Луиза стояла в саду у дома, где родилась. На фоне розового закатного неба поднимались горы. Ветки деревьев гнулись под тяжестью спелых фруктов. В воздухе сияли тысячи светлячков. Луиза ощущала чье-то невидимое присутствие: кто-то был там, за деревьями. Взгляд поймал женщину в длинной белой сорочке; руки незнакомки скользили по ветвям. Луиза хотела догнать ее, но тело не слушалось. Ступни отяжелели, будто их притянуло к земле мощным магнитом. Издалека послышался вой сирен – приглушенный, словно сквозь толщу воды. Луиза зажмурилась, сирены приближались, выли отчетливее и громче.

Когда она открыла глаза, сад исчез. Она была на переднем пассажирском сиденье в машине Питера. Кресло водителя пустовало. Июньское солнце слепило через лобовое стекло, и Луиза прищурилась. Вот только стекла не было: по краям рамы торчали осколки.

Голова гудела, мысли путались. Нужно было понять, что происходит, вернуться к реальности. Вроде бы Питер вел машину. Сидел за рулем. Она зацепилась за этот факт, словно за борт спасательной шлюпки.

Вспомнила, что Питер не пристегнулся, несмотря на ее протесты. Вспомнила, как на их полосу выехал минивэн, как Питер выкрикнул ее имя, потом были вспышка, удар, белая подушка безопасности. И тишина.

Снова закрыв глаза, Луиза продолжала восстанавливать события, поднимаясь из темных глубин к свету, и живот у нее скрутило, когда она вспомнила в деталях прошлую ночь. И причину, по которой сегодня утром не хотела открывать Питеру дверь. Луну, сияющую в ночном небе, сине-зеленое свечение бассейнов во дворе дома Кайла Тэна, сотни голосов, смех, теплое пиво в банках.

И Питера.

Он говорил те самые три слова, которые она мечтала услышать больше всего на свете. И ждала слишком долго, чтобы поверить в реальность происходящего.

Луиза не хотела открывать глаза. Не хотела видеть пустое водительское место и разбитое лобовое стекло.

Она мысленно вернулась к событиям прошлой ночи.

На вечеринке она поначалу чувствовала себя не в своей тарелке, не зная, к какой тусовке примкнуть. Подошел Питер, они выпили кокосового рома, потом еще. Луиза начала испытывать теплоту к окружающим людям, на нее напал приступ ностальгической нежности ко всем тем, с кем она едва обменялась парой фраз за годы учебы. Начались игры и бурное общение. И одно пиво за другим. Желание уйти пораньше стихало по мере приближения ночи.

Они с Питером пробыли на вечеринке несколько часов, а потом он потащил ее прогуляться. Крепко взял за руку и повел за угол дома Кайла. Кажется, до этого он никогда не брал ее за руку. А если такое и было, то с тех пор, как закончились их игры в домике на дереве, прошла куча лет.

Они оба уже были пьяны. Шли, смеясь и спотыкаясь об огромные старые корни магнолии, которые доисторическими змеями ползли по земле. Ветки, усыпанные нежными белыми цветами, источали тонкий аромат. Питер остановился и посмотрел на Луизу.

Сквозь пелену опьянения ее накрыла печаль: конечно, вот что он собирается сделать! Через пять дней она уезжает в Нью-Йорк на шестинедельную летнюю программу для абитуриентов Нью-Йоркского университета. Первое лето порознь, первое лето, когда они не будут вместе вожатыми в лагере Стаунтон-Мидоуз. В том лагере, куда они ездили еще детьми и где крепла их дружба. Как приятно было сидеть в теплой траве, попивая кока-колу из местного магазинчика!

Луиза ждала, что он попрощается, или пожелает удачи, или выдаст какую-нибудь ужасно бессмысленную фразу, которая закроет на замок дверь в мир их детской дружбы.

Но в его взгляде не было грусти. Был вопрос.

– Кажется… я люблю тебя, – сказал Питер.

Уголки губ Луизы дрогнули и растянулись в улыбке, хотя до нее сразу дошло, что он не шутит. Она слишком хорошо знала его голос, когда Питер говорил серьезно.

Пауза затянулась. От бита музыки земля под ними вздрагивала. До них доносились громкие всплески бассейна, звуки разбивающихся бокалов. Ей хотелось отвести взгляд, но Питер так пристально смотрел на нее, что это было невозможно.

– Так, ладно, – наконец сказала она и широко улыбнулась. Луиза будто попала в ловушку, ее будто зажали в переходе между двумя мирами. В одном, безопасном и понятном, Питер был ее лучшим другом. В другом, который, как она убеждала себя, ей совсем не нужен, Питер любил ее, и она любила его. Тот мир был невыносимо прекрасным, но слишком хрупким.

Она попыталась найти слова, которые бы разрядили обстановку, хотя было понятно, как фальшиво они прозвучат.

– Вот так в кино и бывает, да? Признание в любви на выпускном вечере.

Питер все еще смотрел на нее с надеждой. И вдруг весь будто сжался. Опустил глаза и, глядя под ноги, кашлянул.

– Точно. – Потом снова посмотрел на нее, улыбаясь, но даже в темноте она видела, что ему невесело. – Ты слишком умная для такой ерунды, да? – Он перевел взгляд на дом, где громко шумели их одноклассники. – Мне нужно еще выпить. Ты будешь?

Она безучастно кивнула, он повернулся и пошел к дому…

Луиза снова открыла глаза. Трясущимися руками нащупала ремень безопасности. Это случилось из-за нее. Она виновата. Но еще можно все исправить. Только бы найти его! И жизнь пойдет как раньше, как всегда.

Луиза толкнула помятую дверцу, но та не поддалась. Перед машиной было ограждение; должно быть, они в него врезались. Она навалилась на дверцу со всей силы, и на этот раз получилось. Луиза вылезла из машины, морщась от боли в плече.

На дороге в нескольких метрах от нее лежал человек. Она почувствовала, как теряет равновесие, и ухватилась за раму дверцы. Ее охватила дрожь, страшные мысли ворвались в голову на скорости бешеного товарняка.

На подгибающихся ногах она сделала несколько шагов к лежащему человеку и хрипло позвала:

– Питер.

Он лежал с открытыми глазами, и она чуть не расхохоталась от облегчения.

Ну конечно, все с ним в порядке. Жив-здоров. Но через мгновение она заметила струйку крови, вытекающую из уголка его полуоткрытого рта. Ужасно вывернутую шею. И пустые стеклянные глаза.

Луиза опустилась рядом, лихорадочно вспоминая, как обучалась сердечно-легочной реанимации на курсах сертификации по присмотру за детьми два года назад.

Стала нажимать на грудь Питера. Раз… два… три… четыре… пять…

В глазах потемнело, и Луиза перевела дух. Шесть… семь… восемь…

Кожа была теплой. Еще не поздно. Она читала про жертв катастроф, доставленных в больницу с полной остановкой сердца. Про детей-утопленников или людей с сердечным приступом. Некоторые не получали помощи почти час. Но их смогли спасти.

– Вернись, – то ли подумала, то ли произнесла вслух Луиза, в забытьи продолжая нажимать на грудь Питера.

Было очень важно давить правильно. На определенную глубину в сантиметрах. На занятиях Луиза прекрасно справилась и получила высший бал на тесте. Но в реальности все было гораздо сложнее. Она не понимала, двигается ли вообще грудь Питера.

Досчитав до тридцати, она начала сначала. Полагалось вдохнуть ему воздух в рот, но, посмотрев на кровь, вытекающую изо рта, Луиза не смогла.

Она слышала позади себя голоса приближающихся людей, но ей было все равно. Нельзя останавливаться. В горле застрял крик, щеки были мокрыми, но она не сдавалась.

– Вернись, пожалуйста! – сдавленно повторила она. Неважно, слышат ли ее другие. Она даже не замечала людей на дороге, которые с жалостью смотрели на нее. Наплевать, насколько нелепо она выглядит. Она знала только одно: он должен вернуться.

Двадцать два… двадцать три… двадцать четыре…

Луиза внезапно надавила на грудь Питера с такой силой, что, казалось, чуть не сломала ему ребра, и в этот момент у нее внутри появился странный жар, перетек в руки, а с них – в тело Питера. Она отшатнулась, ее словно ударило молнией. Луиза в ужасе посмотрела на ладони, ожидая увидеть ожоги, какие-то признаки электрического удара, который только что прошиб все ее нервные окончания. Но ничего не было, никаких повреждений на коже.

В этот момент совсем близко она услышала рев сирен. Хлопнуло несколько дверей, к ней кто-то побежал.

Двое в синей униформе разложили носилки и оборудование. Кислородные баллоны, аптечки, шейный воротник попадали на землю.

Один из медиков стал делать Питеру искусственное дыхание, другой вколол шприц в сгиб локтя.

Луиза почувствовала, как ее тронули за плечо.

– Идем, о нем позаботятся.

Луиза подняла взгляд: над ней стоял высокий пожарный в полном обмундировании, морщинистый и седовласый. За ним тянулась дорога, нелепо мигающая неестественными сине-красными огнями на фоне светлеющего неба. Луизе снова захотелось рассмеяться. Какой абсурд! Несколько минут назад, мгновение назад Питер был с ней рядом, в машине, и они ехали в бассейн.

– Идем, нужно осмотреть тебя, – повторил пожарный вежливо, но твердо и немного сжал плечо Луизы.

Она позволила ему поднять себя, но не могла вот так взять и уйти. Если она уйдет, они прекратят реанимацию. А пока она здесь, медики не остановятся. Еще не все потеряно.

– Идемте же, – поторопил пожарный, но Луиза продолжала стоять и смотреть.

– Меняемся, – бросил санитар, и его сменила женщина.

– Проверка ритма. – Женщина присела у монитора.

У Луизы подкосились ноги, словно не желали больше держать ее. Пожарный молча подхватил ее за подмышки и практически понес к другой машине скорой помощи. Толпа почти рассосалась, зеваки разошлись по своим машинам. Никто не хотел видеть, как все кончится.

– Майк! – громко и изумленно вскрикнула женщина-медик.

Луиза замерла.

– Прекращаю массаж сердца, – сообщил Майк.

Силы вернулись к Луизе. Несмотря на протесты пожарного, Луиза вырвалась у него из рук и ринулась обратно. Санитары умолкли. Слышны были лишь шелест листвы придорожных деревьев и шум проезжавших где-то далеко машин.

Луиза прошла мимо полицейских, ее гнала вперед та твердость и настойчивость, которая вдруг зазвучала в голосах вновь заговоривших медиков. В голове билась одна-единственная мольба: вернись. Она бы все отдала, лишь бы снова услышать голос Питера, она наплевала бы на все скрупулезно продуманные планы, на Нью- Йорк, колледж и идеальное будущее – все это она отдала бы за то, чтобы он был жив.

– Синусовый ритм, – заявила женщина, не отрываясь от монитора. Ее коллега приложил пальцы к шее Питера.

Луиза добралась до них. Лицо Питера скрыла кислородная маска. У Луизы перехватило дыхание, когда она встретилась взглядом с санитаром.

Это была самая длинная секунда в ее жизни, когда весь мир балансировал на тонкой ниточке. Машины и мигающие огни исчезли на пустынной дороге. И наконец до Луизы долетели слова – раньше, чем они прозвучали, чем вырвались изо рта медика. Громкие и самые прекрасные слова, которые ей случалось слышать:

– Есть пульс.

Элен проснулась как обычно, до рассвета. В маленьком старом доме было тихо, все еще спали. Элен лежала в узкой деревянной кровати и смотрела в окно мансарды, пытаясь совладать с охватившей ее паникой.

Обычно, едва открыв глаза, Элен вскакивала с постели, натягивала одежду, залатанную десятки раз, и спускалась из своей комнатки на цыпочках по длинной лестнице в полной темноте, ведь окна были плотно зашторены. Каждое утро Элен плелась в булочную, или к мяснику, или на рынок: только так она могла приносить пользу своим родным. Она успевала прийти до того, как образовывалась длинная очередь. Каждое утро Элен упорно шагала за продуктами, это стало для нее ритуалом, невзирая на погоду. Она выходила даже в холодные зимние дни, когда землю покрывал снег, а немногочисленные рыболовецкие суда, стоявшие у пристани, поблескивали от инея.

Но сегодня Элен села в кровати и прижала колени к груди, обхватив их руками. Она силилась представить, что всего через несколько часов покинет свой дом и родных, уедет на поезде, чтобы учиться на медсестру в Отель-Дьё[1] при католическом монастыре и больнице в Руане.

– Там безопаснее, – объяснила ей Агнес как-то утром несколько недель назад. Мать только что вернулась с ночных родов, которые принимала на окраине города. Ребенок родился около полуночи, но из-за комендантского часа пришлось ждать до рассвета, чтобы пойти домой. Бледная, с покрасневшими глазами Агнес стояла у раковины. – В больнице работает моя кузина. Мы не виделись с детства, она приезжала с матерью с юга всего несколько раз. Но я ей написала, рассказала о том, что ты мне помогаешь и станешь хорошей медсестрой в госпитале. И она согласилась.

Шок от услышанного тут же сменился страхом. Элен не хотела посреди войны уезжать от мамы и дедушки в какой-то незнакомый город, где она будет совсем одна.

– Нет, – выдохнула Элен, поразившись тому, как это слово вылетело у нее изо рта. Она никогда не возражала матери. Всегда только «да, мама». Когда Элен будили посреди ночи, потому что кто-то рожал или умирал. Или когда мама просила пропустить школу, чтобы собрать ценные лекарственные растения, которые фермеры считали сорняками. Элен всегда следовала за матерью, даже когда мальчишки в школе называли Агнес ведьмой. Порой Элен хотелось быть обычной девчонкой, вести простое и понятное существование и не обладать особыми знаниями по поводу жизни и смерти.

– Это не обсуждается, – заявила Агнес.

Элен посмотрела на волдырь на ладони. За день до этого разговора она помогала с уборкой в их лавке, торгующей морепродуктами, которая располагалась внизу. Когда-то магазинчик полнился соленым запахом океана и громкими голосами рыбаков. Сейчас он пустовал, но уборка была важной частью распорядка дня, крошечным актом сопротивления. Агнес молча приложила ладонь к волдырю дочери. Знакомое тепло разлилось по коже. Ощущение было привычным: с самых ранних лет с ним были связаны ссадины на коленках, ожоги от печки и особое чувство, когда боль уходила от прикосновений матери.

Агнес убрала руку – волдырь исчез. Чудо для любого человека, но только не для Элен, в теле которой, как и в теле ее матери, жила эта сила. Со стороны происходящее казалось фокусом. Или колдовством. Но для Элен магия была сутью ее матери, текущей по венам, такой же естественной, как лунные приливы и отливы.

– Ты можешь принести пользу, – сказала Агнес, – им нужны медсестры.

– Но я не медсестра, мам. – Элен рассматривала пятнышко на месте недавнего волдыря. – И если там узнают, на что мы способны, нас возненавидят.

В ее голосе сквозила мольба маленькой девочки. Элен не понимала, как кузина матери работает в таком месте, где ее осудят за тайный дар, если только узнают о нем. Церковь веками преследовала их предков, обвиняя в колдовстве и пособничеству дьяволу. Именно поэтому их дар и был тайной.

– Никто не узнает, – возразила Агнес. – Я не спрашивала Сесиль в письме ни о чем таком, потому что это небезопасно, почту проверяют. Но, вероятно, она нашла способ работать медсестрой и заниматься целительством. Скрывать то, что следует скрывать. Примерно так же, как я работаю здесь, Элен. Поэтому я чаще всего бываю у пациентов ночью, когда весь мир спит.

– Но я даже не умею… – Голос задрожал. Элен ощутила знакомый прилив стыда: то, что для матери было легко и естественно, дочери давалось с большим трудом.

– Возможно, там все и получится, Элен, – мягко сказала Агнес. – Ты обретешь то, чего тебе не хватает. Надеюсь, Сесиль станет тебе большей поддержкой, чем я.

– Ты моя мама, – насупилась Элен. – Чему такому она меня научит, чего не можешь ты?

– Порой я боюсь, что делаю только хуже, – грустно улыбнулась Агнес. – Возможно, если ты уедешь подальше от этих воспоминаний… – И она бросила взгляд в сторону гостиной.

Элен тут же поняла, о чем она. Заходя туда, Элен видела кровать, которую дяди поставили для отца в последние недели его жизни, зашторенные окна, ощущала сладковатый тошнотворный спертый воздух, хотя с тех пор прошло уже четыре года.

– Может, тебе нужно начать с чистого листа.

В светло-зеленых глазах Агнес была такая печаль, которой Элен раньше не видела, но губы матери плотно сжались, а линия подбородка стала твердой. Значит, больше никаких возражений.

И вот теперь, две недели спустя, сидя на кровати в своей комнатке в мансарде, Элен слушала, как дождь барабанит по кровле, и ей ничего не оставалось, кроме как ждать рассвета.

Когда по краю штор проступили полоски света, девушка встала с кровати и надела платье, которое накануне принесла ей мама. Оно было сшито из хлопка, синий цвет немного выцвел, одна пуговица сзади отличалась: пришили вместо утерянной. Когда-то это платье было подарком, завернутым в тонкую упаковочную бумагу. Элен помнила, как мама в нем отправилась на вокзал с отцом, худощавым, но таким красивым в костюме и галстуке. Они уезжали в Париж на встречу по делам семейной компании, занимающейся морепродуктами.

Для Элен, которая была на несколько сантиметров выше матери, платье было чуть коротковато, но все равно сидело хорошо. Завязывая пояс на талии, девушка ощущала запах кедрового ящика, где платье хранилось, и слабые нотки стойких духов матери.

Элен расчесала волосы, заколола их на затылке и ополоснула лицо холодной водой из умывальника. Открыла шторы и аккуратно заправила кровать, как и всегда. Разгладила простыню, ровно подоткнула по углам. Провела пальцами по одеялу, местами слегка потертому, но отлично согревающему холодными ночами. Потом потрогала стеганое покрывало покойной бабушки и, не в силах больше оставаться в комнате, вышла в коридор.

Этажом ниже Элен остановилась у комнаты деда. Дверь была закрыта. Сегодня, первый раз с тех пор, как ввели талоны, он встанет в очередь вместо нее.

«Зайду к нему попозже», – решила она и продолжила спускаться по лестнице.

В кухне было светло: шторы подняли, и рассвет вливался в окна. Мама стояла у плиты, кипятила чайник, а за столом, к удивлению Элен, сидел дедушка, одетый в серый шерстяной костюм, а перед ним лежала свежая газета.

– А вот и мой утеночек. Припозднилась ты сегодня. – Дед отпил из кружки и слегка поморщился: цикорий был горьковат. Показал на стул рядом с собой. – Присядь-ка. Мама готовит нам завтрак.

Элен села напротив него.

– Ты сегодня рано, дедушка.

Он сложил газету.

– Меня инструктировали, верно? На рассвете топать к магазину. Позже придешь, – он пригладил лохматую белую бороду, – останутся только мучные черви и заплесневелые корки. Кажется, формулировка была именно такая.

Элен прекрасно знала, чего ему стоило изображать беспечность, перед тем как выстоять очередь за скудной провизией. Дед привык просыпаться до зари. Раньше, практически каждый день кроме воскресений, он уходил из дома еще до того, как все просыпались, и забирался в маленькую лодку, пришвартованную в гавани. Вытаскивал все утро гребешки и устрицы. До войны дед рыбачил с двумя своими выжившими сыновьями, дядьями Элен, Марком и Жан-Люком, которые сейчас сидели в тюрьме в Германии. Их взяли в плен во время нападения, короткой битвы, которую Франция проиграла. Когда Элен была маленькой, отец, еще до болезни, тоже ходил с отцом и братьями в море на рассвете. Они возвращались к полудню, шумно садились за стол прямо в рабочей одежде и чудесно пахли океаном, соленым и рыбным.

Как только началась оккупация, немцы забрали лодку деда, «переориентировав» для своих целей, как ему сказали. Но даже если бы не забрали, продолжать заниматься морским промыслом стало опасно. Рассказывали, как рыбацкие шлюпки из ближайших городов налетали на подводные мины или их атаковали подлодки в проливе.

– Прости, дедушка. – Элен была не в силах поднять глаза на него. – Не надо бы тебе…

– Утеночек, – мягко позвал дед.

Элен с трудом посмотрела ему в глаза. Без своей лодки дед с каждым днем словно терял привычный облик: грубая веснушчатая кожа стала бледнее, красноватый загар на носу и лбу почти сошел на нет. С каждым днем в нем было все меньше океана, меньше его самого. Круглый живот сдулся, щеки ввалились.

– Тебе не за что извиняться. И мы обязательно прорвемся, – заверил он и накрыл руку внучки ладонью. Она была совсем такой, как раньше, мозолистой от канатов и перетаскивания тяжелых ведер с розовыми моллюсками и серыми устрицами.

Она молча кивнула, хотя хотела бы услышать от него и многое другое. Что он сможет стоять в очереди каждый день, даже зимой, когда вода по краю гавани замерзает и снег ложится на землю. Что будет держать себя в руках по отношению к немецким солдатам, избегать прямых взглядов и спокойно отвечать на вопросы.

Но больше всего ей хотелось услышать обещание не пропасть ко дню ее возвращения, чтобы в дедушке осталось хоть что-то от него прежнего, чтобы он не исчез полностью.

– Вот и завтрак, – сказала Агнес, поставила тарелку перед дочкой и отвернулась.

Элен сглотнула, во рту пересохло, аппетита совсем не было. На тарелке лежал маленький треугольный кусочек зачерствевшего хлеба, намазанный драгоценным сливочным маслом и остатками яблочного варенья, что хранилось в подвале с прошлой осени. Еще на тарелке было вареное яйцо и консервированная селедка.

– Мама, это слишком много.

– Ешь свой завтрак, Элен, – сказала Агнес, не поворачиваясь.

– Будь хорошей девочкой. – Дед глотнул цикория и снова поморщился. – И делай, что мать тебе велит.

Агнес вернулась к столу с маленькой тарелкой, и все трое молча приступили к завтраку. Элен бросала на мать частые взгляды, но та безучастно переворачивала страницы потрепанной книжки, которую начала вести еще бабушка Элен и где были рецепты и записи планов лечения во время работы лекарем в Кордоне, горном городке, где выросла Агнес. Бабушка умерла до рождения внучки, но Элен порой казалось, что она хорошо знает женщину, которая вела этот журнал, ее мелкий витиеватый почерк, тонкие рисунки растений и цветов, которые росли возле ее дома в Альпах.

Агнес оторвалась от журнала. Прошлой ночью она не работала: возникла короткая передышка в череде рождений и болезней, которые постоянно требовали маминого присутствия. Тем не менее она все равно выглядела так, будто не спала: темные круги под глазами, словно синяки. Агнес в последнее время сильно похудела, мышцы усохли из-за недостаточного питания, а некогда неукротимая сила человека, выросшего в горах, постепенно угасала, как стихающий прилив.

– Если не поторопимся, пропустим твой поезд, – сказала она будничным тоном, словно просто поторапливала Элен в школу. Потом обратилась к свекру: – Очередь скоро дойдет до нашего квартала.

– Конечно, – кашлянул дед. Погладил внучку по руке и встал из-за стола. Похлопал по карману пальто. – Мне пора. Нужно только…

Элен поднялась с места и подошла к маленькому шкафчику у двери.

Из верхнего ящика она вытащила голубой расчерченный листок, где сверху было напечатано «мясо»; половину квадратиков уже закрывали штампы.

– Сегодня мясная лавка, – сказала она и протянула листок деду. – Попроси свиную рульку. Никто ее не берет, зато обычно она всегда есть.

Дед кивнул.

– А завтра я бы отнесла консервы с сардинами месье Полю. Он ждет. Откладывает для нас целые брюковки.

Элен обвела взглядом кухню. Слишком много всего было в системе, которую она создала для семьи, тысяча тонкостей. Дед никогда сам не справится, не опустится до обменов, не будет договариваться об обезжиренном молоке или моркови, не сможет раздобыть соль или сахар, когда появится редкая возможность это сделать.

– Мы выдержим, моя дорогая. – Дед шагнул к ней и, прежде чем она успела что-то сказать, объяснить, как нужна им здесь, сгреб ее в объятия. – Я позабочусь об Агнес. А ты будешь приносить пользу, творить добрые дела, пока мы снова не воссоединимся.

Элен зарылась лицом в его пальто. Хотя запахи были не те – шерсть и мыло вместо соли и рыбы, хотя руки, обнимавшие ее, были суше и тоньше, чем раньше, и сам дед горбился, она чувствовала в нем опору.

Он поцеловал ее в щеку и, не сказав больше ни слова, вышел, сжав в руке голубую карточку. Элен слышала его шаги по шатким ступеням, шорох ткани рукава, когда он потянулся поправить шляпу.

– Нам тоже пора идти, – с прежней ровной интонацией сказала Агнес.

Элен понимала, что споры и протесты не сработают. Оставалось лишь покорно следовать за матерью. Они направились к переулку, ведущему к улице до набережной. Свернули и пошли прочь от гавани, чьи когда-то оживленные берега теперь были серыми и пустыми. Яркие старые деревянные рыбацкие суденышки сменились громоздкими белыми металлическими немецкими торпедными катерами.

– Документы взяла?

– Да, мама.

– А билет?

– Да, мама.

Агнес ускорила шаг, когда они повернули на другую улицу. Потом обе остановились, услышав стук каблуков мужских ботинок по мостовой.

Молодой офицер направлялся прямо к ним. Он был в отглаженной облегающей униформе, золотистые пуговицы блестели на солнце. Немецкие военные выглядели очень опрятно, всегда в чистой одежде, с идеальными прическами волосок к волоску. На фоне здорового цвета их лиц городские жители казались серыми, мрачными и совершенно измученными.

Агнес и Элен ждали, пока офицер приблизится к ним. И хотя они привыкли к военным за эти два года, Элен чувствовала, как напряжена мать.

– Мадам, мадемуазель, – обратился он к ним, подойдя. Французский у него был чистый, но все же с акцентом.

– Добрый день, месье, – вежливо поздоровалась Агнес. Выбора не было: приходилось вести себя как можно тише и незаметнее.

– Вы, мадемуазель, в школу идете? – спросил немец у Элен.

Солдаты часто подходили и заговаривали с ней. Когда они вели себя по-доброму и вежливо, когда они смущались, как этот молодой человек, стараясь правильно использовать французские слова, Элен хотелось ответить им. Просто поболтать, как семнадцатилетняя девушка с молодым парнем.

Она отрицательно помотала головой, как всегда стыдясь непрошеной мысли, что эти солдаты могут быть не винтиками фашистской машины, а просто людьми.

– На поезд, – ответила мать за нее, положив ладонь на талию Элен. – В Руан, повидаться с родственниками. У нас с собой есть все необходимые документы и бумаги. Хотите проверить?

– Нет, – сказал офицер и выпрямился еще сильнее. – Нет нужды. Можете идти. Доброго дня.

Они двинулись дальше по улице.

– Давай быстрее, – шепнула Агнес, когда они оказались на безопасном расстоянии от офицера, – скоро будем на месте.

Через несколько минут они уже стояли напротив маленького железнодорожного вокзала. Элен не была тут несколько лет. Скромное деревянное здание, как многие дома в городе, задрапировали огромным баннером с нацистским флагом. Белый круг с черной свастикой на полотнище кричащего ярко-красного цвета, который дед называл la parodie[2]. Возле здания стоял транспорт: черные легковые автомобили, военные грузовики, повозка, запряженная двумя красивыми вороными конями. Животные обмахивались блестящими хвостами, отгоняя мух.

Ладони у Элен вспотели от волнения. Она наблюдала за матерью в надежде уловить хоть малейший намек на то, что та передумает.

– Мама, – позвала Элен.

Агнес открыла сумку, вытащила оттуда красную записную книжку и протянула дочери:

– Она теперь твоя. Чтобы напоминать тебе о том, кто ты.

Элен не верилось, что мать расстается с записями, такими драгоценными и важными для нее.

– Храни в безопасном месте.

Элен хотела возразить, но не успела: Агнес взяла лицо дочери в ладони и приблизилась так, что девушка видела поры на носу матери, лучики морщин возле глаз.

– Делай то, чему я тебя учила, – сказала Агнес. – Ничего сверх того. Ничего другого. Понимаешь?

Элен знала, о чем речь: бездыханный кот, который вдруг вскакивает на все четыре лапы, и она, еще девочка, визжит от радости, а в глазах матери плещется ужас.

– Обещай мне! – Агнес не сводила глаз с дочери.

Элен отогнала прочь воспоминания и кивнула:

– Да, мама.

Мать отпустила ее и посмотрела на огромные круглые часы на фасаде здания вокзала.

– Ну все, иди. – Она протянула дочери саквояж. – Тебе нужно найти свой поезд. Место у окна.

– Да, мама, – повторила Элен, но продолжала стоять.

– Иди же, – поторопила Агнес, тронув легонько плечо дочери. – Мы скоро увидимся, очень скоро.

Элен сжала записную книжку, не отрывая взгляда от лица матери. Девушка помнила каждую черточку, все впадины и выпуклости лица Агнес. Черты матери не отличались ни мягкостью, ни тонкостью. Твердая линия подбородка, орлиный нос, по-мужски выступающие скулы. Но когда Агнес была в своей среде и занималась тем, во что верила, или просто раскладывала травы для сушки на кухне вместе с дочерью, грубоватое лицо обретало особую красоту. Эта красота была подобна морским волнам, набегающим на берег и сияющим в лунном свете. Элен никогда не чувствовала в себе призвания, вдохновенности и служения, которые видела в матери. В себе Элен всегда ощущала неуверенность.

– Конечно, мама, – сказала она. И больше ничего не успела сказать, даже не попрощалась, потому что Агнес развернулась и пошла прочь, оставляя бледные следы на грязной дороге.

Элен смотрела, как мать уходит вглубь по старой улице, а город просыпался. Девушка стояла с саквояжем, в другой руке сжимая билет. Агнес скрылась из виду, и вокруг остался только город с подернутым дымкой небом, отблесками моря. Спокойного, глубокого и ожидающего чего-то моря.

На улицах было темно и пустынно, когда мать Луизы, Бобби, везла дочь на машине из больницы домой. Врачи проводили обследования и анализы почти до полуночи и только тогда отпустили пациентку. Луиза в прострации смотрела в окно, где проплывали витрины магазинов, патио ресторанов с аккуратно составленными друг на друга стульями и ряды коттеджей 1920-х годов.

В голове снова и снова проигрывалась поездка в скорой, часы ожидания в приемном покое, искаженное ужасом лицо матери. И те несколько минут перед аварией, когда они с Питером поругались. Они редко ссорились, но в то утро он держался отстраненно, когда приехал отвозить ее в бассейн. В руках у него был пакет с фастфудом, на бумаге проступили жирные пятна.

Луиза подумала, что он так ведет себя из-за того, что случилось на вечеринке у Кайла, хоть Питер и уверял, что ничего не помнит. Когда они выехали из своего района, он посмотрел на нее и неожиданно спросил:

– Ты правда хочешь уехать в Нью-Йорк?

Луиза сперва не знала, как ответить, хоть и выдохнула с облегчением, что не придется обсуждать признание Питера. Но она не очень поняла вопрос. Нью-Йоркский университет несколько лет был ее главным планом. Мечта родилась в маленьком номере отеля, когда Луизе исполнилось шестнадцать. После экскурсии по университету мама громко восхищалась библиотеками, общежитием и учебным корпусом. Вечером они сидели на кровати в номере отеля и просматривали на мамином телефоне учебные курсы.

– Смотри, сколько тут направлений по экономике: экономика в СМИ, экономика инноваций, микрофинансирование и учет, – перечисляла мама, поддразнивая. – Твой математический зануда-мозг будет на седьмом небе от счастья!

Ее глаза так сияли, что Луиза и сама загорелась.

– Ну да, о чем речь, ты же знаешь, – ответила она Питеру. – В пятницу уезжаю.

– И что потом? Диплом по экономике? Отправишься покорять мир финансов?

Едкость в его голосе поразила ее. Они с Питером не обсуждали ее планы с тех пор, как Луиза сообщила ему о своем решении по поводу Нью-Йоркского университета. Питер избегал разговоров о будущем, но Луиза старалась не принимать это на свой счет. Он ведь не смог никуда поступить, даже в техническое училище. И хотя Питер отшучивался, она знала, что он глубоко переживает.

– Что за внезапные подозрения насчет Нью-Йоркского университета? Прекрасное место.

Питер нервно кусал ногти на левой руке.

– Прекрасное место. Для некоторых.

У Луизы голова раскалывалась с похмелья. Она не хотела ругаться. Она хотела хорошо провести последние дни в Ричмонде вместе с лучшим другом.

– Что ты хочешь сказать, Питер?

Он продолжал кусать ногти, хотя, кажется, уже сгрыз их до мяса.

– Это не… Кажется, будто это не ты.

Он поправил зеркало, въезжая в поток машин, направляющихся по мосту над бурлящей рекой Джеймс, поднявшейся от дождей прошлого месяца. Луиза потерла висок. Она понятия не имела, о чем речь. А кто она, по его мнению, на самом деле? Все, что происходило последние два года, каждый урок, каждое дополнительное занятие приближали ее к поступлению в университет.

– Нам не шесть лет, и мы не играем в переодевания в подвале вашего дома. Я вот помню, ты астронавтом стать хотел. И что с того?

Губы у Питера дрогнули, но он не улыбнулся.

– Я понял твою точку зрения, но… – Не отрывая глаз от дороги, он вздохнул, словно собираясь с духом. – Просто скажи, что едешь туда ради себя, а не ради своей мамы. Один раз честно скажи, и я больше никогда не подниму эту тему.

– Зачем ты так? – удивилась Луиза. Да, ее маме нравился Нью-Йоркский университет, но ведь Луиза сама его выбрала. Она, а не мама решила туда поступать. Или Питер считает ее марионеткой? – Конечно, я еду по собственному желанию, а не для мамы.

– У нее все будет хорошо, Луиза, – мягко сказал Питер, – у нее давно уже все в порядке. Нет необходимости принимать решения только для того, чтобы порадовать маму.

У Луизы скрутило живот. Питер лучше других знал, как тревога за маму влияла на ее жизнь, как тяготили ее бесконечная печаль и приступы депрессии матери даже спустя годы после того, как они переехали из дома с садом в Ричмонд. Мамина тоска была подобна реке, которая полноводно текла через все детство Луизы, создавая долины и ущелья в ее душе. А Питер считает, что она может просто притвориться, будто ничего не было? Будто горький опыт не отзывается так живо в каждой клетке ее тела?

– Лучше быть таким, как ты, да? Сказать, что хочешь годик подумать, хотя на самом деле просто не смог никуда поступить. Радоваться, что родители подарили машину. У меня так не выйдет, Питер. В нашей семье тех, кто облажался, по головке не гладят… – Луиза осеклась, ее тут же охватило раскаяние. – Я не имела в виду, что…

Питер, стиснув зубы, молчал, не поворачиваясь в ее сторону.

– На самом деле я думаю, что даже здорово немного подумать, – пробормотала Луиза, – отправиться путешествовать. Можно поехать куда угодно. И… и делать все, что захочется!

Она с тревогой наблюдала, силясь понять, услышал ли он ее.

– Я не облажался, – тихо сказал Питер.

А потом яркая вспышка, визг шин, и все исчезло до следующего воспоминания: Питер лежит, распластавшись, на земле.

Стоило Луизе закрыть глаза, как она невольно представляла его переломанное безжизненное тело. А через какие-то миллисекунды и в то же время целую вечность он оживал и с широко раскрытыми глазами бодро разговаривал с медиками.

Мать припарковала машину напротив дома и молчала несколько секунд. Она была тихой и напряженной еще с больницы, и Луиза никак не могла понять почему. Все анализы были в норме, а потом они поговорили с Мэрион, мамой Питера, и у него тоже все анализы были в норме, никаких повреждений и переломов, разве что несколько синяков и царапин.

Луиза повернула голову и посмотрела на белый дом Питера в стиле кейп-код[3], стоящий напротив, через улицу. Потрогала синяк на плече.

– Пойдем-ка в дом, – вздохнула мама. – Ты, наверное, умираешь от голода. Я что-нибудь приготовлю, если хочешь.

– Мам, – дрогнувшим голосом произнесла Луиза. Она чувствовала, как слова, которые клокотали внутри целый день, поднимаются к горлу. Она хотела прокричать их всем, кого видела в больнице, всем врачам и медсестрам, которые качали головой и говорили, как им обоим повезло, что они выжили и отделались легкими ссадинами. Она хотела заорать то же самое Питеру, когда наконец увидела его. Его держали в отделении неотложной помощи дольше, чем ее. Мама провела Луизу в палату, где он спал, и она едва сдержалась, чтобы не закричать, разбудить его, рассказать, что она знала и видела на самом деле. – Мам, Питер был мертв, – сказала она.

Повисла плотная тишина, и Луиза даже подумала, что мать ее не расслышала.

– Ты пережила такую психологическую травму, – наконец отозвалась Бобби. – Совершенно нормально, что ты… растеряна. Нужно поспать. Утром будешь чувствовать себя гораздо лучше.

Луиза отстегнула ремень, вздрогнув от звонкого щелчка. Открыла дверцу и пошла за матерью по кирпичной дорожке к дому.

– Ты не слышишь? Он был мертвый! Он вылетел через лобовое стекло и сломал шею. Я знаю. Я видела.

Бобби остановилась и повернулась к дочери. Даже в темноте Луиза видела, как побледнело лицо матери, как дрожат у нее руки.

– Главное, что он жив. Ты сделала непрямой массаж сердца, спасла ему жизнь, и он полностью поправится.

– Я же говорю тебе, у него шея была сломана. Вывернута под неестественным углом.

Бобби покачала головой, словно пытаясь отогнать от себя слова дочери.

– У тебя был шок, и глаза сыграли с тобой злую шутку. На самом деле ты не видела того, о чем говоришь.

– Не было у меня никакого шока, – захлебываясь злостью, с трудом выговорила Луиза. – Все случилось по-настоящему. Я видела Питера сразу после аварии. Он вылетел через лобовое, мам. У него не просто сердце остановилось, у него… он… Реанимация никак не могла его спасти.

Мать растерла остатки макияжа по лицу. Ей недавно исполнилось сорок, но морщин было совсем немного, и выглядела она моложе большинства родителей Луизиных одноклассников.

– Луиза, милая, уже поздно. И ты измучена. Может, ты ударилась головой сильнее, чем помнишь. И у тебя случилась… галлюцинация, все перепуталось, или ты в беспамятстве была. Давай зайдем в дом.

Бобби быстро, не оглядываясь, направилась к крыльцу. Когда Луиза зашла внутрь, мама уже была на кухне и доставала хлеб из шкафа. Она работала риелтором и обычно даже по вечерам была занята, показывала дома или назначала встречи, так что ей было совсем не до кулинарии. Зато она преуспела в искусстве приготовления бутербродов, что называла своим единственным талантом в домоводстве.

– Я не хочу есть, – с порога предупредила Луиза.

Бобби занесла нож над буханкой и остановилась.

– Мам…

– Не надо, – помотала головой мать. Возможно, она хотела произнести это про себя, но слова сорвались с губ.

Бобби положила нож, закрыла глаза и схватилась пальцами за край стола. Тихо гудел холодильник, стрекотали цикады и кузнечики во дворе, где-то вдалеке проносились машины.

– Ты права, – наконец сказала Бобби. Она открыла глаза, и они вспыхнули в свете кухонных лампочек. – Все случилось по-настоящему. Я тебе верю. – Она усадила дочь за стол и села сама.

Злость испарилась, Луиза была опустошена. Она никогда себя так раньше не чувствовала.

– Думаю, я его вернула. Он умер, а я вернула его.

– Да, – кивнула Бобби, – верю, что так и было.

Такой реакции Луиза не ожидала. В голосе матери не было удивления или шока, лишь горькое понимание и принятие.

– Я должна была рассказать тебе. Еще несколько лет назад должна была. – Бобби сплела пальцы в замок перед собой. – Не знала, что ты будешь как я. И как она. Пыталась убедить себя в том, что ты не такая.

– Какая «такая»?

Бобби глубоко вздохнула, будто слова давались ей с трудом.

– Целительница.

Прежде чем Луиза что-то ответила, мать положила ладонь ей на плечо. Сначала мягко и неуверенно, но Бобби тут же усилила давление, и под кожей у Луизы разлилось тепло, защекотало, пошла волна, и боль исчезла. Она уставилась на мать, а в памяти всплывали воспоминания из детства, когда они жили в Крозе. Саднящие колени или ожоги, которые переставали болеть от поцелуя бабушки. Красное горло или боль в животе, уходящая, как отлив, когда прабабушка брала ее к себе на колени.

– Я не понимаю, – пробормотала Луиза.

– Конечно, милая, – грустно ответила мать, убирая руку с плеча дочери. – Мне кажется, я и сама толком не понимаю. И не знаю, как объяснить тебе. Но есть тот, кто знает.

Луиза проснулась от стука в окно спальни. Она перевернулась на другой бок, блаженно улыбаясь: кошмар приснился, ну конечно же. Авария, больница, разговор с мамой. Но тут же она окончательно проснулась и села на кровати, ощутив боль на уровне глаз там, где по лицу ударила подушка безопасности. Снова настойчиво постучали. Луиза опустила ноги на пол и пошла к окну. По пути взглянула на телефон: почти четыре утра, и только один человек мог быть здесь в такую рань.

Она открыла окно и уставилась на медицинский браслет на кисти Питера. Она не могла взглянуть ему в лицо, перед глазами была картинка: Питер лежит, распластавшись, на земле.

– Ты как? – спросил он.

Она хотела кивнуть, но не могла оторвать глаз от браслета.

– Луиза! – требовательно позвал он.

Она наконец заставила себя поднять глаза. В лице Питера не было ничего необычного, ничего из ряда вон выходящего. Никаких признаков того, что они не доехали до бассейна, как планировали.

– Как ты? – повторил он.

– Хорошо. – Она прислонилась к раме.

По темной улице проехал мусоровоз.

– А по лицу не скажешь, что у тебя все хорошо.

Луиза не знала, что ответить. Казалось абсурдным вообще разговаривать с ним, делать вид, будто несколько часов назад у него не останавливалось сердце, а электрический разряд с ее ладоней не прошиб ему грудь, когда она делала непрямой массаж сердца.

– Я просто устала. – Она замерла, ожидая следующего вопроса. – И вообще, это мне полагается спрашивать, как ты себя чувствуешь.

Питер прислонился к раме с внешней стороны.

– Все прекрасно. Не знаю, как это получилось. И никто не знает. Врачи упорно пытались понять, что со мной не так. Кажется, нет ни одного обследования, которое мне не провели. – Питер пристально посмотрел на нее. – Они сказали, это только благодаря тебе. Ты проводила реанимацию. И спасла мне жизнь.

Луиза прижалась лбом к холодной раме.

– Ну не знаю.

– Да вот же я, здесь.

Впервые после аварии Луиза обнаружила, что может спокойно рассуждать, и к ней пришло ощущение, что все будет в порядке. Питер здесь. Он жив, стоит у нее под окном, как в детстве, когда они убегали вместе в домик на дереве возле его дома. Все точь-в точь как раньше, когда они сидели в темноте с фонариком и пугали друг друга страшными историями. Разве важно, почему Питер остался жив? Разве недостаточно того, что он просто есть?

Луиза хотела рассказать ему все. Только с ним она могла быть по-настоящему честной. Казалось, у нее над головой сгущаются тучи, а Питер запросто увел бы ее в свой шумный дом, где царили вечный беспорядок и хаос и где ей всегда были рады. Но слова застряли в горле. Она не до конца поняла объяснения матери на кухне, не осознавала последствий. Поэтому сказала ту единственную правду, которую могла сказать:

– Я думала, ты умер. Но не могла тебя отпустить.

Не говоря ни слова, Питер потянулся через подоконник и обнял ее. Так крепко, что стало больно, но Луизе было все равно. Она уткнулась ему в плечо и глубоко вдыхала аромат стирального порошка, смешанный с запахом больницы: спирта, хлорки, пластика.

– Спасибо, – пробормотал Питер ей в волосы. – Так глупо звучит. Этого недостаточно. И никогда не будет достаточно. Но я все равно должен бесконечно благодарить тебя.

Он крепко прижимал Луизу к себе, и она отчаянно хотела, чтобы время повернулось вспять, чтобы они снова оказались на вечеринке в тот момент, когда он признался ей в любви. Если бы она могла изменить ту единственную минуту, абсолютно все пошло бы по-другому.

Питер внезапно отпустил ее. Луиза почувствовала его смущение, словно он тоже вспомнил вечеринку и слова, которые он сказал, а она нет.

– Голова немного в тумане. – Он отвел глаза. – Но в машине, перед аварией… точно не помню, что произошло, но, кажется, я вел себя как козел.

Глупо было сейчас снова говорить об университете. Питер жив. Остальное не имело значения.

– Нет, это я должна извиниться. Не стоило говорить такое… Я вовсе не считаю тебя неудачником, Питер. Ты один из самых умных людей, кого я знаю. Мне просто хотелось, чтобы ты заткнулся и…

– Да хрен с ним, – перебил он. – Заключим перемирие?

Луиза прекрасно понимала, как ему неловко оттого, что она пытается сгладить сказанное в машине. Ничто так не опускало самооценку Питера, как трудности с учебой. Особенно когда он сравнивал себя с Луизой и старшими братьями: один учился на юридическом факультете, другой на подготовительных курсах.

– Я тоже себя вел не лучшим образом, – продолжил Питер, – и знаю, что ты сама прекрасно можешь решить, чего ты хочешь. Тебе не нужны мои советы. Я идиот. И не стоило приплетать твою маму… Это было…

– Все нормально, – в свою очередь перебила она. Не нужны ей его объяснения или попытки извиниться. Луиза хотела бы притвориться, что того разговора вообще не было, закопать те слова в темном тайном месте, о котором она потом никогда не вспомнит. – Давай не будем говорить об этом.

– Ладно, тогда что я тебе должен? – внезапно спросил Питер. – Ну, в смысле, чизбургер, например. Или подарочную карту. Может, двадцати пяти долларов достаточно за спасение моей жизни?

– Мне кажется, я заслуживаю минимум пятидесяти.

Питер кивнул, подергал больничный браслет.

– Я ужасно устал. Надо пойти поспать. Мать убьет меня, если узнает, что я сбежал из-под домашнего ареста. Но мне хотелось убедиться, что у тебя все в порядке.

– Все хорошо, правда. Просто очень длинная ночь. – Она подняла глаза к темно-синему небу, которое начало светлеть на горизонте. – Уже почти утро.

Она не знала, что еще ему сказать, о чем соврать, притворяясь, что пейзаж их отношений не изменился.

– Что ж, я тогда посплю примерно до обеда, а потом позвоню тебе. Может, еще раз попробуем поехать в бассейн? – предложил он и поморщился. – Только вот машина раздолбана, так что…

Луиза чуть не закивала в знак согласия, но тут же вспомнила разговор с мамой. Целительница. И бабушка тоже. И она, Луиза, судя по всему. А бабушка сможет объяснить, что к чему, лучше всех.

– Вообще-то мне нужно уехать. В Крозе, с мамой.

– Зачем? – удивился Питер.

– Бабушку навестить.

– Вместе с мамой?

– Да.

– У тебя точно нет сотрясения мозга?

– Да ладно, – Луиза закатила глаза, – нет у меня никакого сотрясения. И это мамина идея.

Она замолчала, боясь, что снова придется соврать. Питер прекрасно знал, что ее мама и бабушка почти не общаются.

– Мама хочет повидаться. – Луиза прикусила губу в надежде, что Питер поверит. – Думаю, авария встряхнула ее. И я тоже согласилась поехать к бабушке.

– Ладно, хоть это странно и непривычно. А как же наши планы на неделю? Вечерний сеанс в «Берде»[4]. Ночное плавание в бассейне. Это же наша последняя неделя вместе. То есть…

Луиза удивилась настойчивости, с которой он говорил. Раньше ей казалось, что Питер не нуждается в ней так, как она нуждалась в нем. У него была куча друзей, он легко мог пойти в кафе или кино с кем угодно.

– Я вернусь завтра вечером, обещаю. Мне только нужно разобраться в кое-каких семейных делах.

Она понимала, что говорит расплывчато, но не знала, что еще сказать, как объяснить Питеру, что ей нужно выяснить у бабушки, каким образом он остался жив.

Питера ответ явно не удовлетворил, но все же он кивнул.

– Позвони мне, когда вернешься.

– Конечно.

Когда он ушел, Луиза легла в кровать и рассеянно потерла плечо. Оно не болело, скорее ощущения напоминали далекое эхо, последние раскаты уходящей грозы. Луиза смотрела в потолок, где светились наклейки, которые она прицепила несколько лет назад. Ее маленькое личное небо, полное звезд.

Руан поднимался над землей вертикальными линиями, его древние шпили и башни устремлялись в небо. Когда Элен спустилась по ступенькам поезда и прошла через здание вокзала, перед ней раскинулся город с изящными дугами мощеных дорог и элегантными каменными зданиями кремовых оттенков. По широкому бульвару проносились машины.

Она сжимала ручку саквояжа вспотевшей ладонью.

– Элен? Элен Паре?

Она вздрогнула от звука своего имени и прикрыла глаза от солнца, оглядываясь в поисках источника голоса. Кто-то похлопал ее по плечу. Она обернулась и увидела девушку с раскрасневшимся круглым лицом, в белом чепце, из-под которого выбивались каштановые кудри. На девушке было серое платье с поясом и жестким воротником, застегнутое на все пуговицы до самого подбородка.

– Да, – ответила Элен, – это я.

– Пойдемте со мной, пожалуйста, – сказала девушка с утомленным видом и пошла по улице.

– Простите, – позвала Элен. Ноги у нее заплетались, платье кололо, в нем было жарко на летнем солнце. Шум большого города оглушал, и вообще она ожидала, что ее по-семейному встретит родственница, а не чужой человек. – Я ждала Сесиль.

– Сестра Сесиль занята. Как и все остальные. Поэтому отправили меня.

– А вы кто?

– Меня зовут Элизабет, – ответила девушка, – я новенькая в Отель-Дьё. Следуйте за мной, пожалуйста.

Несколько минут они молча шли по улицам быстрым шагом. Чем дальше они были от станции, тем тише становилось вокруг. Современные здания сменились старыми облупившимися домами, их фасады были обиты кривыми деревянными балками.

– Вы отсюда родом? – спросила Элен, едва поспевая за Элизабет.

– Нет, – коротко бросила та.

Элен подождала еще каких-то разъяснений, но их не последовало, и они продолжили идти молча. Через несколько минут Элизабет резко остановилась.

– Мы на месте, – равнодушно сказала она.

Они стояли возле железных ворот. Суровый город словно заканчивался перед ними, а за забором виднелось нечто вроде пышного парка: просторный двор в обрамлении деревьев, аккуратный сад. Сквозь прутья ворот Элен вглядывалась в здание, стоявшее напротив, и не могла поверить, что это больница. Оно больше напоминало замок с тремя широкими величественными корпусами, создающими двор идеальной подковообразной формы. Казалось, тысяча аккуратных прямоугольных окон расположены по всему фасаду здания. Элен положила руку на прохладный металл ворот. Заведение совершенно не походило на скромную больницу, которую она себе представляла. Это была крепость, целый город в городе.

Тут Элизабет кашлянула: по двору к ним шел немецкий солдат. Элен удивилась: она никак не ожидала увидеть его в больнице при монастыре. За несколько дней до отъезда дедушка, истово верующий протестант, сказал ей, что больница, скорее всего, окажется одним из немногих мест во Франции, где не будет немцев, потому что католическая церковь сотрудничает с нацистами. «Пуская зло на порог, они сохраняют свои церкви. Они такие же, как вишисты[5], – пробормотал тогда дед, – всего лишь марионетки».

– Давай без глупостей, – предупредила Элизабет, – просто делай то, что он скажет. И отвечай на вопросы.

Элен кивнула.

– Мадемуазель, – обратился к ним солдат. Он был небольшого роста, худощавый, чуть выше Элен. Дежурно кивнув Элизабет, он повернулся к новенькой.

– Она студентка, медсестра, – сообщила Элизабет, потупившись. – Приехала учиться.

– Документы, удостоверяющие личность, – глядя в упор на Элен, пролаял солдат с сильным акцентом.

Та достала из кармана смятые бумаги. Ей твердили, что в Руане она окажется в безопасности, но, похоже, мать отправила ее туда, где немцы будут контролировать каждое движение. Во всяком случае, безопасности здесь, судя по всему, было гораздо меньше, чем там, где она жила под защитой семьи.

Элен протянула документы через прутья. Изучив бумаги, солдат вернул их и открыл ворота. Девушки прошли во двор.

– Вы здесь как медсестра? И только как медсестра? – сурово поинтересовался их провожатый, и Элен внезапно увидела пистолет у него на боку, черный, металлический, с длинной деревянной рукояткой.

– Да, месье.

По щеке у него тянулся длинный шрам, частично перекрытый ремешком шлема. Шрам был свежий, красный, плоть не до конца зарубцевалась. Под глазами у солдата темнели круги, но морщин не было. На вид ему было не больше двадцати пяти. Он наклонился к Элен так близко, что она ощутила его дыхание.

– Откройте, – велел он, показывая на саквояж.

Элен тут же подумала о записной книжке матери. Умеет ли он читать по-французски? И что подумает об исписанных мелким почерком страницах, о нарисованном там семейном древе целителей в несколько поколений или трактовке магии? На самой первой странице рукой матери было выведено: «Мы врачуем не тело. Мы исцеляем душу».

«Люди боятся того, чего не понимают, – шепотом говорила ей мать каждый раз, открывая записную книжку при свечах, когда помешивала бульоны или чай в чашке для спящих пациентов, когда клала ладони им на лоб, чтобы унять жар. – Люди боятся того, что не могут контролировать. Мужчины. Врачи. Служители церкви. Представители власти. Они все одинаковые».

Элен вцепилась в ручку саквояжа. Никому, кроме Сесиль, нельзя было доверить эту информацию, и уж точно не немецкому солдату. Хотя суды над ведьмами остались в минувших веках, пережитки прошлого давали о себе знать. Именно поэтому прапрабабушке Элен пришлось бежать из фамильного дома в Нормандии в горы. Урок этот передавался из поколения в поколение так же трепетно, как и сама магия.

– Bonjour[6], – долетел до них нежный голос. К ним спешила монахиня в струящемся белом одеянии. Элен раньше не видела таких красивых женщин. Незнакомка была больше похожа на кинозвезду в костюме монахини, чем на монахиню.

Она подошла к ним, переводя взгляд с Элен на солдата и обратно. У последнего на лице не было ни тени почтения.

– Какие-то проблемы с нашей новенькой, лейтенант Фогель? Могу ли я чем-то помочь? – Она кивнула на Элизабет. – Забыла документы?

– Нет, мать-настоятельница, – доложила девушка.

– Месье? – Монахиня снова повернулась к солдату.

Тот окинул Элен долгим взглядом и наконец покачал головой.

– Никаких проблем.

Он отошел в сторону и позволил им войти.

– Доброго вам дня, месье, – вежливо произнесла монахиня, однако Элен заметила, как напряглись плечи настоятельницы, когда она отвернулась от немца.

Некоторое время они шли в тишине, пока мать-настоятельница не замедлила шаг, чтобы Элен поравнялась с ней, после чего тихо сказала:

– Добро пожаловать и прошу прощения за опоздание.

– Сесиль? – обрадовалась Элен в надежде, что эта невероятная красавица и есть ее родственница.

– О, я далеко не так талантлива, как твоя тетя, – улыбнулась женщина. – Честно говоря, я совершенно бесполезна, когда доходит до операционной. Некоторые зовут меня матерью-настоятельницей, но мы сейчас не очень-то церемонимся. Можешь называть меня сестрой Беатрис.

Они прошли двор, и Беатрис остановилась у большого многоярусного фонтана.

– Элизабет проводит тебя. – Монахиня пожала руку Элен. – Мы счастливы, что ты здесь. Сесиль сказала, что ты быстро научишься всему и что у тебя природный дар.

Элен не нашлась с ответом. Она никогда не изучала анатомию, накладывание стерильных повязок или назначение антибиотиков при инфекции. Кроме поверхностных навыков походной медсестры, которым ее обучила мать, само врачевание Агнес в Онфлере и медицинские знания, которые та передала Элен, были довольно устаревшими. Их система лечения совершенно отстала от современного мира.

Так что, кроме элементарных навыков, у Элен не было никакого медицинского образования.

– Я буду очень стараться, мать-настоятельница, – заверила девушка, стараясь вложить в свои слова как можно больше рвения.

– Не сомневаюсь, – снова улыбнулась Беатрис, кивнула Элизабет и пошла дальше.

Элизабет повела Элен по узкой дорожке вдоль здания, пока они не оказались в квадратном огороде, где несколько женщин в белых одеждах собирали маленькие зеленые и красные перцы и помидоры. Элен силилась вспомнить, когда у нее во рту последний раз был свежий помидор.

Она повернула за своей провожатой через широкую арку и поднялась по облицованной камнем лестнице. Наконец, открыв массивную деревянную дверь, они оказались в больнице. Идя по длинному коридору, Элен сквозь тонкую подошву туфель ощущала холодный каменный пол.

– Здесь мы живем, – сказала Элизабет, когда они приблизились к первой двери слева по коридору. Она толкнула створку, и та, скрепя железными петлями, открылась.

Девушки вошли в огромную комнату. Вдоль трех стен расположились металлические койки. У четвертой стены стояли несколько маленьких столов с лампами и умывальник.

Элизабет махнула на койку рядом с дверью. Матрас был аккуратно заправлен тонкой белой простыней, серое шерстяное одеяло лежало у спинки кровати.

– Спать будешь вот тут. – Поколебавшись, Элизабет показала на другую койку, стоявшую подальше от двери: – А вот эта моя. На самом деле это не так уж важно. Мы здесь только спим.

Элен посмотрела на койку, обвела взглядом огромную комнату, высокий сводчатый потолок. Слишком большое, казенное, чистое пространство. Вспомнился дом, маленькая спаленка в мансарде, пыль на книжной полке и кучка старых носков на полу. В носу предательски защипало.

– Привыкнешь, – буркнула Элизабет и вышла из комнаты.

Элен села на кровать, потом легла. Простыня была шершавой. Ноги и спина у девушки гудели от долгой поездки. Она не хотела оставаться здесь, в этой громадной комнате со сводами. Не хотела быть медсестрой. Она лежала и думала, что без крепких рук матери начнет паниковать и нервничать. Вот ее мать ничего не боится. Она бы даже не дрогнула, не сдвинулась с места. Агнес, словно луна, светила пациентам в самые темные ночи.

Элен закрыла глаза, ее охватило осознание собственной никчемности, но в конце концов усталость взяла верх, и девушку потянуло в сон.

– Вероятно, медсестра Лоран не сообщила, что днем у нас не спят, – раздался громкий голос.

Элен распахнула глаза и уперлась взглядом в белый потолок. Она приподнялась, и койка заскрипела.

– Спать днем разрешается только после ночной смены, – вещал голос, грудной и глубокий, с хрипотцой, напомнившей говор матери.

Элен протерла глаза и села на постели. В ногах койки стояла женщина в длинном белом платье и покрове[7]. Ей, высокой и широкоплечей, на вид было около сорока лет; большие голубые глаза смягчали строгость лица.

– Элен.

– Да? – Девушка наклонилась, стаскивая ботинки. Ей стало неловко, что она задремала, даже не удосужившись снять обувь.

– Я сестра Сесиль, твоя тетя.

– Ой, прости, я не поняла сразу, что это ты! – Элен вскочила с койки.

– Смотрю, ты уже тут обустроилась, – без всякой теплоты заметила Сесиль, глядя, как племянница разглаживает складки на пыльном платье. – Сестра-хозяйка, мадам Дюран, объяснит тебе правила позже у себя в кабинете. Тем не менее, из уважения к твоей матери, я полагаю, что тоже должна оказать тебе некоторую поддержку.

Элен кивнула, вспыхнув под пристальным взглядом Сесиль.

– Здесь больница, а также монастырь, основанный много веков назад канонисами-августинками Милосердного Иисуса. Ты можешь оставаться здесь в качестве вольнонаемной мирской медсестры, но знай: каждая душа, живущая и работающая в этих стенах, следует учению и законам нашего ордена. Здесь католическая больница, управляемая католиками. Мы заботимся о бедных и больных, ибо видим Иисуса в каждом человеке, который переступает наш порог. Возможно, ты не готова к уединенной жизни, но призвание медсестры имеет в своей основе то же Божественное намерение. Понимаешь?

Элен снова кивнула. Что мама рассказала о ней Сесиль? Знает ли тетя, что Элен не бывала в церкви с тех пор, как умер отец? Мама ходила на службы и говорила, что верит в Бога не меньше, чем в силу лунных циклов и вызывающее приливы и отливы гравитационное притяжение, которое она чувствует, хоть и не видит.

Но Элен не могла себя заставить пойти в церковь. Бог не спас отца, не облегчил его страдания в последние мучительные месяцы жизни. Это делала мама.

– Здесь ценятся смирение и послушание. Начнешь обучение завтра после ужина в ночную смену. – Сесиль сделала паузу, поджала губы, изучая племянницу, и продолжила: – Следующие нарушения ведут к немедленному отстранению от работы и удалению из больницы: курение в униформе, распитие спиртных напитков, неподобающее поведение по отношению к пациенту. И некомпетентность.

Каждый пункт Сесиль произносила очень резко, и Элен закусила губу, чтобы не вздрагивать.

– Да, сестра.

Сесиль наконец перевела взгляд с девушки на саквояж, стоявший на полу.

– Твоя мама написала мне, что обучала тебя некоторым вещам.

– Когда есть возможность, я навещаю вместе с ней пациентов на дому. Чаще всего при родах. Иногда больных или раненых. Помогаю, как могу. Я тренировалась, чтобы стать сильнее… лучше. Еще я собираю травы, которые…

– Она обучала тебя сестринским навыкам? – жестко прервала ее Сесиль. – Не траволечению, не народным способам: я говорю о современной медицине. О сестринском деле как профессии.

– Не особенно, – тихо ответила Элен. И поспешно добавила, встретившись с неодобрительным взглядом Сесиль: – Немного. Смена белья, уход за ранами. Но мама не работала медсестрой с прошлой войны с Бельгией. В основном она практикует как…

– Я знаю, кто она, – снова перебила Сесиль, – целительница.

– Ну да, как и… ты, – дрогнувшим голосом сказала Элен. По словам мамы, они с сестрой не виделись с детства, и о жизни Сесиль Агнес знала только со слов двоюродной бабушки Элен. Мама слепо доверилась этой женщине лишь потому, что в их жилах текла одна кровь, но какова Сесиль на самом деле?

Монахиня молчала некоторое время, а потом произнесла:

– Это больница. Современная больница. Мы медсестры и занимаемся медициной. Мы уважаем науку и технологии. А еще у нас католическое учреждение, где подчиняются законам Божьим. Чему бы ни учила тебя мать, здесь этому не место.

Элен невольно отшатнулась. Она, конечно, знала, что Сесиль выучилась на медсестру и работала в современной больнице. Но ведь по природной сути своей она целительница! Неужели тетя отказалась от своей природы?

– Тебя взяли сюда только из уважения к твоей матери. Она член семьи, несмотря на… – Сесиль прищурилась, – несмотря на наши расхождения. Но то, что творит Агнес… и то, чем ты, по-твоему, сможешь заниматься, не имеет отношения к замыслу Господа нашего. Это противоестественно и неправильно.

– Но мама сказала, что ты…

– Она сказала, что я целительница? – Глаза Сесиль ярко блестели на фоне покрова и окружающей белизны, которая, казалось, была единственным цветом в комнате. – Я была целительницей. Или долгое время так думала. Мне внушила это моя мать, как и тебе внушила твоя. Но потом я пришла к Богу. И познала, что Он – наш единственный целитель. Силы, текущие в нашей крови, так называемая магия, которой мы одарены, не Его творение. Прикосновения наши суть нечто темное, иное, и я не применяю их в больнице. Ты меня понимаешь?

– Д-да, сестра, – с колотящимся сердцем пробормотала Элен.

– Хорошо. Тебе нужно помыться с дороги. Присоединишься к другим сестрам на вечерней молитве, – сказала Сесиль. Посмотрела на часы, висевшие на стене рядом с серебряным крестом. – Служба через двадцать минут, и опоздания неприемлемы.

Небо над холмистыми горами было лазурно-голубым, когда Бобби и Луиза съехали с трассы на грунтовку, ведущую к плодовому саду Камиллы. Луиза была здесь больше месяца назад, и сад, как и всегда в это время, преобразился. Голые коричневые ветки персиковых деревьев и яблонь теперь пышно зеленели. С одной стороны дороги были грядки с земляникой и голубикой, и несколько людей с корзинами в ногах собирали урожай. На другой стороне расположился небольшой рынок. Луиза мельком увидела за прилавком Кэролайн, подругу детства, которая выдала семье с двумя малышами корзину и показала в сторону персиковых деревьев.

– Деревья выглядят здоровыми, – пробормотала Бобби, чье напряжение нарастало по мере приближения к саду. Они въехали на гравиевую парковку рядом с торговыми рядами.

Луиза инстинктивно всегда давала матери возможность избежать общения с бабушкой. Сама она будто служила буфером между этими двумя женщинами, ведь каждый раз, когда они начинали взаимодействовать, мама, казалось, меркнет, как падающая звезда. Но в этот раз вариантов не оставалось: Луизе нужно было сесть с ними обеими, чтобы мама и бабушка объяснили, что значит быть целительницей и почему все они являются целительницами.

На складе за рынком Джим, управляющий садом, штабелировал ящики. Он работал здесь всегда, сколько Луиза помнила; казалось, он живет среди деревьев, ухаживая за ними, тщательно проверяя каждое на предмет возможных недугов. Молчаливый и грубоватый Джим на дух не переносил туристов, которые стекались сюда из Шарлоттсвилла или Ричмонда. Зато он любил сад не меньше Камиллы, бабушки Луизы. Джим появился здесь, когда ей было лет десять – двенадцать, и был предан ее семье не меньше, чем этим фруктовым деревьям. Жены и детей у него не было, и он практически жил в саду. После рабочей смены управляющий частенько заходил на ужин к Камилле. В детстве Луиза иногда думала, что Джим немножко влюблен в ее бабушку. Даже будучи ребенком, она ощущала особую нежность в отношениях этих двоих. Она надеялась, что они соединятся, как в кино, Джим переедет в дом, и бабушка больше не будет одинокой. Но этого так и не случилось.

– Там Джим? О, пойдем-ка поздороваемся. Сто лет его не видела. – Бобби отстегнулась.

– Это потому, что ты отказывалась приезжать сюда с тех пор, как я получила права, – пробормотала Луиза себе под нос.

– Я все слышала, дочка.

– Мам…

– Что?

– Мы приехали повидаться с бабушкой. Нельзя вечно тянуть время. Мы уже два раза останавливались.

– Ничего я не тяну, – возразила Бобби, осознавая, что лжет сама себе. – Просто поздороваться хочу, спросить, как дела у Джима. Помнишь, я рассказывала, как боялась его в детстве: мне казалось, я его дико вывожу из себя. Он со мной разговаривать-то начал, когда я уже в колледже училась. До меня тогда только дошло, что Джим просто не любит детей. А тем более подростков.

Бобби вышла из машины. Луиза неохотно последовала за ней. Рынок за последние несколько летних сезонов расширился. Раньше здесь просто ставили раскладной стол, куда нагружали корзины с фруктами. Сейчас рядом с ангаром разместился большой тент со множеством деревянных столов с объявлениями и ценами на самостоятельный сбор фруктов и сидр в бутылях. Луиза топталась у первого стола рядом с матерью, разглядывая коробки с пончиками и другой выпечкой, кувшины с персиковым сидром и банки с заготовками.

– Персиковый джем, свежие пончики с персиком, мед с голубикой, – бормотала Бобби, подняв солнцезащитные очки на макушку. – Не может быть, чтобы твоя бабушка все это делала.

– Мы закупаем у партнеров, – низким густым голосом сообщил кто-то за несколько метров от них. Это был Джим, он направлялся к ним. Когда Луиза приезжала сюда, Джим ограничивался коротким кивком или коротким приветствием сквозь зубы, но сейчас он с широкой улыбкой на лоснящемся бородатом лице подошел к ним.

– Привет, малышка, – обратился он к Бобби, сграбастав ее в объятия. – Черт возьми, сколько лет ты тут не появлялась?

– Рада тебя видеть, Джим, – пробормотала Бобби. – Да, что-то давненько я не приезжала.

Управляющий отпустил Бобби и посмотрел на синяк под правым глазом Луизы.

– Нормальный у тебя фонарь. Слышал, ты попала в аварию. Не очень пострадала?

– Пара синяков, а так все хорошо.

– Как твои дела? – повернулся он к Бобби.

Она вернула очки на нос.

– Немножко в раздрае, а в целом нормально.

– Усек. Можешь больше ничего не говорить. – Джим взял с прилавка одну из банок. – Очевидно, что есть рыночные возможности для местного персикового чатни. – Название соуса он произнес с мелодичным деревенским акцентом. – Здесь многое изменилось, Бобби. К нам интерны из университета приезжают. – Он закатил глаза. – Кажется, мы какой-то налоговый вычет за них получаем.

– Что, они такие ужасные?

– Тебе лучше знать. – Джим склонил голову набок. – Ты же была одной из этих еху[8].

– Ваху[9].

– Не все ли равно, – махнул рукой управляющий и перекатил жевательный табак на другую сторону рта. – Я в детстве другим был. – И он бросил взгляд на прилавок, где стояла Кэролайн.

Луиза помахала бабушке. Хотя последние годы они виделись лишь изредка, тем не менее всегда относились друг к другу тепло. Но сейчас Кэролайн сосредоточенно смотрела на кассу и в упор не замечала внучку, словно специально игнорируя ее.

– Она неплохая, вообще-то, – заметил Джим, засовывая руки в карманы. Повернулся к Бобби: – Ты просто Луизу привезла?

Бобби напряглась.

– Она в гости приехала, – ответила Луиза, поскольку мать, судя по всему, не собиралась отвечать. – И останется вместе со мной.

– Ого, что-то новенькое, – округлил глаза Джим.

– Точно, – поддержала Луиза, прежде чем мама успела возразить или опровергнуть ее слова. Авария, приведшая их обеих сюда, давала Луизе слабую надежду, что спустя столько лет мама и бабушка могут помириться. Ведь мама сейчас здесь, в том месте, которое служило ее домом, и не может просто взять и убежать отсюда.

Джим подался к Бобби:

– Хорошо, что ты приехала, малышка. Она скучает по тебе. И ты нужна ей, хоть она и упряма, как черт, чтобы это признать.

Бобби открыла рот, собираясь что-то спросить, но Джим похлопал ее по руке и ушел восвояси.

– Больше никаких отговорок, – повернулась Луиза к матери, мысленно благодаря Джима за напутствие. – Идем.

Короткая дорожка из гравия вела к квадратному белому зданию, уютно расположившемуся у подножия горы.

Старый дом нуждался в серьезном ремонте. Можно было составить бесконечный список необходимых работ: провести центральное отопление и вентиляцию, поставить новые окна, чтобы не было сквозняков, сделать новое крыльцо, потому что старое дышит на ладан: часть досок сгнила или отвалилась. Но всякий раз, когда Луиза пыталась мягко поговорить с бабушкой на эту тему, Камилла качала головой и уверяла, что ей нравится все так, как есть.

Дом стоял «как есть» вот уже почти сто лет, в первозданном виде, каким он был до появления Камиллы, и еще до Элен, прабабушки Луизы. В 1922 году эту землю купил ирландский тесть Элен.

– Неужто так трудно дорожку сделать? – проворчала Бобби, обходя или переступая лужи от вчерашнего дождя. – Она будто в конкурсе участвует на лучший развал недвижимости. Дом когда-нибудь просто рухнет, и твоя бабушка точно возьмет главный приз. И боже упаси нанять кого-то для ремонта! Представляешь, дядя Дэниэл видел, она тут как-то на лестницу забралась и сама водосток чистила, а ей ведь почти семьдесят! Упрямая как осел.

– Мам.

– Что?

– Пожалуйста, будь с ней помягче.

– Я всегда так делаю.

Луиза поморщилась.

– Я и правда стараюсь вести себя помягче.

– Старайся получше.

Хлопнула москитная дверь, и на крыльцо вышла Камилла. Вьющиеся седые волосы рассыпались по плечам. На бабушке были зеленые льняные брюки, свободная белая рубашка на пуговицах и теннисные туфли. Ее морщинистое лицо было испещрено веснушками от многолетней работы на солнце. Она выглядела весьма спортивно для семидесяти лет и бодро сбежала по лестнице.

Поздоровавшись, Камилла схватила внучку за плечи, всматриваясь в ее лицо.

– Какой фингал у тебя под глазом!

– Это от подушки безопасности.

– Если я тебя обниму, больно будет?

– Выживу, – улыбнулась Луиза.

Камилла нежно прижала девушку к себе. Потом повернулась к Бобби.

– Привет, мам, – сказала та.

– Привет, Барбара. Рада видеть тебя здесь.

Повисла тяжелая тишина, словно вобравшая в себя годы молчания.

– Пошли, пошли, – поспешно сказала Камилла. – Еще даже не обед, а уже пекло какое.

Бобби и Луиза поднялись за ней по деревянной лестнице, привычно пропуская вторую ступеньку, где отсутствовали доски примерно с тех пор, как Луиза пошла в среднюю школу. В других местах доски тоже разболтались или треснули.

На крыльце валялся весь ассортимент обуви Камиллы: заляпанные грязью ботинки, шлепанцы, садовые башмаки, а также зонтики и гора запечатанных пакетов.

– Мам, может, занести что-то в дом? – Бобби кивнула на пакеты. Прищурившись, она обвела взглядом кресла с облупившейся краской, забытые на столе кружки из-под кофе и стаканы с чаем.

– Нет-нет, не надо. – Камилла открыла москитную дверь. – Тем более пакеты в основном для Джима. Они почему-то теряются, когда он отправляет их на абонентский ящик. Проходите-ка в дом, я принесу попить.

Они прошли за Камиллой через гостиную с потертыми диванами и креслами. Работал оконный кондиционер в углу комнаты.

– Что… – Бобби резко остановилась, когда они вошли в старую столовую, которую Камилла превратила в художественную студию. Бобби потеряла дар речи, глядя на расставленные повсюду холсты, на кисти и банки с краской на раскладном столе, забрызганную красками тряпку на полу под большим мольбертом.

Камилла вынесла стол и кресла из этой комнаты несколько месяцев назад, и каждый раз, когда Луиза приезжала навестить бабушку, здесь появлялся десяток новых сохнувших рисунков.

– Я говорила тебе, – напомнила Луиза матери, которая рассматривала прислоненный к камину большой холст. На нем был изображен абстрактный горный пейзаж, буйство голубого, зеленого и розового.

Камилла проследила за взглядом дочери.

– О, просто подумала, что стоит заняться живописью. У меня теперь больше времени для… – Она запнулась, но тут же продолжила: – Я сейчас меньше работаю в саду из-за спины. И ты же знаешь, мне всегда нравилось рисовать. Просто раньше я хранила картины в сарае, когда вы…

На мгновение все трое застыли, будто переместившись в то время, когда они в этой комнате отмечали день рождения маленькой Луизы и здесь все было в шарах, блестках и гирляндах. А потом праздничный ужин, как бывало на Рождество, с песнями, ревущими из колонок, или День благодарения, когда Джим приносил большую жареную индюшку, только чтобы избавить прабабушку Луизы от хлопот и готовки.

– Ладно, – хрипло сказала Камилла и пошла дальше. – Простите за беспорядок. И вообще, это все такого любительского уровня.

Они проследовали до кухни в дальней части дома.

– Девочки, что будете? Чай со льдом, кофе, воду?

– Чай было бы чудесно, бабушка.

– Я бы выпила кофе, – ответила Бобби. Она подошла к окну, откуда виднелся небольшой гостевой домик у ручья. Там было две спальни, где они жили, пока не переехали в Ричмонд, когда Луизе исполнилось шесть.

– Может, посидим на заднем крыльце? – Камилла протянула Бобби кружку с кофе, а Луизе – стакан с холодным чаем.

Здесь было прохладно. Большая магнолия, росшая посреди двора, бросала густую тень на крыльцо. Луиза опустилась на плетеный диванчик, который слегка прогнулся под ней. Многие из детских воспоминаний были размытыми, но живыми, красочными. Она помнила, как устраивалась на этом диванчике, когда ее приводили из детского сада, если мама была на работе. Луиза играла в куклы или разукрашивала картинки, а прабабушка Элен сидела в кресле-качалке напротив и слушала кантри-музыку или перелистывала страницы красной старой записной книжки, разговаривая сама с собой по-французски, и ее речь казалась девочке песней. Только спустя много лет Луиза поняла, что в то время у прабабушки уже развилась деменция и по этой причине она не выходила никуда одна. А Джим, который иногда заглядывал к ним поговорить о делах сада, вообще-то присматривал за ней и Элен, когда Камиллы и Бобби не было дома.

– Спасибо за чай, – поблагодарила Луиза. Горло у нее сжалось при виде знакомых коричневых листочков, нарисованных по трафарету на стакане. За все эти годы здесь ничего не изменилось, ни капельки. Камилла жила одна в разваливающемся старом доме почти двенадцать лет. Ее брат Дэниэл работал стоматологом в Пенсильвании и финансово поддерживал фруктовый сад, но ежедневные дела, уход за Элен были полностью на плечах Камиллы. Луиза испытала прилив благодарности к Джиму, к тому, что он всегда был здесь.

Бабушка переводила взгляд с внучки на дочку и обратно, в воздухе висело ожидание, такое плотное, как будто между ними тремя сгустилось плотное облако.

– Барбара, – наконец не выдержала Камилла, – почему ты здесь?

– Из-за аварии, – ответила Бобби. – В машине был Питер, друг Луизы.

Камилла замерла, впав на мгновение в прострацию, но тут же поморгала и собралась с мыслями.

– Он был ранен, – утвердительно сказала она.

– Он вылетел из машины, – пояснила Луиза, – и… умер.

На лице бабушки пронеслась тысяча эмоций, прежде чем до нее дошел смысл услышанного.

– И затем…

– Он вернулся, – кивнула девушка, и мысли снова спутались; осознание того, что она сделала, затмил туман уверенности в том, что подобное невозможно. – Я как-то вернула его обратно.

Камилла откинулась в кресле и сложила руки на коленях.

– Я сказала ей, что ты сможешь все объяснить, – подключилась Бобби. – Ведь это твое естество и суть, в конце концов, не так ли?

Луиза не отрываясь смотрела на бабушку.

– Не ожидала такого, – призналась Камилла. – Могла бы подготовить меня по телефону.

– Не тебе решать, как и когда это произойдет, – покачала головой Бобби.

– Барбара, я не… – Бабушка заметно побледнела. – Я просто пытаюсь переварить это все. Вы свалились как снег на голову, безо всякого предупреждения, без… – Она умолкла.

– Тяжело, верно? – тихо заметила Бобби. – Когда вот так, без предупреждения.

– Прекратите, пожалуйста, – вмешалась Луиза. Как же они ее сейчас раздражали! Не могут, что ли, хоть раз оставить свои разборки ради нее? – Бабушка, мама сказала, что я целительница. Что мы все такие. Объясни, пожалуйста. Объясни, что это значит.

– Уверена, что ты вернула его? – Камилла обхватила стакан с чаем обеими ладонями и испытующе посмотрела на внучку.

Воспоминания вспышками пронеслись в ее сознании: Питер на земле, вывернутая шея, кровь, стекающая из уголка рта. Луиза медленно кивнула.

– Я не… – Камилла перевела умоляющий взгляд на дочь. – Простите, я не очень хорошо себя чувствую.

– Мам, давай без этого. Ты не можешь просто взять и сбежать. Только не в этот раз. Не сейчас.

Взгляд бабушки затуманился, руки задрожали. Она поставила чай на стол.

– Полагаю, ты поняла, что произошло. Поняла с той самой минуты, когда это случилось.

– Я спасла ему жизнь, – кивнула Луиза.

– Ты исцелила его.

Слова бабушки, словно дым, проникали через поры, заполняли легкие, даже дышать стало трудно.

– Как? – выдохнула Луиза.

– Прикосновением. – Камилла подняла ладони и развернула к внучке. – Ты положила на него руки. Вот где все и начинается, откуда идет. Это дар, который ты получила с рождения.

Луиза посмотрела на свои руки. Они выглядели совершенно обычными, ничего примечательного.

– По-другому не объяснишь. – Камилла наклонилась вперед. – Я могу часами говорить, но смысла не будет никакого. А вот если останешься на ночь, обещаю показать. У меня назначен визит кое к кому. Ты можешь пойти со мной. Барбара, как думаешь, можно?

Бобби кусала губу. Луиза видела, как нелегко матери дается решение. Бобби уже много лет не работала медсестрой, но, как только речь заходила о тех временах, она тут же закрывалась. Луиза научилась избегать таких тем и делала вид, будто эта часть жизни матери никогда не существовала. Перестала таскать с собой старый мамин стетоскоп. И хотя раньше она обожала часами лечить и перевязывать кукол и мягкие игрушки, позже, когда мама уволилась, Луиза больше не играла в больницу в саду. Или играла у Питера, где мама ее не видела. Но ведь Бобби сама привезла дочь в Крозе, и сейчас, получается, нельзя сказать «нет», даже если придется позволить дочери войти в тот мир, из которого мать давным-давно сбежала.

– Пожалуйста, Барбара, – попросила Камилла, – пусть девочка останется. На одну ночь.

Вокруг сугробами лежали годы порознь: праздники и дни рождения, проведенные не вместе, неловкое общение на школьных концертах и фортепианных выступлениях Луизы.

– Ведь вы за этим приехали, – настаивала бабушка. – Позволь мне помочь. Показать ей.

Луиза повернулась к матери. Ее история не должна была помешать дочери узнать правду. Спокойствие и комфорт матери не могли всегда быть определяющими факторами для принятия решений.

– Пожалуйста, мам, – сказала Луиза, – ради меня. Я ведь никогда ни о чем не просила. А сейчас прошу.

Черты лица Бобби смягчились.

– Ладно. Мы останемся. На одну ночь. – Она повернулась к Камилле: – Обещаешь, что сможешь показать ей, объяснить все?

– Обещаю, – кивнула та.

В Отель-Дьё было тихо и пустынно, когда Элен, Элизабет и другие студентки-медсестры шли из общежития монастыря на свои посты в госпитале. Коричневые туфли на жесткой подошве цокали по каменному полу огромного коридора под арочным сводом, соединяющего два крыла здания. Это была вторая ночь Элен здесь. Бледно-голубой свет убывающей луны просачивался через края темных штор, плотно закрывающих окна.

Молодой немецкий офицер с рукой на перевязи кивнул с безучастным видом, когда медсестры поравнялись с ним и прошли дальше.

– Красавчик, да? – с ухмылкой шепнула соседке одна из второкурсниц, что шла впереди. Она работала здесь второй год. Подруга шикнула в ответ.

Элен еще мало с кем успела пообщаться с момента своего приезда. Она держалась особняком, ела в одиночестве, когда другие девушки болтали и сплетничали, сбившись в тесные стайки.

– Что? – сказала второкурсница тем, кто шел с ней рядом, и они в ответ нервно захихикали. Тогда девушка остановилась и повернулась к Элен: – Ты тоже так подумала? Я же вижу. Тот немец красавчик, верно? – Она улыбнулась подругам. И продолжила, обращаясь к Элен: – Ты же знаешь, что многих из них привозят сюда с русского фронта, они больны или ранены. Здесь они набираются сил, выздоравливают и отправляются обратно. Уверена, тот красавчик был бы рад, если бы женщина оказала ему внимание, как думаешь? И поблагодарила бы его за храбрость. – Девушка-медсестра сделала шаг к Элен. – Они настоящие солдаты, в конце концов. Сражаются за правое дело. Защищают нашу страну, когда многие трусят и ждут, пока все завалит руинами. – Она испытующе смотрела на новенькую, ожидая реакции. – Меньшее, что мы можем сделать для них, – это показать, как мы ценим их службу.

Студентка была немногим старше Элен и напомнила ей старшеклассниц, которые учились с ней в школе до войны. Эти уверенные в себе симпатичные девчонки почему-то находили забавным издеваться над Элен. Они громко шептались, что отец у нее пьяница, а мать работает ночь напролет, чтобы прокормить семью.

– Может, спросишь настоятельницу? – процедила сквозь зубы Элизабет, подходя к Элен. – Уверена, ей будет интересно послушать твои речи, Дениз.

Глаза у второкурсницы сузились, но тут одна из подруг взяла ее за руку и сказала:

– Мы опоздаем.

Дениз прожгла взглядом Элен и Элизабет и пошла дальше по коридору, а по обе стороны засеменили ее подружки.

– Спасибо, – пробормотала Элен, идя рядом с Элизабет.

– Она и вправду так думает, представляешь? – с отвращением отозвалась Элизабет. – Что нам с ними лучше.

– Я так не считаю, – ответила Элен.

– И это, по-твоему, благородно? – Элизабет скрестила руки на груди. – Тоже мне, национальная героиня!

Элен захлестнул гнев, в голове пронеслись дни, нет, недели отчаяния по поводу решения матери отправить ее сюда. Грубость и осуждение Элизабет только добавили пороху, и Элен просто хотелось заорать в ответ.

– Мне неважно, что ты думаешь, – отчеканила она. – Немцы забрали у моей семьи всё.

– Не всё, Элен. – Карие глаза Элизабет на мгновение потеплели, но она тут же приняла обычный равнодушный вид.

Было что-то невысказанное в словах девушки, и Элен хотелось расспросить ее, но та пошла дальше. Когда они поравнялась с остальными в конце коридора, навстречу вышла пожилая дама. Из-под сестринской шапочки выбивались пряди седых волос, но взгляд ее ясных глаз, вокруг которых расходилась сеточка морщин, был острым и внимательным.

– Добрый вечер, сестра Дюран, – пропела Дениз приторно-сладким голосом.

Дама посмотрела на нее сверху вниз с едва скрываемым презрением. Элен едва сдержала улыбку.

– Пройдемте, девушки, – велела сестра Дюран. – Вы припозднились.

Все последовали за ней по другому длинному коридору с арочным потолком и деревянной обшивкой. Элен словно впитывала в себя все то, что окружало ее. Вдоль стен стояли носилки и большие металлические тележки с бельем. На тяжелых деревянных дверях, расположенных через большие промежутки, размещались маленькие таблички на немецком и французском. У второй по ходу двери две студентки откололись от группы и зашли внутрь.

И далее у каждой двери две или три девушки останавливались и заходили внутрь. Когда дверь открывалась, Элен вытягивала шею, но видела только кровати и шторы.

Сестра Дюран шла быстро, на несколько шагов впереди всей группы, которая постепенно уменьшалась. В самом конце коридора пожилая сестра безо всяких объяснений прошла в очередную дверь, за которой оказался узкий лестничный проем. Оставшаяся часть группы последовала за ней по белой каменной лестнице до площадки второго этажа, где стоял очередной немецкий офицер.

Сестра Дюран распахнула дверь и жестом пригласила следовать за ней по коридору, похожему на тот, который они видели этажом ниже.

– Арно, Клеман. – Матрона остановилась.

Две девушки вышли вперед, поправляя накрахмаленные юбки.

– Сегодня будете помогать сестре Мари в хирургии. – Дюран показала на ближайшую к ним дверь. – Фартуки на входе.

– Да, сестра. – Девушки скрылись за дверью.

– Форнье, Адриен. – Голос сестры Дюран эхом раздавался по длинному пустому коридору.

Две другие студентки вышли вперед.

– Венерология с матроной Рено.

Остались только Элен, Элизабет и еще одна новенькая, Анна. Сестра Дюран долго переводила взгляд с одной на другую.

– Лоран, мои девушки очень редко заново проходят испытательный срок, – наконец обратилась она к Элизабет. – Я крайне разочарована, видя тебя здесь снова.

– Тогда нас двое, – пробормотала девушка, опустив взгляд.

– В каком смысле? – нахмурилась сестра Дюран.

– Я имела в виду, что тоже разочарована. – Элизабет изо всех сил пыталась придать своему тону подобие благочестия. – Разочарована в себе.

Матрона сложила руки на груди.

– Как тебе и полагается. Однако Господь порой посылает нам неожиданные испытания. Он не зря проверяет нас. И я надеюсь, что ты как следует постараешься, чтобы справиться с заданием.

– Да, мадам, – с легким поклоном сказала Элизабет.

– Паре и Корбен? – уточнила фамилии новеньких сестра Дюран.

Девушки кивнули.

– Я сестра-хозяйка Дюран, буду вашей наставницей весь месяц. Испытательный срок длится полгода. В Отель-Дьё шестнадцать палат. На первом этаже женщины и дети. На втором, где мы сейчас находимся, только мужчины, которые получают лечение и послеоперационный уход. На третьем этаже изолятор. Еще, как вы знаете, здесь располагается военный госпиталь. Его палаты находятся в западном крыле, рядом с операционными. К концу испытательного срока вы побываете в каждом месте этой больницы, после чего завершите базовое обучение и перейдете на одну из специализаций. Наши выпускницы являются одними из наиболее компетентных медсестер во Франции. И для такого уровня подготовки необходимы дисциплина и самоотверженность. Обучение требует большого труда и строжайшего послушания. Понятно?

– Да, мадам, – в унисон ответили девушки.

– Все стажеры начинают отсюда. Но вы будете учиться быстрее. Придется успевать. Начнем с элементарных основ. Чистое постельное белье для каждой койки. Уборка палат. Обеспечение необходимыми расходными материалами. Мытье инструментов и уток. Диетический стол. Ничего сверхъестественного, это азы, через которые проходят все.

Из коридора донеслись крики. Элен повернула голову, но сестра Дюран никак не отреагировала.

– Готовы приступить?

Элен невольно коснулась воротничка, плотно прилегающего к подбородку и натирающего кожу. Ей хотелось хоть немного ослабить его.

– Да, мадам, – опять ответили девушки.

– Чудесно, – сестра-хозяйка сцепила пальцы, – тогда следуйте за мной, девочки. Я хожу быстро, так что не отставайте, пожалуйста. – И наставница без лишних слов двинулась вперед. Накрахмаленное платье шуршало при каждом движении широких бедер, шаг был четким и уверенным, белый чепец, словно маяк, указывал путь в темном коридоре.

К рассвету Элен едва держалась на ногах. Глаза закрывались, спину ломило, а от новых жестких туфель на ногах появились волдыри.

Ночь в какие-то моменты тянулась мучительно медленно, а порой время летело стремительно, когда на Элен сыпались инструкции, которые она силилась запомнить и сохранить в сознании, мутнеющем от усталости.

Ничего из того, что ей пришлось выполнять, казалось, не имело отношения к сестринскому делу. Они с другими стажерками даже не подходила к пациентам, а проводили часы в туалетах, отдраивая утки и горшки. Когда с уборными было покончено, сестра Дюран велела вымыть все шкафы с хозяйственными принадлежностями и оттереть дно с пемзовым мылом. Элен чувствовала себя скорее горничной или санитаркой, чем медсестрой.

К рассвету Элен, Анна и Элизабет сидели в кладовке рядом с операционными, разрезая и складывая марлю маленькими подушечками разного размера и формы и упаковывая их в металлические цилиндрические бобины. Элен не могла думать ни о чем, кроме своей кровати под крышей родного дома, где этажом ниже спят ее родные.

– Я больше не могу. – Ножницы со звоном упали на кафельный пол, а Элизабет уложила очередной кусочек марли в бобину и прижалась спиной к облупленной белой стене. Потом посмотрела на Элен.

Та аккуратно положила свои ножницы на пол рядом со стулом и несколько раз подкинула кусочек марли на ладони.

– Разве сестра-хозяйка не расстроится, увидев, что мы не работаем? – спросила она притворно испуганным тоном, в то время как Анна продолжала скрупулезно резать и складывать марлю. – Нам велели не останавливаться!

– Никто не может угнаться за этой старой вороной.

Элен едва сдержала смешок, а Анна бросила на нее испуганный взгляд.

– Она неумолима. – Элен повращала головой, разминая шею, и почувствовала, как онемели плечи.

– Подходящее слово. – Элизабет посмотрела на нее красными от усталости глазами, пряди темных вьющихся волос выбились из-под шапочки. Девушка выглядела совершенно несчастной. Если один раз у нее не получилось пройти испытательный срок, почему же она не уехала домой?

– Ты не думала уйти отсюда? – спросила Элен. Она пыталась аккуратно подобрать слова. – Я имею в виду, после того, как… после…

– После моего провала?

Элен замотала головой, стала извиняться, но Элизабет прервала ее.

– Конечно, я мечтаю уйти каждый день, – криво улыбнулась она.

– Почему же не уходишь?

– Долго рассказывать. – Элизабет размяла плечи. Взгляд у нее затуманился, но через мгновение она очнулась. – А ты почему здесь? Понятно же, что тебе тоже не нравится в больнице.

– Меня отправила сюда мама.

Элен обмотала марлю вокруг запястья, думая о матери. Где она сейчас? Наверное, с пациентом: ее позвали к смертному одру или принимать роды. Она работает при свечах, шторы плотно задернуты, даже луна не может подсмотреть или помочь. Будь рядом Элен, она листала бы красную записную книжку в поисках того, что поддержит волшебные прикосновения мамы, подсказывала бы средства, травы, которые ускорят затяжные роды, или напитки, облегчающие агонию смерти. Элен подозревала, что мама помнит содержимое журнала наизусть и просит подсказывать лишь для того, чтобы дочь чувствовала себя причастной. Мать подбадривала Элен, и та опускала ладони, чтобы облегчить боль пациентов. Но, сколько ни пыталась, ни разу не использовала свои способности в полную силу. При первых проявлениях страдания Элен отшатывалась. Она не могла визуализировать боль пациентов, вглядываться в нее настолько пристально, чтобы получилось облегчить и убрать ее. В такие моменты Элен вдруг четко видела лицо отца, бесконечную агонию последних месяцев, когда мать практически не отходила от него. Ее руки лежали у него на животе, удерживая боль, словно Агнес пыталась предотвратить бурю.

– Матери порой странно ведут себя, – добавила Элен. – Твоя тоже, наверное?

Элизабет кивнула.

Они смотрели друг на друга в этой маленькой кладовке, и между ними возникла ниточка взаимопонимания, но тут дверь громко хлопнула, и все три девушки подпрыгнули.

– Заглянула проверить, как у вас идут дела, – отчеканила сестра Дюран и тут заметила ножницы на полу. – Девушки, есть ли какая-нибудь веская причина, по которой вы оставили работу?

Элен схватила ножницы и марлю. Элизабет поспешила сделать то же самое. Сестра Дюран притащила из центра комнатки еще один деревянный стул и поставила к стене, где расположились девушки.

– Возможно, мне просто следует посидеть тут вместе с вами. – Она посмотрела на наручные часы, взяла себе пару ножниц и рулон марли. – Час до конца смены. Полно времени, чтобы закончить работу. Согласны?

– Да, мадам, – ответила Элен.

– Вот и хорошо, – сказала матрона Дюран. На униформе у нее не было ни пятнышка, ни складочки, волосы убраны под шапочку. – Продолжим.

Через пять недель Элен шла по коридору со стопкой чистого белья в палату, куда ее назначили. Она двигалась на автомате, ведь уже тысячу раз ходила этими коридорами со дня приезда.

Темнота была для нее привычной, ведь с матерью работать тоже приходилось ночью. Но она никогда раньше так долго не обходилась без солнечного света. Здесь она практически круглосуточно была в помещении, за исключением посещения службы по воскресеньям, когда Элен ходила через двор к церкви. У студенток был один выходной в неделю, но Элен так уставала, что просто отсыпалась. Тьма и усталость были главными составляющими ее жизни. Целый месяц прошел в тумане бесконечных инструкций, часов упорядочивания хозяйственных припасов, складывания белья, протирания пыли. Руки огрубели, спину ломило от смен, проведенных со шваброй, от готовки для пациентов на кухне вместе с Анной и Элизабет.

Элен надеялась, что через месяц станет легче, что, когда ее прикрепят к палатам, начнется настоящее обучение помимо монотонной уборки и лекций пожилых французских докторов, которым разрешили остаться в больнице. Но вместо рутинных хозяйственных работ начался рутинный уход за больными: смена белья, купание, измерение температуры. Она написала матери практически сразу по приезде, пытаясь обрисовать ситуацию как можно красочнее:

Элен остановилась посреди коридора у большого арочного окна. Слабый свет пробивался по краям плотной шторы. Элен закрыла глаза, и перед глазами промелькнули строчки ответного письма матери:

Элен открыла глаза. Единственной отдушиной этих недель была Элизабет, которая поначалу держалась отчужденно, но становилась все мягче и ближе с каждой длинной сменой. Но, как бы ни поддерживала ее дружба с Элизабет, Элен тосковала по широким небесам гавани Онфлера. Она хотела вновь увидеть луну, чтобы отмечать дни по ее росту и убыванию, как учила мать.

Можно выглянуть хоть на пару секунд. Элен потянулась к толстой грубой шторе, отогнула краешек и с жадностью прижалась к стеклу, глядя поверх линий зданий в черное небо, где мерцали звезды. Луна была круглой, почти полной. Густое сияние лилось на город.

– Мадемуазель, – раздался мужской голос слева, и она отпрыгнула, отпустив штору, будто обожглась.

– Простите, я лишь… – пролепетала она, но тут же осеклась, похолодев, увидев того, кто с ней заговорил.

Лейтенант Фогель внимательно смотрел на нее. Жилистый, небольшого роста, он стоял совершенно спокойно, но в его облике чувствовались напряжение и сила. Он не хмурился и не улыбался. Просто стоял и ждал, что скажет Элен.

– Я хотела посмотреть на звезды, – сказала она.

Он слегка наклонил голову, словно Элен была любопытным экземпляром, интересным объектом для изучения.

– Знаю, что мне не следовало открывать шторы, месье.

Фогель сделал шаг к ней, на лице у него было все то же отстраненное любопытство.

– Да, не следовало, – повторил он с грубым акцентом, коверкающим красоту ее родного языка.

Элен вцепилась в стопку белья, боясь пошевелиться. Она чувствовала взгляд немца, но смотрела мимо него. Была глубокая тихая ночь.

– Ты из Онфлера? – внезапно спросил Фогель. – Твоя семья все еще там?

– Да, месье, – кивнула Элен.

– Они хорошо ведут себя, следуют приказам, делают то, что им велят?

Элен подташнивало от ощущения, что этот немец играет с ней, словно кот с мышкой, насмехается, потому что ему просто так захотелось. Она не раз слышала, как девочки шептались о Фогеле, рассказывая о внезапных встречах и каверзных вопросах.

Тут в конце коридора громко заскрипела на петлях дверь. Вышла сестра Дюран в белой униформе. В руках она несла поднос, уставленный пустыми пузырьками из-под лекарств. Она целеустремленно шла к ним, и Элен показалось, что это Агнес идет по тихой улице Онфлера: серая юбка задевает тротуар, кожаная сумка болтается на плече, а мама обходит городские дома, куда ее зовут смерть, болезнь или новая жизнь.

– Возвращайся на свой пост, Паре, – строго произнесла сестра Дюран. – Давай, шевелись.

– Да, матрона, – сказала Элен и поспешила удалиться.

Фогель не пытался остановить ее, но она спиной чувствовала его тяжелый испытующий взгляд, пока не скрылась из его поля зрения.

Луиза лежала на старой деревянной кровати в комнате для гостей. Рядом с ней спала мать. Бабушка предложила дочери свою кровать, собираясь уйти на диван, но Бобби отказалась. Не хотела идти ни на какие уступки, даже самые маленькие.

Луиза ворочалась всю ночь. Оказавшись здесь с матерью, она погрузилась в море воспоминаний. Словно слайды, сознание подкидывало снова и снова картинки: вот они уезжают отсюда в грузовике, мама молчит, а Луиза рыдает, умоляя остаться. Ежемесячные визиты: мама привозит ее, но сама ни за что не выходит из машины. Похороны прабабушки: Луиза сидит на складном стуле в городском общественном центре, вокруг толпа людей, которых внучка ни разу не видела, мужчины и женщины со всей Вирджинии. Многие ехали сюда несколько часов для того, чтобы попрощаться с медсестрой, которая помогала им или их близким. Бобби даже тогда осталась непоколебимой. Сидела рядом с Камиллой как истукан, избегая прикосновений, потом осталась на крыльце, не пошла в дом.

Бобби словно почувствовала на себе взгляд дочери и резко открыла глаза. Поморгала, прижалась щекой к старой желтой простыне.

– Я и забыла, какая тут неудобная кровать, – простонала она и села. – Пружины точно не для тех, кому за тридцать.

Луиза тоже села и прислонилась спиной к деревянной спинке.

– А давно ты знаешь о том, что можешь… что мы можем лечить людей? – быстро проговорила она, начиная нервничать. Конечно, мама объяснила ей после аварии, что целительские способности передаются в их семье веками по женской линии, но осознать новость было сложно. И особенно сложно понять, почему мама ушла из медицины, если обладала даром исцелять, и в чем причина маминой ненависти к профессии медсестры, если у нее такие необыкновенные врожденные способности.

– Какое-то время. – Бобби рывком поднялась с кровати и прошла к комоду за очками.

– Давно?

– Сложно объяснить. Дольше, чем ты можешь предположить.

– Почему ты мне не сказала? – тихо спросила Луиза. Это был самый мучительный из всех вопросов, что вертелись в голове и не давали ей спать. Она хотела знать ответ.

– Я не… Сложно объяснить. – Бобби слегка нахмурилась.

– Перестань повторять одно и то же. Сплошные отговорки.

Мама заломила руки, и на лице у нее была такая растерянность, что злость Луизы немного угасла.

– Обещаю, мы поговорим позже. Мне нужно сделать несколько срочных звонков. Один из моих клиентов хочет сделать предложение по дому, который мы видели вчера утром до… до аварии, – сказала Бобби. – Интернет здесь ужасный, так что мне придется уехать в город, поработать в кафе.

– Ты уезжаешь? – изумленно уточнила Луиза. Как можно вот так взять и уехать, не ответив ни на один вопрос после всего, что случилось?

– Ненадолго. Ты пока немного побудешь с бабушкой. А потом мы поговорим, прежде чем уедем отсюда домой.

– А как же бабушка? А я? – Луиза не понимала, неужели нельзя переступить через какие-то обиды ради дочери.

– Я тут твоей бабушке не нужна, – жестко сказала Бобби и тут же смягчилась: – Малыш, все будет хорошо. И у тебя, и вообще все будет хорошо. – Она повернулась к комоду и выдвинула верхний ящик. – Думаю, придется надеть вчерашнюю одежду. Здесь только моя старая хоккейная форма и какие-то тряпки.

– Мам.

– Я позвоню тебе, как поеду обратно. Ближе к обеду.

– Мам!

– Не могу тут оставаться. – Бобби все еще стояла спиной к дочери. Над ней на стене висела новая картина бабушки в стиле импрессионизма: весенний сад, розовые пятна на зеленой ряби. – Прости, малыш, не могу. Я хочу, чтобы до тебя дошел смысл случившегося. Тогда ты поймешь, почему я тебе не сказала и почему… – Она пожала плечами и повернулась к Луизе: – Я хотела бы все рассказать тебе, доченька. Но не могу. А она может. И расскажет. Она должна мне это. Должна нам обеим. Бабушка все расскажет тебе, ответит на все твои вопросы. Обещаю. Я думала, смогу остаться, но не получается. Мне нужно поскорее выбраться из этого дома. Понимаешь?

Луизе хотелось кричать, заставить маму объяснить ей всё и остаться. Но она с детства привыкла быть удобной для матери и просто не представляла, как можно вести себя иначе.

– Понимаю.

После отъезда Бобби Луиза пошла на кухню. Бабушка сидела за столом с кроссвордом, рукава у нее были заляпаны краской, очки в красной оправе балансировали на переносице.

– Маме пришлось уехать по работе. Уверена, она с радостью осталась бы. – Луиза хотела соврать что-то еще по поводу бегства Бобби, но вдруг почувствовала запах чего-то горелого со сладковатым привкусом. – Что это?

От плиты поднимался столб дыма.

– Вот черт! – громко выругалась Камилла, вскочила, схватила полотенце и сдвинула с огня старую чугунную сковородку. Вздохнула, размахивая полотенцем, чтобы убрать дым. – Хотела сделать тебе французские тосты. Как раньше. Помнишь нашу маленькую традицию?

Когда Бобби работала в ночную смену в больнице, Луиза оставалась в этом большом доме с Камиллой и прабабушкой Элен. По утрам бабушка всегда делала ей французский тост, смазывая его сливочным маслом и пропитывая сиропом.

– Ничего страшного, – сказала Луиза. – Я и дома не всегда успеваю завтракать перед школой.

– Завтракать надо обязательно. Особенно если летом собралась куда-то ехать одна. Ты же собираешься? – Камилла отошла от плиты, внимательно глядя на Луизу. – В смысле, после аварии, после того, что случилось.

– Конечно, собираюсь, – ответила Луиза.

Бабушка махнула рукой, разгоняя дым над головой.

– Хотела спросить, как там твой друг.

Луиза выдвинула стул и села. Питер звонил вчера несколько раз и постоянно говорил об аварии, уточнял детали. И она все больше лгала, добавляя новых красок, утаивая неловкие моменты, чтобы Питеру все казалось более логичным.

– Очень хорошо, – ответила она бабушке. – Он совершенно здоров. Я ведь поэтому здесь: потому что он жив. Потому что я его вернула к жизни.

– Конечно, – кивнула Камилла. Подошла к столу и легонько похлопала внучку по руке. – Я обещала, что объясню. Ты же хочешь, чтобы я показала тебе?

По спине у Луизы пробежали мурашки от волнения и предвкушения. Ее обуревал страх по поводу того, что она чуть не потеряла, и она не могла думать о том, что приобрела. Но бабушкин голос звал в невыразимый мир, который готов был открыться ей. И нужно было лишь войти в него.

Камилла прошла к небольшому стеллажу рядом с дверью, ведущей на заднее крыльцо. Верх стеллажа был завален бумагами, солнцезащитными очками, баллончиками спрея от насекомых, а на полках плотно стояли книги, в основном в мягкой обложке.

Бабушка присела на корточки и достала красную записную книжку с нижней полки.

– Хотела сначала показать тебе вот это. – Она поднялась, подошла к Луизе, отдала ей тетрадь и села на стул рядом.

Луиза некоторое время разглядывала кожаную обложку. Там не было никаких надписей, а на вид книжечке было лет сто.

– Она принадлежала моей маме. А вести записи начала Агнес, моя бабушка, еще во Франции. Примерно до половины заполнила, а потом продолжила мама, когда работала в Вирджинии медсестрой хосписа. Даже я немножко приложила руку, но мои записи не такие важные. – Камилла улыбнулась. – Эту тетрадь следовало бы хранить в безопасном месте, за стеклом. Чтобы защитить. Но мне нравится, когда она все время рядом.

– Что там? – спросила Луиза, завороженно наблюдая, как ласково бабушка проводит пальцем по обложке. Потом Камилла взяла книжку в руки и осторожно открыла. Желтые страницы были испещрены рисунками вперемешку с фразами, судя по всему, на французском. Камилла полистала журнал: строчки текста, изображения деревьев, растений. Между страницами даже были засушенные цветы, такие хрупкие, что их унесло бы даже легким ветерком.

– Что-то вроде справочника. Бабушка и мама так сохраняли наследие, которое передавалось из уст в уста и в виде записей из поколения в поколение еще до них: рецепты отваров и настоев, лекарственные свойства растений. – Камилла погладила подушечками пальцем выцветшие слова. – Но они также писали и о магии в нашей крови, той магии, которую ты ощутила, когда спасла своего друга. Дар прикосновения. Исцеления.

– Что конкретно это значит? – Луиза вытянула шею, разглядывая рисунки в книжке. Она вспомнила силу, которая шла изнутри, когда она вернула Питера к жизни. Такая мощная и естественная сила.

Камилла задумалась на минутку.

– Мать учила меня, что основа нашего целительства, сама суть его в том, чтобы избавлять людей от боли. – Она пристально посмотрела на внучку. – И ты можешь такое делать. Положить руки на страждущего и унять его боль. Это невероятный дар.

– А как же все остальное? – спросила Луиза, думая о том, как мама «стерла» ее синяки. Она ведь не только уняла боль, но убрала саму причину. – Что еще мы можем?

– Есть ограничения, Луиза. Наши прикосновения – не волшебная палочка. Мы можем устранить небольшие повреждения: ссадины, ожоги, синяки, порезы. Но рак, болезни сердца, диабет, инсульты – это выше наших сил. – Камилла вздохнула. – Я не очень-то понимала это в твоем возрасте, но исцелять и чинить – не обязательно одно и то же. Не всегда. И в основном то, что мы делаем, не имеет ничего общего с лечением. – Она посмотрела в тетрадь, подняла глаза на Луизу. В ее взгляде была глубокая печаль, смешанная с гордостью. – Я медсестра хосписа и всю жизнь ухаживала за умирающими, где медицины зачастую было недостаточно. Когда никакие обезболивающие уже не работали. И мне удавалось облегчать страдания, давать людям возможность достойно провести последние дни. Может, тебе кажется, что этого мало. Но для них… в этом было все. – Бабушка закрыла красную книжку. – Ладно. Я ведь обещала показать тебе, а сама сижу и болтаю. Пойдем в сад. Начнем оттуда.

Луиза спустилась с крыльца, ощутила босыми ступнями теплую землю. Она бегала здесь босиком в детстве, когда это место и эти горы были ее домом. Она последовала за бабушкой в просторный сад. Когда-то здесь не было ничего, кроме травы, и держали только цыплят. Но Элен начала заниматься посадками, а Камилла продолжила. Теперь практически каждый сантиметр земли был обработан, узкая дорожка вилась между зеленеющими грядками. Каждый уголок цвел пышным цветом, а высокий проволочный забор был увит лозой и вьюнками.

– Что тут растет? – спросила Луиза, когда бабушка остановилась у одной из грядок.

– Лаванда, бергамот, лаконос, мята. – Камилла склонилась к большому раскидистому растению почти с нее ростом. У него были огромные листья в форме сердца и колючие розовые цветы, собранные в гроздь наподобие виноградной. Бабушка сорвала один из цветков и медленно провела круг в воздухе.

Луиза пыталась сконцентрироваться на растениях, но на самом деле хотела говорить не о них, а о целительстве. Хотела знать всё.

– А есть еще такие же люди, как мы? – спросила она, когда Камилла выпрямилась. – Ты встречала других целительниц?

– Да, есть, – кивнула она, – и да, встречала. Но с каждым поколением нас становится все меньше.

– Почему?

– В семьях стало меньше детей. – Камилла разжала пальцы, и цветок упал на землю. – Меньше дочерей, которые передают гены следующим поколениям.

Странно было слышать, как нечто сказочное описывают сухими терминами. Словно бабушка говорила о цвете глаз или волос, передающихся по наследству.

– К тому же некоторые решают не заниматься целительством, – продолжила бабушка. – Избегают его. Конечно, сейчас и нужды меньше: медицина ушла вперед, есть врачи, больницы, а раньше были только повитухи и знахарки. И такие женщины были единственными, кто вел людей от рождения до самой смерти.

– Но ты выбрала целительство? – спросила Луиза.

– У меня, пожалуй, даже не стоял вопрос выбора. Я всегда была тем, кто я есть. – Взгляд бабушки затуманился, словно она погрузилась в размышления.

Луиза пыталась собрать воедино детали прошлого, вспоминая то, что знала о прабабушке Элен с детских лет. Люди в Крозе говорили о ней как о святой, медсестре-француженке, которая управляла садом Уинстон и посещала пациентов далеко в горах и долине. Но Элена была не просто медсестрой: она была целительницей.

Камилла пошла к краю сада, жестом приглашая следовать за ней. Здесь был спуск в долину к ручью, где начиналось подножие горы.

– Не успела я тут все расчистить, – вздохнула бабушка, осматривая серо-бурые растения, торчащие из земли. Присела и показала на сморщенные, почти черные стебли. – Это лилейник. Пользы от него никакой, он просто красивый. А сейчас он так выглядит из-за ржи, что-то вроде грибка.

Здесь сад был менее ухоженным, чем раньше, хотя Луиза вообще не понимала, почему они опять разговаривают о растениях.

– Попробуй его вылечить, – предложила Камилла.

– Прости, что?

– Ты прекрасно меня слышала. – Бабушка показала на грядку: – Оживи лилейник. Ты спросила меня, как это работает. Практика, вот и все. Конечно, с цветком не так, как с человеком, но для начала подойдет. В конце концов, растения тоже живые.

Луиза хотела сказать, что это глупо. Упрямая часть мозга не желала принимать новую реальность, открывшуюся перед ней. Но бабушка подбадривала, и Луиза присела рядом. Протянула руки к лилейнику, коснулась мягких лепестков, и маленький шмель выбрался из середины цветка и взмыл вверх.

Вокруг стало больше звуков, издаваемых птицами и насекомыми.

– Я ничего не чувствую, – призналась Луиза и уже хотела было убрать руку.

– Закрой глаза, – предложила Камилла, и внучка подчинилась. – Представь его не таким, как сейчас, а каким он был: зеленый, высокий, с ярко-желтыми цветами. Нарисуй его в своем воображении.

Луиза представила. Она понимала, что способности уже заложены в ней, ведь она все еще помнила электрический поток, который прошел через ее тело, когда она положила ладони на грудь Питера. Она тогда хотела только одного: чтоб его сердце забилось, чтобы он вернулся к ней.

Теплый ветерок щекотал шею, и Луиза отчетливо различила низкую вибрацию колибри, шелест листьев, между которыми пробегали ящерки, крики птиц, залетающих в персиковые деревья и вспархивающих вверх.

А затем она почувствовала жар под кожей, ее потянуло к лилейнику, как волны во время прилива поднимаются от притяжения Луны. Луиза открыла глаза, жар спустился в пальцы и перетек в растение, проник в не отмершие, но спящие клетки.

Лилейник пригнуло к земле еще больше, словно прибило дождем, а затем растение резко выпрямилось, потянулось к солнцу, листья наполнились зеленью, высохший цветок опал, но на его месте тут же распустился новый желтый бутон, нежный, как зефир. По краям лепестков проступили красные прожилки.

Луиза убрала руки и села на землю. Даже после того, что случилось с Питером, даже после всех объяснений бабушки она никак не могла до конца поверить в происходящее, принять новую дикую реальность.

– Это и есть исцеление? – ошеломленно выдохнула она.

Бабушка опустилась на колени рядом с ней и погладила лилию кончиками пальцев.

– Лишь малая его часть. Энергия, которую ты только что почувствовала, жар, – цветку надо гораздо меньше, чем человеку. Ты можешь спасти любой из них, если в нем есть хоть капелька жизни, однако у растения жизненная сила намного слабее человеческой. Оно живое, но у него нет души, желаний, стремлений, страхов. У животных сила мощнее, чем у растений. Но с человеком сложнее всего. Мы не можем просто вылечить кого-то, если он очень болен или искалечен.

Благоговение, которое испытала Луиза при виде того, что сделала, сменилось смятением и растерянностью. Слова бабушки противоречили ее внутренним ощущениям.

– Но как же Питер? Я его починила. Вернула к жизни. Он был мертв.

Камилла задумчиво гладила лилию и ответила не сразу.

– Мама рассказывала мне разные истории. То, что ты сделала, возможно, но случается крайне редко. Должно быть, дело в том, что твои способности сдерживались годами. Вряд ли ты сумеешь это повторить. Ты должна понять, – бабушка наконец посмотрела на Луизу, и взгляд ее был серьезным, – несмотря на спасение Питера, исцеление не способно обмануть смерть. Есть причина, по которой целительницы обычно остаются медсестрами, а не врачами: люди, которые хотят быть врачами, чаще всего воспринимают смерть как ошибку. И считают своим долгом гнать ее прочь. Медсестры смотрят глубже. Мы работаем не только с телом, но и с душой. В болезни и в смерти тоже. – Слабая улыбка скользнула у нее по губам. Прежде чем Луиза успела что-то сказать, раздался громкий сигнал будильника на телефоне бабушки. – Мне нужно к Саре. Визит на дом, я вчера говорила. – Камилла поднялась, отряхивая руки от земли. – Не было случая сказать тебе, но с тех пор, как ты последний раз приезжала, я уволилась. Впрочем, я давно работала в хосписе неполный день, часов у меня было мало. Так что решение назрело само собой. Редко кто в семьдесят работает медсестрой, и я была готова к уходу. Зато сейчас у меня больше времени на рисование. Раньше я занималась живописью лишь изредка, время от времени, чтобы перезагрузиться: своего рода отдушина от работы в хосписе, дарящая красоту и покой. А сейчас я могу рисовать каждый день.

Луиза подумала о столовой, которую внезапно переоборудовали в художественную мастерскую несколько месяцев назад. И долго бабушка планировала скрывать факт увольнения?

– Я годами откладывала. – Камилла протянула руку внучке, и та поднялась на ноги. – Давно надо было, так что все хорошо. Я действительно рада.

Она перескакивала с мысли на мысль, произнося фразы делано веселым тоном, но он не мог убедить Луизу в искренности бабушки. Сестринское дело и целительство были самыми важными занятиями для нее, истинной целью ее бытия, тем, что она собиралась делать до конца жизни. Луиза не представляла, как бабушка вообще будет существовать без своего призвания.

– Я собиралась сказать вам обеим, – продолжала Камилла, – просто повода не нашлось. Я все еще навещаю некоторых пациентов, за которыми ухаживала, пока не уволилась. Просто в знак уважения к ним и их семьям. Сегодня Сара. Ты ее вообще-то знаешь. Помнишь маму Кэролайн Хенли?

Луиза помнила. Сара была высокой, мускулистой, загорелой, она бегала с Кэролайн и Луизой по склону к ручью, и руки у нее были сильными и крепкими. Она учила девочек ловить головастиков, стоя босыми ногами на илистом берегу ручья.

– Она умирает? – спросила Луиза, хотя уже знала ответ.

– К несчастью, да. Рак кишечника. Диагностировали несколько лет назад, пролечили, она вышла в ремиссию, но рак вернулся. И дал метастазы. Везде. – Камилла внимательно посмотрела на внучку. – Прости. Должно быть, тяжело увидеть давнего знакомого в таком состоянии. Порой я забываю, что моя реальность не является нормой для других.

Луиза отряхнула красную глиняную пыль с задней части брюк. На магнолии напротив висела музыка ветра, позвякивая от дуновения воздуха.

На мгновение Луиза увидела себя пятилетнюю, балансирующую на самой толстой ветке, которая тянулась по земле. Вот она видит фары маминой машины в рассветной мгле, когда та возвращается домой с ночной смены из больницы в Шарлоттсвилле. Луиза бежит, мама подхватывает ее, и она вдыхает запахи антисептика и мыла. Мама всегда была дико уставшей после смены в отделении интенсивной терапии: растрепанные волосы, небрежно убранные в пучок, смазанный макияж. Но ее распирало от гордости, когда она рассказывала Камилле, как прошел день. Луиза была уверена, что станет такой же, как мама, когда вырастет: будет заботиться о людях, как заботилась о цыплятах и кошках, с которыми играла в больницу. С тех пор многое изменилось Луиза выросла, но ее жизнь потекла по совершенно другому руслу.

– Тебе не обязательно идти со мной, – мягко сказала Камилла. – Ничего страшного, если ты передумала. Можешь подождать меня, а потом, когда я вернусь, поговорим еще раз обо всем, побудем в саду.

Луиза отряхнула руки, и маленькое облачко пыли рассеялось в воздухе. Она испытывала огромное любопытство и желание посмотреть, как работает бабушка, а также попробовать самой применить свои способности.

– Нет, я готова. Я хочу пойти с тобой.

Дверь открыл отец Кэролайн, Джейк. Он был в бейсболке, фланелевой рубашке и брюках. Луизе показалось, что он ниже ростом и худее, чем она помнила. Седая неухоженная борода не скрывала впалых щек.

– Помните мою внучку Луизу? – спросила Камилла. – Она приехала меня проведать и попросилась пойти поздороваться с Сарой. Можно?

– Заходите, – проворчал он. Его усталые карие глаза не выражали никаких эмоций. – Главное, чтобы Сара была не против.

– Конечно, – согласилась Камилла, и хозяин отошел, чтобы пропустить их в дом.

Джейк проводил их до комнаты, через открытую дверь которой виднелся потолок с массивными дубовыми балками. Слышался низкий гул и ритмичное пощелкивание инфузионного насоса, установленного рядом с большой больничной койкой, а также тихий свист кислородного баллона. Резкие пары спирта смешивались с приторным лавандовым запахом диффузора в книжном шкафу в углу.

Луиза остановилась в дверном проеме, а Камилла прошла в комнату, взяла с прикроватного столика антисептик и выдавила себе на руки.

– Доброе утро, Сара, – тепло поздоровалась она.

Послышался шорох.

– Привет, Камилла.

Голос был похож на тот, что Луиза помнила, только гораздо слабее.

– Как у тебя дела?

– Ну, не могу пожаловаться, – сказала Сара. – Хотя, строго говоря, еще как могу.

– Сильные боли? – Камилла бросила быстрый взгляд на насос, висящий на инфузионной стойке.

– Терпимо.

– Мне нужно на работу, – сообщил Джейк, посмотрев на наручные часы. – Дневная сиделка, Джена, придет не раньше десяти. Я обычно позже ухожу по четвергам, но сегодня встреча с электриком.

– Я побуду здесь, пока она не придет, – пообещала ему Камилла.

Он наклонился и поцеловал Сару.

– Позвоню, если будут новости из Дьюка, – добавил Джейк, смягчившись.

Когда он ушел, Камилла присела на край кровати.

– А что там, в Дьюке?

– Да какое-то испытание нового лекарства. Слишком дорогого или слишком экспериментального. Или будет отторжение, потому что у меня неправильные генетические маркеры. Муж думает, найдется какое-то перспективное решение. Он всегда верит.

– Ох, я же забыла совсем! – Камилла с сияющими глазами повернулась к Луизе и представила ее: – Моя внучка Луиза. Можно ей побыть с нами?

– Боже мой, наша маленькая Сопелочка! – Сара даже немного приподнялась. – Конечно, я очень хочу увидеть ее.

Луиза прошла в комнату и встала с другой стороны кровати.

– С ума сойти, – произнесла Сара, и ее потрескавшиеся губы растянулись в подобие слабой улыбки, – это правда малышка Луиза?

Та хотела что-то сказать, поздороваться, но не могла, просто стояла и смотрела.

– Невероятно, да? – подхватила Камилла, и больная медленно кивнула, не отрывая глаз от Луизы.

– Здравствуйте, рада видеть вас. – Слова, такие бессмысленные и ужасные, повисли в воздухе, но Сара только шире улыбнулась.

– И я тебя, милая, – сказала она, приподнимаясь на кровати и морщась от боли. – Очень рада тебя видеть. Никак не могу привыкнуть к тому, как маленькие девочки вырастают в красивых девушек. Ей же вот только что было четыре года, и она сидела у меня на кухне и ела сэндвич с тунцом.

Луизе стало немного легче от этих воспоминаний.

– Я с тобой полностью согласна, – кивнула Камилла.

– Как у тебя дела? – спросила Сара Луизу. – Окончила школу? Готовишься к колледжу? Уже решила, куда будешь поступать?

– Все хорошо, – ответила Луиза, – собираюсь в Нью-Йоркский университет. Через несколько дней уезжаю на летнюю программу для студентов, которые хотят лучше подготовиться, пройти какие-то курсы заранее, освоиться до начала основной учебы. Я выбрала курс математического анализа, второй уровень, потому что проходила основы в этом году.

– Ух ты, невероятно, Луиза! – Сара смотрела на нее с такой гордостью, что девушке стало неловко, будто она присвоила чужие успехи. – Но ты всегда была умничкой и любознательной девочкой.

– Принесу воды и полотенца, – сказала Камилла и направилась к двери, – вернусь через несколько минут.

Сара кивнула и продолжила расспросы:

– Как поживает твоя мама?

– Хорошо. – Луиза посмотрела на выходящую из-под футболки больной прозрачную трубку, откуда кислород подавался в ноздри. – Она дома, в Ричмонде.

– Все еще работает в больнице?

– Нет, оставила медицину. Она риелтор.

– Бобби стала риелтором? – округлила глаза Сара.

– Она поменяла профессию, когда мы переехали.

– Неожиданно. Мне казалось, сестринское дело идеально ей подходит.

Мама никогда не объясняла, почему ушла из медицины. Луиза только помнила, что за месяц до увольнения Бобби стала тихой, обеспокоенной, настроение у нее было мрачным. И в один прекрасный день она просто не пошла на работу. А через несколько недель они переехали в Ричмонд.

– Наверное, решила освоить новое дело. – Луиза отогнала воспоминания о том, как они очутились в новом городе и мама казалась такой потерянной, а дочь пребывала в замешательстве и одиночестве.

– Милая, можно попросить тебя подать мне воды?

Луиза поднесла большой пластиковый стакан.

– Спасибо. – Сара ухватила трубочку сухими губами, сделала несколько глотков и тут же закашлялась. Лицо исказилось от боли, тело напряглось, и она зажмурилась, вцепившись в поручни кровати так сильно, что костяшки пальцев побелели. Луиза немного подождала, когда приступ закончится и Сара откроет глаза, но боль не отпускала.

Не выдержав, Луиза положила ладонь на спину больной. Сначала она ничего не почувствовала, кроме напряженных мышц под тонкой футболкой, и оглянулась на дверь в надежде, что бабушка вот-вот появится и поможет. Вспомнились слова: «Мысль материальна, думай и делай». Сара застонала, и девушка закрыла глаза. Она пыталась представить, что боль Сары исчезает, но внутри ощущалась только паника.

На какое-то мучительное мгновение Луиза увидела, как стоит над Питером и желает только одного: чтобы его сердце снова забилось и…

– Дыши. – Голос бабушки вернул ее к реальности.

Рука дрожала на спине Сары.

Камилла стояла в нескольких шагах от кровати, держа на боку таз с водой.

– Дыши, – повторила она, встретившись с внучкой взглядом.

Луиза выдохнула, вдохнула и почувствовала, как тяжелеет тело, как наливается силой ладонь на спине Сары. Она закрыла глаза и ощутила знакомый жар, текущий с пальцев, но сейчас это был не мощный выплеск или электрический удар. Скорее медленное тепло, как погружение в горячую ванну.

Через несколько мгновений Луиза заметила, что в комнате стало тихо, а мышцы больной расслабились. Девушка открыла глаза.

– Прости, пожалуйста. Мышечный спазм. Из-за кашля, – хрипло сказала Сара и обратилась к Камилле: – Наверное, напугала девочку до смерти.

– Ничего страшного, – возразила та и перевела взгляд на внучку: – Как ты, Луиза?

– Я… – Рука на спине Сары все еще была тяжелой, тепло растекалось по коже. Луиза смотрела то на бабушку, то на Сару.

Камилла поставила тазик с мыльной водой на прикроватный столик, рядом положила стопку чистых простыней, полотенец, наволочек, пахнущих кондиционером для белья.

Сара подалась вперед, и Камилла начала отсоединять капельницу. Потом помогла больной снять рубашку, обернула вокруг талии чистую простыню и стала куском ткани обмывать спину медленными круговыми движениями.

– Все хорошо, Луиза, – сказала Сара. – Можешь присоединиться, я давно уже никого не стесняюсь. И кто знает, вдруг бабушка убедит тебя пойти в медсестры, продолжить семейное дело.

– Она шутит, – мягко отозвалась Камилла, заметив, как внучка колеблется, не зная, что ответить, – но ты можешь мне помочь. Если хочешь.

Несколько минут внучка просто наблюдала за бабушкой. С каждым прикосновением напряжение в теле больной уменьшалось, дыхание стало выравниваться.

– Хочешь попробовать еще раз? – предложила бабушка.

Луиза невольно кивнула. Облегчение боли Сары ощущалось совершенно новым опытом и даже пугало. Но странным образом ей самой становилось легко: как будто тело восемнадцать лет только и ждало возможности выполнить свое предназначение.

Камилла опустила ткань в тазик, взяла руки внучки и положила их на спину Сары. Кожа больной была прохладной, прощупывались ребра.

– Давай, – тихо сказала Камилла.

Луиза закрыла глаза, и в ладонях снова появилось тепло, легкое, словно первые лучи солнца на рассвете. Его невидимым магнитом тянула к себе боль Сары. И с каждым толчком тепла, которое шло из рук, Луиза ощущала, сколько тайн в ней скрыто, какая сила раньше дремала, а сейчас пробуждалась, как весна.

В серые предрассветные часы августа Элен отдыхала на складе немецкого военного отделения, вытирая пот со лба и пытаясь ослабить воротник формы. Каждую смену прибывало все больше солдат. Новые небритые мужчины заменяли тех, кого выписали. Счастливчики возвращались к службе во Франции, других отправляли на дальние бесперспективные фронты, как топливо для ненасытной печи.

Элен знала, что сестра Дюран ждет ее, но все равно ненадолго оставалась здесь, положив руки на стопку белья. В военном отделении все было безукоризненно чистым и новым: пузырьки с лекарствами, стеклянные термометры, нераспакованные блестящие черные расчески и бритвы. Белье всегда чистейшее и без дыр. По утрам пациентам подавался черный кофе, и запах был такой густой, что у Элен глаза слезились. У солдат были сигареты с настоящим табаком, а офицерам по вечерам наливали яблочный бренди. На подносах с обедами были свежие фрукты, отборное мясо и сыр. Элен порой невольно наблюдала, как пациенты едят, и думала о дедушке, о том, каково ему в костюме и шляпе стоять ранним утром в очереди и выкраивать скудный паек из того, что осталось.

За стеной слышалась приглушенная речь: мужчины разговаривали по-немецки. Поначалу Элен была уверена, что они все такие, как лейтенант Фогель, с пронизывающим холодным взглядом и подозрительностью. Что рядом с ними не исчезнет ощущение ходьбы по канату над пропастью, когда один неверный шаг приведет к падению. Но оказалось, что в основном в госпиталь попадают мальчишки, молодые мужчины, раненные или заболевшие за тысячи километров от матерей. Тихие, испуганные, они порой стучали зубами, когда медсестры обрабатывали раны, подтягивали шины или делали инъекции, чтобы сбить температуру.

Элен раздражала доброта, которую она иногда слышала в голосах больных, если обращалась к ним, мягкость их прикосновений, когда она помогала дойти по коридору до туалета. Она старалась изо всех сил отстраниться, закрывала глаза и думала о дядьях, о лодке деда и о том, как у него забрали средства к существованию, о желтых звездах на одежде еврейских соседей или на окнах магазинов, о тысяче других преступлений, которые совершили эти солдаты. И неважно, насколько они были юными или вежливыми сейчас.

Элен хотелось быть такой, как Элизабет. Та всегда сохраняла невозмутимость во время смен в отделении, четко, энергично и твердо выполняя порученные ей задачи.

Сегодня Элен нашла подругу возле одной из палат. Плечи у Элизабет были напряжены, и она тихо переговаривалась с сестрой Дюран, которая прижимала правую руку ко лбу и явно была озадачена. Элен подумала, что, должно быть, Элизабет допустила какую-то ошибку, не выдала вовремя лекарства или не записала температуру или давление в карте пациента. Элен попыталась заглянуть подруге в глаза, но тут подошла сестра Сесиль, чья обычно идеальная ряса была немного скособочена. Элен напряглась при виде тети. С момента их первого разговора они виделись несколько раз в столовой и службе, но не общались. И Элен была только рада: ей не хотелось пересекаться с родственницей.

Две недели назад, во время второй своей смены в военном отделении, Элен попробовала прибегнуть к целительству. Ее захлестывала обида на Сесиль, на мать, которая отправила ее сюда и не позволила вернуться домой. На отделении лежал солдат с фронта, спина которого была испещрена осколками. Морфий не помогал, и солдат постоянно корчился от боли. В тот день Элен должна была обмыть его. Когда она подошла к бедолаге, его движения напоминали агонию. Когда она перевернула его, он весь затрясся, лицо побелело. И девушка, не раздумывая, попыталась унять его боль.

Но не смогла. Она прикоснулась к больному, но ладони оставались холодными. Элен закрыла глаза, но перед мысленным взором стоял отец, который когда-то был таким же мальчишкой, раненым солдатом в грязном полевом медпункте, где они познакомились с ее матерью.

– Что-то случилось, – сказала Элизабет совсем рядом, и Элен аж подпрыгнула от голоса подруги, поскольку была погружена в свои мысли и не заметила, как та к ней подошла.

Сесиль и сестра Дюран о чем-то разговаривали. Элен даже представлять не хотела, о чем они так напряженно говорят, но ее охватило странное предчувствие. Информация о войне долетала до девушек фрагментарно, в слухах и шепотках по больнице. Говорили, о продвижении немцев вглубь России, о расправе за сопротивление в чешской деревне, о массовых арестах и депортации евреев по всей Франции. Каждая новость была страшнее и тревожнее предыдущей. Ни одного проблеска надежды: только поражения, капитуляция и содействие немцам.

Дверь распахнулась, и вышел доктор Вебер, немецкий главврач. Его обычно чисто выбритое лицо серебрилось седой щетиной, он был бледен и встревожен, как и Сесиль.

Она прервала беседу с сестрой Дюран и повернулась к главврачу. Кровати в палатах заскрипели: солдаты услышали шаги в коридоре.

– О чем они говорят? – прошептала Элизабет. Они стояли далеко и ничего не слышали.

– Не могу ни слова разобрать.

– Подойду поближе.

– Уверена? – уточнила Элен. Ее пугало, что подруга может нарваться на гнев Сесиль.

– Я не так боюсь твоей тетки, как ты, – закатила глаза Элизабет.

Уверенно неся поднос с мерными медицинскими стаканчиками, она пошла к шкафу рядом с дверью, где стояли Вебер и Сесиль. Их головы были наклонены друг к другу, оба говорили твердо, пусть и тихо. Они не заметили Элизабет, которая открыла шкаф и аккуратно поставила туда поднос. Девушка повозилась там некоторое время, переставляя стаканчики, перекладывая шприцы, делая вид, что очень занята, и вскоре Сесиль обратила на нее внимание.

– Спасибо, сестра Лоран, – кашлянув, громко сказала Сесиль. – Ступайте и убедитесь, что чистого белья достаточно для дневной смены.

– Думаю, десант высадился, – поравнявшись с Элен, шепнула Элизабет. Лицо у нее сияло, слова так и рвались изо рта.

В сердце Элен надежда на окончание оккупации первое время была очень яркой, но за годы ожиданий померкла и пошла на убыль, как луна.

– Ты меня слышала? – спросила Элизабет. – Главврач велел Сесиль подготовить медсестер к потоку раненых. И упомянул Дьепп. – Она коротко вздохнула и, к удивлению Элен, порывисто обняла ее, чуть не свалив с ног.

Элен никогда не видела подругу в таком состоянии: та всегда носила непробиваемую броню.

Слабая надежда вновь затеплилась в груди Элен. И осталась там, крошечная, но упрямая. Они с Элизабет доделали работу и вышли из отделения по окончании смены, а больница тем временем ожила от шепотков, слухов и разговоров о том, что творится на побережье. Все чувствовали, что маленький замкнутый мирок начинает расширяться и тянуться навстречу неминуемому всепоглощающему рассвету.

Вскоре после возвращения подруг в общежитие в двери вошли мать Элиза и Сесиль.

Мать-настоятельница никогда не приходила сюда: она редко бывала в мирской части Отель-Дьё, проводя время в основном в монастыре. Ее можно было встретить только на службе или в столовой во время общих приемов пищи.

– Собираемся, девушки, – объявила Сесиль, и ее суровый голос проре́зал взволнованный гул медсестер.

Студентки выстроились в линию напротив монахинь. Когда мать Элиза вышла и встала перед ними, некоторые девушки тихонько засмеялись, кто-то взялся за руки. Элен сосредоточенно смотрела на Сесиль. Глаза тети были пусты, и слабые надежды девушки почти испарились.

Мать-настоятельница выдержала длинную паузу, в ее благородных чертах сквозили сомнение и нерешительность. Некоторые девушки шептались между собой. Они не понимали, почему у матери Элизы такое выражение лица. А вот Элен прекрасно знала такое выражение: оно было на лице у деда на следующий день после Второго Компьенского перемирия, когда она спустилась к завтраку в одной реальности, а к ужину мир изменился. Едва до их городка долетела новость о капитуляции, твердая почва ушла у всех из-под ног и осталась лишь бездонная пустота.

Мать Элиза взяла себя в руки.

– Как вы все уже, возможно, слышали, сегодня утром армия союзников высадилась в Дьеппе. Пока у нас не так много информации, но нам известно, что битва началась еще до рассвета. – Она сделала небольшую паузу. – И, судя по всему, бой почти окончен. – Она сцепила руки на уровне талии и обвела взглядом медсестер.

Выражения лиц медленно менялись, поскольку до девушек начало доходить то, что Элен поняла сразу: если бой уже завершился, значит, высадка десанта союзников стала катастрофическим поражением.

– Конечно, мы испытываем благодарность, – продолжила мать-настоятельница, опустив глаза, словно не могла смотреть в лица девушек, пока не договорит. Потом она поджала губы и подняла взгляд. – Мы благодарны за быстрое окончание битвы. И за безопасность, которую обеспечивает правительство Виши.

– Благодарны, – процедила Элизабет сквозь зубы. Она стояла рядом с Элен и, возможно, даже не собиралась говорить вслух.

Девушки зашушукались, кто-то заплакал, а Сесиль сделала шаг вперед.

– Тишина! – Она подняла руку.

Элен вглядывалась в лицо тетки, пытаясь увидеть хоть какие-то признаки страха или волнения, охвативших остальных. Но Сесиль не выражала никаких эмоций.

– Нас уведомили о необходимости прислать медсестер на поле боя. Некоторые из вас останутся здесь, чтобы помочь подготовиться к поступлению раненых. Машины начнут прибывать в любой момент. – Она метнула взгляд на Элен. – Остальные отправляются в Дьепп ухаживать за ранеными и оказывать любую другую возможную помощь. Бланше, Аллар, Моро, Частейн, Вернье, Бассет, Адриен. – Названные девушки, услышав свои фамилии, подняли голову. – Доложите руководителям своих отделений. Старшие сестры дадут вам указания.

Стайка студенток, шурша серой униформой, покинула общежитие, мягко и торопливо шелестя подошвами туфель.

– Корбен и Лоран. Идите в душ, оденьтесь и доложите старшим сестрам.

Анна и Элизабет сделали шаг вперед. Элен встретилась с вопросительными взглядами подруг.

– Остальные, – Сесиль обвела взглядом небольшую группу девушек, большинство из которых, например Дениз, работали здесь не менее года и были уже вполне опытными медсестрами, – через пятнадцать минут встречаемся у западного входа в Отель-Дьё. С собой фартуки и шапочки.

Элен замерла, не веря своим ушам.

– Паре, к тебе это тоже относится. Живо одевайся и приходи с остальными, – бросила Сесиль.

Элен открыла рот, но не сумела вымолвить ни слова. Она же всего два месяца здесь. Самое сложное, что она выполняла, – заправляла постели и обмывала больных. Что она будет делать на поле боя?

– Почему? – наконец выдавила она.

Ее тетка и бровью не повела.

– Иди сейчас же. Делай, что говорят.

Элен накрыло волной страха. Поехать туда, где она встретится со смертью и страданием лицом к лицу в таких ужасающих масштабах! Она понятия не имела, сможет ли вообще кому-то помочь. Но по глазам Сесиль было ясно, что выбора нет.

Дрожащими руками Элен взяла с кровати свою униформу и пошла выполнять приказ.

Грузовик трясся по длинной дороге, которая вела в Дьепп. Под тентом было тихо и темно, время от времени над задними колесами поднимались облака пыли. Когда автомобиль проезжал по сельской местности, отделяющей Руан от побережья, в просвете между брезентовыми шторами мелькали фермы и деревушки, церкви и школы, маленькие островки обычной жизни, разбросанные по дороге. А наверху гудели самолеты, рядом прошла колонна броневиков, – военная техника и машины скорой помощи с визгом неслись в противоположном направлении.

Внутри грузовика все будто впали в забытье: вокруг Элен сидели рассеянные и безучастные девушки, их руки постоянно что-то мяли, поправляли на коленях. Старшие медсестры, сидевшие напротив, выглядели довольно нелепо в своих просторных белых рясах и покровах; головы у всех были опущены, а губы шептали молитвы.

Единственным человеком, который сохранял ясность и спокойствие, казалась тетя Элен. Сесиль не склонила голову и не молилась, как другие сестры. Она смотрела прямо перед собой, и ее голубые глаза, казалось, сияли в темноте. Примерно через час пути грузовик резко затормозил и встал. Водитель побуксовал некоторое время, а потом дал резко влево. Мотор заревел, и машина быстро набрала прежнюю скорость. В просвете брезентовых штор Элен видела, как сельская местность с обширными полями сменилась окраиной города с узкими улицами, где теснились высокие здания, магазины с затемненными окнами и заколоченными дверями. Элен поняла, что скоро они прибудут к месту назначения.

– Чувствуешь, чем пахнет? – спросила сидящая слева от нее Аделин, студентка-медсестра из города недалеко от Онфлера.

– И чем… – начала Элен и умолкла, потому что поняла, о чем говорит соседка. На девушку нахлынула волна воспоминаний: родной дом, знакомый запах, который отец приносил из доков. Папа сильно кружил маленькую Элен, она утыкалась лицом ему в шею и чувствовала аромат ночного дождя за окном спальни, свой первый утренний вдох; запах менялся, становясь мягче или ярче в зависимости от ветров и приливов. Это была связующая нить ее жизни, горизонт, свет, пронизывающий каждое ее воспоминание.

Соленый воздух, подхваченный порывами теплого ветра, поднимался выше. На улицах появлялось все больше грузовиков и машин скорой помощи. Они проехали мимо танков с огромными пушками, установленными на крышах, мимо целой армады машин, в которых, казалось, находились тысячи немцев в униформе с оружием. На углах улиц под прицелом немцев сидели пленные с грязными лицами и окровавленными повязками. Целый город, полный пленных мужчин.

Грузовик медленно ехал по центру Дьеппа, а мимо тащилась группа пленных солдат-союзников. Некоторые хромали, все шли понурые и поникшие, бинты на руках и ногах пропитались кровью. Раздался громкий окрик, и появился немецкий солдат. Он ткнул длинным черным ружьем в спину одного из раненых, и тот упал на землю. Девушки рядом с Элен охнули, схватившись за руки. Сестры на скамье напротив продолжали истово молиться, сложив ладони. Элен в оцепенении смотрела, как немец возвышается над пленным и орет на чужом языке. Грузовик удалялся, а солдат, еще совсем мальчишка, корчился на земле, закрывая голову руками.

– Это был американец? – шепотом спросила Элен у сидящей рядом Аделин, когда они свернули с площади на узкую улицу. Горло саднило от пыли.

– Канадец, – сказала Сесиль, прежде чем Аделин успела ответить. Элен удивилась, что ее услышали, несмотря на шум снаружи. – Многие из них канадцы.

Это были первые слова, которые тетя произнесла с того момента, как они покинули Отель-Дьё.

– Почти приехали, – обратилась она к группе девушек, и грузовик, громыхнув, остановился. Сквозь шум других машин и рев самолетов Элен улавливала еле различимый плеск моря. Сесиль продолжила: – Держитесь рядом со мной. Делайте, как они говорят. Мы здесь, чтобы служить, но необходимо соблюдать безопасность. Помните, чему вас учили.

Водитель поднял брезент, и кузов залило солнечным светом. На улице были толпы людей, нескончаемый поток солдат, идущих на побережье и в обратную сторону. Немцы и канадцы. Последние шли согнувшись, с руками за спиной.

– Девушки, вперед, к санитарным палаткам. Туда поступают раненые. Идите и приносите пользу, – напутствовала Сесиль. Все начали выбираться из грузовика, а монахиня положила ладонь на руку племянницы: – Ты пойдешь со мной. К береговой линии.

Элен не могла ни пошевелиться, ни ответить. В голове не осталось ни одной связной мысли. В голосе Сесиль не было ни гнева, ни разочарования, но привычную сдержанность словно окутали мрачные предчувствия.

Она вздрогнула от далекого выстрела и подалась вперед, схватив племянницу за руку:

– Нужно помочь им. Я привезла тебя сюда, чтобы ты им помогла.

– Но я не медсестра.

– Знаю.

Элен, кажется, начала понимать, что имеет в виду тетя.

– Вы сказали…

– Я помню, что сказала. – Сесиль так крепко сжимала ей запястье, что было больно. – И мы обе будем нести ответственность за наши действия. – Женщина повернула голову в сторону пляжа. – Но сейчас самое время. И мы должны помочь. Истинное милосердие не на острие штыка, не в холоде, воде и одиночестве. Ищи тех, кто в конце пути. Забирай их боль. Ты не в силах спасти их, Элен, но можешь принести благодать в последние мгновения жизни. – Сесиль подняла запястье девушки до уровня груди. – Ты способна делать то, чему мать учила тебя?

Элен задрожала. Она вспомнила, когда последний раз пыталась применить свой дар: в последние недели жизни отца, когда матери нужно было поспать или навестить других пациентов. Элен исполнилось тринадцать. Она видела, как папа умирает, никого не узнаёт, бредит. Она старалась спасти его, и ей было все равно, что говорила мать. Элен давила ладонями на грудь папе, умоляя его жить. Но не смогла его вернуть. Не хватило сил.

– Я… я точно не знаю, – пробормотала она.

Пронизывающий взгляд Сесиль словно обнажал все прошлые неудачи Элен, выставлял их на всеобщее обозрение среди бела дня. В глазах тети не было мягкого материнского понимания. Она видела в племяннице не беспомощного ребенка, напротив: смотрела на нее как на равную.

– Ты сможешь. Ты все сделаешь.

Какие-то глубинные силы всколыхнулись от этих слов, и Элен почувствовала, как сила струится по венам. Это ощущение жило в ней на уровне подсознания, хотя она уже не надеялась испытать его. Не говоря ни слова, она вылезла из грузовика и последовала за Сесиль на пляж.

Весь обратный путь домой от Сары Луиза молчала. Облегчить боль умирающей было так чудесно, что невозможно выразить словами. А еще Луиза была совершенно растеряна, сбита с толку. Ее взгляд блуждал по горизонту. Небо было ясным, но горы укрывала пелена тумана. Луиза не знала, как продолжать вести прежнюю жизнь, как забыть о том, что она могла бы помогать страдающим людям. Как она сможет учиться на курсах математики в колледже и заниматься финансовой карьерой, когда перед ней открылся огромный, неизведанный мир целительства? Хотя раньше для нее было очевидно, что нужно выбирать ту профессию, которая позволит содержать себя. Эту мысль мать старательно вдалбливала ей в голову с самых ранних лет.

«Не повторяй моих ошибок, – говорила Бобби дочери, – зарабатывай достаточно денег там, где тебе не придется просить о помощи. Я вот вечно надеялась на твоего отца, и он оплачивал счета. А потом у меня ушли годы на освоение профессии риелтора, которая позволяла мне содержать нас с тобой в одиночку. И погляди на свою бабушку. Если бы не дядя Дэн, ей не удалось бы сохранить сад. Расходы на содержание колоссальные, прибыль их не покрывает».

И Луиза была согласна с матерью. Она собиралась идти по намеченному пути и зарабатывать столько, чтобы впоследствии прокормить не только себя, но и Бобби. Нужно было вознаградить маму за все, чем та пожертвовала, за долгие ночи и выходные, проведенные на работе, за многочисленные трудности, которые она преодолела, совмещая карьеру и воспитание ребенка.

Но сегодня уверенность Луизы в планах на будущее пошатнулась.

– О чем задумалась? – спросила бабушка, ведя машину.

Луиза щурилась от яркого солнечного света, глядя в лобовое стекло. Она не хотела говорить бабушке, о чем думает, словно опасаясь, что, если произнести мысли вслух, они обретут силу, с которой она не была готова встретиться.

– Можно ли рассказывать об этом? – спросила она наконец. С момента аварии этот вопрос мучил ее каждый раз, когда она пыталась объяснить Питеру, что произошло. Или когда размышляла о будущем, в котором ей всегда придется лгать ему. – Рассказывать другим людям.

Камилла ответила не сразу, ее взгляд был прикован к дороге, по которой они проезжали мимо пастбища с пасущимися коровами.

– Здесь нет правильного ответа, Луиза, – пожала плечами бабушка, – нет никаких четких инструкций. Я следовала примеру матери. Она так и не открылась ни моему отцу, ни брату. Я думаю, ей было спокойнее жить, отделяя жизненные ипостаси одну от другой: роль жены, матери семейства и роль целительницы. Она не доверяла миру. На ее долю выпало слишком много горя и страданий.

Луиза подумала об Элен, о том, что прабабушке пришлось пережить во время войны, о потере почти всей семьи. Было ясно, откуда родом ее страхи, и как, должно быть, больно, когда не можешь никому доверять.

Камилла свернула с главной дороги, и они подъехали к саду. Яблони раскачивались на ветру, их переплетенные ветви согнулись под тяжестью спеющих плодов.

– Моя мама учила, что я должна защищать себя, беречь свой дар, потому что люди найдут способ меня уничтожить, если я открою свою тайну. Твоему дедушке я тоже ничего не говорила.

Бабушка и дедушка Луизы развелись до ее рождения, поэтому ей трудно было представить их вместе, уж слишком они различались. Дедушка, невероятно общительный, дружил с половиной Шарлоттсвилла, где жил и работал юристом. Всякий раз, когда Луиза заезжала к нему на обратном пути от бабушки по дороге домой, дед приглашал в гости пару друзей. Он жил в аккуратном, безукоризненно ухоженном доме в деловом центре, а отдыхать любил в расположенном сразу на выезде из города клубе «Фармингтон». Казалось, дедушка существовал в каком-то другом мире, бесконечно далеком от полудикого сада и разваливающегося захламленного дома, где обитала бабушка.

– Поэтому вы… развелись? – Луиза осеклась, подумав, не спросила ли чего лишнего, но бабушка лишь задумчиво глянула на нее. Они проехали ферму и направились к дому.

– Отчасти да. Но это не единственная причина. Когда мы учились в колледже, он был щеголеватым красавчиком из богатой семьи и, вероятно, находил меня экзотичной, ведь я носила джутовые сандалии и у меня не было трастового фонда. – Камилла подмигнула внучке. – Это было во времена моего бунтарства, когда я принимала только те решения, которые, как мне думалось, повергнут мою мать в ужас.

Луиза слабо себе представляла, чтобы бабушка поступала наперекор своей матери. Элен и Камилла казались ей похожими друг на друга: сильные и независимые, всецело преданные саду и своему призванию.

– Ты была бунтаркой? – недоверчиво уточнила она.

– Недолго, – кивнула Камилла, – но тоже считается. Я ходила в школу в Ричмонде. Познакомилась с твоим дедушкой и рассталась с парнем, которого моя мать выбрала бы для меня, будь у нее такая возможность. Он много работал на свежем воздухе и мало тусовался по клубам. – Бабушка сделала паузу, видимо размышляя, стоит ли откровенничать дальше.

– Я хипповала напропалую и, к величайшему потрясению матери, выбрала профильным предметом искусство. Но в выпускном классе взялась за ум и перешла на сестринское дело. На это ушло два дополнительных года учебы. А потом потребовалось довольно много времени, чтобы понять, насколько я ошибалась в отношении твоего дедушки. Он хороший человек, Луиза, и я бы ни за что не позволила себе отзываться о нем пренебрежительно. Просто он не тот человек, который предназначен мне судьбой. Мы становились старше и мудрее, и различие между нами становилось все более очевидным. А я не умею вести двойную жизнь так искусно, как моя мать. Ведь она годами выживала в оккупации. Думаю, твой дедушка чувствовал, что я многое скрываю от него. Он был очень терпелив, но все же хотел от меня больше, чем я могла ему дать. – Камилла припарковала машину рядом с домом и с улыбкой повернулась к внучке: – Тебе нужно переварить этот день, понимаю. Но сегодня у тебя прекрасно получалось, Луиза. Ты действительно очень помогла Саре. И сделала это совершенно естественно. Впрочем, ничего удивительного: ты ведь заботилась о своей маме все эти годы, когда я не могла быть рядом.

Луиза не знала, что ответить. Прежде они ни разу не говорили об общем прошлом, таково было негласное правило, и внучка не ожидала, что бабушка станет бередить старую рану и упоминать свою причастность.

– Ты старалась, – неловко пробормотала Луиза.

– Могла бы стараться и получше.

Позади машины захрустел гравий: Бобби въехала на дорожку к дому.

– Что ж, – сказала Камилла, бросив взгляд в зеркало заднего вида, и быстро вытерла глаза, – пора обедать.

Луиза неподвижно сидела на веранде напротив матери, пока бабушка готовила на кухне.

– Я вернулась сразу, как смогла, – оправдывалась Бобби. – Наверное, следовало… перенести рабочие дела. Прости, я запаниковала. Ты же знаешь, что в подобных ситуациях я всегда пытаюсь увильнуть. Помнишь, как я вызвалась быть членом родительского комитета и не пришла даже на первое собрание?

Луиза попыталась улыбнуться, но ничего не вышло. Раньше она никогда так не злилась на мать, но сейчас ее просто выворачивало наизнанку после утренних событий, старой записной книжки, общения с Сарой. А Бобби годами скрывала от дочери правду, вела себя так, будто настолько важная часть Луизы не имела никакого значения. И Луиза, получается, строила планы на жизнь и будущее, не подозревая о своей истинной сути.

– Как прошло утро? – осторожно спросила Бобби.

Легкий ветерок тронул колокольчики на заднем дворе, зашелестел в ветках деревьев.

– Я помогла облегчить боль Саре Хенли, – без обиняков выпалила Луиза. Она хотела увидеть потрясение на лице матери, дать почувствовать, каково это, когда твой мир переворачивается с ног на голову. – Она умирает от рака, и я помогла ей.

– Как именно помогла? – с трудом проговорила мать.

– Прикосновениями. – Луиза выпрямилась. – Забирала ее боль.

– Уж слишком это тяжело, – поморщилась Бобби. – Тебе всего восемнадцать. Не рановато ли думать о смерти и страданиях? Конечно, я сама разрешила, но, судя по всему, совершила ошибку. Не хочу, чтобы ты жила как…

– Как бабушка, – подхватила Луиза.

– Я не это собиралась сказать. Не передергивай.

– Ладно. – Луиза откинулась на спинку плетеного кресла, совершенно вымотанная.

Она думала о красной записной книжке, о цветах в саду, о недостающих фрагментах собственной жизни, которые открылись сегодня. Все это мать прятала от нее, словно старые семейные фотоальбомы на пыльном чердаке, и думала, что дочь никогда ни о чем не узнает.

– Думаю, мне лучше остаться здесь, с бабушкой, – сказала Луиза, стараясь говорить ровно и спокойно, но понимая, что мама видит ее насквозь. Она была не в состоянии ехать в университет. Собирать чемодан, покупать бытовые принадлежности для обустройства комнаты в общежитии и притворяться, будто ничего не изменилось. – Еще на денек-другой.

– Но ведь тебе в пятницу надо в Нью-Йорк. – На лице у Бобби отразилось озабоченное удивление.

– Я успею вернуться.

Мать открыла рот, чтобы возразить, но передумала.

– Хорошо, милая, если ты действительно этого хочешь. – Она встала и поцеловала Луизу в щеку. Дочь смотрела мимо нее в сторону сада. – Ты ведь знаешь, что я тебя люблю?

Луиза кивнула.

– Что мне сказать Питеру? – спросила Бобби. – Он начнет искать тебя. У вас вроде были планы на сегодняшний вечер?

– Я ему позвоню. – Луиза почувствовала укол совести: Питер будет очень расстроен, конечно, но она пока не готова встретиться с ним. Она не знала, какими словами говорить об аварии, если быть с ним честной и откровенной, но и врать в лицо тоже больше не могла.

– Он поймет. – Бобби положила руку на плечо дочери. – Сожалею, что все вот так получилось. Ты мне веришь?

Луиза закусила губу и снова кивнула.

– Завтра приеду, – пообещала Бобби, сжала плечо дочери и ушла.

Оставшись на веранде одна, в тишине, Луиза услышала, как урчит в животе. Утром бабушка сожгла тосты, и они так и не позавтракали. Луиза подождала, пока хлопнет входная дверь, прежде чем войти внутрь. В доме было тихо: вероятно, бабушка ушла на рынок или на склад, проведать Джима. Луиза взяла с кухонного стола вскрытый пакет с крендельками. Ей нужно было пройтись, проветрить голову, разложить по полочкам гору новой информации. Она уже развернулась, чтобы уйти, как вдруг в глаза бросила красная записная книжка, лежавшая на столе. Луиза захватила ее с собой и вышла на улицу.

Набрала номер Питера и направилась в сад. Он ответил после первого же гудка.

– Ты уже вернулась? – с надеждой спросил он.

– Нет, я еще в Крозе.

– Во сколько приедешь?

Она остановилась, дойдя до края двора, где земля шла под уклон и начинались ряды фруктовых деревьев.

– Я сегодня не приеду. Не смогу.

На другом конце провода повисло долгое молчание.

– Что-то не так? Они опять ссорятся?

Питер лучше прочих знал подробности непростых взаимоотношений матери и бабушки. Однажды, через несколько месяцев после переезда в Ричмонд, Луиза сидела на кухне в доме Питера и рисовала, а его мама готовила им перекусить. Питер только что вернулся из недельной поездки с бабушкой, дедушкой и другими родственниками. Он загорел до черноты и без конца рассказывал, как часами играл на пляже с двоюродными братьями и сестрами и ловил крабов с причала вместе с дедом. «Дорогая, а у тебя есть планы на лето с бабушкой и дедушкой? – спросила Мэрион, ставя перед детьми тарелку с яблоками и тостами с арахисовым маслом. С Луизой она всегда говорила мягко, не то что со своими тремя сорванцами-сыновьями, которые либо дрались, либо прыгали по мебели.

«Моя мама разругалась с бабушкой, – честно ответила девочка. В шумном, сумасбродном жилище Питера она почему-то чувствовала себя более свободно и непринужденно, чем в собственном доме, поэтому без раздумий выпалила: – Мама даже трубку не берет, когда бабушка звонит». И сразу же пришла в ужас оттого, что проболталась, словно каким-то образом предала маму. В светлой кухне наступила тишина, и у Луизы защипало в глазах.

«Мой дядя Дэн пьет слишком много пива, – заявил Питер, – да ведь, мам? А у кузины Элли проколот язык. А еще… другой мой кузен, Генри, мочится в постель, хотя ему девять лет».

Мать Питера, улыбнувшись, отвесила сыну легкий подзатыльник, и Луиза захихикала. После этого она поняла, что рядом с Питером всегда будет в безопасности, что он найдет способ поднять ей настроение. Но теперь жизнь в корне изменилась.

– Все в порядке, – сказала Луиза Питеру, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. – Просто мне нужно побыть еще немного с бабушкой. Обещаю вернуться завтра или, самое позднее, в четверг. И мы сможем съездить на ночной сеанс в «Берде» до моего отъезда.

– Хорошо, – протянул он, хотя она слышала разочарование у него в голосе. – Если бы что-то было не так, ты бы поделилась со мной, да?

– Конечно, – солгала Луиза. – Поговорим завтра.

Она повесила трубку и пошла по дорожке между рядами персиковых деревьев. Пчелы и мухи облепили упавшие персики. Луиза вспомнила, как в детстве собирала с земли уцелевшие плоды, из которых потом делали сидр или клали в коблер и другие пироги. Ее прабабушка обожала персиковый коблер. Она рассказывала, что во время войны это блюдо сочли бы вершиной расточительства, королевской наградой. Вспомнив об этом, Луиза улыбнулась. В ее жизни персиковый коблер считался обычным делом, в нем не было ничего сверхъестественного.

Луиза дошла до конца дорожки и повернула в следующий ряд деревьев. Ей хотелось гулять часами, затеряться среди спутанных ветвей фруктового сада, притвориться, что жизнь так же проста, как и в те времена, когда она ребенком играла здесь. Луиза пробиралась между яблоневыми и персиковыми деревьями, срезая путь через клубничные и черничные поляны, посаженные в просветах по другой стороне дороги, и время от времени останавливалась передохнуть, а мысли плыли и блуждали, как легкие облачка в послеполуденном небе.

Когда солнце опустилось к горам на западе, Луиза наконец позволила себе остановиться. Она присела в середине ряда яблонь. В этой части сада, вдали от шумов ферм, граничащих с их владениями, было тихо.

Луиза прислонилась спиной к дереву, толстое, приземистое основание которого еще хранило тепло дневного солнца. Над головой нависали переплетенные ветви, каждая из которых была увешана большими зелеными недоспевшими плодами. Двенадцать лет прошло с тех пор, как Луиза переехала отсюда, но здесь мало что изменилось. Стоило закрыть глаза, и казалось, что ей снова пять. Вот она гоняется за Кэролайн туда-сюда по длинным рядам, играя в салочки или в привидение на кладбище. Лица подружек раскраснелись, они с визгом носятся между стволами. А как красиво было весной, когда цвели персиковые деревья! Элен, Камилла и маленькая Луиза кружились, взявшись за руки, а каждый порыв ветра осыпал их дождем из розовых лепестков.

Потом Луиза вспомнила о тонкой книжечке и вытащила ее из-за пазухи. Тетрадка нагрелась от ее тела, на старой кожаной обложке виднелись пятна, возможно от сырости или пролитого кофе.

Луиза осторожно пролистала первые страницы. Все надписи были на французском языке, но она внимательно изучила иллюстрации: рисунки цветов и трав, таблицу с изображением различных фаз Луны, короткие абзацы, похожие на дневниковые записи. Она перевернула еще несколько страниц, остановилась на изображении человека, окруженном символами и разделенном на четыре сектора, каждый из которых обозначался отдельным термином: флегматик, сангвиник, холерик и меланхолик. Потом почерк стал более округлым, но чуть менее изящным. Луиза предположила, что, возможно, с этих страниц записи продолжила вести Элен, получив дневник по наследству от своей матери Агнес. Луиза почувствовала легкую грусть, коснувшись следов чернил на странице, и попыталась представить молодую Элен, свою прабабушку, которую помнила элегантной пожилой дамой.

Страницы книжечки по-прежнему были исписаны по-французски, но в какой-то момент появились слова и фразы на английском, и стало понятно, что Элен переехала в Вирджинию. Луиза увидела рисунки дикорастущих цветов на склонах холмов, знакомые названия растений: женьшень и бальзамин. Там также были схемы дозировки пенициллина, морфина и питоцина[10], имена и адреса пациентов, перечень перевязочных материалов, игл для внутривенного введения, – судя по всему, Элен стала заниматься частной практикой, после того как вышла замуж в начале 1950-х годов. Луиза забралась в кресло с ногами, продолжая листать книжку. И наконец дошла до того места, где узнала почерк Камиллы, мелкий и лаконичный, больше похожий на стенографию, чем на каллиграфическую вязь ее предшественниц. Записи чередовались с рисунками, изящными акварельными изображениями цветов и трав. Но в основном тут были заметки о встречах с пациентами: лоскутное одеяло, собранное из рабочих моментов, которые и формировали личность бабушки.

Луиза улыбнулась. Трудно представить, что бабушка была новичком и волновалась, но тем увлекательнее оказалось следить, как почерк становился увереннее, а рассказы о пациентах и событиях – подробнее. И Камилла все больше походила на ту женщину, которую знала Луиза. Сад словно затих и замер, а Луиза всё читала записи бабушки, отслеживая даты. Смерть одной молодой женщины особенно сильно поразила Камиллу в тот год, когда родилась Бобби. Долгое отсутствие записей совпадало с разводом. Были также заметки о целительнице по имени Наоми. Луиза смутно припоминала ее визит к ним, но и понятия не имела о прошлом и талантах гостьи. Камилла описывала эту женщину как потомка целителей-рабов, древнего рода, уходящего корнями гораздо глубже, чем у Луизы.

Записи от года к году становились реже и все менее откровенными, пока наконец Луиза не долистала до последней страницы. В самом верху стояла дата: 19 августа 2007 года. А под ней – один короткий абзац:

За что и у кого бабушка просила прощения? Может, речь о мужчине, с которым она встречалась после развода? Луиза порылась в памяти. Ей было шесть лет, когда Камилла написала эти слова, и в тот самый год они уехали из Крозе, а отношения между мамой и бабушкой разладились. Луиза подозревала, что случилось нечто ужасное, раз уж мама так разозлилась. Но, сколько бы она ни пыталась выяснить причины, мать никогда не давала четкого ответа, отделываясь туманным «это сложно объяснить». Значит, дневниковая запись адресована Бобби?

Луиза перевернула страницу и вытащила фотографию, прикрепленную к задней обложке. На снимке была Элен с новорожденным ребенком на руках под магнолией на заднем дворе. Выражение лица прабабушки было безмятежным, голубые глаза светились нежностью, она смотрела на младенца, которого держала в руках. У Луизы сжалось сердце. Она поняла, что ребенок на фотографии – она сама вскоре после рождения.

Щурясь, она посмотрела на солнце. Ее переполняли эмоции от прочитанного, она ощущала вес и силу трех жизней и думала о длинном извилистом пути, который привел ее сюда. Луиза взглянула на свои руки, с виду такие обычные и ничем не примечательные. Но на них лежал груз большого наследия. Луиза вновь изумилась тому, что, если бы не автомобильная авария, она даже не узнала бы о записях в красной книжке. Вся эта красота так и осталась бы скрытой под старой обложкой.

Она положила тетрадь рядом с собой и размяла затекшие ноги, вытянув их на мягкой красной глинистой земле. Маленькие пчелки летали туда-сюда над зарослями клевера, и впервые за день в голове у Луизы воцарилась блаженная пустота. Она полностью отдалась покою, дав ему себя окутать, пока вокруг не осталось ничего, кроме сада.

Вдруг раздался громкий треск веток прямо у нее за спиной, а за ним последовал низкий утробный звук: полурычание-полустон. Послышался глухой удар так близко, что земля под ногами завибрировала. С бешено колотящимся сердцем Луиза вскочила и всмотрелась в ряды яблонь, стараясь не издавать ни звука. Ничего разглядеть не удалось, мешали переплетенные яблоневые ветки, но с расстояния в несколько футов донесся свистящий звук, словно поток воздуха пропустили через трубку. Сердце забилось еще быстрее.

Луиза заставила себя пошевелиться и шагнула в гущу деревьев. Оглядела широкую поляну, простиравшуюся между рядами, и всего в нескольких метрах от себя заметила черный силуэт, какой ни с чем не спутаешь. Лишь однажды она видела медведя так близко. Ей было семь, она приехала к бабушке. Они на машине возвращались домой из магазина мороженого и увидели огромного черного медведя, лежащего на обочине. Луиза прижалась носом к стеклу, а Камилла снизила скорость, бормоча что-то себе под нос. Медведь попытался подняться, но лапы у него подкосились, и он рухнул на землю.

Бабушка позвонила в службу контроля за животными, после чего сказала, что зверя усыпят, и Луиза проплакала всю оставшуюся дорогу, спрашивая, почему нельзя помочь медведю, отвезти его к ветеринару, найти способ вернуть к жизни. Когда они приехали домой, Камилла присела возле машины на корточки рядом с внучкой и обняла девочку за плечи. И сказала слова, которые Луиза никогда не забывала, хотя только сейчас начала понимать их значение: «Смерть – не трагедия. Во всяком случае, не всегда».

Сейчас, в саду Луиза почувствовала, что во рту пересохло до состояния наждачки. Одна из задних лап медведя была ранена, возле шеи отсутствовал большой клок шерсти, вероятно из-за чесотки, а ярко-красные пятна крови покрывали мех на поврежденной лапе. Зверь перевернулся, и Луиза застыла от ужаса. Медведь заскулил, в глазах у него была паника. Луиза подумала, что нужно бежать: вернуться на склад, найти Джима, он-то знает, что делать. Но ноги не слушались. Медведь издал еще один протяжный стон, почти крик. Луиза вышла из-за яблонь, и животное слегка мотнуло головой.

Ноги тряслись, но Луиза шла вперед. Смутно осознавая, что делает и насколько безрассудно поступает, она понимала только одно: у нее на глазах умирает красивый дикий зверь, и этого нельзя допустить. В голове эхом пронеслись слова бабушки о животных и растениях, о том, что с ними творить волшебство проще: их можно вернуть, если осталась хоть капля жизни. Длинные медвежьи когти слабо царапали землю, остекленевшие глаза смотрели в сторону яблонь. Опустившись рядом на колени, Луиза кожей ощутила дыхание медведя.

Жар появился в ладонях еще до того, как она коснулась липкого, спутанного меха медведя. Шерсть оказалась колкой, почти как сосновые иголки, но девушка крепко прижала ладони к толстой плоти вокруг раны на лапе. Откуда-то издалека донесся человеческий голос, скорее всего, это был посетитель соседнего сада, но Луиза проигнорировала его. Она закрыла глаза, и по нервным окончаниям пробежал электрический разряд. Он был слабее, чем тот взрыв, который она ощутила с Питером, но все же достаточно мощный. Ток прошел через ее руки и устремился в медведя.

Зверь пошевелился, и Луиза открыла глаза. Рваные края раны затянулись, и сквозь мех виднелась мягкая, слегка сморщенная кожа. Долгое время медведь лежал неподвижно, опустив голову на землю. Но затем он моргнул, и взгляд стал сосредоточенным, настороженным. Луиза вскочила на ноги. Бежать было слишком поздно. Медведь поднялся с удивительной ловкостью – несколько сотен килограммов мускулов, сухожилий и грубой силы. Он повернул голову в ее сторону, принюхался, круглые черные глаза расширились от любопытства. Затем, тихо застонав, зверь попятился и побрел вдоль ряда, покачиваясь из стороны в сторону, время от времени останавливаясь, чтобы понюхать фрукты, лежащие перед ним, и в конце концов перешел в другой ряд и скрылся в деревьях.

Луиза стояла, ошеломленная, пока тишину не нарушил звук чужих шагов. Это подоспел Джим. Его взгляд был прикован к тому месту, где несколько мгновений назад стоял медведь, а сквозь ветви над ним пробивался солнечный свет.

Глаза только привыкли к яркому свету, когда они с Сесиль вышли к морю. Элен изо всех сил цеплялась взглядом за бледно-голубой горизонт родного, привычного мира. Волны набегали на берег нежными белыми барашками, птицы бесстрашно ныряли в воду – звуки и картинки детства. Каждое воспоминание выглядело прекрасным, прочным и добрым. Но невозможно было отрицать новый, сломанный мир, разворачивающийся перед ней, быстро и неумолимо смещающий фокус восприятия. Дорога перед ними была забита военной техникой. Грузовики, газуя и дымя, медленно продвигались сквозь толпы солдат, целое море людей в черном, оливковом и коричневом. Группы немецких офицеров в чистой униформе, высоко подняв головы, с самодовольным видом гнали пленных с грязными и растерянными лицами. Там были телеги, запряженные лошадьми с лоснящимися боками. Кошки и собаки ходили за людьми в надежде на подачки. Когда Сесиль и Элен добрались до променада на набережной, перед ними открылся вид на побережье. Здесь были только журчание канала, крики птиц, серый каменный пляж, окруженный скалами.

Уже отсюда виднелись трупы, темные скопления тел, лежащие на берегу, как обточенные морем куски деревьев. Одни были наполовину погружены в воду, другие ритмично качались на волнах. Десятки, сотни тел; группами или поодиночке. Их скопилось слишком много, словно тут случилось кораблекрушение. Но, помимо безжизненных трупов, было и много раненых. Кто-то лежал на носилках, кто-то корчился на гальке пляжа, а кого-то уводили с поднятыми руками. Взгляд Элен скользил по линии пляжа, задерживаясь на искореженных танках, от которых в ясное голубое небо поднимался черный дым. Она видела груды оружия, обмундирования, тлеющие обломки десантного судна. Все это больше напоминало последствия не битвы, но настоящей резни: тысячи людей так и не добрались до суши.

– Идем, – сказала Сесиль. – Давай, Элен.

Та последовала за тетей вниз по каменной лестнице к галечному пляжу. Вблизи волны канала были более бурными, они били по разрушенным кораблям, когда прибывала вода из моря.

– Там, – ровным голосом сказала Сесиль и развернула племянницу за плечи в сторону танка. – Начни с той стороны. Там мальчик. – И она показала на фигуру, лежащую в руинах одного из танков союзников. Воздух был словно в дымке, заглушающей цвета и свет. Элен сделала шаг и замерла.

«Иди», – скомандовала она себе и, сделав невероятное усилие, пошла между телами, говоря себе, что эти люди просто спят. Повсюду валялись ботинки, рюкзаки, фляги. Она продвигалась вперед, пока не дошла до места. Присев рядом, она увидела серое лицо раненого, светлые волосы в пепле и засохшей крови. Он был совсем мальчик, не больше двадцати. Струйка крови вытекала у него изо рта.

– Вы пришли помочь? – хрипло спросил он по-английски. – Пожалуйста, помогите.

Элен кивнула и взяла его запястье, чтобы прощупать пульс. Тот был учащенный и очень слабый. Ледяные руки, восковая кожа.

– Я медсестра. – Она пыталась вытащить из недр памяти английский, который учила в школе, когда еще были важны такие вещи, как спряжение глагола в иностранном языке.

– Помогите мне, я не хочу умирать. – Глаза у паренька закатывались, белки покраснели. Мышцы были напряжены, тело корчилось от боли. – Пожалуйста. Я хочу домой.

Мальчика было уже не спасти. Элен повидала достаточно, чтобы понимать, как выглядит смерть: хватание ртом воздуха, хрипящий звук легких, бледный оттенок кожи. Элен подумала о своем отце, о том, как мало осталось от него в конце. Он словно стал чужим, совсем не похожим на человека, чьи руки были такими сильными, на того, кто пел ей перед сном и приносил горячий шоколад. Элен хотелось убежать отсюда. Она не могла выполнить приказ Сесиль. Опять ничего не выйдет. Но музыка волн лилась в уши, и вскоре Элен слышала только ее – шелест, с которым вода разбивается о гладкие камни, знакомый еще до того, как она стала понимать, откуда он идет.

Ей вдруг снова стало шесть, и они с матерью были на кухне. Агнес держала в руках крошечную малиновку, завернутую в полотенце. Элен нашла ее на улице, бездыханную, возле витрины магазина. Принесла домой, взволнованная и уверенная, что мама всё поправит. А теперь злилась, потому что та не собиралась «чинить» птичку.

– Мы можем помочь ей, – мягко сказала Агнес, глядя на красную грудку, – но не так, как ты хочешь.

Элен пожала плечами и уставилась в пол. Она не понимала, почему мама просто не прикоснется к птичке, не вылечит ее. Тогда та очнется и улетит.

– Ты уже достаточно взрослая. – Агнес положила сверток с птицей на сгиб локтя и взяла ладонь дочери в свою. – Тут не просто мелкая травма или сломанное крыло. Птица сильно ранена, дочка. Но ты особенная, моя любимая девочка, ты можешь унять боль, помочь птичке уйти спокойно.

Она положила ладошку Элен на маленькое тельце, направляя ее рукой. Девочка гладила нежные перышки, чувствуя, как непонятные искорки срываются с пальцев. Ей казалось, она трогает пламя свечи. Через несколько секунд малиновка прекратила попытки вырваться из полотенца. Тельце у нее обмякло, а потом застыло.

– Это была милость, хотя сейчас тебе, возможно, так и не кажется, – сказала Агнес. – Так и работает целительство. Невероятное благословение обладать даром помочь живому существу достойно умереть.

Элен представляла лицо и голос матери, ее самообладание и без дальнейших раздумий вытянула руки. Тепло пошло по телу еще до того, как она прикоснулась к солдату, и ее охватило почти невыносимое чувство облегчения оттого, что после стольких лет серой тишины мир снова взорвался звуками и цветами.

– Дыши, – мягко сказала она, положив ладони на окровавленную форму. Жар рос, и Элен ощутила, как он перетекает в тело солдата. Юноша порывисто вздохнул и обмяк, черты лица разгладились. Он повернул голову к солнцу, которое стояло прямо над ними. Элен держала руки на животе раненого, и дыхание парня выровнялось.

– Я не хочу здесь умирать. – Отчаяние и боль в его глазах сменились пониманием. – Я поеду домой? Меня отправят домой?

– А где дом? – спросила она. Целебный жар усиливался. Элен хотела, чтобы он проникал глубже, отыскал все кричащие нервные клетки, каждую раздробленную кость, поврежденные артерии и органы, которые мучительно сопротивлялись гибели. Она хотела наполнить все существо солдата покоем, представляя птицу и то, как мать прекратила ее страдания.

– В Элоре, в Канаде, – сказал он еле слышно. – Знаешь, где это?

Элен покачала головой, вспоминая английские слова.

– Я никогда не выезжала из Франции.

– И я раньше никогда не выезжал из Канады, – слабо отозвался он.

Элен вытащила из патронажной сумки бинт, вытерла кровь с губ солдата.

– У тебя есть семья, братья, сестры? – спросила она, вновь опуская ладони на рану.

– Две сестры. – Юноша говорил невнятно, она едва разбирала слова. Он смотрел на нее, но взгляд постепенно мутнел. – У родителей рыбный ресторан. Прямо на воде. Милое место. Приезжай туда непременно. Когда это все закончится.

Кровь из раны под руками Элен струилась теперь медленнее.

– Расскажи мне о доме. О папе и маме.

Тепло, которое она отдавала юноше, начало возвращаться в ладони. Элен понимала, что́ происходит. Она видела, как мать помогала умирать старикам, которые умоляли прекратить их мучения, хотя тела продолжали цепляться за жизнь. С маленькой птичкой было то же самое: нужно было не просто забрать ее боль, но помочь уйти, потому что смерть была неизбежной. Элен всегда пугала эта ипостась целительства, когда приходилось словно отнимать жизнь. Но сейчас волна тепла от тела раненого слилась с волной ее жара, и в сознании пронеслись лицо матери мальчика, смех его сестры, их игры в детстве, и Элен поняла, что ее вины здесь нет. Она не отнимала у него жизнь: она помогала ему обрести покой.

– Подумай о своих родных, – сказала она по-французски, пылко, почти как молитву, к которой не обращалась годами, – подумай о сестрах, о родителях. Представь, как они ждут тебя, собравшись за столом, как счастливы снова видеть тебя. Потому что теперь все позади. Все закончилось, и ты можешь вернуться домой.

Потом ладони у нее стали холодными, а грудь юноши больше не двигалась. Элен сидела на коленях среди камней, платье намокло от мокрого песка и крови, а рядом лежало бездыханное тело.

Через несколько секунд или минут, а то и часов Элен почувствовала, как чья-то рука легла ей на плечо.

– Там еще много других. – В голосе Сесиль слышались настойчивые нотки. Она присела рядом с солдатом, закрыла глаза, прочитала молитву и перекрестила лоб покойного.

– Разве это хоть что-то меняет? – не сдержавшись, спросила Элен. Вокруг были сотни умирающих. Если и есть доказательство того, что Бога не существует, то вот оно.

– Здесь? – Сесиль снова перекрестила лоб солдата и осторожно закрыла ему глаза. – Полагаю, здесь твой дар имеет больше смысла, чем где бы то ни было.

Солнце стояло в зените, а Элен следовала на крики умирающих. Она потеряла счет тем, к кому подходила, и даже не запоминала их лица. Солдат за солдатом, мальчик за мальчиком. Она смутно понимала, что неподалеку работают медсестры и монахини. Живых уносили на носилках в палатки, ходячих раненых под дулом пистолета уводили с пляжа. С каждым солдатом у нее получалось все лучше: она быстрее находила источник, пульсирующую смертельную рану. Элен работала неосознанно, тепло проникало в остывающие тела, стоны стихали, дрожь прекращалась, и солдаты снова могли говорить несколько мгновений, смотреть в небо, чувствовать лучи солнца на коже.

Наконец Элен остановилась перевести дух. Колени у нее были содраны до крови, спину ломило, голова раскалывалась. Она не пила и не ела уже несколько часов. Ей хотелось хотя бы немного передохнуть, не стоять на коленях возле умирающих. Но тут краем глаза она заметила какое-то движение в воде. Примерно в десяти метрах от нее, у самой кромки моря, лежал молодой парень. Он скорчился на боку и вздрагивал, когда ноги окатывало волной. Элен подошла к нему и не заметила ранений в грудь или живот, признаков смертельных травм. Но он издавал редкие стоны, когда двигался. Она осторожно перевернула солдата на спину, в пальцах привычно закололо, хотя она не видела никаких повреждений; не было даже пятен крови на одежде.

Глаза у парня были закрыты, но веки подергивались, словно он видел сон. Когда выброс адреналина улегся, Элен сделала то, чего избегала с другими: посмотрела солдату в лицо. Кожа у него была бледной, но не землистой, с легким румянцем. Густые кудрявые каштановые волосы, длинные темные ресницы; высокий, ростом под метр восемьдесят, и широкоплечий, а черты мягкие и почти детские, словно лицо не поспевало за телом.

– Где рана? – спросила она, нащупав на запястье устойчивый, энергичный пульс. Она осмотрела ноги солдата и заметила на правой малиновое пятно. Элен ощупала мокрую от воды ткань под коленом, пока не наткнулась на что-то металлическое, острое, торчащее из ноги.

Элен облегченно выдохнула: парень не умирает. Он ранен, но не смертельно, ему нужно в больницу. Элен порылась в патронажной сумке. Наблюдая за матерью, она научилась накладывать простые повязки и сейчас вытащила бинты трясущимися руками, будто не этими самыми руками помогала умирающим несколько часов подряд.

Завязав жгут над раной, Элен оглядела пляж. Сейчас здесь стало намного тише; группы уцелевших солдат и около десятка носилок двигались в сторону большого приморского казино. До войны это было популярное место, но сейчас грандиозное здание стояло почерневшее и заброшенное.

– Кто ты?

Элен подскочила от неожиданности. Солдат смотрел на нее во все глаза и пытался приподняться.

– Черт, – поморщился он. – Я все еще здесь, на долбаном пляже, да? – Он хорошо говорил по-французски, но с незнакомым акцентом. – Я пытался вытащить эту штуку, – он указал на раненую ногу, – но мне велели ждать. Немецкие медики. Сказали, что в конце концов доберутся и до нас, ну, не так вежливо, конечно. Я думал, что сам смогу вынуть осколок. – Он снова поморщился и ухитрился опереться на локти. – Слегка дернул, а дальше не помню. – Солдат снова посмотрел на Элен. Глаза у него были светло-серые, похожие по цвету на волны. – Ты не ответила на вопрос.

Рана у него была не смертельная, но Элен изумило, что парень в состоянии говорить, что вообще можно вести разговор в таком месте.

– Прости, что ты спросил? – наконец произнесла она, словно вернувшись к реальности.

– Кто ты? – повторил он.

У Элен закружилась голова. Она потерла виски, чтобы хоть немного прийти в себя.

– Вот, попей, – солдат сунул ей в руки что-то твердое и прохладное. – Здесь осталось немного, но хоть что-то. Давай, пей.

Элен с трудом открутила крышку фляги и набрала полный рот чуть теплой воды. Горло так пересохло, что жидкость проходила с трудом. Элен едва сдержалась, чтобы не выпить остатки воды, вытерла рот и протянула флягу солдату.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Я медсестра.

Раненый смотрел на нее, и в его серых глазах отражалось солнце.

– Я говорю по-французски. У тебя не галлюцинации. – Он улыбнулся. – Не только французы говорят на этом языке. Я из Монреаля.

– Ну конечно, – кивнула Элен. Вспомнив, зачем она здесь, потянулась осмотреть ногу. – Тебя нужно показать хирургу.

– Похоже на то.

Она выпрямилась и огляделась в поисках того, кто сможет перенести раненого в палатку, но поблизости никого не оказалось.

– Нужно только извлечь осколок. Может быть, наложить несколько швов. Ты поправишься.

Парень поморщился и снова лег.

– Жду с нетерпением своего выздоровления в лагере для военнопленных.

Элен не знала, что ответить. Раненый говорил правду: сегодня она не раз видела, как пленных с поднятыми руками вели под дулом пистолетов, и слышала много историй о том, что случается с пленными десантниками, которых отправляют в лагеря и тюрьмы, где сейчас были и ее дядья. Или вообще хладнокровно расстреливают.

– Я пойду за помощью. Нужны носилки, чтобы доставить тебя в палатку.

Молодой человек резко сел и схватил ее за руку.

– Пожалуйста, не надо.

Элен постаралась не замечать, какая мягкая и гладкая кожа у него на ладони. Она же профессионал, который размышляет с трезвой головой.

– Тебе нужна медицинская помощь.

– Разве ты не медсестра?

– Ну нет. В смысле, да, но тебе нужен хирург, который вытащит осколок. – Она снова огляделась. – Я здесь для того, чтобы помочь с распределением раненых.

– Они наконец прислали медсестер, которые совершенно бесполезны. Чудесно! – усмехнулся он. И тут же осекся. – Прости. Я иногда бываю идиотом. Уверен, ты отличная медсестра. Все вы. Просто нога болит.

– Ничего страшного. Но я лучше пойду за помощью. – Элен потянулась за патронажной сумкой, думая о том, что рану нужно обработать. Здесь слишком мокро и грязно.

– Пожалуйста, не уходи, – попросил раненый, – останься хотя бы ненадолго.

Она больше ничем не могла ему помочь, но парень был такой симпатичный, и она видела в нем какую-то уязвимость и беззащитность.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Ее рука лежала на сумке. Если забыть о работе, позволить себе быть собой, а не просто медсестрой, неизвестно, удастся ли вообще сдвинуться с места. Но у парня было доверчивое и доброе выражение лица, и она ответила:

– Элен.

– Элен, – повторил он. – Глупо, наверное, но я подумал, что было бы здорово побыть здесь еще немного. Без вот этого всего. Просто погреться на солнце и поговорить с симпатичной девушкой.

Щеки Элен вспыхнули. Ее еще никогда не называли симпатичной. Она вообще редко разговаривала с парнями. Даже до войны она мало с кем общалась, в отличие от соседок и одноклассниц, которые наряжались, ходили на танцы и болтали с красивыми мальчиками. К тому времени, когда Элен доросла до танцев, отец был серьезно болен, а после его смерти она замкнулась. Музыка слишком остро напоминала пение отца. Она помнила наизусть старинные рыбацкие баллады, которые любил папа.

– Особой помощи здесь не дождешься, Элен, так что нет причин уходить сейчас, – сказал он тихо, оглядывая пляж. – Немцы заняты теми, кого уже не стоит доставлять в палатки.

Элен вспомнила о выстрелах: она слышала их весь день, но не обращала внимания, а теперь поняла, что канадец прав.

От его слов в ней словно обрушились остатки плотины. И правда, все кончено. И ради чего? Столько раненых, столько трупов. А добиться успеха или хоть что-то изменить не вышло.

– Я Томас. – Молодой человек протянул руку, и она пожала ее. – Приятно познакомиться, Элен.

– Мне тоже.

– Как ты вообще попала сюда? – В глазах у него сквозило любопытство.

Элен вытянула и скрестила ноги, опершись ладонями на гальку. Руки у нее были в песке и засохшей крови. Волосы, аккуратно убранные с утра, растрепались, пряди налипли на лоб. Она машинально разгладила складки на юбке, но остановилась, заметив темные красные пятна на фартуке.

– Почему ты решила стать медсестрой? – мягко спросил раненый.

– Я… – Она собиралась ответить расплывчато и вежливо, сказать нечто нейтральное, как в общении с незнакомыми людьми, но врать почему-то не хотелось. Сегодня она видела столько ужасов, что ложь казалась бессмысленной. – Не я решила, а моя мама. Она хотела, чтобы я стала медсестрой.

– Понятно, – кивнул Томас. – Но почему?

– Она служила в госпитале во время прошлой войны и до сих пор навещает больных и рожениц в нашем городе. Я ей помогаю или, по крайней мере, пытаюсь.

– А из какого ты города?

– Из Онфлера, – ответила она. Когда знакомое название слетело с губ, ей стало легче, словно рядом снова были грубое шерстяное дедушкино пальто и мамины засушенные травы в чулане, скрип ступенек, дневной свет, льющийся в окна.

– Это близко отсюда? – Томас чуть склонил голову набок.

– Не так уж и далеко. – Элен посмотрела на канал. – Но порой кажется, что за тысячу километров.

Хотя до Онфлера можно было быстро доехать на поезде, иногда складывалось впечатление, что Руан находится на другом континенте, отделенном от ее прошлой жизни.

– Я понимаю, о чем ты говоришь.

Элен перевела взгляд на Томаса и невольно подумала, что он красивый, любуясь, как солнце золотит его кожу. Она чувствовала себя неловко и не понимала, как следует разговаривать с раненым, а потому решила задать первый вопрос, который пришел в голову:

– Сколько тебе лет?

– Почему ты спрашиваешь? – покосился на нее парень.

– Ой, прости, я не… – смутилась она.

– Восемнадцать. В октябре стукнет девятнадцать, – не дал он ей закончить с извинениями. – А что? Я кажусь тебе слишком юным?

– Нет, – поспешно возразила она и покраснела. – Хотя да. Но не слишком.

Томас смотрел так, что у Элен свело живот.

– А тебе сколько лет?

– Семнадцать.

– Ха! – воскликнул Томас и попытался принять более удобное положение, но скривился от боли. – Я так и знал.

– Знал что?

– Что я старше тебя.

– Странный повод для радости.

– Сегодня мне хочется собрать любые победы, какие только можно.

Элен невольно улыбнулась.

– Какой он, твой дом? – спросила она, надеясь вернуть разговор в безопасное русло. – Я про Монреаль.

– Без обид, конечно, – покачал головой Томас, – но там, черт возьми, гораздо приятнее того, что я видел во Франции.

С этим Элен не могла поспорить: ей было не с чем сравнивать.

– Я живу недалеко от Монреаля, в маленьком городке Сен-Жан-сюр-Ришелье.

– Вот так название.

Томас отвинтил крышку фляги, вытряхнул в рот последние капли и вытер губы.

– Не у всех названия родных городов звучат так красиво, как Онфлер.

Элен хотелось, чтобы Томас рассказал о себе, хотелось задавать ему вопросы, узнать побольше о его жизни, ведь сама она слишком долго была погружена в непроходимую безнадежность и бесконечную рутину. Ей хотелось говорить о мире без войны, о таких вещах, которые возможны лишь в мирное время.

– Расскажи о Сен-Жан-сюр-Ришелье.

– Там есть река, – начал Томас, – и канал. Крепость и железная дорога. Выглядят грандиозно.

– А чем занимаются твои родители?

Парень собирался ответить, но отчего-то замешкался. Посмотрел на свои руки, вытер грязные пальцы.

– У отца ткацкая фабрика. Мама работала воспитателем в детском саду, прежде чем они познакомились.

– Должно быть, они очень гордятся тобой. Тем, что ты здесь.

– Вообще-то нет. – Томас сглотнул и покосился на Элен. – Я записался добровольцем, как только исполнилось восемнадцать. Мать разрыдалась, когда я ей сказал, а отец молча вышел из комнаты.

– Не понимаю.

Она помнила, как горд был дед, хоть и горевал, когда его сыновья ушли на войну с немцами. Это случилось еще до капитуляции.

Томас взял гладкую черную гальку и бросил ее в воду.

– Родители думают, что это не наша война. Мой отец так думает. И большинство людей там, откуда я родом. Когда отец наконец собрался поговорить со мной, он сказал, что это безрассудство, ребячество и что я ввязываюсь в чужую битву.

Многие соотечественники Элен разделяли мнение отца Томаса: пока все хотя бы слабо напоминает прежние времена, война их не касается и сотрудничество с фашистами предпочтительнее сопротивления. Потому-то правительство Франции так легко капитулировало, сдалось Германии. Томас жил на другом краю земли, но выбрал сражаться.

– Я не считаю это ребячеством, – заявила Элен.

Томас взял другую гальку, повертел в руке.

– По-моему, ты совершил храбрый поступок, – добавила Элен. Ее голос немного дрожал, но она заставила себя продолжить, потому что казалось очень важным высказать свое мнение этому доброму парню с внимательными глазами. Ведь его скоро уведут. – Это не ребячество. Твой отец неправ. Здесь никто не сражается, мы просто живем среди оккупантов и позволяем им делать все что вздумается и брать все что хочется. А ты… Вы все хотя бы попытались. – В ушах у нее до сих пор стояли стоны умирающих солдат, мальчишек, которые никогда не вернутся домой. – И это важно.

– Ты правда так думаешь? – спросил Томас.

Элен очень хотелось запомнить его лицо, немного искривленную линию носа, шрам на подбородке, светлые крапинки в серых глазах, морщинку на лбу, когда он испытующе смотрел на нее.

– Это единственное, что имеет какой-то смысл, – твердо ответила она.

Послышались шаги сзади: возможно, к ним шла медсестра или немецкий солдат, собирающий по берегу оставшихся раненых, способных передвигаться. Томас опустился на спину.

– Тебе пора уходить, верно?

– Кажется, да, – согласилась она, поворачиваясь, чтобы посмотреть, кто идет.

И оцепенела. В нескольких метрах от них стоял лейтенант Фогель и щурился на солнце, положив ладонь на рукоять пистолета.

Элен хотела подняться, но ноги не слушались. Она выставила ладонь вперед, когда Фогель шагнул к ним и поднял пистолет, поползла вперед на коленях, пытаясь закрыть Томаса. Немец продолжал смотреть на солдата, лежащего на спине.

– Нет, – сказала Элен.

Томас открыл глаза и поднял голову, удивленно округлив рот.

– Уйди с дороги, – сквозь зубы процедил Фогель и направил дуло пистолета на канадца. Тот побледнел.

– Стойте! – закричала Элен так громко, что ее голос словно взорвал воздух. – Он не умирает. Просто легко ранен. Пожалуйста.

Палец Фогеля лег на курок. Томас подтянулся, сел и поднял руки вверх.

– Пожалуйста, не стреляйте, – сказал он по-английски.

Палец немца дернулся. Элен казалось, весь мир замедлился и сконцентрировался в черном дуле пистолета. Она не успела больше ничего сказать, потому что обзор вдруг закрыла широкая белая монашеская ряса в пятнах грязи и крови.

Сесиль встала прямо перед Фогелем, буквально в нескольких сантиметрах от его пистолета: руки по швам, крепкая, как скала.

Офицер, несмотря на ее внезапное появление, не опустил пистолет.

– Уйдите с дороги, – прошипел он Сесиль, едва шевеля потрескавшимися губами.

– Нет. – Медсестра стояла с высоко поднятой головой, не обращая внимания на пистолет, направленный на нее.

– Это не просьба, – презрительно усмехнулся Фогель и сделал шаг вправо, но Сесиль снова встала между пистолетом и Томасом.

– Произошло недоразумение, – спокойным тоном произнесла она. – У этого солдата незначительные ранения, он готов к транспортировке. Ваши услуги нам не требуются.

К удивлению Элен, Фогель не впал в ярость, а лишь усмехнулся, став еще больше похожим на крысу.

– Считаете, будто можете мне указывать? – Он направил пистолет в лицо Сесиль. Белую ткань покрова колыхал легкий ветерок, но сама монахиня стояла как вкопанная. – Послушайте, сестра, – Фогель немного наклонился вперед, поигрывая пистолетом, – я делаю для этих людей на пляже больше, чем кто бы то ни было. И больше, чем они заслуживают. Вы вроде верующая женщина. Разве ваш Бог считает правильным заставлять кого-то страдать или умирать, как раненое животное? – Он приложил левую руку к груди. – Я прошу вас еще один раз. Отойдите и дайте мне покончить с ним.

– Нет, я не отойду, – покачала головой она.

– Тогда вы сделали свой выбор.

Элен вскочила, не обращая внимания, что Томас пытался подняться и остановить ее. На дрожащих ногах она встала рядом с тетей и сказала:

– Вы ранены.

Повисла долгая невыносимая пауза.

– Рука, – Элен показала на левое предплечье Фогеля, где виднелось маленькое черное отверстие в ткани рядом с локтем. – Кажется, ничего серьезного, но рану нужно обработать, чтобы предотвратить инфицирование. Необходимо промыть, и чем быстрее, тем лучше.

Не опуская пистолет, Фогель удивленно разглядывал дырку в рукаве.

– Вы участвовали в сражении? – поспешно продолжила девушка, понимая, что нельзя останавливаться. – Были на поле боя?

В глазах немца что-то промелькнуло.

– Под конец, – выдавил он через минуту.

– Значит, вы храбро сражались, – заявила Элен, не глядя на Томаса и Сесиль и стараясь говорить ровным спокойным голосом. – Вы нас всех спасли. Это ведь не ваша родина, а вы сражались за нее. Какая невероятная храбрость! Спасибо, лейтенант! А теперь позвольте заняться раненым, подготовить его к транспортировке. Наша вина и ошибка в распределении, что его до сих пор не переместили в медицинскую палатку. Очень любезно с вашей стороны предложить нам помощь, но вы сами нуждаетесь в медицинской помощи.

Фогель бросил взгляд на Сесиль, затем на Элен. На какое-то мгновение лицо у него застыло, но затем он кивнул и опустил пистолет.

– Ладно. – Он зло зыркнул на Сесиль, излучая ненависть всем телом, развернулся и быстрым шагом ушел.

Как только он скрылся из глаз, Элен опустилась рядом с Томасом.

– Все нормально?

– Да, конечно. Я вообще не волновался. Просто очередной немец пытался меня сегодня убить. Спасибо тебе. – Томас посмотрел на свои руки, испачканные грязью и засохшей кровью, и, щурясь на солнце, перевел взгляд на Сесиль. – И вам спасибо, сестра.

Монахиня так глубоко вздохнула, словно не дышала нормально долгое время.

– Я исполняла волю Божью.

– Неужто воля Божья заставила вас встать между мной и дулом люгера?

Элен едва сдержала улыбку, увидев, как сузились теткины глаза.

– Ступай, – бросила Сесиль племяннице. – Пусть принесут носилки.

Элен наклонилась и тихо, чтобы тетя не слышала, шепнула Томасу:

– Прости.

– За что? – не понял он.

Полуденное солнце отражалось в его серых глазах. А еще в них, несмотря на страшные события дня, была надежда. Яркий свет веры в лучшее, которого Элен так давно не видела. Она провела несколько часов бок о бок со смертью, среди разрухи и бойни, но недолгое время рядом с Томасом позволило ей почувствовать, что еще не все потеряно.

– Просто за то, что мне придется ехать с ними.

Томас повертел в руке гальку, посмотрел на девушку и улыбнулся:

– Не беспокойся обо мне.

Элен попыталась улыбнуться в ответ, но не смогла: внутри у нее все сжалось.

Сесиль тронула ее за плечо, обрубая последнюю ниточку.

– Ступай же, Паре. Беги к палаткам, пусть пришлют санитаров.

Элен разгладила складки на юбке и встала.

– Удачи, Томас.

– И тебе тоже. – Он протянул руку.

И Элен сжала ладонь Томаса, запоминая каждой клеточкой тепло его кожи, тяжесть руки и взгляд серых глаз.

В лучах вечернего солнца Джим размашистыми шагами шел к Луизе. Управляющий с детства казался ей великаном, словно был высечен из тех же гор, что окружали долину Шенандоа. За щекой он перекатывал жевательный табак.

– Медведи – дикие животные, – проговорил он наконец. – Может, ты забыла об этом?

Руки у Луизы дрожали, в них все еще ощущалось покалывание. Она сунула их в карманы.

– Вы правы. Не надо было… Я не подумала, – смутилась она, не в состоянии объяснить, почему стояла на коленях так близко к раненому зверю.

Но Джим не стал приставать с расспросами, лишь внимательно посмотрел на девушку, нахмурив брови.

– Пойдем. Провожу тебя домой.

– Хорошо, – пробормотала Луиза и оглянулась. – Только заберу кое-что.

Она быстро вернулась туда, где оставила книжку, схватила ее, спрятала за пазуху и догнала Джима.

По пути оба молчали, гравий шуршал у них под ногами. Они вышли на главную дорогу, по сторонам которой простирались длинные пышные ряды фруктовых деревьев. Луиза снова почувствовала себя десятилетней девочкой, втихушку поедавшей персики, которую Джим поймал с поличным.

– Нельзя так поступать, – сурово сказал управляющий с заметным акцентом. Даже после стольких лет, прожитых по другую сторону горы, в его речи сохранились мелодичные интонации долины. – Да ты и сама знаешь. Бабушка расстроится. И не только из-за медведя: из-за исцеления тоже.

Луиза остановилась, уверенная, что ослышалась. Уж если родной и двоюродный дедушки не подозревали о способностях женщин ее рода, то Джим и подавно не мог знать.

– О чем вы говорите?

Управляющий снял шляпу и вытер лоб. Взгляд был мягким, совсем не таким, как обычно. В глазах сквозила даже какая-то нежность, что довольно странно сочеталось с суровостью черт.

– Послушай, я этот сад знаю намного дольше, чем ты, малышка. Моя мать работала медсестрой в долине до того, как вышла замуж и переехала сюда. Здесь она и познакомилась с твоей прабабушкой, мисс Элен. – Он почтительно прижал шляпу к груди, словно все еще чувствовал необходимость проявлять уважение к Элен, несмотря на прошедшие годы. – Вы не единственная семья с подобными способностями.

Луизу словно оглушили. Да, бабушка ей говорила, что были и другие целители, но она и помыслить не могла, что они находились так близко.

– Ваша мама была целительницей?

– Одной из лучших, – слабо улыбнулся Джим.

Луиза закусила губу, пытаясь принять тот факт, что Джим знает об истории их семьи больше нее. Осознание этого причинило ей боль, которую не хотелось показывать.

– Мисс Элен пригласила мою маму пожить здесь после смерти отца, а со мной обращалась как с сыном. Потрясающая женщина. Я рос бок о бок с твоей бабушкой. Помню ее со времен, когда она была просто Ками, капризная девчонка с вечно растрепанными волосами.

Искренняя нежность в его голосе напомнила Луизе недавний разговор с бабушкой о временах ее бунтарства, когда она отвергла мальчишку, к которому мать была благосклонна. Может, Джим и был тем самым мальчишкой? Интересно, не по этой ли причине он не покинул сад и так и не женился. Вдруг он всю жизнь ждал Камиллу?

– Не хочу лезть не в свое дело, но… с учетом ситуации, подготовки к продаже и все такое, они между собой договорились? Твои мама и бабушка. Я видел, как Бобби к тебе приезжала. Кажется, они делают шаги в нужном направлении.

– Какая еще продажа? – Луиза резко подняла голову.

Джим внимательно посмотрел на нее, а затем взглянул на часы.

– Так, мне пора. Должны заехать за десятком ящиков клубники.

– Джим! – с беспокойством окликнула Луиза.

Он уже пошел прочь, но оглянулся и серьезно сказал:

– Не глупи, малышка. Это не просто какой-то волшебный фокус. Крайне важно, как ты распоряжаешься своим даром. Ты ведь понимаешь, о чем я?

Прежде чем она успела прийти в себя и ответить, управляющий исчез.

Темнело. Луиза добралась до бабушкиного дома в вечерних сумерках, солнце опустилось за горами, окрасившимися в цвет индиго. К удивлению девушки, Камиллы в гостиной не было. На кухне ее тоже не оказалось, лишь громко свистел кипящий чайник. Луиза быстро сняла его с огня и пошла к лестнице.

Сверху донесся бабушкин голос:

– Спасибо, Сэм. Я заеду завтра, чтобы все подписать.

Услышав имя деда, Луиза невольно замерла. Конечно, бабушке с дедушкой удалось сохранить теплые отношения; например, они вместе приезжали на выпускной внучки и другие важные семейные события. Однако, тем не менее, регулярно не общались, насколько она знала.

– Разумеется, – произнесла Камилла. – Я очень ценю твою помощь. И поддержку с… со всем остальным тоже. До связи.

Повисла тишина, а затем послышались шаги. Камилла вышла из комнаты и резко остановилась, увидев внучку.

– Прости, я не… – Луиза осеклась, заметив, что глаза у бабушки красные, будто она плакала. – Что-то случилось?

– Нет-нет, все в порядке! – бодро ответила Камилла, но девушка заметила, что руки у бабушки слегка дрожат. – Обычные заморочки по садовым делам.

Но ведь бабушка давно не ведет никаких дел в отношении сада.

– Бабуль, что…

Громкий стук в дверь не дал ей закончить. Камилла проскользнула мимо и спустилась на первый этаж, чтобы открыть дверь.

– Здравствуйте, миссис Уинстон. Я Питер, друг вашей внучки. Извините за вторжение, а Луиза здесь?

Она опомнилась только на полпути к входной двери: ноги сами несли ее. Ей вдруг стало наплевать, как они разберутся со случившимся; наплевать, что придется лгать Питеру. Больше всего на свете ей нужно было просто видеть его, знать, что он жив и здоров, что никто его у нее не отнимет. Она с ходу бросилась в его объятия.

– Ты была сама не своя, когда мы говорили по телефону, – только и смог произнести он, а Луиза уткнулась лицом ему в грудь и обняла так, словно от этого зависела ее жизнь.

– Мог бы сообщить, что едешь. – Она разжала объятия и подняла глаза, лукаво толкнув друга в плечо.

– Решил в этот раз держаться за руль обеими руками, – мрачно пошутил тот. Он смотрел на нее почти так же, как на вечеринке у Кайла, прямо и испытующе, и Луиза внезапно смутилась, что так порывисто обняла его.

Камилла кашлянула.

– Деточка, где твоя вежливость? Будь любезна, пригласи своего друга в дом. Можете расположиться в саду, а я принесу что-нибудь попить.

Бабушка поставила два бокала на столик для пикника. Небо над горами окрасилось в оранжевый цвет. Несмотря на низкое солнце, воздух был невыносимо влажным и густым, и даже лягушки квакали лениво и сонно, а сверчки стрекотали, возвещая о наступлении вечера.

– Может быть, чем-то еще угостить? Ты не голодный, Питер? – спросила Камилла, отмахиваясь от мошек.

– Нет, мэм, спасибо, – вежливо отказался он.

Луиза поймала себя на том, что теребит волосы, и положила руки на колени. Она вдруг занервничала, забеспокоилась, что они снова поссорятся, как в машине. Или что Питер раскусит ее, поймет, что она врет насчет аварии.

– Спасибо, бабуль. Я тоже не голодна.

– Да, в самом деле, спасибо большое, – добавил Питер, – и простите еще раз, что приехал без предупреждения.

– Не стоит извиняться, милый. Мы тебе рады. – Камилла похлопала его по плечу и ушла.

Солнце садилось, и мошкара жужжала все громче. Ветерок стих, и сад погрузился в абсолютный покой, словно застыв в моменте времени.

– Кажется, ты ей понравился, – улыбнулась Луиза. Она не придумала, что еще сказать, и не понимала, смогут ли они остаться друзьями после того, что произошло за последние дни. – Меня она никогда не называла милой.

Питер смахнул комара с предплечья.

– Ну как ты? – спросила Луиза. Она чувствовала его беспокойство и тревогу, хоть он и делал вид, что все в порядке. Питер не умел скрывать эмоции, любое чувство сразу же отражалось у него на лице. Узнав, что он не поступил в Политехнический институт, Питер притворился, что это ерунда, но Луиза видела, как он раздавлен. Ему казалось, что его точно примут благодаря выдающимся спортивным достижениям, что они с лихвой компенсируют недостающие баллы. Но и в Политехе, и в четырех других университетах, куда он подавал документы, ему отказали.

– Почему ты осталась здесь? – спросил Питер, ковыряя ногтем поверхность деревянного стола. – Можешь объяснить, что происходит?

Долгую мучительную секунду Луиза размышляла, не стоит ли просто сказать правду. Вместе они бы разобрались и с аварией, и с недавней ссорой, и с ее фамильным даром. У них осталось всего несколько дней, чтобы побыть вместе. Но, пытаясь подобрать нужные слова, девушка поняла, что еще не готова. Нужно во что бы то ни стало сохранить дружбу с Питером, одну из основ ее мира. И так слишком многое в жизни пошатнулось.

– К нашим отношениям это не имеет отношения. Честное слово.

Парень глубоко вздохнул и откинулся на спинку кресла.

– Мне просто нужно было приехать сюда, – добавила Луиза.

– Ладно-ладно. Ты не обязана объяснять, зачем ездишь к бабуле. – Он снова наклонился вперед, положил ладони на стол. – Но врать ты не умеешь. Я ведь вижу, что-то не так.

– Я не вру. Просто… – Она подыскивала слова, которые хотя бы частично отразили бы правду. – Это семейные дела. Между мамой и бабушкой. Не все так хорошо, как хотелось бы.

Питер покачал головой, по-прежнему не веря ей.

– Ладно. Я ведь чуть не умер прямо у тебя на глазах. Конечно, тебе было страшно. Думаешь, я не испугался? – Он взял ее руки в свои. – У меня сердце остановилось. Не знаю, как это можно пережить. А ты… ты единственная, кто…

– Кто смог тебя спасти, – закончила за него Луиза. Вот так душераздирающе просто переплелись между собой правда и ложь.

Она смотрела на свои руки в ладонях Питера. Второй раз за неделю он держал ее за руку, вроде бы обычное действие, но совершенно непривычное для них. И ей хотелось просто сидеть здесь, в тихом саду, держась за руки. В голове всплыло его признание в любви. Невероятно, но он и правда ее любит.

– Спасибо, – сказал Питер. – Знаю, что уже говорил это, но, наверное, нелишне и повторить разок. Возможно, мне стоит каждый разговор с тобой начинать с благодарности.

– Странновато будет, – слабо улыбнулась Луиза.

Питер не улыбнулся в ответ.

– Тогда поехали домой. Если ты говоришь правду и у тебя все в порядке, то давай просто поедем домой.

Луизе очень хотелось сказать «да», вернуться вместе с ним и притвориться, будто все хорошо, отправиться на полуночный кинопоказ и поужинать в их любимом ресторане в Кэритауне. Но у нее оставалось еще много вопросов. Она подумала о записной книжке, о бабушкином извинении, адресованном, как она полагала, Бобби. В первые годы после переезда она много раз пыталась заставить маму и бабушку общаться, приглашала Камиллу на все мероприятия, где собиралась присутствовать мать, – на дни рождения, творческие вечера. Ничего не получилось. Бобби всегда вела себя вежливо, но не желала уступать или смягчаться. И все же, если бы Луиза могла понять правду, скрытую в словах бабушки, найти причину их с мамой разлада, то, возможно, сумела бы наконец помирить родных.

– Не могу. Не сегодня. Еще один день, хорошо?

Он посмотрел в потемневшее небо.

– Ладно, если ты остаешься, то и я остаюсь. Отвезу тебя домой завтра, когда будешь готова. Если все действительно в порядке, то никаких проблем не будет, верно?

Его вопрос и ожидание ответа тяготили. Если Питер останется, будет сложнее открыто разговаривать с бабушкой, придется искать возможность общаться наедине. Но в глубине души Луиза обрадовалась, что он будет здесь, рядом с ней.

– Ладно, – ответила она, – тебе и правда лучше остаться.

Посреди ночи Луиза проснулась и не могла заснуть. Она прокралась мимо Питера, храпящего на диване в гостиной, и вышла во двор, босыми ногами ступая по влажной от росы земле.

На безоблачном черном занавесе неба рассыпались звезды. Луиза порадовалась полной луне, пробираясь по саду к маленькому домику для гостей, расположенному у подножия холма.

Небольшой коттедж окружали персиковые деревья. Бабушка время от времени сдавала гостевой домик в аренду студентам колледжа и работникам сада, а сейчас он пустовал.

Луиза толкнула дверь. Та была заперта. Но Луиза и так знала, что обнаружит внутри: две маленькие спальни, кухню и гостиную, теперь обставленные безликой мебелью. Мама приехала сюда с Луизой прямо из роддома. Бобби было всего двадцать два года, когда она забеременела. Они с отцом Луизы в то время оканчивали колледж и были совсем не готовы к появлению ребенка. Вскоре после рождения дочери отец вернулся в Калифорнию, чтобы изучать право, и, хотя он поддерживал их финансово и навещал каждое лето, Луиза воспринимала его скорее как чужака, а не как родного отца.

Тем не менее воспоминания, связанные с этим домиком, были теплыми и светлыми, и в воображении девушке нравилось представлять его таким, каким он был в то время: огромный кожаный диван в гостиной, старинное напольное зеркало, в которое смотрелась мама, собираясь на работу, кроватка на колесиках, где спала сама Луиза. Она представляла круглый кухонный стол, за которым они собирали пазлы или рисовали, но никогда не ели: для этого использовался кофейный столик в гостиной.

Луиза присела на скрипучие деревянные ступеньки крыльца. Одна из досок прогнила, а краска на фасаде облупилась, но все равно девушка чувствовала себя дома, ведь это было единственное место, где они собирались все вместе: мама, бабушка и прабабушка. Они были так близки, что порой казались сестрами, пили вино на качелях на террасе, пока Луиза бегала кругами по траве. Ей никогда не было страшно, даже с наступлением темноты, когда она неслась вдоль рядов фруктовых деревьев, скрывавших маленький домик за ветвями: она знала, что три самых важных человека в ее жизни там, под фонарями, склонили головы друг к другу и тихо беседуют.

Она посмотрела вдаль на иссиня-черные горы. Каждый раз, когда Луиза гостила у бабушки и оставалась с ночевкой, она поражалась, насколько глубоки здесь, в Крозе, тишина и темнота, необъятные и бесконечные, совсем не так, как в Ричмонде. Голоса птиц, которых не было слышно дома, она помнила еще с детства, различала трели певчих дроздов, дятлов и козодоев. Когда-то прабабушка Элен рассказывала ей про каждую птицу, которая прилетала к кормушке.

«Некоторые местные горные старцы считают козодоя предвестником смерти, – однажды вечером сказала Элен Луизе, пока они во дворе ждали Бобби с работы. – Он появляется в тот момент, когда душе пора покинуть тело, и, улетая, уносит ее с собой».

Девочка с ужасом смотрела, как большая приземистая коричневая птица клюет зернышки. «Это правда?» – «Нет, малышка, – улыбнулась прабабушка, – просто козодои любят ночь и не боятся петь в темноте».

Луиза услышала шаги: к ней направлялся Питер.

– Привет, – сказала она, когда парень подошел. В присутствии Камиллы они оба весь вечер вели себя как ни в чем не бывало, но всякий раз, поднимая взгляд на друга, Луиза встречалась с ним глазами.

Где-то вдалеке тихо квакала лягушка.

– Не спится? – спросил Питер, опускаясь рядом с ней.

Девушка покачала головой.

– Мне тоже. Это же тот самый? – Питер кивнул на коттедж.

– Угу, – отозвалась она.

Питер слегка задел ее плечо, и у Луизы затрепетало в животе, но она мысленно велела себе не обращать внимания.

– А он симпатичный, – сказал Питер, – лучше, чем домик на дереве.

Луиза рассказывала другу о коттедже бесчисленное множество раз. Когда им было по восемь лет, она сочиняла, что тут был домик на высоченном дереве в лесу. Затем он превратился в бревенчатую хижину с ванной в пристройке. С годами истории становились все менее цветистыми, пока в конце концов коттедж не превратился в обычный маленький домик.

Они молчали, глядя на фруктовый сад, который простирался вниз по склону холма и исчезал в темноте.

Воздух озарялся сотнями мерцающих огоньков, и Луиза вспомнила, как вместе с Элен и Камиллой ловила светлячков и визжала от восторга, когда, раскрыв ладони, видела, как ярко вспыхивают насекомые. Казалось невероятным, что от таких маленьких существ столько света.

– Совсем как в летнем лагере, – тихо сказал Питер.

Их лагерь находился в южной части Вирджинии, на равнине у берега реки. Там не было ни гор, ни фруктовых садов, но Луиза понимала, что имеет в виду друг: небо там тоже казалось бескрайним, ночи были пропитаны ароматами лета, время текло медленнее, размереннее. Луизе очень нравился лагерь, Питер же его просто обожал. Он был там на своем месте, экстраверт и весельчак. Когда они пошли в начальную школу, еще до того, как Питер вытянулся и присоединился к команде по легкой атлетике и на него стали обращать внимание девчонки, лагерь служил ему настоящим спасением. Там не имело значения, какие оценки он получил по чтению или математике, не нужно было заниматься в группах для отстающих, а ровесники знали его только с лучшей стороны. Когда парень повзрослел и подружился с популярными ребятами, летний лагерь потерял для него прежнее значение, но и тогда Питер считал его родным местом.

– Точно. Особенно ночью, – с улыбкой заметила она.

– А помнишь, мы тайком пробрались в ту заброшенную хижину в лесу?

– В смысле, когда ты потащил меня в ту заброшенную хижину в лесу, хотя я хотела спать, – хихикнула Луиза.

– Но ведь это было наше последнее лето в лагере. Так что мы просто обязаны были обследовать хижину.

– А помнишь нашу дурацкую затею с поездкой на тележках к озеру?

Питер прислонился спиной к одной из колонн крыльца и посмотрел на Луизу.

– Господи, эти штуки были такими тяжелыми!

– Да уж, не лучшая была идея, – рассмеялась она.

Молодой человек усмехнулся, а Луиза прислонилась к противоположной колонне, вытянув ноги перед собой. В ночной темноте казалось, что они попали в очередное беззаботное лето, когда можно гулять допоздна и ложиться спать в палатке во дворе Питера, пока одному из них не станет страшно и он не убедит другого вернуться в дом.

– Будешь скучать? – грустно спросил Питер. – По лагерю, по всему этому.

Их взгляды встретились, и у Луизы перехватило дыхание. За событиями последних нескольких дней – вечеринкой у Кайла, аварией, целительством – Луиза почти забыла о том, что это лето они проведут порознь. Стало холодно и больно от мысли, что осенью Питер останется в Ричмонде, а она будет жить от него на расстоянии шести часов езды.

Она кивнула.

Ей хотелось произнести вслух те слова, что рвались наружу. О том, что Питер всегда был нужен ей, что она спасла ему жизнь исключительно по своей искренней воле, ведь мир без него терял всякий смысл. В мечтах Луиза легко могла представить лето, полное подобных ночей, и Питера рядом с ней под усыпанным звездами небом – Питера, который был для нее больше, чем просто другом.

Они словно стали одной семьей. Его братья были ей как родные, они по-доброму подтрунивали над Луизой, но так, чтобы она не обижалась. Его мама часто присматривала за ней, когда Бобби не было рядом. Например, на мастер-классе по украшению имбирных пряников в первом классе, когда ее мама пообещала, что непременно придет, но то ли забыла, то ли не смогла выкроить время. На глаза наворачивались горячие слезы, когда она осталась сидеть в одиночестве, в глубине души понимая, что мама уже не приедет. Но не успела упасть первая слезинка, как Мэрион заключила девочку в объятия и шепнула на ухо: «Садись с нами, милая, у нас полно места». В каждый момент жизни, когда Луиза особенно остро ощущала отсутствие семьи, недостаток отцовской заботы, бездну между мамой и бабушкой, Питер и его родные были рядом, заполняя эту пропасть.

И дело было не только в том, что Луиза боялась ехать в университет. Просто риск потерять Питера и разрушить мир, который создавался годами, выглядел совершенным безрассудством. Но одновременно с необъятной, как ночное небо, грустью Луиза понимала, что никогда не решится на шаг, которого Питер от нее ждет. Стремление к безопасности слишком глубоко укоренилось в ней, и следовало свести к минимуму любые искушения, чтобы жестокий мир не смог разбить ей сердце.

– Конечно, я буду скучать, – с трудом проговорила она. – По всему этому.

Элен проснулась, открыла глаза и заморгала от яркого солнечного света, пробивающегося по краям плотных штор. Вчерашние события она помнила смутно и обрывочно. Они долго ехали в грузовике до Руана, а потом ужинали посреди дикой какофонии голосов, где все почему-то говорили одновременно. Больница преобразилась. Длинные коридоры, в которых раньше стояла глухая, давящая тишина, ожили, весь Отель-Дьё наполнился звуками, движением, смыслом. Люди только и говорили о высадке союзников, разных версиях случившегося, прибытии раненых в отделения. Бесконечный щебет и шепотки, обсуждение новостей не прекращались. Элен ела молча, не в силах отвести взгляд от красных полумесяцев под ногтями, которые, несмотря на все усилия, так и не удалось отмыть. Элизабет сидела рядом. В отличие от других девушек она не доставала подругу вопросами после возвращения с побережья, поскольку понимала, что та не испытывает ни малейшего желания, да и не может говорить об этом.

– Сестра Дюран просила передать, что у тебя сегодня выходной, – сообщила Элизабет, когда они дошли до общежития.

– Прекрасно, – пробормотала Элен и забралась в кровать, не раздеваясь. Казалось, несколько лет прошло с того момента, как объявили о высадке союзников.

Лицо подруги помрачнело.

– Прости, – сказала Элен, – ты, наверное, думала, что…

– Неважно, – перебила Элизабет и сложила руки на груди. – Мне нужно принять пост у дневной смены. Нас временно перевели в одну из новых палат.

Элен уставились на нее: у них не ожидалось изменений в ближайшие три недели.

– Руководство требует, чтобы все штатные медсестры и монахини работали только с немецкими солдатами, а стажеры вроде нас будут ухаживать за пленниками. Они, в конце концов, никому не нужны.

Элен понимала, что подруга разочарована неудачей союзников не меньше нее, однако новость о назначении не могла не радовать.

– Зато не придется возиться с немцами.

– Да, конечно, – мрачно согласилась Элизабет. – Спокойной ночи.

Элен повернулась на бок, уткнувшись в тонкую подушку, и машинально нащупала мамину записную книжку, которую прятала под матрасом. Она не могла читать записи в больнице, но в те дни, когда тоска по дому становилась невыносимой или хотелось прикоснуться к чему-то родному и близкому, Элен сжимала тетрадь в руках, чтобы почувствовать твердость обложки, незыблемость самого существования этой частицы далекого дома. Хотя даже тетрадь не смогла бы стереть из памяти события этого дня. В тишине общежития Элен продолжала слышать гул моторов, крики раненых, сначала далекие, но постепенно нарастающие. В конце концов они стали такими громкими, что Элен зажала уши руками.

«Дыши, Элен», – прорвался сквозь грохот и вопли тихий голос Томаса. Элен уцепилась за него и за тетрадь, как за спасательный плот, после чего уснула.

В утреннем свете Элен наблюдала за Элизабет, спавшей на соседней койке. Даже во сне та была беспокойной: руки подергивались, губы двигались, словно она спорила с кем-то.

Следовало бы еще поспать перед ночной сменой, но мозг, словно внезапно заработавший старый двигатель, проигрывал события вчерашнего дня бесконечной кинопленкой, и каждый кадр был ярче предыдущего. Не дожидаясь повторного просмотра, Элен схватила обувь и чистую униформу и вышла в уборную.

Через час Элен шла по восточному крылу. Она редко бывала в этой части больницы, разве что иногда забирала расходные материалы или посещала занятия в одной из аудиторий. Классы были оборудованы по-спартански: несколько деревянных скамей и стул для очередного престарелого французского врача, который читал студенткам лекцию. Сейчас в коридоре развернулась бурная деятельность: медсестры и монахини бегали из одних дверей в другие, неся стопки белья и коробки с бинтами и медикаментами. Никто даже не взглянул на Элен, когда она направилась к ближайшей палате.

– Имя, пошальста, – сказал охранник на ломаном французском.

– Элен. Элен Паре.

Молодой солдат проверил бумаги, нашел, кивнул:

– Eintreten[11].

Койки стояли вплотную, от стены до стены. Между ними оставались узкие проходы. Одни раненые сидели на койках, разговаривали, играли в карты, другие пытались ходить на костылях или хромали до переносного туалета, установленного за ширмой у дальней стены палаты. Некоторые лежали в гипсе и невидящими глазами смотрели в облупленный, потрескавшийся потолок.

В палатах, где лежали немецкие военные, было тихо и спокойно, и Элен в основном занималась там сортировкой и раскладыванием постельного белья, а также поддержанием хозяйственных принадлежностей. Здесь же было довольно шумно: пациенты говорили на английском, медсестры и монахини – на французском, охранники, стоявшие у палат, общались на гавкающем немецком. Все голоса сливались в сплошной гул. Элен растерялась, не зная, с чего начать.

Но не успела она ничего сказать, как к ней подошла сестра Дюран с большим ящиком.

– Больные сегодня ничего не ели, – сказала она, и лицо ее, обрамленное белой косынкой, вспыхнуло. Она сунула ящик в руки Элен. – Займись этим.

Элен перевела дух и направилась к солдату, лежащему на койке у одного из массивных арочных окон, которые шли по всей стене палаты. Грудь у пациента была голой, живот перетягивала широкая повязка.

– Здравствуйте, – сказала Элен по-английски и улыбнулась. – Будете есть?

– Да, – солдат приподнялся на локте, – да, пожалуйста.

Она протянула ему яблоко и оторвала кусок от плотной буханки. Паренек уставился на продукты с почти детским восторгом, схватил хлеб и стал жадно есть.

– Спасибо, – пробормотал он, и у него изо рта вылетели крошки. – Merci[12].

Одежда парня была в засохшей крови. Ему требовались свежая одежда, белье, мыло, зубная паста, обезболивающее.

– Я вернусь, – пообещала Элен, показав на его повязку. – Только сначала раздам всем еду.

Солдат благодарно улыбнулся.

В течение следующего часа она обошла всех пленных. Солдаты с изумлением брали еду грязными, запачканными высохшей кровью руками. Элен не вглядывалась в их лица. Странно было после того, что происходило в Дьеппе, оставаться просто медсестрой-стажером. Ей казалось, в то утро уместилась сотня дней, а в больнице время словно застыло.

Когда она дошла до края палаты, ящик был практически пуст. В нем оставался последний кусок хлеба и несколько яблок, побуревших и смятых почти в пюре.

– А я уж думал, ты мне привиделась.

Элен чуть не выронила ящик и повернулась на голос.

Томас сидел на койке, раненая нога была уложена на подушку. Без униформы он выглядел моложе, волнистые каштановые волосы растрепались. Серые глаза смотрели прямо на нее.

– Но ты существуешь.

– Не думала, что ты окажешься здесь, – пролепетала она. – Я боялась, тебя уже…

– Отправили.

– Мне казалось, тебе уберут осколок и все будет в порядке. – Элен кивнула на перевязанное колено Томаса.

– Мне тоже так казалось, – пожал плечами он. – Видимо, рана несколько серьезнее, чем предполагалось. Чертов осколок вонзился рядом с артерией. – Он глянул на ящик у нее в руках. – Там у тебя еда, Элен?

Она поставила ящик, вытащила кусочек хлеба и маленькое подгнившее красное яблоко.

– Совсем немного осталось, прости.

– Со вчерашнего дня у меня крошки во рту не было, разве что немного воды. – Томас улыбнулся и потянулся к еде. – Мне хватит.

Он жадно проглотил хлеб и яблоко.

Элен обвела взглядом палату. Впереди была куча работы, и, если ее застукают за болтовней с пациентом, выговора не миновать.

– Мне надо идти к старшей сестре.

– Зачем уходить прямо сейчас, мы ведь только нашли друг друга, – улыбнулся Томас, вытирая рот.

Элен покраснела. Ей, честно говоря, до этого момента тоже казалось, что она выдумала Томаса. Или, по крайней мере, выдумала его внимательный взгляд и собственный трепет.

– Тебе нужна настоящая медсестра. От меня толку мало.

– Ну уж нет. В конце концов, вчера ты спасла мне жизнь. А я, судя по всему, даже спасибо тебе не сказал. – Голос у него стал очень серьезным.

Когда началась война, многие старались делать вид, что не замечают жестокости, пока сами были в безопасности. Даже мама и дедушка, люди, которыми Элен восхищалась, вели себя шокирующе отрешенно. Если девушка начинала рассуждать про сопротивление, мать немедленно прерывала ее, говоря, что это слишком опасно. Но после ужаса, пережитого на пляже, Элен не могла больше оставаться безучастной и не видеть чужих страданий.

– Разве я могла поступить иначе? – пожала она плечами.

– Ты могла позволить ему застрелить меня, – возразил Томас. – Достаточно было просто отойти в сторону.

– Нет, так нельзя.

– Многие с тобой не согласились бы. – Томас лег на спину и уставился в потолок. Через несколько мгновений он резко сел и расплылся в улыбке: – Я знаю, как тебя отблагодарить. Практикуйся на мне.

Элен недоуменно смотрела на молодого человека. А он продолжал улыбаться, видя ее смущение.

– В каком смысле?

– Ты говорила, что ты ужасная медсестра.

– Вряд ли я употребляла слово «ужасная»…

– Ладно, может, слово было и не такое. – Томас потянул руки вверх, разминаясь. – На самом деле, судя по всему, ты здесь лучше всех.

Она проследила за его взглядом: через несколько коек Доминик, девочка, на несколько недель раньше начавшая обучение, склонилась над солдатом. Взмокнув от испарины, она неловко обрабатывала рану солдату, и тот морщился от боли.

– Мне ни разу не меняли повязку после операции, – пожаловался Томас. – Я, конечно, не разбираюсь в медицине, но, по-моему, так не годится.

– Не уверена, что здесь есть нужные материалы. – Элен внимательно осмотрела его ногу. Парень был прав: кровь просочилась сквозь повязку возле колена. – Попробую найти чистые бинты и йод.

– Прекрасно. Значит, ты меня не бросишь. – Щеки у Томаса слегка порозовели.

– Во всяком случае, не прямо сейчас.

Она испытывала непреодолимое желание опустить руки на его рану и просто исцелить ногу, но понимала, что это не царапина или синяк, которые они так легко убирали вместе с мамой. К тому же в палате было слишком много народу, да и Томас не сводил с нее глаз, так что незаметно приложить ладони не получилось бы. В теле звенели отголоски предупреждений матери: никому нельзя показывать, кто они на самом деле.

Элен сделала глубокий вдох. После Дьеппа у нее не осталось отговорок, она не могла больше говорить, что не готова. Она тоже выжила в этой битве.

– Пойду принесу все необходимое.

– Обещай, что вернешься.

– Обещаю.

На следующий день за завтраком Элен безучастно ковырялась в тарелке. У нее пропал аппетит после того, как она прочла письмо от матери, пришедшее утром. Элен вытащила листок из кармана и перечитала, пытаясь вытащить как можно больше информации из расплывчатых фраз.

Элен рассматривала четкий почерк, элегантные линии букв. «Отослали на какое-то время». Дед сделал или сказал какую-нибудь глупость. Нарушил комендантский час. Страх сжал сердце Элен. Останься она дома, такого не случилось бы. Мать слишком вымотана, слишком занята работой. И вот дедушку забрали в тюрьму или лагерь.

Элен отнесла тарелку к мойке: в горло ничего не лезло. И хотя до смены оставалось еще несколько часов, она решила пойти к пациентам-пленникам. Ей нужно было отвлечься и, если говорить начистоту, хотелось увидеть Томаса, услышать его голос, пока парня не увезли. Никто не спросит, почему она так рано пришла. После Дьеппа врачи и медсестры работали посменно по двадцать четыре часа, в том числе раздобывая бинты, лекарства и еду для раненых. Смены стали ненормированными, все было брошено на оказание посильной помощи.

Элен почти добралась до восточного крыла, когда сзади ее окликнули по имени. У двери, ведущей в монастырь, стояла Сесиль. Она была в чистой отутюженной рясе, волосы собраны в аккуратный узел под косынкой. Она сделала шаг, и яркий солнечный свет упал ей на лицо. Тетя была ужасно бледная, под глазами расплылись темные круги. Как и большинство сестер, она денно и нощно работала в отделении, где лежали немецкие военные.

– Я надеялась отыскать тебя, – сказала Сесиль. Ее каблуки громко зацокали по каменному полу. Медсестры, идущие мимо, покосились на нее и заторопились дальше. – Заходила в общежитие, но тебя там уже не было.

Было странно снова видеть пугающую холодность тетки. Казалось, в Дьеппе между ними что-то фундаментально изменилось, возникло понимание, некое перемирие. Элен даже надеялась, что Сесиль разрешит применять дар целительства в уходе за солдатами-союзниками, чтобы лечить их раны и ожоги.

– Можно переговорить с тобой? – с непроницаемым видом спросила Сесиль.

Элен кивнула.

– Наедине. – Монахиня показала на дверь: – Следуй за мной, пожалуйста.

Племянница прошла за ней в маленькую часовню монастыря, куда мирских медсестер обычно не пускали. По сравнению с просторной церковью Святой Магдалины с прекрасной акустикой, парящими каменными арками и огромными окнами, тут было скромно и просто: всего одно витражное окно, грубо отесанные каменные стены. Места в часовне было мало, но не создавалось ощущения замкнутого пространства, способного вызвать приступ клаустрофобии. Напротив, здесь было уютно и спокойно, словно в простом помещении уместился целый мир.

Одним из каменных изваяний была Богоматерь, другую святую Элен не узнала. Возле статуй горел ряд свечей, их дрожащее пламя отбрасывало оранжевые блики. По обе стороны от центрального прохода стояли простые деревянные скамьи.

– Присядь, – предложила Сесиль.

Элен сначала преклонила колени в проходе к алтарю, а затем села на скамью. Сесиль опустилась рядом, так близко, что мягкая белая ткань рясы коснулась пальцев Элен.

– Я чувствую, что обязана просить у тебя прощения, – сказала Сесиль, глядя прямо перед собой.

Элен покосилась на пламя свечей, к которому был прикован взгляд Сесиль. Неужели тетя пожалела, что взяла ее с собой в Дьепп, или сочла, что племянница не справилась?

– За что?

– Я не должна была просить тебя. – Сесиль сплела пальцы. Она выглядела спокойной и отрешенной, как статуи в часовне. – Понимаешь, в Дьеппе я плохо контролировала себя. Мне не следовало просить тебя о том, что я сама делала. И самой не следовало этим заниматься. Нам обеим не следовало. В нашу первую встречу я говорила серьезно. Тот… тот дар, что есть в нас с тобой, – не Его благословение. И когда настал час испытаний, я не только сама совершила ошибку, но и тебя сбила с толку. И мне искренне жаль, что так случилось.

У Элен перехватило дыхание. Да, тетя запретила ей заниматься целительством сразу по приезде, но она была уверена, что после Дьеппа все изменилось.

– Мы помогли людям, – возразила она, – это не может быть ошибкой.

– Наши действия на том пляже – святотатство.

Элен ушам не верила. На пляже было очень много боли и страха, день выдался кошмарный, но она цеплялась за то, что помогала умирающим уйти спокойно. После стольких лет она наконец ощутила силу своего дара, а тетя пыталась представить его непотребным и уродливым.

– Как ты можешь так думать и чувствовать?

– Раньше я тоже думала по-другому, – тихо ответила Сесиль. – Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас. В то время я легко впадала в грех, следуя за своей матерью. Но теперь… я нашла спасение здесь. Меня приняли, когда у меня ничего не было за душой. Монастырь спас меня, Элен, я обязана ему и другим сестрам жизнью и поклялась Господу Богу соблюдать Его законы.

Элен не понимала, от чего нужно было спасать тетю и как церковь, которая испокон веков преследовала целительниц, могла стать ей убежищем. Но Сесиль подняла руку, не дав племяннице произнести ни слова.

– Я привела тебя сюда не для обсуждений, – подытожила она. – Лишь хотела извиниться за свое необдуманное решение. Сказанное тебе в день приезда остается истиной. Способности наши противоестественны, им нет места в святых стенах. И я запрещаю применять их. Если подобное повторится, тебе придется покинуть больницу.

Сесиль встала и преклонила колени в проходе напротив алтаря. Элен вскочила со скамьи, кровь стучала в ушах. Она не могла принять то, что сказала Сесиль.

– Но я же видела, как ты помогала умирающим. – Перед глазами снова встала пляж и фигура Сесиль, которая склонялась над солдатами, прикасалась к ним. Что же изменилось? – Почему ты вообще взяла меня с собой? Мне не стоило ехать в Дьепп. По какой причине ты выбрала именно меня?

Сесиль поднялась с пола и оказалась лицом к лицу с племянницей. В глазах у монахини была искренняя мольба, словно сама себе она задавала те же вопросы.

– Я не выбирала тебя, Элен. И ничто из того, что со мной происходит, не выбирала.

Она посмотрела на племянницу долгим взглядом, отвернулась и вышла. Далекий звон колоколов разнесся по монастырю, разрывая тишину.

Ночная смена прошла в движении. Хотя днем десяток солдат отправили в немецкую тюрьму, отделение все равно было переполнено. Но Элен, то ли привыкнув к хаосу последних дней, то ли отчаянно стараясь отвлечься, впервые четко контролировала происходящее. Элизабет тоже работала с повышенным усердием. И хотя подруга оставалась замкнутой, но все же немного расслабилась, когда ее определили ухаживать за солдатами британских и канадских войск. Присутствие солдат союзников давало слабый проблеск надежды, доказывало, что за пределами оккупированного мира идет борьба.

Когда пациенты уснули, Элизабет и другие медсестры-стажеры начали собирать и готовить необходимое для дневной смены, а Элен тихонько прокралась к Томасу.

– Я надеялся, что ты придешь поздороваться, – обрадовался он.

– У меня обход, – соврала девушка, стараясь говорить ровно и тихо.

– Конечно, – с напускной важностью отозвался он и приподнялся на руках, помогая себе сесть. – Можешь остаться ненадолго?

Элен посмотрела на других медсестер. Нужно было идти помогать им. Томас задумчиво наклонил голову, а потом ослабил бинты на ноге и начал их разматывать.

– Что ты делаешь? – Она потянулась остановить его, но не успела.

– Нужно сменить повязку, – объявил он, положив возле колена старые бинты. – Теперь тебе придется остаться.

Элен скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри потихоньку расправляется пружина, державшая ее в напряжении весь день.

– Не надо было так делать, – строго пожурила она парня.

– Но теперь-то уже поздно сокрушаться, верно?

Элен села на край койки и принялась скручивать бинты. На самом деле она была рада предлогу побыть с Томасом чуть подольше в маленьком драгоценном мире, который они создали. С ним было тепло, будто она выходила во двор, где солнце сияло даже во тьме.

– Как ты себя чувствуешь?

Вблизи лицо у него было бледнее, чем раньше. Лоб по линии волос покрылся мелкими каплями испарины.

– Когда ты пришла, стало лучше, – игриво ответил он.

– Ты ведь обычно так не говоришь, да? – Элен закатила глаза.

– Тебе не нравится? – улыбнулся он. – А я считал себя очаровательным.

– Может, ты и очарователен, – она расправила бинт, – но не честен.

– Я нормально себя чувствую, – заверил Томас уже искренне, – спасибо.

– Боялась, что не увижу тебя больше, когда вернусь, – призналась Элен, обдумывая, что сказать дальше. Он был честен с ней, рассказывая о доме и семье, и ей тоже хотелось говорить честно. – Я рада, что ты еще здесь.

– Куда лучше, чем быть не здесь, верно?

– Глупость сказала, – смутилась Элен и покачала головой.

– Вовсе нет, – возразил Томас, наблюдая, как она медленно бинтует ему ногу. – Это было мило.

Они сидели в уютном молчании, пока Элен не дошла до колена. Кожа вокруг него стала почти горячей.

– Ты точно хорошо себя чувствуешь?

– Врач смотрел сегодня, – вздохнул Томас. – Сказал, кожа красновата, и насыпал порошок сульфаниламида. К утру должно стать лучше.

Элен встревожилась. По опыту работы с матерью она знала, как быстро незначительные воспаления могут дойти до сепсиса. В голове промелькнули страницы записной книжки, где упоминались средства против инфекции. Вот бы она была дома и могла достать нужные ингредиенты! Она взяла бы засушенную душицу и шалфей для припарки или заварила бы ромашку. Она пыталась убедить себя, что Томаса осмотрел врач, что современная медицина не менее эффективна, чем травы матери. Но бледность Томаса пугала.

– Нужно измерить температуру.

– Нечего волноваться, ерунда, – махнул рукой Томас. – Можно задать тебе вопрос?

Элен нахмурилась и покачала головой.

– Да все нормально, Элен. Правда. Но хотелось бы немного отвлечься.

– Хорошо, но если…

– Я спрошу доктора по поводу ноги, когда он придет. Обещаю.

– Ладно. Задавай свой вопрос.

– Чем ты хотела бы заниматься после войны? Если бы можно было делать что угодно.

Она подумала о дедушке, который сидел где-то в тюрьме, о своем родном городе, оккупированном немцами.

– Почему ты считаешь, что будет какое-то после?

– Ну зачем ты так? – мягко упрекнул он.

Элен очень хотелось верить в лучшее будущее, как Томас, но внутри была пустота.

– Раньше я думала иначе.

– Что изменилось?

– Всё.

– Тебе было страшно, когда началась война?

– Да, особенно в самом начале. – Элен продолжала медленно накладывать повязку. – Когда немцы вошли в наш город, дедушка все утро сидел за столом на кухне и плакал. Мне было пятнадцать. И когда я все это увидела, сразу поняла, что наш мир закончился.

От мысли о том, что сейчас за столом никого нет, что в родном доме нет дедушки, у Элен сжалось горло.

– А потом? – спросил Томас.

Она вздохнула, сконцентрировавшись на повязке, проверила, достаточно ли крепко получается и не туго ли.

– В целом многое осталось прежним: люди ходят на работу, в школу. Когда тепло и солнечно, когда цветут деревья, может даже показаться, что все так же, как раньше. А потом понимаешь, что просто на мгновение задержала дыхание.

– Все будет как раньше. Твое «до» вернется, Элен.

Она кивнула, хоть и не верила его словам. Если и была надежда, что война закончится, она разбилась о скалистые берега Дьеппа. И жизнь окончательно рассыпалась на мелкие кусочки, когда она узнала про дедушку. Даже если случится чудо и союзники победят, даже если оккупация закончится, ничто уже не будет прежним.

– И все-таки, если представить на мгновение, – Томас поймал ее взгляд, – что ты можешь делать все, что захочешь, и поехать куда угодно. Ты вернешься домой и будешь работать вместе с мамой?

Элен взяла булавку, чтобы зафиксировать повязку. Она уже несколько лет не помышляла о будущем за пределами Онфлера. В детстве отец рассказывал ей о разных местах земного шара и описывал города, пустыни и горы так ярко, что ей казалось, будто она сама их видела. Элен мечтала когда-нибудь посмотреть чужие края своими глазами. Но ее мир наглухо замкнулся в тот день, когда отца похоронили. Она не смогла бы оставить мать одну.

– Конечно, в Онфлере вся моя жизнь.

– Но ведь сейчас ты здесь, – возразил Томас. – Да и не обязательно навсегда оставаться в родном городе.

Когда он это сказал, Элен показалось, словно между ними протянулась тонкая нить возможностей, мыслей о том, что жизнь может быть полной и безопасной вдали от руин ее родного дома.

Томас взял Элен за руку так легко и непосредственно, словно делал это уже тысячу раз.

– Закрой глаза. Представь, чего хочешь на самом деле, чем мечтаешь заниматься, какой надеешься видеть свою жизнь.

Элен чувствовала себя глупо, но послушалась. Сначала представлялась только единственная известная ей реальность: Франция, Руан и Онфлер. Она не сомневалась, что останется здесь до конца своих дней, будет работать целительницей вместе с матерью, выйдет замуж за рыбака: тихая жизнь, наполненная служением, в которой тем не менее найдется место и для любимых занятий. До войны она рисовала, каталась к морю на велосипеде. Сейчас Онфлер, загаженный немцами, вызывал клаустрофобию. Не верилось, что когда-нибудь все будет по-прежнему. И тогда Элен представила большой и широкий мир за пределами Франции. Она могла бы жить где-то за океаном. Например, в Америке, где так много открытого пространства, обширных земель с далекими бесконечными горизонтами.

Потом она увидела себя зрелой женщиной. Предназначение у нее такое же, как у матери, служить светом для людей, но она мягче, больше открыта миру, не тяготится грузом обязанностей.

– Она прекрасна, твоя жизнь? – спросил Томас, крепче сжимая ее руку. Элен кивнула, а перед ее внутренним взором сменялись картины, пока она не увидела тот же мир, что видел ее новый друг, – место, где она могла бы стать счастливой, обрести цельность и гармонию.

Хлопнула дверь в палату, и Элен открыла глаза.

– Доктор Вебер идет с обходом, – забеспокоилась она, очнувшись от грез. – Мне нужно идти работать. А тебе пора отдохнуть.

– Прежде чем уйти, задай мне тот же вопрос. – Томас все еще крепко держал ее за руку. – Спроси, что я хотел бы делать.

– И что же ты хотел бы делать? – Ее губы тронула улыбка. Так хотелось еще хоть несколько минут разделять с молодым человеком его оптимизм. – С твоим «после».

– Сначала я поехал бы ненадолго домой. Увиделся бы с мамой, которая волнуется за меня, и с младшими сестрами… – Он умолк на мгновение, и в глазах у него было столько грусти, что у Элен сжалось сердце. – Я сказал бы отцу, что поступил правильно, а он зря думал, будто я совершил ошибку. А потом сказал бы слова, на которые раньше не осмеливался. Что я не хочу работать вместе с ним и провести всю жизнь, управляя текстильной фабрикой, пропадая там целыми днями и ругаясь по поводу вещей, которые для меня не имеют никакого смысла. Отец сначала разозлится, но потом поймет и примет мое решение, а потом… я куда-нибудь поеду.

– Куда? – спросила она. Как чудесно было находиться в волшебном мире возможностей!

– Да хоть куда! Ненадолго. – Он широко зевнул и лег. – В Мексику. В Азию. А то и в Африку. А после поселюсь на берегу океана, где никогда не бывает холодно.

Доктор Вебер шел по палате.

– Мне нужно идти, – шепнула она, осторожно высвобождая руку. Молодой канадец уже дремал, но отпускал ее неохотно, словно невидимая сила держала их руки вместе. – Спокойной ночи, Томас.

– Может быть, выберу Калифорнию, – пробормотал он. – Тебе там тоже понравится.

Элен тихонько, чтобы не разбудить его, поднялась и пошла работать. И ей казалось, что тело стало легче, что ее несет над землей сила надежды Томаса.

Луиза широко зевнула, шагая по теплой кирпичной дорожке. Питер еще крепко спал на диване. Они гуляли почти до рассвета, пока небо над горами не озарилось розовым. Обсудили тысячу мелочей, каждая из которых была несущественной по сравнению с реальностью происходящего. Но на несколько прекрасных ночных часов между ними все стало как прежде.

Бабушку Луиза нашла в саду, где та пропалывала грядки.

– Доброе утро, – сказала Камилла, увидев внучку.

– Прости, я что-то разоспалась. – Луиза присела рядом на корточки, заметила увядшую гортензию и собралась потренировать на цветке свои способности, но, заметив озадаченное выражение лица бабушки, решила, что сейчас не время.

– Тебе нужно было выспаться. – Камилла сняла садовые перчатки. Она поднялась, оглядела кучу сорняков и вздохнула. – Я работаю в саду, когда чувствую себя подавленной. Сейчас уже не так активно, поскольку спина долго не выдерживает. Но все равно это занятие кажется мне умиротворяющим.

В лучах утреннего солнца ее лицо казалось бледным. Луиза привыкла видеть, как бабушка таскает огромные корзины в саду или, взобравшись на стремянку, подрезает деревья, но сейчас Камилла выглядела хрупкой и уязвимой.

– Сегодня чудесный день. – Бабушка сунула перчатки в карман. – Езжай в парк, и Питера возьми с собой. Можете воспользоваться моим пропуском. Или отправляйтесь в Сахарную лощину. Помнишь, ты там купалась в детстве? Это совсем рядом.

Луиза смутно помнила прозрачную горную реку и как сидела на гладких камнях и хихикала, когда вода щекотала ей пальцы ног. Питеру бы там понравилось.

Камилла улыбнулась, но как-то натянуто, будто ее что-то тревожило.

– Кстати, я попросила твою маму снова приехать. Нам втроем надо кое-что обсудить перед твоим отъездом в Нью-Йорк. – Она похлопала внучку по плечу. – Твоя мама сказала, что сможет приехать сегодня днем, когда закончит кое-какие дела, так что можешь погулять до ее приезда. – Не дожидаясь ответа, она встала и направилась к дому.

– Я не хочу разговаривать с мамой. Сейчас не хочу, – возразила Луиза. К тому же она уже попросила Питера отвезти ее домой.

Камилла остановилась и снова повернулась к ней.

– Пожалуйста, поговори с Бобби. Ради меня.

Голос у нее был такой взволнованный, что Луиза невольно кивнула.

– Отлично, – улыбнулась Камилла, возвращаясь к спокойному тону. – Схожу на ферму, погляжу, там ли Кэролайн. Она тоже может поехать с вами. Уверена, она будет в восторге оттого, что у нее сегодня появится свободное время.

Луиза смотрела вслед бабушке, а цветы вокруг тянулись навстречу утренним лучам июньского солнца.

Тяжело дыша, Луиза вместе с друзьями поднималась по тропе к Сахарной лощине. Было ужасно жарко, но тень от густых разлапистых ветвей деревьев укрывала от палящего солнца. Каждое деревце, папоротник и клочок мха были такого яркого и насыщенного зеленого цвета, будто росли в дебрях тропического леса, а не на древней разрушающейся горе в Аппалачах.

– Ты не устала? – окликнул сзади Питер. Сам он ничуть не запыхался и даже почти не вспотел. Для него это было первое лето со времен средней школы, когда он не тренировался перед осенним сезоном. Тем не менее он оставался в раздражающе прекрасной форме, в отличие от Луизы, которая посещала только обязательные занятия физкультурой.

– Да ничего. Подъем не такой уж сложный. – Луиза вытерла пот со лба.

– Твоя бабушка так и сказала: даже маленькие дети справляются. Да, по-моему, именно так она и сказала, – ухмыльнулся он, и сердце девушки, и без того колотившееся от подъема в гору, забилось еще быстрее. – Готова сдаться?

Но Луиза не собиралась отступать. Она ответила ему беспечным тоном, обычным для них еще неделю назад, до того, как в разговоре стало трудно подбирать слова:

– Еще чего. Я никогда не сдаюсь.

Питер открыл было рот, но она опередила его:

– Знаю, что́ ты сейчас скажешь. Хоккей на траве не считается.

Парень широко улыбнулся и склонил голову набок.

– А верховая езда? Или физкультура в средней школе.

– На верховой езде настояла мама. И я занималась почти год. И вообще, заткнись, – буркнула Луиза. По правде говоря, она была рада возвращению прежнего Питера. Он снова зашагал рядом с ней, поднимаясь по тропинке.

Кэролайн давно скрылась из глаз, быстро уйдя вперед. Она согласилась поехать с ними по настоянию бабушки Луизы, но бо́льшую часть поездки вела себя тихо и сдержанно.

– У нее все в порядке? Я про Кэролайн, – произнес Питер, словно прочитав ее мысли.

– Не совсем.

– Что случилось?

– Ее мама болеет. Рак. Не так много времени осталось.

– Черт, – ругнулся Питер, – как ужасно.

– Да уж, – ответила Луиза. Она тщательно подбирала слова, боясь ляпнуть лишнее, поэтому не стала рассказывать о Саре, стараясь лишь частично упоминать обстоятельства, по которым осталась в Крозе. – Вообще-то, вчера я ездила с бабушкой навестить ее.

– Ого, наверное, то еще испытание? – Питер внимательно смотрел на нее.

Она кивнула. Друг всегда умел считывать ее мысли и настроение.

– Тяжело было, – призналась Луиза и посмотрела вверх, но Кэролайн по-прежнему нигде не было видно. – Но я помогала бабушке. И мне показалось, что маме Кэролайн стало легче. Это действительно… потрясающее чувство.

– Конечно, – улыбнулся ее спутник, – так и есть. Тебе это всегда прекрасно удается.

Луиза смахнула комара с руки, пытаясь осмыслить услышанное.

– Что именно мне удается?

– Заботиться о людях, – просто ответил он, повторив слова бабушки.

– О чем ты? – промямлила Луиза. – Я не…

– Не скромничай. – Он взял ее за руку. – Я говорю это не для того, чтобы начать спорить или вернуться к тому, что мы уже обсуждали. Но ведь ты всегда заботишься о людях. О своей маме, обо мне. Я имею в виду, что ты, должно быть, потратила целый год жизни, помогая мне с учебой и домашкой. Ты помогаешь моей маме в саду и говоришь, что это в удовольствие. Для тебя всегда другие люди на первом месте. С того самого дня, как мы познакомились. Поэтому я…

– Что? – подхватила Луиза, хотя знала, что он собирался сказать. Дрожь пробежала у нее по телу. Хотелось снова услышать от него те слова.

Он, не отрываясь, смотрел на нее, и она не отводила взгляд: его длинные темные ресницы, сила произнесенных слов и намерение, читавшееся у него в глазах, – все это заставляло сердце биться чаще. Питер шагнул вперед, и Луиза почувствовала, как между ними пробежал электрический разряд. Ее тело само потянулось к парню, вопреки воле разума.

– Ребята, вы там как, нормально? – откуда-то сверху окликнула их Кэролайн.

Луиза отпрянула, чуть не наскочив на огромный камень.

– Отлично! – крикнула она в ответ.

Впереди показалась Кэролайн. Она отпила глоток воды из бутылки.

– Далеко еще? – спросил Питер.

– Нет, уже близко. Просто идите за мной.

Спустя пару минут они достигли небольшого скального выступа. Под ним шумел водопад, образуя большую запруду для купания. Вода переливалась десятком разных цветов сразу в зависимости от того, как падал свет: темно-зеленая по краям, ярко-аквамариновая в местах, куда попадали прямые солнечные лучи, и почти прозрачная на мелководье, где в деталях можно было рассмотреть гладкое скальное дно.

– Ух ты! – восхитилась Луиза, подходя к краю.

– Ну что, стоило подняться сюда? – спросила Кэролайн.

– Определенно, – кивнул Питер.

– А где спуск к воде? – повернулась к ним Луиза, вцепившись в лямки рюкзака и стараясь не обращать внимания, как внутри покалывает возбуждение. – Там?

Явной дороги, ведущей вниз, не наблюдалось, но можно было пробраться к воде по камням.

– Вон там есть тропинка, она огибает скалы. Если хотите, спускайтесь по ней. – Кэролайн поставила рюкзак на землю, сняла бейсболку и начала стаскивать обувь.

– А ты как будешь спускаться? – поинтересовалась Луиза.

– Просто и быстро. – Она поставила ботинки рядом с рюкзаком, аккуратно сложила носки и кивнула на длинный канат, свисающий с дерева справа от нее. Кэролайн схватила веревку и протянула Питеру: – Хочешь прыгнуть первым?

Он замялся. Луиза понимала: конечно, Питер хочет прыгнуть. Но сама она боялась высоты, и ему не хотелось оставлять ее одну, точно так же как он пропускал все веселье на вечеринках и танцах, где она, интроверт, чувствовала себя слишком неловко, поэтому Питер отсиживался на задних скамьях на школьных мероприятиях, просто чтобы быть с рядом ней.

– Он прыгнет, – громко сообщила Луиза, прежде чем Питер успел ответить. – И я тоже.

– Серьезно? – изумился он.

Не обращая внимания на тревогу, Луиза кивнула. Ее страх высоты служил Питеру неиссякаемым источником для подколов. Он любил подтрунивать над ней всякий раз, когда она отказывалась кататься на колесе обозрения на ярмарке штата или когда на весенней экскурсии с классом она единственная не вышла на обзорную площадку Эмпайр-стейт-билдинг.

Кэролайн обхватила веревку и улыбнулась подруге, после чего прыгнула, перелетев за край выступа, и плюхнулась в воду.

Луиза выглянула вниз и увидела, как девушка выныривает на поверхность.

Пару мгновений они с Питером стояли в тишине. Ее тянуло к нему, как магнитом, и Луиза стояла неподвижно, пока не почувствовала, что способна противостоять этому притяжению. Она сосредоточилась на мысли, что поддаться обаянию Питера просто нечестно, ведь через три дня она уезжает.

– Ты правда хочешь прыгнуть? – спросил он, прерывая ее мысли. – Ты вовсе не обязана.

Луиза нервно сглотнула. Она не могла дать ему всего, что он хотел, но могла подарить последнее общее воспоминание. Она протянула парню руку.

– Вместе?

Его лицо расплылось в такой ослепительной улыбке, что Луиза ощутила ее отражение на своей коже. Они взялись за руки и вместе побежали к краю скалы.

Когда они возвращались на парковку, воздух потяжелел: со стороны долины надвигалась летняя гроза. Волосы и одежда Луизы промокли насквозь после купания, кеды хлюпали при каждом шаге, но она чувствовала себя легче и счастливее. Они провели почти два часа, плавая и нежась на солнышке, болтая о музыке, сериалах и книгах.

Несмотря на дневную передышку, каждый шаг обратного пути приближал их к реальности. Дома Луизу ждали мама и бабушка. Питер и Кэролайн тоже притихли, будто осмысливая реалии жизни. Луиза знала, что Питер с ужасом думает об осени, ведь все его друзья уедут учиться в колледж, а он останется в Ричмонде. Кэролайн, очевидно, была погружена в гораздо более тяжелые мысли, связанные со страшными последствиями болезни матери.

Когда они добрались до крутого поворота тропы, раздался первый раскат грома.

– Осталось совсем немного, – сказала Кэролайн.

Небо над ними пока было ясным, но Луиза знала, с какой скоростью грозы могут обрушиваться с гор.

Они ускорили шаг; Кэролайн шла впереди, Луиза замыкала троицу.

Питер, взглянув в телефон, произнес:

– Моя мама будет в бешенстве. Я ей сказал, что к этому времени уже буду дома.

– Прости, я не представляла, что маршрут окажется таким длинным, – сказала Луиза, слегка поскользнувшись на очередном камне. Она хотела было предупредить Питера, чтобы он был осторожен, но в этот момент парень тоже поскользнулся и грохнулся на землю.

Луиза добежала до него и опустилась на колени рядом с ним.

– Да ты прикалываешься надо мной, – пробормотал он, хватаясь за лодыжку и пытаясь принять сидячее положение. – Мне уже даже смешно. Чертова автомобильная авария два дня назад, а теперь еще и это. Ты приносишь несчастье, я угадал? – попытался пошутить он, хотя по глазам было видно, как ему больно.

– Сможешь опираться на ногу? – спросила Кэролайн. Внезапно поднялся ветер, пронесся сквозь кроны деревьев и закружил листья в воздухе.

Питер стиснул зубы и попробовал пошевелить лодыжкой.

– Похоже, я там что-то повредил.

Луиза машинально положила руку ему на ногу, а когда поняла, что делает, было уже слишком поздно. Она мгновенно почувствовала жар, когда ладонь соприкоснулась с его кожей, и дрожь пробежала по нервным окончаниям.

– Я не… – Над ними снова прогремел гром, не дав Питеру договорить. Его взгляд переместился с ее лица на руку, лежащую на лодыжке. Повисла почти осязаемая тишина. Луиза ощущала, как она окутывает тело, словно они втроем оказались в маленьком укромном кармашке.

Она отпрянула, теребя лямку рюкзака.

– Нужно поскорее вернуться к машине, пока гроза не началась. Мы тебе поможем, Питер, – Луиза встала и опустила руки.

Парень медленно поднялся. Сначала он ступал с осторожностью, затем перенес вес тела на поврежденную лодыжку.

– Непохоже, что мне нужна помощь. Больше не болит. Нисколечко.

– Вот и отлично, – неловко пробормотала Луиза. Избегая смотреть в глаза друзьям, она побежала вниз по тропе, а ветер яростно завывал ей вслед. Раздался еще один оглушительный раскат грома, небо раскололось, и лес накрыла серая пелена ливня.

Дождь барабанил по ветровому стеклу. К тому времени, как они подъехали к дому Кэролайн, дорога превратилась в реку из красной глины.

– Спасибо за… этот день, – поблагодарила на прощание Кэролайн с заднего сиденья, вылезла из машины и побежала к дому.

– Гроза скоро закончится, – сказала Луиза Питеру, пытаясь разрядить обстановку и надеясь, что они забудут о происшествии на тропе. – Небо проясняется. Когда ты поедешь домой, погода как раз наладится.

Питер лишь кивнул в ответ.

Больше всего на свете Луизе хотелось провести следующие два дня с ним в Ричмонде. Но такое безрассудство могло разрушить все планы и сломать привычную жизнь.

Спустя несколько минут, когда они проезжали мимо фермерского киоска, Питер резко свернул на пустую парковку. Дождь к тому моменту перестал.

– Думала, ты подбросишь меня до дома.

Питер припарковался и отбросил мокрые вьющиеся волосы с глаз.

– Луиза, что там произошло?

Работал кондиционер, парень пристально смотрел на нее, и в машине вдруг стало тесно. Луизу накрыл приступ клаустрофобии.

– Ты о чем?

– Только, пожалуйста, не делай вид, будто не понимаешь.

– Но я не… – В отчаянных поисках объяснения Луиза закрыла глаза, чувствуя, как капли воды с волос стекают по лицу. – Я не могу сказать прямо сейчас.

– Почему ты на самом деле приехала в Крозе? Из-за аварии? Из-за того, что ты сделала… как ты меня… – Он поерзал на сиденье.

– Я только оказала первую помощь, сделала непрямой массаж сердца, – попыталась увильнуть Луиза.

– Не только, и мы оба это знаем. – Питер посмотрел на свою лодыжку. – Я почувствовал. Что бы это ни было.

Луизу бросило в дрожь.

– Прошу, Питер, не надо. Я очень хочу рассказать тебе, рассказать обо всем. Но это слишком сложно, и…

– Ты меня обманываешь, – настаивал парень, – и насчет тропы, и насчет аварии.

Луиза покачала головой, как будто могла заставить его взять свои слова и вопросы обратно. Она чувствовала, как все запутывается, и отчаянно пыталась преодолеть хаос.

– Нет, – слабо произнесла она, – я тебя не обманываю. Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Что на самом деле произошло после аварии, Луиза? Почему я выжил? Как вышло, что на мне не осталось ни царапины? И почему ты сразу же уехала к бабушке, ведь твоя мама ненавидит ее? Просто в голове не укладывается, но я был готов не спрашивать ни о чем. А теперь, когда мы спускались… – Питер положил руки на руль. – Будь честна со мной. Расскажи, что случилось на самом деле.

Ей казалось, что легкие сжимаются, становилось трудно дышать.

– Я не… Я не могу.

– Не можешь или не хочешь?

– Питер, прошу, давай просто поедем домой. Будем следовать нашему плану. Ведь я уезжаю, и… Мы можем просто забыть об этом?

– Нет, – печально ответил Питер, – не можем.

Луиза отстегнулась, потому что не хотела оставаться с ним в машине ни секундой дольше. Она открыла дверцу и бросилась в сад, петляя между деревьями, чтобы, даже если Питер последует за ней, он не смог ее найти. Она шлепала по лужам, забрызгивая ноги красной грязью. Потом побежала, долетела до края сада, спустилась с холма к ручью. Там, где трава сменилась каменистым берегом и где ее не было видно с парковки, она позволила себе остановиться.

С колотящимся сердцем Луиза наклонилась вперед, глядя, как мутная дождевая вода стекает по камням. Вдали пологая, окутанная облаками гора сонно вздымалась к небу, испещренному розовыми и оранжевыми полосами.

Спустя несколько мгновений Луиза заметила большую черную фигуру на другой стороне ручья. Это был медведь размером с валун, он лежал в высокой траве с полевыми цветами, и его едва было видно.

Она вошла в ручей, лихорадочно соображая. Должно быть, там другой медведь: всего лишь совпадение. Она охнула, когда ледяная горная вода наполнила кеды, и, спотыкаясь о скользкие камни, добралась до берега ручья шириной в несколько футов, где трава доходила ей до колен.

Когда Луиза вышла на противоположный берег, медведь оказался совсем близко. Но теперь страха у нее не было. Зверь лежал неподвижно, его глаза были пусты. Тот же самый медведь, поняла она с необъяснимой уверенностью и невольно вздрогнула. Перед мысленным взором промелькнуло лицо Питера, вспомнилось тепло в ее руках – то самое, которое недавно вернуло медведя к жизни. Только теперь это тепло исчезло, когда она прикоснулась к спутанной шерсти зверя.

Луиза откинулась на мокрую траву. В памяти эхом отозвалась фраза, услышанная много лет назад. Ее произнесла прабабушка Элен незадолго до своей смерти, в одну из последних прогулок по саду.

Обычно Элен была ласкова с правнучкой, у них были свои, особенные отношения. Прабабушка всегда была готова предложить девочке угощение или маленькую безделушку из корзинки, которую обычно берегла для гостей. Но в тот день ее глаза были полны печали, какой Луиза прежде не видела. Камилла объяснила внучке, что Элен кажется, будто она вернулась в Руан времен войны. Она снова и снова твердила одни и те же три слова на французском языке, но в конце концов перешла на английский и повторила фразу Луизе, словно хотела, чтобы девочка ее поняла. А потом Камилла взяла внучку за руку и сказала, что пора уходить, и до настоящего момента те слова казались Луизе пустыми, лишенными смысла: «Это не навсегда».

Мысли блуждали где-то далеко, когда Элен пришла к пяти часам на службу в церковь Святой Магдалины, возвышающуюся в восточной части Отель-Дьё. Медсестры-студентки должны были в обязательном порядке посещать по меньшей мере одну службу в неделю. Хотя сама Элен лучше бы поспала или навестила Томаса, она знала, что получит выговор, если не пойдет на мессу.

Она водила пальцами по деревянной скамье, едва слыша проповедь священника. Все мысли ее были о Томасе, о том, с какой нежностью он смотрел на нее, как крепко держал ее за руку.

Она очнулась только после того, как другие прихожане встали и пошли к выходу: служба закончилась. Элен преклонила колени рядом со скамьей, зная, что сестры наблюдают за ней, потом выпрямилась и поспешила к центральному выходу. Пространство церкви напоминало большую темную пещеру: широкие каменные арки и массивные колонны устремлялись прямо к небу. Элен прошла мимо стены, возле которой стояло множество мерцающих свечей, и выбралась через гигантскую деревянную дверь во двор.

Полуденное солнце било в глаза. Не успела Элен привыкнуть к нему, как перед ней внизу на ступенях появилась взволнованная Элизабет. Элен резко остановилась, не понимая, что здесь делает ее подруга, ведь она ходила на службу вчера и не отличалась особым рвением, чтобы добровольно посещать церковь два дня подряд.

– Что случилось?

– Я прилегла поспать, но тут одна из девушек заглянула к нам в комнату. – Элизабет умолкла, подождав, пока стайка прихожан удалится на безопасное расстояние и не сможет ее расслышать. – Речь о Томасе, Элен.

Внутри все сжалось. Она же видела его только что, утром, и он был в прекрасном расположении духа.

– У него начался жар, – понизила голос Элизабет, потому что мимо снова прошли люди, – сразу после ночной смены. Началось воспаление. Доктор Вебер забрал его в операционную, чтобы прочистить рану. Я решила, что надо сказать тебе, ведь ты с ним знакома. Я видела, как вы разговаривали во время последних ночных смен.

Элен схватила подругу за руку.

– Расскажи мне, что случилось.

– Говорит, у него развился сепсис. И… началась коагуляция крови, тромб закупорил легочную артерию. Ничего нельзя было сделать.

Элен похолодела.

– У него остановилось сердце. Томаса не смогли спасти.

Зелень травы и синева неба вдруг померкли, из них словно высосали все краски.

– Где он? – спокойным голосом спросила Элен.

– В каком смысле?

– Где он? – повторила Элен так громко, что подруга вздрогнула. – Он еще теплый?

– Мне кажется, у тебя шок.

– Он все еще в операционной? – Элен машинально шагнула на ступеньку вниз.

– Не уверена… Я не знаю.

Ноги словно налились свинцом, но надо было идти дальше.

– Куда ты? – осторожно спросила Элизабет.

Элен молча спустилась и пошла по двору. Она слышала шаги сзади по гравиевой дорожке: подруга догоняла ее.

– Мне ужасно жаль. Давай пойдем в какое-нибудь тихое место и поговорим.

– Отстань от меня, – прервала ее Элен. Вынужденная грубость: Элизабет не должна помешать ей. Элен не замечала никого и ничего, пока шла быстрым шагом через двор мимо охраны, которую видела еще по дороге в церковь. Она спешила в больницу и слышала только шелест своего дыхания, стук сердца в ушах. По коридору первого этажа она направилась в операционную.

Вокруг было пусто: плановые операции закончились, все ушли. Только уборщик-француз мыл пол в конце коридора. Заметив девушку, он поднял голову. Седой и сгорбленный, этот бедолага, скорее всего, был на пенсии, но ему пришлось работать, поскольку молодежь ушла на фронт. Он кивнул и продолжил мыть пол. Она сунулась в одну операционную, потом в другую, прошла до конца коридора – везде пусто. Наконец осталась последняя дверь.

В стенах, отделанных квадратной плиткой, не было окон, с потолка спускались массивные круглые лампы. Возле двери находилась широкая раковина, а у противоположной стены стоял огромный стеклянный шкаф с расходными материалами и медикаментами.

В центре располагался длинный стол, и на нем лежало тело под тонкой белой простыней. Элен охватила паника. Она откинула простыню, и по рукам пробежал жар. Томас выглядел почти так же, как утром в палате, словно спал: закрытые глаза, полуоткрытые губы. Кожа была бледной, но не бескровной. Элен положила ладони ему на грудь и почувствовала последние угасающие толчки сердца.

– Ты еще здесь, – прошептала она, убирая руки.

В сознании мелькнуло воспоминание: ей девять лет, перед ней лежит дикий бездомный кот с пустым, неподвижным взглядом, а она прижимает к нему руки, пока из них не выплескиваются искры энергии, словно салют. Кот тогда подпрыгнул с земли от ее прикосновения, а потом ткнулся носом ей в ладони. В ушах зазвучал голос матери. «Так делать нельзя, – сказала Агнес, хватая девочку в охапку, так что стало больно. – Это не игра с розами, в которую мы с тобой играли. Бедное существо умерло, оно обрело покой. Но ты вернула его обратно, словно это игрушка. Ты должна пообещать мне никогда так больше не делать!»

Элен смотрела на Томаса. Его тоже забрали. С ним ее жизнь ненадолго стала светлее. А как он видел будущее – может быть, их общее прекрасное будущее! Голос матери растаял. Элен ослушается только один раз. Ради этого юноши.

Элен снова положила руки на ему грудь, закрыла глаза. Но ничего не происходило: тепло ее рук было слабым, словно отголоски шторма.

– Пожалуйста, – взмолилась Элен, – пожалуйста!

Она почувствовала, как подступают слезы и внутри закипает гнев: у них всё отняли, украли немецкие солдаты, такие как Фогель. Для немцев люди – всего лишь расходный материал, пушечное мясо, как и для правительства, которое позволило случиться оккупации. А сама Элен? Она не смогла спасти отца, и дар долгие годы молчал в ловушке ее тела. Стыд и вина поднимались в ней, словно шторм.

Элен глубоко вздохнула, чувствуя, как ее накрывает эмоциями, и по телу прошла волна энергии. Руки затряслись, но она сумела удержать их на груди Томаса. Жар потек из ее нервных окончаний вниз.

Томас был здесь. Ей казалось, она слышит его голос, видит взгляд серых глаз, ясно говорящий, что она для него важнее всех на свете.

– Пожалуйста.

Ее пальцы дрогнули от едва заметного толчка под ребрами Томаса. Элен подумала, что ей привиделось, и задержала дыхание, а жар в ладонях внезапно стих, но она по-прежнему чувствовала руками сердцебиение – слабое, еле уловимое.

Едва грудь Томаса приподнялась в первом полноценном вдохе, дверь операционной распахнулась настежь. Элен даже не повернулась: ей было все равно, кто зашел. Единственное, что сейчас для нее существовало в мире, – это дыхание Томаса, стук его сердца, доказательства того, что он снова цел и невредим.

– Нет, не смей, – разнесся по операционной резкий голос Сесиль.

Элен не сдвинулась с места, не убрала руки с груди Томаса, словно ее прикосновение держало его.

Тетя остановилась у нее за спиной.

– Я просто хотела попрощаться, – торопливо забормотала Элен, пытаясь придумать убедительное объяснение, – но потом подняла простыню и обнаружила, что кожа теплая. И сердце бьется. Слабо, но бьется.

– Я сейчас отвезу его в морг, – громко произнесла Сесиль.

Элен повернулась к ней в недоумении: ведь Томас жив, она вернула его. Какой морг?! Сесиль придвинулась к ней, потянувшись к уху племянницы.

– За дверью охранник, – шепнула монахиня и сжала руку девушки. – Ни слова больше. Поняла?

Элен кивнула, и Сесиль отпустила ее, а потом накрыла Томаса простыней. Глаза у него оставались закрытыми, дыхание было поверхностное, но ровное.

– Сейчас отвезу его, – громко повторила Сесиль, – прямо в морг.

– Я пойду с тобой и помогу, – вызвалась Элен. Ей нужно было увидеть, как он проснется, объяснить ему, убедить, что все будет хорошо.

Сесиль спокойно обошла каталку, разблокировала фиксаторы на колесах, а затем подошла к племяннице и тихо проговорила:

– Нет, ты не пойдешь со мной, а вернешься в общежитие и никому ничего не скажешь. Соберешь свои вещи. Я договорюсь с кем-нибудь, чтобы тебя отвезли вечером на станцию.

В коридоре послышались шаги. Элен не верилось, что ее выгоняют из-за спасенной жизни. Она не хотела уезжать, не поговорив с Томасом, пусть и в последний раз. Надо обязательно сказать ему, что все наладится и его ждет прекрасное будущее.

– Ты не можешь взять и выгнать меня, я не сделала ничего плохого.

– Твои действия обязательно повлекут за собой последствия, – прошипела тетка. – Я тебя предупреждала. Если бы ты только слушала меня, если бы не была таким эгоистичным ребенком!

– Я пыталась ему помочь!

– Нет, Элен, ты думала только о себе.

Томас тихонько заерзал под простыней, и девушка невольно сделала к нему шаг.

– До свидания, Элен, – произнесла монахиня обычным голосом.

Через мгновение в операционную заглянул охранник.

– Что вы здесь делаете? – спросил он, изучающе глядя на них.

– Врач велел привезти тело, – ответила Сесиль. – Или вы хотите, чтобы я отложила поручение врача?

– Нет, сестра, – чуть поколебавшись, сказал солдат. – Продолжайте выполнять. – Он развернулся на каблуках и ушел.

А Сесиль вывезла Томаса в коридор, оставив Элен одну в пустом операционном блоке.

В сумерках Элен вышла на вокзале Онфлера. Глядя по сторонам по дороге домой, она не могла избавиться от чувства, что город, изнемогающий от жары, – лишь оболочка, потерявшая наполнение, настоящую часть себя.

Элен скользнула в заднюю дверь и пересекла помещение заколоченной рыбной лавки. В темной прохладе дышать было намного легче. Здесь все осталось по-прежнему: пустые длинные прилавки, запыленная касса.

Несколько часов назад, когда Элен вернулась в общежитие собирать вещи, Элизабет напала на нее с расспросами и ужаснулась, услышав, что Сесиль отправляет девушку домой.

– Но почему? – повторяла Элизабет. – Тебе нельзя уезжать. Ты нужна здесь! Ты нужна мне!

– Прости, – отвечала Элен. Ей действительно было тяжело бросать подругу одну, хотя она радовалась, что вернула Томаса к жизни. Но объяснить Элизабет причину ее отъезда было небезопасно. Несколько месяцев в Руане лишь подтвердили заверения матери, что люди в большинстве своем остаются варварами. Конечно, Элизабет никогда не предала бы ее, но само знание об исцелении, о тайном даре, подвергло бы подругу опасности.

Элен покидала Руан в смешанных и тревожных чувствах. Томас жив, но она, скорее всего, больше никогда его не увидит. Даже если написать Сесиль, та никогда не ответит, куда забрали парня, даже если будет знать.

Несмотря на письмо матери, в глубине души Элен надеялась, что дедушка дома. Ей казалось, она слышит, как на втором этаже скрипит его стул по деревянному полу, как звякают столовые приборы. Ужин, конечно, скудный, но дедушка наверняка широко улыбается маме, отвешивая комплименты ее кулинарным талантам. Элен не представляла дом без деда, без шлейфа его одеколона и седой бороды, которая нещадно кололась, когда он целовал внучку по утрам.

Она открыла дверь в кухню, и ее встретила тишина. Деда не было, и, похоже, дом уже успел привыкнуть к его отсутствию. Обеденный и кухонный столы пустовали, в духовке ничего не пеклось.

– Мама, – позвала Элен, поставив саквояж на пол, – ты здесь?

Она прошла по кухне. За раздвижными дверями, ведущими в гостиную, царила тишина. Горло сжал страх. На одно ужасное мгновение Элен представила, как черные кожаные сапоги поднимаются по лестнице, как мать посреди ночи выдергивают из постели и ведут вниз, тыча пистолетом в спину.

– Мама! – снова позвала Элен уже громче, проведя пальцами по гладкой поверхности обеденного стола из красного дерева. Казалось далеким сном, что когда-то здесь властвовали добрые времена, слышался десяток голосов, звенело столовое серебро, лилось вино. Дядья и отец, еще здоровый и широкоплечий, стоят у фортепиано с бокалами кальвадоса. Бабушка подает рыбу и картошку с маслом, выкладывает на тарелку мягкие золотистые ломти теплого свежеиспеченного хлеба. Дедушка сидит в кресле возле радиоприемника с книжкой на коленях. И Агнес тоже здесь, такая спокойная и тихая в шумном доме радушных людей, которые ее безоговорочно приняли с первого дня и которых она искренне полюбила, хотя выросла среди суровых и прекрасных гор.

Лучи заходящего солнца мягко подсвечивали окно. Раньше Элен часто задавалась вопросом, почему Агнес не уехала, когда пьянство взяло верх над жизнью отца и он целыми днями вместо работы пропадал в местном баре. Или когда умер. Мама могла бы вместе с ней отправиться в горы, в свой родной дом, вернуться к любимым сестрам, по которым так скучала. Но Агнес утверждала, что обязательства целительницы перевешивают личные желания, что жизнь ее определена призванием и что она нужна здесь, в Онфлере.

Элен задернула шторы, потянув друг к другу полотна плотной жесткой ткани, и печаль по поводу матери наполнила ее сердце. Элен обвела взором гостиную: обветшавшая ткань диванов, потертая кожа дедушкиного кресла возле камина. Она подумала о будущем, которое описывал Томас. А вдруг и жизнь Элен может быть такой? Не обязательно оставаться здесь. Она исполнила свое предназначение: помогла умирающим в Дьеппе, спасла Томаса. Может, этого достаточно и ее жизнь не должна измеряться чужими болезнями и смертями? Она уговорит Сесиль сказать, где Томас, найдет его, а потом они вместе построят жизнь вдали от войны.

Она поднялась в свою комнату. Пол жалобно скрипнул под ногами, когда она прошла к кровати. Элен легла на спину, и пружины застонали. Она провела пальцами по мягкому лоскутному одеялу, квадратики ткани которого, сметанные широким стежком, могла распознать с закрытыми глазами. В воздухе стояла горячая ленивая тишина. Мама, должно быть, с пациентом, подумала Элен, и скоро вернется.

Потянувшись поправить подушку, девушка вдруг нащупала что-то плоское. Она села на кровати и вытащила небольшой прямоугольный конверт. Неужели мама или дедушка оставили для нее письмо? Она подняла клапан и вытащила пачку документов. Кремовая бумага была плотной и более представительной, чем та, которую мать использовала для писем.

У Элен задрожали руки, когда она развернула один из документов. Он был с печатями в нескольких местах, со штампами Republique Française[13] и Prefecture de Police[14], сделанными красными и синими чернилами. В верхнем левом углу размещалось фото симпатичной молодой женщины с темными вьющимися волосами, а слева внизу – синий отпечаток пальца. Это было удостоверение личности, которое выдавало правительство Виши с начала оккупации. На втором документе оказалось фото мужчины средних лет с редкими волосами и сосредоточенным выражением лица.

Внизу открылась и захлопнулась дверь, послышались шаги. Элен смутно понимала, что мать заметит саквояж у входа, и через минуту Агнес действительно позвала дочь, но та не могла оторваться от третьего документа. Имя: Анри Дюбуа, рост шесть футов, каштановые волосы, карие глаза. Фармацевт. Мягкий взгляд и ямочка на подбородке почему-то напомнили отца.

– Элен! – В голосе Агнес слышались тревога и замешательство. Она вошла в комнату, неся с собой шлейф ароматов лаванды, мыла и спирта. – Элен!

Даже в темноте было заметно, как похудела мать за эти месяцы. Ее резкие черты еще сильнее обострились, особенно остро выступали скулы и подбородок. Седины стало больше, плечи будто опустились, мама сутулилась. Не успела Элен открыть рот, как мать быстро пересекла комнату и крепко обхватила дочь руками, с силой прижав к себе. На некоторое время Элен застыла в объятиях матери.

– Почему ты здесь? – Агнес наконец отпустила ее и оглядела полными тревоги глазами. – Почему не в Руане?

Элен разрывало от отчаянного детского облегчения при виде матери и недоумения по поводу пачки документов.

– Что это? – Она показала удостоверения.

– Я на ногах с самого рассвета. – Агнес с тихим стуком опустила на пол холщовую сумку. – Роды на окраине города. Пожалуйста, давай спустимся, внизу прохладнее. Ты так похудела. Я что-нибудь приготовлю поесть.

Прижимая конверт с документами к груди, Элен спустилась за матерью по лестнице. На кухне Агнес долго шарила в шкафу, словно надеясь найти невиданные яства, потом вздохнула и вытащила маленькую банку консервированных сардин.

– Сегодня не смогла сходить в магазин. – Она потянулась к миске, стоявшей на полке, за куском хлеба. – Негусто, конечно.

Если дедушку забрали, непонятно, как мать вообще выжила, учитывая ее вечную загрузку по работе. Элен ощутила укол вины. Почему она сразу не поехала домой, когда узнала о дедушке, не настояла на возвращении?

– Все нормально, не нужно…

Агнес поставила две тарелки и жестом пригласила Элен за стол.

– Не нужно кормить дочь?

– Ты ведь меня не ждала, – покачала головой девушка, усаживаясь.

– Верно, не ждала. – Агнес разделила подсохший хлеб пополам, положила в тарелки и подцепила своим кусочком сардину. – Ты не должна была увидеть удостоверения. Знай я, что ты приедешь, спрятала бы в другом месте. Но, полагаю, поздно сокрушаться.

– Значит, ты помогаешь подделывать документы? – Элен положила конверт с бумагами на стол.

– Нет, я лишь помогаю их передавать. Мне несложно, ведь благодаря работе я могу везде ходить, не вызывая подозрений. По крайней мере, до сих пор ничего не случалось.

Тишина в доме стала какой-то зловещей, сердце у Элен бешено колотилось. Она слышала о людях, которых расстреляли за более невинные дела, чем целая пачка фальшивых документов. Теперь стало понятно, почему исчез дедушка и почему мама так тщательно завуалировала правду в письме.

– Дедушка тоже участвовал в этом и его поймали?

– Не в этом. – Агнес посмотрела на проступившие на руках вены. – Он тоже помогал кое с чем, но по-другому. Человек, с которым он работал, проявил неосторожность. В таких делах без рисков нельзя, Элен.

Она знала, как тяжело дедушке было сдерживаться и делать вид, будто он почтительно относится к немцам. Могла бы сообразить, что за показной учтивостью скрывается сопротивление. Ей должно было показаться странным, что дед не пытается дать отпор оккупантам, не сражается изо всех сил. Но еще сложнее было поверить, что Агнес, которая всю жизнь скрывала свой дар и тщательно следила за тем, чтобы не проявить его, могла заниматься столь рискованным делом. У Элен сжалось сердце, когда она поняла, что совсем не знает маму.

– Тебе известно, где дедушка? Он в безопасности?

– Не знаю, – покачала головой Агнес. – Ничего не удалось выяснить. После его ареста немцы обыскали дом, но ничего не нашли: мы были очень осторожны.

– Но я-то нашла, – возразила Элен и показала на бумаги.

– Да, верно, – кивнула Агнес. – Их нельзя хранить здесь, но я не могу рисковать и вынести документы. Пока не могу. Не исключено, что за мной следят.

– Давно вы этим занимаетесь? – Элен вспомнила, как мама и дедушка перешептывались, обменивались быстрыми красноречивыми взглядами; вспомнила вечера, когда Агнес где-то задерживалась допоздна, хотя никаких вызовов не поступало. Но Элен была слишком поглощена своими переживаниями, которые сейчас казались пустяковыми, и не замечала того, что творилось у нее под носом.

Агнес будто не могла решить, насколько откровенно говорить с дочерью.

– Около года. Сначала по мелочи, затем поручений стало больше. Пока я не поняла, что слишком опасно продолжать, когда ты здесь.

Элен так злилась, что мать отправила ее в Руан, а они с дедушкой тем временем рисковали жизнью!

– Сесиль отправила меня домой, – быстро сказала девушка, боясь, что потеряет самообладание. – Она всегда была настроена против меня, мама. Я хотела написать тебе о том, что она сказала мне при первой же встрече: мол, наши способности… Она назвала их святотатством, грехом.

Агнес выпрямилась.

– Но ты все равно применяла свой дар?

Девушка кивнула.

– Я напишу ей, – заявила Агнес, – и она разрешит тебе вернуться. Никуда не денется.

– Не выйдет, мама, – тихо возразила дочь. – После того, что я сделала. Я ведь вернула его к жизни.

С улицы за окном послышались приглушенные голоса. Агнес сидела не шевелясь. В глазах у нее не было гнева, только смятение.

– Кого? – спросила она.

У Элен слова застряли в горле.

– Мы ведь обещали быть честными друг с другом, – напомнила ей мать.

В голове замелькали события последних дней. Томас. Где он сейчас? Люди, умиравшие у нее на руках. Пистолет Фогеля. Пожалуй, мама была единственным человеком, способным понять ее.

– Там был канадец. В Дьеппе. Солдат, которого ранили во время высадки на берег. Его зовут Томас. Я помогла ему, спасла от смерти. И все было в порядке, – горло сжалось от воспоминаний, – но потом стало плохо. Безо всяких причин. Во время операции у него остановилось сердце. Ему почти столько же лет, как и мне, мама. Совсем мальчик. И у него есть родители, сестры, которые ждут его дома.

– Элен…

Но та понимала: если не договорит, то потом уже не сможет открыться матери. Не осмелится.

– Он умер. И я не могла… не могла оставить все как есть. Я бы не простила себе, если бы не попыталась помочь.

Агнес закрыла глаза.

– Я спасла ему жизнь. Вернула в наш мир. Знаю, ты говорила, что нельзя так делать, но это было неправильно. Я не смогла спасти папу, а тут должна была хотя бы попробовать. И в этот раз все было по-другому: я исцелила Томаса.

– Ты не исцелила его, дочка, – вздохнула Агнес.

– Нет, у меня получилось! Тебя там не было, ты не видела. Я спасла его. – Элен чувствовала, что раздражается, но ничего не могла с собой поделать. Ей был невыносим жалостливый взгляд матери. Вот и Сесиль смотрела так же, словно племянница совершила ужасную ошибку, хотя на самом деле она спасла человеку жизнь.

– Ты лишь удержала его здесь. На какое-то время. Но… – Агнес, казалось, собиралась с духом, чтобы договорить: – Это не навсегда. Он проживет несколько дней, может быть, недель.

Элен ошеломленно молчала. Не может такого быть.

– Я же тебе столько раз говорила: мы не способны остановить смерть, – мягко сказала Агнес. – И не должны. Величайшее исцеление, которое нам по силам, – дать человеку умереть спокойно и достойно, в благости.

– Значит, Томас… – Элен с трудом сдерживалась, пытаясь не заплакать.

Агнес с состраданием посмотрела на нее.

– Ты дала ему немного времени. Дни или недели – бывает по-разному, но моя мать говорила, что не дольше полного лунного цикла. Время, которое ты дала ему, взято взаймы.

У Элен задрожали от рыданий плечи. Отчасти она понимала, что едва знает Томаса и, возможно, больше никогда не увидит, но почему же ей сейчас так больно? Его присутствие, существование в мире вдруг стало для нее источником света в царстве тьмы. Словно их будущие жизни сплелись воедино, и его веры было достаточно, чтобы открыть ей новые горизонты.

– И нет никакого способа? – словно в забытьи, спросила она. – Чтобы Томас остался.

В глазах Агнес были печаль и понимание. Она погладила дочь по щеке.

– Мы сейчас говорим как взрослые люди?

Элен кивнула. В мамином голосе было нечто такое, отчего сердце бешено заколотилось.

– Моя мать объясняла так: должен быть баланс. Поэтому спасенная жизнь не может долго продолжаться, ее невозможно удержать… – Агнес помедлила. – Если только мы его не восстановим.

– Восстановим что? – Элен всматривалась в лицо матери.

– Равновесие. Единственный способ дать твоему другу больше времени – отнять это время у кого-то другого.

На мгновение Элен забыла о Томасе и подумала об отце, о пустом доме без него, о том, как ей не хватало отцовской любви все эти годы.

– Но как же папа? – произнесла она, ужасаясь тому, что вообще решилась задать такой вопрос.

– Он был слишком болен, детка, – покачала головой Агнес. – Юный солдат, про которого ты рассказала, умер внезапно, а твой отец… его жизнь разрушалась долгое время. От него мало что осталось. И даже если бы я могла… я не стала бы его возвращать. Не таким способом.

– Но все же способ существует. Если мне удастся заменить жизнь Томаса чьей-то другой. – Она вытерла слезы, мысли лихорадочно скакали, крошечная искорка надежды вспыхнула во мраке. Девушка встала и начала ходить по комнате. – Кто-нибудь из твоих безнадежных пациентов. Или пациент больницы. Палаты переполнены полутрупами, которые мучаются от боли.

– Не выйдет, – вздохнула мать. – Жизнь в полном расцвете невозможно заменить той, которая уже угасает. Здесь нет баланса. Нужен человек, у которого есть время, здоровый и молодой, иначе даже пытаться бессмысленно. Но в любом случае возникнет сопротивление: жизнь вот так запросто не заберешь. Этот процесс в корне отличается от того, как мы помогаем уйти страждущим, находящимся в конце пути.

Но мысли Элен уже были на пляже Дьеппа, и она видела перед собой жестокое лицо Фогеля, похожего на крысу.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – вздохнула Агнес. – О немецких солдатах в госпитале и о людях, арестовавших твоего деда и посадивших в тюрьму твоих дядьев.

Элен подошла к окну и смотрела на темную улицу. Она боялась повернуться к матери, не хотела видеть осуждение в ее глазах.

– Я тебе никогда не рассказывала, – медленно сказала мать, – но ты должна знать. Твой дядя, Мэтью, мой младший брат, умер от лихорадки, когда был совсем маленький.

– Но Мэтью ведь жив, мама! – вскинулась дочь. – Он в тюрьме, в Германии!

Агнес подняла руку, призывая ее выслушать.

– Мне было десять, ему три. У него была самая прекрасная улыбка на свете, он обожал животных, часами ходил за отцом по грязи, здоровался с козами и свиньями. – Глаза у нее заблестели. – Потом он заболел и умер на руках у матери. Я была рядом. Но мама не смогла его отпустить. А кто смог бы? Она вернула Мэтью. Все получилось лишь потому, что смерть была внезапная, быстрая. И юный крепкий организм.

Элен села обратно за стол. Ни разу прежде она не видела у матери столько эмоций. Агнес всегда казалась непоколебимой скалой их семьи и города. Дочь даже думала, что она не способна на чувства. Лишь теперь Элен поняла, что Агнес просто хорошо умела их скрывать.

– В нашей деревне был мужчина, он жил один. И очень плохо относился к людям. А потом… он умер во сне. Неожиданная и странная была смерть – всего через несколько дней после того, как наша мама вернула Мэтью к жизни.

– Она его?..

– Не знаю, мама не говорила. Но Мэтью продолжал жить, хоть и не должен был. Мы с сестрами подозревали, что́ за этим кроется.

Элен положила ладонь на руку матери, понимая, как тяжело той говорить о семье. Агнес тосковала по родным, особенно по четырем старшим сестрам, с которыми у них была одна ноша: дар целительства.

– Но ведь это благословение, правда же? Твой брат остался с вами, потому что ему жить да жить. Он был совсем маленьким.

– Это было благословение, – грустно улыбнулась Агнес. – На какое-то время. Мать глаз с Мэтью не спускала. Она была счастлива, что он с ней. Но прошли годы, и в ней что-то изменилось. Сначала она изредка бывала будто не в себе. Постепенно становилось хуже, словно что-то грызло ее изнутри. Она никогда ничего не говорила, но начала худеть, ее мучила бессонница. Мама перестала работать целительницей. Когда мы все стали достаточно взрослыми и она увидела, что мы можем справиться без нее, она покончила с собой. Я нашла ее тело.

Элен кусала губы, в глазах щипало. Через некоторое время она сумела выговорить:

– Ты никогда не рассказывала мне…

– Конечно, не рассказывала. Зачем? Я хотела, чтобы мама наконец обрела покой. Чтобы ее помнили по добрым делам, а не по концу ее жизни. Но сейчас тебе нужно знать об этом, ведь перед тобой стоит выбор.

Элен ничего не видела сквозь слезы, но перед внутренним взором стояло лицо Томаса. Она только укрепилась в своем решении, несмотря на предупреждения матери. У бабушки все было иначе: она забрала жизнь обычного человека. А Фогель и ему подобные – это зло во плоти.

Слезы высохли. Элен обвела взглядом маленькую кухню, где провела так много счастливых дней детства, хватаясь за юбку матери, когда та делала масло или настойки. Малышкой она визжала от восторга, когда увядшие растения оживали в руках Агнес, распускаясь алыми, розовыми или голубыми цветами. Но сейчас пространство кухни начало сдвигаться, размываться по краям, словно уже становилось воспоминанием.

– Я привезла тебе, – Элен подбирала слова, которые могли бы удержать ее здесь и сейчас, – дневник твоей матери. Он у меня в саквояже. Не понадобился. И я оставлю его тебе, не буду брать с собой, когда поеду обратно.

– Я нарочно дала его тебе, – покачала головой Агнес. – Не на время, а чтобы ты хранила его всегда. Потому что он твой. Был твоим с того мгновения, когда ты родилась. Я просто держала записи у себя, пока ты не выросла.

Элен не могла в полной мере понять и принять слова матери, особенно с учетом ситуации в Руане, в монастыре, где каждая строчка записной книжки была бы подвергнута жесткому осуждению и гонению.

– Но твоя сестра Сесиль… Я рассказывала тебе, что она отрицает и запрещает наш дар.

Агнес приложила палец к губам дочери.

– Ты найдешь способ помогать людям тайно, когда никто не увидит. И ты поймешь, кто ты на самом деле, кем я всегда тебя видела и вижу.

Элен встала, подошла к матери и обняла ее сзади за плечи. Их головы склонились друг к другу в темноте.

Луиза вошла в кухню с заднего крыльца. Ноги, мокрые и грязные после дождя, дрожали.

– Ба? – Она бросилась через кухню к бабушке, которая как раз в этот момент вышла из гостиной.

– Ох, – выдохнула та, и удивленное выражение ее лица вмиг сменилось озадаченным. – Да ты насквозь промокла!

– Попала под дождь, – услышала свой голос Луиза как будто откуда-то издалека.

– Вся в грязи, – прицокнула языком Камилла. – Поднимайся-ка наверх, прими горячий душ и переоденься, а я пока приготовлю поесть. Скоро мама приедет. Тогда всё и обсудим. – Она достала разделочную доску из кухонного шкафчика.

Луиза была не в состоянии ни принимать душ, ни думать об ужине, ни совершать другие привычные действия, относящиеся к нормальной жизни. Камилла начала нарезать рубиново-красный помидор крупными кусками. Однако нож в ее руке застыл в воздухе, когда она взглянула на внучку.

– Что случилось?

– Питер. – У Луизы перехватило горло.

– Он уехал домой? – Камилла опустила нож.

– Сейчас он здоров, но это не навсегда, так ведь? – всхлипнув, спросила девушка.

– Что?

– Я встретила медведя. Вчера в саду. Зверь был ранен.

– Не понимаю, о чем ты. – Камилла вглядывалась в лицо внучки.

– Я его исцелила, – выпалила Луиза. Это вырвалось само собой, и она обхватила себя руками. – Но он все равно умер. С Питером случится то же самое?

В ее вопросе было столько боли, будто слова, произнесенные вслух, обретали ужасную силу, способную превратить их в реальность.

Камилла опустила глаза. Когда она вновь взглянула на внучку, в глазах у нее были слезы.

– Нет, – сказала она.

Луизе отчаянно хотелось принять такой ответ, но она уже наслушалась лжи.

– Ты должна мне довериться. – Камилла облокотилась на стол.

– Ты сказала, что ждешь маму, а потом всё мне расскажешь. Зачем ждать, если Питер останется в живых? – покачала головой Луиза.

Бабушка обняла внучку за плечи.

– Так и есть, я ее жду. Но разговор пойдет о другом.

– Когда возвращаешь кого-то к жизни, как я вернула Питера, это навсегда? Или хотя бы надолго?

«Это не навсегда».

– Ба, если не расскажешь мне всю правду прямо сейчас, – Луиза судорожно вздохнула, – я тебе никогда не прощу. Я не ребенок. Обойдемся без мамы. Ты должна объяснить мне.

– Послушай, милая, само по себе возвращение к жизни, – Камилла отпустила внучку, – оно действительно не навсегда и не может длиться вечно… Но ты должна кое-кто понять.

– Сколько? – перебила ее Луиза. Она могла думать только лишь о Питере, о его серьезном взгляде, когда он признался ей в любви. О боли, отразившейся у него на лице в машине, когда Луиза вынуждена была сбежать от него, от правды. А теперь Питер может погибнуть. В любую секунду! – Сколько осталось времени?

– Не знаю, – ответила Камилла, сжав руки. – Я никогда не делала того, что сделала ты. Меня учили, что это в некотором смысле насильственное вмешательство.

Слово «насильственное» оглушило Луизу, словно взрывом.

– Мне хотелось, – сглотнула бабушка. – Конечно, хотелось, и не единожды. Особенно в медсестринской школе. Умирали совсем молодые…

– Сколько осталось времени? – еще раз повторила Луиза. Она не собиралась слушать бабушкины истории и вести долгие разговоры, налаживая контакт. Это казалось бессмысленным. Сейчас важен был только Питер.

– Нельзя сказать наверняка, – призналась Камилла. – Мама говорила, время как-то связано с лунными циклами. Обычно продолжительность составляет не меньше нескольких дней. Иногда дольше. В случае Питера… он ведь в общем и целом здоров. Но я могу кое-что сделать… Не хочу объяснять без Бобби: это будет несправедливо по отношению к вам обеим.

Луиза отчаянно хотела вернуться к Питеру, поговорить с ним, пока он еще жив. Надо сказать ему, что он прав во всем, что она солгала, когда не ответила взаимностью на его признание, ведь она тоже любит его.

– Милая, дар не предназначен для такого использования. Есть другие факторы, которые влияют на происходящее. Тебе нужно понять. Но с Питером все будет в порядке. Обещаю. Просто дай мне немного больше времени, чтобы объяснить. И давай дождемся твою маму.

Луиза схватила ключи от бабушкиного пикапа и выбежала на крыльцо, игнорируя мольбы вернуться. Она захлопнула дверцу машины, вставила ключ в замок зажигания. Двигатель взревел, и пикап, разбрызгивая грязь, тронулся с места.

Пока машина мчалась по дороге, небо неистово полыхало малиновыми и фиолетовыми вспышками. Горы окрасились в темный, мерцающий серый цвет. Земля внезапно стала неровной, бугристой там, где раньше было плавно. Луиза резко ударила по тормозам у фермерской стоянки. Машина Питера все еще была там. Он никуда не уехал.

Она едва различала дорогу перед собой, слезы застилали глаза, но она смогла припарковаться на обочине и ринулась к машине Питера, разбрызгивая грязь под ногами.

Питер выскочил из машины прежде, чем Луиза успела приблизиться к ней. Девушка бросилась к нему, и он крепко обнял ее.

– Ты не уехал, – только и смогла выговорить Луиза. Она стояла, прильнув к Питеру и ощущая, какой он крепкий и сильный. Неужели он вновь покинет ее через несколько дней или даже часов? Невероятно.

– Не смог. Так и остался сидеть здесь. Прости, я такой идиот. Не стоило так говорить с тобой.

Луиза содрогнулась от рыданий. Как же ей все объяснить любимому? Как рассказать о том, что вот-вот должно случиться?

– Луиза…

Резкий луч автомобильных фар ударил по ним, и Питер вытянул руку, защищая глаза от яркого света.

– Должно быть, это мама, – сказала Луиза. Она почувствовала необъяснимое облегчение, будто мама могла все исправить.

Пока она вглядывалась, прищуриваясь от яркого света, из машины неуклюже вылез мужчина и направился прямо к ним. Поначалу, пока глаза привыкали к свету, Луиза не узнала его, но потом, когда он оказался в нескольких метрах от них, поняла, что это Джейк Хенли, отец Кэролайн.

– Ты знаешь, почему я здесь, – без обиняков бросил Джейк. Глаза у него налились кровью.

Каждый мускул в теле девушки напрягся. В памяти всплыло лицо Кэролайн, когда Луиза вылечила лодыжку Питера. Должно быть, та разболтала отцу. Без сомнений, так и было.

– Я не…

– Извините, а вы кто? – Питер переводил взгляд с Луизы на Джейка.

– А ты, должно быть, тот парень из похода, – пробормотал мужчина и слегка покачнулся. – Кэролайн рассказала мне, что случилось. Сперва ты не мог даже пошевелить лодыжкой, а через мгновение боль прошла. Странно, да?

Питер выступил вперед, заслонив Луизу.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, мистер Хенли, – взмолилась та. Она не могла сказать ему, что он ошибается, что на самом деле она не может спасти Сару. И нельзя было позволить Питеру услышать слова о том, что она целительница и что жизнь, возвращенная мертвому или умирающему, недолговечна. Невыносимо, чтобы он узнал об этом на грязной парковке из уст незнакомца.

Джейк не сводил с нее глаз. И девушка видела в них отражение всей правды о ее целительских способностях, обо всех женщинах их семьи.

– Я тоже сперва подумал, что Кэролайн просто выдумывает. Но зачем бы ей лгать о таких вещах? – Мистер Хенли смотрел мимо Луизы, в сторону фруктового сада. – И тут я вспомнил о давних рассказах про вашу семью. Раньше я считал людей, которые верят в существование некой магии, дремучими деревенскими старожилами, которым нечем заняться, вот они и болтают про твою прабабушку, французскую целительницу…

Питер взглянул на Луизу, понемногу начиная понимать, о чем речь.

– Сара говорит, что лучше всего чувствует себя в присутствии Камиллы, – продолжал Джейк. – Только тогда боль уходит. А почему, знаешь? Чем твоя бабушка отличается от остальных медсестер?

– Нам пора. – Во рту у Луизы пересохло, собственный голос казался чужим. Она понимала, что будет дальше, о чем ее попросит отец подруги. Но она не могла спасти Сару. И Питера тоже.

– Извини, – невнятно пробормотал Джейк, – не хочу давить, но ведь это займет всего несколько минут. Я вынужден настаивать. Тебе придется поехать со мной.

– Не могу, – покачала головой Луиза. – Прошу, поверьте, мне не удастся помочь вашей жене. Я ничего не смогу сделать.

Время уходило, а ей хотелось побыть наедине с Питером.

Питер запротестовал, когда Джейк обошел его и схватил Луизу за руку. Внезапно она осознала, какой Джейк высокий: его тело возвышалось над ней, заслоняя небо.

– Отпустите ее! – рявкнул Питер.

– Я ее не обижу. Мне всего лишь нужно, чтобы она заехала к нам на несколько минут. – Джейк ослабил хватку. – Она ведь подруга моей дочери. Пусть просто навестит мою жену. И… и поможет ей.

Рука у него слегка дрожала, когда он отпустил Луизу и отступил.

– Моя бабушка поможет. Пожалуйста, обратитесь лучше к ней. – Луиза кивнула в сторону дома.

– Она отказывается, – замотал головой мистер Хенли. – Заявила, чтобы я даже не пытался возить Сару в Дьюк на осмотр. Сказала, что мне надо смириться.

Луиза не сводила глаз с крыльца, втайне надеясь, что бабушка выйдет и направит ее на нужный путь, как было в доме Сары.

– Она страдает от боли, – продолжил Джейк, едва не плача. – Пожалуйста, можешь хотя бы попытаться?

Луиза вгляделась в его глаза, в два бездонных колодца горя, и кивнула, не успев остановить себя.

– Ты не обязана никуда ехать с ним, – прошептал Питер ей на ухо.

– Знаю. – Внутри все полыхало, как лесной пожар: и отчаяние Джейка, и собственная всеобъемлющая паника из-за Питера. Луиза понятия не имела, как распутать этот клубок. Но, по крайней мере, она могла подарить Саре немного покоя. Только в этом она и была уверена. – Все в порядке. Я хочу поехать.

– Тогда я с тобой, – заявил Питер и обратился к Джейку: – Я еду с ней.

– Отлично, – бросил тот. – Поедем на моей машине.

Они подошли к пикапу, Джейк открыл заднюю дверцу, и парень с девушкой забрались внутрь.

– Что тут творится? – пробормотал Питер, но замолчал, когда Луиза сжала его руку.

У дома Хенли на крыльце стояла мертвенно-бледная Кэролайн.

– Почему вы здесь? – Она умолкла, переводя взгляд с Луизы на Джейка, а затем на Питера. Потом тихий, едва слышный всхлип вырвался у нее из груди. – Ох, прости. Я не могла не рассказать папе.

– Все в порядке, – заверила Луиза, не сводя глаз с давней подруги. – Я понимаю.

– Пойдемте внутрь, – пригласил Джейк, и в его голосе послышались извиняющиеся нотки. – Чем раньше начнем, тем скорее вы оба вернетесь домой.

Он проводил молодых людей в дом.

Сара спала. Пот проступил у нее на лбу, а веки затрепетали, когда Луиза приблизилась. Дыхание больной было неровным, впалая грудь тяжело поднималась и опускалась.

– Здравствуйте, Сара, – тихо произнесла Луиза. Она положила руки на грудь умирающей, чувствуя, как по коже медленно разливается знакомое тепло. А затем закрыла глаза.

В комнате повисла тишина. Питер стоял всего в нескольких дюймах позади нее, словно защищая.

– Это… Она… – Голос у Джейка дрогнул.

Луиза не убирала руки от Сары, пока энергия не проникла во все больные места. Девушка сильнее прижала ладони к коже женщины, и жар усилился. Но Сара не пошевелилась и даже не проснулась.

– Ей лучше? – спросила Кэролайн. Она стояла рядом с Джейком, с надеждой глядя на мать.

– Я лишь облегчила ее боль, – пояснила Луиза. Ей хотелось, чтобы Кэролайн услышала и поняла ее. – Большего я сделать не могу.

Кэролайн покачала головой.

– Я же видела. Видела, как ты это делаешь. – Она указала на Питера: – Его-то ты вылечила.

В широко раскрытых глазах Питера Луиза прочла вопрос, который он задавал ей последние несколько дней, – о том, что же на самом деле произошло после аварии.

На мгновение они словно остались вдвоем в комнате, вдвоем во всей вселенной. Несмотря на переживания, Луиза снова порадовалась, что вернула его к жизни. Теперь она понимала, что это было эгоистично и в конечном счете ничего не изменило для Питера, но у нее хотя бы осталось чуть больше времени с ним в этом мире.

Ей хотелось бы сделать то же самое для Джейка и Кэролайн. Но пусть ей и удалось облегчить боль, другая сила все равно постепенно забирала Сару.

– Ничего не получится, – еле слышно сказала Луиза подруге.

– Мам? – тихо позвала Кэролайн, шагнув вперед.

Сара приоткрыла глаза, поморгала сперва рассеянно, а затем озадаченно, переводя взгляд с дочери на Луизу и Питера и, наконец, на мужа.

– Ох, дорогой, – хрипло произнесла она. – Не надо было звать сюда Луизу. Она не в силах мне помочь.

Услышав слова жены, Джейк издал почти звериный стон, опустился на корточки и обхватил голову руками.

– Все в порядке, – сказала Сара, наблюдая за мужем. Лицо у нее стало почти белым. Она положила ладонь на руку Луизы. – Можешь отпустить меня, милая.

Та не пошевелилась. Она стойко продолжала делать свое дело. На лице Сары отразилось столько любви и боли одновременно, что трудно было понять, где заканчивается одно и начинается другое.

– Луизе пора домой, Джейк.

– Нет. Еще рано. Я не рассказал тебе, для чего она приехала, – поднял голову мистер Хенли.

– Я знаю достаточно, – возразила Сара. – Думаешь, я не слышала историй про ее прабабушку? Каждый в городе знал мисс Элен. Чудесная француженка, чей сад всегда радовал урожаем, даже в годы засухи. Она заботилась обо всех в городке, и некоторые считали ее целительницей.

Кашель сотряс тело умирающей, и Луиза крепче ухватила ее, пока приступ не унялся. Сара улыбнулась и повернулась к девушке:

– Я сразу же, ровно в ту секунду, когда ты пришла, поняла, что ты совсем как Элен и как твоя бабушка. Да и как иначе?

У Луизы вырвался вздох. Не имело значения, что она такая же, как они. Ей хотелось не просто унять боль Сары, а исцелить ее. Как и Питера. Но это было не в ее власти.

– Тут уж ничего не поделаешь, дорогая. Нельзя же заставить рак исчезнуть навсегда, правда?

Луиза поняла, что Сара заранее знала ответ и задала вопрос только лишь для того, чтобы муж и дочь могли услышать правду. Луиза тряхнула головой и убрала руки, а потом почувствовала прикосновение ладоней Питера.

Сара обратилась к нему:

– Проводи, пожалуйста, Луизу до дома бабушки. Идите, милые.

В руках до сих пор пульсировало мягкое тепло. Луизе не хотелось оставлять Сару в таком тяжелом состоянии.

Та потянулась к Кэролайн, которая забралась к ней поближе на кровать.

– Все в порядке. – Сара поцеловала дочь в лоб. – Мы прекрасно справимся. И я знаю, что в случае чего твоя бабушка рядом.

Луиза позволила Питеру увести себя из комнаты, но остановилась в дверях, услышав голос Джейка.

– Прости меня, – произнес он.

Она не чувствовала никакой злости, лишь грусть, и просто кивнула ему в ответ, а затем вышла вслед за Питером в летнюю ночь.

Элен шла по коридору Отель-Дьё. Охрана была новой, поэтому, наверное, солдаты не потребовали объяснений, почему Элен вернулась из Онфлера. Для них она была просто одной из французских девушек-стажеров, поэтому, мельком взглянув на ее бумаги, они пропустили ее.

К счастью, в полдень в коридоре было тихо и пусто: монахини и медсестры либо работали в палатах, либо спали, но Элен все равно на ходу озиралась по сторонам, пока шла по тускло освещенным коридорам. Задерживаться было нельзя, времени оставалось немного.

Она сосредоточилась на своей цели. Мать так крепко обняла ее на вокзале, словно прощалась навсегда. Было невыносимо смотреть через окно тронувшегося поезда на лицо Агнес. Элен отогнала мысли об удостоверениях, найденных под подушкой, которые напоминали неразорвавшуюся бомбу по центру поля ее жизни. Элен не хотела знать, что случится, если эта бомба взорвется.

Элен скользнула в комнату общежития. Здесь было тихо, многие койки пустовали. Около десяти студенток-медсестер спали перед ночной сменой. Элен сняла туфли, оставшись в чулках; кожа была липкой от дневной жары. Белье с ее кровати сняли, сундук для одежды стоял открытым, и униформы там не было. Элен аккуратно поставила саквояж и подошла к кровати, где спала Элизабет, свернувшись клубочком. Элен опустилась на колени возле сундука подруги. Та была выше ростом, но ее униформа наверняка окажется впору и Элен. Она открыла защелки, подождала пару секунд, боясь, что соседка проснется от шума, но та даже не пошевелилась.

Элен, затаив дыхание, подняла скрипнувшую крышку и взяла в руки накрахмаленную отутюженную ткань.

– Что ты делаешь?

Элен выронила униформу. Голос подруги был сиплым спросонья. Она сидела на кровати и хмуро переводила взгляд с Элен на открытый сундук.

– Что ты здесь делаешь? – приглушенно повторила Элизабет, оглянувшись на спящих соседок. На лице у нее отпечатались складки подушки.

Полуденное солнце опускалось над городом. Каждая истекшая секунда означала, что в распоряжении Элен остается на секунду меньше.

– Мне нужно одолжить у тебя форму. Я позже все объясню, обещаю.

– Тело Томаса пропало, – понизив голос, сообщила Элизабет, внимательно глядя на подругу. – Прямо перед твоим отъездом. Исчезло бесследно. Весь госпиталь вверх дном перевернули, но ничего не нашли. Хотя ты ведь и без меня знаешь, да?

– Не понимаю, о чем ты. – Элен с трудом сохраняла самообладание.

– Почему ты мне врешь? – с горечью спросила Элизабет.

В голове у Элен пронеслись варианты оправданий. Но ей вдруг не захотелось скрывать свою истинную суть от единственной подруги, ведь до Элизабет у нее вообще не было друзей. Может, мама ошибается и не каждый человек представляет опасность для целительниц. Вдруг найдутся места и люди, где можно дышать вольно и спокойно?

– А если бы я сказала тебе, что он умер? Томас. И что я вернула его к жизни. – Элен сделала паузу, ожидая реакции подруги, но та не выражала никаких эмоций. – Ты не поверила бы мне, правда? – Оглянувшись по сторонам, она убедилась, что все крепко спят.

– Значит, поэтому Сесиль взяла тебя в Дьепп? – догадалась Элизабет. В ее голосе была неуверенность, но не полное отрицание, которого ожидала Элен. – А я понять не могла, почему из всех стажерок она выбрала именно тебя.

– Потому что она моя тетя. У нас в крови одинаковые способности. Но в Дьеппе все получилось по-другому. Я не спасала жизни, а лишь… помогала солдатам умирать спокойно и без боли. Но Томаса я вернула, и поэтому Сесиль выгнала меня. Она считает мой дар абсолютным злом.

Элизабет задумчиво посмотрела на нее, а потом криво улыбнулась.

– Тогда это наименьшее из зол в мире. Сестра Сесиль лучше всех должна это понимать. Но я все равно не понимаю, почему ты вернулась, почему не осталась дома. Ведь ты так хотела уехать домой, разве нет?

– Потому что… Томас не сможет прожить долго. Я дала ему время, но оно взято взаймы. Он все равно умрет, если только…

– Если только? – Пружины под Элизабет скрипнули.

– Если только я не возьму время кого-то другого, – не глядя на Элизабет, произнесла Элен. Она боялась увидеть в глазах подруги ужас или отвращение.

Элизабет соскользнула с кровати и села на пол рядом с ней.

– То есть нужно кого-то убить, чтобы Томас жил дальше?

Элен передернуло оттого, как буднично и спокойно говорила подруга. Казалось, ей просто любопытно.

– Понимаю, это ужасно. И знаю, что ты обо мне думаешь.

Элизабет молчала, глядя прямо перед собой. Потом повернулась к подруге.

– Мое имя не Элизабет, – мягко сказала она. – Меня зовут Ирен. Твоя тетя об этом знает, и мать-настоятельница тоже. И еще несколько сестер. Благодаря им я здесь. Поэтому я зовусь Элизабет Лоран из Кале, а не Ирен Беркович из Кана. – Она сплела пальцы рук.

Элен помнила желтые звезды на одежде евреев в Онфлере, знаки и надписи на витринах магазинов, соседей, исчезнувших в последний год. Помнила, как несколько семей уехало, что-то туманно говоря о депортации.

– Прошлым летом отец получил письмо с зеленым билетом, – Ирен покусала губу. – Сказали, что статус будут пересматривать. Папы не было в переписи, а мама была, она родилась в Кане. И хотя мы слышали разные истории, подумали, что это просто формальность. Ждали отца домой. Он не вернулся. Нам сказали, что он умер от гриппа несколько месяцев спустя. – Она смотрела в одну точку. – А в июне мама тоже получила письмо.

Ужас охватил Элен. Для ее семьи оккупация была чудовищным явлением, но она даже представить себе не могла, каким кошмаром обернулась жизнь еврейской семьи Берковичей. Мать и дед Элен сами решили рисковать ради других, но Ирен подвергалась опасности исключительно за свою национальность.

– Мама понимала, что времени мало. В нашем городе нашелся священник, который знал сестер, помогающих таким, как я… Я не могла сказать тебе раньше, прости.

У Элен в груди защемило, и она порывисто обняла подругу.

– Тебе совершенно не за что извиняться, Ирен, – прошептала она, особенно выделив настоящее имя девушки.

– Просто пойми, что я заранее на твоей стороне, – добавила Ирен, когда Элен отпустила ее.

– Ты о чем?

– О том, что тебе придется сделать. Мой отец был часовщиком, хорошим человеком. Не нарушал правила, видел в людях только хорошее. Когда ему велели прийти в полицейский участок, он продолжал верить в лучшее. Поцеловал нас с мамой на прощание в то утро и пообещал скоро вернуться.

Чем больше Ирен рассказывала, тем яснее Элен видела цель своего приезда.

– Немцы не считают нас людьми, – сказала Ирен довольно громко, и Элен огляделась, проверяя, что никто не проснулся. – Они забирают у нас всё и не остановятся. Будут продолжать, пока никого из евреев не останется в живых. Фогель лежит в больнице с пневмонией. Его положили с высокой температурой вчера ночью.

Сердце у Элен забилось чаще. Раньше у нее не было четкого плана: она собиралась проникнуть в немецкое отделение, найти Сесиль и убедить ее рассказать, куда отправили Томаса. Но не подумала о том, как остаться незамеченной.

– Охрана остановит. Меня нет в графике работы сестер.

– Тогда тебе нужно кем-то притвориться. – Ирен протянула свою униформу Элен. – К той палате прикреплена Анна. После Дьеппа никто не обращает внимания на время начала смен, так что иди прямо сейчас.

Подруги оглянулись на спящую Анну.

– Проспит еще несколько часов, – решила Ирен, – она даже не узнает.

– А другие монахини и медсестры? Они же в курсе, что Сесиль отправила меня домой.

– Скажи, что тебя вызвали обратно. Пока раскусят обман, дело будет сделано.

После ужина, когда тени на стенах монастыря стали длиннее и колокола церкви Святой Магдалины оповестили о наступлении девяти часов, Элен вышла из туалета в униформе Анны Корбен.

В отделении к ней сразу подскочила старшая сестра Мари с подносом мензурок с лекарствами.

– Что ты здесь делаешь? – спросила монахиня. Седовласая и морщинистая, она была одной из старейших сестер. Мягкая и душевная, она даже пела, когда работала в саду в выходные от смен в больнице. – А где Анна?

– Она заболела, – спокойно ответила Элен, сохраняя самообладание. – Сестра Сесиль велела мне подменить ее.

– Сестра Сесиль ничего мне не сообщила, – Мари поджала губы.

– Она отправила меня только что. – Сердце у Элен колотилось, ей казалось, на нее смотрят все медсестры и больные в палате. – У Анны утром внезапно поднялась температура.

– Сестра, мне нужна помощь! – позвала Мари одна из стажерок. Следом то же самое крикнул врач.

– Палаты переполнены, больные с лихорадкой. Иди и помогай, чем получится. Поговорю с сестрой Сесиль утром.

Через минуту Эми, медсестра средних лет, сунула Элен поднос с термометрами.

– Ты пришла помогать или собираешься стоять столбом? Начни с дальних коек. Отмечай температуру у каждого в карте.

Элен рассеянно кивнула, прижимая к себе поднос.

«Забери у них то, что тебе нужно». Цепляясь за фразу Ирен, как за свет маяка, девушки пошла по рядам между койками, измеряя температуру больным немцам, которых привезли из других районов Франции, чтобы уничтожить высадившихся в Дьеппе. Многие спали, лица у них были красными от жара.

Фогеля она нашла в тихом углу у дальней стены. Других пациентов вокруг не оказалось. Лейтенант полусидел в кровати, уставившись в потолок и держа на груди открытую книгу. Когда Элен подошла, он заметил ее, и они встретились взглядами.

Казалось, он совершенно не удивился, словно ждал ее и знал, что их пути снова пересекутся. Она тоже ощущала их связь как неизбежность с того самого момента, когда умоляла пощадить Томаса на каменистом пляже Дьеппа. Их встреча требовала завершения. Требовала развязки. И впервые за эти несколько недель судьба и жизнь Элен не были в руках человека в униформе. Теперь она сама контролировала ситуацию.

Фогель лающе закашлял и прикрыл рукой рот. Потом со слезящимися глазами откинулся на подушку. Девушка подошла к его койке.

– Ты же уехала домой, – выдавил он. – Я был на посту и видел.

– Я вернулась, – как можно спокойнее пояснила Элен и аккуратно поставила поднос с градусниками на столик возле кровати ненавистного лейтенанта.

Фогель повернул голову, настороженно глядя на нее маленькими глазками. Желваки у него напряглись, но он только кивнул. Черты его оставались, как всегда, резкими и неприятными, но без униформы он выглядел иначе, словно никогда и не носил ее.

– Я слышал, парень умер, – сказал немец. – Тот самый, с пляжа.

У Элен непроизвольно сжались кулаки, но она тут же расслабила пальцы, прежде чем Фогель что-то заметил.

– Да, умер. – Она взяла градусник и встряхнула несколько раз, чтобы ртуть опустилась до нужной отметки.

– Еще я слышал, что тело исчезло, – тихо, но отчетливо проговорил Фогель.

Она сунула градусник немцу под язык. Он испытующе смотрел на нее, но Элен не отводила глаз.

– Очень странно, – отозвалась она, вспоминая Томаса. Надежда на то, что он будет жить, разгоралась в ней с новой силой.

– Да, весьма странный случай, – согласился Фогель, когда Элен забрала у него градусник. – Несчастье для семьи, которая никогда не получит его тело. Возможно, для парня было бы лучше, если бы ты не остановила меня тогда на пляже.

– Да, месье, – кивнула Элен, успокаиваясь. Она осознала, что больше не боится лейтенанта, и уверенность в этом росла в ней, пока она не почувствовала свою силу каждой клеточкой. – Может быть, так было бы лучше.

Фогель открыл рот, чтобы ответить, но снова закашлялся. Когда приступ закончился, он сказал:

– Необязательно быть вежливой со мной. Ты можешь говорить то, что ты на самом деле думаешь.

Элен положила градусник на поднос и сняла со спинки кровати карту пациента.

– Мы оба знаем, что это не так, – заметила она, записывая данные. Когда она снова посмотрела на Фогеля, он улыбался.

– Вот видишь, не так уж сложно. Кажется, ты впервые ответила мне честно.

Тут его лицо снова исказилось, а тело сотряс очередной приступ кашля. Быстро, не дав себе ни секунды раздумий, Элен склонилась над немцем и положила руки ему на грудь. Она закрыла глаза, чтобы не смотреть на Фогеля, концентрируясь на том, чему ее научила Агнес: откатывающаяся волна, тяга, а не удар. Она слышала под ладонями сердце лейтенанта. Жесткое дыхание больного смягчилось, стало спокойным и ровным.

Перед внутренним взором Элен разворачивалось желанное будущее: холодный безжизненный Фогель, который, собственно, таковым всегда и являлся, и живой, здоровый Томас. Канадец не отрываясь смотрит на нее, и для них наступает то самое «после», а любое «до» исчезает. Нет ни оружия, ни оккупации, ни мертвецов на пляже. Все, что взято, возвращается. Мать Ирен, дедушка и дядья Элен, миллионы погубленных невинных душ вернутся невредимыми. Все, что сломано, можно исцелить. Несколько восхитительных мгновений Элен видела мир, намного более прекрасный, чем тот, в котором она жила.

Руки у нее вдруг затряслись, через них шел ток невероятной энергии. Она открыла глаза. Фогель, задыхаясь, жадно хватал ртом воздух. Элен ощущала сгусток его жизни, основные элементы существа, вес его души. Воспоминания немца одно за другим мелькали в ее сознании. На протяжении одного бесконечного трепещущего вдоха девушка держала в пальцах необыкновенную энергию и обладала силой, способной уничтожить врага. Элен увидела страх в его глазах и ощутила сладкий вкус победы, словно забирала обратно все, что у нее отняли. Но вдруг почувствовала противодействующую волну. Фогель не был таким покорным, как мальчики на пляже, которые уже не сражались, а лишь принимали покой, который давала им Элен. Лейтенант подхватил пневмонию, но его организм был здоров и крепок, поэтому начал сопротивляться. Элен знала, что отпор неизбежен, но боль, охватившая ее тело, становилась практически невыносимой. Она сжала губы, чтобы не заорать, мысленно умоляя себя держаться и продолжать свое дело.

– Элен!

Казалось, окрик прозвучал прямо в голове. Он напоминал голос матери.

Но затем ей на плечо легла рука.

– Элен! – раздался грубый шепот прямо в ухо.

– Нет, – с трудом произнесла она, – пожалуйста, не останавливай меня.

Но мольба не помогла, волна вырвалась у нее из рук и ушла в невидимое море окружающего пространства. Сердце Фогеля колотилось в бешеном ритме.

Перед глазами стояло лицо Томаса, в ушах звучали слова Ирен об отце и матери. Элен стряхнула руку тети с плеча. Нужно было попытаться еще раз.

– Сейчас же пройдем со мной, – жестко сказала Сесиль, хватая племянницу за руки. – Все кончено.

– Что ты делала? – спросил Фогель. Грудь у него судорожно вздымалась. Он перевел взгляд на Сесиль. – Что она делала?

Элен снова потянулась ладонями к его груди, но тетя резко оттолкнула ее. У Элен больше не осталось сил продолжать.

– Она не в себе. Я сейчас уведу ее из палаты.

– Скажи мне, что ты делала?.. Что… что это было?

– У вас жар, господин лейтенант, – сказала ему Сесиль. – Я прослежу, чтобы к вам прислали другую медсестру.

Фогель сел в кровати.

– Гоните ее отсюда! Она не должна больше появляться в больнице. Или я потребую арестовать ее. Это приказ, сестра!

Сесиль прищурилась и склонилась над Фогелем, так что ее губы оказались в сантиметрах от его уха.

– Вы живы лишь благодаря Господу нашему и моему великодушию. И если вы что-то попытаетесь доложить своему начальству, никто не поверит. Все подумают, что вы не в себе и что мозг ваш отравлен. Так что вы ни слова не скажете, – тихо, но четко проговорила монахиня. У лейтенанта заходили желваки оттого, что ему посмели бросить вызов, а Сесиль продолжила без тени покорности в голосе: – А ее вы и пальцем не тронете. Иначе каждый раз перед сном, пока вы находитесь в стенах этого здания, вы будете задаваться вопросом, проснетесь ли вы утром.

Фогель побледнел, а Сесиль выпрямилась и сказала:

– Спокойной ночи. – После чего вывела Элен из палаты. – Ни слова, – предупредила она и повела племянницу длинным больничным коридором, пока они не вошли в пустую часовню.

– Мне нужно вернуться, – выдохнула Элен.

Если бы Сесиль не остановила ее, все бы получилось!

– Нет. – Сесиль встала в проходе часовни с высоко поднятой головой. Она выпрямилась так же решительно, как там, в Дьеппе, когда закрыла собой Томаса и ей в грудь был направлен пистолет Фогеля.

– Но Томас умрет, – попыталась объяснить Элен, – если я не… если не закончу то, что начала. То, что ты остановила.

– Я знаю. – Монахиня не сдвинулась с места.

– Ты должна позволить мне вернуться, Сесиль.

– Не могу.

Элен рванулась вперед, но тетя схватила ее за плечи и встряхнула, приводя в чувство:

– Все кончено!

Паника охватила Элен. Она не могла позволить Томасу умереть. Ведь она была так близко, у нее почти получилось!

– Но я могу спасти Томаса! – Элен попыталась вырваться, но Сесиль оказалась на удивление сильной и держала ее крепко. – Ты позволишь человеку вроде Фогеля жить вместо доброго и хорошего? Выберешь нациста, а не Томаса? Неужели ты так малодушна?!

Элен стала вырываться сильнее. Ей хотелось орать, пока не сорвет горло. Она была в ярости, что тетя остановила ее, но еще больше она злилась на себя из-за того, что потерпела неудачу. Сесиль отпустила Элен, но перехватила кисти ее рук и положила себе на грудь.

– Если тебе нужна жизнь, возьми мою. Я не буду противиться, Элен. Моя душа не будет бороться. Все пройдет легко. – Сесиль говорила спокойно, но сердце у нее трепетало, как крылышки колибри. – Давай, – она плотнее прижала ладони Элен к своей груди, – спаси его. Возьми мою жизнь, я отдаю ее тебе.

– Ты правда хочешь отдать свою жизнь за Фогеля? – с ужасом спросила девушка.

– Не за него, нет. За твоего мальчика. – Сесиль разжала руки, сердце у нее билось раненой птицей.

Элен трясло. Она убрала ладони с груди тети.

– Я не могу этого сделать.

– Но ведь ты собиралась забрать жизнь лейтенанта!

– Хотела. Я пыталась.

В сияющих глазах Сесиль было сострадание, которого Элен не заслуживала. Силы оставили ее, и она опустилась на ближайшую скамью.

– Я знаю, что ты чувствуешь. – Монахиня села напротив племянницы через узкий проход, скрестила руки на спинке скамьи.

– Откуда тебе знать? – глухо отозвалась Элен.

– Я делала то же, что и ты. Однажды. Вернула одного человека к жизни. Я многих вернула. – Сесиль перебирала четки на шее. – Я была примерно твоего возраста, даже моложе. Работала медсестрой в полевом госпитале в Бельгии. Мне было шестнадцать, когда меня отправили в Этапль, в полевой госпиталь Святого Иоанна. Через несколько недель после моего приезда началась битва на Сомме. – Она умолкла, и Элен уже подумала, что тетя больше ничего не скажет. – Их было так много, – с глубоким вздохом вдруг продолжила Сесиль. – Тысячи. Их все привозили и привозили. И многие были совсем… Для них уже ничего нельзя было сделать. Я даже не могла… не могла помочь им, потому что было очень много других мужчин, которые действительно имели шансы выжить. И они умирали в одиночестве, зовя нас, или матерей, или кого-то из близких. Кому-то я сумела помочь. Я молилась, чтобы все это прекратилось, истово верила, что конец войны близок. Но раненых продолжали привозить. В основном совсем мальчишек, немногим старше меня. К зиме все были на пределе, даже медсестры. Рук не хватало, мы практически не спали и не ели. И вот однажды утром, когда уже выпал снег, привезли очередную партию мужчин с фронта, и я просто больше не могла смотреть, как они умирают, поэтому всех их вернула к жизни. Одного за другим. Мне было все равно, что это ненадолго. Я чинила ткани, кости, восстанавливала органы и артерии. Во мне горел какой-то невероятный огонь, словно долгие месяцы страха и горя стали для него топливом. – Сесиль снова замолчала ненадолго. – А теперь я все время думаю, как и когда они умерли. Скорее всего, их снова отправили на фронт. Они погибли в холоде, грязи, среди взрывов. Одинокие. Понимаешь, я оживила этих мальчиков не для того, чтобы помочь им, Элен, я ведь их даже не знала. Мне просто было страшно смотреть, как они умирают. Я старалась ради себя.

Элен не хотела принимать эту правду, но невольно задумалась о том, сколько ее эгоизма в спасении Томаса и в том, что она продолжала для него делать. Он мог бы уйти с миром. Неужели она отправит его обратно, туда, где все горит огнем?

– Поэтому ты думаешь, что спасать Томаса неправильно? Из-за того, что ты сделала во время прошлой войны?

– Я была в ужасе, потеряна после той войны, – горько вздохнула Сесиль. – Я не знала, кто я такая, во что мне верить. Но меня ждала мама, и я надеялась, что она, как всегда, найдет способ помочь мне понять и принять действительность. Я написала ей обо всем, что случилось. Но письма нашел мой отец.

Тетя помрачнела и сделала долгую паузу.

– Он был очень набожным, – вновь тихо заговорила Сесиль, рассеянно глядя вдаль, словно снова очутилась в своем прошлом. – И контролировал всё и вся. Мать страшно боялась, что он узнает о нашем даре целительства. Она говорила об этом, только если отца не было дома. Он не разрешил бы ей работать, помогать людям в городе. Когда они поженились, он запретил ей даже дома пользоваться травами. Возможно, когда-то он и любил маму, но я видела только жестокость по отношению к ней. И он пришел в ярость, когда узнал о том, что я делала.

Элен подумала об отце, о его доброте. Он не подозревал об их с матерью даре, но был очень мягким. Она часто вспоминала, как папа ставил ее, маленькую, ножками на свои ступни и танцевал с ней. Или подкидывал высоко в воздух. И она никогда не боялась, потому что знала: папа всегда поймает ее.

– Он отрекся от меня, – продолжала Сесиль, – сказал, что двери родного дома для меня закрыты. А если мама посмеет помогать мне, он убьет ее. Так я осталась совсем одна.

– Почему ты не вернулась в Кордон? – спросила Элен.

– У меня не было ни гроша. – Тетя перебирала четки на шее. – И даже если бы я нашла способ вернуться, я бы тоже… Мой отец был прав. Во мне крылось зло. Я хотела прощения, потому что сама не могла простить себя за то, что из покоя вечности вернула этих солдат лишь для того, чтобы они снова умерли в грязи на поле боя. Мне требовалось… отпущение грехов. И это место меня спасло. Меня приняли, дали кров и цель существования.

– В монастыре знают о твоем даре?

Сесиль отрицательно покачала головой.

– Когда я пришла, здесь была только мать-настоятельница. Я исповедовалась ей и была готова покаяться перед священниками для отпущения грехов. Но она велела мне молчать. Мать-настоятельница была полна добродетели и сострадания, она сказала, что я дитя Божье и могу вести праведную жизнь. Но Беатрис хотела уберечь меня, поскольку хорошо знала, что происходит в мире и как опасны такие признания. И заверила меня, что Бог видит мое раскаяние и этого достаточно.

Элен смотрела на тетю, словно видела ее впервые. За строгостью и непреклонностью скрывалась испуганная, изгнанная семьей девочка, которая так отчаянно хотела найти дом.

– Мне очень жаль, – пробормотала Элен, – и я сочувствую тебе. Но твой отец был неправ. Ты ведь теперь знаешь.

– Возможно, – отозвалась Сесиль. – После Дьеппа. Там я помогла многим мальчикам уйти спокойно. Трудно воспринимать такие события как Его творение. Откровенно говоря, Элен, я много сомневаюсь последнее время, но совершенно убеждена, что жизнь священна. И смерть тоже. Будучи медсестрами, мы стоим на страже и того, и другого. Предать одно – значит предать другое. Мы помогаем душе жить, если ей суждено жить. И помогаем умереть, если пришло ее время.

Слова Сесиль перекликались с тем, что говорила мать, но Элен не видела в смерти ничего священного: она видела в смерти врага. Тут она оставалась испуганной маленькой девочкой, как и в детстве. Мать учила ее, что в конце жизни тоже есть красота, но Элен не хотела это принимать. Поэтому Агнес брала дочь с собой только в тихие дома, где показывала, как обмывать тело, закрывать глаза, укладывать руки с цветами на груди так, чтобы казалось, будто покойники спят. «Конец жизни не такой, как ты думаешь, – всегда говорила она дочери. – В ней есть покой. Мертвые в безопасности, их боль ушла. Ее теперь несут живые. И мы должны брать эту боль на себя как целительницы, Элен. Всегда».

После Дьеппа Элен уверилась, что она теперь такая же целительница, как ее мать. Но, столкнувшись со смертью небезразличного ей человека, Элен не смогла смириться.

– Ты знаешь, где он? – спросила она у Сесиль.

За стенами часовни слышались голоса и шаги, хотя стояла глубокая ночь: после битвы больница все еще кружилась в водовороте событий.

– Да. – Тетя повернулась к Элен.

– Ты помогла ему выбраться.

В сознании мелькнуло лицо матери. Она стольким рисковала, и столько опасностей было еще впереди.

– Ты ведь не впервые так помогаешь людям, верно? – Тетя не ответила, но по глазам Элен поняла, что не ошиблась. – Можно мне… есть ли шанс увидеться с ним?

– Разве это что-то изменит?

Элен покачала головой. Она понимала, что не спасет Томаса. Во многих смыслах было бы проще больше никогда его не видеть, чтобы не пришлось прощаться вновь.

– Тогда зачем? Если я отвезу тебя к нему, то подвергну вас обоих огромному риску.

Сесиль пристально смотрела на Элен, но та спокойно выдержала этот взгляд, и решимость ее только крепла. Она подумала о матери и дедушке, которые выбрали сопротивление, о Сесиль и монахинях, рисковавших жизнью, чтобы спрятать Ирен. И о Томасе, который сражался за мир, хотя мог бы спокойно жить за океаном. Она слишком долго пряталась за спину матери. И ее всегда питала иллюзия, что можно спрятаться. Даже грезы Томаса о будущем не казались настоящей возможностью. Элен, как и все подобные ей, всегда будет нести бремя долга, поддерживать бесконечную хрупкую красоту человечества. Она могла лишь двигаться дальше и делать то, что делала на пляже в Дьеппе. Находить возможности приносить пользу даже в самые темные времена и верить в то, что рассвет обязательно наступит.

– Я хочу помогать, – сказала она, стараясь говорить ровным голосом. – Сражаться и делать все, что в моих силах, как ты.

– Что сказала бы твоя мама, если бы узнала, что ты рискуешь жизнью? – Сесиль подняла глаза на витраж с Девой Марией.

Охваченная внезапной печалью, Элен тоже посмотрела на блаженную улыбку святой. Время, когда мама была оплотом безопасности и оберегала дочь от всех ужасов мира, закончилось. Элен никогда больше не будет прежней девочкой.

– Она сказала бы, что гордится мной.

Сесиль внимательно посмотрела в лицо племянницы и кивнула.

– Сегодня, – сказала она. – Раз в неделю сестры раздают милостыню болящим и престарелым людям в сельской местности. По крайней мере, так думает немецкая охрана. Поедешь со мной, поможешь мне. – Она встала. – Будут люди, подобные ему, Элен, много людей, которых ты захочешь спасти. Встретится много чудовищ в этих стенах и за их пределами. Я не могу запереть тебя или быть твоим надсмотрщиком. Поэтому я должна знать: будешь ли ты следовать правилам, пока находишься под нашей защитой? Потому что иначе я не смогу позволить тебе остаться.

Элен понимала: это значит скрывать ненависть к Фогелю и ему подобным. И, как ни тяжело, всю войну жить и работать среди них.

– Я не могу уважать таких, как Фогель.

– Разумеется. Думаешь, я уважаю этих людей? Ведь я вижу зло в их душах и знаю о тех разрушениях, что они творят.

– Тогда почему?..

– Я ценю и уважаю жизнь, Элен. Во всех ее проявлениях. Человеческие души – не числа, которые можно прибавить или отнять. Насилие не избавляет от насилия, месть не ведет к справедливости.

Элен подумала об Ирен, о том, что выдержала подруга. На самом деле она выжила только потому, что притворялась кем-то другим. В устах тети все звучало слишком просто, но в реальности было не так.

– Я не могу ценить жизни всех. Только не этих людей!

– Потому что ты всего лишь человек, и я тоже. – Сесиль сложила руки. – Поэтому я вверила себя Господу. Я повинуюсь Его воле и милосердию, даже когда мне кажется, что понять и принять Его замысел невозможно. Ты способна вверить себя Богу, Элен?

Элен верила в Бога, когда была маленькой девочкой и мама по воскресеньям водила ее в церковь. Это было до того, как умер отец, до войны и оккупации, до того, как мир снова и снова показывал свою безжалостную сущность. Бог превратился в сказку, потрепанный пережиток детства. Девушка покачала головой.

– Тогда верь мне. – Сесиль шагнула к ней. – Верь сестрам, рискующим жизнью, чтобы защитить тебя. Девушкам, с которыми ты работаешь. Это всего лишь стены: камень, кирпич, раствор. Они не являются Богом. Бог заключается в этих женщинах. Так что, если не можешь верить в Господа, верь в них. Останься здесь ради них. И тех людей, которым ты нужна.

Едва Луиза и Питер поднялись на скрипучее крыльцо, в окнах дома зажегся свет. Каждый шаг давался с трудом: Луиза еле переставляла ноги, думая о том, что будет дальше. Они с Питером перекинулись лишь парой фраз на обратном пути от Хенли. Луиза понятия не имела, что следует говорить в таких случаях, какие слова подобрать, как объяснить человеку, что тот живет «взаймы».

И все же ей придется рассказать все как есть: Питер заслуживает правды, у него должен быть шанс проститься с семьей и провести оставшееся время так, как ему хочется. Луиза попыталась представить, как это будет. Она найдет какое-нибудь тихое, укромное место наподобие гостевого домика или, может, скамейки в саду под магнолией. Просто сядет рядом с Питером и будет держать его за руку, на время забыв о своем горе.

Они еще не успели дойти до дверей, как из дома выскочила Камилла, растрепанная и взволнованная.

– Я видела обе ваши машины у рынка. Волновались, куда вы подевались!

– Мама уже приехала? – спросила Луиза.

Сара умрет, спасти Питера нельзя, все кончено. Как никогда прежде, девушке захотелось, чтобы мама была здесь. Раньше Луиза считала, что служит опорой для матери, что благодаря ей та не потеряла связь с миром. Но теперь казалось, что она сама вот-вот потеряет контроль над собой, если мамы не окажется рядом.

– Задержалась по работе. Но я сразу же позвонила ей, как только ты ушла. Она уже в пути.

Луиза, спотыкаясь, прошла мимо бабушки в дом, Питер побрел следом.

– Где же вы были? – спросила Камилла.

– У Хенли. Джейк приезжал за мной. Он хотел, чтобы я исцелила Сару. – Луиза рухнула на старый, потертый диван в гостиной.

Камилла перевела взгляд на Питера.

– Он знает, – пояснила Луиза. – Знает, что я вернула его к жизни.

Камилла тяжело опустилась в кресло напротив и положила ладони на колени. Луиза видела, как бабушка пытается взять себя в руки, разобраться в происходящем. Питер сел рядом, и на лице у Камиллы отразился вопрос, понятный только внучке: сколько ему известно, вообще всё? Луиза отрицательно покачала головой.

– Что ж, – наконец выдохнула Камилла, а затем обратилась к Питеру: – Позволишь нам обсудить кое-что в семейном кругу? Ты вымотан, денек выдался тяжелый. Я соберу тебе ужин, возьми его с собой в гостевой домик. Там немного пыльно, но все необходимое есть: и постельное белье, и мыло. Если будет очень душно, откроешь окна.

Питер рассеянно кивнул в ответ.

Луиза была вымотана, но не хотела расставаться с Питером, понимая, насколько он потрясен новостью о ее способностях, благодаря которым он остался жив. Время летело с ужасной скоростью, прямо-таки осязаемо утекало сквозь пальцы с каждой секундой.

– Ба, я не…

– Луиза, нам надо поговорить. Только ты, я и твоя мама. Втроем. Честное слово, ты потом сможешь обсудить все с Питером. Но сперва… – Голос у бабушки дрогнул, что удивило Луизу. – Но сперва семейный сбор, ладно?

Питер встретился взглядом с Луизой в надежде убедиться, что все как-нибудь образуется, а она не понимала, как выложить ему правду, просто не находила слов. Она смогла лишь уронить голову Питеру на плечо, чувствуя его тело рядом с собой. Он положил голову ей на макушку, и они немного посидели молча, прижавшись друг к другу. Им обоим было тяжело.

– Ладно, – наконец сказал Питер. – Пойду прилягу ненадолго. Я ведь толком не спал последние пару ночей.

Камилла заглянула на кухню, а потом протянула Питеру ключ и бумажный пакет с едой:

– Луиза зайдет за тобой, как только мы здесь кое-что обсудим. – Она положила руку на плечо юноши. – Все будет хорошо. Обещаю тебе.

Питер поднялся с дивана, напоследок посмотрел на Луизу долгим взглядом и вышел.

– Тебе тоже надо отдохнуть, хотя бы немножко, – посоветовала Камилла внучке, выглянув в окно на дорогу. – Решим, что делать дальше, попозже, когда мама приедет.

– А что тут обсуждать? – Луиза прикрыла глаза, горечь поражения накрыла ее. – Все кончено, разве нет?

– Нет, милая, – мягко ответила бабушка. – Ничего не кончено. По крайней мере, пока.

Хлопнула входная дверь, и Луиза резко открыла глаза. Бобби швырнула в сторону сумку, бросилась к дивану и обняла дочь. Та снова крепко зажмурилась – тяжесть прошедшей ночи и последних дней резко навалилась на нее.

– Мне очень жаль, – произнесла Бобби приглушенным голосом, зарывшись лицом в волосы дочери. – Я не знала. Честное слово, я бы никогда не оставила тебя, если бы только знала.

Луиза всхлипнула, крепко прижимаясь к матери.

Наконец Бобби выпустила ее из объятий, выпрямилась и накинулась на Камиллу:

– Как ты могла так долго молчать, скрывать правду и от меня, и от Луизы? После случившегося ты так ничего нам и не сказала!

– Я ничего не говорила, потому что Питер не умрет. Луиза, ты его не потеряешь. – Камилла спокойно обратилась к Бобби: – Присядь, пожалуйста.

Крохотный луч надежды пробился сквозь горе и страх Луизы. Бабушка опустилась в кресло, но мама не сдвинулась с места.

– По телефону ты сказала, что эффект лишь временный и мы вместе должны рассказать об этом Луизе.

– Я хотела, чтобы мы вместе рассказали ей, как Питер сможет жить дальше. И что для этого потребуется. – Камилла повернулась к внучке: – Ты дала Питеру время. Спасла ему жизнь, пусть и не навсегда. Для того, чтобы он смог жить дальше, нужно обменять его время на время другого человека. Иначе говоря, нужно забрать чужую жизнь.

Надежда мгновенно испарилась.

– Что значит «забрать жизнь»? Ты ведь не хочешь сказать, что…

Бабушка кивнула, и ужасная правда постепенно проникла в сознание Луизы.

– Разве я могу… разве мы можем убивать людей?

– Только если пришло их время. Если им требуется помощь, чтобы уйти. Но в общем да, мы способны остановить сердцебиение. – Камилла замолчала, глядя в сторону. – Однажды моя мама попыталась сделать это ради спасения жизни хорошего человека. Она сама мне рассказала, как пыталась забрать жизнь у злого человека. Но он не был при смерти, поэтому она встретила сильное сопротивление. Но все происходит по-другому, когда душа хочет покинуть тело, когда человек готов.

Если единственный шанс спасти Питера состоит в том, чтобы взамен забрать жизнь у кого-то другого, лихорадочно соображала Луиза, то можно сказать, шанса нет вовсе. Разве что…

– То есть если… допустим, кто-то болен, смертельно болен. В хосписе, мучается… Тогда ведь получится в некотором смысле милосердие, правда?

– К сожалению, тут все не так очевидно. Хотя раньше я тоже так думала. Мама объяснила мне, что с тем, кто уже при смерти, обмен не пройдет.

На несколько мгновений повисла тишина.

– Но знаете, – голос у Камиллы дрогнул, – Питера могу спасти я. Я немолода, но все же здорова. Физически я в полном порядке.

Она подошла поближе и опустилась на колени рядом с внучкой, которая оцепенела от леденящего страха. Невозможно было даже допустить мысль о принятии такого предложения, это было слишком, даже ради Питера.

– Ты ведь не думаешь, что такое решение только сейчас пришло мне в голову? – ласково глядя на внучку сияющими голубыми глазами, сказала ей бабушка. – Я решила сразу, как только ты рассказала мне о случившемся, когда вы сидели здесь на крыльце. Мне кажется, ты и сама догадываешься о причинах, Луиза. Думаю, ты заметила, что я последнее время немного не в себе.

– О чем ты? – Бобби тоже опустилась на пол, села у ног дочери.

– Я как раз собиралась поделиться кое-чем с вами, независимо от недавних событий. – Камилла прислонилась к дивану. – Твой отец в курсе уже несколько месяцев. Мой брат тоже. И Джим. Мне нужно было рассказать им, чтобы заранее уладить все дела.

– Какие еще дела? – В голосе Бобби нарастало беспокойство.

Мозг Луизы отказывался принимать страшную правду, хотя крошечные кусочки мозаики уже начали складываться в общую картину: неожиданный уход бабушки на пенсию, комментарий Джима о продаже. Были и другие знаки, совершенно неприметные, от которых она отмахивалась месяцами: оговорки в бабушкиных фразах или перепутанные имена, забытые дела, еда, оставшаяся на плите, – мелочи, которые списывались на бабушкин возраст.

Луиза не хотела складывать эти знаки воедино, не хотела принимать правду, но столкновение с ней было неизбежно.

– Я поехала к твоему дедушке почти сразу, как в декабре мне поставили предварительный диагноз, прямо на следующий день и поехала. Надо было оформить на него доверенность, подготовить завещание и оставить некоторые распоряжения. Еще до подтверждения диагноза, который я и сама уже знала, у меня не было сомнений, что все надо сделать именно так. Я приняла решение в те дни, когда наблюдала за мамой, которая тоже проходила через это. – Камилла сложила руки на коленях и сделала долгую паузу, прежде чем продолжить. – Я всегда очень четко представляла себе, каким хочу видеть конец своей жизни, если до такого дойдет.

Суть сказанного дошла до Бобби:

– Деменция?

– То же самое случилось с моей матерью. Так что я более чем уверена, – кивнула Камилла.

– Когда это началось? – спросила Бобби.

– Чуть больше года назад. Я долго убеждала себя, что просто старею, как и положено. Допускала незначительные промахи время от времени, стала чуть более неловкой, потерянной. Но однажды заметила за собой симптомы, напомнившие мне состояние мамы.

– Почему ты раньше мне не сказала? – нахмурилась Бобби.

– А что это изменило бы?

– Я могла поселиться рядом. Следить, чтобы у тебя все было хорошо.

– У тебя своя жизнь. Я бы ни за что не позволила тебе стать моей сиделкой.

– А почему ты не рассказала мне, когда я приехала? – Луиза с трудом формулировала мысли. Она подбирала правильные слова, искала способ все уладить, избежать надвигающейся катастрофы.

– Знала, что ты начнешь спорить со мной, – улыбнулась бабушка. – Ты такая же упрямая, как мать. Но знаете что? Я упрямее вас обеих, вместе взятых.

– Мам, ты ведь не серьезно. Ты ведешь себя неразумно.

– Барбара, а какой более разумный выход ты видишь? – усмехнулась Камилла.

– Не знаю. – Барбара встала и принялась ходить по комнате туда-сюда. – Должен быть другой вариант. Надо поискать в старых книгах Агнес или… поговорить с кем-то. Как насчет той твоей подруги, акушерки-целительницы из долины? Как ее звали, Наоми или Натали?

– Наоми, – вздохнула Камилла. – Она была первой, кому я позвонила после вашего приезда. Она больше меня сведуща в делах целительства, даже опытнее моей мамы. Я поделилась с ней своими мыслями, и она ответила, что план должен сработать.

– Должен быть другой вариант.

– Барбара…

– Наверняка есть какая-нибудь лазейка или другой человек, кто…

– Барбара, ну хватит! – почти прокричала Камилла.

Луиза подняла голову, потрясенная. Она ни разу не слышала, чтобы бабушка повышала голос.

– Я знаю, что́ меня ждет: проходила через это с мамой. И с тех самых пор решила, что не согласно на такое существование, которое она вела незадолго до смерти. – Подбородок у нее задрожал. – Мама… месяцами умоляла меня отпустить ее, но я боялась остаться одна. Мне потребовалось много времени, слишком много. – Она посмотрела в окно, на чернильно-синее небо. – Я не боюсь смерти. Мне страшно потерять саму себя. Не хочу мучить вас тем, что испытала сама, не хочу взваливать вам на плечи это бремя.

– Мам, что ты такое говоришь! Ты не…

– Не тебе решать, Барбара. Это мой выбор. Прекрасно, когда можно позволить себе уйти из жизни на своих условиях и при этом спасти того, кого любит моя внучка.

Луиза тем временем пыталась сосредоточиться на словах бабушки, против воли впитывая их горький смысл.

– А я вообще на такое способна? – спросила она, задав невыносимый вопрос. – Как?.. Я имею в виду, неужели я способна на убийство?..

Бобби перестала расхаживать по комнате, на мгновение замерла, а затем повернулась к дочери и тихо ответила:

– Способна. У меня получилось.

Луиза в недоумении посмотрела на маму. Бессмыслица какая-то. Неужели та смогла сделать то, о чем говорит бабушка, и забрала чью-то жизнь?

Бобби прошла через комнату и села поближе к дочери, взглянула на Камиллу, а затем взяла Луизу за руки.

– Я не рассказывала тебе, Луиза, да и как о таком расскажешь. Тем более когда… – Она прочистила горло. – Ты всегда смотрела на меня совершенно по-особенному. Я тогда еще работала медсестрой и была в твоих глазах чуть ли не супергероиней. Ты примеряла мою медицинскую форму, играла со стетоскопом, прослушивая у всех сердце и легкие. И смотрела на меня так, будто я звезду с неба могла достать. – Бобби взглянула на Камиллу, и девушка увидела в глазах матери гнев и сожаление, накопленные за десятилетие. – Я работала в ночную смену. Там была пациентка в отделении интенсивной терапии. – Она помедлила, а Луиза крепче обхватила мамины руки, ожидая продолжения и понимая, что вот-вот получит долгожданные ответы на все вопросы. – Ее звали Тереза. Старенькая, почти девяносто лет, прогрессирующая деменция. Сердечная недостаточность. Обструкция легких. – Бобби закрыла глаза, словно припоминала подробности, испытывая почти физическую боль. – Она лежала в тяжелом состоянии несколько месяцев, но семья не желала говорить об отключении аппаратов жизнеобеспечения или хосписе. Родственники настаивали на продолжении лечения, и бедной старушке установили трахеостому и зонд для питания. По всему телу образовались пролежни, несмотря на бережный уход. Ужасное зрелище. Ужаснее, чем любой случай, который мне довелось повидать за время работы медсестрой.

Луиза подумала о Саре, которая выбрала комфорт вместо пребывания в больнице. Она осталась дома, где ее окружала семья, а приходящие врачи и медсестры из хосписа помогали справляться с болью. Невозможно было представить, чтобы близкий человек испытывал под конец жизни такие страдания, как описывала мама.

– Я помогала ей принимать ванну, меняла постельное белье, делала другие посильные мелочи, которые казались незначительными, но все же это было хоть что-то. – Бобби еще сильнее сжала руки. – Однажды я ощутила необходимость прикоснуться к ней, побыть с ней дольше обычного, просто чтобы пациентка не чувствовала себя одинокой.

Луиза едва заметила, что бабушка присела на диван с другой стороны от нее.

– С трудом могу описать, что… – хрипло продолжила Бобби. – Что именно я почувствовала тогда. Тереза будто сдалась, будто уже давно ждала, что ей просто позволят уйти. Затем передо мной замелькали непонятные образы, отрывки из ее жизни, ее воспоминаний. Я почувствовала небывалое тепло. Сначала мне показалось, что дело в усталости: слишком много ночных дежурств. Но вдруг сердце Терезы остановилось. Почти сразу же, как я убрала ладони с ее тела.

– Мам… – Луиза хотела утешить ее, сказать, что все в порядке, что она подарила пациентке покой и ни в чем не виновата.

– Но потом все повторилось, – быстро продолжила Бобби, словно стараясь высказать накопившееся. – Несколько недель спустя с таким же пациентом. Я ничего не успела понять. Подумала, просто совпадение. Но поскольку оба пациента скончались от остановки сердца без явной причины, вдобавок ночью и в мое дежурство, когда я была с ними наедине, то больница начала расследование.

Луиза пришла в смятение. Она даже представить не могла, какие чувства пришлось испытать ее матери после обвинений в причастности к смерти пациентов. Многое из детских воспоминаний теперь прояснилось: почему мама перестала работать медсестрой, почему была так разбита после переезда, в чем причина ее затяжных депрессий.

– Все обвинения с меня сняли, – проговорила Бобби после короткой паузы. – В ходе проверки не обнаружили никаких нарушений. Но, конечно, такое не проходит бесследно. Я так и не смогла работать медсестрой, ни в другой больнице, ни даже в другом городе. Не сумела оправиться от ужаса того, что натворила. Даже если я помогла умирающим, даже если для самой себя я бы выбрала такую участь, я бы никогда… – Глаза у нее заблестели. – Необходимо согласие человека. Важно, чего хочет семья. Те пациенты лежали не в хосписе, а в отделении интенсивной терапии.

– Ты не знала о даре исцеления? – спросила Луиза.

– Ничего не знала, – покачала головой ее мать. – А потом стало слишком поздно.

– Я рассказала ей, – раздался напряженный голос Камиллы. – Когда Бобби призналась насчет второго пациента, я тут же все рассказала. До мельчайших подробностей.

Луиза вспомнила о последней дневниковой записи, в которой бабушка просила у кого-то прощения.

– У тебя не осталось выбора, верно? – горько бросила Бобби.

– Я так и не простила себя, Бобби. Ты должна знать. Честное слово, если бы я только предполагала, что может случиться нечто подобное… Твоя бабушка учила меня, что важны намерение и осознанность. Ей бы тоже не пришло в голову, что такое может произойти. Иначе она настояла бы, что надо открыть тебе правду. Элен очень любила тебя и гордилась тобой.

Бобби отпустила дочь и положила ладони на руки матери. Впервые за более чем десять лет Луиза увидела, как две ее самые близкие женщины прикасаются друг к другу.

– Ты больше не сердишься? – Голос Камиллы звучал почти умоляюще.

– Знаю, ты хотела сделать как лучше. Я тоже, но и мне гордиться нечем. Наступила ровно на те же грабли: мне казалось, что, скрывая от Луизы нашу тайну, я ее тем самым защищаю. Как же я была зла на тебя, мам! А в итоге сама повторила твою ошибку. – Бобби вытерла слезы и попыталась улыбнуться. – И еще сильнее разозлилась. Но я люблю тебя, и прости, что не говорила этого раньше. Наивно полагала, что у нас впереди много времени. – Она посмотрела на Луизу. – Прости, моя девочка, что я ничего не рассказывала тебе. Не смогла отделить одно от другого: ужасные последствия содеянного мной и сам дар исцеления. Для меня это скорее проклятие, страшнейший момент в моей жизни, который я так никогда и не смогла оставить в прошлом. Мне казалось, что я потеряла всё: карьеру, друзей с работы, отношения с матерью. Меня пожирало чувство вины. Я едва могла дышать. И только ради тебя… – Голос у нее дрогнул. – Только ради тебя я смогла жить дальше. Нашла себе обманчивую отговорку, что еще не пришло время. Но каждый раз, когда я собиралась рассказать тебе, мне казалось, что…

– Что это только усложнит тебе жизнь, – закончила за нее Камилла.

Бобби кивнула, вновь вытирая слезы.

– Я ненавидела себя за то, что скрываю правду. Пришлось увезти тебя из мест, к которым ты привыкла. Но я лишь хотела, чтобы ты жила счастливо и в безопасности. Думала, что смогу притвориться за нас обеих, будто ничего страшного не случилось. И что мы спокойно заживем дальше.

Для Луизы открывшаяся душевная травма матери не могла в один миг искупить годы лжи, и все же она чувствовала глубокую, всепоглощающую горечь оттого, что мама была так одинока и не могла ни с кем разделить свою боль. Бобби сожалела, что не открыла ей правду, но теперь дочь поняла, почему та скрывала ее. Луиза подумала о Питере, о том, как ей страшно признаться в своих чувствах, как она сама выбрала дружбу вместо неизвестного будущего. Получается, они с матерью сумели убедить себя, что безопасная ложь лучше безрассудной честности. Но обе ошиблись, полагая, что жизнь можно легко разделить на части, что любовь способна расцветать без риска, а радость способна существовать без печали.

Некоторое время все сидели в тишине.

– Если Питер будет жить дальше, то ему не так много времени осталось? – набравшись храбрости, спросила Луиза бабушку. – Ведь ты…

– Ведь я старая и дряхлая. А он молод, – улыбнулась Камилла.

– Я вовсе не это…

Та дотронулась до коленки внучки.

– Не переживай, я нисколько не обиделась, моя милая. К тому же взаимообмен не такой буквальный. Питер получит не какое-то конкретное количество лет и дней. Ты даруешь ему, так скажем, катализатор, искру. А все, что будет дальше, – это уже только его жизнь, его время.

– Так когда же? – спросила Бобби. – Когда все должно случиться?

Камилла оглядела гостиную, потертые подушки и мерцающие лампы.

– Совсем скоро. Исцеление, дарованное в момент смерти, длится недолго. Я уже рассказывала, что древние целители отслеживали время по лунным циклам. Самый короткий промежуток времени между возвращением человека к жизни и новой смертью – одна фаза луны.

– А это сколько? – Луиза услышала в своем голосе нотки паники. – Уже больше трех дней прошло.

– Примерно неделя. Значит, уже скоро, остался день или два максимум, поэтому лучше перестраховаться. Я хотела бы… – Камилла собралась с духом. – Хотела бы провести еще один день, чтобы успеть покопаться в саду, прогуляться среди фруктовых деревьев, немного порисовать, закончить начатые письма моему брату Дэниелу, Сэму, некоторым друзьям и семьям пациентов. Еще мне нужно немного времени побыть с Джимом. Как я уже сказала, он знает, что у меня деменция. Не могла не сообщить ему, ведь нужно решить дальнейшую судьбу сада. Джим очень тяжело воспринял новости, поэтому мне нужно обсудить с ним последние решения и завершить некоторые дела. И, разумеется, провести время с вами обеими. Сказать друг другу все, что осталось несказанным.

Бобби побледнела, но кивнула.

– Попроси Питера остаться еще на несколько дней. Скажи, что это очень важно. Он должен быть здесь, когда все закончится, – обратилась бабушка к Луизе.

– Ладно, – отозвалась та, стараясь говорить ровно.

– Только не вздумай рассказать ему правду, Луиза.

– Да все в порядке. Он уже в курсе про дар и про аварию.

– Но не знает о том, что его время сочтено, и о том, что нас ждет впереди. Ты бы хотела услышать, что живешь только благодаря отнятой у другого жизни?

Бабушка была права. Луиза не взвалит такое бремя на плечи Питера, хотя ей самой теперь придется нести тяжкий груз до конца жизни. Но она справится, если бабушка так решила.

И все же Луиза раскрыла рот, чтобы возразить, но Камилла тут же отрезала:

– Он тебе доверяет. Не дай ему повода усомниться в тебе. Ладно, хватит разговоров. – Она посмотрела на Бобби. – Утро вечера мудренее.

Но мать и дочь не сдвинулись с места. Они молча смотрели, как Камилла поднялась. Никто не хотел, чтобы эта ночь заканчивалась.

– Все в порядке, девочки, – заверила Камилла. – Давайте без драм.

– Не знаю, как я выдержу, – вздохнула Бобби, тоже вставая.

Камилла взяла лицо дочери в ладони.

– Все будет хорошо. У нас еще есть время, чтобы сказать друг другу нужные слова. Для меня будет счастьем попрощаться сейчас, когда у нас есть возможность. – Она нежно поцеловала Бобби в лоб. Не верилось, что когда-то, до их размолвки и долгих лет гнева и обид, они были матерью и дочерью, что до Луизы существовала целая жизнь, в которой эти две женщины были центром мира друг друга.

– Мама, – нерешительно произнесла Бобби, – давай прогуляемся?

– С радостью, – улыбнулась Камилла.

Задняя дверь открылась, впуская в темный кузов соленый воздух и лунный свет. Колени и спина у Элен затекли от неудобного положения. Сесиль, сидевшая напротив между ящиками с яблоками, сообщила:

– Мы на месте.

Элен полезла из кузова наружу.

– Осторожно! – Водитель, пожилой мужчина с длинной седой бородой, подал ей руку, чтобы помочь спуститься.

Элен встала на землю; ноги затекли и дрожали. Грузовик припарковался на обочине узкой грязной дороги над морем за несколько километров от ближайшего города. Мощные известняковые скалы обрамляли линию по берегу, волны пенились и бурлили до самой линии горизонта.

– Сколько времени вам нужно, сестра? – спросил водитель, помогая Сесиль спуститься из грузовика. Он то и дело беспокойно смотрел на дорогу.

– Немного. – Монахиня вытащила из машины большую холщовую сумку. – Отнесем материалы и лекарства, вернемся через час.

Водитель снова залез в кабину, и грузовик с выключенными фарами тронулся с места, с тихим рычанием выбираясь с обочины на дорогу.

– Нужно идти быстро. – Тетя поправила платок. – Следуй за мной, не отставай. Смотри под ноги.

– Где мы? Что это за место? – Элен оглядела бескрайнее море. Она уже начала забывать, каково это, когда вокруг нет стен и людей, когда впереди только свобода и простор.

– Место для тех, кому необходимо бежать, – просто сказала Сесиль и, плотно прижав к себе сумку, быстро пошла к каменистой тропке, спускающейся по склону.

Элен последовала за ней, благодаря полную луну, ярко освещавшую путь, потому что тропинка уходила вниз довольно круто. Тетя, склонив голову, шагала уверенно; было видно, что она не раз бывала тут.

По мере спуска белая известняковая порода скалы становилась более выветренной и грубой, и Элен периодически взмахивала руками, сохраняя равновесие. Сесиль ускорила шаг.

– Мы рядом с Дьеппом? – спросила Элен. Ей так казалось, хотя в темноте было сложно ориентироваться.

– Мы, вероятно, недалеко от Дьеппа, но я не уверена, – ответила тетя. – Я знаю только, что мы на побережье. Нам не говорят точное местоположение, но мы и не спрашиваем. Так безопаснее для всех. Не отставай, уже совсем рядом.

Сесиль шагнула на резко обрывающийся, тянущийся вдоль скалы уступ, настолько узкий, что человек едва мог уместиться на нем. Монахиня медленно и осторожно двинулась по нему вверх, и ее покров развевался от теплого морского ветра.

У Элен тряслись ноги, мелкие камни срывались вниз. Высота была не меньше двадцати метров. Элен сделала глубокий вдох и заставила себя идти дальше. Они карабкались по скале несколько минут, пока Сесиль не остановилась перед широкой круглой площадкой из белого известняка.

– У нас есть несколько минут, а потом пойдем обратно. Чем дольше мы здесь находимся, тем большей опасности подвергаем тех, кто тут прячется. Нельзя быть уверенными, что за нами не следят.

Элен кивнула, сердце у нее бешено колотилось. Она могла думать лишь о том, что увидит Томаса, возьмет его за руку. О том, что и как она ему скажет, размышлять не было сил.

Они вошли в пещеру, и потребовалось несколько мгновений, чтобы глаза привыкли к темноте. Здесь было довольно просторно, почти как в рыбном магазине деда Элен. С гладких стен капала вода. Теплой августовской ночью внутри пещеры было гораздо прохладнее, чем снаружи.

Элен увидела несколько человек, около десяти. Плотный воздух пропитался запахами пота и мочи. Сесиль сделала шаг вперед, словно сдвинула волной плотную завесу.

– Слава богу, это вы, сестра, – сказал кто-то по-английски.

– Смотрите под ноги, – предупредил другой.

– Простите, – снова проговорил первый немного смущенно, – не хотел показаться непочтительным.

– Вы имя Всевышнего упомянули всуе, не мое.

Многие обитатели пещеры встали. Кто-то остался на полу, вытянув ноги вперед, некоторые держали руку на перевязи, чья-то голова лежала на коленях товарища. Элен пошла за тетей вглубь.

– Сульфаниламид, морфин. Бинты и жгуты. Все, что просили. – Монахиня поставила сумку возле одного из солдат. Он был старше остальных, с морщинками вокруг глаз; на вид ему было около сорока.

– Спасибо, сестра.

– Элен?

Она не позволяла себе думать о том, каково будет снова услышать голос Томаса, убедиться, что ее возлюбленный существует, хотя буквально несколько дней назад она стояла над ним и чувствовала, как его сердце остановилось.

– Ты здесь. – Томас подошел к ней. Он осунулся и словно стал старше.

– Я здесь, – кивнула она. Смотреть на него и понимать, что через несколько дней или недель он снова умрет, было физически больно. Получается, она вернула его лишь затем, чтобы он прятался в этой холодной мокрой пещере. Сердце захлестнула горечь оттого, что она не смогла забрать жизнь Фогеля и отдать ее Томасу. А теперь она пришла, чтобы попрощаться. Посмотрев на ногу молодого солдата, Элен с облегчением отметила, что нет никаких следов раны.

– Невероятно, да? Адски болела, когда мы виделись с тобой последний раз. Мне сказали, произошло заражение, бактериемия. Последнее, что я помню… – Томас умолк на мгновение, словно пытался вытащить картину из глубин памяти. – Честно говоря, ничего не понимаю. Очнулся в кузове мусоровоза под простыней. Как ты оказалась здесь?

– Со мной ничего сверхъестественного не случалось, – слабо улыбнулась Элен.

Томас оглянулся на Сесиль, которая опустилась на колени рядом с раненым солдатом в глубине пещеры, и снова повернулся к Элен.

– Я думал, моя жизнь полна опасностей, а ты просто невинная девочка. А ты такая отважная!

– Вовсе нет.

Практически все решения, которые она принимала последнюю неделю, диктовались паникой и страхом, а вовсе не храбростью и отвагой: и возвращение Томаса к жизни, и попытка убить Фогеля.

– Тебя могут расстрелять, если узнают, что ты здесь. – Лицо парня стало серьезным. – Не скромничай, это ни к чему. Ты необыкновенная, Элен.

– Нам нужно собираться, – донесся голос Сесиль.

Ночь шла на убыль, девушка смотрела на Томаса, и ей казалось, что он бледнеет и исчезает, словно уже становится воспоминанием. Ей хотелось ухватиться за нынешнее мгновение, удержать возлюбленного. Ей даже представилось, как они сидят вдвоем на побережье, но не в Дьеппе, а на незнакомом пляже за тысячу километров отсюда и через годы после войны. Вокруг скалы, волны и сияющее солнце, а он – просто парень, который просит ее побыть с ним.

– Можешь остаться хотя бы ненадолго? – спросил он, словно прочитав ее мысли. В глазах юноши она видела отголосок их первой встречи. Они ведь были совсем чужими друг другу в тот день, но в хаосе и жестокости войны тот разговор, как и все их разговоры, был драгоценным.

– Это небезопасно.

– Тогда приходи еще.

– Но тебя тут уже не будет. – Она отводила взгляд, потому что лгала любимому, пусть и ради его спокойствия. Снаружи, яростное и бурное, билось о скалы море. – Тебя к тому времени увезут отсюда.

– Тогда поехали с нами. Ты тоже можешь отсюда выбраться.

Если бы все было иначе и у Томаса впереди была целая жизнь, Элен могла представить мир, где сказала бы ему «да». Она оставила бы всё и вся и смогла бы начать новую жизнь в Канаде или Америке, вдали от уродства войны. Но даже если бы такое будущее существовало, Элен пришлось бы бросить мать, деда, Ирен и Сесиль, которая, несмотря ни на что, доверилась ей и привела сюда повидаться с Томасом.

– Я не могу уехать. Здесь мой дом.

– Но ведь оккупанты забрали его у тебя, – возразил Томас. – Я вытащу тебя отсюда и отвезу в любую точку мира, куда захочешь.

Элен улыбнулась. Томас по-прежнему верил, что возможно все, что он способен контролировать свою жизнь и выбирать тот путь, который сам пожелает.

– И все же мой дом здесь, – сказала она, прикусив губу так, что во рту появился металлический привкус крови. Она словно наказывала себя, что теряет любимого, который стоял перед ней. И теряют ту себя, которая могла бы жить в его мире.

Сесиль перекрестила кого-то из солдат и встала.

– Пора, – сказала она, и ее голос громко и гулко пронесся в замкнутом пространстве пещеры.

Элен почувствовала, как Томас взял ее за руку. На какой-то момент она словно вросла в каменный пол пещеры, стала частью окружающего пространства, частью белых скал и моря. Она посмотрела на Томаса и вспомнила, ради чего она здесь. Она будет сражаться до конца войны, сколько бы времени та ни продлилась. Даже если это разобьет ей сердце, Элен ни секунды не потратит впустую, пока Томас еще здесь, в нашем мире.

В стремительном порыве Элен поднялась на цыпочки и поцеловала его. Ошеломленный, пару секунд он только моргал, но потом крепко обнял ее, словно делал это уже не раз. Элен было все равно, что на них смотрят. Она могла лишь обнимать Томаса, слушать его сердце, бьющееся в такт с ее сердцем, запоминать каждую мелочь, запечатывая ее в глубине души.

– Тогда вернусь я. И буду биться за этот богом забытый мир для тебя, пока мы не победим! – Томас с восторгом смотрел на нее, черты его смягчились.

Элен улыбнулась, отчаянно желая, чтобы ночь не заканчивалась. Все, что у них было, – лишь эти мгновения.

– Война закончится, Элен. Наступит «после». И у тебя будет длинная прекрасная жизнь. Я в этом абсолютно уверен, как ни в чем другом.

– Береги себя, Томас, – попросила она, отстранившись; горло у нее сжалось, а в глазах защипало.

– И ты, – сжал он ее руку.

Элен слышала, что сзади идет тетя, но не могла заставить себя отпустить руку Томаса.

– Мне надо идти.

– Ты уже говорила. – Томас смотрел ей в глаза, словно тоже хотел запомнить лицо любимой.

– Нельзя опаздывать, водитель будет ждать, – поторопила Сесиль.

Элен глубоко вздохнула.

– Прощай.

– Никаких «прощай», – покачал головой молодой солдат. – Мы уже не однажды находили друг друга. Я знаю, мы встретимся еще раз. Пожелай мне просто доброй ночи. – И расцеловал ее в обе щеки.

Элен закрыла глаза, мечтая, чтобы время замедлилось и можно было остаться с ним хоть на одну секунду дольше.

– Доброй ночи, Томас.

Она вышла из пещеры за Сесиль, и ночь накрыла их. Небо было невероятно ярким по сравнению с темнотой пещеры. Элен сосредоточилась на дыхании, когда спускались по узкому уступу, и каждый вдох вливал ей в легкие соленый воздух. Запах моря казался запахом дома, далекого, как никогда.

Наконец спутницы достигли тропы и вскарабкались по ней. На дороге было пустынно. Элен повело: она была совершенно истощена событиями последних нескольких дней. Голова закружилась, все поплыло перед глазами. Черное небо, желтая луна, серое море начали сливаться и утекать в пустоту.

И когда мир стал опрокидываться, Элен почувствовала, как тетя взяла ее руки в свои. Тепло потекло под кожу, вверх, к плечам, по спине и груди, пока грубая и острая боль внутри не поддалась и не растаяла.

Послышался гул автомобиля. Сесиль не отпускала руки. Море, казалось, стало спокойнее, волны мягче и ритмичнее двигались в лунном сиянии.

Грузовик остановился в нескольких метрах от них, водитель заглушил мотор и выглянул из кабины.

– Ты готова, Элен? – тихо спросила Сесиль. – Вернуться со мной в Руан. Это твой выбор?

Элен высвободила руки. Она знала, что тьма будет только сгущаться, что если и будет конец оккупации, войне, то впереди еще много сражений, взрывов и разрушений. Но на этом обрыве над морем она поняла, что должна попытаться исправить хоть что-то в этом сломанном мире и продолжать дело своей матери, помогая людям, которые в ней нуждаются.

Элен посмотрела на море, задержалась взглядом на горизонте, где край мира, который она знала, встречался с огромным, непостижимым, сияющим будущим. Ей вспомнились слова Сесиль, сказанные совсем недавно. Только сейчас ей в полной мере стал понятен их смысл.

– Я не выбирала, – ответила Элен тете. – Ничего из происходящего не выбирала. Но я здесь и готова вернуться в Руан.

Луиза вышла на задний двор и увидела Питера: он сидел на садовой скамейке под густыми ветвями гигантской старой магнолии, усыпанной ароматными белыми цветами размером с дыню.

– Почему ты не в домике для гостей? – Луиза направилась к другу. Каждый шаг давался ей с трудом. Недавний разговор невидимым тяжелым грузом лег на плечи, а в голове бушевал водоворот эмоций. Создавалось ощущение нереальности происходящего, сад заволокло туманной дымкой, и девушка двигалась словно во сне.

– Забавно, – рассеянно произнес Питер, когда она села рядом. – Я вообще не помню, как оказался тут. Твоя бабушка попросила оставить вас, и я ушел. Но, видимо, добрался только до скамейки.

Пару минут оба молчали. Луиза услышала отдаленный хруст гравия и тихие женские голоса: мама и бабушка отправились на прогулку. Луиза остро ощущала близость Питера, то, как поднимается и опускается его грудь в такт дыханию. Как же так получилось, что в бесконечных моментах бытия их пути пересеклись и они оказались вместе в эту летнюю ночь?

– Ты был прав, – произнесла Луиза. Маленькая птичка вспорхнула с ветки и растворилась в бархатном небе. – Я врала тебе. И про лодыжку, и про аварию, и о том, как вернула тебя к жизни.

– Знаю, – тихо ответил Питер. – Не до конца понимаю, но знаю.

– А еще ты был прав насчет Нью-Йорка, – добавила Луиза. Голос отчетливо звучал в ночной тишине, и девушке показалось, что она снова там, в лощине, и вот-вот прыгнет со скалы в воду. Нужно лишь решиться и разбежаться. Она больше не собиралась терять зря ни секунды после той ночи, когда внезапно узнала, насколько хрупка и коротка жизнь. Не стоит тратить четыре года на изучение предмета, по которому она с легкостью решала любые задачи, но который так далек от ее истинного предназначения и от нее самой. – Я не хочу уезжать, – быстро проговорила она. – Ни на летнюю программу, ни в Нью-Йорк осенью. Я должна остаться здесь и разобраться, чего хочу на самом деле. Точно знаю, что это не Нью-Йорк. Не собираюсь погрязнуть с головой в учебе в чужом городе, который мне даже не особо нравится.

– Что заставило тебя передумать?

Луиза повернулась к саду и горам на горизонте.

– Всё сразу, – призналась она. – Сара. Ты.

Воздух был теплым, но по телу Луизы пробежала дрожь. Отринув одиночество и тайны своих предшественниц, она повернулась к человеку, который, как она верила, бережно отнесется к правде.

– Хочешь, я тебе покажу?

Питер удивился, но кивнул.

– Смотри. – Она поднялась, подошла к дереву и тронула низкую ветку, длинную, узловатую, тянувшуюся параллельно земле. Ветка была достаточно массивной и прочной, чтобы выдержать их обоих. Маленькой девочкой Луиза балансировала тут, представляя себя гимнасткой, а бабушка и прабабушка, расположившись в шезлонгах на лужайке, изображали строгих судей на соревнованиях.

Цветы среди больших глянцевых зеленых листьев завяли, их белые лепестки сморщились и поникли. Луиза провела рукой по ветке дерева, и пальцы задрожали, когда она коснулась одного из цветов, обхватила ладонью нежные лепестки, вдохнула их тонкий лимонно-ванильный аромат с нотками земли. По коже потекло тепло, и лепестки развернулись, образовав идеальное блюдце цвета слоновой кости, которое четко выделялось на фоне зеленых листьев.

Луиза подняла глаза на Питера. В его взгляде была вера в нее и восхищение от увиденного.

– Ого, – тихо выдохнул он.

Губы девушки тронула легкая улыбка. Страх перед тем, что ждало ее в ближайшие дни, немного отступил. Пока Питер наблюдал за ней, она прикасалась к другим поникшим цветам на ветках вокруг и выше, и в конце концов небо у них над головами расцвело яркими белыми лепестками.

Дверь открылась, впуская теплый весенний воздух, хотя горы еще дремали в бурой зимней спячке. Элен, не поднимая головы, сказала по-английски с акцентом:

– Мы закрыты. – Ее совершенно не интересовало, кто там зашел. Женский центр в Крозе располагался в маленьком здании, где умещались всего две комнаты и примитивная кухонька. Но он прекрасно функционировал как клиника для сестер-августинок, когда они приезжали сюда из монастыря в долине. – Часы работы с девяти до двух.

Элен немного нервировало, что ее прерывают, ведь объявление с часами работы висело на двери. Сестры попрощались, помахав рукой, шагая белых рясах к фургону. Саму Элен должен был через горы увезти грузовик, но сначала следовало закончить бумажную работу, аккуратно заполнить и оформить карты пациентов.

Будучи единственной мирянкой при монастыре, она считала своим долгом выполнять рутинные задачи, хотя являлась самой опытной и квалифицированной медсестрой. Она прекрасно сочетала научные знания с природными способностями. Сесиль вскоре после поездки в пещеру неохотно дала племяннице благословение использовать дар, но не пытаться останавливать естественное течение жизни или смерти.

– Думаю, у Господа сейчас более важные битвы, – сказала Сесиль, объясняя, почему передумала. – Я забыла, как может выглядеть целительство, насколько это прекрасно. Полагаю, нам всем следует подстраиваться друг под друга и делать все возможное.

Так Элен провела последние годы войны, учась быть медсестрой и целительницей одновременно, находя возможность проявлять милосердие, даже когда мир вокруг сотрясался и рушился.

Через несколько лет после окончания войны орден отправил миссию в Вирджинию, и Элен умоляла тетю поехать с ней. У них никого не осталось в Онфлере: дядья, вернувшиеся домой, были настолько потеряны и сломлены, что не могли взять на себя заботу о племяннице; Ирен теперь жила в Канаде у родственников матери. И Элен ухватилась за возможность уехать из Европы, чтобы океан отделял ее от руин родного дома.

В Вирджинии Элен старалась находить радость в мелочах, загружать голову работой и не думать о семье, Томасе, обо всем, что она видела и пережила за последние десять лет.

– Прошу прощения, – донесся до нее мягкий мужской голос. Элен узнала акцент: так говорили люди в горах, словно немного запинаясь и едва шевеля губами. Она жила тут уже около двух лет и только сейчас начала полностью понимать диалект горцев.

Мужчина был молод. Элен исполнилось двадцать пять, а ему на вид было немногим больше, максимум тридцать; гладко выбритое лицо, что необычно для этих мест, аккуратная стрижка и отглаженная одежда, будто он нарядился к воскресной службе, а не в клинику пришел. Раньше Элен этого молодого человека не видела. Она знала всех постоянных клиентов, в основном пожилых людей с сердечными или легочными проблемами или военных с последствиями ранений и травм.

Посетитель был высоким и широкоплечим, и у него не было нездорового алкогольного румянца, как у многих ребят, вернувшихся с войны. Но он опирался на трость.

– Вы пришли записаться на прием? – спросила она.

– Я… – Парень помялся в дверях, потом шагнул вперед, и порыв ветра захлопнул за ним дверь. – Вообще-то я пришел увидеть вас.

Элен напряглась. Узнав, что она не монахиня, некоторые начинали флиртовать и откровенно домогаться ее. А бывало и хуже, если посетители узнавали, что она француженка: ее с неприкрытой злобой обвиняли в сотрудничестве с фашистами. Она не пыталась защищаться, не пускалась в оправдания и объяснения, что во время войны рисковала жизнью, помогая Сопротивлению по мере сил, передавая медикаменты в подземные больницы, помогая раненым, оказавшимся в ловушке за линией фронта. Она не рассказывала обвиняющим, что ее мать и дед пожертвовали жизнью в борьбе со злом, а дядья вернулись из немецких лагерей искалеченными инвалидами.

Она не видела смысла разубеждать тех, кто ее порицал.

– Я был здесь недавно, – продолжил мужчина, – с бронхитом.

Элен внимательно посмотрела на него, тело ее было напряжено, нервы натянулись до предела. Сколько бы лет ни прошло в мире и покое, вдали от дома в оккупированной Франции, но в мышечной памяти на уровне подсознания оставалось тревожное ожидание, страх, что ее найдут, выведут во двор и расстреляют, как и многих других.

– Вы меня не лечили, – с прежней мягкостью сказал мужчина, – но я вас видел. И решил вернуться. Меня зовут Джон. Джон Уинстон.

Глаза у него были добрыми, но Элен достаточно повидала мужчин, сбрасывающих показную человечность, как зимнее пальто, которое можно снимать и надевать, когда им удобно.

– Простите. Кажется, я вас испугал. – Он сделал шаг обратно к двери. – Я могу уйти. Мне не стоило приходить.

Элен стало немного легче. Незнакомец вел себя необычно: не занимал собой пространство, напротив, отходил в сторону, уступая.

– Нет, все в порядке, – сказала она официальным тоном. Если ему нужна помощь, профессиональный долг велит принять пациента. – Чем я могу вам помочь?

Он взялся за ручку двери и через стекло выглянул на парковку, словно представляя будущее, в котором просто уйдет и возможность иного развития событий прервется в самом начале. Элен на мгновение тоже это увидела, будто перед ней закрылось окно. Несколько лет назад она приняла как данность, что ее ждет тихая жизнь, посвященная истинному предназначению. Она не заслуживала ни радости, ни любви, ни красоты этого мира, потому что выжила. А ее семья погибла. Как и Томас, и многие другие мальчики вроде него. Маму Ирен замучили в том же концлагере, что и отца Элен вместе с миллионами евреев. И неважно, что подруга не осуждала ее и что они крепко сдружились в последние ужасные месяцы оккупации, когда на Руан летели бесчисленные бомбы, все вокруг взрывалось и горело, а больницу переполняли раненые местные жители.

Элен казалось эгоистичным хотеть чего-то еще, кроме самой жизни. Но в тот момент, когда мужчина в дверях посмотрел на нее, она вспомнила, что бывает и по-другому.

– Я могу вам чем-то помочь? – снова спросила она, встала из-за стола, разгладила серую накрахмаленную юбку униформы, заправила прядь каштановых волос за ухо. Наверняка она выглядит невзрачно. Следуя примеру сестер, Элен не пользовалась косметикой и не носила даже маленькие украшения матери, которые привезла из дома. За два года, проведенные в Вирджинии, Элен ни разу не испытывала нужды прихорашиваться. Жизнь здесь казалась суровой и грубой, и на самом деле было даже легче не видеть моря и торжественно возвышающихся соборов Франции. Здесь были лишь уходящие вдаль горы, приземистые дома и красная глинистая земля. И Элен могла оставаться той, кем себя ощущала.

Посетитель снял шляпу и посмотрел на Элен полными надежды глазами. Пусть эту надежду изувечила и потрепала война, она еще оставалась живой.

– Мне потребовалось некоторое время, чтобы решиться, мисс. Но, увидев вас, я понял, что должен вернуться и поговорить с вами. Но я… У моей семьи фруктовый сад здесь неподалеку. В это время года там невероятно красиво. Персиковые деревья только начинают цвести. – Парень улыбнулся и словно помолодел на несколько лет. – Весь горизонт розовый.

Он сделал шаг вперед. Элен почувствовала, как медленно поднимается в ней солнце, и от его лучей тает сердце, которое она считала замерзшим навсегда.

– Не хотели бы вы прогуляться со мной?

У Элен дрогнули уголки губ: мышцы совсем разучились улыбаться. Она знала, что сказала бы мама, окажись она здесь. Что, даже когда жизнь подчинена долгу, в ней есть место для любви. И отец был бы с ней солидарен. Он обожал книги и музыку, находил красоту во всем. И дед поддержал бы домашних, до конца оставаясь романтиком. Не говоря уже о Томасе, который так верил в будущее. Элен знала, что они все наперебой уговаривали бы ее сказать «да», бесстрашно лететь навстречу радости и отдать все, что у нее есть, за минуту надежды в неустойчивом мире. И она ощутила, как надежда, влекомая обещанием весны, словно росток тюльпана, прорывается сквозь оттаивающую почву.

– С удовольствием, – ответила она. – Буду очень рада.

Луиза знала, что никогда не забудет, каким было небо в последний день жизни бабушки: нежно-голубое, усеянное облаками и озаренное ласковым солнцем. Навсегда в памяти останется искаженное горем лицо Джима, который привез Камиллу обратно домой. Они встретились на рассвете, и бабушка провела с управляющим несколько драгоценных часов, чтобы попрощаться.

Луиза запомнит и запах кофе на кухне, шарканье бабушкиных тапочек по полу, когда та готовила яичницу с тостами, и солнечные лучи, проникавшие в окно над раковиной.

У Бобби было бледное лицо и красные глаза, во взгляде плескалась паника. Судя по всему, она совсем не спала ночью. Она села за стол напротив дочери и произнесла:

– Ты ведь завтра должна была уехать. У нас поезд в семь утра до Нью-Йорка. Я поменяю билеты, подберем дату на следующей неделе. И надо предупредить руководителя программы. Отправлю ему письмо.

Луиза подалась вперед и взяла мамины руки в свои ладони. Она впервые в жизни приняла самостоятельное решение и теперь чувствовала странное спокойствие и облегчение.

– Я не поеду в Нью-Йорк, мама.

На мгновение Бобби растерялась, но затем кивнула.

– Конечно, ведь столько всего произошло. И твоя бабушка… Разумеется, тебе не хочется уезжать так скоро. Я уверена, в университете поймут. Позвоню туда, и у тебя впереди останется целое лето, чтобы подготовиться.

Луиза глубоко вздохнула. В голове прозвучал голос Питера: «Скажи ей».

– Осенью я тоже не поеду в Нью-Йорк.

Мать замолчала. Луиза слышала, как стихли шаги Камиллы, и почувствовала, что возвращается прежний страх: весь мир рухнет, если она не постарается сделать маму счастливой. Но она уже не маленькая девочка и больше не может тратить впустую ни дня из короткой и такой хрупкой жизни. Луизе казалось, что она в безопасности, что у нее хватит ума оградить себя от страданий, но на самом деле она только и делала, что пряталась от мира, стараясь избегать боли, вместо того чтобы открыться чувствам и радости и жить полной жизнью.

– Прости, мам. Я знаю, как ты мечтала, чтобы я поехала туда. Но я хочу совсем другого.

Бобби сжала руку дочери.

– Ты собиралась поступать в Нью-Йоркский университет только ради меня?

– Мне казалось, что я тоже хочу учиться.

Чувство вины накрыло Бобби.

– Прости, что навязала тебе собственные мысли.

– Не вини себя, – спохватилась Луиза. – Мне нравилось разделять эту мечту с тобой, ведь ты была счастлива.

– Но тебе самой учеба не принесла бы счастья, – произнесла ее мать, и это был не вопрос, а утверждение.

– Не знаю. Мне нужно время, чтобы подумать. Но, кажется…

Остался последний и самый трудный рывок – рассказать матери о том, что Луиза уже поняла про себя и какую жизнь выбрала. Потому что именно так когда-то жила и сама Бобби.

– Видимо, ты хочешь быть там, где он пригодится? – спросила та, не выпуская рук дочери. – Твой дар.

– Как ты?

– Луиза, я тебя знаю лучше, чем саму себя. – Бобби взглянула на Камиллу, присевшую к ним за стол.

– Знаешь, есть куча вариантов. Луиза могла бы стать массажистом, – задумчиво произнесла бабушка, пытаясь разрядить обстановку. – В самые трудные времена я порой думала, что было бы здорово просто делать людям хороший массаж. Тебя ждут лучшие чаевые!

Луиза слабо улыбнулась. Даже перед лицом собственной приближающейся смерти бабушка заботилась о них и сохраняла чувство юмора.

– Или врачом, – продолжала Камилла. – Поступай в медицинскую школу. Хотя, честно говоря, учиться там тяжело. И ты будешь вечно занята: надо то графики составлять, то со страховыми компаниями бороться, у тебя толком не останется времени прикоснуться к пациенту.

– Или медсестрой, – твердо сказала Бобби. – Она может стать медсестрой, если захочет.

Луиза почувствовала, как что-то внутри шевельнулось от слов матери.

– Но ты…

– Знаю, что я говорила раньше, – перебила ее Бобби. – Просто хотела защитить тебя от того, что случилось со мной. Потому что это очень больно, милая. Я любила свою работу, хотя там было тяжело. Каждый новый день тяжело по-новому.

– Понимаю, – согласилась Луиза, вспоминая лицо Сары. Она осознавала, какой будет ее жизнь, если она выберет стезю медсестры и целительницы, но другого варианта для себя не представляла. – Не нужно защищать меня, мам.

– Знаю, – вздохнула Бобби, – но, видишь ли, я твоя мама и должна попытаться.

– Ты и сама могла бы вернуться в профессию, – предложила ей дочь, хоть и понимала, что жизнь по щелчку пальцев не изменишь. – Снова стать медсестрой. Целительницей.

– Кто знает, – произнесла Бобби, и глаза у нее засияли. Казалось, она сама не верит, что сказала такое. – Может быть, когда-нибудь.

Камилла обняла внучку.

– Видела бы ты нашу девочку с Сарой, Бобби. У нее талант.

– Ты правда так думаешь? – Луиза повернулась к бабушке.

– Понимаешь, ты тогда не отвела глаз. А ведь самое главное для медсестры – быть рядом с тем, кому очень плохо, и не отворачиваться.

Камилла потянулась за маленькой записной книжкой в красном кожаном переплете, которая лежала на столе, где ее оставила Луиза. Женщина взяла блокнот, провела пальцами по обложке и протянула внучке.

– Я предложила твоей маме взять ее, – она повернулась к Бобби, которая слегка покачала головой, – но она предпочла передать книжку тебе. Теперь это твоя история, милая. Здесь то, чему тебя не научат в школе медсестер, если все-таки решишь туда поступать. – Камилла вложила книжку-дневник в руки Луизы. – Все будет хорошо. Жизнь продолжается. Наши близкие прошли через войны, через большие трудности. Порой было невыносимо, но мои мама и бабушка всё преодолели. И вы тоже справитесь. Сохрани нашу семейную традицию.

Они втроем тихо сидели за столом, держась за руки, пока скрип открывающейся двери не заставил их прервать молчание.

– Это Питер, – сказала Луиза, вытирая глаза тыльной стороной ладони. – Мы договорились встретиться после завтрака.

Она вспомнила об их разговоре под магнолией, о словах, которые вырвались у нее, об исцелении, о колледже, обо всем, кроме одного: правды, которая пугала больше всего. Луиза по-прежнему до ужаса боялась его потерять.

Но, взглянув на бабушку, поняла, что бесполезно притворяться, будто она хоть что-то контролирует. Жизнь непредсказуема. Питер может покинуть ее, несмотря на любые усилия. Однажды это едва не произошло. И если бы Луиза тогда не вернула его к жизни, у нее не было бы шанса все исправить, вернуться к тому моменту, когда Питер признался ей в любви, и сказать ему те слова, которые так страшили ее, но в то же время были самыми искренними и правдивыми.

– Мне кажется, этот парень ждал тебя всю жизнь, – улыбнулась Бобби, встала со стула и направилась к кофейнику.

Элен резко остановилась. Небо было безлунным и тяжелым от приближающейся грозы. Фонарик бросал тонкий луч на грунтовку, но весь мир вокруг погрузился в кромешную полночную тьму.

Громко стрекотали цикады, лягушки квакали нестройным хором, но даже в этой какофонии Элен расслышала шорох шагов, следующих за ней. Она не в первый раз замечала, что маленькие ножки топают за ней летними ночами, спускаясь с крыльца, по дороге, но в первый раз решила сообщить об этом.

– Можешь не прятаться, – сказала Элен и повернулась, осветив фигурку дочки.

– Как ты узнала? – щурясь от яркого света, спросила маленькая Камилла.

На ней была легкая хлопковая сорочка, тонкие ноги торчали из заляпанных грязью резиновых сапог, длинные вьющиеся каштановые волосы были взлохмаченными и спутанными. Элен каждый вечер после ванной тщательно и аккуратно расчесывала дочку, но шевелюра Камиллы жила своей жизнью и наутро возвращалась к естественному дикому состоянию. Все в девочке было немного диким, и Элен это нравилось. Дочка чудесно вписывалась в холмы и лощины Вирджинии: похожая на отца, вечно босиком и в грязи, когда плескалась в ручье, бегущем через сад, или лепила пирожки из земли и глины после дождя.

– Шпион из тебя так себе, – Элен приложила палец к губам, – за тобой дверь хлопнула.

– Прости, мам. – Камилла вспыхнула и поникла.

– Нельзя вылезать из кровати и выходить из дома по ночам. – Мать подошла к Камилле. – Мы же говорили об этом? А еще ты могла разбудить брата.

– Да, мама, – опустила голову девчушка. – Но он не проснулся, я минутку постояла на крыльце и послушала.

– Ну так почему ты все-таки здесь?

Камилла подняла голову. В ее огромных зеленых глазах был испуг. Элен знала, что девочка опасается разноса. Последние семь лет на мать возлагалась обязанность назначать и исполнять наказания, поддерживать правила, потому что Джон был не в состоянии привлечь их единственную дочь к дисциплине.

Порой Элен надолго засматривалась, как Камилла, без умолку болтая, играет с куклами, и ловила себя на мысли, что хотела бы задержать дочку в этом прекрасном маленьком мире, подальше от горя, потерь и боли, забаррикадировать двери и никогда не отпускать девочку. Но, сколько ни запечатывай выходы, жизнь все равно найдет способ проникнуть внутрь. И задача не ограждать дочь от мира, а напротив: подготовить к нему.

– Я хотела пойти с тобой, мама, – сказала Камилла. – Но я вернусь домой прямо сейчас. Обещаю.

Элен смотрела на нее и, как всегда, думала, какое же чудо ее дочь. Чудо, что она вообще появилась на свет. После войны, после долгих лет боли, зла, страданий Элен собиралась провести жизнь в одиночестве. Но у Джона нашлись ответы на все ее возражения с того самого момента, как он тем теплым весенним вечером взял ее за руку в саду, куда они пошли из клиники. А когда родилась Камилла, Элен перестала сопротивляться. Дочь казалась рассветом после бесконечной ночи, и ее свет проник в самые дальние и темные уголки души Элен, когда она увидела себя глазами дочери как человека, достойного безусловной любви.

– Знаешь, куда я иду? – спросила она, присев перед дочкой на корточки, чтобы их лица были на одном уровне.

Малышка отрицательно помотала головой.

– Собираюсь в дом одной из твоих подруг, Альберты.

– Можно мне поиграть с ней, мама? Пожалуйста! – радостно воскликнула Камилла.

– Боюсь, что сегодня поиграть не получится, Альберта спит. – Элен было пожалела, что сказала, куда пойдет, но вздохнула и продолжила по-английски, потому что проще было объяснить на родном языке дочки: – Я иду навестить ее младшего брата Роберта.

Элен охватила тоска по матери. Ей остро захотелось хотя бы на минутку оказаться в родном доме в Онфлере, посидеть за старым столом на кухне, вдохнуть соленый воздух, поговорить на французском и познакомить бабушку с внучкой. Элен скучала по Агнес, чего не осознавала в полной мере, пока сама не стала матерью. А с годами потеря становилась только горше.

– Зачем? – удивилась Камилла. – Он заболел?

– Да, любовь моя, он очень болен, – кивнула Элен и взяла ладошки дочки в руки. – Ты заметила, что он уже какое-то время не ходит в школу? Он не очень хорошо себя чувствовал, а теперь наконец выяснили причину. У него болезнь, которая называется лейкемия. Она прячется в крови. Роберт умирает, Ками. Я помогаю его родителям заботиться о нем. Ты можешь пойти со мной, если хочешь. Я покажу тебе, как помогаю людям, и в будущем ты тоже так сможешь. Но тебе будет очень грустно и тяжело видеть Роберта. Ты должна точно знать, что хочешь пойти.

Элен наблюдала, как на нежном лице дочери отражается целый спектр противоречивых эмоций. Дар целительства был с Камиллой по праву рождения, как и у всех женщин их рода. И дар этот обязывал исполнять особое предназначение. Когда родился сын, Элен держала его на руках и знала, что он сможет выбрать любую жизнь, какую захочет, и подумала: не стоит ли умолчать о даре, чтобы он не влиял на судьбу дочери?

– Все хорошо, Ками. Давай я отведу тебя домой, – предложила Элен.

Она точно не помнила, когда ее мама впервые рассказала о целительстве, показала свои способности. Дар всегда был частью жизни Элен, сколько она себя помнила. Она взяла дочку за руку и повела назад к дому, но та вдруг стала упираться, вырвала ладошку из руки матери.

– Нет, мама! Я хочу пойти с тобой! – Губы у нее задрожали, но она с вызовом посмотрела на мать. – Я хочу помочь Роберту. И не буду плакать. Обещаю.

У Элен защемило сердце от обещания дочки быть храброй. Давным-давно рядом с ней тоже была мама, они работали вместе: еще одна пара рук в темноте. Она скучала по Агнес больше всего на свете и не хотела оставаться одна.

Словно считав эмоции матери, Камилла снова протянула ей руку. Над ней в ночное небо взвились тысячи светлячков.

Питер сидел на крыльце гостевого домика.

– Прогуляемся? – спросила Луиза, протянув ему руку. Он протянул в ответ свою, и это было естественно и правильно, как и должно было быть.

Когда они оказались в самой глубокой и старой части сада, в густой чаще дикорастущих деревьев, Луиза остановилась. Питер вопросительно смотрел на нее, но терпеливо молчал. Он ни разу не потребовал объяснений с тех пор, как они сидели вместе под магнолией и Луиза попросила его ненадолго остаться в Крозе.

Девушка глубоко вздохнула. Переплетенные ветви закрыли собой небо у них над головами. Питер наблюдал за ней, но не двигался, что было ему совсем не свойственно. Он застыл, словно всю жизнь ждал наступления этого утра под сенью фруктового сада.

– Я очень боялась рассказать тебе правду об аварии, о том, как я тебя спасла. – Луиза помедлила. – Но есть еще кое-что.

– О чем еще ты боялась рассказать? – осторожно спросил он, и в голосе у него пробилась надежда.

Он подошел ближе, пока не оказался всего в нескольких сантиметрах от нее, и сердце у Луизы едва не выпрыгнуло из груди.

Она привела Питера сюда, чтобы произнести важные слова, но сейчас вдруг поняла, что некоторые эмоции можно выразить только прикосновением, и поцеловала его. Питер едва слышно ахнул в изумлении. Луиза отстранилась, застенчиво улыбаясь, но он прикоснулся к ее лицу и притянул к себе. Все вокруг исчезло. Ветер стих, птицы разом замолчали. Луиза ощутила не похожее ни на что чувство, словно ее окутал свет.

Когда они наконец оторвались друг от друга, ладонь Питера все еще лежала у нее на шее, а деревья снова зашелестели на ветру. Парень весело усмехнулся:

– С этого и надо было начинать.

Необыкновенная сила наполнила тело Луизы. Она позволила себе предаться мечтам о том, что ждет их впереди: о долгих летних днях, которые перетекают друг в друга, и о том, как они вместе проведут осень в Ричмонде. Питер сможет посещать занятия в местном колледже, а она поступит в школу медсестер на второй семестр. Они смогут даже путешествовать вместе благодаря щедрому денежному подарку Питеру на окончание учебы от бабушки и дедушки; посетить города, упомянутые в дневнике ее бабушки, Онфлер и Кордон, увидеть море и горы – те места, где в свое время пополнялись записи в книжке-дневнике. Будущее засияло новыми красками.

– Я хочу провести лето с тобой. Только мы вдвоем.

– Ты серьезно?

– Серьезнее не бывает, – подтвердила Луиза.

Питер улыбнулся и снова поцеловал ее, а затем оглянулся на бабушкин дом.

– А зачем ты попросила меня остаться здесь? Что происходит? – пробормотал он, держа руку на ее талии.

Радость померкла, когда Луиза подумала о Камилле и о том, что будет дальше, о причине, по которой Питер останется жив.

– Мне сейчас нужно вернуться. Подождешь немного? Совсем чуть-чуть. – Луиза мысленно цеплялась за надежду, которая родилась в ней во время поцелуя. Надежду на счастливое завтра, на то, что она справится, несмотря на надвигающиеся грозовые тучи и горе, которое ей предстоит пережить. Так испокон веков справлялись женщины в ее семье, переживая шквалы и бури. – Ты подождешь меня в домике для гостей?

Питер посмотрел на ее руку в своей руке.

– Конечно.

Луиза направилась обратно к дому своей бабушки, но, пройдя несколько шагов, остановилась и обернулась. Питер так и стоял под яблонями.

– Я должна была ответить. Еще тогда, на вечеринке у Кайла. Когда ты признался мне в любви. – Луиза сделала вдох, чувствуя, как земля уходит из-под ног, словно перед прыжком в синюю бездну. – Я тоже люблю тебя, и так было всегда.

Элен сидела на скамейке в саду и щурилась от солнца. Ее сознание прояснялось, словно она вышла из густого тумана.

– Ты здесь, – проговорила она, заметив дочь, которая присела рядом. Элен не могла вспомнить, почему они в саду, как сюда пришли. Казалось, прошло несколько лет, хотя, может быть, и секунд с тех пор, как они виделись последний раз.

Она оглядела двор и вспомнила, как сидела на этой самой скамейке, когда из роддома с малышкой Луизой вернулась ее внучка Барбара, сама еще совсем ребенок, совершенно измотанная кормлением постоянно голодной малышки.

Элен настояла, чтобы Барбара отдохнула. Был поздний вечер, ведьмовской час, как называли у них в семье такое время, и малышка никак не успокаивалась. Личико у нее покраснело, она надрывалась от плача. Элен качала правнучку на руках и ходила взад-вперед, напевая французские колыбельные.

Обрывки памяти мелькали, как кадры старой кинопленки, и Элен силилась удержать их. Камилла там тоже была, она стояла рядом, пока Элен ходила по дорожке, укачивая малышку, пока та наконец не заснула. Потом они сидели вместе с дочерью, глядя на Луизу с невыразимой нежностью, потому что она была и всегда будет их крошкой.

Элен сказала Камилле нечто важное в тот день. Она точно знала. Но о чем? Женщина рылась в закоулках памяти, и слова вдруг пришли, словно легкий бриз.

– Если ты не скажешь Барбаре, Ками, ничего страшного не случится. Пусть она не узнает о нашем даре, не передаст знания и ответственность этой маленькой душе. Но ты можешь и рассказать. Я знаю, все это время ты не можешь выбрать, говорить или молчать. Но правильного решения нет. И никогда не будет, когда речь идет о наших детях.

– Не обеднеет ли от этого жизнь Барбары? – спросила Камилла. – Ведь для меня это истинный дар, мама, и неважно, насколько тяжко его бремя. Я считаю наши способности огромной привилегией.

Элен была потрясена. Слова дочери о том, что целительство обогащает ее жизнь, а не обедняет ее, были самым явным подтверждением, что Элен правильно сделала, когда рассказала об их предназначении.

– Она медсестра, Ками. Барбара нашла свою дорогу в жизни, любимую работу, которая позволяет помогать людям, – сказала она. – И продолжит идти по своему пути, с волшебством или без него.

Элен уткнулась в макушку Луизы, вдыхая запах присыпки и невыносимо нежный и сладкий аромат младенца. Она понимала, почему дочь держала их способности в секрете от Барбары все эти годы. Камилла верила, как любая молодая мать, что сможет защитить свое дитя от боли, что одной лишь силой любви создаст для дочери мир без страданий. Только вот, конечно же, ошибалась.

Воспоминание стало расплываться, как и окружающая реальность, и Элен ощущала только вес Луизы на руках, радовалась чуду ее существования и тому, что часть ее самой живет в крошечном идеальном теле правнучки.

– Я здесь, мама. – Камилла, сидящая рядом, выглядела старше, чем Элен помнила: каштановые волосы тронула седина.

– Тебе грустно? – Слезы полились по щекам Камиллы, когда Элен взяла ее за руку. Еще со времен ободранных коленок и набитых шишек было тяжело смотреть, как дочь плачет.

– Да, мама, очень.

Элен опустила глаза, изучая ладонь Камиллы. Она словно находилась на дне глубокого озера, а сейчас начала потихоньку подниматься на поверхность, и толща воды над головой становилась все светлее и прозрачнее. Она уже видела солнце и изо всех сил плыла к нему.

– Время пришло? – Элен хотела сказать утвердительно, потому что знала ответ и видела его в глазах Камиллы, но получился вопрос.

Она обвела взглядом сад, увидела цветы и травы, толстых шмелей и хрупких бабочек. Вдалеке горы разрезали горизонт. Элен знала каждый сантиметр этой земли, хотя сейчас будто спала.

Она закрыла глаза и нырнула в другое воспоминание. Там были небольшой деревянный дом со спаленкой в мансарде, запах соли и рыбы, сильные руки отца, белая борода деда, запах матери, лицо мальчика на пляже и белая ряса в каменной часовне.

– Уверена, что готова? – спросила Камилла.

Элен открыла глаза. Она снова начинала тонуть, влекомая невидимой силой в темные глубины, но пока еще сопротивлялась.

– Я готова, – сказала она и сжала кулаки, после чего течение потянуло ее за собой. Нужно было сказать главное, произнести вслух. – Спасибо!

Лицо дочери отдалялось, в любой момент готовое исчезнуть в пучине.

– За что? – спросила Камилла.

Теплый ветер шевелил волосы на затылке. Вдалеке Элен слышала шорох колес по гравию, чьи-то голоса в саду. Она пыталась держаться за привычные звуки.

– Ты настолько любишь меня, что готова отпустить.

Дочь положила голову на плечо матери. Мир и ясность ощущений исчезали, но в этот раз уже не было страшно.

Несколько часов они гуляли по саду и плакали вместе, а потом наконец уселись на подвесные качели на парадном крыльце дома, глядя на небо, которое полыхало оттенками красного и оранжевого. Три женщины смотрели на него в тишине, пока луна не поднялась над горами.

Луиза сидела между матерью и бабушкой и не могла вымолвить ни слова. Неважно, сколько раз бабушка повторила, что это исключительно ее решение, что она хочет умереть по своим причинам. Думать о предстоящей потере было невыносимо. И еще больнее становилось оттого, что Луизе придется самой завершить жизнь бабушки, чтобы спасти Питера.

– Пожалуйста, не казни себя. – Камилла словно прочитала ее мысли. – Только об этом я и прошу. А иначе мой дух вернется и будет преследовать тебя!

Луиза попыталась улыбнуться, но ничего не вышло.

– Никаких шуток, малышка. – Выражение лица Камиллы стало серьезным. – Я бы сделала этот выбор с тобой или без тебя, причем очень скоро. Но сейчас я хотя бы спасу мальчика. Я тебе уже говорила: мне не нужно время. Оно не имеет значение, если я перестану быть собой.

Она откинулась на спинку качелей, и на некоторое время все снова замолчали. Сердце Луизы разрывалось от горя, хотя в мыслях она твердила себе, что бабушка – медсестра хосписа и, вероятно, давно решила, как хотела бы уйти из жизни.

– Забыла попросить об одной вещи, – наконец сказала Камилла. – Я собиралась продать его. Сад.

Луиза уже не удивлялась, что Джим узнал о продаже раньше них с мамой. Он ведь был лучшим другом Камиллы.

– Не нужно притворяться, что есть другой вариант. Моему брату сад и дом точно не нужны. Даже Джим не возражает, да и он в любом случае слишком стар, чтобы заниматься делами в одиночку. Но все в порядке. Я смирилась. Только пообещайте, что продадите участок тем, кто сохранит сад! Мне невыносима мысль о том, что деревья вырубят и построят квартал одинаковых современных домов.

На холмах, темно-зеленых в сумерках, теснились пышные деревья, чьи ветки гнулись под тяжестью фруктов.

– Глупо, конечно. Маме стоило продать его после смерти папы. Она ведь не хотела заниматься садом, да и я тоже. Но это был их дом, папин и мамин. А потом мой, конечно.

– Я не буду ничего продавать, – тихо сказала Бобби.

Луиза удивленно посмотрела на мать. Прежде та совершенно не интересовалась садом.

– Я привезла сюда Луизу из роддома. Это и мой дом.

– Все еще? – спросила Камилла.

Луна сияла над горами, где-то вдали кричал козодой.

– Всегда, – ответила Бобби.

– Спасибо. – Камилла перегнулась через внучку и пожала руку дочери.

– Кроме того, – хрипло сказала Бобби и прокашлялась, – если Луиза пойдет учиться в школу медсестер Университета Вирджинии, будет чудесно жить неподалеку. И кто-то должен позаботиться о Джиме. Ему будет одиноко без тебя, мама.

– Справится, – вздохнула та.

– Конечно, – отозвалась Бобби, – я за этим прослежу.

– Уже поздно, – произнесла Камилла. Ее грудь медленно опускалась и поднималась.

Дыхание у Луизы стало поверхностным, учащенным. Ей хотелось бежать, лететь прочь с крыльца, нестись босиком к ручью, как в детстве. Высматривать головастиков и пескариков, копать червяков. Хорошо бы ей снова было четыре, когда время растягивалось до бесконечности и жизнь была простой и понятной.

– Не бойся. – Бабушка положила Луизе руку на плечо.

Но та еще ни разу в жизни не была так напугана. Она не знала, сможет ли когда-нибудь тоже отдать свою жизнь ради кого-то, как сейчас делала бабушка. Пусть Камилла и говорит, что таково ее желание, ее подарок выходит за границы любого самопожертвования.

– А тебе не страшно?

– Страшно потерять вас обеих, – Камилла легонько сжала плечо внучки, – но смерти я не боюсь.

– Тебе будет больно? – с трудом выдавила Луиза.

– Нет, милая, – покачала головой Камилла.

Луиза посмотрела на Бобби. Та кивнула с полными слез глазами.

– Давай же, девочка, – поторопила Камилла. – Чем больше мы ждем, тем труднее становится.

Луизе казалось, что небо над ней становится темнее и шире, вбирая миллионы неизмеримых частиц мира, среди которых ее существование казалось песчинкой. Она слишком ничтожна и неспособна удержать эту ношу – драгоценную человеческую жизнь.

– Я не хочу прощаться с тобой! – в отчаянии воскликнула она.

– Знаю. И я не хочу. – Бабушка глубоко вздохнула, печаль пробежала по ее спокойному лицу. – Давай просто пожелаем друг другу спокойной ночи. А потом наступит рассвет.

Луиза закрыла глаза. Какое-то время они сидели, обнявшись, склонив головы. Наконец Камилла мягко взяла руку внучки и приложила ладонью к своему сердцу. Луиза подняла глаза к небу, где до невозможности ярко сияли звезды. Сердце бабушки билось под рукой, и каждый удар был словно эхом предыдущего.

Голова внучки лежала на плече бабушки, и тепло разливалось под кожей лунным сиянием. Камилла глубоко вдохнула и выдохнула, и рука Луизы крепче прижалась к грудной клетке бабушки. Боли не было, лишь мягкое и спокойное высвобождение. Сердце бабушки замедлялось, и вся ее жизнь взорвалась в сознании внучки, словно родилась новая вселенная.

Каждый образ проникал в голову Луизы, и она увидела созвездие бесчисленных воспоминаний не только Камиллы, но и Элен, и Агнес, которые хранили истории женщин их рода. Луиза видела Агнес на велосипеде возле моря. В отдалении взрывались бомбы, но люди вокруг рождались и умирали, и Агнес была им нужна. И когда взрыв настиг ее, Агнес увидела образ маленькой дочки, которая спала у нее на груди, и они жили в мире.

Еще Луиза видела Элен, но не такой, какой знала, седовласой и хрупкой, а юной и сильной. Ее молодая прабабушка в серой униформе твердой походкой шла по больнице. Потом она же появилась в конце войны: сидела у окна и смотрела во двор, где мимо ворот шли солдаты-союзники. И Элен вглядывалась в их лица, хотя и знала, что тот, единственный, никогда не вернется.

Луиза видела фруктовый сад во всех его прекрасных проявлениях, особенно в апреле, когда персиковые деревья покрыты цветами, а землю устилает нежная юная трава. В апреле Джон взял Элен за руку, и сердце ее начало оттаивать для новой любви. А зимой, когда земля была холодной и серой и лил ледяной дождь, Элен корчилась от схваток, пока на свет не появилась новая жизнь.

Дальше Луиза увидела эффектную темноволосую женщину по имени Ирен, которая приехала к Элен из Канады с дочерью Эстер, названной в честь ее погибшей бабушки. Женщины смеялись, обнимались и плакали, а малышки держались за их ноги. Дочери были живым доказательством того, что, несмотря на пережитый ужас, на руинах можно построить новый мир и двигаться дальше.

А потом снова появилась Элен, только старше, чуть за семьдесят. Стояла глубокая ночь, и Элен лежала рядом с мужем, а Камилла спала в кресле у постели. Джон тяжело дышал открытым ртом. Элен встала и подошла к окну. На земле лежал снег, белая тишина окутала сад. Женщина открыла окно и впустила ледяной воздух по старой привычке, обретенной еще в Руане. Так же она делала, работая медсестрой в хосписе и целительницей, когда душа была готова покинуть тело.

Элен вернулась к кровати, легла рядом с мужем и долго смотрела в его лицо, испещренное морщинами. На мгновение перед ней возникло другое лицо: юноши, с которым ей пришлось попрощаться. Она едва знала его, но помнила о нем долгие годы, строя новую жизнь в новом мире с мужчиной, у которого были крепкие сильные руки и нежное сердце. С мужчиной, который любил ее так, как любил бы и тот мальчик, будь у него шанс.

Элен сжала руку Джона. Его дыхание тем временем замедлилось, она чувствовала, как он уплывает от нее. И позволила ему уйти.

Образы стремительно сменяли друг друга, и Луиза увидела Камиллу в сестринском колледже, где та во время практики считалась лучшей и самой преданной делу студенткой. Потом Луиза увидела Камиллу в хосписе и в бесконечном за многие годы числе домов, где руки ее становились милостью и благословением, ориентиром и утешением для семей, которые доверяли ей облегчить уход любимых.

Вот Камилла в простом хлопковом белом платье идет к алтарю, а над ней полог розовых цветов. Вот она несколько лет спустя, беременная Бобби, с огромным животом, до предела растягивающим одежду. Чуть позже уставшая Камилла со счастливым лицом сидит под магнолией в кресле-качалке с младенцем, спящим на груди.

Легкий ветерок прошелестел по холмам с фруктовыми деревьями. Ступеньки крыльца заскрипели, и Луиза открыла глаза.

Она увидела бабушку, но не ту, которая сейчас сидела рядом. Это был образ, воспоминание, к которому Камилла последнее время возвращалась все чаще, состояние, в котором она была особенно счастлива. Маленькая девочка в ночной рубашке и заляпанных грязью резиновых сапожках, веснушчатая, с длинными непослушными локонами, догоняет высокую женщину, которая идет по саду и прикасается к поникшим листьям, и те оживают и снова начинают зеленеть. И Камилла идет вслед за матерью, вниз по дорожке по пологому склону холма, и светлячки танцуют над ними в лунном свете.

Все началось в палате одной больницы. У меня были две ночные смены подряд. На тот момент я уже год работала медсестрой в педиатрическом отделении, но впервые моим пациентом стал умирающий ребенок.

Честно сказать, я пришла в ужас от такой близости к смерти, от ее обжигающего присутствия и собственной жалкой беспомощности как медсестры. Но родные моей маленькой пациентки создали в палате невероятную атмосферу. Было ощущение, что я попала в дом, полный голосов, бесконечного тепла и огромной безусловной любви. С самого начала смены я поняла, что впервые стала частью чего-то очень важного и что, пока эта девочка остается моей пациенткой, я буду ощущать вес ее души и беречь ее.

Две ночные смены изменили меня как медсестру и как человека. Роман «Полуночные ведьмы» стал отражением этих изменений, когда я поняла, что любая смерть, даже смерть ребенка, многогранна: в ней, несомненно, много горя и тьмы, но также есть и красота, и настоящее исцеление.

Мне хотелось написать историю, где у героев возникают те же проблемы, что и у меня во время работы медсестрой в больнице, особенно при уходе за терминальными пациентами. Идея магии исцеляющего прикосновения имеет два источника. Во-первых, прикосновение – абсолютно реальный инструмент. Терапевтическим прикосновениям обучают в медсестринских колледжах, эти приемы способны облегчить боль и имеют под собой научно доказанную базу. Во-вторых, было очень заманчиво представить себе мир, где мощность прикосновений увеличивается, становясь суперсилой, способной избавить от страданий любого характера.

Я сразу решила, что сердцем сюжета будут медсестры. Неслучайно я выбрала оккупированную Францию во время Второй мировой войны для описания становления характера Элен. История сестринского дела в военное время необычайно интересна. Борьба и трудности, с которыми сталкивается героиня-целительница, происходят на фоне ужасов и зверств фашистов. Отель-Дьё (дословно название переводится очень поэтично: «приют Бога») был реально действующей больницей под управлением католической церкви в Руане. Хотя персонажи романа вымышлены, на образ Сесиль меня вдохновила сестра-августинка и героиня французского Сопротивления Аньес-Мари Валуа, известная как Ангел Дьеппа. Она действительно заслонила собой канадского солдата, в которого хотел выстрелить фашист. Жизнь Аньес-Мари Валуа гораздо глубже и ярче того, что я рассказала в романе, и о ней стоит узнать отдельно.

Что касается истории, описанной в наши дни, фруктовый сад Крозе напоминает места, рядом с которыми я живу. Там бродят медведи, а персиковые деревья в апреле распускаются пышным розовым цветом. В древних горах хребта Блю-Ридж царит волшебство, а в небе сияют светлячки. Природа здесь кажется первозданной. Я знала, что магические способности моих героинь заиграют и усилятся в таком окружении.

Возможно, сама история и началась в больничной палате благодаря опыту испуганной медсестры, но в конечном итоге роман стал посланием любви всем медсестрам, у кого я училась и с кем работала, истинным целительницам. Надеюсь, эта история пришлась вам по душе. Возможно, она затронула довольно сложные вопросы, но я надеюсь, что вы увидели в ней надежду и свет, который мои героини находят даже в самые темные ночи.

Путь к написанию романа был долгим, извилистым и полным сомнений. Мне повезло: вокруг нашлось много замечательных людей, которые помогали мне и направляли на каждом шагу.

Благодарю моего потрясающего агента Джессику Феллеман. Она была рядом с самого начала, помогала воплощать идею в жизнь и придавать форму не только сюжету, но и мне как писателю. Этой книги не было бы без нее ни в каком виде. Мне очень повезло работать с Джессикой!

Спасибо замечательному редактору Мелани Фрид, которая поверила бывшей медсестре и домохозяйке и превратила мою историю в настоящую книгу. Проницательность и комментарии Мелани бесценны; она вытолкнула меня из зоны комфорта и направила роман в ту сторону, куда ему следовало развиваться.

Спасибо всей команде литературного агентства Дженнифер Лайонс, а также сотрудникам издательств «Грэйдон хаус» и «Харпер Коллинз»: Сьюзан Суинвуд, Лориане Сачилотто, Маргарет Марбери, Эми Джонс, Ане Лакстон, Диане Лавуа, Амбер Хостин и Стефани Конлон. Благодарю сотрудников отделов продаж, производства и авторских прав, которые трудились за кулисами издательского процесса. Работать с такой золотой командой профессионалов было огромной честью для меня.

Благодарю моих друзей, которые давно стали членами семьи, особенно лучших на свете подруг: Мэри Кэтрин, Крисси, Лиз, Лору, еще одну Лиз, Элен и Элли. Вы были со мной на протяжении всего пути, от идеи до публикации. Ваша поддержка и позитив в групповой переписке поддерживали меня, особенно в те моменты, когда я чувствовала себя неудачницей.

Благодарю покойную бабушку Пэтси Джуитт, которая находила огромную радость в писательстве на протяжении всей жизни и щедро делилась со мной мемуарами. Спасибо моим родителям Джону и Бетси, которые всегда читают мои рукописи.

Спасибо моему мужу и лучшему другу Робу, который верил в меня с первого дня. Если бы не он, я ни за что не смогла бы написать книгу, будучи мамой четырех маленьких детей. Моя любовь и благодарность безмерны.

И конечно, спасибо Райланду, Бобби, Рози и Милли. Мама любит вас. Всегда.

Божий приют (фр.) – традиционное название французских городских больниц. – Здесь и далее примеч. пер.

Пародия, нелепость (фр.).

Популярный в США XVII–XX веков архитектурный стиль: одноэтажные домики с жилой мансардой под крышей и наружной отделкой из сайдинга.

Старейший кинотеатр в районе Кэритаун в Ричмонде, названный в честь Уильяма Берда II, основателя города.

Сторонники режима Виши, коллаборационистского правительства под руководством маршала Петена.

Добрый день (фр.).

Головной убор католических монахинь: широкий платок на подкладке, концы которого завязывают под подбородком или сзади на шее.

Слово, закрепившееся в английском языке с публикацией романа Дж. Свифта «Путешествие Гулливера» для обозначения неотесанного, грубого, дикого человека.

Самоназвание участников спортивных команд по легкой атлетике Университета Вирджинии.

Средство для стимуляции родов.

Входите (нем.).

Спасибо (фр.).

Французская Республика (фр.).

Префектура полиции (фр.).