когда он может очнуться и впасть в ярость. Поэтому принц, стянув Жюлю веревкой руки и ноги, надежно привязал его к стойке перил.

– Надеюсь, бедняга не умрет, – забеспокоилась Нелла. – У него очень бледный вид.

– Такие мистеры Джексоны не умирают, пока их не повесят, – нравоучительно заявил принц Ариберт. – Кстати, удивительно, что никто из команды не вмешался. По всей видимости, они опасаются моего, точнее, вашего револьвера.

Принц и Нелла взглянули на невозмутимого рулевого, который направлял яхту все дальше, в открытое море. К этому времени они удалились от бельгийского берега на пару миль.

Обратившись к рулевому на французском, принц приказал ему развернуть яхту и идти обратно в гавань Остенде, но тот и бровью не повел. Тогда принц навел на него револьвер, чтобы напугать, и рулевой вдруг затараторил на смеси французского и фламандского. Он сказал, что получил от Жюля строжайшие указания не вмешиваться, что бы ни творилось на палубе яхты. Он оказался капитаном яхты, и ему было приказано добраться до одного английского порта, название которого он не вправе разглашать. Он должен идти на всех парах вперед, что бы ни случилось.

Напрасно принц объяснял ему, что мисс Нелла Рэксол – дочь миллионера Рэксола, которую похитил мистер Том Джексон. Напрасно размахивал револьвером. Отважный капитан ответил лишь, что это его не касается. Он получил указания и должен их выполнить. И саркастически напомнил собеседнику, что капитан яхты он.

– Полагаю, даже если его пристрелить, легче не станет, – сказал Нелле принц. – Продырявить ему ногу?

– Это небезопасно, да и жаль бедного капитана с его необычайным чувством долга, – ответила Нелла. – А кроме того, на нас может ополчиться вся команда. Нет, надо придумать что-нибудь другое.

– Интересно, а где остальная команда?

Лежащий связанным на палубе мистер Джексон начал приходить в чувство: открыл глаза и непонимающе огляделся. Наконец он заметил принца, который приблизился к нему с револьвером в руке.

– Это вы, сэр? – слабым голосом произнес мистер Джексон. – Что вы делаете на яхте? Кто меня связал?

– Послушайте! – ответил принц. – Я не желаю спорить. Яхта должна немедленно развернуться в Остенде, где мы передадим вас в руки властей.

– Да неужели! Как бы не так! – огрызнулся Том Джексон. Затем он крикнул капитану на французском: – Эй, Андре! Посади-ка этих двоих в шлюпку!

Положение было непростое. Имея в руках лишь револьвер Неллы, принц не знал, стоит ли продолжать спор и прибегнуть к более жестким мерам или покориться со всем достоинством, которое позволяют обстоятельства.

– Давай сядем в шлюпку, – предложила Нелла. – Мы догребем до берега за час.

Принц понимал, что она права. Покинуть яхту подобным образом было унизительно и к тому же позволяло отъявленному негодяю Тому Джексону избежать наказания. Но что поделаешь? Принц и Нелла действовали на яхте заодно. Они знали свою силу, однако не знали, насколько силен противник. Они связали и пленили главаря шайки, но он по-прежнему отдавал приказы, и даже если заткнуть ему рот кляпом, это не поможет, так как капитан продолжит вести яхту заданным курсом. Более того, устраивать стрельбу было нежелательно: никто не мог бы предугадать, чем это могло кончиться.

– Мы сядем в лодку! – объявил капитану принц.

Внизу прозвенел звонок, и на палубу поднялись матрос и арапчонок. Удары винта замедлились, и вскоре яхта остановилась. Шлюпку спустили.

Когда принц и Нелла приготовились в нее пересесть, Том Джексон, лежавший связанным на палубе, обратился к девушке:

– До свидания! – крикнул он. – Мы еще увидимся, не сомневайтесь!

В следующий миг принц и Нелла уже сидели в шлюпке, которая покачивалась на волнах. Винт яхты вспенил воду, и великолепное судно заскользило прочь. На корме яхты возникла фигура – это был мистер Томас Джексон. Приспешники освободили его от пут.

Мистер Джексон стоял, прижав белый платок к уху, и загадочно улыбался двум сиротливо сидящим в лодке путникам, у которых тем не менее был победоносный вид. Впервые в жизни Жюль проиграл. Или, вернее сказать, его перехитрили. Люди, подобные Жюлю, не проигрывают. Такая уж ему сопутствовала удача, что в этот самый час, когда его поймали за руку на месте серьезного преступления против общества, он легко совершал побег, не оставив после себя ни единого следа.

Море расстилалось лазоревой гладью в лучах утреннего солнца. Шлюпка лениво покачивалась на кильватерных волнах уходящей яхты. Когда дымка рассеялась и очертания берега проступили четче, оказалось, что до Остенде не больше кабельтова[38]. Белый купол остендского курзала сиял в бирюзовом небе, и ясно виднелись клубы дыма над пароходами в гавани. К берегу направлялась целая флотилия везущих ночной улов рыбацких лодок с коричневыми парусами. Пестрые купальные фургоны[39] на берегу можно было легко пересчитать. Все казалось совершенно обыденным, и Нелле с ее спутником не верилось, что менее часа назад здесь произошли чрезвычайные события. Однако видневшаяся в миле от них яхта служила свидетельством, что чрезвычайные события все же имели место.

– Полагаю, Жюль был слишком поражен и слишком слаб, чтобы интересоваться, как я попал на яхту, – заговорил принц, взявшись за весла.

– О! А как вы на нее попали? – оживилась Нелла. – Право, я чуть не забыла про эту часть истории!

– Я должен начать с самого начала, и рассказ выйдет долгий. Не отложить ли нам его до того, как мы сойдем на берег?

– Я стану грести, а вы рассказывайте. Мне не терпится все узнать.

Принц ей улыбнулся, но вежливо отклонил предложение уступить весла.

– Разве вам недостаточно, что я здесь?

– Достаточно, – ответила девушка. – И все же я хочу узнать.

Легкими, длинными гребками весел принц вел шлюпку к берегу. Нелла сидела на корме.

– Руля здесь нет, поэтому вам придется меня направлять, – попросил он. – Держите курс на маяк. Прилив усиливается, это нам поможет. На берегу подумают, будто мы совершили утреннюю морскую прогулку.

– Принц, не будете ли вы так добры объяснить, как случилось, что вы спасли мне жизнь?

– Я спас вам жизнь, мисс Рэксол? Я не спасал вам жизнь. Я лишь сбил человека с ног.

– Вы спасли мне жизнь, – возразила Нелла. – Тот злодей ни перед чем не остановился бы. Я поняла это по его глазам.

– В таком случае вы отважная девушка и не выказывали страха смерти.

Принц не мог отвести восхищенного взгляда от Неллы. Весла на несколько мгновений замерли. Нелла сделала нетерпеливый жест рукой.

– Вчера вечером я случайно увидел вас в карете, – сказал он. – Дело в том, что мне не хватило смелости отправиться в Берлин с докладом. Я остановился в Остенде, желая провести собственное расследование, и, по счастью, увидел вас. Тогда я побежал за вашим экипажем, стараясь не отставать, и успел заметить, как вы заходите в то ужасное здание. Мне было известно, что Жюль связан с этим домом. Я понял, что вы задумали, и очень за вас испугался. К счастью, я не спускал со здания глаз. Вход в него расположен сзади, со стороны узкого проулка. Я отправился туда, вошел во двор и встал под окном комнаты, где вы говорили с мисс Спенсер. Я слышал каждое слово. С вашей стороны было очень храбро последовать за мисс Спенсер из «Гранд Вавилона» в Остенде. Я не стал врываться к вам в комнату, дабы не торопить события и не осложнять наше с вами положение. Я лишь наблюдал. Ах, мисс Рэксол! Вы были великолепны с мисс Спенсер! Как я уже говорил, я слышал каждое слово, ведь окно было приоткрыто. Я чувствовал, что вы не нуждаетесь в моей помощи. А потом она перехитрила вас, и револьвер вылетел в окно. Я поднял его, догадываясь, что оружие может пригодиться. Затем в вашей комнате все затихло. Сначала я не понял, что вы потеряли сознание, и подумал, что вам удалось сбежать. А когда мне открылось истинное положение дел, вмешиваться было уже поздно. В комнате, помимо мисс Спенсер, находились двое мужчин, притом отчаянных…

– А второй кто? – удивилась Нелла.

– Не знаю. Было темно. Они повезли вас в карете в сторону гавани. И я снова побежал следом. Я видел, как вас заносили на борт. До того, как яхта снялась с якоря, я сумел незаметно пробраться в шлюпку. Я лежал, прижавшись к дну лодки, и никто не догадывался, что я там. Остальное, полагаю, вам известно.

– Яхта была готова отплыть в море?

– Да. Капитан стоял на мостике, и пары были разведены.

– Значит, меня ждали! Как такое возможно?

– Они ждали кого-то. Не думаю, что именно вас.

– А второй мужчина тоже поднялся на борт?

– Да, он отнес вас по сходням, но потом вернулся к карете. Это был возница.

– И никто не видел этого происшествия?

– На набережной не было ни души. Последний ночной пароход уже пришел.

На миг повисло молчание, а потом Нелла тихо проговорила:

– Право, как удивителен этот мир!

Мир для них был и впрямь удивителен, хотя едва ли в том смысле, какой имела в виду Нелла Рэксол. Они с принцем только что пережили в высшей степени неприятный опыт. Помимо прочих мелких неудобств, молодые люди еще не завтракали. Они плыли по морю в крохотной лодчонке. И никто из них не знал, что готовит им грядущий день. Принца одолевали серьезнейшие опасения насчет судьбы своего венценосного племянника. И тем не менее ни принц, ни Нелла не хотели, чтобы это путешествие в маленькой шлюпке по теплым волнам подошло к концу. Каждый из них в глубине души мечтал, чтобы оно длилось вечно: принц неспешно взмахивал бы веслами, а Нелла время от времени указывала бы курс изящным кивком прелестной головки. Чем же объяснялось такое положение дел? Видите ли, в них обоих бурлила кровь, что свойственно здоровым молодым людям.

Шлюпка была очень мала. Их лица находились близко друг к другу. Нелла виделась принцу окруженной сиянием красоты и огромного богатства, а принц в ее глазах был озарен ореолом мужества и блеском трона.

Все путешествия заканчиваются – или на берегу, или на дне морском. Наконец шлюпка заскользила между каменными причалами гавани. Принц подгреб к ближайшим ступеням, привязал лодку, и они сошли на берег. Было шесть часов утра, наступал прекрасный солнечный день. В столь ранний час улицы еще не заполнились людьми.

– Что же дальше? – заговорил принц. – Я должен сопроводить вас в какой-нибудь отель.

– Я в ваших руках, – улыбнулась Нелла, и от этой улыбки сердце у принца в груди забилось быстрее.

Он только теперь увидел, как она устала и измождена, что неудивительно после пережитых событий.

В отеле «Веллингтон» принц заявил сонному швейцару, что они приехали на раннем поезде из Брюгге и желают тотчас позавтракать. Было до неприличия рано, но обыкновенный английский соверен[40] сотворит и не такие чудеса в любом бельгийском отеле, и в очень скором времени принц и Нелла завтракали на веранде горячим шоколадом, спешно приготовленным специально для них.

– Никогда еще не пробовал такого превосходного шоколада! – воскликнул принц.

Это утверждение было весьма далеко от истины, ибо отель «Веллингтон» не славился своим шоколадом.

И тем не менее Нелла с энтузиазмом закивала:

– И я!

Затем наступила тишина, и Нелла, чувствуя, что вела себя слишком восторженно, заметила в самой непринужденной манере:

– Мне нужно немедленно телеграфировать папе.

Вот как вышло, что Теодор Рэксол получил телеграмму и вынужден был покинуть агента сыскной полиции Маршалла.

– Есть один вопрос, принц, который мы с вами должны уладить незамедлительно, – сказал Теодор Рэксол.

Все трое – Рэксол, его дочь и принц Ариберт – сидели за обеденным столом в отдельной комнате отеля «Веллингтон». Рэксол своевременно прибыл на дневном пароходе, и молодые люди встретили его на набережной. Они рано поужинали, и Рэксол выслушал всю историю приключений Неллы и принца на море и на суше. Что касается его собственного вчерашнего приключения, миллионер рассказал о нем очень мало, лишь пояснив, без подробностей, что тело Диммока наконец обнаружено.

– Какой же? – уточнил принц в ответ на заявление Рэксола.

– Нам нужно договориться, сообщим ли мы полиции обо всем, что случилось, немедленно или станем действовать на свой страх и риск. В том, какой нам выбрать путь, не может быть никаких сомнений. Благоразумие подсказывает уведомить обо всем полицию и передать дело в ее руки.

– О, папа! – воскликнула Нелла, обиженно надув губы. – Ты ведь не всерьез так говоришь? Веселье только началось!

– Ты называешь прошлую ночь весельем? – спросил Рэксол, серьезно глядя на дочь.

– Да, называю, – не раздумывая ответила она. – Теперь да.

– А я нет, – отрезал миллионер, вероятно, вспомнив, что провел ночь в кабине лифта.

– Не думаете ли вы, что мы могли бы продолжить расследование, – задумчиво промолвил принц, раскалывая грецкий орех. – И если у нас ничего не выйдет, мы всегда сможем обратиться за помощью к полиции.

– С чего же вы советуете начать? – поинтересовался Рэксол.

– Хотя бы с дома, в который мисс Рэксол так храбро вошла вчера вечером. – Принц с восхищением посмотрел на Неллу. – Хорошо бы нам с вами, мистер Рэксол, тщательно осмотреть это здание.

– Сегодня?

– Разумеется. Мы могли бы что-то сделать.

– Мы можем сделать слишком много.

– Например?

– Например, кого-то застрелить. Или нас примут за грабителей. Если мы нарушим закон, нас не спасет то, что мы действовали из благих побуждений.

– Верно, – кивнул принц. – А впрочем… – Он вдруг замолк.

– А впрочем, вы не желаете посвящать в это дело полицию. В вас проснулся азарт охотника, не так ли? Послушайтесь совета более опытного человека, принц, отложите решение до утра. Мне не очень хочется куролесить вторую ночь подряд. А ты, Нелла, марш в кровать! Мы с принцем еще побеседуем за бокалом какого-нибудь пойла, которое удастся раздобыть в этой дыре.

– Папа, – сказала Нелла, – ты сегодня положительно несносен.

– Допустим, – ответил Рэксол. – Но я и впрямь страшно зол на тебя за то, что ты отправилась сюда одна. Безобразие! Не будь я самым наивным отцом на свете… Впрочем, полно. Спокойной ночи! Уже девять часов. Уверен, принц тебя извинит.

Неллу одолела сильная усталость, иначе принц Ариберт мог бы стать свидетелем добродушного, но упорного спора между миллионером и его непокорной дочерью. Но теперь Нелла удалилась в номер на удивление послушно, и мужчины остались вдвоем.

– Итак, – совершенно другим тоном заговорил Рэксол. – Можете смело на меня положиться в частном расследовании сегодня ночью. И по правде говоря, отложить дело до завтра было бы самым плохим решением. Я лишь хотел любой ценой оградить Неллу от опасности хотя бы до утра. Она упрямое создание, принц, позвольте вас предупредить, – невесело засмеялся миллионер. – И если мы преуспеем сегодня ночью, то утром получим от ее светлости сполна. Вы готовы взять на себя такой риск?

– Готов, – улыбнулся принц. – Впрочем, мисс Рэксол – девушка необычайно смелая.

– Да, – сухо произнес Рэксол. – Порой я мечтаю, чтобы она была не настолько смела.

– Я испытываю к мисс Рэксол величайшее восхищение, – заявил принц, глядя прямо в глаза отцу Неллы.

– Вы оказываете нам большую честь, принц, – ответил Рэксол. – А теперь к делу. Правильно ли я понимаю, что у вас имеется причина по возможности не посвящать полицию в эту историю?

– Да, – нахмурив брови, кивнул принц. – Я опасаюсь, что мой племянник попал в затруднительное положение, обстоятельства которого не хотел бы придавать огласке.

– Значит, вы не верите, что он стал жертвой мошенников?

– Не верю.

– Позволите ли осведомиться, почему?

– Мистер Рэксол, мы говорим по секрету, не так ли? Несколько лет назад у моего племянника была связь… с известной актрисой одного из берлинских театров. Да будь она хоть сама скромность – когда в историю замешан владетельный принц, скандала не избежать. Я полагал, что этой связи положен конец, ведь скоро предстоит объявление помолвки моего племянника и принцессы Анны Экштейн-Шварцбургской. Однако вчера я увидел вышеупомянутую даму на набережной Остенде. Сдается мне, ее присутствие здесь и исчезновение моего племянника – слишком подозрительное совпадение, чтобы им пренебрегать.

– Но как это соотносится с убийством Реджинальда Диммока?

– Никак. Я полагаю, что убийство бедняги Диммока и исчезновение моего племянника вовсе не связаны друг с другом. Если только эта берлинская актриса и впрямь не работает на убийц. Об этом я не подумал.

– И что вы предлагаете сегодня делать?

– Проникнуть в дом, куда вчера ночью зашла мисс Рэксол, и поискать там что-нибудь существенное.

– Я согласен, – сказал Рэксол. – С удовольствием составлю вам компанию. Тем не менее позвольте сказать вам, принц, и простите, что говорю без обиняков: ваше предположение неверно. Готов поставить сто тысяч долларов на то, что принца Евгения похитили.

– Почему вы так убеждены?

– Долгая история, – ответил Рэксол. – А известно ли вам, что ваш племянник, принц Евгений, задолжал целый миллион?

– Миллион?! – пораженно вскричал принц Ариберт. – Невозможно!

– Увы, это так, – спокойно проговорил Рэксол.

А затем поведал принцу все, что узнал от мистера Сэмпсона Леви.

– Что скажете? – заключил Рэксол.

Принц Ариберт промолчал.

– Так что скажете? – настаивал Рэксол.

– Лишь то, что Евгений погиб, даже если он еще жив.

– Вовсе нет, – весело возразил Рэксол. – Вовсе нет. Это мы еще посмотрим. А теперь я хочу узнать у вас вот что: кто-нибудь раньше просил руки принцессы Анны?

– Да. В прошлом году. Король Боснийский. И получил отказ.

– Почему?

– Потому что моего племянника сочли более подходящей партией.

– А не потому ли, что Его Величество король Боснийский – человек не самый приятный?

– Нет. Когда готовят брачный союз венценосных особ, особенности характера, к несчастью, не учитывают.

– Тогда, если по какой-то причине брак принцессы Анны и вашего племянника будет расстроен, король Боснийский получит хороший шанс вновь попытать счастья?

– Определенно. В политическом смысле такой кандидат будет крайне удачен.

– Благодарю! – кивнул Рэксол. – Ставлю еще сотню тысяч долларов на то, что в деле замешан кто-то из Боснии – лично короля я не обвиняю. Подходы балканских политиков всегда тяготели к Востоку. Что ж, пойдемте!

– Куда?

– В тот прелестный дом, где начались приключения Неллы.

– Пожалуй, пока слишком рано.

– Разумеется, – кивнул Рэксол. – Нам еще понадобится раздобыть некоторые вещи. К примеру, потайной фонарь. Сейчас я отправлюсь на поиски фонаря.

– А револьвер? – предложил принц Ариберт.

– Вернее, револьверы? – засмеялся миллионер. – Может, дело дойдет и до них. Я вооружен, друг мой.

С этими словами Рэксол вынул из кармана револьвер.

– А вы? – спросил он.

– А у меня револьвер вашей дочери, – ответил принц.

– Черт побери, ну разумеется!

На часах была половина десятого. Мужчины решили, что начинать раньше полуночи было бы неразумно. Оставалось еще три часа свободного времени.

– Пойдемте в казино, – предложил Рэксол. – Быть может, встретим там берлинскую даму.

Миллионер говорил не всерьез, но потом мужчины решили, что оставшееся время в самом деле лучше провести в роскошном салоне курзала, где за сезон выигрывалось и проигрывалось денег больше, чем во всем Монте-Карло. Когда они вошли в игровой зал, пробило десять вечера. Посетителей было много, и среди них – самые знаменитые люди Европы. Однако в этом разношерстном обществе все были равны. Электрические лампы равнодушно и беспристрастно светили на праведных и неправедных, наивных и хитрых, европейцев и азиатов. Как всегда, лучшие места за столами занимали дамы.

Если принцу Ариберту все это было знакомо, то Теодор Рэксол ни разу не бывал в европейском казино. Миллионер лишь смутно представлял себе правила игры, и ему тотчас стало интересно. Некоторое время принц и Рэксол следили за игрой на ближайшем столе. Рэксол не вымолвил ни слова. Не отрывая глаз от стола, внимательно слушая все, что говорили игроки и крупье, он постигал азы игры на рулетке. Миллионер увидел, как юноша, почти совсем ребенок, выиграл пятнадцать миллионов франков, которые у него совершенно беззастенчиво украла румяная девица, едва ли старше его; увидел двух пожилых любителей азартных игр, которые поставили на кон горсть фишек и, проиграв, тихо удалились; увидел банк с полусотней тысяч франков на тур.

– А неплохая забава, – наконец произнес Рэксол. – Правда, ставки маловаты, азарта недостает. Попытаю-ка я удачу, просто попробую. Я уверен в победе.

– Почему? – спросил принц.

– Потому что я всегда выигрываю в азартных играх, – с веселой убежденностью пояснил Рэксол. – Такова моя судьба. А еще не забывайте, я здесь новичок, а новичкам везет!

Десять минут спустя крупье вынужден был приостановить игру, ожидая, пока доставят новый запас фишек.

– Ну, что я вам говорил? – сказал Рэксол, направляясь к следующему столу в глубине зала.

Вслед ему смотрели сотни любопытных глаз. Одна пожилая дама, которая с помощью яркого наряда пыталась придать себе моложавый вид, по-французски попросила Рэксола поставить за нее пять франков и вручила фишку. Он принял фишку и взамен отдал даме стофранковую банкноту. Она жадно схватила новую хрустящую бумажку и с лихорадочной поспешностью вернулась к своему столу.

За вторым столом царило всеобщее возбуждение. Впереди сидела особа в вечернем платье с глубоким декольте и в эффектной красной шляпке. На вид около тридцати, темные глаза, чувственные губы и отчетливо еврейский носик – красавица. Это была та запретная, роковая красота, которую нередко называют красотой Юноны. Яркая женщина притягивала к себе взгляды. Говорили, что она сегодня выиграла сто шестьдесят тысяч франков.

– Вы были правы, – шепнул Рэксолу принц Ариберт. – Это и есть берлинская дама.

– Черт возьми! Она вас видела? А если она вас узнает?

– Она могла бы меня узнать, если бы посмотрела в мою сторону.

– Тогда держитесь у нее за спиной, а я постараюсь ее немного развлечь.

Употребив все свое знание дипломатии и светских манер, Рэксол сумел занять место напротив дамы в красной шляпке. Слава о его успехе за первым столом уже успела распространиться среди публики, и на Рэксола смотрели как на серьезного и опасного игрока. В первом туре дама поставила тысячу франков на двойное зеро. Рэксол поставил сто франков на номер девятнадцать и тысячу на четные номера. Выиграл номер девятнадцать. Рэксол получил четыре тысячи четыреста франков. Девять раз подряд он ставил на номер девятнадцать и на нечет; девять раз подряд дама ставила на двойное зеро. Девять раз Рэксол выиграл, а дама проиграла. Остальные участники, видя, что игра переросла в дуэль, затаив дыхание следили за этой парой. Принц Ариберт неизменно оставался позади красной шляпки. Игра продолжалась. Время от времени Рэксол проигрывал незначительные суммы, но на девяносто девять процентов ему сопутствовала удача. Как сказал один из зрителей, англичанин, «он не ошибается». Когда пробило полночь, у леди в красной шляпе осталась лишь тысяча франков. Затем с полчаса ей везло, но в итоге Фортуна окончательно от нее отвернулась. Из ста шестидесяти тысяч франков, которые она, по слухам, выиграла чуть ранее вечером, у Рэксола оказалось почти девяносто, а остальное – в банке.

Для Юноны в красной шляпе это был серьезный удар. Она вскочила из-за стола, топнула ногой и спешно вышла из зала. Рэксол и принц Ариберт незаметно последовали за ней.

– Хорошо бы выяснить, что она задумала, – сказал Рэксол.

На улице, в ярком свете фонарей, под шум волн, бьющихся у самых стен курзала, Юнона в красной шляпке подозвала фиакр и умчалась прочь. Рэксол и принц наняли открытую коляску и поехали за ней. Однако не проехав и полмили, принц Ариберт велел остановить коляску и попросил Рэксола выйти, а затем расплатился с возницей и отпустил экипаж.

– Полагаю, я знаю, куда она держит путь, – объяснил принц. – И будет лучше, если мы пойдем пешком.

– Хотите сказать, она едет на место вчерашних событий? – уточнил Рэксол.

– Именно. И мы, как говорится, убьем двух зайцев одним выстрелом.

Догадка принца Ариберта оказалась верна. Карета дамы остановилась у дома, где вчера вечером беседовали Нелла Рэксол и мисс Спенсер. Мужчины появились в конце улицы, и в следующий миг дама в красной шляпке нырнула в здание. Но вместо того, чтобы идти по улице, принц отвел Рэксола в проулок, на который выходили задние фасады домов и, шагая, отсчитывал здания. Несколько минут спустя они, будто два грабителя, перелезли через стену и с бесконечной осторожностью стали красться по узкому заднему двору – наполовину засаженному деревьями, наполовину мощеному. Наконец они достигли стены и спрятались под окном. Шторы в нем были сдвинуты, но одна из створок оставалась слегка приоткрытой.

– Слушайте, – прошептал принц. – Они разговаривают.

– Кто?

– Берлинская дама и мисс Спенсер. Я узнал голос мисс Спенсер.

Рэксол тронул створку, чтобы открыть окно шире, и приблизился к щели, сквозь которую падал луч желтого света.

– Идите на мое место, – шепнул Рэксол принцу. – Они говорят на немецком. Вы поймете лучше меня.

Они тихо поменялись местами, и принц стал внимательно вслушиваться.

– Так, значит, вы отказываетесь? – обратилась к мисс Спенсер гостья.

Мисс Спенсер молчала.

– Даже тысячу франков не дадите? Тогда я скажу, что вы потеряли все двадцать пять.

И снова ответа не последовало.

– В таком случае я расскажу все, – продолжила дама, злобно выплевывая слова. – Я сделала, что обещала. Заманила его сюда, и вы упрятали бедного мальчика в винный погреб, а теперь у вас нет для меня жалкой тысячи франков?

– Вам уже заплатили. – Слова мисс Спенсер прозвучали холодно и невозмутимо в ночной тиши.

– Я хочу еще тысячу.

– У меня нет таких денег.

– Это мы еще посмотрим!

Принц услышал шуршание юбок, затем хлопнула дверь, и полоска света, пробивавшаяся сквозь щель, вдруг исчезла. Он резко толкнул створку окна. В комнате было темно и, судя по всему, пусто.

– А теперь нужен ваш фонарь, – сказал Рэксолу принц после того, как передал ему содержание разговора двух женщин.

Миллионер извлек из вместительного кармана плаща фонарь и зажег его. Луч фонаря заплясал по земле.

– Что это? – вскрикнул принц, указывая вниз.

Фонарь осветил решетку в стене возле их ног, сквозь которую виднелся погреб. Мужчины опустились на колени и стали вглядываться в подземное помещение. Там, на колченогом стуле, безвольно сидел молодой человек, свесив голову на грудь. В мерцающем свете фонаря он казался пугающе серым, словно труп.

– Кто это? – спросил Рэксол.

– Евгений, – едва слышно ответил принц.

– Евгений! – тихо позвал принц Ариберт.

Услышав свое имя, пленник поднял голову и уставился на решетку, отделявшую от него спасителей. Его лицо не дрогнуло – он не узнал родственника. Несколько мгновений юноша равнодушно, непонимающе смотрел вверх, щурясь от яркого света фонаря, а затем его голова вновь медленно опустилась на грудь. На нем был дорожный костюм из темного твида, и Рэксол заметил, что левый рукав оторван сверху, а левое плечо в грязи. Испачканный воротник рубашки, некогда накрахмаленной, а теперь потерявшей всю свою свежесть, был расстегнут. Из коричневых ботинок были вынуты шнурки. Рядом на земле валялись шляпа, носовой платок, обрывок часовой цепи и пара золотых монет. Рэксол посветил фонарем по углам погреба, но не обнаружил ничего, кроме стула, на котором сидел владетельный герцог Познанский, да столика из сосновых досок с тарелкой и чашкой.

– Евгений! – громче позвал принц Ариберт.

На сей раз его несчастный племянник не пошевелился.

– Вероятно, он нас не видит, – добавил принц, обращаясь к Рэксолу.

– Должен же он узнать ваш голос, – мрачно возразил миллионер.

Наступило молчание, и оба спасителя неуверенно переглядывались. Каждый понимал, что нужно проникнуть в погреб и вытащить оттуда принца Евгения, но почему-то не решался сделать следующий шаг.

– Слава богу, он не умер! – заговорил принц Ариберт.

– Не спешите радоваться, – предостерег Рэксол.

– Что вы имеете в виду?

– Он мог тронуться умом.

– Идемте! – с горячностью воскликнул Ариберт.

Не в силах больше ждать, принц выхватил у Рэксола фонарь и бросился в темную комнату, в которой только что разговаривали мисс Спенсер и дама в красной шляпе. На миг Рэксол застыл без движения.

– Идемте! – повелительно повторил принц Ариберт. – Чего вы боитесь?

– Не знаю, – буркнул Рэксол, которому вдруг стало не по себе. – Не знаю.

Затем он нехотя последовал за принцем Арибертом в комнату. На каминной полке стояли две погашенные свечи, которые Рэксол не задумываясь, механически зажег. Мужчины оглядели комнату. Ничего особенного в ней не оказалось. Это была самая обычная комната: довольно тесная, видавшая виды, вульгарно обставленная, с уродливыми обоями и некрасивыми картинами в некрасивых рамах. На спинке стула небрежно висел фрак. Дверь была заперта. Принц Ариберт повернул ручку, но не смог открыть дверь.

– Заперто, – объявил он. – Без сомнений, они знают, что мы здесь.

– Чепуха! Откуда им знать? – Миллионер схватился за ручку, яростно потряс дверь, и та отворилась. – Я же говорил, не заперта.

Казалось, маленький успех с дверью, вернул ему душевное равновесие. Вид беспомощного существа в погребе произвел удивительный психологический эффект на двух смелых взрослых мужчин: их сковал ужас. Однако постепенно они пришли в себя. И в следующее мгновение оказались в коридоре, ведущем к выходу из дома. Дверь в дом была распахнута настежь. Они выглянули на улицу, вокруг не было ни души. Улица, освещенная лишь тремя газовыми фонарями, имела зловещий и таинственный вид.

– Ушла, – заявил Рэксол, имея в виду даму в красной шляпе.

– И мисс Спенсер с ней, вы полагаете? – спросил Ариберт.

– Нет. Она бы не отважилась уйти. Давайте отыщем лестницу в погреб.

К счастью, найти спуск в погреб оказалось нетрудно: шагнув назад, принц Ариберт едва не скатился вниз по ступеням. Луч фонаря осветил винтовую лестницу.

Рэксол молча взял фонарь и начал спускаться, а принц последовал за ним. В самом низу, в коротком проходе, их поджидала, притаившись, женская фигура. В свете фонаря ее глаза засверкали, как у кошки в полночь. Подойдя ближе, мужчины увидели, что дорогу им преградила мисс Спенсер. Она угрожающе наклонилась, сжимая в руке нож для хлеба.

– Я слышала ваши голоса! Я слышала! – закричала она. – Назад! Прочь отсюда!

На лице мисс Спенсер застыло отчаянное, страшное выражение. Ее тело содрогалось от лихорадочных спазмов.

– А теперь послушайте меня, мисс Спенсер, – невозмутимо произнес Рэксол. – Довольно с нас вашего представления. Либо вы сами отсюда уберетесь, либо мы вас вытащим силой.

Он спокойно подошел к ней, держа фонарь перед собой. Без единого слова мисс Спенсер воткнула нож Рэксолу в руку, фонарь тотчас упал и погас. Рэксол вскричал, больше от удивления и гнева, чем от боли, и отступил на несколько ступенек назад. Казалось, глаза мисс Спенсер блестят даже в темноте.

– Я предупреждала, прочь отсюда! – зашипела она. – Уходите!

Как ни странно, Рэксол не мог удержаться от смеха. Мысль, что служащая конторы отеля преграждает дорогу ему и принцу Ариберту, размахивая ножом для хлеба, здорово его развеселила. Он чиркнул спичкой, снова зажег фонарь и подошел к мисс Спенсер.

– Я ударю, – решительно проговорила она.

– Ну уж нет, милочка. – Рэксол вынул револьвер, взвел курок и наставил на мисс Спенсер. – Бросьте вашу безделицу, – приказал он.

– Нет, – ответила она.

– Я буду стрелять.

Мисс Спенсер упрямо сжала губы.

– Я буду стрелять, – повторил Рэксол. – Раз. Два. Три.

Бах! Бах! Он выстрелил дважды, намеренно целясь мимо. Мисс Спенсер не отступила, чем сильно удивила Рэксола. Он удивился бы в тысячу раз сильнее, если бы узнал, сколь огромна разница между ее сегодняшним поведением и недостойным испугом вчера ночью, когда ей угрожала Нелла.

– А вы смелая женщина, – признал Рэксол. – Но это вам не поможет. Почему вы не позволяете нам пройти?

На самом деле смелости у мисс Спенсер как раз и не было. Ей приходилось выбирать меньшее из двух зол. Она страшно боялась револьвера Рэксола, однако кое-что другое ужасало ее неизмеримо больше.

– Так почему вы не пускаете нас?

– Я не могу, – дрожащим голосом произнесла она. – Мне приказал Том.

Силы покинули мисс Спенсер. По ее несчастному, изборожденному морщинами лицу заструились слезы.

Теодор Рэксол снял свой плащ.

– Мне кажется, мой плащ сейчас нужнее вам, – едва сдерживая озорную улыбку, сказал он.

Затем быстрым движением набросил плащ на голову мисс Спенсер и схватил ее за руки. Принц Ариберт помогал удерживать мисс Спенсер, но она не сопротивлялась, понимая, что побеждена.

– Вот и хорошо, – приговаривал Рэксол. – Я мог бы и не стрелять. Мы и так разобрались.

Мужчины отнесли обмякшую мисс Спенсер наверх и заперли в спальне, где она осталась безучастно лежать на кровати.

– Теперь вперед, за моим бедным Евгением! – сказал принц Ариберт.

– А не стоит сначала обойти дом? – предложил Рэксол. – Не хотелось бы нарваться на засаду или что-нибудь в таком духе.

Принц согласился, и они обыскали дом сверху донизу. Никого не найдя и заперев входную дверь и окно в гостиной, мужчины вновь отправились в погреб. Там их ждало новое препятствие. Массивная дверь в погреб была заперта. Пришлось возвращаться в спальню, где они заперли мисс Спенсер, дабы потребовать у нее ключ от погреба. Женщина так и лежала без движения на кровати.

– Ключ у Тома, – едва слышно ответила она на вопрос. – У Тома, клянусь вам. Он забрал его ради собственного спокойствия.

– А как же вы кормите пленника? – резко спросил Рэксол.

– Через решетку.

Мужчины содрогнулись, понимая, что мисс Спенсер говорит правду. И в третий раз они спустились к двери в погреб. Напрасно Рэксол наваливался на нее, пытаясь выбить. Дверь лишь слегка подрагивала, не более того.

– Давайте попробуем вместе, – предложил принц Ариберт. – Раз!

Раздался треск.

– Еще! – скомандовал принц.

Снова раздался треск, и на сей раз вылетела верхняя петля. Дальше дело пошло веселее. Выломав дверь, мужчины проникли в темницу к Евгению.

Пленник по-прежнему сидел на стуле. Страшный грохот и треск вышибаемой двери не пробудили Евгения от его летаргического сна, но когда принц Ариберт заговорил с племянником по-немецки, юноша наконец посмотрел на дядю.

– Ты ведь пойдешь с нами, Евгений? – спросил принц Ариберт. – Тебе не нужно здесь оставаться.

– Оставьте меня в покое, – последовал странный ответ. – Оставьте меня. Что вам надо?

– Мы пришли вызволить тебя из беды, – мягко ответил Ариберт.

– Кто этот человек? – вдруг спросил Евгений.

– Мой друг, мистер Рэксол. Он англичанин, вернее, американец, и мы ему очень обязаны. Идем, Евгений, ты должен поесть.

– Не хочу! – заупрямился Евгений. – Я буду ждать ее здесь. Надеюсь, вы не подумали, что меня тут держат против моей воли? Говорю вам, я буду ее ждать. Она сказала, что придет.

– Да кто же она такая? – в тон ему поинтересовался Ариберт.

– Разве ты не знаешь?.. Впрочем, я запамятовал. Разумеется, не знаешь. Не допытывайся, дядюшка. Она была в красной шляпке.

– Я отведу тебя к ней!

Принц Ариберт положил руки на плечи племянника, но тот яростно стряхнул их.

Ариберт переглянулся с Рэксолом, и они оба посмотрели на принца Евгения. Лицо юноши побагровело, левый зрачок был больше правого. Евгений бормотал странные, бессвязные обрывки фраз, то ворчливым, то жалобным голосом.

– У него помутился рассудок, – по-английски прошептал Рэксол.

– Тише! – предупредил Ариберт. – Он понимает по-английски.

Однако принц Евгений не обратил внимания на этот краткий диалог.

– Надо каким-то образом вывести его наверх, – покачал головой Рэксол.

– Да, – согласился Ариберт. – Евгений, дама в красной шляпке, которую ты ждешь, наверху. Она послала нас попросить тебя подняться к ней. Разве ты не пойдешь?

– Боже мой! – вскричал Евгений! – Почему вы сразу не сказали?

Он встал со стула, сделал пару нетвердых шагов и без чувств рухнул на пол. Двое мужчин подняли его, понесли вверх по каменным ступеням и вскоре с большой осторожностью положили на диван. Евгений тяжело дышал, его глаза были закрыты, пальцы сжаты. Время от времени по телу юноши пробегала судорога.

– Один из нас должен привести доктора, – произнес принц Ариберт.

– Я пойду, – кивнул Рэксол.

В этот миг раздался быстрый короткий стук в окно, и Рэксол с Арибертом, вздрогнув, обернулись. К оконному стеклу приникла лицом девушка. Это была Нелла.

Рэксол открыл задвижку, и она очутилась в комнате.

– Вот я вас и нашла! – радостно проговорила Нелла. – Могли бы и не таиться. Все равно мне не спалось. Я осведомилась у служащих отеля, пошли ли вы спать, и они сказали, что нет. И тогда я потихоньку выскользнула из отеля. Я догадалась, где вы.

Рэксол строго спросил дочь, что означает ее ночная вылазка, но та бесцеремонно его перебила.

– Что это? – Нелла указала на диван.

– Мой племянник, принц Евгений, – ответил принц Ариберт.

– Ранен? – холодно спросила она. – Надеюсь, нет.

– Евгений болен, – сообщил Рэксол. – У него помутился рассудок.

Нелла принялась обследовать лежащего без чувств принца Евгения со сноровкой выпускницы лучших медсестринских курсов Нью-Йорка.

– У него нервическая горячка, – объявила она. – Вы не знаете, в этом замечательном доме есть кровать?

– Больного ни в коем случае нельзя перевозить, – не терпящим возражений тоном заявил низенький темноволосый доктор-бельгиец, строго глядя на нашу троицу сквозь очки.

Этот вердикт и определил их дальнейшие планы. Без сомнений, для Неллы это стало триумфом, ведь до приезда доктора она сказала отцу и принцу Ариберту то же самое. Перед тем, как отправиться за доктором, они долго спорили. Принц Ариберт настаивал, чтобы это дело осталось в тайне только между ними тремя. Теодор Рэксол соглашался с этим, но предлагал, несмотря на любые риски, немедленно перевезти больного в Англию. Рэксол считал, что в стенах своего отеля он бы чувствовал себя в большей безопасности и лучше бы справился с любыми сложностями. Нелла отвергла эту идею. Как человек, окончивший курсы медсестер, она убеждала обоих мужчин, что состояние принца Евгения гораздо серьезнее, чем они полагают. Нелла уверяла, что они должны захватить и удерживать дом, пока принц Евгений не поправится.

– А как быть с этой Спенсер? – спросил Рэксол.

– Оставьте мисс Спенсер там, куда вы ее поместили, как пленницу. Обороняйте дом от посторонних. А если вернется Жюль, просто не пускайте его – вот и все. Одному из вас придется приглядывать за бывшими постояльцами, если они объявятся, а второму – за мисс Спенсер, а я стану ухаживать за больным. Но прежде всего надо послать за доктором!

– Доктор! – встревоженно произнес принц Ариберт. – Не следует ли придумать для него хоть какое-нибудь объяснение?

– Вовсе нет! – возразила Нелла. – В таком месте, как Остенде, у докторов хватает благоразумия не задавать вопросов. Они слишком много видят и потому научились сдерживать свое любопытство. А кроме того, разве вы хотите, чтобы ваш племянник умер?

Мужчины были поражены здравым взглядом Неллы на положение дел, и так уж получилось, что они стали покорно ее слушаться. Нелла велела отцу отправляться на поиски доктора, и он пошел. Она дала принцу Ариберту другие распоряжения, и он тотчас их выполнил.

К вечеру следующего дня все шло как по маслу. Несколько раз наведывался доктор, он прислал лекарства и дал довольно оптимистичный прогноз. А еще приходила старушка, которую наняли готовить еду и убирать. Мисс Спенсер заперли в мансарде, подальше от посторонних глаз, отложив решение вопроса о ее дальнейшей судьбе на потом. Соседи вопросов не задавали. Вероятно, жители этой улицы уже привыкли к странному поведению обитателей некоторых домов, к их бессчетным появлениям и исчезновениям, к неожиданным отъездам и прибытиям. Отважную и энергичную троицу – Рэксола, Неллу и принца Ариберта – окружающие принимали за полноправных хозяев дома. По крайней мере, ничто не свидетельствовало об обратном.

На третий день после обеда принцу Евгению стало значительно хуже. Нелла дежурила возле него всю предыдущую ночь и весь день. Отец провел утро в отеле, а принц Ариберт охранял дом. Оба они никогда не отлучались одновременно, и один из мужчин обязательно сторожил ночью.

Принц Ариберт и Нелла находились в спальне больного. Доктор только что ушел. Теодор Рэксол внизу читал нью-йоркскую газету. Принц и Нелла сидели у окна, выходившего в сад. Комната была слишком тесной и неказистой, чтобы служить приютом для отпрыска европейского королевского двора – принца Евгения Познанского. Как ни странно, и Нелле, и ее отцу, ярым демократам, монарший титул лежавшего в горячке принца внушал почтение, какого никогда не внушал принц Ариберт. Отец и дочь понимали, что на их попечении находится существо совершенно иного вида, какого они до сих пор ни разу не встречали. И жесты больного, и интонации вырывавшихся в бреду слов, лаконичные и властные, являли собой впечатляющее сочетание вежливости и высокомерия.

Неллу сначала поразила изящно вышитая буква «Е» над короной на рукавах рубашки Евгения и кольцо с печатью на его бледной худой руке. В конце концов, эти пустячные внешние знаки отличия внушают не меньший трепет, чем другие – более глубокие, но не столь заметные. Отец и дочь Рэксолы отметили отношение принца Ариберта к племяннику: покровительственное и вместе с тем почтительное. Принц Ариберт, несмотря ни на что, продолжал считать своего племянника государем и повелителем, который всегда вызывает у окружающих чувство благоговейного трепета. Это отношение поначалу казалось американцам фальшивым и наигранным, однако со временем они поняли, что ошибались. И хоть Америка решительно избавилась от преклонения перед монархами, в Старом Свете оно никуда не делось.

– Вы и мистер Рэксол были ко мне очень добры, – тихо вымолвил принц Ариберт после того, как они с Неллой некоторое время провели в тишине.

– Разве? – искренне спросила она. – Видите ли, мы и сами заинтересованы в разрешении этого дела. Не забывайте, принц, все началось в нашем отеле.

– Я ничего не забываю, – ответил он. – И все же меня не покидает чувство, что я вовлек вас в затруднительное положение. Зачем вам с мистером Рэксолом – вместо того чтобы наслаждаться отпуском! – прятаться в чужом доме в чужой стране, подвергая себя всякого рода опасностям и рискам, лишь оттого, что я стремлюсь избежать скандала и огласки истории с моим обманутым племянником? Вас никак не коснется, если владетельный герцог Познанский будет публично опорочен. Какое вам дело до того, что трон Познани сделается предметом насмешек во всей Европе?

– Принц, я, право, не знаю, – лукаво улыбнулась Нелла, – но мы, американцы, привыкли доводить до конца то, что начали.

– Ах! – вздохнул он. – Чем закончится это дело? Все наши волнения, тревоги, бессонные ночи могут оказаться напрасны. Когда я вижу Евгения лежащим здесь и понимаю, что мы не узнаем его историю, пока он не поправится, то едва не теряю рассудок. Мы могли бы все устроить, преодолеть любые трудности, подготовиться к будущему, если бы – если бы только! – знать, что с ним приключилось. Я близок к помешательству. А если что-нибудь случится с вами, мисс Рэксол, я покончу с собой!

– Почему? – удивилась она. – Предположим, со мной что-то стряслось, хотя такого, конечно, быть не может…

– Потому что вас это не касается, а я вас втянул, – ответил он, не сводя с нее глаз. – Вы помогаете мне по доброте своей.

– С чего вы взяли, принц, что меня это не касается?

В этот миг больной снова дернулся, и Нелла кинулась к нему, чтобы успокоить. Стоя у изголовья кровати, она обратила на принца Ариберта взгляд ясных, сияющих глаз, а он не отрываясь смотрел на нее. На Нелле был надет дорожный костюм, поверх которого она повязала большой белый фартук. От усталости и бессонных ночей у нее под глазами залегли тени, и, как показалось принцу, немного впали щеки. Волосы пышно обрамляли ее лицо, чуть закрывая уши. Ариберт не ответил на вопрос Неллы и лишь молча глядел на нее с грустью.

– Мне, пожалуй, пора отдохнуть, – наконец произнесла она. – Про лекарства вы знаете.

– Выспитесь хорошенько, – сказал принц, тихонько открыв перед ней дверь.

В ту ночь была его очередь караулить: они по-прежнему опасались неожиданного визита, нападения или какого-нибудь фокуса от Жюля. Рэксол спал в гостиной на первом этаже, Нелла поселилась в комнате этажом выше, а мисс Спенсер была заперта в мансарде. Заключенная вела себя очень тихо и спокойно, молча забирала у Неллы пищу, не задавая ни единого вопроса. По вечерам старая экономка уходила к себе домой, куда-то в сторону гавани.

Час за часом Ариберт молча сидел у постели племянника, пристально вглядываясь в неподвижное, изможденное лицо, словно пытаясь узнать секреты, хранящиеся под этой застывшей маской. Ариберт мучился от мысли, что если бы принц Евгений пришел в сознание хотя бы на полчаса, хоть на четверть часа, и они бы поговорили, то все прояснилось бы и многое можно было бы исправить. Увы, не стоило ожидать разумного разговора от племянника, пока не пройдет горячка.

Чем ближе минуты подползали к полуночи, тем сильнее становилось нервное напряжение принца Ариберта в наэлектризованной атмосфере, какая бывает у постелей опасно больных. Он все более поддавался смутным страхам, в голове возникали самые ужасные предположения.

Что будет, если, упаси бог, Евгений умрет: как объяснить это народу Познани и императору? Как оправдаться самому? Ариберт уже представлял, как его судят за убийство, приговаривают к казни (его, принца крови!) и ведут на эшафот! Зрелище, которого в Европе не видели уже более века… Затем он вновь глядел на больного, и, как ему казалось, видел смерть в каждой черточке осунувшегося лица. Принц Ариберт едва сдерживался, чтобы не закричать. В его ушах раздавались странные гулкие удары. Он вздрогнул, но это лишь городские часы пробили полночь. Впрочем, был и другой звук – таинственные шорохи за дверью. Принц Ариберт прислушался, вскочил со стула. Ничего! Все стихло! Тем не менее, повинуясь наитию, он подкрался к двери и спустя мгновение, показавшееся ему вечностью, с яростно бьющимся сердцем открыл ее.

За дверью лежала Нелла. Девушка была полностью одета, но, очевидно, лишилась чувств. Принц обхватил ее за стройную талию, поднял на руки и перенес на кресло у камина.

– Что случилось, ангел мой? – шептал он, целуя Неллу.

Наконец она открыла глаза и вздохнула.

– Где я? – тихим дрожащим голосом промолвила Нелла, узнав его. – Это вы? Не сделала ли я какую-нибудь глупость? Не упала ли я в обморок?

– Что случилось? Вам стало плохо? – с тревогой расспрашивал принц Ариберт, стоя возле нее на коленях и крепко сжимая ее руку.

– Я видела Жюля рядом с моей кроватью, – пробормотала она. – Я уверена, это был он. Он ухмылялся. Я легла, не раздеваясь. От испуга я вскочила с кровати, но его уж и след простыл. И тогда я побежала вниз – к вам.

– Это был лишь сон, – ласково успокаивал ее принц Ариберт.

– Вы полагаете?

– Вероятнее всего, да. Я не слышал ни звука. В дом никто не мог войти. Но если хотите, я могу разбудить мистера Рэксола.

– Наверное, мне и впрямь привиделся сон, – согласилась Нелла. – Как глупо!

– Вы переутомились, – сказал он, все еще бессознательно держа ее руку.

Их глаза встретились. Нелла улыбнулась принцу Ариберту.

– Вы меня поцеловали, – вдруг заявила она.

Он покраснел и поднялся с колен.

– Почему вы меня поцеловали? – допытывалась Нелла.

– Ах, мисс Рэксол! – сбивчиво произнес он. – Простите меня. Мой поступок непростителен. Умоляю, простите меня. Я не смог сдержать чувств. Я не ведал, что творю.

– И все же, почему вы меня поцеловали? – не унималась она.

– Потому что… Нелла, я люблю вас! Я не имею права этого говорить.

– Почему вы не имеете права этого говорить?

– Если Евгений умрет, я должен буду исполнить свой долг перед Познанью: я стану ее правителем.

– Ну и что с того? – с очаровательным спокойствием произнесла она. – Состояние папы тянет на сорок миллионов. Разве вы не откажетесь от престола?

– Ах! – застонал он. – Зачем вы принуждаете меня говорить это вслух? Я не смог бы манкировать своими обязанностями перед Познанью, а правящий принц вправе жениться только на принцессе.

– Принц Евгений не умрет! – уверенно заявила Нелла. – И если он будет жить…

– Тогда я буду свободен. Я отрекусь от всех своих прав, чтобы вы стали моей, если только… если…

– Если что, принц?

– Если вы соблаговолите принять мою руку и сердце.

– Выходит, для этого я достаточно богата?

– Нелла! – Принц Ариберт склонился к ней.

В следующий миг раздался звон бьющегося стекла. Ариберт кинулся к окну и распахнул его. В неярком свете звезд он увидел, что к задней стене дома приставлена лестница. Принцу показалось, что он расслышал шаги в дальней части сада.

– Это был Жюль! – воскликнул он, обращаясь к Нелле.

И, не говоря больше ни слова, побежал на верх. Мансарда была пуста. Мисс Спенсер таинственно исчезла.

Слава Королевских апартаментов «Гранд Вавилона» гремела во всем мире. Пожалуй, лишь в некоторых дворцах Германии, в особенности во дворцах безумного Людвига Баварского, нашлись бы комнаты и залы, затмевающие их своим блеском роскоши и поистине сказочным богатством; но нигде на свете, даже на Восьмой авеню в Нью-Йорке, не существовало ничего более целостного, более гармоничного, более привлекательного и – что немаловажно – более комфортабельного.

Апартаменты состояли из шести комнат – прихожая, салон, или аудиенц-зал, столовая, желтая гостиная (где венценосные постояльцы принимали друзей), библиотека и королевская спальня (с которой мы уже знакомы). Самая важная и, разумеется, наиболее внушительная из комнат – это аудиенц-зал: пятьдесят футов в длину на сорок футов в ширину[41], с превосходным видом на Темзу, дроболитейную башню и сигнальные огни юго-западной железной дороги. Убранство зала соответствовало преимущественно немецкому вкусу, поскольку четверо из шести его августейших постояльцев были тевтонской крови. Однако главной жемчужиной зала был французский потолок – шедевр работы Фрагонара, целиком перевезенный из одного знаменитого замка на берегу Луары. Стены зала украшали дубовые панели c огромными гобеленами, скопированными с лучших образцов континента. Старинный ковер, сотканный единым полотном лучшими турецкими мастерами, был приобретен Феликсом Вавилоном у обедневшего румынского принца. Серебряные канделябры, ныне оснащенные электрическими лампочками, были привезены с берегов Рейна, и у каждого имелась своя история. Королевское кресло – по этикету его не следовало называть троном, хотя оно вполне могло бы так именоваться – было взято Наполеоном в качестве трофея в одном австрийском городе и впоследствии куплено Феликсом Вавилоном у французского коллекционера. В каждом углу зала стояли огромные немецкие фаянсовые вазы шестнадцатого века, украшенные орнаментом из диковинных растений и животных. Феликсу Вавилону их подарил Вильгельм Первый Германский, завершая свою первую поездку инкогнито в Лондон в 1875 году, вызванную осложнившимися отношениями с Францией.

В аудиенц-зале висела единственная картина – портрет неудачливого, но благородного Педру, императора бразильского. Подаренный Феликсу Вавилону самим императором, одинокий и величественный портрет служил напоминанием королям и принцам, что империи рушатся, а слава мирская проходит. Один принц, занимавший Королевские апартаменты во время юбилейных торжеств 1887 года в честь пятидесятилетия восшествия на престол королевы Виктории – в те дни под крышей «Гранд Вавилона» собралось семь августейших особ, – прислал Феликсу короткую записку с требованием убрать портрет. Феликс ответил вежливым отказом, и тогда принц переехал в другой отель, где у него украли драгоценности на две тысячи фунтов.

Королевский аудиенц-зал «Гранд Вавилона», будь он доступен широкой публике, непременно сделался бы одной из достопримечательностей Лондона. Однако посторонних туда не пускали, и на все вопросы о чудесах этого зала отельная прислуга обычно рассказывала лишь пустяковые факты – например, что чистка турецкого ковра обходится в полсотни фунтов, или что основание одной из громадных ваз треснуло после того, как однажды вечером четверо юных принцесс, король Балканский и его адъютанты слишком буйно играли в жмурки.

В конце июля, ближе к вечеру, возле одного из окон этого восхитительного зала стоял принц Ариберт Познанский. На нем красовался принятый в Англии светский наряд – безукоризненный сюртук с цветком гардении в петлице и непременной складкой вдоль брюк. Принц был весел, но явно ожидал появления гостя: время от времени он посматривал на дверь позади королевского кресла. Наконец в дверь вошел морщинистый, сутуловатый старик с характерной немецкой внешностью и положил на столик у кресла бумаги.

– А, Ганс, дружище! – воскликнул принц Ариберт, направляясь к вошедшему. – Мне нужно кое о чем с тобой поговорить. Как себя чувствует Его Королевское Высочество?

Старик по-военному отдал честь.

– Не очень хорошо, Ваше Высочество, – ответил он. – Я служу племяннику Вашего Высочества с его совершеннолетия, а до того служил его августейшему отцу, но никогда не видел…

Старик осекся и горестно воздел руки.

– Чего ты никогда не видел? – с теплой улыбкой спросил принц Ариберт старого слугу.

Чувствовалось, что эти двое, несмотря на разницу в положении, были очень близки.

– Знаете ли вы, мой принц, – заговорил старик, – что мы должны принять финансиста, некоего Сэмпсона Леви – кажется так его зовут – в аудиенц-зале? Осмелюсь заметить, для финансиста, несомненно, было бы довольно и библиотеки.

– На первый взгляд, да, – кивнул принц. – Однако у твоего господина, вероятно, есть особые на то причины. Скажи-ка, – быстро добавил он, меняя тему, – как получилось, что ты оставил моего племянника в Остенде, а сам вернулся в Познань?

– По его приказанию, принц. – Старый Ганс, повидавший на своем веку всякие королевские капризы и знавший половину тайн дворов Европы, многозначительно взглянул на принца Ариберта. – Он отослал меня обратно… с поручением, Ваше Высочество.

– И ты должен был встретиться с ним здесь?

– Именно так, Ваше Высочество. И я с ним встретился здесь, хотя, сказать по правде, уже начал бояться, что никогда больше не увижу своего господина.

– Принц тяжело заболел в Остенде, Ганс.

– Я так и подумал, – сухо ответил старик, медленно потирая руки. – Его Высочество до сих пор не до конца оправился.

– Одно время, Ганс, мы потеряли надежду, что он выживет, но благодаря сильному организму он преодолел это суровое испытание.

– Мы должны позаботиться о нем, Ваше Высочество.

– Разумеется, – мрачно проговорил принц Ариберт. – Его жизнь очень дорога Познани.

В это мгновение в аудиенц-зал вошел Евгений, владетельный герцог Познанский. Он был бледен и истощен, и, казалось, с трудом выдерживал тяжесть парадного мундира. Волосы Евгения были слегка всклокочены, в красивых темных глазах застыло тревожное, напряженное выражение. Он походил на человека, который боится обернуться и увидеть позади себя призрака. И вместе с тем принц держался с несомненным королевским достоинством. Сколь разительно отличался Евгений, лежащий без чувств в неказистом домике в Остенде, от принца Евгения, стоящего в королевских апартаментах «Гранд Вавилона» во всем блеске роскоши и величия, которыми современное общество наделяет высокородных особ!

История, приключившаяся в Остенде, была тщательно скрыта и предана забвению – так, будто ничего и не произошло. Она хранилась как постыдный секрет лишь в сердцах тех, кто стал свидетелем событий. Принц Евгений выздоровел. Во всяком случае, он пошел на поправку и был перевезен в Лондон, где вновь взял в руки прежде выроненную нить монаршей жизни. Дама в красной шляпке, неподкупная и дикая мисс Спенсер, гениальный негодяй Жюль, темный сырой погреб, жуткая тесная спальня… со всем этим было покончено. Благодаря стараниям принца Ариберта и Рэксолов Евгений выбрался из передряги и вновь приступил к своим публичным и официальным обязанностям. Императора уведомили о благополучном прибытии принца Евгения в Лондон после неизбежной задержки в Остенде; имя принца вновь замелькало на страницах газет в хрониках придворных новостей. Одним словом, неприятности удалось уладить. И все-таки… Жюль, Рокко и мисс Спенсер по-прежнему оставались на свободе; тело Реджинальда Диммока было похоронено в семейной усыпальнице во дворце в Познани; а принцу Евгению еще предстоял разговор с мистером Сэмпсоном Леви.

Все эти непростые вопросы лежали на плечах принца Евгения тяжким бременем. Казалось, он замкнулся в себе. Несмотря на необычайные испытания, через которые недавно прошел молодой человек, и события, которые требовали объяснений и доверительной беседы между племянником и дядей, он едва ли обмолвился словом с принцем Арибертом. От всяких намеков на бельгийские события Евгений с большей или меньшей ловкостью уклонялся, и для принца Ариберта план Жюля оставался не меньшей загадкой, чем в ту ночь, когда они с мистером Рэксолом ступили в игорные залы Остенде. Евгений отлично знал, что его похитили при помощи дамы в красной шляпке, но, без сомнений, стыдясь, что стал жертвой обмана, не желал прояснения этого дела.

– Ты хочешь принимать финансиста здесь, Евгений? – поинтересовался принц Ариберт.

– Да, – раздраженно ответил племянник. – Почему нет? Пусть у меня здесь нет привычной свиты, однако я не вижу причины не дать ему аудиенцию, как подобает… Ганс, можешь идти.

Старый слуга тотчас удалился.

– Ариберт, – продолжил владетельный герцог, оставшись наедине с дядей. – Ты полагаешь, я тронулся умом.

– Мой дорогой Евгений, – невольно вздрогнув, заговорил принц Ариберт. – Что за глупости.

– Говорю тебе, ты полагаешь, будто тронулся умом. Будто нервная горячка оставила на мне неизгладимый след. Что ж, быть может, я и тронулся умом. Кто знает? Бог свидетель, в последнее время мне столько пришлось испытать – немудрено и тронуться умом.

Ариберт молчал. У него действительно мелькнула мысль, что рассудок Евгения еще не до конца окреп после тяжелой болезни. Однако речь племянника немедленно уверила его в здравости ума последнего. Принц Ариберт считал, что если ему удастся вновь обрести доверие племянника, то братское доверие, которое существовало между ними с детских лет, все еще может быть хорошо. Впрочем, теперь, похоже, принц Евгений никому не доверял. Хотя он выбрался из долины смертной тени, ему еще не доставало сил развеять мрачное облако.

– Кстати, – неожиданно сказал Евгений, – я должен вознаградить этих Рэксолов. Я им в самом деле благодарен. Если я подарю девушке браслет, а отцу тысячу гиней, будет ли этого довольно?

– Мой дорогой Евгений! – ошеломленно воскликнул принц Ариберт. – Тысяча гиней! Известно ли тебе, что Теодор Рэксол может купить всю Познань целиком и при этом не обеднеет? Тысяча гиней! С тем же успехом ты мог бы предложить ему монету в шесть пенсов!

– Тогда что мне ему подарить?

– Ничего, кроме твоей благодарности. Иначе ты его обидишь. Это не просто хозяева отеля!

– Разве я не могу преподнести юной девушке браслет? – мрачно засмеялся принц Евгений.

– Нет, – ответил Ариберт, строго глядя на племянника.

– А почему ты ее поцеловал в ту ночь? – невзначай спросил Евгений.

– Кого? – спросил Ариберт, вспыхнув и разозлившись, несмотря на все усилия сохранить самообладание.

– Дочку Рэксола.

– Когда?

– Той ночью в Остенде, когда я болел. Вы думали, я бредил. Может, и так. Но я почему-то помню тот поцелуй с необычайной ясностью. Помню, я приподнял голову на мгновение, и именно тогда ты ее поцеловал. Ох, дядя Ариберт!

– Евгений, послушай, ради бога! Я люблю Неллу Рэксол. И женюсь на ней.

– Ты? – произнес Евгений.

Он долго молчал, а потом расхохотался.

– Поначалу все так говорят, – продолжил племянник. – Я тоже так говорил, дорогой дядюшка. Красивые слова… Они ничего не значат.

– В моем случае значат очень много, – тихо промолвил Ариберт.

Твердая решимость в голосе дяди заставила племянника задуматься.

– Ты не можешь на ней жениться, – серьезно проговорил Евгений. – Император не даст разрешение на морганатический брак.

– Император тут ни при чем. Я отрекусь от моих прав и стану простым гражданином.

– И в таком случае лишишься состояния.

– Но у моей жены оно будет. Зная о жертвах, на которые мне придется пойти, чтобы жениться на ней, она не раздумывая отдаст свое состояние в мои руки, чтобы мы вдвоем могли бы им пользоваться, – натянуто произнес Ариберт.

– Ты положительно будешь богат, – медленно проговорил Евгений, размышляя о богатстве Теодора Рэксола. – А думал ли ты… – Глаза юноши вдруг запылали безумным огнем. – Думал ли ты, что я не женат и в любой момент могу умереть, и тогда трон перейдет к тебе, Ариберт?

– Трон никогда не перейдет ко мне, Евгений, – мягко возразил Ариберт. – Ведь ты будешь жить. Ты уже почти здоров. Тебе нечего бояться.

– Я боюсь следующих семи дней, – признался Евгений.

– Следующих семи дней? Но почему?

– Не знаю. Но я боюсь. Если я их переживу…

– Мистер Сэмпсон Леви, – громко объявил Ганс.

Принц Евгений вздрогнул.

– Я приму его, – сказал он и махнул Гансу в знак того, что мистер Сэмпсон Леви может войти.

– Прошу, подожди одну минуту. – Ариберт мягко коснулся руки племянника и послал Гансу красноречивый взгляд, который вышколенный слуга понял без слов и исчез за дверью.

– Что такое? – насупившись, спросил Евгений. – К чему эта внезапная серьезность? Не забывай, я назначил встречу мистеру Сэмпсону Леви и не должен заставлять его ждать. Говорят, точность – вежливость королей.

– Евгений, – обратился к нему Ариберт. – Прошу тебя, будь серьезен, как я. Разве мы не можем доверять друг другу? Я хочу тебе помочь. Я уже помогал тебе раньше. Ты мой титулованный повелитель; с другой стороны, я имею честь быть твоим дядей. Я одних лет с тобой, и я был твоим компаньоном с самого нашего детства. Доверься мне. Я полагал, что удостоился твоего доверия много лет назад, однако недавно обнаружил, что ты хранил от меня секреты даже тогда. Теперь, после болезни, ты стал еще более скрытным.

– Что ты имеешь в виду, Ариберт? – спросил Евгений тоном, по которому нельзя было понять, сердится он или нет. – Что ты хочешь сказать?

– Прежде всего спешу сообщить, что ты не преуспеешь в деле с почтенным мистером Сэмпсоном Леви.

– Неужели? – улыбнулся Евгений. – Откуда ты знаешь, какое у меня с ним дело?

– Скажу лишь, что я знаю. Ты не получишь от него миллион фунтов.

У принца Евгения перехватило дыхание, но он постарался скрыть волнение.

– Какой миллион?.. А-а! – Евгений делано засмеялся. – Я понял: очевидно, я наговорил всякого в бреду. Не обращай внимания, Ариберт. В горячке человек одержим странными навязчивыми идеями.

– Ты ничего не говорил в горячке, – возразил Ариберт. – По крайней мере, о себе. Я узнал о твоем намерении взять кредит до того, как нашел тебя в Остенде.

– Кто тебе сказал? – с яростью накинулся на него Евгений.

– Так, значит, ты признаешь, что собирался сделать заем?

– Я ничего не признаю. Кто тебе сказал?

– Теодор Рэксол, миллионер. У богачей нет секретов друг от друга. У них очень тесный круг, гораздо более тесный, чем принято среди нас, Евгений, и гораздо более могущественный. Миллионеры разговаривают друг с другом и в разговоре правят миром. Вот кто настоящие короли!

– Будь они прокляты! – выругался Евгений.

– Ладно, вернемся к твоему делу. Представь себе мой стыд и возмущение, когда Рэксол поведал мне о твоих делах больше, чем знал я сам. К счастью, он хороший человек, и на него можно положиться. Иначе я бы решился на отчаянный шаг, когда понял, что вся твоя история у него в руках. Однако вопрос в другом: зачем тебе понадобился миллион? Это правда, что ты погряз в долгах? Я не намерен, пользуясь случаем, тебя укорять, я лишь интересуюсь.

– И что, если я должен миллион? – с напускной храбростью ответил принц Евгений.

– Ничего, мой дорогой, ничего. Только то, что это весьма солидная сумма, чтобы промотать ее за десять лет. Как ты умудрился?

– Не спрашивай меня, Ариберт. Я был дураком. Но клянусь тебе: та, кого ты называешь «дамой в красной шляпке», – мое последнее увлечение. Я готов жениться и сделаться почтенным принцем.

– В таком случае помолвка с принцессой Анной – вопрос решенный?

– Практически, да. Как только я договорюсь с Леви, все будет хорошо. Ариберт, я не променял бы Анну даже на императорский трон. Она порядочная, чистая девушка, и я люблю ее, как только человек может любить ангела.

– И все же ты готов обмануть ее насчет своих долгов?

– Не ее, а ее вздорных родителей и, вероятно, императора. До них дошли слухи, и я должен опровергнуть все кривотолки, показав расписку о выплате долга.

– Я рад, что ты был со мной откровенен, Евгений, – сказал принц Ариберт. – Но скажу тебе прямо: ты не женишься на принцессе Анне.

– Почему же? – спросил Евгений, снова помрачнев лицом.

– Потому что ее родители не допустят вашего брака. Потому что ты не сможешь представить им чистую расписку. Потому что мистер Сэмпсон Леви не даст тебе миллион.

– Объяснись, пожалуйста!

– Это я и хочу сделать. В Остенде тебя похитили.

– Правда.

– Ты знаешь, почему?

– Полагаю, потому, что та подлая дама в красной шляпке и ее сообщники хотели вытрясти из меня деньги. К счастью, благодаря тебе, их постигла неудача.

– Ничего подобного, – возразил Ариберт. – Им не нужны были твои деньги. Они прекрасно знали, что у тебя их нет. Они знали, что ты озорной мальчишка среди европейских принцев, лишенный чувства ответственности и долга по отношению к своим подданным. Сказать, почему тебя похитили?

– Как только закончишь меня отчитывать, дорогой дядюшка.

– Тебя похитили, чтобы удержать за пределами Англии несколько дней. Просто, чтобы ты не успел на встречу с мистером Сэмпсоном Леви. И по-моему, они преуспели. Положим, тебе не удалось получить кредит у Леви. Есть ли в Европе еще финансист, кто дал бы тебе деньги под специфические гарантии, которые ты можешь предложить?

– Вероятно, нет, – тихо произнес принц Евгений. – Только, видишь ли, я получу заем от Сэмпсона Леви. Он обещал, а мне говорили, что мистер Леви – человек слова. Он сказал, что деньги, в соответствии с определенными условиями, будут доступны до…

– До?

– До конца июня.

– А теперь конец июля.

– Всего-то месяц. Леви будет рад одолжить мне денег. Он получит отличные проценты. Ради всего святого, как в твою голову вообще пришла мысль, что против меня затевается заговор? Это же просто смешно! Заговор против меня? С какой целью?

– Ты когда-нибудь думал о Боснии? – холодно спросил Ариберт.

– А при чем здесь Босния?

– Полагаю, излишне говорить, что у короля Боснийского имеются натуральные обязательства по отношению к Австрии, благодаря которой он получил корону. И Австрия жаждет, чтобы он заключил выгодный брак.

– Ну так и пусть заключает.

– Что он и намерен предпринять. Он женится на принцессе Анне.

– Этому не бывать, пока я жив! Он делал ей предложение год назад, но получил отказ.

– Да, но он сделает предложение вновь, и на сей раз отказа не будет. Ох, Евгений! Разве ты не видишь: этот заговор был устроен людьми, которые полностью осведомлены о твоих делах и желают не допустить твоего союза с принцессой Анной. Лишь у одного человека во всей Европе есть интерес помешать твоему браку с принцессой Анной – у того, кто намерен жениться на ней сам!

Евгений побелел как полотно.

– Ты хочешь сказать, Ариберт, что мое заточение в Остенде было совершено теми, кто служит королю Боснии?

– Именно.

– В расчете на то, что я разорву договоренность с мистером Леви и лишу себя возможности жениться на Анне?

Ариберт кивнул.

– Ты хороший друг, Ариберт, и желаешь мне добра. Но ты ошибаешься. Ты зря волновался.

– А про Реджинальда Диммока ты забыл?

– Я помню. Ты сказал, что он умер.

– Я не говорил ничего подобного. Я сказал, что его убили. И это была часть заговора, мой бедный Евгений!

– Ба! – воскликнул Евгений. – Я не верю, что его убили. А насчет Сэмпсона Леви, ставлю тысячу марок, что мы придем к соглашению сегодня же утром, и до моего отъезда из Лондона миллион будет у меня в руках.

Ариберт покачал головой.

– Ты твердо уверен в ответе мистера Леви? Имел ли ты с ним дело раньше?

– Как сказать, – замялся Евгений, – немного. Кто из молодых людей моего положения не обращался к мистеру Сэмпсону Леви в то или иное время?

– Например, я, – сказал Ариберт.

– Ты! Да ты просто динозавр! – Евгений позвонил в серебряный колокольчик. – Ганс! Я приму мистера Сэмпсона Леви!

Ариберт тихо вышел, а принц Евгений опустился в бархатное кресло и стал просматривать бумаги, которые Ганс ранее положил на столик.

– Доброе утро, Ваше Высочество! – с поклоном сказал Сэмпсон Леви, войдя в зал. – Надеюсь, Ваше Высочество в добром здравии.

– Посредственно, благодарю вас, – ответил принц.

Сэмпсон Леви имел дело с особами королевской крови чаще, чем обыкновенные жители Европы, но так и не научился чувствовать себя непринужденно перед высокородными клиентами в первые минуты аудиенций. Потом он овладевал собой, однако вначале неизбежно чувствовал неловкость, краснел и покрывался испариной.

– Давайте сразу перейдем к делу, – заявил принц Евгений. – Присаживайтесь, мистер Леви.

– Благодарю, Ваше Высочество.

– Итак, заем, о котором мы с вами практически договорились. Кажется, речь шла о миллионе, – небрежно бросил Евгений.

– Да, о миллионе, – кивнул Леви, перебирая толстую цепочку от часов.

– Теперь все в порядке. Вот бумаги. Я хотел бы покончить с этим как можно скорее.

– Именно так, Ваше Высочество, но…

– Но что? Несколько месяцев назад вас полностью устраивали мои гарантии, хотя я готов признать, что предлагаемые мною гарантии весьма необычного свойства. И вы также согласились на размер процентов. Не каждому удается, мистер Леви, ссудить миллион фунтов под пять с половиной процентов. В течение десяти лет вся сумма будет полностью выплачена. Полагаю, я уведомил вас, что состояние принцессы Анны, которая в скором времени примет мое предложение руки и сердца, приближается к пятидесяти миллионам марок. Это больше двух миллионов фунтов в ваших английских деньгах.

Принц Евгений замолчал. Он не испытывал ни малейшего желания беседовать с финансистами в столь доверительной манере, но чувствовал, что этого требуют обстоятельства.

– Видите ли, Ваше Высочество, тут вот какое дело, – начал мистер Сэмпсон Леви в своей простой манере. – Тут вот такое дело. Я говорил, что придержу деньги до конца июня, а вы должны были назначить мне встречу до истечения этого срока. Вестей от Вашего Высочества не поступало, адрес Вашего Высочества был мне неизвестен, хотя мои немецкие агенты наводили справки, и я решил, что вы сделали новые распоряжения, ведь в последние месяцы марка сильно подешевела.

– К несчастью, меня задержали в Остенде, – заявил принц Евгений со всей надменностью, на которую был способен. – По… важному делу. Я не делал новых распоряжений, и мне по-прежнему нужен миллион. Если вы будете так добры и уплатите моим лондонским банкирам…

– Мне очень жаль, – произнес мистер Сэмпсон Леви с безукоризненной вежливостью, удивившей даже его самого, – но мой синдикат уже ссудил эти деньги на другие нужды, в Южную Америку. Скажу Вашему Высочеству по секрету, мы одолжили их чилийскому правительству.

– К черту чилийское правительство, мистер Леви! – вскричал принц, побелев от ярости. – Мне нужен миллион. У нас была договоренность.

– Признаю, договоренность была, – кивнул мистер Сэмпсон Леви. – Однако Ваше Высочество ее нарушили.

Наступило долгое молчание.

– Уж не хотите ли вы сказать, – заговорил принц с напускным спокойствием, – что не можете ссудить мне миллион?

– Я мог бы одолжить Вашему Высочеству миллион через пару лет.

Принц раздраженно взмахнул рукой.

– Мистер Леви, – обратился он к финансисту, – если вы не дадите мне деньги до завтра, то погубите одну из старейших правящих династий и невольно измените карту Европы. Вы не держите слово, а ведь я полагался на вас.

– Прошу прощения, Ваше Высочество, – возмутился Леви, поднимаясь во весь свой небольшой рост. – Не я не сдержал слова!.. Осмелюсь повторить, что деньги более не в моем распоряжении. Желаю Вашему Высочеству доброго утра!

С этим словами мистер Леви неловко поклонился и с обиженным видом покинул аудиенц-зал. То была типичная сцена для конца девятнадцатого столетия – тучный, одутловатый низенький человечек с непримечательной внешностью, родившийся в крохотном домишке на две семьи в пригороде Лондона, наивысшим наслаждением для которого была поездка по реке на дорогом электрическом катере, здесь, в отеле американского миллионера, смело спорил и одерживал верх над одним из тех особых людей, которые веками творили историю Европы и до сих пор, проживая в своих родовых замках, окружены всеми внешними атрибутами славы и власти.

– Ариберт, ты был прав, – признался принц Евгений чуть позже. – Все кончено. У меня лишь один выход…

– Ты же не хочешь сказать… – Ариберт растерянно умолк.

– Да, именно это, – быстро проговорил Евгений. – Все будет выглядеть, как несчастный случай.

Вечером того дня, когда состоялась злосчастная встреча принца Евгения с мистером Сэмпсоном Леви, Теодор Рэксол встревоженно и, казалось, бесцельно бродил по вестибюлю и примыкающим к нему коридорам отеля «Гранд Вавилон». Он вернулся из Остенде лишь пару дней назад и изо всех сил старался забыть дело, которое привело его туда, и рассматривать эту историю как оконченную. Однако все усилия были тщетны. Напрасно Рэксол напоминал себе, что некоторые вещи лучше оставить в покое. Если его опыт финансового дельца, предпринимавшего крупнейшие операции в Нью-Йорке, чему-нибудь его научил, то этой истине уж точно. И все же Рэксол не мог смириться с таким положением. Само присутствие принцев в его отеле пробуждало инстинкт борьбы в этом человеке, ибо он еще ни разу в жизни не терпел поражения. Рэксол, если можно так выразиться, взялся за оружие ради принцев Познанских, и если Их Высочества не пожелают сражаться дальше, то он, Теодор Рэксол, продолжит бой сам. Разумеется, до известной степени битва была выиграна: принца Евгения удалось вызволить из весьма сложного и опасного положения, а врагов – Жюля, Рокко, мисс Спенсер и, вероятно, кого-то еще – обратить в бегство. Но этого, как полагал Рэксол, было недостаточно. Решительно недостаточно. Он считал категорически неправильным, когда преступники – а в том, что они преступники, сомнения не возникало – разгуливают на свободе. Имелось и еще кое-что: о недавних событиях Рэксол не сказал полиции ни слова. Если им случайно откроется истинная картина, он попадет в сложное положение по той простой причине, что, с точки зрения закона, сокрытие столь существенных фактов равнялось преступлению.

Рэксол в тысячный раз спрашивал себя, почему он решил утаить сведения от полиции, почему стал помогать принцам Познанским и почему так жаждет продолжить расследование? На первые два вопроса он отвечал себе, довольно неубедительно, будто причина во влиянии Неллы и в присущем ему самому духе авантюризма. А на третий вопрос говорил, что у него всегда была привычка доделывать начатое, и теперь эта привычка пробудила в нем детское упрямое желание довести дело до конца. К тому же Рэксол прекрасно знал, что справится как нельзя лучше. Миллионера влекло еще одно стремление, в котором он сам себе не признавался, будучи от природы противником громких слов, – любовь к справедливости, глубоко сидящий в англосаксах инстинкт помогать тем, кто прав, одерживать верх, несмотря на большой риск и отсутствие соразмерной ему выгоды.

Такие мысли крутились у Рэксола в голове, пока он мерял шагами огромный отель в тот последний июльский вечер. На прошлой неделе в газетах писали, что Лондон опустел, однако в городе было по-прежнему многолюдно. Гостей в «Гранд Вавилоне» несколько поубавилось, по сравнению с прошлым месяцем, но дела у отеля шли очень неплохо. Под конец сезона веселые светские пташки имели обыкновение останавливаться на пару дней в больших отелях перед тем, как упорхнуть дальше, в свои замки и загородные дома, на луга и вересковые пустоши, ручьи и озера.

Большие плетеные кресла, расставленные вдоль веранды, были заняты джентльменами средних и преклонных лет, которые неторопливо смаковали различные изысканные напитки и наслаждались видом полной луны, безмятежно плывущей над Темзой. Время от времени хорошенькие дамы в платьях со шлейфом прогуливались по веранде под руку с безупречно одетыми кавалерами. Вокруг бесшумно сновали официанты, посыльные в форме и швейцары в мундирах с золотым позументом. Главный швейцар то и дело пронзительно дул в свисток, и к дверям отеля, позвякивая колокольчиками, подкатывали экипажи, чтобы увезти пару пташек в какое-нибудь место увеселения или скуки. Изредка чья-то частная карета, запряженная дорогими, горделиво ступающими лошадьми, затмевала своим великолепием наемные экипажи.

Стоял душный вечер – в такие вечера хорошо гулять по летнему лесу, – и, кроме экипажей, на улицах не было видно никакого движения. Казалось, будто мир (вернее, мир «Гранд Вавилона») целиком погрузился в неспешный процесс пищеварения и галантных бесед. Даже огни выстроившихся вдоль набережной газовых фонарей слегка подрагивали в горячем неподвижном воздухе. Мерцающие в небе звезды и яркая бледнолицая луна взирали свысока на глыбу «Гранд Вавилона». Что они думали об отеле и его постояльцах, к сожалению, навсегда останется загадкой. Зато мысли Теодора Рэксола о луне известны – она ему досаждала. Луна притягивала взгляд миллионера своим глупым видом и мешала напряженным размышлениям.

Рэксол посмотрел на хорошо одетых, довольных людей – его гостей и клиентов. Вероятно, лишь немногие догадывались, что этот высокий стройный мужчина с проседью в волосах, с худым, волевым и решительным лицом, с такой небрежностью носивший вечерний фрак американского фасона, был единственным владельцем «Гранд Вавилона» и, вероятно, богатейшим человеком во всей Европе. Как уже было сказано, в Англии Рэксол не пользовался известностью.

Гости «Гранд Вавилона» видели перед собой беспокойного мужчину, чье возбужденное состояние скорее мешало их умиротворенности, но перечить незнакомцу, судя по его облику, было бы крайне неразумно. Таким образом Теодор Рэксол без помех продолжал расхаживать по отелю, бормоча себе под нос: «Я должен что-нибудь сделать». Но что?

Наконец он прошагал через весь отель и, выйдя в неприметный переулок, направился к шумному, вечно запруженному людьми Стрэнду. Там сел на омнибус в сторону Патни[42], уплатил за проезд пять пенсов, однако заметив, что скромные пассажиры изумленно таращатся на господина в вечернем фраке, сошел на следующей же остановке, так и не узнав, что кондуктор указал на него пальцем и весело подмигнул пассажирам, как бы говоря: «Вот сумасшедший!»

Рэксол зашел в табачную лавку и попросил сигару. Хозяин лавки вежливо осведомился, по какой цене.

– Сколько у вас стоят самые лучшие? – поинтересовался Теодор Рэксол.

– По пять шиллингов, сэр, – быстро ответил продавец.

– Дайте мне за один пенс[43], – кратко потребовал Рэксол и вышел из лавки, попыхивая сигарой за один пенс. Это было для него новое ощущение.

Он вдыхал пленительные ароматы, стоя у парфюмерного магазина Эжена Риммеля, как вдруг джентльмен, неспешно идущий навстречу, негромко произнес:

– Добрый вечер, мистер Рэксол.

Сначала миллионер не узнал обратившегося к нему прохожего, который был одет в дорожный плащ и нес в руке саквояж. Но вскоре довольная улыбка тронула лицо Рэксола, и он протянул джентльмену руку.

– Признаюсь, мистер Вавилон, из всех людей на свете, я больше всего хотел бы видеть вас!

– Вы мне льстите, – ответил швейцарец.

– Отнюдь, – возразил Рэксол. – Я не любитель лести. Я хотел обстоятельно с вами побеседовать, и тут – ба! – вы собственной персоной. Откуда вы приехали?

– Из Лозанны, – ответил Феликс Вавилон. – Я завершил там свои дела, мне стало нечем заняться, и я заскучал по дому. Одолела тоска по Лондону! И вот, как видите, приехал сюда.

Он приподнял свой саквояж.

– Одна зубная щетка, она бритва и пара тапочек, – засмеялся Вавилон. – Я как раз шел по улице и размышлял, где же мне остановиться. Подумать только: я, Феликс Вавилон, не имею в Лондоне крыши над головой!

– Я порекомендовал бы вам остановиться в «Гранд Вавилоне», – подмигивая, ответил Рэксол. – Хороший отель, и я лично знаю владельца!

– Да только цены там уж больно высоки, – заметил Вавилон.

– Для вас, сэр, цена с учетом всех услуг, составит полкроны[44] в неделю, – пообещал Рэксол. – Вы согласны?

– Согласен, – кивнул Вавилон и добавил: – Вы очень добры, мистер Рэксол.

И они медленно пошли к отелю, почти ни о чем не разговаривая, но наслаждаясь приятной компанией друг друга.

– Много ли постояльцев? – поинтересовался Вавилон.

– Довольно сносно, – ответил Рэксол, напустив на себя вид опытного хозяина отеля. – Как говорят владельцы магазинов, если торговля идет, она идет у меня. Сегодня вечером все отдыхают на веранде – очень уж жарко, – и заказов на напитки со льдом уйма. Почти как в Нью-Йорке.

– В таком случае, – сказал Вавилон, – позвольте предложить вам другую сигару.

– Но я еще не выкурил эту.

– Именно поэтому я хочу предложить вам другую. Сигара, подобная той, что у вас в руках, никогда не должна выкуриваться в стенах «Гранд Вавилона», даже хозяином отеля. Особенно если все гости собрались на веранде. Дым от такой сигары способен погубить репутацию любого отеля.

Теодор Рэксол со смехом зажег гаванскую сигару, которую дал ему Вавилон, и они под руку зашли в отель. Едва они поднялись по лестнице, на Феликса обрушилась лавина желающих засвидетельствовать почтение. Как выяснилось, он был очень популярен среди своих бывших гостей. Наконец мужчины достигли хозяйского кабинета, где Вавилон поужинал цыпленком, а затем вдвоем с Рэксолом выпил бутылку шампанского.

– Цыпленок зажарен почти безупречно, – наконец сказал Вавилон. – Отдаю должное повару. Скажите, мой дорогой Рэксол, ради всего святого, почему вы поссорились с Рокко?

– Так, значит, вы слышали?

– Слышал! Мой дорогой друг, это было в каждой газете континента! Некоторые журналы предрекали, что теперь, когда Рокко покинул «Гранд Вавилон», отель закроется в течение полугода. Но я, разумеется, этому не верил. Я понимал, что у вас, должно быть, имелась веская причина позволить Рокко уйти, и что вы заранее подготовили ему замену.

– Признаться, я не делал распоряжений заранее, – с легкой грустью произнес Теодор Рэксол. – К счастью, наш второй су-шеф оказался настоящим виртуозом, уступающим лишь самому Рокко.

– Без сомнений, в таком серьезном деле весьма неблагоразумно полагаться на случай, – заметил Вавилон.

– Я и не полагался на случай, – возразил Рэксол. – Я полагался исключительно на Рокко.

– Почему же вы с ним поссорились?

– Я с ним не ссорился. Однажды ночью я застал его в королевской спальне бальзамирующим тело…

– Что?! – почти закричал Вавилон.

– Я застал его в королевской спальне бальзамирующим тело, – терпеливо повторил Рэксол.

Мужчины уставились друг на друга, а затем Рэксол наполнил бокал своего друга.

– Расскажите мне все, – попросил Вавилон, устраиваясь в кресле поудобнее и закуривая сигару.

И Рэксол поведал другу познанский эпизод целиком, со всеми подробностями, которые знал сам. Рассказ получился долгий и сложный и занял около часа. За все это время Феликс не проронил ни слова, на его лице застыло непроницаемое выражение, и лишь глаза пристально смотрели сквозь сизые клубы сигарного дыма.

Часы на камине пробили полночь.

– Время для виски с содовой, – объявил Рэксол и поднялся, намереваясь позвонить в звонок, однако Вавилон остановил его взмахом руки.

– Вы рассказали мне, что этот Сэмпсон Леви сегодня получил аудиенцию у принца Евгения, но не сообщили о ее результате.

– Потому что я и сам о нем не знаю, но, без сомнения, буду знать завтра. А пока я почти уверен, что Леви отказался ссудить принцу Евгению миллион, который тот просил. У меня есть основания полагать, что эти деньги уже направлены на другие нужды.

– Хм-м… – задумчиво промычал Феликс Вавилон. – Кстати, я вовсе не удивлен, что через королевскую ванную тайно наблюдали за всеми апартаментами.

– Почему не удивлены?

– О, уловка незамысловатая. Что до меня, я никогда не вмешивался в подобные дела. Я догадывался об их существовании, однако понимал, что меня это не касается. Мое дело – предоставить стол и кров наивысшего качества тем, кто готов за них платить. Если же в отеле творились еще какие-то тайные события, я решительно не обращал на них внимания, если только меня о них не уведомляли. А меня о них никогда не уведомляли. Впрочем, признаю, дела подобного рода приятно будоражат чувства, и вы, без сомнений, испытали это на себе.

– Да, – просто ответил Рэксол. – Хотя мне кажется, вы надо мной смеетесь.

– Ни в коей мере!.. И каков, осмелюсь спросить, будет ваш следующий шаг?

– Я и сам хотел бы это знать, – мрачно произнес Теодор Рэксол.

– Что ж, давайте обсудим, – помолчав, сказал Вавилон. – Прежде всего хочу вам сообщить, что я сегодня видел Жюля.

– Видели? И где же?

– Рано утром, в Париже, как раз перед отъездом оттуда. Встреча вышла совершенно случайная, и Жюль был весьма удивлен, увидев меня. Он почтительно осведомился, куда я еду, и я ответил, что направляюсь в Швейцарию. В тот момент я намеревался ехать в Швейцарию. Я полагал, что обрету там счастье, и что мне лучше больше не видеть Лондон. Тем не менее я снова передумал и решил приехать в Лондон, даже рискуя почувствовать себя здесь несчастным без моего отеля. Затем я спросил Жюля, куда он держит путь, и он ответил, что направляется в Константинополь, привлеченный открывшимся там новым французским отелем. Я пожелал ему удачи, и мы расстались.

– Константинополь, говорите? – сказал Рэксол. – Самое подходящее для него место, на мой взгляд.

– Однако, – продолжил Вавилон, – я снова его заметил.

– Где?

– На вокзале Чаринг-Кросс, за пару минут до того, как имел удовольствие встретить вас. Мистер Жюль так и не поехал в Константинополь. Он меня не видел, в противном случае я бы сказал ему, что, направляясь из Парижа в Константинополь, обычно не ездят через Лондон.

– Вот же прохвост! – воскликнул Теодор Рэксол. – Потрясающий, грандиозный прохвост!

– Известно ли вам что-нибудь о прошлом этого Жюля? – спросил Теодор Рэксол, попивая виски.

– Совершенно ничего, пока вы мне не сказали, – ответил Вавилон, – я понятия не имел, что его настоящее имя – Томас Джексон. Хотя, разумеется, понимал, что Жюль – это псевдоним. Более того, я и подумать не мог, что мисс Спенсер – его супруга, хотя догадывался, что у них более близкие отношения, чем того требовали их служебные обязанности в отеле. Мне о Жюле – он всегда будет именоваться Жюлем – известно лишь то, что он постепенно, благодаря каким-то удивительным личным качествам, добился высокого положения. Положительно, он был одним из самых умных и сообразительных официантов из всех, кого я знал. И ему мастерски удавалось сохранить собственное достоинство, не оскорбляя других людей. Боюсь, эти сведения слишком скудны, чтобы быть полезными в нынешнем затруднительном положении.

– А в чем состоит нынешнее затруднительное положение? – бесхитростно спросил Рэксол.

– Полагаю, в том, что нам придется принимать во внимание присутствие Жюля в Лондоне.

– Здесь нет никого затруднения.

– Разве? Не воображаете ли вы, будто он поспешит сдаться на милость правосудия, или что привычка цепями прикует его к отелю?

– Ни то ни другое, – возразил Рэксол. – Жюль предпримет новую попытку – вот и все.

– Но что именно он попытается сделать?

– Напасть на принца Евгения: или убить его, или похитить. На сей раз, вероятнее всего, первое. Он понял, что на нас давит необходимость избежать огласки бельгийской истории с принцем Евгением, и пользуется этим. Поскольку Жюль, по его собственному мнению, и так довольно богат, награда, предложенная за Евгения, должна быть поистине огромна, и он решительно намерен ее получить. В последнее время Жюль не раз показал себя дерзким молодцем, и, я уверен, вскоре он проявит еще больше дерзости.

– Что он может сделать? Вы же не предполагаете, что он попытается совершить покушение на принца прямо здесь, в отеле?

– Почему нет? Если Реджинальда Диммока убили всего лишь из-за подозрения, что он может раскрыть заговор, то почему бы не разделаться и с принцем Евгением?

– Такое ужасное преступление нанесло бы репутации отеля непоправимый вред!

– Верно! – с улыбкой согласился Рэксол.

Феликс Вавилон с трудом постигал эту чудовищную мысль.

– И как это можно сделать? – наконец вымолвил он.

– Диммока отравили.

– Тогда здесь находился Рокко, и он участвовал в заговоре. Маловероятно, но допустим, что это его рук дело. Без Рокко совершить такое и вовсе невозможно. И я не верю, что Жюль решится на покушение. Видите ли, в месте, подобном «Гранд Вавилону» – наверное, излишне вам об этом напоминать, – пища неизбежно проходит через столько рук, что отравить одного-единственного человека, не убив при этом полсотни, будет крайне трудновыполнимой задачей. Более того, принцу Евгению, если только он не изменил свои привычки, еду всегда подает личный слуга, старый Ганс, и поэтому любая попытка отравить готовое блюдо непосредственно перед попаданием на стол весьма неблагонадежна.

– Хорошо, – кивнул Рэксол. – Зато добраться до бутылки вина было бы проще.

– Вы чрезвычайно изобретательны в предположениях, однако я знаю, что вино для принца Евгения всегда открывают в его присутствии. И несомненно, это делает Ганс. Таким образом, винная теория тоже несостоятельна, друг мой.

– Почему же? Я не могу похвастаться глубокими познаниями в вине и пью его нечасто, но, сдается мне, бутылку можно накачать ядом, пока она еще в винном погребе, особенно при наличии сообщника в отеле.

– Так, значит, вы полагаете, что еще не от всех заговорщиков отделались?

– Я полагаю, что у Жюля до сих пор есть в отеле сообщник.

– По-вашему, бутылку вина можно открыть, а потом незаметно вновь заткнуть пробкой? – В голосе Вавилона сквозил легкий сарказм.

– Не вижу необходимости открывать бутылку, чтобы отравить вино, – возразил Рэксол. – Я никогда не пытался кого-нибудь отравить бутылкой вина и не притязаю на право считаться прирожденным отравителем, но, пожалуй, смогу изобрести парочку способов исполнить подобный трюк. Впрочем, не исключено, что я сильно ошибаюсь насчет намерений Жюля.

– Кстати, винные погреба, которые находятся под нами, – поистине одно из чудес Лондона, – заявил Феликс Вавилон. – Надеюсь, вам известно, что, приобретя «Гранд Вавилон», вы стали обладателем, пожалуй, лучшей коллекции вин в Англии, если не во всей Европе. Я оценивал их в шестьдесят тысяч фунтов. И всегда следил за тем, чтобы погреба тщательно охранялись Даже Жюлю пришлось бы весьма нелегко, если бы он туда ворвался без разрешения смотрителя. А смотрителя погребов подкупить невозможно. По крайней мере, так было раньше.

– Как ни прискорбно, я до сих пор не осматривал мои вина, – улыбнулся Рэксол. – Я о них даже не думал.

– Как же так, мой дорогой друг! – воскликнул Вавилон. Его, величайшего знатока и ценителя изысканных вин, изумило и потрясло это признание. – В самом деле, завтра вы непременно должны осмотреть погреба. Если позволите, я составлю вам компанию.

– Отчего же не теперь? – невозмутимо спросил Рэксол.

– Теперь? Уже очень поздно, Хаббард наверняка лег спать.

– Позволите поинтересоваться, кто такой Хаббард? Смутно припоминаю это имя…

– Хаббард – смотритель винных погребов «Гранд Вавилона», – с гордостью произнес Феликс Вавилон. – Степенный господин сорока лет. У него хранятся ключи от погребов. Он знает каждую бутылку на каждой полке, ее год, качества и цену. При всем этом Хаббард – трезвенник. Настоящий уникум. Ни одна бутылка не покинет погреб, и никто туда не войдет без его ведома. По крайней мере, так было заведено у меня, – добавил Вавилон.

– Мы его разбудим, – заявил Рэксол.

– Час ночи! – запротестовал Вавилон.

– Это все мелочи, если вы согласны меня сопровождать. Погреб и днем, и ночью одинаков – так зачем откладывать?

Вавилон пожал плечами.

– Как вам будет угодно, – с неизменной вежливостью произнес он.

– Вперед, на поиски мистера Хаббарда с его ключами от винных сокровищ! – объявил Рэксол, и мужчины вышли из кабинета.

Несмотря на поздний час, жизнь в отеле, разумеется, не прерывалась. В залах еще оставались некоторые из гостей, и на дежурстве были несколько усталых слуг. Одного из них послали за мистером Хаббардом. К счастью, винный смотритель еще не ушел спать, хотя и собирался. Он лично принес ключи мистеру Рэксолу и перекинулся парой слов с прежним хозяином, а затем бывший и нынешний владельцы «Гранд Вавилона» отправились осматривать погреба.

Погреба занимали более половины подземного пространства под отелем, в той его части, которая выходила на Стрэнд. Благодаря тому, что от Стрэнда к Темзе земля шла резко под уклон, отель, так сказать, был глубже со стороны Стрэнда, чем с Темзы. Со стороны Темзы, под первым этажом, находился цокольный этаж, а ниже его еще один, подвальный. Однако со стороны Стрэнда под отелем располагались не только цоколь и подвал, но еще и огромные винные погреба. Спустившись на четыре пролета служебной лестницы и преодолев длинный переход, идущий вдоль помещений кухни, двое друзей очутились у двери, за которой, когда они ее отперли, обнаружился еще один лестничный пролет. Внизу этой лестницы был главный вход в винные погреба. Перед входом находился специальный винный лифт, на котором изысканные напитки поднимали на верхние этажи, а напротив него, маленькая конторка мистера Хаббарда. Повсюду горел электрический свет.

Вавилон, знакомый с ключами, открыл массивную дверь, и мужчины вошли в первый из пяти сообщающихся погребов. Рэксол был поражен не только ледяной прохладой, но и колоссальными размерами подземного зала. Вавилон взял ручной электрический фонарь, подключил к длинному проводу, который удобно лежал рядом, и, посветив по сторонам, показал истинные размеры помещения. В пляшущих лучах фонаря подземный зал выглядел невероятно странным и таинственным: ряды пронумерованных полок тянулись вдаль, куда едва доставал свет, лишь кое-где поблескивая на «плечиках» бутылок.

Затем Вавилон включил основной свет, и для Теодора Рэксола началась индивидуальная экскурсия по самой интересной части его собственности. Феликс Вавилон с искренним энтузиазмом рассказывал о горячительных напитках. Изумленному взору Рэксола предстали, в строгом порядке, все вина трех континентов – даже четырех, поскольку великолепное яркое вино «Констанция» из Капской колонии в Южной Африке стояло особняком в этом исключительно католическом собрании выдержанных вин[45]. Начав с непревзойденных шедевров Бургундии, Феликс Вавилон перешел к кларетам Медока, Бордо и Сотерна, затем к шампанским винам из Аи, Овиллера и Пьери; после них – к немецким рейнвейнам и мозельскому и отменным игристым Майна, Некара и Наумбурга. Потом настал черед прославленного венгерского токая и всех австрийских разновидностей французских вин, включая «Карловиц» и «Шомлой»; затем – сухих хересов Испании, в частности, мансанильи и амонтильядо, а также столовых вин. Далее шло описание вин Малаги, сладких и сухих, и всех испанских красных из Каталонии, в частности, темно-красных, которые часто использовались для религиозных обрядов. Не обошли вниманием и знаменитые портвейны Порту. После чего Вавилон переместился в итальянский зал, где с упоением говорил о совершенстве бароло из Пьемонта, кьянти из Тосканы, орвието из Папской области, «Слез Христа» из Неаполя и обычной сицилийской марсалы. И еще много о чем и со столькими подробностями, каковые здесь нет возможности перечислить.

В конце пяти смежных залов была стеклянная дверь, за которой виднелся еще один, дополнительный, погреб, поменьше.

– Там, наверное, что-нибудь особенное? – полюбопытствовал Рэксол, глядя сквозь стекло на ровные ряды бутылок.

– Ах! – воскликнул Вавилон, почти причмокивая губами от удовольствия. – Там хранится лучшее из лучшего!

– Лучшее шампанское, полагаю? – спросил Рэксол.

– Да, – кивнул Вавилон. – Особая партия силлери[46]. Такого изысканного шампанского нигде не сыщешь. Впрочем, я вижу, друг мой, что вы впадаете в распространенную ошибку, помещая шампанское выше остальных вин. Это почетное место принадлежит бургундскому. У вас в этом погребе есть зрелое бургундское, мистер Рэксол, которое обошлось мне – сколько бы вы думали? – по восемьдесят фунтов за бутылку. Вероятно, оно никогда не будет выпито, – со вздохом добавил он. – Это вино слишком дорого даже для принцев и плутократов.

– Ну уж нет, оно будет выпито, – не раздумывая сказал Рэксол. – Одну бутылочку мы с вами распробуем.

– Кроме того, – продолжил Вавилон, сев на любимого конька, – здесь имеется бутылка рейнского 1706 года, которое произвело настоящий фурор на Всемирной выставке в Вене в 1873 году. А еще тут есть исключительно превосходное персидское вино из Шираза, подобного которому я больше нигде не встречал. Или вот – непревзойденный винтаж «Романе-Конти» – величайшее из всех нынешних бургундских. Если я не ошибаюсь, принц Евгений неизменно заказывает бутылку этого вина, когда останавливается здесь. Разумеется, оно не указано в винной карте отеля, и о нем знают лишь немногие постояльцы. В столовом зале мы это вино не предлагаем.

– Еще бы! – заметил Рэксол. – Давайте зайдем внутрь.

Они шагнули в каменное помещение, которое считалось святая святых благодаря хранимым в нем сокровищам, и Рэксол стал оглядываться вокруг с неожиданным вниманием и любопытством. В дальней стене погреба была решетка, сквозь которую пробивался слабый свет.

– Что это? – резко спросил миллионер.

– О, вентиляционная решетка. Хорошая вентиляция здесь совершенно необходима.

– Похоже, решетка сломана, – сказал Рэксол и, быстро положив руку на плечо Вавилона, шепнул: – Здесь кто-то есть. Вы слышите дыхание? Он там, за полками.

Мужчины на пару мгновений застыли в напряженном молчании и внимательно прислушались. Под потолком горела единственная электрическая лампочка, и половина погреба тонула во мраке. Наконец Рэксол решительно направился вдоль центрального прохода между стеллажами и свернул направо.

– А ну выходи, злодей! – прорычал он и выволок, держа за шиворот, съежившуюся фигуру на свет.

Рэксол ожидал увидеть мужчину, но это оказалась его собственная дочь Нелла.

– Ну знаешь, папа, – обратилась Нелла к изумленному родителю, – сначала убедись, что схватил кого нужно, прежде чем наваливаться со всей медвежьей силой! Как бы ты мне плечо не сломал!

Она потерла плечо с комической гримасой боли и выпрямилась. Подол ее темно-серого платья был испачкан и порван, всегда одетая с иголочки девушка выглядела так, словно скатилась по брезентовому пожарному рукаву. Она машинально разгладила ладонью платье и поправила волосы.

– Добрый вечер, мисс Рэксол, – с церемонным поклоном поздоровался Феликс Вавилон. – Поистине неожиданное удовольствие.

Светские манеры не оставляли Вавилона ни при каких обстоятельствах.

– Могу ли я узнать, что ты делаешь в винном погребе, Нелла Рэксол? – строго спросил миллионер.

Он был недоволен, что принял дочь за преступника; более того, Теодор Рэксол терпеть не мог неожиданностей, а эта встреча была для него в высшей степени неожиданной; и наконец ему решительно не нравилось, что Нелла предстала перед посторонним мужчиной в неподобающем виде.

– Объясню, – ответила дочь. – Я засиделась с книжкой допоздна. Биг-Бен пробил половину первого ночи, и тогда я отложила книгу и вышла на балкон подышать свежим воздухом перед сном. Я перегнулась через перила – как ты помнишь, моя комната на втором этаже – и посмотрела вниз, на маленький дворик, который находится между отелем и Солсбери-лейн. И с изумлением обнаружила крадущуюся по двору фигуру. Я знаю, что входа в отель здесь нет, и, кроме того, это на пятнадцать – двадцать футов[47] ниже уровня улицы. Тогда я стала наблюдать. Человек подошел вплотную к стене отеля и пропал с моих глаз. Я перегнулась через перила так далеко, насколько отважилась, но все равно его не увидела. Зато услышала.

– И что же ты услышала?

– Звуки, будто что-то пилили, – сказала Нелла. – Это продолжалось довольно долго – пожалуй, с четверть часа.

– Почему, ради всего святого, ты не сообщила мне или кому-то еще в отеле? – удивился Рэксол.

– О, папочка, не знаю, – ласково ответила Нелла. – Мне стало так любопытно, что я решила сама все выяснить. Как я уже говорила, мистер Вавилон, – продолжила она, ослепительно улыбаясь Феликсу, – шум продолжался довольно долго. Наконец все затихло, и странная фигура вновь появилась у стены. Этот человек прошел по двору, вскарабкался на стену, окружающую отель, а потом перелез через перила и зашагал по Солсбери-лейн. Я сразу успокоилась, поскольку незнакомец не проник в отель. Он очень медленно шел вдоль Солсбери-лейн. Навстречу ему попался полицейский. Я услышала, как он произнес: «Добрый вечер, офицер» – и попросил спичек. Полицейский дал ему спичку, он закурил сигарету и направился дальше по переулку. Если высунуться из окна моей комнаты, мистер Вавилон, можно увидеть кусочек набережной и реки. Этот господин пересек набережную и встал, облокотившись о парапет, где, по всей видимости, с кем-то разговаривал. Затем он направился вдоль набережной в сторону Вестминстера, и больше я его не видела. Я подождала пару минут, на случай, если он вернется, и решила выяснить, что же произошло. Выйдя из отеля на Солсбери-лейн, я приблизилась к перилам. Позади перил была приставлена лестница, спустившись по которой, можно легко перелезть во дворик отеля. Я ужасно боялась, что какой-нибудь прохожий застанет меня, перелезающую через перила, но никого не было, и я благополучно спустилась во дворик, лишь порвав подол платья. Потом на цыпочках прокралась по двору и обнаружила, что в стене отеля, почти у земли, прямо под моим балконом, находится железная решетка размером примерно один фут на четырнадцать дюймов[48]. Поскольку других железных конструкций рядом не было, таинственный незнакомец, по всей вероятности, пилил именно эту решетку для каких-то своих целей. Я потянула решетку на себя, и, что совершенно неудивительно, бо́льшая ее часть отделилась, открывая ровно столько пространства, чтобы можно было пролезть внутрь. Я решила проползти внутрь и теперь страшно об этом жалею. Мистер Вавилон, вы когда-нибудь пробовали ползти по узкому проходу в платье?

– Не имел удовольствия, – ответил Феликс и, вновь поклонившись, рассеянно поправил на ближайшей полке бутылку.

– В таком случае вам очень повезло, – невозмутимо заключила Нелла. – Папочка, я целых три минуты думала, что сгину в этой узкой норе. Голову и плечо я внутрь засунула, а все остальное было снаружи. Однако в конце концов, после нескольких мучительных и отчаянных попыток, я все-таки пролезла внутрь и свалилась в этот погреб, полумертвая от усталости. Затем я стала размышлять, что делать дальше. Следует ли мне дождаться возвращения таинственного господина и пырнуть его маникюрными ножницами, если он попытается проникнуть сюда, или поднять тревогу заранее? Прежде всего я поставила на место сломанную решетку, затем зажгла спичку и увидела, что стою посреди несметного множества бутылок. Спичка догорела, а другой у меня не было. И тогда я села в уголке и стала ждать, не вернется ли тот господин, как вдруг послышались шаги и голоса. А потом вошли вы. Должна признаться, я очень удивилась, особенно когда узнала голос мистера Вавилона. Видите ли, я не хотела вас напугать. Если бы я выскочила из-за полок с криком «Бу!», вы получили бы сильнейший шок. Мне нужно было как-то деликатно сообщить вам о своем присутствии, но ты все сделал за меня, папа. Неужели я и вправду так громко дышала, что ты меня услышал?

Девушка закончила свой удивительный рассказ, и на мгновение в погребе воцарилась тишина. Рэксол лишь кивнул, утвердительно отвечая на заключительный вопрос дочери.

– Что ж, Нелла, девочка моя, – наконец заговорил он. – Мы тебе весьма обязаны за твои гимнастические упражнения. А теперь лучше иди спать. Готов биться об заклад, здесь назревает серьезная заварушка.

– Папочка, если здесь намечается ограбление, я бы ужасно хотела это увидеть! – взмолилась Нелла. – Я ни разу не видела, как вора ловят на месте преступления!

– Нет, моя дорогая, это не ограбление. Подозреваю, тут дело гораздо серьезнее.

– Что же тогда? – воскликнула она. – Убийство? Поджог? Отель хотят взорвать? Ой, как интересно!!!

– Мистер Вавилон уведомил меня, что Жюль в Лондоне, – тихо произнес Рэксол.

– Жюль, – едва слышно повторила Нелла, и ее веселье тотчас как рукой сняло. – Надо погасить свет!

Она быстро нажала на выключатель, и погреб погрузился во тьму.

– Это еще зачем? – спросил ее отец.

– Если давешний господин вернется и увидит свет, это его спугнет, – пояснила Нелла. – Так нельзя.

– Вы правы, мисс Рэксол, – с нескрываемым восхищением произнес Вавилон, отдавая должное сообразительности девушки и заставив Рэксола испытать гордость за дочь.

– Послушай, Нелла, – сказал последний, притягивая к себе дочь в кромешной темноте погреба. – Мы полагаем, что Жюль попробует влить яд в бутылку вина, которую, вероятно, закажет принц Евгений. А теперь скажи, мог ли господин, которого ты видела, быть Жюлем?

– Раньше я не задумывалась, похож ли он на Жюля, но теперь, когда ты упомянул его имя, мне почему-то кажется, что это был он. Да, я уверена, это был Жюль.

– Тогда выслушай меня. Времени терять нельзя. Если он все-таки вернется, то будет здесь очень скоро, и ты сможешь помочь.

Рэксол предложил поступить так: если Жюль объявится, то не следует вмешиваться, а лишь наблюдать через стеклянную дверь.

– Вы намерены схватить Жюля, так сказать, с поличным? – спросил Вавилон, изумленный столь необычайным способом обращения с преступниками. – Разумеется, было бы проще уведомить о ваших подозрениях полицию и предоставить дело им.

– Голубчик, – сказал ему Рэксол, – мы слишком далеко зашли без полиции, и уведомлять их теперь, в разгар наших действий, было бы неблагоразумно. Кроме того, как вы наверняка знаете, я решительно намерен поймать этого негодяя. Я оставлю вас с Неллой здесь, коли она жаждет увидеть все своими глазами, а я устрою так, чтобы Жюль, проникнув в погреб, никоим образом не смог бы выбраться обратно через решетку. Спрячьтесь в большом погребе, снаружи стеклянной двери, и оттуда сможете наблюдать за происходящим, а мне пора идти. От вас требуется лишь одно – подмечать, что делает преступник. Если у него имеются сообщники в отеле, мы таким образом поймем, кто этот человек.

Рэксол зажег спичку и, пряча огонек в ладонях, вывел Феликса и Неллу из маленького погреба.

– Давайте запрем стеклянную дверь на замок, чтобы он не сбежал через нее в большой погреб: стеклянные вставки слишком малы, а деревянная часть слишком прочна. Если хитрец все же попадет в ловушку, вы, ничем не рискуя, увидите, как он станет там метаться. Хотя на глаза ему все равно лучше не показывайтесь.

Вскоре Феликс Вавилон и Нелла остались вдвоем в темноте погреба. Но едва стихли удаляющиеся шаги Теодора Рэксола, как их ушей достиг новый звук – кто-то отодвинул решетку малого погреба.

– Надеюсь, ваш батюшка поспеет вовремя, – шепнул Феликс.

– Тише, – предупредила Нелла, и они застыли в напряженном молчании.

Кто-то осторожно и очень ловко протиснулся через вентиляционное отверстие; в темноте наблюдатели видели лишь размытые очертания фигуры. Затем, проникнув в погреб, незнакомец уверенно направился к выключателю и зажег свет. Без сомнений, это был Жюль, и он прекрасно здесь ориентировался. Вавилон с содроганием смотрел, как наглец, некогда служивший у него метрдотелем, смело хозяйничает в драгоценном хранилище. Жюль направился прямиком к стеллажу под номером семнадцать и взял бутылку с верхней полки.

– «Романе-Конти» – любимое вино принца Евгения! – в ужасе прошептал Феликс.

Быстрым ловким движением с помощью инструмента, который, без сомнений, он нарочно принес с собой, Жюль снял с бутылки защитную пломбу, а затем достал из кармана маленькую плоскую коробочку с чем-то похожим на черную мазь[49]. Вымазав палец в снадобье, Жюль натер им горлышко бутылки возле пробки. После чего искусно вернул пломбу на место и положил бутылку обратно. Затем выключил свет и полез в вентиляционное отверстие.

Когда Жюль был на полпути наружу, Нелла не выдержала:

– Он вот-вот сбежит! Папа не успел, мы должны остановить Жюля!

Однако Вавилон, сама осторожность, мягко, но решительно, остановил юную американку, которая показалась ему слишком стремительной и безрассудной. И пока мисс Рэксол выворачивалась из удерживающих ее рук, гибкая фигура Жюля исчезла.

Теодор Рэксол со всей возможной поспешностью поднялся из винных погребов на первый этаж, вышел из отеля и направился на Солсбери-лейн. Учитывая огромные размеры «Гранд Вавилона», это расстояние составляло почти четверть мили[50], и поскольку по пути находилось несколько лестниц, около двух дюжин поворотов и немало проходов, которые в это время ночи были погружены во мрак, местами совершенно непроглядный, Рэксол никак не мог появиться на месте раньше, чем через пять минут. Если быть точным, к тому моменту, когда он выбежал на Солсбери-лейн, прошло даже шесть минут: целую минуту его донимал вопросами подвыпивший посетитель, заплутавший в коридорах отеля. Как известно, в самом начале Солсбери-лейн есть резкий поворот. Рэксол преодолел его на приличной скорости, но, к несчастью, ему навстречу попался тот самый полицейский, который не так давно любезно одолжил Жюлю спичку. Однако теперь этот полицейский пребывал едва ли в столь же добром расположении духа.

– Сэр! – воскликнул он, тотчас заподозрив неладное при виде господина в вечернем фраке, но с непокрытой головой, яростно мчавшегося по переулку. – Что случилось? Куда это вы так спешите?

С этими словами полицейский преградил миллионеру путь и пристально вгляделся в его лицо.

– Послушайте, офицер, – тихо ответил Рэксол, – не морочьте мне голову. У меня совершенно нет времени.

– Прошу прощения, сэр, – произнес полицейский, все еще с сомнением глядя на Рэксола, и неохотно отступил в сторону, пропуская его.

Миллионер рассчитывал спуститься по приставной лестнице в маленький дворик, а затем, спрятавшись за каким-нибудь выступом кирпичной стены, дождаться, пока мистер Том Джексон не полезет в погреб. Следуя своему плану, Рэксол проворно перелез через перила – огораживающие его собственный отель! – и собрался уже спуститься по приставной лестнице вниз, как вдруг чья-то рука схватила его за шиворот и сильно дернула назад. Дело в том, что Рэксол не принял в расчет полицейского. Хранитель правопорядка, глядя на странное поведение господина в вечернем фраке, тихо последовал за ним по переулку. А увидев, как тот карабкается через перила, утвердился в своих подозрениях, и вскоре Теодор Рэксол был позорно схвачен.

Напрасно миллионер уговаривал, объяснял, сыпал проклятиями. Полицейский не терпящим возражений тоном заявил, что из этого положения есть лишь один выход – вместе отправиться в отель и там установить личность. Если схваченный действительно окажется Теодором Рэксолом, владельцем «Гранд Вавилона», в таком случае полицейский принесет свои извинения. Таким образом у миллионера не было иного выхода, кроме как согласиться на это предложение. Подтверждение личности было, разумеется, делом пары минут, после чего Рэксол, разозленный, но внешне, как всегда, невозмутимый, вернулся к перилам, а полицейский отправился с обходом в другую сторону – туда, где наверняка можно встретить товарища и немного поболтать.

А в это время наш друг Жюль, не ведая о сгустившихся над ним тучах и о горячем споре с полицейским, разгоревшемся возле отеля, орудовал в погребе, куда проник еще до того, как Рэксол очутился у перил в первый раз. Жюлю невероятно повезло, что он выбрался из погреба как раз в то время, когда Рэксола не было возле перил. Быстро шагая по переулку во второй раз, Рэксол заметил впереди человека, идущего к набережной. Он тут же догадался, что это Жюль. Полицейский отпустил Рэксола слишком поздно. Миллионер побежал, и Жюль, заслышав звуки погони, тоже. Бывший метрдотель стремительно мчался по прямой к определенной части парапета на набережной. На глазах у пораженного Рэксола он перепрыгнул через парапет и, по всей видимости, бросился в реку.

«Неужели негодяй настолько отчаялся, что решил покончить с собой?» – подумал Рэксол. А в следующий миг, завидев клубы дыма и услышав фырканье парового катера, понял, что Жюль не совершал самоубийства. От набережной отошел кораблик и направился в сторону Лондонского моста. Над ночной рекой безмолвно расстилалась дымка. Рэксол беспомощно стоял на набережной…

Уже дважды потерпев поражение в состязании умов «Гранд Вавилона» – первый раз от Рокко, а второй раз от Жюля, – Рэксол не сильно горевал из-за того, что нынешний план сорвался. Это произошло из-за непредвиденного вмешательства постороннего лица вкупе с чистым невезением. А раз так, то ночное происшествие не помешает ему хорошенько выспаться.

На следующий день миллионер отыскал принца Ариберта, с которым у него установилась крепкая дружба, и поведал о событиях минувшей ночи, отдельно упомянув об отравленной бутылке «Романе-Конти».

– Полагаю, вы вчера ужинали с принцем Евгением?

– Да. И как ни странно, выпили бутылку «Романе-Конти». Превосходное вино, которое Евгений просто обожает.

– А сегодня вы тоже с ним ужинаете?

– По всей вероятности, да. Боюсь, сегодня наш последний день здесь. Евгений хочет завтра вернуться в Познань.

– Не приходило ли вам в голову, принц, что если Жюлю удастся отравить вашего племянника, то он преуспеет и в отравлении вас?

– Я об этом не думал, – рассмеялся принц Ариберт. – Пожалуй, вы правы. Насколько можно судить о методах Жюля, когда он преследует свою жертву, то не берет в расчет тех, кого случайно убивает по пути. Впрочем, теперь на сей счет мы можем не бояться. Вы знаете, какую бутылку нужно уничтожить.

– Я предлагаю не уничтожать ее, – спокойно произнес Рэксол. – Если принц Евгений пожелает вина «Романе-Конти» сегодня к ужину, а так наверняка и случится, я предлагаю, чтобы эту самую бутылку принесли ему – и вам.

– В таком случае вы нас отравите?

– Едва ли, – улыбнулся Рэксол. – Мое намерение – обнаружить сообщников Жюля в отеле. Я уже навел справки насчет смотрителя погребов, мистера Хаббарда. Не кажется ли вам странным, что именно сегодня он слег из-за болезни? Как меня уведомили, мистер Хаббард страдает острым расстройством желудка, которое началось ночью. Сегодня вместо Хаббарда в погребе работает его помощник, хоть и юный, но на вид весьма сообразительный паренек. Излишне говорить, что мы будем присматривать за этим молодым человеком.

– Один момент, – перебил принц Ариберт. – Я не совсем понимаю, как, по-вашему, должно совершиться отравление.

– Сейчас бутылку осматривает специалист, которому даны указания забрать для анализа как можно меньше вещества, нанесенного Жюлем на ободок горлышка. В течение дня бутылку незаметно вернут на место. Очевидно, если даже просто налить вина из бутылки, в него попадет некоторая часть яда, который наверняка настолько силен, что содержимое бокала превратится в смертельную отраву.

– Но ведь помощник смотрителя протрет салфеткой горлышко бутылки?

– Наверняка небрежно. Более того, вряд ли он удалит все вещество, ведь оно было изобретательно нанесено и под ободком. А если помощник и вовсе забудет протереть бутылку?

– Принцу Евгению во время трапезы всегда прислуживает Ганс. Это честь, которую преданный старый слуга не уступает никому.

– А вдруг Ганс… – Рэксол умолк.

– Ганс и есть сообщник? Мой дорогой Рэксол, ваше предположение совершенно невообразимо!

Тем вечером принц Ариберт ужинал со своим августейшим племянником в роскошной столовой королевских апартаментов. Ганс подавал на стол блюда, которые приносили к дверям другие слуги. Ариберт заметил, что племянник мрачен и неразговорчив. За день до этого, когда после неудачной встречи с мистером Сэмпсоном Леви Евгений грозился покончить с собой, причем устроить дело так, чтобы «все выглядело, как несчастный случай», Ариберт заставил племянника дать слово чести, что он откажется от своего намерения.

– Какого вина желает Ваше Высочество? – почтительно спросил старый Ганс, подавая суп.

– Хересу, – был короткий приказ Евгения.

– А потом «Романе-Конти»? – поинтересовался Ганс.

Ариберт быстро взглянул на него.

– Нет, не сегодня. Сегодня я попробую силлери, – ответил Евгений. – Хотя нет, Ганс. Все-таки «Романе-Конти», – передумал он. – Это вино мне нравится больше, чем шампанское.

Прославленное и непревзойденное бургундское было подано к ростбифу. Старый Ганс бережно принес бутылку в плетеной корзине, с математической точностью воткнул штопор и извлек пробку, которую передал хозяину для осмотра. Евгений кивнул и велел подать бутылку на стол. Ариберт внимательно следил за происходящим. Он ни на миг не сомневался в преданности Ганса, и все же слова Рэксола невольно заронили зерно сомнения.

В этот момент принц Евгений, сидящий за столом напротив Ариберта, тихо пробормотал:

– Дядя, я забираю назад свое обещание. Так и знай.

Ариберт решительно тряхнул головой, не отрывая глаз от Ганса. Седовласый слуга слегка провел салфеткой по горлышку бутылки «Романе-Конти» и наполнил бокал. Ариберта бросило в дрожь.

Евгений поднял бокал и поднес к свету.

– Не пей, – едва слышно сказал Ариберт. – Вино отравлено.

– Отравлено? – воскликнул принц Евгений.

– Отравлено, сэр?! – воскликнул старый Ганс с глубочайшим изумлением и озадаченностью, выхватывая у принца бокал. – Сэр, это невозможно! Я лично открыл бутылку. К ней никто не притрагивался, и пробка была цела.

– Говорю вам, вино отравлено, – настаивал Ариберт.

– Ваше Высочество, простите старика, – ответил Ганс, – но сказать, что вино отравлено, значит сказать, что я убийца. Я докажу, что вино не отравлено. Я его выпью.

И он поднес бокал к дрожащим губам. В то мгновение Ариберт понял, что старый Ганс точно не сообщник Жюля. Вскочив на ноги, Ариберт выбил бокал из рук слуги, и осколки стекла с нежным звоном разлетелись по столу и по полу.

Позади послышался негромкий шум, и Ариберт обернулся. Тело Евгения безвольно повалилось на левый подлокотник кресла. Руки безжизненно свисали, глаза были закрыты. Он был без сознания.

– Ганс! – охрипшим голосом позвал Ариберт. – Ганс, да что же это?

Задумка мистера Тома Джексона сбежать из отеля на паровом катере могла показаться гениальной, однако Теодор Рэксол помнил, что хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Теперь у него был осязаемый и понятный ключ к поимке бывшего метрдотеля «Гранд Вавилона». Рэксол не имел представления о лондонском порте, зато прекрасно знал устройство гораздо более сложного, хоть и меньшего по размерам, порта Нью-Йорка. Разыскать паровой катер Жюля в порту не составит особого труда. Для тех, кто не слишком знаком с Темзой и ее доками, стоит заметить, что от Лондонского моста и вплоть до Грейвзенда[51] на реке попадается такая уйма судов, что среди них можно легко спрятать хоть трехмачтовик. Поэтому высматривать в этом изобилии паровой катер – все равно что искать иголку в стоне сена.

Впрочем, в Лондоне есть не одна сотня людей, кто знает Темзу, как садовник свой огород. Они способны различить тысячи судов и назвать их имена с расстояния в полмили, им известны передвижения каждого судна, они знают всех капитанов, судовых механиков, матросов и лоцманов, всех лицензированных лодочников и нелицензированных мошенников из Грейвзенда и дальше. Мимо этих знатоков Темзы не пройдет ни одно, даже мало-мальски необычное событие на реке – стоит смениться хозяину у какой-нибудь шлюпки, они сразу же разберут по косточкам и уплаченную цену, и намерения нового владельца. Они следят за рекой из чистого интереса к происходящему и обсуждают все события, словно деревенские кумушки по вечерам. Если старшего помощника капитана какого-нибудь рейсового парохода выгонят с работы, знатоки поведают, что он сказал капитану, что тот ответил и что оба заявили перед морской комиссией. А потом станут с азартом обсуждать, случайно или намеренно Билл Стивенс потопил свою баржу у Вест-Индского дока.

Теодор Рэксол толком не разглядел катер, который увез мистера Тома Джексона. Вскоре после полуночи небо заволокли облака, а над рекой повисла дымка; удалось увидеть лишь очертания небольшого судна, порядка шести футов в длину[52], вероятно, черного цвета. Он лично всю ночь следил за судами, идущими вверх по течению, а наутро поставил вместо себя человека, который уведомлял его, если какое-нибудь судно направлялось в сторону Вестминстера. Днем, после разговора с принцем Арибертом, Рэксол нанял гребную шлюпку и, отправившись вниз по реке до самого здания таможни, тщательно осматривал все вокруг в поисках любого судна, хотя бы отдаленно напоминающего тот паровой катер. Тщетно.

Тем не менеее Рэксол был почти уверен, что загадочное судно находится где-то неподалеку, ниже по течению. Он высадился у здания таможни, вошел внутрь и попросил пригласить одного высокопоставленного офицера, который подчинялся только самому начальнику – как-то раз миллионер принимал его в Нью-Йорке, а недавно виделся с ним на деловой встрече в лондонском страховом объединении «Ллойдс». В просторном, но грязном кабинете этого высокопоставленного таможенника состоялся долгий разговор, в котором Рэксолу пришлось проявить все свое искусство убеждения. В результате высокопоставленный офицер позвонил в колокольчик.

– Вызовите мистера Хейзела. Кабинет двести тридцать два. Мне нужно с ним переговорить, – сказал офицер посыльному, который явился на вызов. А затем, обращаясь к Рэксолу, добавил: – Излишне повторять, мой дорогой мистер Рэксол, все это строго неофициально.

– Разумеется, – кивнул миллионер.

Вошел мистер Хейзел: молодой человек лет тридцати, в синем саржевом костюме, с внимательными глазами на бледном лице, с темными усами и довольно красивой бородкой.

– Мистер Хейзел, – сказал офицер, – позвольте представить вам мистера Теодора Рэксола. Мистер Хейзел, – продолжил он, поворачиваясь к миллионеру, – один из наших выездных специалистов – так называемый контролирующий инспектор. Мистер Хейзел сейчас отправляется на ночную смену. В его распоряжении лодка, двое подчиненных и право подниматься на борт любого судна для досмотра. Мистер Хейзел и его команда знают о Темзе отсюда и до Грейвзенда решительно все.

– Рад знакомству, сэр, – поприветствовал его Рэксол.

Мужчины пожали друг другу руки, и миллионер с удовольствием отметил, что мистер Хейзел держится весьма непринужденно.

– Итак, Хейзел, – продолжил офицер, – мистер Рэксол просит, чтобы вы помогли ему в небольшом частном путешествии по реке. Я освобождаю вас от сегодняшней ночной смены. Я послал за вами отчасти потому, что, на мой взгляд, это дело будет вам в удовольствие, и отчасти зная, что вы понимаете конфиденциальный характер мероприятия и не станете о нем распространяться. Вы ведь понимаете? Смею заметить, вы не пожалеете, что оказали мистеру Рэксолу услугу.

– Полагаю, я уяснил обстановку, – с легкой улыбкой заметил мистер Хейзел.

– Да, кстати, – добавил офицер, – хоть дело и неофициальное, советую вам надеть форменный китель.

– Безусловно, – ответил Хейзел. – Я бы в любом случае так и поступил.

– А теперь, мистер Хейзел, – обратился к нему Рэксол, – не окажете ли мне честь отобедать со мной? Если вы согласны, я хотел бы пообедать в том заведении, куда вы обычно ходите.

Через некоторое время Теодор Рэксол и Джордж Хейзел, выездной инспектор таможни, угощались каре барашка и кофе в одном из заведений центрального Лондона. И вскоре миллионер понял, что он получил в помощники весьма сообразительного и проницательного человека.

– Скажите мне, – попросил Хейзел, когда они уже перешли к сигарам, – верно ли пишут репортеры?

– Что вы имеете в виду? – спросил заинтригованный Рэксол.

– Вот вы – миллионер, один из самых видных, я полагаю. Бывает, читаешь статьи о миллионерах, интервью с ними, и там всегда описываются их частные железнодорожные вагоны, паровые яхты на Гудзоне, мраморные конюшни и так далее и тому подобное. У вас и правда все это есть?

– У меня частный вагон на центральной железной дороге Нью-Йорка и большая яхта водоизмещением две тысячи тонн, хоть и не на Гудзоне. Сейчас она на Ист-Ривер[53]. И вынужден признаться, конюшни в моем загородном имении действительно отделаны мрамором, – расхохотался Рэксол.

– Теперь я убежден, что обедаю с настоящим миллионером, – ответил Хейзел. – Странно, как подобные факты, неважные сами по себе, будоражат воображение. Вы поделились со мной некоторыми сведениями частного характера, а я, в свою очередь, поделюсь с вами: мой заработок составляет три сотни в год и, пожалуй, фунтов шестьдесят за сверхурочные. Живу один в двух комнатах в Маскави-корт, что неподалеку от Тауэра. Денег хватает, и после работы я могу делать все, что мне заблагорассудится. По службе стараюсь напрягаться как можно меньше – это вечная борьба между нами и начальством, которому достаются самые сливки. Они пытаются надуть нас, а мы их, в итоге получается ничья. Тут уж все средства хороши, да и мораль нам никто не читает.

Рэксол засмеялся.

– Вы сможете отпроситься сегодня с работы?

– Конечно! – уверил Хейзел. – Я попрошу приятеля расписаться за меня и буду свободен.

– Я бы хотел, что вы отправились со мной в «Гранд Вавилон», и там мы обстоятельно обсудим мое дельце. Можем ли мы поплыть на вашей лодке? Я хочу познакомиться с вашей командой.

– Пожалуйста, – отозвался Хейзел. – Двое моих парней – самые ленивые и неотесанные на свете. Обжоры, без конца хлещут пиво, зато реку знают отлично и в своем деле мастера. Ради хорошего дела они готовы на все – главное, чтобы им заплатили и не подгоняли.

Тем же вечером, едва стемнело, Теодор Рэксол со своим новым другом Джорджем Хейзелом взошли на борт черного баркаса таможенной службы. Судно управлялось командой из двух матросов, оба были членами Гильдии лодочников и морских грузчиков[54] – отличие, которое дает определенные привилегии, не доступные обычному сухопутному человеку. Вечер выдался пасмурный и темный, ни одна звезда не отражалась в плавно текущей реке. Высоко над водой вздымались глыбы стоящих на якоре пароходов, в основном принадлежащих судоходным компаниям, а рядом лениво покачивались замшелые буйки. По обоим берегам серыми утесами стояли некрашеные стены складов. К западу реку венчала великолепная арка Тауэрского моста, а над ней, на высоте ста пятидесяти футов над уровнем дороги[55], парила пешеходная галерея.

На востоке, в порту, на фоне мрачного неба смутно виднелся лес дымовых труб и мачт. Громадные баржи, каждой из которых управлял один человек, шли вниз по течению. Порой с деловитым пыхтением мимо проходил буксир: мигая красными и зелеными сигнальными огнями, он тащил за собой неуклюжий хвост из барж. А вот причалил пассажирский пароход, сияющий электрическими огнями из каждого иллюминатора, и на берег высыпали две тысячи уставших экскурсантов. Все вокруг казалось таинственным – необычайным, далеким, непостижимым. Глядя, как маленькая плоскодонка проплыла в тени исполинских пароходов, под натянутыми тросами, мимо буев, покрытых зелеными водорослями, Рэксол не мог поверить, что находится в сердце Лондона – самого прозаического города в мире. В голову закралась странная мысль, что здесь, посреди речного простора, в десять вечера, может случиться что угодно. Казалось невероятным, что в какой-то паре миль отсюда люди в театрах аплодируют артистам, что совсем рядом, на станции Кэннон-Стрит, пассажиры садятся в поезда, которые повезут их в респектабельные предместья. Рэксола будоражило чувство, будто он в другом мире – такое чувство порой возникает, когда мы оказываемся в обстановке, разительно отличающейся от привычной. Самые обыкновенные звуки – крики матросов, грохот цепи, звуки сирены вдалеке – нагоняли тревогу и страх. Вглядываясь за борт, в темные воды реки, Рэксол задумался, какие жуткие тайны хранятся в ее глубинах. Он нащупал в кармане свой «кольт», и знакомый предмет вернул чувство уверенности.

Гребцы получили указание медленно двигаться к Тауэрскому мосту. Они не были заранее уведомлены о цели экспедиции, однако теперь, когда лодка вышла на середину реки, Хейзел решил, что пора приоткрыть кое-какие детали.

– Мы ищем довольно подозрительный катер, – объявил он. – Моему другу необходимо срочно его разыскать, чтобы принять соответствующие меры.

– Что это за судно, сэр? – спросил один из гребцов, толстощекий матрос, который, казалось, не блистал умом.

– Понятия не имею, – ответил Рэксол. – Насколько я могу судить, катер примерно шестьдесят футов в длину и выкрашен в черный. Надеюсь, я его узнаю, когда увижу.

– С такими приметами шибко много не сыщешь, – коротко бросил второй гребец.

Он, как и его товарищ, получили от Теодора Рэксола в качестве аванса по соверену, а соверен, как известно, способен быстро закрыть рот острым на язык лодочникам Темзы.

– Я заметил одну вещь, – внезапно сказал Рэксол, – о которой забыл упомянуть, мистер Хейезел. По-моему, винт этого катера работал с перебоями.

Оба матроса разразились хохотом.

– О, я знаю, какое судно вы ищете, – произнес толстяк. – Это «Проныра» – катер Джека Эверетта. Там стоит четырехлопастной винт, и одна лопасть обломилась почти под корень.

– Ну точно он! – кивнул второй матрос. – Если вам нужен этот катер, так я его видел сегодня утром в доке у причала Черри-Гарденс.

– Тогда давайте отправимся к Черри-Гарденс, и как можно скорее! – воскликнул Рэксол.

Баркас перебрался ближе к правому берегу и медленно пошел вдоль верфей. Даже в столь поздний час там кипела работа: железные руки кранов опускались в недра кораблей и взмывали, полные груза. Пока двое матросов осторожно вели баркас по убывающей воде, Хейзел объяснял миллионеру, что «Проныра» слыл самым известным судном на всей Темзе. Если кому-то для незаконного дела требовался корабль, катер Эверетта за разумное вознаграждение всегда был к услугам желающих. «Проныра» тысячу раз попадал в передряги, но неизменно выходил из них целым, хоть и не всегда с честью. Речная полиция внимательно следила за катером, но что самое удивительное, старик Эверетт, хозяин судна, ни разу не запятнал себя участием в какой-либо незаконной авантюре. Стражам закона не удалось обнаружить весомых улик против хозяина «Проныры», хотя несколько прежних нанимателей катера в тот момент уже сидели в тюрьмах Ее Величества по разным уголкам страны. Впрочем, в последнее время катер со сломанной лопастью, которую Эверетт упрямо отказывался чинить, приобрел дурную славу даже среди злодеев, и братва все реже нанимала «Проныру», предпочитая менее узнаваемые суда.

– Ваш друг, мистер Том Джексон, – сказал Хейзел, обращаясь к Рэксолу, – совершил неосторожность, наняв «Проныру». Столь опытный мошенник мог бы придумать что-нибудь получше. Теперь вы точно выйдете на след.

Тем временем баркас приближался к причалу Черри-Гарденс. К несчастью, реку заволокло ночным туманом, и дальше тридцати ярдов[56] ничего не было видно. Пока судно шло мимо причала, все сидевшие в ней напрягали глаза, силясь разглядеть таинственный катер. Баркас медленно несло течением вниз по реке, гребцы отдыхали.

Не успели они миновать бушприт большого норвежского парусника, как толстяк воскликнул:

– Вижу нос катера!

Он развернул баркас и стал грести против течения. Разумеется, «Проныра» стоял на якоре за правым бортом норвежского судна, надежно спрятанный между кораблем и берегом. Гребцы очень тихо подвели лодку к борту катера.

– Я поднимусь на борт катера, – прошептал Рэксолу Хейзел. – Сделаю вид, будто подозреваю, что на судне имеются облагаемые пошлиной товары, и это позволит мне хорошенько там осмотреться.

Хейзел, в форменном кителе и фуражке, довольно лихо, по мнению Рэксола, ступил на нижнюю палубу катера и крикнул:

– Есть кто на борту?

В ответ раздался женский голос.

– Я инспектор таможни и намерен досмотреть ваше судно! – снова крикнул Хейзел и шагнул в капитанскую рубку в центре палубы.

Больше Рэксол ничего не слышал. Казалось, прошла целая вечность, пока Хейзел не вернулся.

– Ничего не обнаружил, – громко объявил он, перебираясь обратно в лодку, и затем тихо шепнул Рэксолу: – На катере женщина. Судя по вашему описанию, похожа на мисс Спенсер. Хотя пары разведены, механика нет. Я спросил, где он, но дама ответила, что это меня не касается, и велела побыстрее заканчивать с моим делом и покинуть судно. По-моему, весьма сообразительная особа. Я везде проверил, больше никого. Может, нам лучше встать на якорь чуть поодаль и наблюдать?

– Вы уверены, что его нет на борту? – спросил Рэксол.

– Положительно, – уверенно произнес Хейзел. – Я знаю, как досматривать судно. Вот, взгляните. – Он вручил Рэксолу нечто похожее на стальной стержень с деревянной рукояткой. – Это здорово помогает при таможенном досмотре.

– Полагаю, забраться на катер и похитить даму – неудачная мысль? – задумчиво проговорил Рэксол.

– А знаете… – столь же задумчиво ответил Хейзел. – На сей счет…

– Куда это он? – воскликнул один из гребцов.

Посмотрев в том направлении, куда указывал пальцем матрос, Хейзел и Рэксол увидели, как из-под форштевня норвежского парусника выскользнула шлюпка и исчезла в тумане ниже по течению.

– Клянусь, это Жюль! – вскричал Рэксол. – За ним, ребята! Десять фунтов каждому, если догоним!

– Налегайте на весла, парни! – скомандовал Хейзел, и грузный таможенный баркас устремился в погоню.

– Вот будет веселье! – подмигнул Рэксол.

– Все зависит от того, что вы называете весельем, – отозвался Хейзел. – Не очень-то весело мчаться по самой середине реки сквозь туман. Можно ненароком и на тот свет загреметь, учитывая, сколько здесь болтается барж. Думаю, тот парень спрятался в шлюпке сразу, как только нас заметил, а потом, когда я сошел с катера, тут же дал деру.

Баркас, подгоняемый течением, шел быстро. Направлять судно приходилось, полагаясь на чутье и удачу. Державший руль Хейзел то и дело резко поворачивал, дабы избежать столкновения с баржей или судном на якоре. Рэксолу казалось, будто всю реку заполонили стоящие на якоре корабли. Он взволнованно глядел по сторонам, но долгое время видел лишь смутные очертания судов в тумане.

Наконец миллионер вымолвил вполголоса:

– Мы на верном пути. Я его вижу. Мы нагоняем.

Через минуту перед ними ясно возникла шлюпка. Гребец, лихорадочно орудовавший веслами, несомненно, был Жюль в твидовом костюме и шляпе-котелке.

– А ведь действительно веселье! – признался Хейзел. – Это захватывает куда больше, чем игра на тромбоне в оркестре. Ну что, может, опрокинем его? А потом вытащим из воды к нам на борт.

Рэксол кивнул, но в этот миг прямо перед их носом из тумана вынырнула баржа с поднятыми красными парусами и едва не потопила баркас. Когда суда разошлись и обычные в таких случаях ругательства затихли, шлюпка уже растворилась в тумане, а матрос-толстяк дышал так натужно, что его, наверное, слышали даже на берегу. Рэксолу оставалось лишь безучастно сидеть рядом с Хейзелом на корме.

Потихоньку они вновь стали догонять шлюпку: ее единственный гребец заметно устал. Когда баркас приблизился к шлюпке почти вплотную, крохотное суденышко вдруг вильнуло в сторону и скользнуло в узкое пространство меж двух темных и безлюдных барж, стоявших на якоре у берега.

– Нет-нет! Берите правее! – вскричал Рэксол.

– Мы там не пройдем, – возразил Хейзел. – Никуда он не денется, выскочит чуть дальше. Это всего лишь уловка. Я буду держать прямо.

И они двинулись прямо. Толстый гребец шумно дышал, а его лицо блестело так, что было видно даже в темноте. Вдруг из пространства между баржами выплыла пустая шлюпка. Ее несло течением в сторону Гринвича. Полный матрос что-то просипел товарищу, и баркас остановился.

– С ним все в порядке, – сказал второй гребец. – Беглец на одной из барж. Надо подняться на борт и схватить его.

– Только и всего, – раздался голос с ближней баржи. И это был голос Жюля, также известного как Том Джексон.

– Слыхали? – заулыбался толстяк. – А он хорош, ей-богу!.. Будь я на вашем месте, мистер Хейзел, или на вашем, мистер Рэксол, не торопился бы соваться на эту баржу.

Баркас подвели к корме ближайшей баржи.

– Ничего страшного, – заявил Рэксол. – У меня револьвер. Как мне забраться на борт?

– Осмелюсь заметить, хоть у вас и револьвер, но пользоваться им нельзя, – строго произнес Хейзел. – Нельзя допустить никакого шума. Если прогремит выстрел, сюда в мгновение ока примчится речная полиция, и тогда я погиб. А если начнется следствие, комиссия не примет во внимание, что я занялся этим делом по указанию начальства, и меня попросят оставить службу.

– На сей счет не переживайте, – пообещал Рэксол. – Всю ответственность я, разумеется, возьму на себя.

– Сколько бы вы ни брали на себя ответственности, мне от этого не легче, – возразил Хейзел. – На службу вы меня не вернете, и моей карьере настанет конец.

– Есть ведь и другие карьеры, – сказал Рэксол, которому не терпелось всадить заслуженную пулю в бывшего метрдотеля.

– Моя карьера на таможне, поэтому, пожалуйста, никакой стрельбы, – твердо произнес Хейзел. – Сбежать ему некуда. Можете взять мой щуп, если угодно. – Он передал Рэксолу инструмент для досмотра. – Вы вольны делать все, что захотите, главное – тихо и аккуратно.

Несколько мгновений четверо мужчин в баркасе безмолвно ждали. Вокруг клубился туман, внизу плескалась черная вода, а над ними возвышалась баржа, на которой скрывался отчаянный и очень коварный человек. Внезапно дымка стала редеть и развеиваться клочьями, словно от дыхания великана. Показалось ясное небо – на нем не было ни единого облачка, и засияла луна. Столь резкие изменения погоды довольно часто случаются на Темзе.

– Вот теперь другое дело, – обрадовался толстяк.

В это мгновение над бортом баржи возникла голова – мрачное, зловеще ухмыляющееся лицо Жюля.

– Уж не мистер ли Рэксол в вашей лодке? – невозмутимо поинтересовался он. – Если да, то пусть поднимется сюда. Мистер Рэксол меня поймал, и я к его услугам. Я жду.

И Жюль выпрямился во весь рост – на фоне чистого неба показался высокий силуэт. В его правой руке блеснул короткий кинжал.

– Вы столько времени за мной гонялись, мистер Рэксол, – вновь заговорил Жюль. – И вот я здесь. Так поднимайтесь! Если не рискнете сами, попросите кого-нибудь другого отправиться вместо вас. Всех ждет одинаково радушный прием.

Жюль разразился низким, недобрым смехом. Внезапно он умолк и прижался к борту.

– Эт-т-то кто еще тут на моей барже?! А ну пшел вон! – раздался звонкий мальчишеский фальцет.

Позади Жюля возникла щуплая фигурка в лохмотьях, и две тощие ручонки ловким движением столкнули незваного гостя за борт. Жюль с громким всплеском упал в воду. Тотчас стало ясно, что плаванье не входило в число его умений. Бешено барахтаясь, он исчез под водой. А как только вынырнул, его затащили в баркас. Через пару минут беглец лежал на дне судна, крепко-накрепко связанный веревкой. Вот так, с помощью простого бродяги, ночевавшего на барже – мальчишки, который имел не больше прав там находиться, чем Жюль, – Рэксол одержал победу.

Впервые за несколько недель миллионер испытывал чувство спокойствия и удовлетворенности. С щупом для досмотра в руке он склонился над лежащим Жюлем.

– Что вы намерены с ним делать? – поинтересовался Хейзел.

– Мы подойдем к причалу возле «Гранд Вавилона». Размещу пленника у себя в отеле. Ему будет там хорошо, обещаю.

Перед тем как Рэксол расстался с таможенным инспектором, Жюля перенесли в «Гранд Вавилон», и оба гребца получили по десять фунтов.

– Переночуете здесь? – предложил миллионер Джорджу Хейзелу. – Уже поздно.

– С удовольствием, – откликнулся Хейзел.

На следующее утро инспектора ждал великолепный завтрак, а под салфеткой он обнаружил банкноту в сто фунтов. Но до того, как Хейзел расправился с трапезой, произошло еще много событий, о которых он узнал гораздо позже.

Маленькая комната, которую Жюль занимал в годы службы метрдотелем в «Гранд Вавилоне», так и оставалась свободной с того самого дня, когда Теодор Рэксол внезапно отказал ему от места. Нового метрдотеля не назначили; и, право, отсутствие одного человека – даже неповторимого Жюля – едва ли было заметно в огромном количестве служащих такого заведения, как отель «Гранд Вавилон». Должность метрдотеля чаще символическая, она нужна скорее для внешнего эффекта, чем ради истинной пользы, и в большом отеле на набережной все именно так и было. Рэксолу пришла в голову отличная мысль доставить пленника со всей возможной секретностью в его пустующую комнату. Получилось легко; перед лицом превосходящей силы Жюль вел себя послушно.

Рэксол взял с собой старого швейцара, который много лет служил при входе в отель – седовласого господина, выносливого, как терьер, и мощного, как мастиф. Входя в комнату с Жюлем, руки которого были связаны, Рэксол приказал швейцару остаться снаружи у двери.

Комната Жюля представляла собой обыкновенный номер, впрочем, чуть более изысканный, чем те, в которых селили рядовых служащих в отелях Вест-Энда. В комнате умещалась кровать, небольшой платяной шкаф, узкий умывальник, туалетный столик и два стула. За дверью на стене висели два крючка, вдоль кровати лежала ковровая дорожка, а на железной каминной полке стояли дешевые украшения. Небольшое квадратное окно выходило во внутренний дворик.

Комната была на верхнем, восьмом, этаже, и из окна виднелся лишь уголок двора. Под окном вдоль стены тянулся узкий карниз, над окном – чуть более широкий. А еще выше – крыша отеля с крутым скатом, которую из окна видно не было. Осмотрев окно и выглянув наружу, Рэксол пришел к выводу, что сбежать через него Жюлю никак не удастся. Миллионер заглянул даже в каминную трубу – слишком узкую, чтобы в нее мог пролезть взрослый мужчина.

Жюля крепко привязали к кровати, прежде позволив ему лечь. За все время пленник не вымолвил ни слова и лишь презрительно улыбался. Рэксол убрал украшения с каминной полки, ковер, стулья и крючки и вырвал шнур от лампы, затем вышел со швейцаром из комнаты, запер дверь снаружи и положил ключ к себе в карман.

– Вы будете дежурить здесь всю ночь, – обратился он к швейцару. – Можете сесть на этот стул, но не вздумайте заснуть. При малейшем шуме тотчас свистите в свисток; я распоряжусь, чтобы на ваш сигнал ответили. Если все тихо, ничего не предпринимайте. Полагаю, объяснять не нужно, вы меня понимаете. Я на вас полагаюсь, вы тоже можете на меня положиться.

– Завтра слуги меня увидят, когда проснутся, – со смущенной улыбкой сказал швейцар. – И наверняка станут спрашивать, что я здесь делаю. Как мне им отвечать?

– Вы ведь были солдатом, не так ли? – спросил Рэксол.

– Я прошел три кампании, сэр. – Седовласый слуга с заслуженной гордостью показал на свою увешанную медалями грудь.

– Тогда предположим, вы стоите на часах, а кто-то назойливо интересуется, что вы здесь делаете. Как вы ему ответите?

– Скажу, чтобы убирался прочь, да поживее, или пусть пеняет на себя за последствия.

– Вот так и поступите завтра утром, если понадобится, – посоветовал Рэксол и удалился.

Был час пополуночи. Миллионер лег спать – но не у себя, а в номере этажом ниже. Как только рассвело, он проснулся и стал напряженно думать о Жюле. Рэксолу было очень любопытно узнать историю своего пленника, и тогда он решил – уговорами или еще как-нибудь – добиться, чтобы Жюль все рассказал. Для человека темперамента Теодора Рэксола неподходящего времени не существует – и вот, в шесть утра, когда в окно ударили первые лучи солнца, он оделся и взбежал на восьмой этаж. Швейцар устало сидел на стуле, однако не спал. При виде хозяина он поднялся и по-военному отдал честь.

– Были ли происшествия? – спросил Рэксол.

– Ничего, сэр.

– Слуги с расспросами приставали?

– Сейчас поднялись лишь человек десять или около того, сэр. Один спросил, чем я тут занимаюсь, и я ответил, что присматриваю за сукой бульдога и ее щенками, на которых у вас особые надежды.

– Молодец, – похвалил Рэксол и, отперев дверь, зашел внутрь.

В комнате все было в точности так, как он оставил, кроме одного: Жюль, который вчера лежал на спине, каким-то образом перевернулся на живот. Он молча, с ухмылкой глядел на миллионера. Рэксол поздоровался и, показательно вынув из кармана револьвер, положил его на туалетный столик. Затем присел на край столика, рядом с револьвером.

– Мне нужно с вами поговорить, Джексон, – начал он.

– Можете говорить сколько вам угодно, – отозвался Жюль. – Я перебивать не стану, будьте уверены.

– Я бы хотел, чтобы вы ответили на некоторые вопросы.

– Это другое дело, – произнес Жюль. – Только я не стану отвечать ни на один вопрос, пока связан. В этом тоже можете быть уверены.

– Ваше благоразумие воздастся вам сторицей, – заметил Рэксол.

– Я не стану отвечать ни на один вопрос, пока связан.

– Я развяжу вам ноги, если угодно, и вы сможете сесть. Не трудитесь притворяться, будто вам было неудобно: я знаю, что это не так. С вами обошлись очень ласково, молодой человек. Ну вот!

Рэксол освободил ноги пленника от пут и продолжил:

– Повторяю: советую проявить благоразумие. Признайте, что вы проиграли в этой игре, и ведите себя соответственно. Я решил поймать вас сам, без помощи полиции, и я это сделал.

– Вы поймали меня сами, но при этом нарушили закон, – возразил Жюль. – Будь у вас хоть капля здравого смысла, вы бы не ввязались в это дело, а предоставили разбираться во всем полиции. Они потоптались бы на месте годик-другой и так ничего бы не добились. Кто теперь обратится в полицию? Вы? Сдадите меня им со словами: «Эй, ребята, я поймал его для вас»? Если вы так поступите, вас попросят кое-что объяснить, и вы предстанете не в лучшем свете. Одно преступление не оправдывает другое.

Жюль с безошибочной точностью понимал сложность положения Рэксола. Сложность, которую сам миллионер никоим образом не хотел преуменьшать. И все же противник не должен был догадаться о его мыслях.

– Тем не менее, – спокойным тоном заговорил Рэксол, – вы здесь, и вы мой пленник. Вы совершили большое количество преступлений, среди которых даже убийство. Вас ждет виселица. И вы это знаете. Мне нет никакого резона обращаться в полицию, чрезвычайно легко разделаться с вами самому, как вы того заслуживаете. Я лишь свершу правосудие и лишу палача его платы. Точно так, как я вас привез в отель, могу и вывезти отсюда. Несколько дней назад вы наняли или украли яхту в Остенде. Я не знаю, что вы с ней сделали, да мне и дела нет. Однако подозреваю, что моя дочь чудом избежала смерти на вашей яхте. Так вот, у меня тоже есть яхта. Предположим, я воспользуюсь ею так же, как и вы своей. Предположим, я проведу вас туда, мы выйдем в море, и однажды ночью я попрошу вас шагнуть за борт. И если я так поступлю, то хотя бы получу удовлетворение от того, что освободил общество от гнусного мерзавца.

– Вы этого не сделаете, – тихо сказал Жюль.

– Не сделаю, – спокойно согласился Рэксол. – Если вы будете хорошо себя вести. Но если вы не проявите благоразумия, клянусь, я не успокоюсь, пока вы не умрете. И никакая полиция мне не страшна. Вы еще не знаете Теодора Рэксола.

– Вижу, вы не шутите! – воскликнул Жюль с ноткой удивления в голосе, словно обнаружил нечто важное.

– Полагаю, что нет, – подтвердил Рэксол. – А теперь послушайте. В лучшем случае вас выдадут полиции. В худшем я разделаюсь с вами самостоятельно. С полицией у вас будет шанс отделаться двадцатью годами каторги, ибо хоть совершенно ясно, что Реджинальда Диммока убили вы, доказать это не так-то просто. Со мной шансов у вас не будет вовсе.

Я задам вам несколько вопросов, и в зависимости от того, как вы на них ответите, я решу, передать ли вас в руки полиции или свершить правосудие самому. Позвольте заметить, последнее для меня гораздо проще. И я бы так и поступил без колебаний, если бы не чувствовал, какой вы умный и выдающийся человек; если бы не испытывал невольного восхищения перед вашим отвратительным мастерством и изобретательностью.

– Так вы полагаете, я умен? – спросил Жюль. – Вы правы. Я умен. И я был бы вам не по зубам, если бы от меня не отвернулась фортуна. Своей победой вы обязаны не мастерству, а везению.

– Так говорят все проигравшие. Несомненно, в битве при Ватерлоо фортуна улыбнулась англичанам, и все же это было Ватерлоо.

Жюль делано зевнул.

– Что вы хотели узнать? – вежливо поинтересовался он.

– Первое и наиважнейшее: мне нужны имена ваших сообщников в этом отеле.

– Больше никого нет, – ответил Жюль. – Рокко был последним.

– Не стоит начинать наш разговор с неправды. Если бы у вас не было сообщника, как бы вы догадались, что Его Высочеству принцу Евгению подадут определенную бутылку вина?

– Выходит, вы вовремя все сообразили, – сказал Жюль. – Этого я и боялся. Позвольте вам объяснить, что в том деле сообщник мне не требовался. Бутылка лежала сверху, к тому же я слегка выдвинул ее вперед.

– Значит, это не вы устроили, чтобы Хаббард заболел накануне вечером?

– Я и понятия не имел, что Хаббарда подвело его безупречное здоровье, – удивился Жюль.

– Скажите, – продолжил Рэксол, – в ком или в чем причина вашей ненависти к принцу Евгению?

– Я не питал ненависти к принцу Евгению, – уверил Жюль. – По крайней мере, сначала. Я лишь позаботился, за некоторое вознаграждение, чтобы принц раньше определенного дня не встретился в Лондоне с мистером Сэмпсоном Леви, вот и все. Дело казалось довольно простым. Раньше я справлялся с задачами и посложнее. Я был уверен, что смогу все устроить с помощью Рокко и Эм… мисс Спенсер.

– Эта дама – ваша жена?

– Мечтает ею стать, – презрительно фыркнул Жюль. – Прошу, не перебивайте. Я уже завершил приготовления, и тут вы неожиданно купили отель. Теперь я могу сказать, что с того мгновения, когда вы ночью застигли меня в коридоре, я стал втайне вас бояться, хоть и не признался бы в этом даже себе. Я посчитал, что безопаснее перенести арену наших действий в Остенде. Я хотел разделаться с принцем Евгением здесь, в отеле, но затем решил перехватить его на континенте и отправил туда мисс Спенсер с соответствующими указаниями. Однако беда не приходит одна, и вскоре глупец Диммок, который был с нами заодно, взбунтовался. Малейший промах мог погубить все, и мне пришлось убрать беднягу. Диммок хотел пойти на попятную, его мучила совесть, и жесткие меры были просто необходимы. Я сожалею о его безвременной кончине, но он сам навлек на себя беду. В общем, все шло хорошо, пока вы и ваша сообразительная дочь не объявились в Остенде с явным намерением вмешаться в наши дела. Однако до срока, указанного моими нанимателями, оставалось лишь двадцать четыре часа. Я продержал несчастного Евгения сколько требовалось, а потом вы все-таки умудрились его спасти. Не спорю, вы преуспели, но, судя по моим сведениям, вы появились слишком поздно. Время вышло, и, насколько мне было известно, уже не имело значения, встретится ли принц Евгений с мистером Сэмпсоном Леви или нет. Впрочем, мои наниматели все еще сомневались в успехе. Они сомневались, даже когда Евгений несколько недель провалялся больной в Остенде. По-видимому, они беспокоились и в тот день, когда Евгений все-таки увиделся с мистером Леви. Боялись, что эта встреча может им повредить. И тогда они обратились ко мне вновь. На сей раз они пожелали, чтобы с принцем Евгением было… покончено раз и навсегда. И предложили мне щедрую награду.

– Какую?

– За первое дело я получил пятьдесят тысяч фунтов, из которых Рокко досталась половина. Если бы все прошло хорошо, Рокко должны были принять в члены одного известного в Европе ордена. Этого он жаждал не в пример больше денег, тщеславный человек! За второе дело мне предложили сто тысяч. Довольно большая сумма. Жаль, что я так и не сумел ее заработать.

– Вы хотите сказать, что вам предложили сто тысяч фунтов за убийство принца Евгения с помощью яда? – заговорил Рэксол, до глубины души потрясенный этой хладнокровной исповедью.

– Вы слишком прямолинейны, – поморщился Жюль. – Я предпочитаю говорить, что мне было предложено сто тысяч фунтов, дабы принц Евгений почил в ближайшее время.

– И кто же ваши треклятые наниматели?

– Это, честно говоря, мне неизвестно.

– Полагаю, вы знаете, кто заплатил вам первые пятьдесят тысяч фунтов и пообещал еще сто.

– Очень смутно. Знаю только, что он приехал через Вену из… кхм… из Боснии. Наверное, дело имеет отношение, прямое или косвенное, к будущей женитьбе короля Боснии. Молодой правитель в политическом смысле еще ходит на помочах, и министры решили устроить ему брачный союз. Они предприняли попытку в прошлом году, но потерпели неудачу, так как взор выбранной ими принцессы был прикован к другому принцу – Евгению Познанскому. Министры короля Боснийского отлично знали обстоятельства принца Евгения. Они знали, что он не сможет жениться, пока не избавится от долгов. А избавиться от долгов Евгению в силах помочь лишь этот еврей, Сэмпсон Леви. К несчастью для меня, мои наниматели захотели окончательно разделаться с принцем Евгением. Они боялись, что он все-таки сумеет устроить свадьбу без помощи мистера Сэмпсона Леви, и тогда… Остальное вам известно. Жаль, что юный, ни в чем не повинный король Боснийский не получит принцессу, выбранную ему министрами.

– Так, по-вашему, король не принимал участия в этом гнусном преступлении?

– Уверен, что нет.

– Я рад, – просто сказал Рэксол. – А теперь назовите мне имя вашего непосредственного нанимателя?

– Он был лишь агентом. И называл себя Слежак. Но я подозреваю, это не настоящее имя. Его настоящего имени я не знаю. Старый господин, часто останавливался в отеле «Ритц» в Париже.

– Я непременно встречусь с мистером Слежаком, – заявил Рэксол.

– Не в этом мире, – возразил Жюль. – Он мертв. Я только вчера об этом узнал. Как раз перед нашей небольшой потасовкой.

Повисла тишина.

– Что ж, хорошо, – наконец вымолвил Рэксол. – Несмотря на все заговоры, принц Евгений жив. В конце концов справедливость восторжествовала.

– Мистер Рэксол здесь, но к нему велено не пускать, мисс! – послышался из коридора голос швейцара.

Рэксол встал и направился к двери.

– Глупости! – воскликнул женский голос. – Немедленно пропустите!

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Нелла. В ее глазах стояли слезы.

– О, папа! Я только узнала, что ты в отеле. Мы тебя везде искали. Идем скорее, принц Евгений умирает… – Нелла заметила человека на кровати и осеклась.

Позже, оставшись в одиночестве, Жюль сказал себе: «А все-таки я могу получить эти сто тысяч!»

Когда после происшествия с бутылкой бургундского в королевской столовой принц Ариберт и старый Ганс увидели, что принц Евгений без чувств обмяк в кресле, оба в первое мгновение подумали, что Евгений успел глотнуть отравленного вина. Однако по минутном размышлении стало ясно, что это невозможно. Если владетельный принц Познанский умирал или уже умер, его состояние было вызвано неким иным обстоятельством. Ариберт склонился над племянником, и сильный запах от губ последнего открыл причину трагедии. То был запах опиума. Всю столовую окутал тяжелый аромат опасного наркотика. В голове Ариберта сверкнула догадка: в приступе отчаяния принц Евгений, пользуясь тем, что дядя на миг отвлекся, решил принять яд, и тотчас исполнил свое намерение.

Вероятно, опиум был заранее приготовлен у него в кармане, и это свидетельствовало о том, что несчастный принц все-таки подумывал покончить с собой даже после данного обещания. Ариберту с беспощадной ясностью припомнились слова племянника: «Дядя, я забираю назад свое обещание. Так и знай». По всей видимости, сразу после этого заявления Евгений и попытался совершить самоубийство.

– Это опиум, Ганс! – воскликнул Ариберт, растерянно глядя на старика.

– Неужели Его Высочество приняли яд? – изумился Ганс.

– Боюсь, именно это и произошло. Что делать? Скорее, дружище!

– Его Высочество нужно привести в чувство, принц. И напоить рвотным. Лучше перенесем его в спальню.

Они уложили принца Евгения на огромную кровать. Затем Ариберт приготовил рвотное из горчицы с водой и влил племяннику в рот, но снадобье не возымело действия. Страдалец лежал совершенно неподвижно, силы покинули его тело. Кожа сделалась ледяной на ощупь, из-под полуприкрытых век виднелись сильно суженные зрачки.

– Отправь кого-нибудь за доктором, Ганс! Скажешь, что принц Евгений внезапно заболел, но ничего серьезного. Правда ни в коем случае не должна стать известна.

– Его Высочество нужно привести в чувство, – повторил Ганс, спешно выходя из комнаты.

Ариберт поднял племянника с кровати, тряс его, щипал, со всей силы хлопал по щекам, громко звал, пытался поставить на ноги… Все было напрасно. Наконец, почувствовав усталость, он остановился и уложил принца Евгения на кровать. Каждая минута казалась часом. Наедине с бесчувственным телом, в тиши величественной королевской спальни, освещенной холодными лучами электрических ламп, Ариберта стали одолевать самые мрачные мысли. Он задумался о трагической судьбе племянника и вдруг понял, что этот добродушный, слабовольный мальчик, наследник исторического престола, с самого начала был обречен на безвременную и позорную смерть. Всего лишь немного везения, и его характер, тонко балансировавший между добром и злом, мог бы пойти по верному пути, и Евгений, во всяком случае, стал бы достойной фигурой на европейской политической сцене. Теперь, видимо, все было кончено, последний ход сыгран. В этом несчастье Ариберт видел крушение и своих надежд. Ведь ему придется занять место племянника, хотя он внутренне чувствовал, что природа не создала его для трона. Ариберт противился перспективе стать монархом. Монархия означала слишком много такого, к чему он был решительно не готов: политический брак, иными словами, брак принудительный, без любви. И потом, как же Нелла! Нелла!!!

Вернулся Ганс.

– Я послал за ближайшим доктором, а также за именитым профессором.

– Хорошо, – кивнул Ариберт. – Надеюсь, они поторопятся.

Затем он сел за стол и написал записку.

– Передай это лично мисс Рэксол. Если ее нет в отеле, узнай, где она, и найди ее. Это очень важно, понимаешь?

Поклонившись, Ганс вышел, и Ариберт вновь остался один. Он долго смотрел на Евгения, потом предпринял еще одну отчаянную попытку пробудить племянника от страшного оцепенения. И опять тщетно. С улицы доносились свистки швейцаров, звяканье колокольчиков проезжающих по набережной экипажей, гудки буксиров на реке… Жизнь шла своим чередом. Какая нелепость!

Ариберт мечтал лишь об одном – отречься от титула и жить как обыкновенный человек, стать мужем самой прекрасной женщины на свете! Но теперь… Ба! Какой же он эгоист! Думает только о себе, когда Евгений при смерти! И все же Нелла…

Дверь открылась, и в комнату вошел, по всей видимости, доктор. Несколько кратких вопросов, и он уже понял суть дела.

– Будьте добры, принц, позвоните в звонок. Мне понадобится горячая вода, сильный мужчина и сиделка.

– Кому нужна сиделка? – послышался женский голос.

В комнату тихо вошла Нелла.

– Я сиделка, и я к вашим услугам, – добавила она, обращаясь к доктору.

Два часа шла битва между жизнью и смертью. Первый доктор, пришедший вслед за ним именитый профессор, Нелла, принц Ариберт, старый Ганс, стоя плечом к плечу, спасали умирающего. Больше никто в отеле не знал о всей серьезности положения. Когда заболевает принц, особенно, если это случается по его вине, истинные обстоятельства дела не становятся достоянием общественности. Судя по официальным заявлениям, принцы серьезно не болеют, пока не умрут. Так уж у монархов принято.

Хуже всего в случае Евгения было то, что не подействовало рвотное. Ни один из докторов не мог объяснить, почему, но одно было ясно – их усилия не возымели эффекта. У всех, кто боролся за жизнь Евгения, опустились руки. Наконец профессор заявил, что надежды для Евгения нет, если только его от природы сильный организм не сумеет отторгнуть яд самостоятельно, без помощи медикаментов – примерно, как пьяница трезвеет после сна.

Было перепробовано все, что только можно, вплоть до искусственного дыхания и впрыскиваний горячего кофе. Огласив вердикт, профессор удалился. Был час ночи. По странному стечению обстоятельств, которые иногда поражают нас своим скрытым смыслом, доктор столкнулся с Теодором Рэксолом и его пленником, когда те заходили в отель. Никто из них даже не догадывался об обстоятельствах, которые привели сюда другого.

Немногочисленная группа оставшихся в королевской спальне обступила кровать больного. Медленно и печально ползли минуты. Прошел еще час. И вдруг тело на кровати, до сих пор бездвижное, дернулось и пошевелилось, приоткрылись губы.

– Надежда еще есть! – сказал доктор и влил в рот больному лекарство, которое передала Нелла.

Четверть часа спустя принц Евгений очнулся. В тысячный раз в истории медицины крепкий организм совершил чудо, на которое оказалось не способно веками накопленное врачебное искусство. Через некоторое время доктор сказал, что принц Евгений «на верном пути к выздоровлению», и, пообещав проведать больного через несколько часов, откланялся.

Наступило утро. Нелла раздвинула тяжелые шторы, и комнату залил ослепительный солнечный свет. Старого Ганса одолела усталость: он задремал в кресле в дальнем углу комнаты. Полная волнений бессонная ночь лишила старого слугу сил. Нелла и принц Ариберт взглянули друг на друга. Они не обменялись ни словом, но каждый знал, о чем думает другой. Самое страшное было позади, и теперь в глазах влюбленных светились облегчение и радость.

– Ариберт! – донесся слабый голос с кровати.

Ариберт подошел к племяннику, а Нелла осталась у окна.

– Что случилось, Евгений? – спросил он. – Ты выглядишь лучше.

– Ты полагаешь? – тихо вымолвил больной. – Прости меня, пожалуйста. Прости за все. Вероятно, я доставил тебе ужасно много хлопот. Я поступил нелепо, и это меня злит. Опиум – слишком слабая штука, просто я не мог придумать ничего лучше, а попросить у кого-то совета не посмел. Мне пришлось пойти и купить яд самостоятельно. Но, слава богу, яд хотя бы подействовал.

– Что ты такое говоришь, Евгений? Тебе уже лучше. Через день-два ты полностью оправишься.

– Я умираю, – едва слышно возразил Евгений. – Не обманывай себя. Я умираю, потому что хочу умереть. Так суждено. Я чувствую это сердцем. Через пару часов все будет кончено. Трон Познани станет твоим, Ариберт. Ты достоин его больше, чем я. Однако там не должны узнать, что я себя отравил. Пусть Ганс поклянется сохранить все в тайне, доктора тоже. И сам никому ни слова. Я был глупцом, но я не желаю, чтобы стало известно, что я еще и трус. Впрочем, надеюсь, это не трусость, а наоборот, смелость – разрубить узел. Я бы не пережил позор разоблачений. А разоблачения последовали бы неизбежно. Я выставил себя глупцом и готов за это заплатить. Мы в Познани всегда платим за все, кроме наших долгов. Ах, эти долги! Если бы не они, я бы мог взглянуть в лицо той, которая должна была стать моей супругой, разделить со мной трон. Я скрыл бы свое прошлое и с ее помощью начал бы все сначала. Увы, судьба была не на моей стороне, как и всегда! Всегда! Кстати, Ариберт, что за заговор устроили против меня? Я забыл, забыл…

Глаза Евгения закрылись. Внезапно послышался грохот. Это старый Ганс во сне упал с кресла. Он поднялся на ноги и смущенно вышел из комнаты.

Ариберт взял племянника за руку.

– Не говори глупостей, Евгений! Ты бредишь. Скоро ты поправишься. Соберись!

– Все из-за какого-то миллиона, – простонал больной. – Из-за жалкого миллиона фунтов. Государственный долг Познани пятьдесят миллионов, а я, герцог Познанский, не смог одолжить и одного. Если бы я его получил, то вновь гордо поднял бы голову. Прощай, Ариберт… Кто эта девушка?

Ариберт поднял глаза. В ногах кровати молча, со слезами на глазах, стояла Нелла. Она подошла к изголовью и приложила руку к груди Евгения. Сердце больного едва билось, и Ариберт прочел в глазах Неллы отчаяние.

В этот момент в комнату вошел Ганс и поманил ее рукой.

– Я слышал, что герр Рэксол вернулся в отель, – шепнул старый слуга. – Он поймал некоего Жюля, про которого говорят, что он страшный злодей.

На протяжении ночи Нелла несколько раз осведомлялась об отце, но никто не знал, где он. Теперь, в половину седьмого утра, среди служащих отеля загадочным образом распространились слухи о событиях минувшей ночи.

– Где мой отец? – спросила Нелла.

– Говорят, где-то на самом верху, – пожав плечами, Ганс показал наверх.

Нелла выбежала из комнаты. Читателю уже известно, как она прервала беседу Теодора Рэксола и Жюля.

Спускаясь вниз с отцом, Нелла вновь повторила:

– Принц Евгений умирает, но я полагаю, ты можешь его спасти.

– Я? – изумленно воскликнул Теодор Рэксол.

– Да, – уверенно произнесла Нелла. – Я скажу, что тебе надо делать.

Нелла спустилась с отцом по лестнице с верхнего этажа – лифты еще не работали, – провела его к себе в комнату и заперла дверь.

– Ну и что все это означает? – спросил заинтригованный Рэксол.

– Папочка, – заговорила девушка, – ты ведь очень богат, правда? Очень-очень богат?

Нелла улыбалась нервно и робко. Рэксол еще не видел такого выражения на лице дочери. Он хотел было ответить шуткой, но сдержался.

– Да. Пора бы тебе это знать.

– Как скоро ты смог бы достать миллион фунтов?

– Миллион… чего? – вскричал Рэксол. Даже он поразился, с какой легкостью Нелла произнесла эту колоссальную сумму. – Бога ради, к чему ты клонишь?

– Я сказала: миллион фунтов. Или пять миллионов долларов. Как скоро ты сможешь достать столько денег?

– Ох, – задумался он. – Примерно за месяц, если сделаю все аккуратно. За месяц я смогу снять со счетов миллион, чтобы не вызвать переполох на Уолл-стрит и в других местах. Но для этого придется похлопотать.

– Никуда не годится! – воскликнула Нелла. – А ты смог бы получить эту сумму побыстрее, если бы тебе было очень нужно?

– Если бы мне очень было нужно, я бы справился за неделю, но это бы внесло беспорядок в дела, и привело бы к убыткам.

– А разве ты не мог бы, – не унималась Нелла, – пойти в банк сегодня же утром и взять заем на миллион, если бы это был вопрос жизни и смерти?

Рэксол помолчал.

– Послушай, Нелла, – наконец произнес он. – Что ты задумала?

– Просто ответь на мой вопрос, папа, и не сочти, что я совсем сошла с ума.

– Полагаю, я бы мог раздобыть миллион сегодня же утром даже здесь, в Лондоне. Но это мне дорого обойдется. Я потеряю пятьдесят тысяч фунтов и вызову, черт возьми, финансовый кризис в Нью-Йорке, а это сильно ударит по моим капиталовложениям.

– С чего бы в Нью-Йорке должны об этом узнать?

– С чего бы в Нью-Йорке должны об этом узнать? – повторил Рэксол. – Девочка моя, когда кто-то одалживает миллион соверенов, об этом становится известно во всем мире! Или ты воображаешь, будто я приду к управляющему Банком Англии и заявлю: «Послушайте, одолжите Теодору Рэксолу миллион фунтов на несколько недель, и он выпишет вам долговую расписку и сопроводит ее перечнем своих активов»?

– Но ты смог бы достать столько? – вновь спросила она.

– Если в Лондоне наберется миллион, полагаю, я смог бы его получить.

– Ну вот, папочка! – Нелла обвила руками шею отца. – Теперь пойди и сделай. Для меня. Я никогда не просила тебя о столь серьезном одолжении. А теперь прошу. Мне очень нужен миллион.

Рэксол внимательно посмотрел на дочь.

– Ты заслуживаешь награды, – через несколько мгновений сказал он. – За недюжинную выдержку. А теперь поведай мне, каков истинный смысл всей этой нелепицы?

– Мне нужен миллион для принца Евгения, – запинаясь, начала Нелла. – Если он не получит миллион, чтобы расплатиться с долгами, он погиб. Принц по уши влюблен в принцессу, но не может на ней жениться из-за долгов. Ее родители не допустят свадьбы. Евгений должен был получить эту сумму от мистера Сэмпсона Леви, однако добрался до Лондона слишком поздно – из-за Жюля.

– Я все об этом знаю, наверное, даже больше тебя. Но не могу взять в толк, как это касается нас с тобой.

– Дело в том, папочка, что принц Евгений попытался покончить с собой, – продолжила Нелла, – Он совершенно раздавлен. Да, настоящее самоубийство! Вчера вечером он принял опиум. Яд не убил его сразу – Евгений, хоть и с трудом, но выжил. Тем не менее он еще очень слаб и говорит, что желает умереть. И я уверена, что он умрет. Так вот, папочка, если ты дашь Евгению этот миллион, то спасешь ему жизнь!

Новости, рассказанные Неллой, стали для Рэксола большой и неприятной неожиданностью. И все же он сохранил невозмутимый вид.

– У меня нет ни малейшего желания спасать его жизнь, Нелла, Я не очень-то уважаю этого вашего принца Евгения. Я сделал для него все, что мог, но только потому, что люблю справедливость и решительно против заговоров и тайных убийств. Но если он желает покончить с собой, это совершенно другое дело. Тогда я скажу так: пусть. Кто повинен в том, что принц Евгений наделал долгов аж на миллион фунтов? Он вправе винить лишь себя и свои дурные привычки. Если он все же скончается, полагаю, трон Познани перейдет к принцу Ариберту. И очень хорошо! Ариберт стоит двадцати таких племянников!

– В том-то и дело, папа, – сказала Нелла, охотно пользуясь удачным поворотом беседы. – Я прошу тебя спасти принца Евгения, так как Ариберт… принц Ариберт не хочет занимать трон. Он предпочел бы не становиться правителем.

– Предпочел бы не становиться правителем? Не говори глупостей! Если он честен сам с собой, то признает, что с радостью занял бы трон! Способность властвовать у него, так сказать, в крови.

– Ты ошибаешься, папа! И вот почему: если принц Ариберт займет трон Познани, ему придется жениться на принцессе.

– Вообще-то, принцам и следует жениться на принцессах.

– Ариберт хочет отречься от своих прав на престол и жить как обычный человек. Он хочет жениться на девушке некоролевского происхождения.

– А она богата?

– Ее отец богат, – ответила Нелла. – О, папа! Неужели ты не догадался? Принц Ариберт любит меня!

Нелла уткнулась носом в плечо отца и заплакала. Теодор присвистнул.

– Нелл… А ты? Он тебе по нраву?

– Папочка, ну и тугодум же ты! – ответила она. – Разве стала бы я так беспокоиться, если бы не любила его?

Нелла улыбнулась сквозь слезы. По тону отца она поняла, что добилась своего.

– План весьма эксцентричный, – заметил Теодор. – Но если ты полагаешь, что он и впрямь поможет, то скорее спускайся к принцу Евгению и сообщи, что миллион можно достать. Надеюсь, обеспечение кредита будет надлежащее, иначе мистер Сэмпсон Леви не стал бы связываться с этим делом.

– Спасибо, папочка! Ты со мной не ходи! Я лучше сама!

Нелла сделала книксен и удалилась. Рэксол, который владел столь необходимым всем миллионерам искусством заниматься несколькими делами одновременно, от пустяков до серьезных задач, распорядился насчет завтрака, а также о вознаграждении для своего вчерашнего помощника, Джорджа Хейзела. Затем послал в комнату Феликса Вавилона пригласительную карточку, в которой предлагал позавтракать вместе. Поведав за завтраком Вавилону историю поимки Жюля и подробно обсудив вопросы управления отелем, а в особенности охрану винных погребов, Рэксол надел шляпу, вышел на Стрэнд, подозвал экипаж и отправился в Сити. Порядок и суть предпринятых им там операций слишком сложны, чтобы мы могли описать их читателю.

Когда Нелла вернулась в королевскую спальню, у постели больного дежурили доктор и именитый профессор. Увидев девушку, эскулапы отошли к окну и стали тихо переговариваться.

– Любопытный случай, – сказал профессор.

– Да. Как вы изволили заметить, вся беда из-за его нервического темперамента. Когда подобная натура и крепкий организм работают друг против друга, это приводит к чрезвычайно интересным результатам. На ваш взгляд, сэр Чарльз, есть ли хоть какая-то надежда?

– Если бы я видел больного, когда он пришел в сознание, я бы сказал, что надежда есть. Честно говоря, когда я уходил вчера ночью, вернее, сегодня утром, то не рассчитывал увидеть принца Евгения живым – тем более в сознании и способным разговаривать. По логике вещей, организм должен справиться с ударом легко и уверенно. Хотя вряд ли так будет. Больной не желает поправляться. Кроме того, я считаю, что принца еще не покинули мысли о самоубийстве. Будь у него рядом лезвие, он бы перерезал себе горло. Вам следует поддерживать в нем силы. Если нужно, делайте впрыскивания. Я еще загляну сегодня после обеда, а теперь меня ждут во дворце.

За сим именитый профессор, отвесив низкий поклон и сказав несколько вежливых ободряющих фраз принцу Ариберту, спешно удалился.

После отъезда профессора принц Ариберт отвел второго доктора в сторону.

– Забудьте все, доктор, и давайте побеседуем как два обычных человека, – обратился к нему Ариберт. – Скажите мне правду, вы сможете спасти Его Высочество? Говорите как есть.

– Правды не существует, – сказал доктор. – Будущее не в нашей власти, принц.

– Но вы полагаете, надежда есть? Да или нет?

Доктор посмотрел на принца Ариберта.

– Нет, – кратко ответил он. – Я полагаю, нет. Я никогда не питаю надежды, если больной не желает мне помогать.

– Вы имеете в виду…

– Я имею в виду, что Его Высочество не имеет желания жить. Вероятно, вы тоже это заметили.

– Да. Это слишком очевидно.

– Вам известна причина?

Ариберт утвердительно кивнул.

– Однако ее нельзя устранить?

– Нет, – ответил Ариберт.

Кто-то тронул его за рукав. Это была Нелла. Она жестом поманила его в прихожую.

– Если вы согласитесь, – заговорила девушка, когда они остались наедине, – принца Евгения можно спасти! Я все устроила.

– Вы все устроили? – Ариберт глядел на нее почти испуганно.

– Идите же и объявите Евгению, что миллион фунтов, который так необходим для счастья принца, скоро будет у него!

– Но что все это означает, Нелла?

– Именно то, что я сказала, Ариберт. – Она взяла его за руку. – Если миллион фунтов спасет принцу Евгению жизнь, эти деньги будут в его распоряжении.

– Но как… как вам удалось? Каким чудом?

– Мой папа сделает все, что я попрошу, – мягко ответила девушка. – Не будем терять времени. Ступайте и сообщите Евгению, что все устроено. Ступайте же!

– Мы не вправе принять эту огромную, невероятную услугу!

– Ариберт, – перебила Нелла, – поймите, вы не на приеме во дворце Познани. Вы в Англии и разговариваете с американкой, которая всегда отличалась своенравностью.

Молодой человек развел руками и вернулся в спальню. Доктор, сидя за столом, писал рецепт. Ариберт с сильно бьющимся сердцем подошел к кровати. Евгений посмотрел на него со слабой, вымученной улыбкой.

– Евгений, – зашептал Ариберт, – слушай внимательно. У меня для тебя новости. При помощи друзей мне удалось раздобыть для тебя миллион. Все устроено, ты можешь рассчитывать на эту сумму. Но ты должен поправиться, слышишь?

Евгений едва не сел в кровати.

– Скажи мне, что я не брежу! – воскликнул он.

– Конечно, не бредишь, – уверил Ариберт. – Однако сидеть тебе пока нельзя. Ты должен набраться сил.

– Кто одолжит нам денег? – слабым голосом спросил Евгений, радостно глядя на Ариберта.

– Позже ты все узнаешь. Теперь твоя задача выздороветь.

Лицо Евгения изменилось самым решительным образом. Его мысли потекли в совершенно ином направлении. Доктор с изумлением услышал, что больной просит есть.

Тем временем Ариберт, у которого голова пошла кругом от собственных переживаний, опустился на край кровати. До сих пор он не понимал цены и сказочной власти денег – богатства, столь презираемого философами, но за которое люди порой готовы продать душу. Его сердце трепетало от восхищения перед удивительной Неллой, которая силой воли сумела вытащить двух мужчин из глубочайшей пропасти отчаяния и вознести на блаженные вершины надежды и счастья.

– Ох уж эти англосаксы! – пробормотал он себе под нос. – Что за народ!

К вечеру Евгению стало значительно лучше. Доктора, в третий раз озадаченные невероятным течением болезни, объявили, что опасность окончательно миновала. И сказали это так, что у Ариберта сложилось впечатление, будто счастливым исцелением Евгений полностью обязан их непревзойденному искусству врачевания. Впрочем, он мог ошибаться. Ариберт пребывал в самом добром расположении духа и был готов все простить.

– Нелла, как мне вас благодарить? – сказал он немного позже, когда они вновь остались наедине в прихожей. – Как мне благодарить вашего отца?

– Лучше не благодарите моего отца, – ответила она. – Папа сделает вид, что это исключительно коммерческая операция, и на самом деле так и есть. А что касается меня, то вы можете… вы можете…

– Что же?

– Поцеловать меня, – улыбнулась Нелла. – Так-то лучше! А не забыли ли вы сделать мне официальное предложение, мой принц?

– Ах, Нелла! – воскликнул Ариберт, обнимая ее. – Будьте моей! Вот все, чего я желаю!

– По-моему, вам еще нужно заручиться согласием папы! – засмеялась Нелла.

– Он будет против? Нет, он не сможет отказать, Нелла. Только не вам!

– Спросите у него сами, – нежно произнесла она.

Вскоре в комнату вошел Рэксол.

– Ну как там дела? Все хорошо? – осведомился он, указывая на спальню.

– Превосходно, – хором ответили влюбленные и густо покраснели.

– А! В таком случае уделите мне минуту, принц. Я вам кое-что покажу.

– Мне нужно очень многое вам сказать, принц, – заговорил Рэксол, как только они вышли из королевских апартаментов. – И, как я уже упомянул, показать. Пройдемте в мой кабинет. Сначала поговорим там, а то весь отель уже гудит от пересудов.

– С удовольствием, – кивнул Ариберт.

– Я рад, что Его Высочеству принцу Евгению лучше, – произнес Рэксол, подчиняясь правилам вежливости.

– А что касается… – начал было Ариберт.

– Если не возражаете, принц, об этом поговорим позже, – перебил его Рэксол.

Они вошли в личные апартаменты хозяина отеля.

– Я хочу рассказать вам о событиях прошлой ночи, – продолжил миллионер. – О том, как я поймал Жюля и как допросил его сегодня утром.

И Рэксол пустился в повествование о вчерашней ночи, не упуская малейших подробностей.

– Как видите, наши подозрения насчет Боснии оказались вполне оправданны. Но чем дольше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь, что привлечь боснийских преступных политиков к ответственности невозможно.

– А как вы намерены поступить с Жюлем?

– Идемте, – сказал Рэксол и повел Ариберта в другую комнату.

Там стоял диван, покрытый льняной простыней. Рэксол откинул простыню – он никогда не мог отказать себе в удовольствии произвести театральный эффект – и показал Ариберту труп мужчины.

Это был Жюль, мертвый, но без единой царапины или ссадины.

– Я уже послал за полицией, Не за констеблем с улицы, а за сыщиком из Скотленд-Ярда, – объявил Рэксол.

– Как это произошло? – пораженно спросил Ариберт. – Вы говорили, что Жюль надежно заперт в одном из номеров.

– Он и был заперт, – кивнул Рэксол. – Я поднялся к нему сегодня после обеда, главным образом, чтобы отнести еду. Швейцар, который охранял вход в номер, не слышал ни шума, ни посторонних звуков. Однако когда я вошел в комнату, Жюля уже и след простыл. Он каким-то образом освободился от пут, затем снял с платяного шкафа дверцу, передвинул кровать под окно и, высунув дверцу от шкафа на три четверти из окна, другой ее край подложил под перекладину в изголовье кровати. Получилась довольно шаткая платформа, ведущая за окно. И все это Жюль проделал, не произведя ни малейшего звука. По всей вероятности, он выбрался из окна и, стоя на платформе, смог ухватиться за край широкого карниза под крышей отеля. Затем подтянулся на руках и залез на крышу. Вероятно, далее он побежал по ней на другую сторону.

К стене нашего здания со стороны Солсбери-лейн приделана пожарная лестница, которая ведет с крыши в маленький дворик снаружи винных погребов. По всей видимости, Жюль был уверен, что побег удался. На его беду, одна из железных ступенек пожарной лестницы проржавела из-за плохой покраски и подломилась. Жюль, совершенно не ожидая такого подвоха, упал на землю. Так и настал конец всей его сообразительности и проворству.

Завершив рассказ, Рэксол накрыл тело простыней, и в этом жесте сквозило невольное почтение.

После того как смерть положила конец мрачной и бурной карьере Тома Джексона, некогда слывшего гордостью «Гранд Вавилона», герои нашего повествования не слишком огорчились. Златокудрая мисс Спенсер, рабски преданная помощница гениального негодяя, исчезла навсегда. Вероятно, она доживает свои дни, оставаясь загадкой для окружающих, в каком-нибудь дешевом пансионе за границей. О Рокко еще некоторое время доходили новости. Через несколько лет после описанных событий Феликсу Вавилону стало известно, что несравненный Рокко достиг Буэнос-Айреса и своим кулинарным талантом способствовал успеху нового роскошного отеля. Вавилон сообщил новость Теодору Рэксолу, который при желании мог бы обрушить на Рокко всю мощь закона. Но поскольку все указывало на то, что Рокко честно работает по профессии, миллионер решил оставить его в покое.

Единственная сложность, с которой Рэксол столкнулся после гибели Жюля – и эту сложность он, разумеется, предвидел – была связана с полицией. В полиции желали получить подробные ответы на вопросы: какое отношение имел Рэксол к делу Диммока в период между первой поездкой в Остенде и обращением к коронерам, чтобы те занялись телом Жюля. Однако миллионер отнюдь не собирался рассказывать все. Несомненно, он нарушил законы Англии и наверняка законы Бельгии, и в глазах стражей порядка его благородные намерения не могли служить оправданием подобного поведения. Следствие по делу Жюля вызвало некоторые затруднения и породило массу слухов. Однако в конце концов компромисс был достигнут. Прежде всего Рэксолу следовало умиротворить инспектора полиции, чьей версии, к слову сказать, ложной, миллионер наотрез отказался следовать. А дальше требовались лишь деликатность и терпение. К удовлетворению властей, Рэксол доказал, что действовал хотя и своевольно, но из честных побуждений и способствовал торжеству справедливости. Кроме того, он мягко намекнул, что полиции не сто́ит слишком усердствовать. И наконец через посредничество посла Соединенных Штатов он добился, чтобы накал страстей вокруг этого дела значительно утих.

Через две недели после выздоровления владетельного герцога Познанского Ариберт, который все еще проживал в «Гранд Вавилоне», изъявил желание побеседовать с миллионером. Принц Евгений в сопровождении Ганса и нескольких заранее вызванных придворных отбыл с огромной помпой, имея при себе заветный миллион, столь необходимый ему для устройства официальной помолвки. На ссуду Евгений предоставил надлежащее обеспечение и условился, что долг будет выплачен в течение пятнадцати лет.

– Вы желали поговорить со мной, принц? – обратился Рэксол к Ариберту, когда они уселись в кабинете первого.

– Хочу вам сообщить, – заговорил Ариберт, – что я принял решение отречься от всех прав и титула наследного принца Познанского и в дальнейшей жизни именоваться графом Герцем, взяв имя и титул матери. У меня имеется личный годовой доход в десять тысяч фунтов, замок и городской дом в Познани. Я говорю все это, поскольку прошу руки вашей дочери. Я люблю Неллу, и, смею надеяться, это взаимно. Я уже просил ее стать моей женой, и она согласилась. Мы ждем вашего одобрения.

– Вы оказываете нам честь, принц, – с легкой улыбкой ответил Рэксол. – Могу ли я узнать, почему вы решили отречься от титула?

– Всего лишь потому, что морганатический брак был бы неприемлем как для меня, так и для вас и Неллы.

– Полагаю, вы догадываетесь, что десять тысяч фунтов годовых – довольно скромный доход для мужчины вашего положения. Нелла ужасно расточительна. Она запросто может спустить шестьдесят тысяч долларов в год неизвестно на что. Боже, да она вас разорит за несколько месяцев.

– Нелле придется изменить свои привычки, – промолвил Ариберт.

– Если она на это готова, замечательно! – воскликнул Рэксол. – Я даю свое согласие!

– Позвольте поблагодарить вас от себя и от Неллы, – церемонно произнес Ариберт.

– А для того, чтобы Нелле не пришлось слишком резко менять привычки, я отпишу ей – с правом перехода к вашим детям, если они у вас будут, – пятьдесят миллионов долларов, что составляет порядка десяти миллионов фунтов, в надежных, избранных акциях железнодорожных компаний. Это примерно половина моего состояния. Мы с Неллой всегда все делили поровну.

Ариберт ничего не ответил. Мужчины молча пожали руки, и в этот миг в кабинет вошла Нелла.

Тем же вечером после ужина Рэксол со своим другом Феликсом Вавилоном прогуливались по веранде отеля «Гранд Вавилон».

Феликс начал разговор:

– Полагаю, Рэксол, «Гранд Вавилон» вам еще не наскучил?

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что мне без него уже становится скучно. С тех пор, как я продал вам отель, мне тысячу раз хотелось вернуть его обратно. Я не умею жить без дела. Не продадите ли вы мне отель?

– Пожалуй, – ответил Рэксол. – Пожалуй, я мог бы продать.

– Сколько вы за него попросите, друг мой? – поинтересовался Феликс.

– Столько же, сколько за него отдал, – тотчас прозвучал ответ.

– Ба! – воскликнул Феликс. – Я продал вам отель с Жюлем, Рокко и мисс Спенсер! А вы потеряли всех троих бесценных служащих, а теперь предлагаете мне отель без них по той же цене? Это чудовищно! – И он от души засмеялся собственной остроте. А затем добавил: – Тем не менее не будем спорить из-за цены. Я принимаю ваши условия.

Так завершилась длинная цепь событий, начавшаяся, когда Теодор Рэксол заказал бифштекс и бутылку пива в обеденном зале отеля «Гранд Вавилон».