Г. ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ ОКТАВИАН. В. СЕКСТ АПУЛЕЙ. 723 г. от основания Рима. 49 г. до Р. Х.

Цезарь Октавиан, благодаря череде несправедливостей, насилия, жестокости и тиранических действий, сумел стать полновластным правителем всей Римской империи. Он начал с того, что уничтожил защитников республиканской свободы: враждебный ему род, соперников и конкурентов в собственном лагере – всё было стерто с лица земли. Не осталось никакой иной власти, кроме той, которой он обладал, никакого оружия, кроме того, что подчинялось его приказам.

Эта вершина могущества досталась ему слишком дорогой ценой, чтобы он не был твердо намерен её удержать. Но единственным его правом была сила, и он прекрасно понимал, насколько ненавистен такой титул сам по себе и как опасны его последствия. Даже проявления мягкости, мудрости и умеренности, которые он старался демонстрировать с тех пор, как жестокость перестала казаться ему необходимой, могли снискать расположение многих граждан, но не исправляли порочности его узурпации. Каким бы привлекательным он ни делал своё правление, это всё равно оставалось несправедливой тиранией, которая грозила восстаниями и заговорами со стороны тех, кто ещё хранил в себе остатки древнеримских идеалов. Люди были убеждены, что отнять у него власть и жизнь – дело похвальное и заслуживающее благодарности республики.

Погруженный в эти размышления, Октавиан задумал узаконить свою изначально незаконную власть с согласия нации и приступил к осуществлению этого замысла с исключительной осмотрительностью, которую нельзя не отметить.

Прежде всего, он счел нужным притвориться, будто отрекается от власти. Без этого его сразу обвинили бы в вероломстве. Поводом для взятия им оружия была месть за смерть дяди и приёмного отца – эта месть была полностью осуществлена. Соперничество с Антонием служило ему оправданием для сохранения армии – но Антония больше не было, а все сроки, установленные для триумвирата, давно истекли. Уже как минимум три года Октавиан осуществлял верховную власть лишь в силу консульских полномочий, в которых он позаботился утвердиться на постоянной основе.

Итак, решив инсценировать отречение, чтобы придать этому шагу видимость искренности, он пожелал обсудить этот деликатный вопрос со своими главными советниками и доверенными лицами – Агриппой и Меценатом. Он созвал их вместе и приказал высказать своё откровенное мнение по столь важному и щекотливому вопросу.

Агриппа, обладавший великодушной и благородной душой, высказался за самый великодушный вариант. Он посоветовал Октавиану вернуть верховную власть сенату и римскому народу, в соответствии с неоднократными обещаниями, и тем доказать честность и чистоту своих намерений. Он утверждал, что это касается даже личной безопасности Октавиана, и в подтверждение привёл противоположные примеры Суллы и Цезаря – пугающее сравнение для любого, кто решил бы удерживать в Риме монархическую власть. Он настаивал на невозможности отступить, если Октавиан раз примет такое решение, и на его слабом здоровье, которое не выдержит тяжкого бремени управления столь обширной империей. Чтобы придать своему совету больше веса, он заметил, что говорит не из личной выгоды, поскольку благодаря милости одного человека достиг высших почестей, тогда как при республиканском строе, будучи человеком незнатного происхождения, рисковал бы быть затмённым множеством знатных особ, чей блеск неизбежно затмил бы его. В заключение он добавил, что, хотя все мотивы склоняют Октавиана к отречению, не стоит спешить с исполнением этого решения; напротив, разумнее дать себе время подготовить почву, укрепив общественный порядок на прочных основаниях.

Мнение Агриппы не понравилось Меценату. Этот министр, чьей отличительной чертой была редкая осмотрительность и чрезвычайно тонкий, проницательный ум, считал – и, возможно, справедливо – что совет отречься больше блестит, чем имеет под собой оснований. Он видел, что империя, охватывающая большую часть известного мира, не может обойтись без единовластия, а опыт почти шестидесяти лет гражданских войн и мятежей убедил его, как и всех наиболее мудрых людей того времени, что безрассудство толпы и распри знати подвергают республику непрерывным бурям, и только монархия может стать для неё гаванью и убежищем. Что касается личной безопасности Октавиана, то не приходилось сомневаться, что после множества врагов, нажитых проскрипциями и войнами, он должен был удержать верховную власть как необходимую защиту и опору. Тем более что в случае восстановления республиканского правления честолюбие, получив больше простора, соединилось бы у многих с жаждой мести, и все, кто стремился бы занять оставленное им высокое место, неизбежно видели бы в нём главное препятствие, от которого нужно избавиться.

Уверенный, что понимает истинные намерения того, кто его спрашивает, Меценат не только посоветовал Октавиану сохранить верховную власть, но, предполагая, что так и будет, набросал ему план управления. И здесь Дион вкладывает в уста Мецената столь пространную речь, что она выходит за пределы правдоподобия и больше походит на письменный доклад. Более того, во многом можно заподозрить, что этот писатель скорее отражал идеи своего времени, чем точно передавал взгляды министра, от имени которого говорит. Я избавлю читателя от этих рассуждений и ограничусь изложением системы правления, которую ввёл Октавиан, основываясь на фактах.

Вот каковы были мнения Агриппы и Мецената; мнения столь же различные, как и характеры тех, кто их высказывал. Один современный писатель [3] заметил, что каждый из них высказался так, как это было наиболее выгодно для него лично. Агриппа, великий воин, удостоенный консульства и признанный достойным триумфа, занял бы первое место в республике. Меценат, кабинетный человек и литератор, искусный царедворец, мог блистать и быть важной персоной только под сенью принца, который полностью ему доверял. Это наблюдение, несколько злое, не подкреплено никакими древними свидетельствами: и тот, кто его высказал, возможно, не слишком авторитетен; несомненно, писатель весьма остроумный, но смелый в своих критических выпадах, любитель парадоксов и явно склонный хвалить все, что современные ему историки порицали, и порицать все, что они хвалили.

Октавиан уже принял решение до речей своих двух министров. Поэтому противоречивость их мнений не смутила его, и, выразив обоим одинаковую признательность за верность и усердие, которые они вновь доказали, высказавшись с полной свободой, он объявил себя сторонником мнения Мецената, но не отказался от мер предосторожности, которые считал необходимыми, чтобы стереть пятно насилия и узурпации.

Великое имя Вергилия, возможно, обязывает меня отметить здесь, что, согласно автору его жизнеописания, Октавиан пожелал узнать мнение этого знаменитого поэта о предмете, который его колебал, и что он решил сохранить империю по его совету. Я уже отмечал, что у Октавиана никогда не было колебаний по этому поводу. Но, кроме того, мне трудно поверить, что, основываясь на словах малоизвестного и темного писателя, любителя выдумок, можно легко допустить, что поэт, безусловно возвышенный, но совершенно неопытный в государственных делах, был призван на совет самым хитрым из когда-либо существовавших принцев по столь важному вопросу. Как бы ни были благосклонны властители мира к талантам и к тем, кто ими обладает в высшей степени, они не советуются с поэтами о государственных делах.

Октавиан, чьим девизом было «торопись медленно», использовал остаток своего пятого консульства и все шестое, чтобы подготовить умы и упорядочить положение дел в связи с великим замыслом, который он вынашивал. Игры и зрелища разных видов, щедрости и раздачи народу, великолепные здания для украшения города – вот приманки, которые он начал использовать в предыдущие годы и продолжал применять в те, о которых я говорю, чтобы сделать свое правление любимым. Но важнейшим делом, которым он занялся, было возвращение сенату его прежнего блеска путем очищения его от множества недостойных лиц, проникших туда в период смут гражданских войн и позоривших величие этого высокого собрания. Ничто не могло более возвысить его в глазах добропорядочных людей и справедливых судей вещей; и более того, в то время как он формировал достойный совет, способный помочь ему нести бремя правления, он ничем не выдавал своих намерений: могло казаться, что он действует в духе отречения и хочет поставить республику в положение, при котором она сможет обойтись без него.

Сенат действительно нуждался в серьезной реформе. Диктатор Цезарь начал унижать его, допуская в его состав без различия происхождения, состояния и почти отечества людей, чьей единственной заслугой часто было лишь то, что они служили ему в осуществлении его честолюбивых замыслов. При консульстве Марка Антония зло усугубилось. Этот корыстный магистрат продавал место в сенате всякому, кто готов был его купить; и поскольку он утверждал, что действует на основании записок Цезаря, те, кто стал сенаторами этим путем, обязанные своим возвышением мертвецу, насмешливо назывались «харонитами», или сенаторами творения Плутона [4]. Триумвират, уничтоживший все законы и правила, довел беспорядок в этом, как и во всем остальном, до крайности. Число сенаторов возросло до более чем тысячи, и первые граждане республики с трудом узнавали себя среди толпы собратьев, столь их недостойных.

Злоупотребление было очевидным; средство против него было нелегким и даже небезопасным. Предстояло лишить звания более четырехсот сенаторов – ибо Октавиан намеревался, если возможно, сократить их число до прежних шестисот – и это сразу после гражданских войн, то есть в то время, когда умы, привыкшие к интригам, заговорам, насилию и убийствам, легко воспламенялись и были готовы к крайним мерам.

Важность реформы казалась Октавиану столь великой, что он решил пренебречь страхом опасности. Он предпринял составление нового списка сенаторского сословия и осуществил это не под титулом цензора, которого он никогда не принимал – не могу сказать, по какой причине, – но под титулом надзирателя и реформатора нравов и законов, новым титулом, придуманным в пользу диктатора Цезаря. Октавиан привлек к исполнению обязанностей этой должности верного и великодушного Агриппу, который усердно помогал ему в осуществлении совета, которого сам не давал, и который, не сумев убедить его сложить власть, отлично содействовал ему во всем, что считал необходимым для ее сохранения.

Поскольку предстоящая операция должна была быть неприятной для многих, Октавиан постарался смягчить ее горечь всеми возможными мерами снисхождения. Так, он начал с того, что убедил тех сенаторов, которые чувствовали себя в чем-либо недостойными своего звания, добровольно выйти в отставку; и по этому простому предложению пятьдесят человек подали в отставку. Октавиан высоко похвалил их добровольное решение, и этот успех ободрил его убедить или принудить еще сто сорок человек последовать их примеру. Никто не был опозорен. Он даже сохранил за всеми ими некоторые почетные привилегии сенаторского достоинства, с особым отличием для тех, чья скромность не нуждалась ни в каком принуждении.

Не знаю, пошел ли он тогда в реформе дальше указанного. Дион ничего не добавляет, кроме того, что он заставил некоего Кв. Статилия против его воли отказаться от должности народного трибуна. Вполне вероятно, что трудности и боязнь создать слишком много недовольных остановили его в то время, когда ему было так важно щадить людские чувства. Мы можем судить о том, насколько великой казалась ему опасность, по необычным мерам предосторожности, которые он принял для своей безопасности. Все время, пока он работал над пересмотром сената, он председательствовал в нем только в панцире под тогой, в окружении десяти самых крепких и преданных ему сенаторов; и в тот же период ни один сенатор не допускался к нему на аудиенцию, не будучи предварительно обыскан. Мы увидим, как через двенадцать лет он возобновит свой проект и доведет его до полного осуществления.

Его имя было поставлено во главе списка сенаторов, и он принял титул princeps senatus (первого среди сенаторов) – звание, не связанное с конкретными полномочиями, но льстившее ему, поскольку напоминало об образах древней республики, подобие которой Октавиан тем старательнее подчеркивал, чем решительнее разрушал ее суть.

Несмотря на сокращения, проведенные им в сенате, это собрание оставалось более многочисленным, чем он того желал. Однако это не помешало ему ввести в его состав новых членов, выбранных, несомненно, из числа наиболее достойных.

Он даровал звание консуляров (бывших консулов) Гаю Клувию и Гаю Фурию, хотя они никогда не занимали должность консула. Однако они были назначены консулами, но в силу определенных обстоятельств их срок был исполнен другими.

Несколькими годами ранее он создал новые патрицианские семьи, чтобы заменить те, что исчезли в ходе гражданских войн. Возможно, их число все еще казалось ему недостаточным, а возможно, он просто желал умножить награды и почетные звания. В том году он даровал патрициат нескольким плебеям, хотя к тому времени это было уже не более чем пустой титул.

Наконец, он возобновил старые постановления, запрещавшие любому сенатору покидать Италию без особого разрешения. Лишь Сицилия, как ближайшая и спокойная провинция, была исключена из этого закона.

Таковы были меры, которые Дион приписывает концу пятого консульства Октавиана, добавляя к ним несколько других событий, которые нельзя обойти вниманием: восстановление Карфагена (о чем уже упоминалось в истории республики); смерть Антиоха, царя Коммагены, вызванного в Рим и приговоренного к казни за организацию убийства посла, отправленного его братом в сенат для урегулирования их споров; приобретение Октавианом небольшого острова Капри, который позднее прославился благодаря пребыванию там Тиберия.

Консульство было необходимо Октавиану как титул, ставивший его во главе республики. Он сохранял его в течение шести лет подряд. В свое шестое консульство (к описанию которого мы переходим) он взял себе в коллеги Агриппу.

Юлий Цезарь Октавиан (VI), Марк Агриппа (II). Год Рима 724 / 28 г. до н. э.

Никто не следовал так последовательно однажды избранной линии поведения, полезной для своих интересов, как Октавиан. Поскольку его текущей целью было сохранить видимость республиканских форм правления, одновременно укрепляя свою монархическую власть, в шестое консульство он во многом подражал манере консулов древней республики: он разделял фасции с коллегой, а в конце года, покидая должность, принес обычную в таких случаях клятву.

В его тайные планы входило возвышение Агриппы и создание себе опоры в его лице. Тогда он связал его со своей семьей, женив его на своей племяннице Марцелле, сестре юного Марцелла. История не сообщает, был ли Агриппа вдовцом или ради этого брака развелся с Аттикой, от которой у него была дочь, впоследствии вышедшая замуж за Тиберия.

Октавиан почти уравнял Агриппу с собой. Дион отмечает, что, когда они находились вместе в армии, Октавиан требовал, чтобы у Агриппы была такая же палатка, как у него, и чтобы он, подобно ему, отдавал пароль.

Я уже говорил, что он разделил с ним цензорские полномочия под другим названием. В этом качестве они завершили в тот год перепись населения и провели церемонию закрытия люстра, прерванную на сорок один год со времен цензорства Геллия и Лентула. Число граждан составило четыре миллиона сто шестьдесят три тысячи.

Разные примеры благоразумия, мудрости и щедрости наполняют год шестого консульства Октавиана.

Он помог своими пожертвованиями нескольким сенаторам, чьи заслуги и знатность происхождения не подкреплялись достаточным для их положения состоянием. Тем самым он сохранил для республики одну из ее магистратур – курульный эдилитет, на который уже редко находились желающие. Ведь, с одной стороны, она требовала больших расходов на игры и зрелища, а с другой – из-за изменений в государстве благосклонность народа, которую завоевывали этими играми, стала бесполезной и даже смешной – напыщенной игрой в громкие слова, совершенно не соответствующей характеру Октавиана, который во всем ценил суть и презирал пустую шумиху.

Ограничимся сутью, которая сводится к одному: чем больше он осознавал подозрительность своего шага, тем сильнее старался доказать его искренность. Он говорил так, как если бы действительно хотел сложить власть: давал сенаторам советы, как разумно использовать верховную власть, которую он им возвращает, и завершил речь пожеланиями и предзнаменованиями их счастливого правления.

Те, кто знал истину, аплодировали. Остальные были в замешательстве. Наиболее проницательные понимали скрытый смысл, но не решались высказаться. Среди тех, кто воспринял заявление Октавиана буквально, одни радовались, видя себя избавленными от ярма рабства, а другие – те, чье благополучие зависело от имени и дома Цезарей, или даже просто уставшие от смут и междоусобиц, жаждавшие мира и общественного спокойствия, – искренне скорбели, что он хочет отказаться от власти и ввергнуть отечество в бедствия, из которых только он и мог его вывести.

При всем разнообразии мнений все единодушно стали умолять его отказаться от пагубного для государства решения. Не потребовалось даже особого давления: вскоре он уступил, но поставил условия, которые, сохраняя видимость скромности, ничуть не вредили его расчетливым честолюбивым замыслам.

Так, объявив, что в уважение к воле сената, столь явно выраженной, он берет на себя общее руководство делами республики, он добавил, что не намерен нести это бремя в одиночку и решил разделить провинции с сенатом и народом так, чтобы одни находились под управлением сената, а другие – под его собственным. В выборе провинций он показал себя готовым взять на себя самые беспокойные, подверженные волнениям, пограничные, открытые для вторжений внешних врагов, оставив сенату те, чье спокойствие позволяло наслаждаться почетом власти без тревог и опасений. Это была искусная речь, чтобы сосредоточить в своих руках все военные силы империи, тогда как сенат, получив лишь разоруженные провинции, оставался без войск и, следовательно, не мог ему угрожать.

Провинции, находившиеся в ведении сената, были: Африка, то есть территория вокруг Карфагена и Утики, Нумидия, собственно Азия, включавшая древнее Пергамское царство, Греция, которую тогда чаще называли Ахайя, Далмация, Македония, Сицилия, остров Крит с Киренаикой, Вифиния, к которой присоединяли Понт, остров Сардиния, а в Испании – Бетика. Октавиан оставил за собой остальную часть Испании, разделённую на две провинции – Тарраконскую и Лузитанию, все Галлии, включая Нарбонскую, Кельтику, которую тогда начали называть Лугдунской, Аквитанию, Бельгику и две Германии – Верхнюю и Нижнюю, то есть прирейнскую полосу по левому берегу этой реки от окрестностей Базеля до её устья. На Востоке Целесирия, Финикия, Киликия, остров Кипр и Египет также вошли в долю Октавиана.

В этом перечне, который приводит Дион, нет упоминания об Италии, потому что она рассматривалась не как провинция, а как царица и госпожа провинций. Она продолжала управляться так же, как до изменений в республике. Все её жители были римскими гражданами, и каждый народ, каждый город имел своих магистратов, которые в важных случаях обращались в Рим к сенату и римским магистратам или к главе империи.

Следует также отметить, что в упомянутом разделе учитывались только территории, находившиеся под прямым управлением республики. В пределах империи существовали свободные города и народы, а также царства, такие как Иудея под властью Ирода или Мавритания, где правил Юба, женившийся на Клеопатре, дочери Антония. Эти цари и народы не считались подданными, хотя и жили под защитой и в зависимости от Римской империи. Впоследствии все эти земли постепенно были превращены в провинции, что увеличивало долю императоров, а не сената.

Наконец, замечу, что распределение провинций, проведённое Октавианом, не было неизменным. Он сам отобрал Далмацию, где вспыхнула серьёзная война, а взамен отдал сенату Кипр и Нарбонскую Галлию. При его преемниках также происходили различные изменения, о которых мы расскажем в своё время.

Такова была первая оговорка, с помощью которой Октавиан, по крайней мере внешне, ограничил безграничную власть, предоставленную ему сенатом. В том же духе он добавил ещё одно ограничение – по сроку. Он согласился принять верховную власть только на десять лет и с присущей ему искренностью заявил, что если за меньший срок ему удастся привести республику к стабильному и прочному состоянию, он не станет дожидаться истечения этого срока и сложит полномочия. Однако это были лишь слова. По истечении десяти лет он продлевал свою верховную власть то на пять, то на десять лет и сохранял её до конца жизни. Его преемники, получавшие империю без временных ограничений, а пожизненно, тем не менее сохранили след этих десятилетних сроков, отмечая каждые десять лет торжественные празднества, как бы в честь обновления верховной власти в их лице.

Раздел провинций между Октавианом и сенатом был утверждён 13 января, а 17 января Октавиан получил имя Август. Было легко принять новое имя, которое стало бы почётным титулом, не вызывая ненависти или ассоциаций с тиранией. Сначала он думал о имени Ромул, которое, как ему казалось, могло бы внушить уважение к нему как ко второму основателю Рима. Но Ромул был царём, притом деспотичным, навлёкшим на себя месть сенаторов. Октавиан опасался, что это имя вызовет неблагоприятные и даже роковые ассоциации. Он предпочёл имя Август, которое, по смыслу слова, означает лицо или предмет, освящённый религией и как бы близкий к божеству. Планк, несомненно, по согласованию с ним, предложил это имя, и сенат торжественно его утвердил. Это имя перешло к его преемникам, но хотя оно стало общим для всех, кто обладал верховной властью в Римской империи, в истории оно осталось связанным именно с тем, для кого было придумано и кто носил его первым. Под этим именем мы и будем в дальнейшем называть принцепса, которого до сих пор именовали Цезарь Октавиан.

Кажется, что седьмое консульство Августа, а если говорить с полной точностью, 7 января года этого седьмого консульства, следует считать датой изменения формы римского правительства. Во всём, что происходило до этого, можно видеть лишь акты насилия, не отменявшие прав сената и народа, готовых возродиться, как только насилие прекратится. Но по декрету, о котором мы говорим, сенат отказывается от осуществления верховной власти и передаёт её Октавиану. Несмотря на молчание историков, нельзя сомневаться, что этот декрет был утверждён голосованием народа, собравшегося торжественно. Октавиан был слишком внимателен и осторожен, чтобы пренебречь такой важной формальностью. Таким образом, осуществление верховной власти передаётся одному лицу двумя сословиями, которым она принадлежала, и вместо республиканской формы правления устанавливается монархическая.

АВГУСТ – ИМПЕРАТОР

Однако Август не присвоил себе никакого титула, который прямо обозначал бы его как монарха. Он всегда выражал крайнее отвращение не только к имени царя, ненавистного римлянам со времён изгнания Тарквиниев, но даже к имени диктатора, отменённого законом Антония сразу после смерти Цезаря. Он действовал хитро: его искусство заключалось в том, чтобы сосредоточить на своей голове различные титулы, все уже употреблявшиеся, все сами по себе республиканские, и таким образом скрыть новую форму правления под старыми именами.

Первый из этих титулов – Император, от которого произошло слово «император». В республиканские времена этот титул употреблялся в двух значениях: во-первых, просто как обозначение военачальника, а во-вторых, как почётное и славное имя, дававшееся полководцу, одержавшему победу в важном сражении. Август, приняв этот титул, придал ему гораздо более широкий смысл, следуя примеру диктатора Цезаря, которому его также присвоили. Император в этом качестве был верховным главнокомандующим всеми силами империи, а все остальные военачальники были лишь его легатами – несомненно, царская привилегия в виде всеобщего командования. Ни один гражданин во времена республики не обладал таким правом. Тем не менее, пример Помпея позволял Августу утверждать, что он не вводит ничего совершенно нового. Помпей получил для войны с пиратами командование всеми морскими силами империи и всеми морями, а затем, для войны с Митридатом, ему было доверено командование всеми армиями, которые республика содержала в восточных провинциях. Что касается права управлять провинциями и армиями на большом расстоянии, не выходя из своего кабинета, то Помпей уже пользовался этим в отношении Испании: не покидая окрестностей Рима или, по крайней мере, Италии, он управлял этой обширной провинцией и всеми находившимися там легионами в качестве проконсула и главнокомандующего, осуществляя свою власть через легатов Афрания, Петрея и Варрона.

Император обладал абсолютной властью во всём, что касалось военной сферы. Только он один мог объявлять войну и заключать мир, производить наборы людей и взимать налоги. Меч был в его руках, и он использовал эту грозную власть не только над солдатами, но и над всеми гражданами, включая римских всадников и сенаторов. Этот титул, связанный с такими огромными правами, стал рассматриваться как особое и прямое обозначение верховной власти Августа и его преемников. Но поскольку он был чисто военным, он выдавал происхождение этого нового правительства, основанного на силе оружия. Военные это слишком хорошо почувствовали и впоследствии злоупотребляли этим до крайности. Таким образом, как отмечает г-н Боссюэ, если у республики был свой неизбежный недостаток – соперничество между народом и сенатом, то у монархии Цезарей также был свой недостаток, и этим недостатком была своевольность солдат, которые их создали.

Август старался предотвратить эту опасность, демонстративно подчиняя власть оружия власти законов. Ведь получение права командовать армиями от сената явно признавало превосходство гражданской власти над военной. Но реальность прорывалась сквозь эти тонкие покровы, и военные не обманывались на этот счёт.

Он также смягчал устрашающий военный титул императора другими титулами – смешанными или чисто гражданскими.

Он неоднократно занимал должность консула; и, не желая удерживать ее бессрочно, как бы из скромности, и чтобы оставить это высокое место полностью свободным для граждан, имевших право на него претендовать, после своего одиннадцатого консульства он получил проконсульскую власть, но только за пределами Рима и на определенные сроки, поскольку при республиканском правлении звание и полномочия проконсула принимались лишь при выезде из города и терялись при возвращении. Благодаря этой проконсульской власти считалось, что в любой провинции, куда бы он ни направился, он будет обладать верховным командованием над теми, кто ею управлял в тот момент. Та же привилегия ранее была предоставлена на всем Востоке Помпею, затем Бруту и Кассию. Чтобы приобрести в городе такую же власть, какая была дана ему над провинциями, Август вскоре после этого получил право и полномочия консула, даже не занимая эту должность, и присвоил себе все связанные с ней почести: двенадцать фасций и курульное кресло среди кресел консулов.

В тех же обстоятельствах он получил трибунскую власть, которая ранее неоднократно предлагалась ему, но безрезультатно. Он не был трибуном, ибо этот титул, предназначенный исключительно для плебеев, был ниже его достоинства. Но, благодаря удобной формулировке, уже придуманной для Цезаря, он, оставляя за собой название должности, обладал всей ее властью. Эта трибунская власть была для него чрезвычайно важна. Во-первых, она давала ему право предотвращать любые действия, противоречащие его воле, будь то в сенате или на народных собраниях. Из истории республики видно, как далеко простиралась эта власть трибунов, и можно судить, что в руках императоров она ничуть не ослабла. Более того, в силу этого титула их личность становилась священной и неприкосновенной. Не только покушения на их жизнь, но малейшие оскорбления и даже проявления неуважения считались преступлением против святости. Преемники Августа злоупотребляли этой привилегией, используя ее как повод для пролития множества невинной крови.

Впрочем, хотя трибунская власть предоставлялась императорам бессрочно, они тем не менее возобновляли ее, так сказать, ежегодно, и годы их правления отсчитывались по годам их трибунской власти.

Август и его преемники также присвоили себе цензорскую власть – либо под ее истинным и древним названием (что случалось редко), либо под именем надзора за законами и нравами. В силу этой власти они проводили перепись населения, вносили в списки всадников и сенаторов или исключали из них кого угодно.

Столько титулов, сосредоточенных в одном лице, давали им всю гражданскую и военную власть. К этому они добавили власть религиозную, столь влиятельную на умы народа. Август позволил Лепиду сохранять звание великого понтифика, пока тот был жив, ибо не существовало примера, чтобы кто-либо лишался его иначе, чем со смертью. Но как только оно стало вакантным, он присвоил его себе, и все его преемники владели им после него. Этот высокий титул давал им верховный надзор над всем, что касалось религии. Однако им и этого было мало. Они желали иметь прямой и непосредственный контроль над каждой частью божественного культа и для этого возглавили все жреческие коллегии – авгуров, хранителей Сивиллиных книг и прочие, так что стали единственными вершителями как священного, так и мирского.

Хотя казалось, что столь обширной власти уже ничего не могло недоставать, законы иногда стесняли ее осуществление. Август нашел средство против этого неудобства. Во времена республики существовал обычай испрашивать и получать освобождение от соблюдения законов в определенных особых случаях. Так, второй Сципион Африканский, Помпей и сам Октавиан были назначены консулами до достижения установленного законом возраста благодаря освобождению, дарованному сенатом и народом. Август распространил на все случаи то, что до тех пор применялось лишь к ограниченным нуждам, и добился всеобщего освобождения от соблюдения всех законов. Таким образом, в государстве, которое в основе оставалось республиканским, он обеспечил себе более свободную и независимую власть, чем когда-либо имели даже самые абсолютные монархи.

Что касается титула «отца отечества», который ранее был пожалован Цицерону во время его консульства, а затем диктатору Цезарю, то если Август и принял его, как и почти все его преемники, то не столько для того, чтобы присвоить себе права отцовской власти над гражданами, сколько как имя мягкости и нежности, напоминавшее правителю о защите и любви, которые он должен проявлять к своему народу, а народу – о сыновнем послушании, которым подобало отвечать на заботу и покровительство правителя.

Обремененный столькими титулами, Август осуществлял верховную власть в республике. Император, проконсул, обладающий всеми правами консула, наделенный трибунской и цензорской властью, свободный от уз законов и, наконец, великий понтифик, он сосредоточил в своем лице все виды власти – военную, гражданскую и священную. Фактически правление изменилось, поскольку никто более не мог осуществлять какую-либо власть в государстве иначе, как в зависимости от одного правителя. Но с точки зрения права можно сказать, что правление осталось тем же, поскольку императоры имели лишь те же магистратуры и те же титулы власти, что были в ходу во времена республиканской свободы. Правда, ранее эти магистратуры были разделены между многими лицами, но, сосредоточившись в одних руках, они не изменили своей природы.

Август принял эту систему из политической осторожности. Его не заподозришь в том, что в столь деликатном и важном вопросе он руководствовался мотивом религиозного уважения к законам. Это был страх перед народной ненавистью, забота о личной безопасности, которые научили его опасаться, как подводных камней, имен царя и даже диктатора. Но в итоге из плана, которому он следовал, вытекало, что ему была передана лишь верховная исполнительная власть, тогда как суверенитет по-прежнему коренился в сенате и народе.

Это ясно видно из фактов. Август получал свои титулы и полномочия от сената и народа. Эти два сословия, следовательно, были источником власти, а то, чем обладал Август, было лишь ее производным.

Сенат настолько сохранял суть суверенитета, что нередко осуществлял его. Ведь он не предоставил Августу все титулы и права, которые я перечислил, сразу. Этот принцепс, уже будучи императором, получил от сената освобождение от всех законов, проконсульскую власть, пожизненные права консула, трибунскую власть, право исправлять старые законы и издавать новые и даже право созывать сенат, когда ему угодно, и вносить в него любые дела, какие он сочтет нужным. Все эти уступки были актами суверенитета, осуществленными по отношению к самому Августу. Я укажу их даты по мере того, как они будут встречаться в дальнейшем изложении истории.

Окончательную ясность в этот вопрос вносит возобновление всех этих полномочий по решению сената – каждые десять лет для Августа и после смерти каждого императора для его преемника. Эти неоднократно повторявшиеся акты служат свидетельством того, что после каждого – действительного или мнимого – истечения полномочий главы империи полное обладание публичной властью возвращалось к сенату как к своему источнику и через него вновь передавалось тому, кто должен был ее осуществлять.

Я счел важным, чтобы читатель составил себе ясное и точное представление о природе правления, установленного Августом, и о различии между властью цезарей и истинной и полной монархией. С помощью этой идеи можно найти ключ ко многим выражениям и действиям, которые могут удивлять нас как в хороших, так и в дурных императорах; и прежде всего можно понять, по какому праву сенат не раз выступал против памяти или даже против личности некоторых из них.

Таким образом, Август осуществлял верховную власть, опираясь на все титулы, которые были сосредоточены в его лице. Военную сферу он оставил полностью под своим исключительным контролем – это была его сила и оплот. В гражданских делах он считал необходимым щадить чувствительность римлян и во многом льстить республиканским идеям, которые ещё жили в умах. Поэтому он сохранил всю внешнюю форму прежнего правления: те же названия магистратур, заседания сената, народные собрания. Конечно, он тщательно следил, чтобы ни сенат в своих решениях, ни народ при назначении на должности, ни магистраты при исполнении своих обязанностей не делали ничего противного его воле и интересам. Именно поэтому я сказал, вслед за Тацитом, «те же названия магистратур» [8], ибо реальной власти в них уже не было. Однако в безразличных для него вопросах он оставлял им свободу; даже в тех, которые его касались, он не пользовался тоном абсолютного властителя: он скорее прибегал к увещеваниям, и то, как все государственные учреждения слушались его приказов, выглядело почти как добровольное уважение.

Внешняя форма правления почти не изменилась. В Риме по-прежнему были консулы, преторы, народные трибуны, эдилы, квесторы, обладавшие теми же почётными правами, носившие те же знаки отличия и исполнявшие почти те же функции, что и во времена Республики, с той лишь разницей, что они отчитывались перед единым правителем, который старался не слишком явно демонстрировать их зависимость.

Число консулов оставалось неизменным – их по-прежнему было не более двух одновременно. Однако со времён триумвирата установился обычай (сохранившийся и при императорах) не оставлять консулов на должности на целый год. В начале каждого года назначалось несколько человек, которые должны были поочерёдно занимать консульство – одни в течение нескольких месяцев, другие ещё меньше.

Что касается преторов, их число и при Республике не было постоянным. В последний период оно остановилось на восьми. Цезарь увеличил его до двенадцати, а затем и до шестнадцати. Август чаще всего ограничивался двенадцатью, хотя иногда их было меньше или больше. При его преемниках в этом вопросе не было строгой определённости. Число двенадцать считалось нормой, но часто от него отступали, обычно в сторону увеличения.

Чтобы смягчить для знати утрату реальной власти в занимаемых должностях и заодно привлечь большее число граждан к участию в государственном управлении [9], Август ввёл новые должности или сделал постоянными некоторые временные поручения. Так, он учредил надзирателей за разными сферами: общественными зданиями, содержанием улиц Рима и порядком в кварталах, акведуками, очисткой русла Тибра, закупкой зерна и его раздачей народу. Похоже, эти должности существовали постоянно. В случаях, когда он считал необходимым провести пересмотр состава сената или всаднического сословия, он назначал трёх комиссаров для каждой из этих задач. Сам он взял на себя ремонт и содержание Фламиниевой дороги, а остальные важные дороги распределил между консуляриями и лицами, удостоенными триумфа, выделив им на расходы средства от продажи трофеев, которые они сами захватили у врагов. Таким образом, Август старался занять знать, подменяя реальную власть, которой он их лишил, видимостью административных полномочий, возвышавших их над остальными гражданами.

Он также учредил пожизненную должность префекта (или градоначальника) Рима. Но это была важная должность, требующая доверия, и Август заботился о том, чтобы она доставалась только надёжным людям. Долгое время её занимал Меценат; затем, то ли из-за утраты его влияния, то ли потому, что эта почти деспотическая власть, свободная от обычных формальностей, казалась слишком высокой для римского всадника, её передали Статилию Тавру, человеку незнатного происхождения, но благодаря своим заслугам и милости принцепса достигшему высокого положения в сенате и империи [10].

Таков был порядок, установленный Августом в отношении магистратур. В отношении сената он придерживался той же системы, сохранив за этим высшим органом Республики весь внешний блеск его прежнего величия: регулярные заседания под председательством консулов, обсуждение государственных дел, приём послов иностранных царей и народов, отсутствие новых установлений или отмены старых без санкции сената. Август испрашивал у сената и получал от него милости для себя, своих детей и близких. Всё церемониальное великолепие прежнего управления сохранялось – но реальное содержание изменилось.

Поскольку сенат собирался регулярно лишь дважды в месяц, а императору не было выгодно увеличивать число заседаний, он создал тайный совет, состоявший из его коллеги (если он сам был консулом) или обоих консулов (если не был), одного представителя от каждой коллегии магистратов и пятнадцати сенаторов. Срок службы этих советников составлял шесть месяцев, после чего их сменяли другие. Вместе с этим советом он решал дела, требовавшие быстроты, и подготавливал те, которые должны были быть вынесены на общее собрание сената. Хотя этот порядок был весьма выгоден для монархической власти, он не был новым: ещё во времена Республики консулы часто совещались со старейшими сенаторами по неотложным вопросам, и даже на Капитолии было специальное место для таких собраний.

Август также сохранил за сенатом право назначать наместников во все провинции. Лишь Египет, по причинам, о которых уже говорилось [11], управлялся римским всадником со скромным титулом префекта. Все остальные провинции – как те, что управлялись от имени сената и народа, так и те, что находились под непосредственным контролем императора, – возглавлялись сенаторами. Однако между наместниками этих двух типов провинций была важная разница: первые обладали большим внешним блеском, но меньшей реальной властью, тогда как вторые, при менее пышном церемониале, имели гораздо больше полномочий.

Прежде всего, все наместники «провинций народа» (как их называли) носили титул проконсулов, хотя только две из них – Азия и Африка – предназначались для консуляриев, а остальные, гораздо более многочисленные, – для бывших преторов. Они имели ликторов в количестве, соответствующем их рангу: двенадцать – для консуляриев, шесть – для бывших преторов. Они облачались в знаки своего достоинства при выезде из города и слагали их лишь по возвращении, согласно древнему обычаю.

Но их власть ограничивалась одним годом. Более того, им не разрешалось сразу после исполнения магистратуры в Риме отправляться в провинцию в качестве проконсула. Август, стремясь не допускать привыкания частных лиц к длительному обладанию властью, возобновил закон, принятый Помпеем во время его третьего консульства, и постановил, что преторы и консулы могут становиться наместниками провинций лишь через пять лет после окончания своих полномочий в Риме.

В своих провинциях они были простыми гражданскими магистратами [12], без какого-либо командования войсками, без каких-либо военных функций. Поэтому они носили только мирную одежду, а не меч и не доспехи. С согласия императора они выбирали себе асессоров, советников или заместителей – как бы их ни называли; к ним также по жребию приставлялся квестор, что доказывает, что они управляли финансами в пределах своей провинции, так же как и правосудием, но не с такой полной властью, как во времена республики. Император посылал в провинции народа, как и в свои собственные, прокураторов из всаднического сословия, а иногда даже из своих вольноотпущенников; и эти прокураторы, в чьи обязанности входило управление финансами принцепса, несомненно, были надсмотрщиками, которые во многом ограничивали и стесняли власть проконсулов в вопросах сбора и использования государственных средств.

Что касается выбора самих проконсулов, то первоначально он осуществлялся по жребию, согласно древнему обычаю. Но поскольку капризы жребия иногда приводили к тому, что эти должности доставались неспособным людям, император вмешался своим авторитетом. Он выбирал для вакантных провинций равное число подходящих кандидатов, обладавших необходимыми качествами, а жребий решал между ними.

Важные дела провинций народа должны были передаваться в сенат, который, как считалось, давал полномочия их правителям. Это было одним из древних прав, сохраненных сенатом политикой Августа.

Самое существенное различие в полномочиях между наместниками императорских провинций и проконсулами заключалось в том, что первые имели командование войсками, чего не было у вторых. Они были легатами императора, единственного полководца во всей империи. Поскольку император также был единственным проконсулом в своих провинциях, его легаты носили только титул пропреторов, даже если ранее занимали должность консула. Они носили знаки военного командования – меч и доспехи. Если их власть в провинциях была больше, чем у проконсулов, то, с другой стороны, она была более зависима от императора. Их назначение и отставка не регулировались ничем, кроме его воли. Они начинали носить знаки своего достоинства только в назначенной провинции и снимали их в момент отзыва. Они должны были немедленно покинуть провинцию в качестве частных лиц, и им предписывалось не затягивать срок возвращения, а в течение трех месяцев явиться к императору в Рим, чтобы отчитаться о своем управлении.

Эти легаты, несомненно, в качестве пропреторов, стояли во главе правосудия в своей провинции. Я не могу точно определить, насколько простиралась их власть в вопросах финансов. Они не имели, подобно проконсулам, права собирать государственные налоги. Прокураторы, о которых уже говорилось, обладали в императорских провинциях более широкими полномочиями, чем в провинциях народа, и были ответственны за этот аспект управления. И хотя они стояли ниже легатов по рангу, сомнительно, чтобы они подчинялись их приказам. Императоры охотно возвышали этих подчиненных чиновников, которые никоим образом не могли представлять для них угрозы. Иногда им даже давали власть наместников в небольших областях. Пилат, простой прокуратор, управлял Иудеей, как видно из евангельской истории.

Из всего этого описания формы правления, установленной Августом, следует, что, будучи абсолютной и монархической в военной сфере, она была смешанной в гражданской. Внутри Рима все решалось совместными действиями императора и сената. Провинции были разделены: и хотя тот, кто имеет в руках силу, всегда устанавливает законы, в обычном ходе вещей сенат свободно управлял своими провинциями, как император – своими. Даже государственная казна отличалась от фиска принцепса – различие, не имевшее реального значения, поскольку император распоряжался и тем, и другим, но это был пережиток республиканского устройства и своего рода заявление, что государство не принадлежит принцепсу, который должен рассматриваться лишь как управляющий средствами, собственность на которые сохраняла республика.

Этот дух проявлялся во всем: и хотя военная власть по своей природе подчиняет гражданскую, и хотя само течение времени неизбежно вносило изменения в некоторые частные аспекты, можно утверждать, что в целом система правления сохранялась, по крайней мере в течение многих веков, на тех же основах, что заложил Август; что империя никогда не становилась полностью монархией и всегда сохраняла память о своем республиканском происхождении.

В изложенной мной системе нового управления народу отводилось мало места, потому что права этого сословия, в котором некогда заключался суверенитет, были почти сведены на нет Августом и превращены его преемниками в пустые формальности. Единоличный правитель охотнее делится властью с знатью, чем с толпой, а чудовищные злоупотребления, которые народ допускал, обладая властью, оправдывали ее у него отнятие. Тем не менее Август, всегда стремившийся сохранить хотя бы видимость древних порядков, не пожелал отменять народные собрания: он оставил народу право избирать должностных лиц и участвовать в принятии новых законов посредством голосования – разумеется, при том условии, что он направлял действия этих собраний и приводил их к желаемому результату. Народ не сумел правильно использовать даже этот жалкий остаток власти; и когда Август оказывался в отсутствии во время выборов, почти неизбежно возникали беспорядки, которые могла усмирить только власть принцепса.

Тиберий изменил этот порядок, и уже в первый год своего правления он передал проведение выборов сенату, а народ выразил свое недовольство лишь бесплодными жалобами. Единственным напоминанием о его прежнем праве участвовать в выборах стало то, что его собирали для объявления результатов после того, как сенат их определял. Призрак законодательной власти еще сохранялся за народом в течение нескольких лет: мы знаем несколько законов, принятых при Тиберии [13] консулами по старой форме; есть один, принятый таким же образом при Нероне [14]. Это последние примеры подобного рода. С тех пор вместо законов в праве встречаются только сенатусконсульты. Народ собирался лишь для соблюдения формальностей, как, например, для принятия закона о предоставлении власти новому императору, утверждения усыновлений или в других подобных случаях. Таким образом, сенат объединил права народа со своими и приобрел привилегию единолично представлять древнюю республику.

Калигула хотел вернуть проведение выборов народу, но это начинание безумного принцепса, как и многие другие его фантазии, не имело последствий.

Таким образом, народ вскоре лишился всякого реального участия в управлении, и эти гордые завоеватели вселенной, эти граждане, которые ставили себя выше величайших царей мира и перед которыми некогда заискивали первые лица государства, чтобы получить командования и должности, отныне ограничили свои амбиции и желания подачками и раздачами хлеба, вина и мяса, которыми императоры облегчали их нищету, и зрелищами, которые забавляли их легкомыслие [15].

Римский народ при новом правлении мог казаться сильно утратившим свою прежнюю славу. Действительно, он лишился осуществления суверенитета, которым все граждане считали себя совместно обладающими, и тех прав этой власти, которыми они сообща пользовались. Однако это преимущество, столь лестное для самолюбия, уже давно стало постоянным источником беспорядков и несчастий для республики в целом и для каждого гражданина в отдельности. Римляне, потеряв бурную свободу, выродившуюся в ужасный произвол, строго говоря, лишились лишь мнимого блага – и были щедро вознаграждены за это прочными и реальными преимуществами, которые обеспечила им монархия.

Гражданские войны, длившиеся двадцать лет, прекратились; внешние войны либо завершились победой, либо были предотвращены мудрым правлением, либо велись без ущерба для внутреннего спокойствия государства. Мир был восстановлен, ярость оружия повсюду усмирена, законы вновь обрели силу, суды – авторитет, поля – возделывание, святыни – уважение и почет, а граждане и подданные империи – покой и свободное, безопасное владение своим имуществом. Древние законы были исправлены, новые – мудро установлены. Таковы были плоды перемен, введенных Августом, и таково общее представление, которое можно заранее составить обо всем, что нам предстоит рассказать о его правлении.

Превосходные поэты его времени, обласканные его милостями и уважением, с удовольствием изображали общественное благоденствие, которым были обязаны ему. И я надеюсь, что читатель с удовольствием ознакомится здесь с прекрасным описанием Горация:

«Под твоей защитой, – говорит этот изящный поэт, обращаясь к императору, – вол спокойно проводит борозду; Церера и счастливое Изобилие обогащают поля; корабли бесстрашно скользят по морям, не опасаясь врагов; верность и честность не запятнаны ни единым пороком. Более не знают тех позорных беспорядков, что бесчестили семьи; законы и нравы сообща укротили столь гнусный порок. Восхваляют матерей, чьи дети похожи на своих мужей. За преступлением неотступно следует наказание, пресекающее его распространение. Кто, пока Август храним небом, станет бояться парфян, скифов или диких сынов суровой Германии? Кого тревожит мятеж упрямой Иберии? Каждый на своем холме спокойно завершает дневной труд, подвязывая лозу к деревьям, поддерживающим ее слабость; затем весело и довольный возвращается к деревенской трапезе, где возливает тебе возлияния, как богу-хранителю».

Не только Рим и Италия вкусили плоды и сладость нового правления. Провинции, прежде угнетаемые жадными преторами, терзаемые множеством мелких тиранов, которых они получали в лице римских должностных лиц, разоренные и истощенные гражданскими войнами, наконец исцелились от стольких бедствий под властью государя, который, утвердив мир, умел также заставить уважать законы и вершить справедливость для всех.

Таким образом, мудрость Августа стала как бы плодоносным источником, от которого счастье разлилось по всем уголкам Вселенной – великое дело, без сомнения, и единственно достойное истинного героя. Он имел обыкновение говорить об Александре, что удивлялся, как этот завоеватель боялся остаться без дела, когда не останется народов для покорения, – словно управление обширной империей не есть нечто более великое, чем ее завоевание. Он подтвердил эти слова на собственном примере; и никогда не имел занятия более благородного, славного или героического, чем когда у него не осталось войн для ведения и побед для одержания.

Это спокойствие и умиротворение, составившие счастье века Августа, сделали его историю сухой и менее занимательной для нас. Нельзя желать, чтобы время, в которое живут люди, давало писателям обильную жатву событий, способных волновать и трогать читателей. Кроме того, при новом государственном устройстве общественные дела, ставшие совершенно чуждыми подавляющему большинству граждан, обычно оставались им неизвестны; и даже нельзя было узнать о решениях тайного совета, как прежде узнавали о постановлениях сената и народных собраний. Тем не менее, и тогда находились прекрасные умы, упражнявшие перо на этих малоплодотворных временах. Но их труды до нас не дошли. Дион почти один остался нам – писатель, мало способный утешить нас в утрате прочих. Веллей – всего лишь сократитель, к тому же зараженный ядом лести. Светоний писал жизнеописания, а не историю. Он сообщает любопытные, занимательные подробности, позволяющие узнать личность императоров, о которых говорит, но не дает связного повествования о событиях и еще менее раскрывает их скрытые причины.

Чтобы обогатить столь скудную основу, пришлось собирать у поэтов того времени и у позднейших писателей, вовсе не помышлявших о составлении истории Августа, разрозненные и рассеянные крупицы сведений. Это успешно выполнил Фрейнсхем; но его труд, подобно эпитомам Тита Ливия, обрывается на смерти Друза. Знаменитый г-н де Тиллемон изложил в таком же духе не только историю Августа, но и его преемников. Его «Мемуары» станут моей главной опорой в предпринятом мною труде. Я тем охотнее последую им как руководству, что их автор соединяет глубокую ученость с духом христианства, относя все к Богу, к Иисусу Христу, к религии – единственной цели, к которой должно стремиться во всех наших делах, какого бы рода они ни были.

Примечания:

[1] Эта мысль была выражена одним из наших самых мудрых поэтов, который вложил её в уста Октавиана:

Сулла до меня владел верховной властью,

Великий Цезарь, мой отец, её также держал.

Но взгляды их были столь различны,

Что один отрёкся, а другой её удержал.

Но первый, жестокий и варвар, умер любимым, в покое,

Как добрый гражданин, в лоне родного города.

Другой же, кротчайший, среди сената

Увидел дни свои прерванными убийством.

(Корнель, трагедия «Синна», акт II, сцена I.)

[2] Юст Липсий так судил об этом: речь Мецената кажется ему творением Диона, который изобразил систему правления, установленную Августом и с изменениями сохранявшуюся при последующих императорах. (Прим. к Тациту, «Анналы», III.)

[3] Аббат де Сен-Реаль.

[4] Орсини.

[5] То, что не упомянуто историками, подтверждается другими памятниками. В праве мы встречаем упоминание о законе царском, которым вся власть сената и народа передавалась императорам. (Преф. I, D. §7, и закон «Quod principi…», I, Dig. de Constit. princ.) У римлян слово «закон» означало постановление народа. До нас дошёл значительный фрагмент акта, которым все полномочия, принадлежавшие Августу, Тиберию и Клавдию, были переданы Веспасиану. Этот акт, повторявшийся при каждой смене императора, назван законом в заключительной его части, и многие учёные полагают, что это и есть закон царский, упомянутый в праве. Таким образом, несомненно, что народ совместно с сенатом участвовал в передаче верховной власти Августу. А окончательно подтверждает это то, что когда Август за три года до смерти возвёл Тиберия в равную с собой власть, Веллей прямо говорит (II, 121), что это было сделано «по решению сената и римского народа», а Светоний (Тиберий, 21) упоминает закон, изданный по этому поводу консулами.

[6] Так выражается Дион, и на деле кажется, что императоры действовали так, будто освобождение от законов было общим. Однако формулировки сенатского постановления, упомянутого в предыдущем примечании, носят ограниченный и уточнённый характер: Веспасиан освобождается от действия законов и плебисцитов, от которых были освобождены Август, Тиберий и Клавдий.

[7] Сенека, «О милосердии», I, 14.

[8] Тацит, «Анналы», III.

[9] Светоний, «Август», 37.

[10] Я не говорю здесь о Мессале, который носил титул префекта Рима лишь несколько дней.

[11] «История республики», кн. III.

[12] Я следую Диону, однако исторические факты заставляют несколько ограничить его слова. Мы находим примеры проконсулов, командовавших армиями, и Тацит приводит три таких случая подряд в Африке («Анналы», II, 52; III, 21, 32 и 35). Возможно, Дион описывает практику своего времени. Вероятно также, что таков был план Августа, но реализовать его удалось лишь постепенно и со временем.

[13] Закон Юлия Норбана, закон Виселлия.

[14] Закон Петрония.

[15] Ювенал, «Сатиры», X, ст. 78.

[16] «Гражданские войны закончились на двадцатом году, внешние войны прекратились, мир возвращён, везде утих ярость оружия, законам возвращена сила, судам – авторитет… Возродилось земледелие, почитание святынь, безопасность людей, каждому обеспечено владение своим имуществом; законы исправлены с пользой, изданы во благо». Веллей, II, 89. В этом отрывке я опустил то, что продиктовано лестью.

[17] Гораций, «Оды», IV, 5.

[18] Тацит, «История», I, 1.

Я возвращаюсь к повествованию, рассказывая о новых почестях и привилегиях, которые сенат даровал Августу одновременно с вручением ему верховной власти.

Как император, этот государь имел многочисленную охрану под старым названием, принятым для охраны полководцев, – преторианские когорты. Чтобы побудить эти войска с большим усердием и верностью охранять особу принцепса, сенат постановил, что они будут получать двойное жалованье.

Он также постановил, что дверь его дворца всегда будет украшена лавром, увенчанным гражданской короной – неизменным свидетельством общественной признательности победителю врагов государства и спасителю граждан. До нас дошли монеты, отчеканенные при этом принцепсе, с двойным символом лавра и гражданской короны, сопровождаемые надписью, означающей: «за спасение граждан» – OB CIVES SERVATOS.

Один из месяцев года уже получил новое название в память о Юлии Цезаре – это месяц июль (Julius). Теперь хотели оказать ту же честь Августу и решили назвать его именем месяц сентябрь, в котором он родился. Однако он предпочел предыдущий месяц по причинам, изложенным в сохранившемся у Макробия сенатском постановлении. Вот его суть:

«ТАК КАК В МЕСЯЦЕ, ДО СИХ ПОР НАЗЫВАЕМОМ СЕКСТИЛИЕМ, ИМПЕРАТОР ЦЕЗАРЬ АВГУСТ ВПЕРВЫЕ ВСТУПИЛ В ДОЛЖНОСТЬ КОНСУЛА, ОТПРАЗДНОВАЛ ТРИ ТРИУМФА, ПРИНЯЛ ПРИСЯГУ ЛЕГИОНОВ, РАСПОЛОЖЕННЫХ НА ЯНИКУЛЕ, ПОДЧИНИЛ ЕГИПЕТ ВЛАСТИ РИМСКОГО НАРОДА, ПОЛОЖИЛ КОНЕЦ ВСЕМ ГРАЖДАНСКИМ ВОЙНАМ, ТАК ЧТО ВО ВСЕХ ЭТИХ ОТНОШЕНИЯХ ЭТОТ МЕСЯЦ ЯВЛЯЕТСЯ И БЫЛ СЧАСТЛИВЕЙШИМ ДЛЯ НАШЕЙ ИМПЕРИИ, СЕНАТ ПОСТАНОВЛЯЕТ, ЧТОБЫ ОТНЫНЕ ОН НАЗЫВАЛСЯ АВГУСТОМ».

От этого искаженного и измененного названия произошло наше слово август. Сенатское постановление было утверждено народным указом.

Среди этих проявлений почета и уважения, вполне уместных в сложившихся обстоятельствах, народный трибун по имени Секст Пакувий отличился чрезмерной и отвратительной лестью. В полном сенате он заявил, что намерен посвятить себя Августу, следуя обычаю, принятому у испанцев, кельтов и германцев, и призвал других сенаторов последовать его примеру. В другом месте уже говорилось об этом обычае, согласно которому у названных народов множество клиентов связывали свою судьбу с судьбой господина, клятвенно обязуясь следовать за ним в жизни и смерти. Август остановил предложение трибуна. Но тот бросился к собравшемуся народу, произнес речь в том же духе, а затем, ходя по улицам, принуждал прохожих посвятить себя вместе с ним Августу. Он приносил жертвы и устраивал празднества по этому поводу, а однажды заявил на народном собрании, что назначает Августа своим наследником наравне с сыном. У него не было ничего, и его щедрость преследовала цель не дарить, а получать. Его надежды не обманулись: Август вознаградил его лесть, показав тем самым, что она не была ему так неприятна, как он хотел внушить.

Хотя Август получил законное право командовать только в этом году, ему уже давно привыкли повиноваться. Поэтому, не опасаясь беспокойств, обычно сопровождающих новую власть, он без страха покинул Рим и отправился в Галлию, чтобы упорядочить там дела и установить прочную и четкую систему управления. Поскольку гражданские войны последовали сразу за завоеванием этой обширной страны Цезарем, римляне не успели ввести там обычный для провинций порядок, и все находилось в смятении между старой, уже отжившей формой правления и новой, еще не утвердившейся. Август провел перепись имущества и населения по древнеримскому обычаю и на основе составленных списков установил и взимал налоги. На общем собрании в Нарбоне он объявил законы и постановления, по которым должна была управляться провинция. Он не изменил старого деления Галлии, за исключением Аквитании, которая прежде ограничивалась Пиренеями и Гаронной. Он расширил ее границы до Луары, присоединив четырнадцать народов, отделенных от Кельтики.

Когда Август прибыл в Галлию, там царил мир. Однако незадолго до этого там шла война, поскольку мы видим, что в этом году Мессала отпраздновал триумф. Это было в окрестностях Адура и Пиренеев, где он усмирил несколько народов, еще не привыкших к ярму. Впрочем, у нас нет подробностей о его подвигах, которые, возможно, не были особенно значительными, ведь Август не был строг в предоставлении права на триумф.

Его намерением при поездке в Галлию было отправиться оттуда в Британию. Но поскольку там все успокоилось, он повернул в Испанию и в Таррагоне вступил в должность консула в восьмой раз.

Император Гай Юлий Цезарь Октавиан Август (VIII) – Тит Статилий Тавр (II). Год Рима 796. До Р. Х. 26.

В Испании Август занимался примерно тем же, чем и в Галлии. Не могу сказать, провел ли он там весь год или после нескольких месяцев вернулся в Рим. В конце этого же года мы снова найдем его в Испании.

Дион здесь рассказывает о падении Корнелия Галла, первого префекта Египта, человека низкого происхождения, возвышенного милостью Августа, известного умом и талантами, но погубленного процветанием, как и многих других. Оказавшись на высоком посту и усмирив несколько восставших городов, в том числе знаменитые Фивы с их сотней ворот, он опьянел от безумной гордыни. Он жестоко отомстил этому древнему и прославленному городу, разграбив или даже полностью разрушив его. Чтобы обессмертить свое имя и славу, он велел высечь свои подвиги на пирамидах и воздвигнуть свои статуи по всему Египту. Наконец, он забыл, чем обязан тому, кто возвысил его из ничтожества, и за столом, разгоряченный вином и яствами, часто давал волю своему языку. Некоторые даже утверждают, что он дошел до заговора против своего благодетеля и государя, но не уточняют, каковы были цели заговора и как далеко зашла интрига. Август сместил его и назначил преемником Петрония.

Когда Галл вернулся в Рим, некий Валерий Ларг, прежде близко с ним друживший, стал его обвинителем. По тем преступлениям, в которых он его обвинил, Август запретил Галлу входить в свой дом и изгнал его из всех своих провинций. Как только он впал в немилость, все друзья отвернулись от него, а обвинители набросились со всех сторон. Сенат рассмотрел дело и, будучи строже императора, приговорил Галла к изгнанию и конфискации имущества. Его гордый дух не вынес позора такого приговора, и он покончил с собой. Август, казалось, был глубоко опечален, и ему приписывают прекрасные слова, если они были искренними: «Я единственный, кому не позволено гневаться на друзей лишь в той мере, в какой я сам того желаю».

Галлу было всего около сорока лет, когда он погиб. Он был поэтом, и его элегии пользовались известностью в древности. Они утрачены уже много веков, и у нас нет особых оснований сожалеть об этом – не только потому, что Квинтилиан находил их стиль жестким, но и из-за их содержания, целиком посвященного любовным и галантным темам. Вергилий был его другом, посвятил ему свою последнюю эклогу и, как говорят, завершил четвертую книгу «Георгик» похвалой Галлу. После его гибели он по приказу Августа заменил этот фрагмент эпизодом об Аристее, что для нас, несомненно, лучше панегирика человеку, более достойному ума, чем сердца.

Сенат постановил вознести богам торжественные благодарения за раскрытие и подавление заговора Галла, как если бы речь шла о враге народа, чьи козны угрожали благополучию государства. Это был пример лести, который впоследствии повторялся и преумножался при следующих императорах.

Но ни сенатский указ, ни покровительство принцепса не избавили доносчика от ненависти честных людей. Его презирали как предателя, изменившего другу; его считали опасным человеком, от которого нельзя было слишком остерегаться. И Прокулей, знатный римский всадник, пользовавшийся большим уважением Августа, встретив Ларга, прикрыл рукой нос и рот, желая дать понять, что в присутствии такого доносчика даже дышать было небезопасно. Это могло бы заставить поверить, что в поведении Галла было больше легкомыслия и безумия, чем преступления. Ведь если бы он действительно замышлял заговор против принцепса, тот, кто раскрыл бы его злые намерения, поступил бы как добрый гражданин, а не как предатель.

Несчастье Галла не стало уроком для Эгнатия Руфа, другого безрассудного и мелкого человека, который, будучи эдилом и хорошо послужив обществу в борьбе с пожарами, вообразил себя первым человеком своего времени и был настолько тщеславен, что по окончании службы вывесил объявление, в котором заявлял и уверял, что город обязан ему своим спасением. Это детское тщеславие заслуживало лишь насмешек, и оно не было наказано иначе. Но вскоре оно привело Эгнатия к дерзким и преступным замыслам, за которые он поплатился головой, как мы расскажем в своём месте.

Агриппа неустанно приумножал свою славу, трудясь для славы Августа; он был совершенным образцом министра, который, давая своему господину наилучшие советы, оставлял ему всю честь; и который в великих предприятиях, предпринимаемых для общественной пользы или украшения города, забывал о себе и стремился обратить взоры граждан лишь на императора.

В этом году он завершил грандиозное сооружение, задуманное ещё Юлием Цезарем, значительно продвинутое Лепидом, но оставшееся незаконченным из-за гражданских войн. Это были так называемые парки – места для собраний триб и центурий. О них уже упоминалось ранее. Каждая триба и каждая центурия входили в эти парки, чтобы подать свой голос в определённом порядке, избегая беспорядка, неизбежного при слишком большом скоплении народа. Изначально они были простыми деревянными постройками без крыши, пока Цезарь, воюя в Галлии, не задумал перестроить их в мраморе, покрыть кровлей и окружить прекрасными просторными портиками. Цицерон, который тогда старался поддерживать дружеские отношения с Цезарем, должен был вместе с Оппием руководить работами. Мы не знаем, насколько далеко продвинулся Цезарь в осуществлении этого плана. Дион приписывает Лепиду возведение основной части здания, но только из камня. Агриппа добавил украшения – мраморную облицовку, изысканные скульптуры и росписи. При торжественном освящении он назвал их Юлиевыми парками – именем, напоминавшим и о Цезаре, авторе проекта, и об Августе, при котором он был доведён до совершенства.

На следующий год Агриппа завершил Пантеон – удивительное здание, сохранившееся до наших дней и считающееся знатоками шедевром и чудом архитектуры. Он дал ему название Пантеон, что означает «храм всех богов» – либо из-за множества изображений божеств, помещённых внутри, либо из-за круглой формы здания, напоминающей небесный свод, который, согласно языческим представлениям, был обителью всех богов. Уже много веков этот храм служит лучшей цели и освящён во имя истинного Бога под покровительством Пресвятой Девы и всех святых; его современное название – Санта-Мария-делла-Ротонда.

Агриппа, следуя своей обычной практике, хотел посвятить это великолепное сооружение Августу и даже намеревался поместить его статую среди изображений богов. Но Август, неспособный завидовать столь верному слуге и твёрдо решивший не допускать своего божественного почитания в городе, воспротивился желанию Агриппы. Внутри храма была помещена статуя обожествлённого Юлия Цезаря, а статуи Августа и самого Агриппы установили в вестибюле. Его имя сохранилось в надписи на фронтоне:

M. AGRIPPA L. F. COS. TERTIUM FECIT

(Марк Агриппа, сын Луция, трижды консул, построил этот храм).

Среди других сооружений, возведённых им, упоминаются общественные бани, украшенные картинами и статуями; храм Нептуна – памятник его морских побед, где была изображена экспедиция аргонавтов. Если добавить к этому множество прекрасных построек, о которых говорилось в Истории Республики во время его эдильства, станет ясно, что ни один частный человек – да и едва ли какой-либо император – не мог сравниться с Агриппой в деле украшения Рима и улучшения жизни его жителей, столицы мира.

Во время своего восьмого консульства Август вновь открыл храм Януса из-за нескольких войн, важнейшей из которых была война с астурами и кантабрами в Испании. Он снова подумывал о походе против бриттов, которые, сначала склонявшиеся к признанию его власти, теперь отказались подчиняться навязываемым условиям. Однако волнения салассов у подножия Альп и испанских народов, о которых я упомянул, показались ему более важными. Против салассов он отправил Теренция Варрона Мурену, а сам взялся за испанскую кампанию, вступив в своё девятое консульство в Таррагоне.

Император Гай Юлий Цезарь Октавиан Август, IX консул – Марк Юний Силан. 727 год от основания Рима, 25 год до н. э.

Война с салассами не потребовала ни больших усилий, ни долгого времени. Варрон Мурена завершил её за одну кампанию, где после незначительных успехов добился победы скорее вероломством, чем силой. Под предлогом сбора дани, на которую согласились побеждённые, он разместил войска по всей стране, и те захватили несчастных салассов, когда они меньше всего этого ожидали. Сорок четыре тысячи человек были взяты в плен, включая восемь тысяч способных носить оружие. Всех их отправили в Эпоредию [4], римскую колонию, и продали с условием, что их увезут в отдалённые земли и не освободят раньше чем через двадцать лет. Для контроля над регионом там была основана колония. Три тысячи солдат из преторианских когорт поселились на месте лагеря Варрона Мурены. Новый город назвали Августа Претория (ныне Аоста, столица одноимённого герцогства).

Поскольку Варрон Мурена был лишь легатом Августа, честь победы досталась императору. В связи с этой победой и незначительными успехами Марка Виниция против некоторых германских племён, убивших римских купцов, прибывших в их земли для торговли, сенат постановил воздвигнуть на одном из альпийских перевалов триумфальную арку в честь Августа с трофеями. Сооружение было возведено, но лишь несколько лет спустя, как свидетельствует надпись [5], сохранённая Плинием. Говорят, что руины этого памятника до сих пор видны близ Монако, в деревне Торпия – название которой, возможно, искажённое Тропеа (трофеи).

Август столкнулся с большими трудностями в войнах в Испании: он даже действовал весьма неудачно, пока лично командовал войсками. Дело в том, что кантабры – народ ловкий и отважный – постоянно тревожили его внезапными нападениями, то на одну часть его армии, то на другую. Он не мог одержать над ними решительной победы, потому что они не отходили далеко от своих гор, где находили надежное убежище. Когда усталость и досада от неудач, усугубленные недомоганием, свалили его с ног и вынудили отступить в Таррагону, варвары, ободренные отсутствием императора, осмелились вступить в открытый бой с римлянами – и были разбиты.

Для усмирения этих свирепых племен были направлены Антистий, Фумий и сам Агриппа. Они захватили несколько их городов, преследовали их даже в самых неприступных горах. Пока их теснили на суше, римский флот совершал высадки на побережье, причиняя им немалый урон. Наконец, загнанные на гору Медоллий, они оказались окружены укреплениями, не оставлявшими им никакого шанса на побег.

Тогда эти непокорные характеры, видя себя атакованными со всех сторон, предпочли скорее погибнуть, чем сдаться врагу. Большинство из них покончили с собой – мечом, огнем или ядом, который добывали из тиса или травы, похожей на петрушку. Они всегда носили его при себе как последнее средство против ударов судьбы, ибо он приносил смерть без мучений. Матери душили своих детей, чтобы те не попали в плен. Среди пленников был мальчик, который по приказу отца заколол мечом своих братьев и всех родных. Одна женщина точно так же перерезала горло своим товарищам по плену.

Когда эта гордая нация была наконец сломлена столь тяжкими потерями, Август, желая смягчить их свирепость, приказал им покинуть свои горы, которые лишь питали их воинственный дух. Часть пленников была продана в рабство, с остальных взяли заложников и поселили на равнине.

Астуры сопротивлялись почти с таким же упорством, как кантабры, и легат Августа Каризий с трудом сумел их покорить. После победы в битве и взятия их главного города Ленции он вынудил их сдаться и поступил с ними так же, как с соседями: переселил на равнину, заставив обрабатывать землю и работать в рудниках. Ведь у них были месторождения золота, киновари и других ценных ископаемых, скрытых в недрах земли. Так астуры узнали о богатствах своей страны – но лишь для того, чтобы ими воспользовались чужеземцы.

Это была последняя военная кампания Августа. С тех пор он больше не возглавлял свои армии. Он не был воином по призванию, и если провел молодость в походах, то лишь ради исполнения своих честолюбивых замыслов – чтобы достичь верховной власти, которой в итоге и завладел. Теперь же всю свою славу он видел в мудром управлении огромной империей, во главе которой стоял. Он вовсе не стремился расширять ее границы или умножать свою славу новыми победами – напротив, избегал войн с соседними варварами с той же тщательностью, с какой прежние римские полководцы их искали.

Вместо того чтобы провоцировать конфликты, он часто заставлял варварских князей и послов торжественно клясться в соблюдении мира. Для большей надежности он требовал у них в заложницы девушек, понимая, что судьба сыновей волнует их куда меньше. Правда, ему все же пришлось вести войны, особенно с германцами, но они были для него оборонительными – по крайней мере, вначале – и поручались его легатам.

Он даже пренебрег почетным правом на триумф, который сенат даровал ему за покорение салассов, кантабров и астур. Он был настолько велик, что триумф уже ничего не мог добавить к его славе.

Но его действительно трогала слава того, кто наконец принес мир в Испанию после двухсот лет почти непрерывной войны. В самом деле, со времен вступления Гнея Сципиона в Испанию в первый год Второй Пунической войны эта обширная страна не знала покоя. Она не раз повергала римлян в тревогу: поражением и гибелью обоих Сципионов, войной с Вириатом, с Нуманцией, с Серторием, не говоря уже о двух походах, которые Цезарь был вынужден предпринять – сначала против помпеянских легатов, затем против сыновей Помпея.

Август, любивший мир, был счастлив восстановить его в этой неспокойной провинции и по этому случаю во второй раз закрыл двери храма Януса. С тех пор Испания наслаждалась спокойствием: этот край, прежде бывший ареной кровавых войн, даже не знал более разбоя. Так пишет Веллей. Хотя его слова несколько риторичны, они верны, если не считать одного восстания кантабров, о котором мы расскажем впоследствии.

Август, успешно завершив войну в Испании, распустил солдат, отслуживших свой срок, и в награду основал для них город на реке Гвадиана, назвав его Августа Эмерита (ныне Мерида). Эта колония, украшенная им прекрасными зданиями, великолепным мостом через Гвадиану и двумя акведуками, долгое время была столицей Лузитании. Однако уже несколько веков она утратила былое величие.

Чтобы отпраздновать победу, Август устроил игры в своем лагере, где его юный племянник Марцелл и пасынок Тиберий, оба ещё очень молодые, исполняли обязанности эдилов.

Август спешил выдвинуть Марцелла, видя в нём надежду своего рода и будущую опору своей власти. Не имея сыновей, он готовил его в преемники. Чтобы приблизить его к себе, он в том же году выдал за него замуж свою единственную дочь Юлию. Он так торопился с этим браком, что, будучи задержан в Испании болезнью (которая мучила его в эти годы), не стал ждать своего возвращения для свадьбы. В его отсутствие церемонию провёл Агриппа, действуя от его имени.

Поручение, данное Агриппе, показывает, что, возвышая племянника, Август не забывал и о друге. Он ещё больше подчеркнул своё уважение к Агриппе, поселив его в своём дворце после того, как дом последнего сгорел.

Таковы главные события девятого консульства Августа. Я опускаю малозначительные детали, но не могу не упомянуть о сыновней почтительности одного трибуна (названного Дионом Кассием Г. Торанием), который, будучи сыном вольноотпущенника, публично усадил своего отца на почётное место рядом с собой. Народ рукоплескал ему, справедливо считая, что благородство души важнее благородства происхождения.

Август в десятый раз стал консулом.

Император Гай Юлий Цезарь Октавиан Август, X консул – Норбан Флакк. Год Рима 728 / 24 г. до н. э.

В своё десятое консульство Август был освобождён сенатом от соблюдения всех законов. Вот как это было подготовлено и проведено.

Из-за болезни Август не смог вовремя прибыть в Рим для вступления в должность. Приближаясь к городу, он отправил вперёд эдикт, в котором обещал народу по случаю своего возвращения раздать по 400 сестерциев на человека – но лишь с одобрения сената и с запретом обнародовать эдикт до сенатского утверждения. Очевидно, первые выступавшие в сенате действовали по договорённости: они не только одобрили его просьбу, но и полностью освободили его от действия всех законов, чтобы он никогда не был обязан делать то, чего не хочет, или воздерживаться от желаемого.

Привилегии, возвышавшие принцепса над остальными гражданами, распространялись и на его семью. После возвращения Августа в Рим, празднеств и благодарственных молебнов сенат даровал Марцеллу право голоса среди бывших преторов и возможность стать консулом на 10 лет раньше установленного законом возраста.

Тогда ещё никто не предполагал, что Тиберий достигнет того положения, которое он занял впоследствии. Но Август предусмотрительно обеспечил и эту возможность: сенат разрешил Тиберию занять магистратуры на пять лет раньше положенного срока, и он был назначен квестором, тогда как Марцелл получил курульный эдилитет.

По мере роста власти Августа республиканские должности теряли значение, и граждане охладевали к ним, видя, что они лишены прежнего блеска и влияния. В тот год не нашлось достаточного числа квесторов для провинций, и сенату пришлось принудительно назначить тех, кто ранее занимал эту должность, но не был отправлен в провинцию. Позже подобные меры потребовались и для заполнения трибуната.

Дион Кассий упоминает здесь экспедицию Элия Галла в Аравию Счастливую. Она примечательна как первая и единственная попытка римлян завоевать этот край. Её неудача отбила у них охоту к повторным походам.

Элий Галл, командовавший экспедицией (хотя и был всего лишь всадником), тщательно подготовился, но его враги – арабы – не требовали таких усилий. Они, как и ныне, были кочевниками, плохо вооружёнными луками, мечами, копьями, пращами и топорами. Их главными слабостями были отсутствие дисциплины и храбрости: в крупном сражении они потеряли 10 000 человек, убив лишь двоих римлян.

Но страна защищала себя сама: жаркий и засушливый климат изнурял римлян тяжёлыми переходами, нехваткой продовольствия, плохой водой и болезнями. Они страдали от цинги и слабости в ногах – незнакомых им недугов, против которых не знали средств. Оливковое масло, принимаемое с вином или втираемое в больные места, приносило облегчение, но его запасы быстро иссякли, а местные источники отсутствовали.

Арабская коварство, издревле им приписываемое, усугубило бедствия римлян. Галл доверился некоему Силлею, набатейцу, который завёл его флот в опасные воды, утверждая, что сухопутные пути непроходимы, хотя караваны спокойно ходили ими ежедневно. Затем он повёл армию самыми трудными дорогами, растянув поход так, что обратный путь занял у Галла 60 дней вместо шести месяцев, потраченных на продвижение под руководством Силлея.

Наконец, после примерно года тягот и лишений, это несчастное войско, так и не увидев земли, где произрастают благовония (остановившись в двух днях пути от неё), вернулось в Египет, потеряв в боях всего семь человек, но будучи полностью обессиленным голодом и болезнями. Так была наказана алчность римлян, которых молва о богатствах и ароматах Аравии завела в страну, где они нашли ужасную катастрофу вместо сокровищ, которые искали.

Война, которую римляне развязали в Аравии, повлекла за собой конфликт с эфиопами. Ибо Элий Галл, оголив для своей экспедиции Верхний Египет и Фиваиду, дал эфиопам возможность воспользоваться ситуацией: они захватили Сиену, Элефантину и Филы, учинили большие разрушения в стране, уведя с собой богатую добычу, и повсюду низвергли статуи императора. Петроний, префект Египта, счел невозможным оставить это безнаказанным и, быстро собрав десять тысяч воинов, выступил против врагов. Те, насчитывая тридцать тысяч, бежали при первых же слухах о его приближении.

Это было войско, ещё более жалкое, чем арабское. Эфиопы носили большие щиты из невыделанной кожи, а в качестве наступательного оружия лишь немногие имели мечи; большинство же довольствовалось топорами или длинными копьями, вероятно, с железными наконечниками.

Такие воины не могли противостоять римлянам. Тем не менее, они рискнули принять бой, исход которого не вызывал сомнений и в котором эфиопы больше пользовались ногами, чем руками. Петроний, одержав победу, вторгся в их страну и дошёл до Напаты, столицы владений царицы Кандаки – женщины мужественной, хотя и лишённой одного глаза, правившей значительной частью Эфиопии. Она укрылась в соседней крепости, откуда прислала предложения о мире, но Петроний отказался их рассматривать; упорствуя в мести, он взял и разграбил царский город Напату.

Однако он находился уже в девятистах милях от Сиены и узнал, что впереди его ждут лишь пески и безлюдные пустыни. Поэтому он решил отступить, оставив гарнизон из четырёхсот человек с двухлетним запасом провизии в Премнисе – городе на Ниле ниже большого порога.

Кандака предприняла новые усилия, собрав свежие войска, чтобы отбить Премнис. Петроний, со своей стороны, действовал быстро и опередил её. Но в конце концов он понял, что римлянам нечего выиграть в этой войне, и стал более склонен к переговорам с царицей, которая, в свою очередь, осознав, с каким противником имеет дело, настойчиво добивалась мира. Когда Кандаке сказали, что ей следует отправить послов к Цезарю, она спросила, кто такой Цезарь и где он находится. Эфиопским послам дали проводников, и Август принял их благосклонно. Он охотно даровал мир их царице и даже освободил её от дани, наложенной Петронием.

Это посольство застало его на Самосе, куда он прибыл лишь в 730 году от основания Рима. Таким образом, нам следует вернуться к событиям его одиннадцатого консульства, относящимся к 729 году.

Имп. Гай Юлий Цезарь Октавиан Август, XI – А. Теренций Варрон Мурина, 729 год от основания Рима, 23 г. до н. э.

А после его отречения или смерти – Гн. Кальпурний Пизон.

Теренций Варрон Мурина, первый из двух коллег Августа в одиннадцатое его консульство, – тот самый, кто тремя годами ранее победил салассов. Он пробыл в должности недолго, и вскоре его место стало вакантным – либо из-за отречения, либо, что более вероятно, из-за смерти. Тогда Август взял себе в коллеги Гн. Пизона, который был одним из самых непримиримых и яростных противников могущества Цезарей. Пизон проявил рвение в защите республиканских идеалов во время войны, которую Сципион и Катон возобновили в Африке против Цезаря после битвы при Фарсале. Затем он примкнул к Бруту и Кассию, а когда эти последние защитники римской свободы погибли, получил разрешение вернуться в Рим. Однако, сохраняя свой гордый нрав, он не добивался должностей, и Августу пришлось самому сделать первый шаг, предложив ему консульство.

В этом году Марцелл исполнял обязанности курульного эдила, на который был избран годом ранее. Август не жалел средств на пышность игр, устроенных его зятем и племянником. Жаль только, что он не пощадил приличий, пожелав придать этим играм ещё большую славу, выведя на сцену для танцев римского всадника и знатную матрону.

Он также почтил Марцелла, доставив народу удобство: в сильную летнюю жару вся площадь Форума была укрыта навесом. Подобное прежде делали лишь во время игр или особо торжественных празднеств. Август же обеспечил эту защиту на всё лето для всех, кто по делам приходил на Форум, особенно для тяжущихся. В этом, как замечает Плиний, он не снискал бы одобрения Цензора Катона, который предпочёл бы, чтобы площадь усыпали острыми камнями, дабы отвадить от неё праздных людей.

Давно уже Августа лишь томилась, и он наслаждался лишь кратковременными промежутками здоровья, омрачаемыми частыми рецидивами. В этом году у него случился такой приступ, что он был близок к могиле. Он считал, что не оправится, и, созвав магистратов и виднейших членов сената и всаднического сословия, в их присутствии передал консулу Пизону общий реестр империи, то есть отчет о государственных доходах и расходах, численность сухопутных и морских войск, содержавшихся республикой, а также инструкции относительно всего остального, что касалось управления. Он не назвал преемника, возможно, опасаясь, что его выбор оспорят, и не считая свою власть достаточно укрепившейся, чтобы ее уважали после его смерти. Лишь перстень он вручил Агриппе; и это предпочтение бесконечно оскорбило Марцелла и изумило всех, поскольку до того никто не сомневался, что он прочит своего племянника в преемники.

Искусство или удача врача избавили Августа от смертельной опасности, а империю – от хаоса, в который она, казалось, была готова погрузиться. Поскольку обычные методы лечения не помогали, Антоний Муса рискнул применить холодные ванны, холодные напитки и употребление салата. С помощью этих охлаждающих средств он победил болезнь, до того сопротивлявшуюся всем лекарствам. Не только Август выздоровел, но с тех пор его здоровье стало крепче, чем когда-либо, и вместо привычного состояния, отмеченного частыми опасными недугами, у него остались лишь мелкие недомогания, неизбежные при хрупком сложении. Врач был вознагражден по величине оказанной услуги. Помимо значительных сумм, Август даровал ему право носить золотое кольцо, тем самым выводя его из состояния вольноотпущенника, каковым он был, и возводя в ранг всадника. Он также освободил его от всех налогов; и, что должно было бесконечно польстить человеку, ревностному к славе своего искусства, император распространил эту привилегию на всех представителей той же профессии – нынешних и будущих. Сенат поддержал Августа в этих почестях, оказанных Антонию Мусе, а граждане скинулись, чтобы воздвигнуть ему статую рядом с изображением Эскулапа – памятник, еще более почетный для императора, чем для того, кому он был воздвигнут.

Вскоре после выздоровления Августа последовало удаление Агриппы. Этот великий человек, столько лет привыкший занимать первое место рядом с императором, не мог скрыть своего огорчения из-за возвышения и надежд Марцелла; а тот, племянник Августа, с трудом переносил, что ему бросает вызов Агриппа. Их соперничество, несомненно, проявилось свободнее во время болезни принцепса; и исключительное доверие, оказанное умирающим Августом Агриппе, окончательно довело недовольство Марцелла до предела. Август, вернув здоровье, счел себя обязанным пожертвовать Агриппой. Можно поверить, что он принял это решение не без сожаления: по крайней мере, он попытался замаскировать унижение своего старейшего друга видимостью почестей, назначив его наместником Сирии – одной из богатейших и прекраснейших провинций империи. Агриппа не только не обманулся, но и открыто высказался об этом. Он назвал эту должность почетной ссылкой и, не желая пользоваться маской, которую ему предлагали, чтобы скрыть немилость, демонстративно отправил в Сирию лишь своих легатов, а сам удалился в Митилену, чтобы жить там частной жизнью.

Тот, кто стал причиной его падения, недолго наслаждался удовлетворением от удаления столь грозного соперника. Юный Марцелл, едва достигший двадцати лет, племянник и зять императора, предназначенный ему в преемники, – среди этих блистательных надежд был сражен смертельной болезнью. И тот же метод, который спас Августа, примененный тем же врачом, либо ускорил, либо, по крайней мере, не предотвратил смерть Марцелла.

Его горько оплакивал народ, чье уважение и любовь он заслужил мудростью своего поведения, с одной стороны, и приветливыми, простыми манерами – с другой. Люди даже с удовольствием убеждали себя, что, если он однажды станет господином, то восстановит республиканскую свободу – предмет, который продолжал волновать римлян и долго не исчезал из их сердец и памяти.

Сенека восхваляет этого юного племянника Августа в великолепных выражениях. Он приписывает ему возвышенный и пламенный дух, мощный гений, удивительные для такого возраста и такого высокого положения умеренность и воздержание, терпение в труде, отстраненность от удовольствий и, наконец, таланты, способные выдержать все здание величия, которое его дядя хотел возвести на нем.

Всем известны прекрасные стихи, в которых Вергилий оплакал его смерть. Какое великое и благородное представление дает он об этом юном герое, когда говорит, что судьбы лишь пожелали показать его земле и поспешили отнять, завидуя тем успехам, которых достиг бы римский род, если бы они оставили ему на долгое время дар, который ему преподнесли! Можно было бы заподозрить здесь лесть. Но если взвесить свидетельство Сенеки о Марцелле, то чувствуешь, что, отвлекаясь от поэтического слога, современный поэт не говорит больше, чем философ, писавший в то время, когда у него не было в этом интереса.

Стихи Вергилия, при всей своей величественности, дышат скорбью. И можно без труда поверить рассказу его комментатора, что, когда поэт читал их Августу и Октавии, слезы текли из их глаз, рыдания несколько раз прерывали чтение и едва позволили его закончить.

Неудивительно, что Октавия была глубоко тронута стихами Вергилия и щедро его вознаградила. Она любила своего сына с невыразимой нежностью, и траур по нему длился всю ее жизнь.

Август также остро переживал эту утрату. Он устроил пышные похороны своему племяннику, которые особенно были отмечены народными рыданиями. Сам он произнес надгробную речь. Чтобы увековечить его память, он пожелал, чтобы большой театр, начатый Цезарем и завершенный им, носил имя Марцелла. Он убедил сенат постановить воздвигнуть ему золотую статую с золотым же венком, и магистратам, устраивавшим Римские игры, было приказано ставить эту статую на курульное кресло посредине, дабы Марцелл даже после смерти как бы председательствовал вместе с ними на церемонии игр.

Несмотря на эти свидетельства скорби Августа, некоторые современные авторы высказывали подозрения в его адрес относительно смерти Марцелла. Они ссылаются на Плиния и Тацита, толкуя их слова шире, чем те того заслуживают. Плиний говорит, что желания Марцелла (видимо, касавшиеся восстановления старой республиканской формы правления) вызвали недовольство его дяди. Тацит, описывая тревогу народа по поводу Германика, вкладывает в уста граждан воспоминания о печальных примерах Марцелла и Друза, обоих всеми любимых и обоих сраженных преждевременной смертью, что приводит к размышлению: любовь народа, кажется, приносит несчастье тем, кто ее удостаивается; их жизнь всегда оказывается короткой. Но на основании туманных слов, допускающих иное толкование, можно ли обвинять Августа в самом чудовищном преступлении – того, кто, как известно, горячо любил свою семью?

Что касается Ливии, Дион прямо упоминает о дурных слухах, ходивших о ней. Многие считали её причастной к смерти Марцелла, который стоял на пути её честолюбивых замыслов. Нельзя отрицать честолюбия этой женщины, ни её страстного стремления возвысить своих детей. Но разве честолюбие должно было довести её до преступления, которое, если бы раскрылось, погубило бы её навсегда? Знаменитые смерти всегда порождают подобные толки: и если наивно отказываться верить в зло, когда оно доказано, то верить ему на основании малейших подозрений – злонамеренность. Само время года, весьма неблагоприятное и губительное не только для Марцелла, но и для многих других, словно позаботилось оправдать Ливию.

Как только Марцелл умер, первым делом Августа было успокоить Агриппу, которого он удалил от себя с большой неохотой и который теперь стал ему нужнее, чем когда-либо. Можно полагать, что именно по этой причине он принёс своё завещание в сенат, чтобы огласить его перед собранием; и когда все сенаторы воспротивились этому, он по крайней мере пожелал, чтобы все знали: в завещании он не назначил себе преемника. Эта сдержанность делала его угодным народу, которому он оставлял право решать свою судьбу; но, кроме того, она доказывала его осторожность в отношении Агриппы, между которым и Марцеллом он не сделал выбора. Однако он не спешил его возвращать, возможно, чтобы не выставлять напоказ истинную причину его удаления и не признавать публично, что пожертвовал им ради подозрительности Марцелла.

Прошло уже восемь лет после битвы при Акции, и люди привыкли признавать за Августом законное право повелевать и повиноваться ему как верховному правителю республики. Поэтому консульство, которое он считал необходимым, пока его личная власть не была прочно установлена, теперь казалось ему излишним, и он решил отказаться от него, чтобы заслужить в глазах толпы славу умеренности.

Я говорю «в глазах толпы», ибо разумные люди не могли не видеть, что, слагая с себя консульство, но продолжая управлять, Август объявлял право власти присущим своей личности, независимо от звания, которое до сих пор означало у римлян высшую магистратуру.

Он, конечно, не собирался показывать это намерение. Он снимал с себя консульство, как бремя. Он хотел открыть доступ к этой должности большему числу граждан. Эти доводы не из тех, что не допускают возражений. Ему противились: его горячо убеждали позволить избрать себя консулом в двенадцатый раз. Но он уже принял решение и, чтобы избежать назойливых просьб, уехал в свой альбанский дом, откуда прислал отречение.

Оставалось ещё довершить срок его одиннадцатого консульства. Для этого он выбрал человека, чей выбор сделал ему честь. Это был Луций Сестий, бывший квестор Брута во время битвы при Филиппах, который всё ещё свято чтил память своего несчастного полководца, бережно храня его портрет и даже однажды показав его Августу, говоря о нём с особым почтением и при каждом случае выражая глубокое уважение и восхищение его доблестью. Справедливость императора, который, далёк от того, чтобы считать непоколебимую преданность памяти врага поводом для ненависти и мести, напротив, вознаградил её высшим достоинством, восхитила всех, особенно сенат, где ещё сохранялись симпатии к прежним защитникам республиканского правления.

Это побудило сенат с тем большей готовностью заменить оставленный Августом титул новыми полномочиями. Ему тогда предоставили, и он принял пожизненно, трибунскую власть, которую ему уже не раз предлагали и от которой он всегда отказывался; проконсульскую власть за пределами городских стен, также навечно, без её утраты при входе в Рим и без необходимости возобновлять её при выезде; право вносить предложения на обсуждение в каждом заседании сената, даже если он не консул; наконец, верховную власть над всеми наместниками провинций, в которые он прибывал.

Он заслужил рвение, с которым сенат стремился к его славе и величию, своим собственным уважением к этому почтенному собранию. Ибо он не решал дела единолично. Он излагал свои планы, призывая всех сенаторов свободно высказывать советы и обещая прислушаться к ним. И это не были пустые слова. Нередко, после сделанных ему замечаний, он изменял уже объявленные решения.

Он привлекал сенат к участию в самых важных делах. Фраат через своих послов и Тиридат лично вновь обращались с просьбами вовлечь римлян в их распрю. Последний просил вернуть его с помощью римского оружия на парфянский престол, который он некогда занимал. Фраат же, ранее изгнанный Тиридатом, а затем восстановленный скифами, требовал выдачи своего врага как мятежного раба, а также возвращения своего сына, которого Тиридат увёл на римские земли. Август повелел Тиридату и послам Фраата явиться на заседание сената, и лишь после того, как дело было передано ему по сенатскому постановлению, он взялся за его решение.

Он не удовлетворил ни одну из сторон. Он вовсе не собирался начинать войну против парфян ради Тиридата, но и не считал возможным выдать просящего убежища князя, который искал защиты в его объятиях. Что касается сына Фраата, он согласился вернуть его отцу, но при условии, что Фраат, в свою очередь, передаст ему пленных и знамёна, оставшиеся у парфян после поражений Красса и Антония. Фраат не спешил выполнить это условие.

Консулами на следующий год были назначены М. Марцелл и Л. Аррунций. Последний верно служил Августу и в битве при Акции командовал левым флангом его флота.

М. Клавдий Марцелл Эзернин. – Л. Аррунций. 730 год от основания Рима. 22 г. до н. э.

Этот год и конец предыдущего были несчастливыми для Рима и Италии. Город пострадал от разливов Тибра, а вся Италия была охвачена заразными болезнями, унесшими столько жизней, что земли оставались невозделанными. Таким образом, к двум первым бедствиям добавился ещё и голод.

Народ не просто приписывал эти несчастья гневу богов, но, будучи суеверным, пытался найти их причину и решил, что виной всему – отсутствие у Августа в этом году какой-либо магистратуры. Чтобы исправить это, ставшее источником бедствий, народ собрался и потребовал назначить его диктатором. Сенат заседал, когда мятежники ворвались в курию. Поскольку сенаторы, зная намерения императора, отказались поддержать их требования, толпа пришла в ярость и пригрозила поджечь здание, где проходило заседание. Пришлось уступить и провозгласить Августа диктатором. Тогда торжествующая толпа принесла двадцать четыре фасца новому диктатору. Однако Август твёрдо отказался от ненавистного титула, который не добавлял ему реальной власти. Вместо того чтобы подавить народный порыв силой, он прибег к мольбам: опустился на колени, разорвал одежду на груди и, обнажив горло, дал понять, что предпочтёт получить кинжал в сердце, чем принять диктатуру.

Тем не менее, чтобы хоть как-то успокоить народ, он согласился на должность надзирателя за продовольствием, которую ему предложили, – такую же, какую некогда занимал Помпей. Поскольку управление империей не позволяло ему вникать в детали, он распорядился, чтобы ежегодно избирались два бывших претора, которые под его руководством следили бы за достатком продовольствия в Риме и раздачей хлеба бедным гражданам.

Августу также предложили пожизненную цензуру, но, следуя своему принципу кажущейся скромности, он отказался от этого звания. Более того, он настоял на избрании цензорами Павла Эмилия Лепида и Луция Мунация Планка.

Дион отмечает, что первый из этих цензоров был когда-то проскрибирован (вероятно, вместе со своим отцом Луцием Павлом, братом триумвира Лепида), а второй был братом проскрибированного – Плотия, чья смерть упоминается в истории Республики.

Веллей сообщает более интересные подробности об их характере: их правление прошло в раздорах, не принеся ни им чести, ни государству пользы. Павел не обладал твёрдостью, подобающей цензору, а Планк – нравственностью: один не имел сил нести бремя такой должности, а другой боялся, что, упрекая молодых людей в безнравственности, услышит в ответ те же упрёки в свой адрес, несмотря на преклонный возраст. Он был настолько неуважаем, что даже Луций Домиций, простой эдил, встретив его на улице, заставил цензора уступить ему дорогу.

Эдил был дерзок, но никогда цензор не заслуживал оскорбления больше. Планк, как уже отмечалось, сочетал позорные пороки с низкопоклонством самой бесстыдной лести. Он даже гордился этим и учил других: «Льстить надо не искусно, не тонко и не исподволь. Смелость во лжи пропадает даром, если её не замечают. Лучший льстец – тот, кого не уличают, особенно если его заставляют краснеть». Он хорошо знал людей, обычно неразборчивых в похвалах. Но превращать это правило в жизненный принцип – значит окончательно потерять стыд.

Эти двое стали последними частными лицами, совместно занимавшими должность цензоров. После них цензура либо исчезла из Республики, либо перешла к императорам, которые лишь в редких случаях делили её с кем-то ещё. Но даже без формального титула они обладали всей полнотой власти как надзиратели за нравами и законами.

Август в описываемое время использовал эту власть, чтобы компенсировать неспособность назначенных им цензоров. Он провёл ряд реформ для укрепления порядка и общественного спокойствия: ужесточил или вовсе запретил ремесленные гильдии, которые часто становились очагами мятежей; ограничил расходы на игры, установив максимальные суммы для преторов и выделив государственные субсидии; запретил магистратам устраивать гладиаторские бои без разрешения сената, чаще двух раз в год и более шестидесяти пар за раз (что показывает, насколько злоупотребления зашли). Он также запретил сенаторам, их сыновьям, всадникам и знатным женщинам позорно появляться на сцене, хотя раньше допускал это. Наконец, чтобы лишить честолюбцев повода для подражания Эгнатию Руфу, который прославился, туша пожары с помощью своих рабов, Август выделил курульным эдилам шестьсот государственных рабов для тушения огня.

Так он сочетал роль главы империи и реформатора с частной скромностью. Он лично участвовал в выборах, поддерживая своих кандидатов, и голосовал как простой гражданин. Он часто выступал свидетелем в судах, терпел допросы и даже резкие возражения.

Дион рассказывает случай этого года: некий Марк Прим, обвинённый в войне с одрисами во Фракии без приказа, ссылался на указания Августа. Тот явился в суд и заявил, что не давал таких приказов. Адвокат Прима, Лициний Мурина, грубо спросил: «Что ты здесь делаешь? Кто тебя позвал?» Август спокойно ответил: «Общественный интерес, который я не могу игнорировать». Хотя его мнение о Приме было ясно, многие судьи проголосовали за оправдание.

Он был верен в дружбе: навещал больных, приходил на свадьбы, совершеннолетия детей и другие семейные события. Лишь в старости он перестал, после того как его чуть не задавили в толпе на помолвке.

Он почти никогда не отказывался от приглашений на обед. Однажды, после скудного угощения, он лишь сказал хозяину на прощанье: «Я не думал, что мы так близки».

Если те, с кем он находился в дружеских отношениях, имели какое-либо дело, он ходатайствовал за них и присутствовал на суде. Он даже утруждал себя этим ради старого солдата, который говорил с ним с такой свободой, что любой другой счел бы себя оскорбленным. Этот солдат, имея тяжбу, пришел просить императора присутствовать при разбирательстве его дела. Август ответил, что слишком занят, и назвал одного из своих друзей, который должен был присутствовать вместо него. «Цезарь, – возразил солдат, – когда нужно было сражаться за тебя, я не посылал заместителя, а рисковал собственной жизнью». Август вместо того, чтобы разгневаться, уступил столь резкому упреку и лично явился, чтобы своим присутствием показать заинтересованность в деле солдата.

Хотя он многое позволял своим друзьям, он не стремился возвышать их над законами или насиловать правосудие в их пользу. Нонний Аспренас, к которому он был очень привязан, был обвинен Кассием Севером в отравлении. Август обратился к сенату за советом, что ему делать, опасаясь, как он говорил, что если поддержит Нонния своей рекомендацией, то покажется, будто укрывает обвиняемого от строгости закона; а если не сделает этого, то даст повод думать, что бросает друга и заранее осуждает его своим молчанием. По совету сенаторов он избрал средний путь: присутствовал на суде, но хранил молчание, лишь своим присутствием выражая поддержку Ноннию. Однако даже этими мерами он не избежал упреков обвинителя – человека необузданного и несдержанного на язык, который горько жаловался, что присутствие императора спасает человека, достойного величайших наказаний.

Примеры его умеренности в отношении тех, кто проявлял к нему неуважение и нападал на него в речах или памфлетах, бесчисленны. Однажды, находясь в загородном доме, он был обеспокоен совой, которая каждую ночь издавала свои печальные крики, и выразил желание избавиться от нее. Солдату удалось поймать птицу живой, и он принес ее императору, надеясь на щедрую награду. Август приказал выдать ему тысячу сестерциев (сто двадцать пять ливров). Солдат, ожидавший гораздо большего, выпустил птицу, сказав: «Лучше пусть живет». И эта наглая выходка осталась безнаказанной.

Его мягкость проявлялась даже в более серьезных вопросах. Когда он готовился к одному из своих путешествий, сенатор по имени Руфус за столом сказал, что желает, чтобы император никогда не вернулся; шутя о множестве жертв, которые обычно приносились в благодарность за его возвращение после долгого отсутствия, он добавил, что все быки и телята разделяют его желание. Эти слова не пропали даром и были тщательно записаны некоторыми из присутствующих. На следующий день раб Руфа напомнил своему господину о том, что тот сказал накануне в пылу винных паров, и посоветовал ему предупредить императора и добровольно признаться. Руф последовал этому совету. Он поспешил во дворец, предстал перед Августом и сказал, что, должно быть, безумие полностью помутило его разум. Он поклялся, что молил богов обратить его опрометчивое пожелание против него самого и его детей, и закончил просьбой к императору о прощении. Август согласился. «Цезарь, – добавил Руф, – никто не поверит, что ты вернул мне свою дружбу, если ты не одаришь меня». И он попросил сумму, которая не была бы малой даже для награды от Августа. Принцепс согласился, но с улыбкой добавил: «Ради собственного блага я впредь буду остерегаться гневаться на тебя».

Август не совсем игнорировал злобные нападки, направленные на его дискредитацию. Заботясь о своей репутации, он опровергал их либо речами в сенате, либо публичными заявлениями. Но он не знал, что такое месть, и придерживался на этот счет принципа, который я процитирую его собственными словами. Тиберий, чей характер был совсем иным, в письме убеждал его отомстить за оскорбление такого рода. Август ответил: «Мой дорогой Тиберий, не поддавайся пылкости твоих лет и не сердись так на тех, кто говорит обо мне плохо. Достаточно, чтобы нам не причиняли вреда».

Мы уже видели доказательство его милосердия и великодушия по отношению к памяти Брута, величайшего врага, которого он когда-либо имел. История дает нам еще один пример. Находясь в Медиолане (Милане), он заметил статую Брута – памятник благодарности народов Цизальпийской Галлии самому мягкому и справедливому из наместников. Он прошел мимо, затем остановился и, приняв суровый вид, упрекнул городских старейшин, окружавших его, в том, что они держат в своей среде его врага. Перепуганные галлы стали оправдываться и отрицать это. «Как же! – сказал он, обернувшись и указывая на статую Брута. – Разве это не враг моей семьи и моего имени?» Затем, видя их замешательство и молчание, он улыбнулся и с доброжелательным видом похвалил их за верность друзьям, даже несчастным, и оставил статую стоять.

Он проявлял такую же справедливость ко всем защитникам древней римской свободы. Однажды кто-то, думая угодить ему, стал порицать Катона и обвинять этого строгого республиканца в неуступчивости. «Знайте, – сказал Август, – что тот, кто противится изменению нынешнего государственного строя, – хороший гражданин и честный человек». Эти слова, полные благородства и смысла, воздавали должное Катону и предотвращали дурные выводы, которые могли бы быть сделаны из его примера.

Вергилий и Гораций знали, что не рискуют потерять его благосклонность, восхваляя Катона в своих произведениях. Помпей был осыпан похвалами в «Истории» Тита Ливия, и Август лишь пошутил, назвав этого знаменитого писателя сторонником Помпея, но не уменьшил своей дружбы к нему.

Общительный и близкий к народу, он, естественно, проявлял большое уважение к сенаторам. Он освобождал их от стеснительных церемоний, не желая, чтобы они приходили за ним во дворец, чтобы сопровождать его на заседания сената. Он принимал их знаки внимания в самом сенате и в ответ приветствовал их при входе и выходе, называя по имени. Но его учтивость и мягкость проявлялись не только в отношении сенаторов и знатных особ. Он допускал к себе толпу, позволял обращаться к себе даже самым низким гражданам и принимал их прошения с такой добротой, что ободрял даже тех, кого робость делала слишком застенчивыми.

Он желал, чтобы каждый пользовался своими правами, и предпочел оставить более тесным то здание, которое возводил в Риме, нежели принуждать владельцев домов, необходимых для его расширения, уступить их ему.

Имя господина и владыки всегда было для него предметом ужаса, потому что оно относилось к понятию раба. Однажды, когда он присутствовал на комедии, в пьесе прозвучал полустишие, означавшее: «О добрый господин! О справедливый владыка!» – весь народ обратил эти слова к нему и, повернувшись к Августу, рукоплескал. Но он с видом и жестом, полными негодования, тут же отверг эту низкую лесть, а на следующий день сделал народу строгий выговор через эдикт, вывешенный на площади. С тех пор он даже своим детям и внукам не позволял называть его этим титулом – ни всерьез, ни в шутливой ласке – и запретил им употреблять между собой эти приторные излияния, которые начала вводить рабская угодливость.

Его преемники не были столь щепетильны. Дурные правители, за исключением Тиберия, не довольствуясь именем господина, присваивали себе даже имя бога; а добрые в конце концов допустили титул, который утвердился в обычае. Плиний во всех письмах к Траяну неизменно обращается к нему: «Господин» (Domine).

Если Август по политическим соображениям, о которых говорилось в другом месте, допускал, чтобы в провинциях ему воздавали божеские почести, он мало придавал этому значения и даже иногда обращал это в шутку. Когда таррагонцы сообщили ему как о счастливом и лестном предзнаменовании, что на алтаре, посвященном ему в их городе, выросла пальма, он, смеясь, ответил: «Я вижу, как усердно вы жжете на моем алтаре фимиам».

Из приведенных черт, некоторые из которых плохо вяжутся с верховным величием, видно, насколько верно наше утверждение о природе власти Августа. Ясно, что он сам не считал себя верховным владыкой и был лишь главой и первым магистратом республики.

Однако даже столь умеренное и справедливое правление не избежало заговоров: до того ненавистна сама по себе новизна в столь важном деле, и она никогда не обходится без опасностей для своих творцов. В течение его правления против Августа было составлено несколько заговоров. Тот, о котором мне предстоит говорить, поскольку он относится ко времени консульства Марцелла и Аррунция, возглавлялся Фаннием Цепионом, о котором нам больше ничего не известно, кроме того, что Веллей одним словом характеризует его как злого человека, весьма способного на подобный замысел. Среди его сообщников история называет только Лициния Мурену, уже упоминавшегося в связи с судом над М. Примом, человека в целом не лишенного достоинств, но погубившего себя невоздержанностью языка и характера. Их злой умысел был раскрыт неким Кастрицием. Но Меценат, питавший слабость к своей жене Теренции, сестре Мурены, не смог удержать от нее секрет, и, получив через нее предупреждение, виновные бежали.

Их судили заочно. Тиберий, выступив обвинителем и преследуя их как оскорбителей величия, добился их осуждения, несмотря на отсутствие. Влияние Прокулея, весьма уважаемого Августом брата Мурены, известного своей братской любовью, не смогло вымолить снисхождения в деле, касающемся безопасности принцепса.

Римские законы назначали за самые тяжкие преступления лишь изгнание. Но военная власть императора лишила осужденных возможности воспользоваться чрезмерной снисходительностью законов: они были найдены в своих убежищах и казнены.

Впрочем, их преступление погубило только их самих. Философ Атеней, друг Мурены, бежавший и схваченный вместе с ним, отделался лишь необходимостью оправдаться – и, доказав невиновность, остался в покое, вне всякого преследования.

Отец Цепиона по случаю смерти сына совершил примечательный акт правосудия, давший Августу случай проявить свою умеренность. Из двух рабов преступника один защищал господина от солдат, его хватавших, другой его предал. Отец даровал свободу верному рабу, а предателя велел распять, приказав вести его на казнь через площадь с надписью, изобличавшей его вину. Август не выразил неудовольствия этим поступком: он извинил отцовскую любовь и не счел, что преступление сына должно лишать отца естественных чувств или права проявлять их.

Некоторые из судей высказались за оправдание обвиняемых. Не сказано, чтобы Август был им за это неблагодарен, но это дало ему повод установить полезное и разумное правило. Видно, что в римских судах не было твердого порядка судопроизводства против тех, кто, обвиняемый в преступлении, скрывался от суда, и даже отсутствие обвиняемого иногда считалось смягчающим обстоятельством. Это был злоупотребление, позволявшее преступникам ускользать от строгости правосудия. Август исправил его законом, повелевавшим, чтобы в подобных случаях судьи обязаны были высказываться устно, а не письменно, и все единогласно осуждали неявившегося обвиняемого.

Понятно, что в этом законе Август имел в виду себя самого, но мера была хороша и полезна сама по себе. Нельзя столь же оправдать его поступок в отношении Кастриция, через которого он узнал о заговоре Цепиона и Мурены. Когда этого человека впоследствии обвинили, Август явился на площадь и в присутствии судей так горячо вступился за него перед обвинителем, что убедил его отказаться от иска. Кастриций, оставшись без противной стороны, тем самым избавился от опасности.

Когда в Риме все успокоилось, Август предпринял большое путешествие, желая осмотреть восточную часть империи. Без сомнения, он хотел лично осуществить верховную власть, которая ему была вручена, и справедливо полагал, что присутствие принцепса посодействует прочному утверждению порядка и спокойствия.

Но едва он прибыл в Сицилию, как был вынужден вновь обратить внимание на Рим, где вспыхнули волнения из-за выборов магистратов. Это была почти единственная часть государственной власти, оставленная народу, но он не мог разумно ею распоряжаться – явное доказательство необходимости единовластия. Толпа упорно желала оставить одну консульскую должность для Августа, а другую отдать Лоллию, считая выборы уже решёнными. Когда Август дал понять, что не намерен принимать консульство, начались новые беспорядки, вызванные двумя претендентами на освободившееся место – Квинтом Лепидом и Луцием Силаном. Мятеж разгорелся так сильно, что многие полагали: Августу следует вернуться в Рим, чтобы усмирить его. Он предпочёл вызвать обоих соперников и после строгого выговора отослал их, запретив появляться на Марсовом поле во время народного собрания для выборов. Однако они продолжали интриговать через своих сторонников, и лишь после долгих беспорядков Квинт Лепид был, наконец, избран консулом.

М. Лоллий. Кв. Эмилий Лепид. 731 г. от основания Рима (21 г. до н. э.)

Это событие заставило Августа осознать необходимость иметь в Риме умного и авторитетного человека, способного поддерживать порядок в его отсутствие, и он воспользовался случаем, чтобы вернуть Агриппу. Более того, он решил возвысить его ещё больше, связав узами родства, выдав за него свою дочь, вдову Марцелла. К этому решению его склонил Меценат, который на вопрос об этом ответил буквально следующее: «Вы возвысили Агриппу настолько, что теперь вам остаётся либо убить его, либо выдать за него свою дочь». По свидетельству Плутарха, на решение Августа повлияла и Октавия, хотя её дочь Марцелла уже была замужем за Агриппой – она пожертвовала личными интересами ради блага империи. Агриппа был вызван, получил указания императора и поспешил в Рим, где, разведясь с Марцеллой (которая затем вышла за Юла Антония), заключил брак с Юлией – столь же блистательный, сколь и недостойный, столь же плодовитый, сколь и несчастливый.

Что касается спокойствия в Риме, Агриппа полностью оправдал ожидания императора. Его положение и достоинства внушали уважение, а таланты придавали ещё больший блеск его статусу. Под его твёрдым, но умеренным управлением всё было спокойно, и Рим почти не заметил отсутствия Августа.

Этот государь, по выражению Веллея, «приносил с собой повсюду благоденствие и преимущества мира, им созданного», не забывая, однако, и о строгости, когда считал её необходимой. Но укрощение своеволия и наказание преступлений – важная часть порядка, который является плодом мира.

В Сицилии он даровал Сиракузам и нескольким другим городам права римских колоний. В Греции передал лакедемонянам остров Киферу в награду за гостеприимство, оказанное ими Ливии во время бегства в Перузинскую войну. Напротив, афиняне, которые раболепно льстили Антонию и Клеопатре, понесли наказание за свою вечную склонность к угодничеству: Август отнял у их небольшого государства остров Эгину и город Эретрию, а также запретил им, как это было в обычае, продавать право гражданства.

Затем он отправился зимовать на Самос, где принял послов царицы Эфиопии, о которых упоминалось ранее.

В Риме народ спокойно провёл выборы консулов Апулея и Силия.

М. Апулей. П. Силий Нерва. 732 г. от основания Рима (20 г. до н. э.)

Как только наступила весна, Август вновь отправился в путь, посетив собственно Азию и Вифинию. Хотя эти провинции, как и Греция, формально подчинялись народу, император всё же осуществлял там свою власть. Мы видели, что сенат предоставил ему верховные полномочия над всеми наместниками в любой провинции, куда бы он ни направился.

Повсюду он действовал как верховный арбитр: назначал наказания и награды, одним раздавал щедроты, других облагал налогами. Особенно облагодетельствованы были жители Тралл, Лаодикии во Фригии, Фиатиры и Хиоса, сильно пострадавшие от ужасных землетрясений. Но кизикенцы лишились свободы – то есть права управляться по своим законам и через своих магистратов, – будучи подчинены назначенному префекту за то, что во время народного мятежа жестоко избили и даже казнили римских граждан. В Сирии он проявил такую же строгость к тирийцам и сидонянам, для которых свобода стала лишь поводом для мятежей и беспорядков.

Путешествие Августа в Сирию вызвало беспокойство у Фраата, который, видя римского императора так близко от своих владений, опасался, что его замыслом было развязать там войну. Он решил, что настало время выполнить условия договора, заключенного им в последний раз с Августом и, казалось, до сих пор полностью забытого. Он вернул римские знамена и пленных – несчастные остатки катастрофы Красса и бегства Антония. Тиберий получил почетное поручение принять их из рук послов парфянского царя.

Таким образом, Август стяжал славу, которую по справедливости предпочитал всем подвигам, достигнутым силой оружия. Действительно, было великим делом заставить единственную соперницу Рима, лишь одним страхом своего имени, воздать ему почести и признать себя – если не подданной, то по меньшей мере ниже его. Он имел право гордиться тем, что стер последние следы позора, который в течение сорока лет лежал на римском имени. Эта слава была предметом желаний диктатора Цезаря и Антония. То, что смерть помешала Цезарю совершить оружием, то, что так плохо удалось Антонию (ибо вместо того, чтобы смыть прежний позор, он усугубил его новым), Август достиг, не обнажая меча, а лишь явив себя. Этот подвиг был прославлен всеми возможными проявлениями общественной радости и восхищения: благодарственными молебствиями богам, овацией, дарованной Августу, триумфальной аркой, воздвигнутой в его честь, медалями, отчеканенными в память столь славного события. Август повелел, чтобы знамена, отнятые у парфян, были помещены в храме Марса Мстителя, который он построил как памятник победы при Филиппах; и по случаю этого всенародного отмщения, касавшегося всей нации, он подтвердил и укрепил прозвание «Мститель», данное им этому богу в память личного мщения, совершенного им над убийцами Цезаря.

После этого неудивительно, что великие поэты, жившие при Августе, наперебой старались увековечить в своих песнях то, что было предметом столь трогательной для их государя славы. Гораций посвятил этому великолепную оду, а в разных местах своих сочинений он, как и Вергилий, Овидий и Проперций, не упускал случая напомнить об этом.

Фраат предпринял еще один шаг в отношении Августа, который казался даже более покорным, чем возвращение знамен и пленных. Он отдал ему в качестве заложников своих четырех сыновей с их женами и детьми. Однако, поступая так, он руководствовался не столько желанием выразить почтение римскому величию, сколько заботой о собственной безопасности. Ненавидимый и презираемый подданными – и справедливо, за свои жестокости, – он видел в своих детях соперников и постоянно боялся, как бы парфяне не пожелали возложить его корону на голову кого-нибудь из них. Но если удалить их, то, зная привязанность своего народа к крови Арсакидов, он мог не опасаться никакого переворота. Эти принцы жили в Риме с царской роскошью, и при Тиберии мы увидим, как некоторые из них вновь появятся на сцене, оспаривая парфянский престол.

В пределах империи находилось несколько князей и народов, не подвластных, но союзных римлянам, которые владели своими небольшими владениями под защитой этих повелителей вселенной. Август, движимый духом справедливости и мира, не стремился уничтожить эти слабые государства, неспособные внушить ему опасения. Он позволил им управляться по своим законам. В царствах он обычно допускал наследование детей после отцов, но не позволял им расширять свои владения, разве что по его милости. Так, Ирод получил от него в дар небольшую область некоего Зенодора, объявившего себя непримиримым врагом иудейского царя; а этот князь, с нечестием тем более непростительным, что он знал истинного Бога, построил храм своему благодетелю в только что приобретенной земле. Несколькими годами ранее Юба, супруг Клеопатры, дочери Антония, был щедро наделен большей частью Мавритании. Напротив, когда умер Аминта, царь галатов, Август по какой-то причине, не указанной историками, не позволил его детям наследовать ему и обратил Галатию в римскую провинцию.

Армения, царство гораздо более славное и могущественное, чем те, о которых я говорил, но и менее зависимое от римлян, тем не менее получила царя из рук Августа после мира, заключенного и скрепленного с Фраатом.

Артаксий, сын низложенного и убитого Антонием Артабаза, царствовал тогда в Армении. Будучи врагом римлян, он держался лишь силой парфянского царя. Когда же эта опора исчезла вследствие примирения Фраата с Августом, против него поднялись смуты и мятежи, и многие вельможи его царства просили в цари его брата Тиграна, находившегося тогда в Риме, куда он был доставлен из Александрии, где был пленником после смерти Антония. Августу было бы легко воспользоваться этими раздорами, чтобы завладеть Арменией. Но он не знал жажды завоеваний и хотел лишь дать армянам царя, дружественного Риму. Однако, поскольку для успеха, казалось, потребуется применить военную силу, Тиберию было поручено это дело. Но события приняли иной оборот, и война не понадобилась. Артаксий был убит своими близкими, и Тиберию оставалось лишь возвести Тиграна на опустевший престол. Армянский князь, однако, недолго пользовался этим даром судьбы.

Хотя возведение Тиграна на армянский престол и не было военным подвигом, тем не менее этим воспользовались, чтобы от имени Тиберия назначить торжественные благодарственные молебствия богам. Эта первая военная честь воодушевила молодого пасынка Августа, уже питавшего высокие надежды благодаря мнимому чуду, о котором с особым тщанием повествуют Светоний и Дион. Они рассказывают, что когда он проходил через равнины Филипп, огонь сам собой возгорелся на алтаре, некогда посвященном там победоносными легионами. Но гораздо более верным предзнаменованием было честолюбие его матери и влияние, которое она имела на Августа. Тогда она добилась для сына командования в Сирии и всех восточных провинциях, которые Август оставил под его началом, возвращаясь на Самос.

Но в том же году надеждам Ливии и Тиберия был нанесен удар рождением сына у Агриппы и Юлии, названного Гаем. Это рождение было отпраздновано всенародным ликованием и установлением ежегодного празднества. Август провел на Самосе вторую зиму и, чтобы жители острова почувствовали его пребывание среди них, даровал им свободу и право жить по своим законам. Там он принял знаменитое посольство от индийских царей Пандиона и Пора. Весь мир воздавал хвалу его величию. Даже самые дикие народы – скифы и сарматы – искали его дружбы. Но ничто не могло сравниться в этом роде с посольством индийцев, о котором я говорю. Оно прибыло, чтобы заключить договор о союзе, уже намеченный другими послами, которые несколькими годами ранее явились к Августу в Таррагону в Испании. Те, кто пришел на Самос, из-за смерти многих своих спутников, которых, по их словам, скосило четырехлетнее путешествие, сократились до трех человек. Они поднесли Августу письмо, написанное Пором по-гречески, в котором он, следуя напыщенному стилю восточных государей, хвастался, что повелевает шестьюстами царями, и тем не менее выражал бесконечное уважение к дружбе Августа, обещая ему свободный проход через свои земли и помощь во всем законном и разумном.

Они привезли дары, которые велели нести или нести на аудиенции у императора восьми рабам, обнаженным выше пояса и умащенным благовониями.

Эти дары состояли из жемчуга, драгоценных камней, слонов, а также различных диковинок, способных вызвать восхищение: человек без рук, который натягивал лук ногами, пускал стрелу, подносил ко рту трубу и играл на ней, выполняя почти все действия, которые мы делаем руками; тигры – животные, которых римляне, а по мнению Диона, и греки, никогда не видели; огромные гадюки; змея длиной в десять локтей; речная черепаха длиной в три локтя и куропатка крупнее грифа.

С индийскими послами прибыл и философ той же страны, который повторил перед Августом тот же спектакль безумной и неистовой тщеславности, что когда-то Калан явил Александру. Он отправился с императором в Афины и там, добившись посвящения в мистерии Цересы, хотя срок для этого обряда уже миновал, объявил, что, наслаждаясь до сих пор неизменным благополучием, не желает подвергаться непостоянству человеческих дел и капризам судьбы, а потому намерен предупредить их добровольной смертью. Он велел соорудить костер, на который взошел обнаженным, умастив себя маслом, и с прыжком, сопровождаемым смехом – без сомнения, натянутым, – сгорел в пламени, унося с собой удовлетворение от того, что купил ценой своей жизни восхищение толпы и презрение разумных людей. На его могиле поместили эпитафию следующего содержания:

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ЗАРМАНОЧЕГАС, ИНДИЕЦ ИЗ БАРГОСЫ, КОТОРЫЙ, СОГЛАСНО ДРЕВНЕМУ ОБЫЧАЮ СВОЕГО НАРОДА, САМ СЕБЕ ПРЕДОПРЕДЕЛИЛ СМЕРТЬ.

Примечания:

[1] Таким образом, Сенат завуалированно, в выражениях, лишённых всякой неприглядности, описал насильственное вторжение Октавиана в Рим после снятия осады с Модены. Тогда, разгневанный на Сенат, он обратил против отечества оружие, вручённое ему для войны с Антонием. Это событие, столь пагубное для Рима, оказалось удачным для Октавиана. Оно стало началом его власти.

[2] СВЕТОНИЙ, «Август», 66.

[3] «Римская история», кн. XVIII, 2.

[4] Иврея.

[5] Среди народов, перечисленных там как покорённые римским оружием, есть те, кто был побеждён лишь в 737 году [от основания Рима], а именно камуны и веннеты – П. Силичем, бреуны и генауны – Друзом. Кроме того, в той же надписи Августу присваивается титул великого понтифика, который он получил только в 739 году, двенадцать лет спустя после рассматриваемого сейчас года.

[6] Согласно Орозию, эта гора возвышается над Миньо.

[7] «Так астуры, ища богатства у других, начали осознавать свои собственные сокровища, скрытые в глубинах» (ФЛОР, IV, 12).

[8] «Сенат счёл это событие достойным лавров и триумфальной колесницы, но Цезарь уже был столь велик, что мог пренебречь триумфами» (ФЛОР, IV, 12).

[9] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, II, 90.

[10] ГОРАЦИЙ, «Оды», I, 29.

[11] Сиена – город на Ниле, почти под тропиком Рака. Элефантина и Филы находились недалеко от неё.

[12] ПЛИНИЙ, XIX, 1.

[13] СЕНЕКА, «Утешение к Марции», гл. 2.

[14] ВЕРГИЛИЙ, «Энеида», VI, 869.

[15] ПЛИНИЙ, VII, 45.

[16] ТАЦИТ, «Анналы», II, 41.

[17] «Римская история», кн. 52.

[18] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, II, 95.

[19] СЕНЕКА, «Естественные вопросы», IV, 1.

[20] СВЕТОНИЙ, «Август», гл. 51.

[21] МАКРОБИЙ, «Сатурналии», II, 4.

[22] ВЕРГИЛИЙ, «Энеида», VIII, 670. – ГОРАЦИЙ, «Оды», II, 1.

[23] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, II, 91.

[24] ГОРАЦИЙ, «Оды», II, 2.

[25] Эпизод с обвинением Сфения, описанный в «Римской истории», кн. XXXV, §3, по-видимому, подтверждает эту мысль.

[26] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, II, 93.

[27] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, II, 92.

[28] ОВИДИЙ, «Фасты», V, ст. 595.

[29] ГОРАЦИЙ, «Оды», III, 5.

[30] Место это неизвестно. Если оно идентично Баригазе, упомянутой Птолемеем, то его можно локализовать где-то в районе Камбейского залива.

Пока Август отсутствовал в Риме, сенат назначил его главным смотрителем, или надзирателем за дорогами Италии. Он исполнял обязанности этой должности через двух бывших преторов, которых назначил своими заместителями в этом деле. Под его руководством они установили знаменитый золотой мильный столб – колонну, расположенную у начала или входа на форум, от которой отсчитывались все главные дороги империи, измерявшиеся, как известно, милями.

Август приближался к Риму, и его возвращение было как нельзя более своевременным. Агриппа, как только разобрался с самыми неотложными делами в городе, отправился в Галлию, где вспыхнули волнения, а оттуда – в Испанию, чтобы окончательно усмирить вновь восставших кантабров. Поскольку в Риме не оставалось авторитетного правителя, способного поддерживать порядок, волнения возобновились во время выборов консулов. Народ упорно желал видеть Августа консулом и избрал лишь одного – Сентия Сатурнина. Тот вступил в должность единолично 1 января.

Г. Сентий Сатурнин. 733 год от основания Рима. 19 год до н. э.

Сентий обладал мужеством и твердостью и, будучи единственным носителем консульской власти, выдерживал этот груз с достоинством, достойным времен республики. Он раскрыл и наказал финансовые махинации и вернул в казну похищенные суммы. Но особенно он проявил себя как великий магистрат при назначении на должности. Он отстранил недостойных кандидатов, претендовавших на квестуру, запретив им участвовать в выборах и пригрозив, что если они осмелятся появиться на Марсовом поле, то почувствуют на себе всю власть консула.

Его твердость особенно понадобилась, когда пришло время избирать его коллегу. Поскольку Август продолжал отказываться, на выдвижение решился Эгнатий Руф – тот самый дерзкий юнец, чьи выходки уже упоминались. Опираясь на народную любовь (ведь он перешел прямо от эдилитета к претуре, минуя промежуточные ступени), он надеялся захватить консульство вопреки воле императора, чтобы затем использовать эту должность для подрыва республики. Сентий приказал ему отступить, но Эгнатий не подчинился, и дело дошло до мятежа, в ходе которого пролилась кровь и погибли люди. Сенат хотел выделить консулу охрану, но Сентий, полный мужества, заявил, что законной власти ему достаточно, и даже если Эгнатий получит большинство голосов, он не признает его избрания.

Однако буря была слишком сильной, и Сентий не мог справиться с ней в одиночку. Пришлось обратиться к Августу, и сенат отправил к нему двух послов. На этот раз император не стал придерживаться прежней осторожности, проявленной два года назад. Он лишил народ права избирать консула и взял это право на себя. Выбрав одного из сенатских послов, Квинта Лукреция (когда-то подвергшегося проскрипциям), он отправил его в Рим в качестве назначенного консула, а вскоре и сам прибыл в город.

Г. Сентий Сатурнин – Кв. Лукреций. 735 год от основания Рима. 19 год до н. э.

При его приближении сенат поспешил удостоить его всевозможных почестей в благодарность за мудрые решения, принятые им в провинциях, через которые он проезжал. Из всех предложенных почестей он принял лишь алтарь, посвященный Фортуне Возвращения, и ежегодное празднество в день его прибытия. Ему хотели устроить торжественную встречу за городскими воротами, и все сословия уже готовились к этому. Но, не любивший пышности и желавший избавить граждан от хлопот и усталости, он въехал в город ночью, как обычно делал в подобных случаях.

На следующий день, явившись в сенат, он попросил для Тиберия (оставшегося в Сирии) знаки отличия претора (ведь уже вошло в обычай отделять привилегии и украшения должностей от самих должностей), а для Друза, брата Тиберия, – ту же льготу, что была дана старшему, то есть право занимать магистратуры на пять лет раньше положенного законом возраста.

До сих пор он лишь намечал первые контуры реформ, которые планировал провести в государстве. Беспорядки, порожденные гражданскими войнами, были слишком укоренившимися, чтобы их можно было искоренить сразу. Резкие меры могли лишь усугубить ситуацию. Тогда он решил возобновить начатое дело: с этой целью он продлил на пять лет свои полномочия по надзору за нравами и законами, а также получил пожизненную консульскую власть со всеми привилегиями, включая первенство перед действующими консулами. Таким образом, не будучи ни консулом, ни цензором, он фактически обладал всеми правами этих высоких должностей. Чтобы облегчить ему их исполнение, сенаторы готовы были заранее присягнуть в соблюдении всех законов, которые он установит. Однако он освободил их от этой присяги, полагая, что если законы окажутся разумными, они и так будут их соблюдать, а если нет – никакая клятва не удержит их от неповиновения.

Агриппа был незаменимой опорой в задуманном им важном деле. Но этот великий человек, одинаково искусный и в войне, и в мирных делах, был занят усмирением кантабров, доставивших ему немало хлопот. Тем не менее он справился с ними – не только благодаря храбрости и тактическому мастерству, но и благодаря строгой дисциплине в войсках. Римские солдаты, уставшие и деморализованные, неохотно сражались против неукротимых варваров, действовали вяло и понесли несколько поражений. Агриппа наказал виновных лишением чести, отнял у легиона, полностью провалившего свою задачу, почетное имя «Августов», и в конце концов, заставив войска бояться своего командира больше, чем врага, полностью подчинил кантабров. Вытеснив их с гор на равнину, он настолько их укротил, что с тех пор они больше не восставали и покорно терпели римское владычество.

Этот подвиг был велик и заслуживал самых блестящих наград. Но Агриппа, столь же искусный царедворец, сколь и великий полководец, всегда стремившийся оставаться в рамках простого легата, который должен все приписывать своему начальнику, написал донесение о своих успехах не сенату, а императору и отказался от триумфа, который ему был назначен.

Не все военачальники отличались подобной скромностью; многие добивались и получали триумф за взятие ничтожных крепостей или за подавление набегов жалких разбойников. Ибо Август, как уже отмечалось, был щедр на военные почести; по свидетельству Светония, он даровал триумф более чем тридцати полководцам. Однако несомненно, что Агриппа, отказываясь от триумфа, следовал тайным намерениям принцепса, которые знал лучше других, как это станет ясно впоследствии.

Несправедливо было бы причислять Л. Бальба к тем, кто получил триумф за ничтожные заслуги. Он победил гарамантов, африканский народ, до того не знавший римского оружия, и во время его триумфа шествовала длинная вереница варварских имен – покоренных им народов, городов и гор, дотоле неизвестных. Сам триумфатор представлял собой необычное зрелище. Уроженец Кадиса, получивший римское гражданство лишь благодаря милости Помпея, он остался единственным природным иностранцем, справлявшим триумф в Риме. Однако его дядя, достигший консульства раньше него, проложил ему путь.

Год, события которого я только что изложил, можно считать роковым для поэзии и литературы, ибо он унес Вергилия, не дав ему времени завершить «Энеиду». Поэт отправился в Грецию, чтобы в спокойствии закончить свою поэму и довести ее до состояния, которое полностью бы его удовлетворило. Когда Август в то же время прибыл в Афины, Вергилий явился к нему с приветствием и, по-видимому, по настоянию императора решил вернуться с ним в Италию. Он взошел на корабль уже больным, плавание усугубило его недуг, и вскоре после прибытия в Брундизий он скончался, немного пережив пятидесятилетний возраст.

Его эпитафия, сочиненная им самим (если верить автору его жизнеописания), в двух стихах содержит указание на его рождение, смерть, место погребения и перечень его трудов:

Мантуя меня породила, Брундизий прервал мой путь,

Прах мой покоится в Неаполе. Я воспевал

Пастухов, нивы, героев.

Говорят, что перед смертью он хотел сжечь «Энеиду» и распорядился об этом в завещании. Его представление о совершенстве было столь высоким, что поэма, всегда восхищавшая как одно из величайших творений человеческого гения, казалась ему недостойной остаться в потомстве. Август, несмотря на уважение к последней воле завещателя, воспрепятствовал исполнению этого сурового распоряжения, и таким образом произведение получило одобрение более почетное, чем то, которое дал бы ему сам автор. Варий и Тукка, оба знаменитые поэты и друзья Вергилия, были назначены императором для редактирования «Энеиды», причем им позволили делать сокращения, но не добавления.

Вергилий назначил своими наследниками Августа, Мецената и своего единокровного брата. Включение принцепса в завещание было способом выразить ему почтение, и он ценил это со стороны тех, кого считал друзьями. Этот обычай сохранился при последующих императорах и стал частью всеобщей угодливости.

П. Корнелий Лентул – Гн. Корнелий Лентул. 734 год от основания Рима, 18 год до н. э.

Агриппа, вернувшись в Рим после похода против кантабров, получил награду за свою скромность. Отказавшись от триумфа, он стал коллегой Августа по трибунской власти, которая была ему дарована на пять лет. Этот титул был одним из существенных атрибутов верховной власти; и если Агриппа получил его лишь на пять лет, то Август, принявший на десять лет (как уже говорилось) командование войсками и управление провинциями и видевший, что этот срок истекает, также добился продления своих полномочий лишь на пять лет. Таким образом, он обращался с Агриппой почти так же, как с самим собой, желая создать впечатление, что по истечении пяти лет они оба вернут республике власть, полученную от нее.

Приняв предосторожность, связав Агриппу с собой трибунской властью и показав тем самым, что мститель готов покарать любого, кто посягнет на его жизнь, Август приступил к реформам, начав с сената, который, несмотря на предыдущие чистки, все еще включал множество лиц, мало достойных чести принадлежать к этому собранию. Ибо этот принцепс был недоволен не только теми, чья дерзость вызывала у него подозрения: низкопоклонство было ему столь же ненавистно, не говоря уже о дурных нравах и недостойном происхождении. Он также считал, что это собрание в целом слишком многочисленно, и желал бы сократить его до древнего числа – трехсот. Он говорил, что сочтет себя счастливым, если Рим и Италия смогут дать триста достойных членов для общественного совета империи. Но, видя, что столь значительное сокращение чрезвычайно тревожит сенаторов, он счел нужным остановиться на шестистах – числе, соответствовавшем лучшим временам республики.

Когда его план был готов, он избрал для его исполнения путь, мало его обязывающий, и, по примеру того, что иногда практиковалось в армии, решил предоставить самим сенаторам выбор своих коллег. Сначала он назначил тридцать человек, отобранных им лично под присягой из числа самых достойных. Эти тридцать, связанные такой же клятвой, должны были выбрать каждый по пять человек, не состоявших с ними в родстве, и жребий решал, кто из пятерых останется сенатором. Затем вновь избранные тридцать повторяли ту же процедуру, пока число сенаторов не достигало шестисот. Однако возникли злоупотребления и затруднения, которые отвратили Августа от этой, казалось бы, выгодной системы и помешали довести ее до конца.

«Так, например, он получил оскорбление от Антистия Лабеона, который поставил Лепида, бывшего триумвира, во главе пяти избранных им сенаторов. Август пришел в ярость по этому поводу и даже обвинил Лабеона в клятвопреступлении, гневно спросив, неужели тот, согласно своей присяге, не знал более достойных. Лабеон спокойно ответил, что у каждого свой образ мыслей: «В конце концов, – добавил он, – в чем вы можете меня упрекнуть, если я считаю достойным места в сенате того, кому вы позволяете обладать саном верховного понтифика?» Этот ответ заставил Августа замолчать, но легко догадаться, что он его не удовлетворил.

Лабеон обладал республиканским духом, унаследованным от отца, который, сражаясь на равнинах Филипп за свободу, увидев поражение, приказал убить себя рабу. Сын, воспитанный в тех же принципах, всегда сохранял большую гордость. Когда Август выразил беспокойство из-за множества недовольных после пересмотра списка сенаторов, кто-то предложил, чтобы сенаторы несли охрану вокруг его особы. «Я соня, – резко ответил Лабеон, – я плохо справлюсь с этой обязанностью».

Понятно, что такие черты характера, проявляемые во всем поведении, не способствовали обретению милости принцепса. И хотя Лабеон был человеком больших заслуг и выдающимся юристом, он так и не смог достичь консульства. Август же, напротив, осыпал почестями Атея Капитона, соперника Лабеона в юриспруденции, но умевшего лучше приспосабливаться к духу времени.

Поскольку метод передачи выбора членов сената на усмотрение самих сенаторов не оправдал надежд Августа, он взял завершение этой работы на себя, с помощью Агриппы, и назначил на оставшиеся вакантные места. Но, несмотря на всю тщательность, ему не удалось избежать справедливых поводов для недовольства. Ливиней Регул публично жаловался в сенате на свое исключение, в то время как его сын и другие, которым он себя ничуть не уступал, были допущены. Он перечислил свои военные кампании и в indignation разорвал тогу, показывая почетные шрамы от ран, полученных в боях. Аврункулей Пэт просил разрешения уступить свое место отцу, исключенному из списка. После этих и подобных заявлений Август пересмотрел свой список и внес некоторые изменения.

Эта уступчивость поощрила многих к новым жалобам в надежде на такой же успех. Но дела должны быть завершены: Август сохранил почетные привилегии сенаторского звания за теми, чьи претензии казались обоснованными, и разрешил им добиваться должностей для возвращения в сенат. Некоторые воспользовались этой возможностью, примеры чего не были редкими при республиканском правлении. Остальные провели жизнь в положении, среднем между сенаторским и обычным гражданским статусом.

Во всей этой операции Августа по отношению к сенату нет ничего, кроме похвального. Но нельзя сказать того же о его обращении с Лепидом. Этот низложенный триумвир добровольно оставался в деревне, стараясь скрыть позор своего падения. Август, видимо, раздраженный тем, что его вопреки воле сохранили в сенате, заставил его приехать в город и присутствовать в сенате, где тот терпел унижения; принцепс нарочно спрашивал его мнение последним среди всех консуляров. В этой мести было что-то мелкое. Гораздо больше подобало бы владыке мира позволить своему врагу, от которого ему уже ничего не грозило, доживать в obscurity, которую тот сам для себя избрал.

Многие из недовольных подозревались в злоумышлениях против Августа и Агриппы. Вероятно, к этому времени относится заговор Эгнатия Руфа, достойное завершение всех безумных предприятий, которыми он прославил свою дерзость. Он был раскрыт и казнен вместе с сообщниками. Таков рассказ Веллея. Дион, не называя Эгнатия, но, видимо, говоря о том же событии, не высказывается определенно о реальности или ложности обвинения. Он замечает, что частным лицам трудно проникать в такие государственные тайны, и ручается только за факты, известные публично.

Среди тех, кому Август сохранил или пожаловал сенаторское звание, многие не обладали имуществом, требуемым для этого достоинства по древним законам. Гражданские войны разорили множество семей, особенно знатнейших, которые, возглавляя factions, всегда больше страдают от последующих бедствий. Август учел это всеобщее неудобство и сначала снизил требуемую сумму наполовину – до 400 тысяч сестерциев. Позже, по мере восстановления благосостояния граждан благодаря миру и спокойствию, он приблизился к прежней норме и даже превысил ее: вместо 800 тысяч сестерциев он потребовал, чтобы каждый сенатор обладал миллионом, а затем и 1,2 миллиона.

Эти правила были мудры. Общепринятым представлениям соответствует, когда достоинства подкрепляются богатством. Но чтобы бедность не исключала из сената людей, обладающих всеми прочими качествами для чести собрания и службы республике, Август всегда помогал таким лицам, восполняя своими щедротами недостаток их состояния.»

После важной и сложной реформы сената император обратил внимание на некоторые распространенные злоупотребления, которые попытался искоренить с помощью мудрых законов.

Борьба с подкупом

Во времена поздней Республики подкуп (бribery) свирепствовал и считался одной из главных причин раздоров, приведших к гибели свободы. Перемена в государственном устройстве значительно ослабила его, а власть принцепса, столь сильно влиявшая на распределение должностей, избавляла от необходимости покупать голоса граждан. Однако по старой привычке подкуп все еще практиковался, хоть и втихомолку. Поскольку зло уже не было столь велико, не потребовалось и столь суровых мер. Август издал по этому поводу закон гораздо мягче прежних, ограничившись тем, что виновные в подкупе при выборах на должности лишались права занимать их в течение пяти лет.

Нравственный упадок

Гораздо труднее было искоренить такие пороки, как распущенность нравов, участившиеся случаи прелюбодеяния, скандальное безбрачие – плод роскоши и источник разврата. Эти бедствия проникли в Рим вместе с процветанием и богатством, а разнообразные общественные потрясения способствовали их росту. Они воспользовались вседозволенностью военного времени, чтобы проявиться с большей дерзостью, а мирная жизнь, вернувшая изобилие, дала им самую благодатную почву.

Все жаловались на это, даже те, чья мораль была далека от строгости. «Наш век, – говорит Гораций, – век, изобилующий преступлениями, начался с осквернения священного союза брака, рождения граждан, чести семей. Из этого отравленного источника хлынул поток зол, затопивший народ. Юные девы охотно учатся непристойным и распутным танцам; они осваивают опасное искусство нравиться и с малых лет уже замышляют незаконные связи».

Роль Августа как реформатора

Роль исправителя этих беспорядков как нельзя лучше подходила Августу, хотя он и сам подавал дурной пример. Известно было, что он состоял в преступной связи с несколькими женщинами. Его друзья признавали этот факт, оправдывая его лишь тем, что им двигал не вкус к разврату, а государственный интерес – желание раскрывать заговоры, тайно зревшие против него.

Понимая, какую неловкость ему могут поставить в вину, если он станет суровыми законами преследовать пороки, которые сам же допускал, он ограничился вопросом безбрачия, вредного для Республики, поскольку оно препятствовало увеличению числа граждан в то время, когда государство остро нуждалось в восполнении потерь, понесенных в гражданских войнах.

Борьба с безбрачием

У римлян безбрачие всегда влекло за собой некоторое бесчестие и денежные штрафы. Август увеличил эти наказания и, подобно Цезарю после Африканской войны, ввел награды и привилегии для тех, кто вступал в брак и имел нескольких детей. Чтобы облегчить браки, он разрешил всем, кроме сенаторов и их сыновей, жениться на вольноотпущенницах, причем эти неравные союзы не должны были вредить ни заключившим их, ни их детям.

Так как многие, желая избежать наказания за безбрачие, прибегали к грубому обману, женясь на малолетних, он запретил обручать девочек моложе десяти лет, чтобы брак мог быть заключен не ранее чем через два года после помолвки. Он также попытался ограничить чрезмерную свободу разводов, вносивших раздор в семьи, и установил наказания для тех, кто разводился без уважительной причины.

Трудности введения законов.

Введение этих законов встретило множество препятствий, так как им противились всеобщая распущенность и удобства безбрачия, отнюдь не целомудренного, но избавлявшего от забот, связанных с браком и воспитанием детей. Напрасно Август апеллировал к древним обычаям, напрасно зачитывал в сенате речь цензора Метелла Македонского, призывавшего граждан к браку, – он не смог убедить тех, чей разум был закрыт для доводов соблазнами распутства.

Некоторые сенаторы, желая поставить в затруднительное положение законодателя, чьи указы расходились с его личной жизнью, заявили, что главная причина, затрудняющая браки, – это распущенность женщин и молодежи, и что если уж искоренять зло, то начинать надо именно с этого.

Август прекрасно понял скрытый смысл этих злобных замечаний и попытался уклониться, сказав, что он уже установил самые необходимые правила, но нельзя же исправить все сразу. Когда же настаивали, он ответил: «Господа, вам самим следует наводить порядок в своих домах и давать женам подобающие наставления, как это делаю я».

Казалось, строптивые решили загнать его в угол. Они спросили, какими именно наставлениями он так хорошо руководствует Ливию, что вынудило его вдаться в рассуждения о женских нарядах, приличиях, которые надлежит соблюдать в обществе, и о том, каких знакомых им можно принимать. Дион больше ничего не добавляет, но, согласно Светонию и римскому праву, Август все же издал закон о прелюбодеяниях, и можно предположить, что именно эти настойчивые требования в какой-то мере вынудили его к этому.

Мы не знаем точно всех деталей этого закона. Был ли он суровым или нет, но, кажется, Август не слишком строго следил за его исполнением. Когда перед ним обвинили молодого человека, женившегося на женщине, с которой у него ранее была связь (прелюбодеяние), император оказался в затруднении: он не решался ни оправдать виновного, ни наказать его. В конце концов он сказал: «Распущенность прежних времён породила подобные беспорядки. Давайте забудем прошлое и примем меры на будущее».

Однако он никогда не упускал из виду вопрос безбрачия. Поскольку в то время он столкнулся с препятствиями и не смог полностью реализовать свои замыслы в этом отношении, он возвращался к нему несколько раз и в конце концов завершил дело знаменитым Папиевым-Поппеевым законом, о котором речь пойдёт в своё время.

Роскошь пиров, идущая рука об руку с распущенностью нравов, ранее породила несколько законов против роскоши. Но, сильнее любых законов, она вновь и вновь возрождалась, достигая нестерпимых пределов. Август попытался обуздать её новым законом, который ограничивал траты на обеды:

200 сестерциев (25 франков) – в обычные дни,

300 сестерциев (37 ливров 10 су) – в праздники,

1000 сестерциев (125 ливров) – в день свадьбы.

Этот закон был мягче прежних, но и он не устоял. Авл Геллий упоминает указ Августа (или Тиберия), разрешавший тратить на пиры до 2000 сестерциев.

Все эти меры до некоторой степени раздражали народ, и Август считал нужным смягчить их народной щедростью. Бесплатные раздачи хлеба и зрелища интересовали толпу больше всего. Август упорядочил раздачи, поручив их бывшим преторам, а что касается зрелищ – разрешил магистратам тратить на игры втрое больше, чем они получали из казны.

Его стремление развлекать народ было чрезвычайным и продолжалось всю жизнь. Впрочем, он и сам любил зрелища, проводя за ними целые дни, «как человек, у которого нет других забот». Он избегал упрёков, которые, по его словам, заслужил Цезарь, читавший во время игр письма и подачки. Август же предпочитал «быть как все зрители» – да и сам искренне увлекался представлениями.

Но за этим скрывался и более серьёзный расчёт: занять беспокойный народ пустыми, но увлекательными зрелищами, чтобы отвлечь его от государственных дел.

Один случай хорошо это иллюстрирует. Пантомим Пилад, поссорившись с конкурентом Бафиллом, навлёк на себя гнев Августа, но позже был прощён по просьбе толпы. Когда император упрекнул его за «разжигание распрей», актёр ответил: «Цезарь, вам выгодно, чтобы народ занимался мной и Бафиллом».

Август и вправду понимал это – потому и заваливал Рим зрелищами: театрами, гонками, гладиаторскими боями, экзотическими представлениями. Он даже поощрял соревновательный дух, награждая отличившихся актёров и бойцов.

Особенно он любил «Троянскую игру», где юные аристократы демонстрировали искусство верховой езды. После несчастного случая с сыном Нония Аспренаса Август подарил ему золотое ожерелье, и юноша взял прозвище Торкват. Но когда подобное случилось с внуком Поллиона, тот возмутился в сенате – и император, не желая скандалов, отменил опасную забаву.

Хотя Август и стремился к народной любви, он не забывал о достоинстве власти. Например, понимая, что бесплатный хлеб развращает граждан, отбивая у них охоту трудиться, он хотел отменить раздачи – но не сделал этого, опасаясь, что преемники вернут их ради дешёвой популярности.

Однажды, когда вино стало дорогим, народ возроптал. «Чего вы боитесь? – сказал Август. – Мой зять Агриппа позаботился, чтобы вы не мучились жаждой». Он намекал на водопроводы, которые Агриппа провёл в Рим, включая «Aqua Virgo» (ныне Треви).

Я возвращаюсь к хронологии, которая приводит нас к консульству Фурния и Силана.

Г. Фурний – Г. Юний Силан. 735 год от основания Рима. 17 год до н. э.

В этот год Август продолжил свои реформы и ввел или обновил полезные постановления, касающиеся различных аспектов общественного блага.

Адвокатам было запрещено законом, некогда принятым народным трибуном Цинцием, получать деньги или подарки от своих клиентов. Август восстановил действие этого закона и добавил к нему положение, обязывающее нарушителей возвращать вчетверо больше полученного.

Он запретил судьям в течение года их службы навещать кого-либо.

Заметив, что сенаторы стали пренебрегать обязательным посещением заседаний, он увеличил штрафы, которые всегда взимались с отсутствующих.

Пока он занимался всем, что могло принести пользу государству, его семья увеличилась, получив новую опору в лице второго сына Агриппы и Юлии, названного Луцием. Августу важно было показать народу наследников своей власти, поэтому он поспешил усыновить внуков, хотя старшему было всего три года, а младший только что родился. Он провел эту процедуру с соблюдением самых торжественных формальностей римского права и потребовал, чтобы Агриппа, их отец, передал ему права на них посредством символической продажи. Он дал им свое имя, и они стали зваться Гай Цезарь и Луций Цезарь.

В том же году он провел секулярные игры, которые сегодня могли бы заинтересовать нас разве что благодаря прекрасной поэме, сочиненной Горацием для этого празднества и исполненной двумя хорами – юношей и девушек. Наиболее любопытные подробности об этих играх можно найти в кратком исследовании г-на Роллена в третьем томе его «Римской истории».

Здесь я лишь отмечу весьма похвальную заботу Августа о предотвращении беспорядков: он запретил юношам обоего пола посещать зрелища в одиночку в течение трех ночей праздника, обязав их приходить в сопровождении взрослых родственников. Подобные меры он применял ко всем зрелищам, зная их опасность для нравов. Хотя он и не запрещал молодежи посещать их вовсе, но отводил для них особый сектор в амфитеатре, где они сидели отдельно под надзором наставников. В том же духе он разделил места для мужчин и женщин на гладиаторских боях и вовсе запретил женщинам присутствовать на состязаниях атлетов. Еще лучше было бы обязать самих бойцов, по древнему обычаю, соблюдать законы естественной скромности и не появляться перед зрителями обнаженными.

В следующем году консулами стали два человека с весьма знаменитыми именами – Домиций и Сципион. Первый был зятем Октавии и дедом императора Нерона; второй также состоял в близком родстве с Августом, будучи сыном Скрибонии и, следовательно, единоутробным братом Юлии.

Л. Домиций Агенобарб – П. Корнелий Сципион. 736 год от основания Рима. 16 год до н. э.

Волнения среди германцев побудили Августа отправиться в этом году в Галлию. Эти события, о которых я расскажу подробнее в другом месте, стали началом важной войны – единственной по-настоящему значительной за время правления Августа. Ибо этот государь, любивший мир, обеспечил спокойствие не только римлянам, но и всему миру. Это явное доказательство того, что именно Рим был виновником бесконечных войн, которые с момента его основания последовательно сталкивали его со всеми известными народами. Честолюбие римского народа и его полководцев, жаждавших прославиться подвигами и заслужить триумф, часто развязывало войны, которых иначе могло бы не быть. Это наблюдение подтвердится дальнейшим спокойствием при последующих императорах, которые, хотя во всем остальном отличались от Августа, были так же равнодушны к завоеваниям – и их миролюбие стало миром для всего мира.

Не то чтобы даже при Августе варварские народы иногда не брались за оружие из-за своей природной дикости. Но обычно эти волнения подавлялись так же быстро, как и возникали, и читатель позволит мне не упоминать эти мелкие войны, в которых не произошло ничего достопамятного или достойного знания. В этом я следую принципу самого государя, о котором пишу. Август, читая греческих и латинских авторов, обращал внимание лишь на то, что могло служить примером или уроком – будь то в государственном управлении или в частной жизни. Остальное казалось ему недостойным внимания.

Его поездка в Галлию, помимо германской угрозы, была приписана политиками и другим, более личным мотивам. Некоторые считали, что после введения новых законов трудности их соблюдения, ропот из-за строгого исполнения и стыд от вынужденных послаблений в некоторых случаях создали для него столько затруднений, что кратковременное отсутствие показалось ему хорошим решением. Таким образом, он хотел последовать примеру Солона, который, дав Афинам законы, удалился и путешествовал десять лет. Дион приписывает ему и третий, менее достойный мотив – а именно связь с Теренцией, женой Мецената, о которой много говорили в Риме. Но разве увозить эту даму с собой, как пишет тот же Дион, был способ заставить эти разговоры умолкнуть?

Как бы то ни было, Меценат сопровождал его. Агриппа получил приказ отправиться в Сирию, откуда вернулся Тиберий. Таким образом, Августу нужно было выбрать надежного человека, на которого можно было бы оставить управление городом в свое отсутствие. Сначала он остановился на Мессале, чье происхождение, добродетель, ум и верность императору делали его весьма достойным кандидатом. Однако, будучи по характеру мягким, воспитанным в республиканских принципах и глубоко уважающим законы, он оказался непригоден для деспотичной должности, требовавшей почти военного подхода. Через несколько дней он сложил с себя полномочия, и Август заменил его Статилием Тавром, уже удостоенным консульства и триумфа, человека, выросшего в армии и обязанного всем новому режиму, а потому признававшего лишь волю принцепса. Тавр занимал эту важную должность до самой смерти и исполнял ее к удовлетворению своего покровителя.

Как только Август уехал, в Риме появились мнимые предзнаменования, по поводу которых сенат постановил совершить публичные молебствия за его благополучное возвращение – словно его присутствие должно было стать защитой от всех бед, которыми небо им угрожало. Однако дела в Галлии и опасения волнений со стороны германцев задержали его там на этот год и два последующих. Возможно, именно к этой задержке, более долгой, чем ожидалось, относится одна из самых нежных и изящных од, которую Гораций [18] посвятил ему:

«Август, кровь богов, хранителей империи, – говорит поэт, – о страж и защитник римского народа, твое отсутствие затянулось. Ты обещал сенату скорое возвращение – сдержи слово. Добрый принц, верни отечеству свет твоего лика. Ибо твой взор для него – то же, что весна для природы: как только его лучи касаются земли, дни текут приятнее, и солнце сияет ярче. Нежная мать, чей сын задержан завистливым дыханием противных ветров на далеком берегу, взывает к нему в молитвах, ищет знамений, умоляет богов и не сводит глаз с берега, где надеется увидеть его возвращение. Так и отечество, терзаемое тревогой и любовью, требует Цезаря обратно от всего, что его окружает».

М. Ливий Друз Либон – Л. Кальпурний Пизон. Год Р. 737. До Р. Х. 10.

Август получил в Галлии множество жалоб на своего наместника, назначенного для сбора податей и налогов. То был Лициний, галл по рождению, некогда раб Цезаря, который, получив свободу, сумел завоевать доверие Августа, своего патрона, и добился должности, поставившей всю Галлию в зависимость от него. Влияние вольноотпущенников и их власть в империи – одно из последствий изменения государственного строя.

Этот человек, сохранив в новом статусе всю низость чувств, присущих его прежнему состоянию, и опьянев от богатства, к которому не был рожден, нагло злоупотреблял своей властью. Он с злорадством унижал и разорял тех, перед кем прежде трепетал, и изводил галлов самыми вопиющими притеснениями. Дион приводит один пример: поскольку подати взимались помесячно, этот негодяй, воспользовавшись переименованием двух месяцев года (июля и августа), сделал год четырнадцатимесячным, чтобы собрать четырнадцать податей вместо двенадцати.

Август был тронут всеобщими жалобами на своего наместника и устыдился того, что пользовался услугами такого министра. Уже всё предвещало Лицинию скорое падение, и все считали, что он не избежит казни. Но этот тираничный сборщик прибег к средству, которое впоследствии не раз спасало его преемников. Он провел принцепса в казнохранилище, где показал ему огромные запасы золота и серебра.

«Вот что я собрал для вас, – сказал он, – рискуя стать жертвой народной ненависти. Я полагал, что ради блага вашей власти следует лишить галлов их богатств, дабы они не использовали их для восстания против вас. Возьмите это золото и серебро – я предназначил его только вам».

Август проявил слабость, позволив ослепить себя выгодой от такой добычи. Интерес возобладал в его уме над справедливостью, и плоды преступлений Лициния принесли ему прощение.

Лициний заслуживает того, чтобы здесь же упомянуть человека, схожего с ним по судьбе и богатству, но превосходившего его в жестокости. Ведий Поллион, вольноотпущенник, ставший римским всадником благодаря деньгам, довел роскошь до безумия. Но особенно ненавистным его делала чудовищная жестокость к рабам. Он держал в пруду мурен, которых кормил человеческим мясом, и обычным наказанием для рабов за малейшие провинности было быть брошенными в этот пруд связанными – на съедение прожорливым рыбам.

Этот варварский выскочка, однако, входил в число друзей Августа, что мало красит последнего. Однажды, когда император обедал у него, раб разбил хрустальный кубок и был тут же приговорен к смерти в пруду. Несчастный бросился к ногам Августа, умоляя не о жизни, а о менее ужасной казни. Август вступился за него, но надменный Ведий отказался слушать столь почтенную просьбу. Тогда император велел принести все хрустальные сосуды из буфета и сам разбил их на глазах у всех. Этот уместный урок смирил Ведия и спас раба.

Ведий умер в консульство Либона и Пизона, завещав Августу свое состояние. Среди его наследства была знаменитая вилла в Павсилипе [19] близ Неаполя. Он поручил императору возвести на свои средства общественное сооружение. Август, разрушив дом вольноотпущенника в Риме, построил на его месте портик, назвав его не в честь Ведия, а в честь Ливии. Но разве подобало Августу быть наследником человека, чье имя он стремился предать забвению?

Реты, народ этрусского происхождения, но уже несколько веков живший в Альпах (примерно на территории нынешних Гризонов), совершали набеги то на Галлию, то на Италию. Их жестокость была беспредельна: вместо мягких нравов ученой нации, от которой они происходили, они переняли обычаи, внушаемые диким климатом их новой родины, а от общения с варварами и сами стали варварами. В своих набегах они истребляли всех мужчин, вырезая их даже из чрева матерей – жрецы племени, руководствуясь столь же жестокими, сколь и сомнительными приметами, утверждали, что могут их «разглядеть».

Друз, младший из пасынков Августа, был послан усмирить этих варваров и в первых же битвах проявил свой талант полководца. Его победы принесли ему преторские отличия, а также памятник иного рода – не менее славный и более долговечный: прекрасную оду Горация [20], в которой поэт возвышенным слогом воспевает подвиги юного воина. Впрочем, он приписывает главную честь Августу [21], чьими уроками и примерами Друз был воспитан и стал достоин носить молнию царя богов.

Ретии, отбитые и разбитые, но не покорённые, призвали на помощь своих соседей винделиков. Война, став более значительной, а опасность – более серьёзной, заставила Августа решить, что Друзу нужна поддержка и соратник, и он отправил к нему его старшего брата Тиберия, которого до этого удерживал при себе в Галлии. Братья разделили силы и, вступив на земли варваров с разных сторон, захватили крепости, расположенные на вершинах неприступных скал, и дали несколько сражений. Тиберий даже одержал крупную победу, которая сломила гордый дух этих людей, больше ценивших свободу, чем жизнь, и заставила их, наконец, подчиниться. Чтобы приучить их к ярму, смягчая их нравы, их выселили с гор (по практике, примеры которой мы уже видели), поселили на равнинах, и страна успокоилась. Две основанные там колонии навсегда обеспечили её спокойствие: Дрозомаг на земле ретийцев и Августа (ныне Аугсбург) на земле винделиков. Этот второй поход также был воспет Горацием, с неизменным стремлением возвысить хвалу Августа над славой победоносных полководцев.

Читатель, вероятно, уже заметил – и я боюсь, что слишком явно даю ему это почувствовать, – что история становится сухой и малоинтересной из-за отсутствия записок, составленных умелыми руками. Так, из всего, что сделал Август во время своего пребывания в Галлии (если не считать некоторых распоряжений, касающихся войны с германцами, о чём мы расскажем далее), нам остаётся лишь упомянуть основание нескольких колоний, большинство из которых получили его имя, сочетав его разными способами со своими старыми названиями. Он основал их в Испании, основал их в Галлии. Некоторые старые города, желая выразить ему свою преданность и уважение, также пожелали носить его имя. Примером тому служит Бибракта, столица эдуев. Она сменила прежнее название на Августодун, из которого получился Отён.

Эдуи были древнейшими союзниками римлян среди галлов. Вероятно, именно это побудило Августа сделать их столицу центром учёности, своего рода Афинами Галлии. Он учредил там школу с преподавателями красноречия и литературы, чтобы дать галльским умам единственное, чего им недоставало, – образование и изящные знания. Этот государь любил науки и сам был в них весьма сведущ. Но можно предположить, что здесь присутствовал и политический расчёт. Он знал, что главная польза наук – смягчать нравы, делать людей менее строптивыми, более сговорчивыми, более восприимчивыми к внушениям покорности и повиновения. Его замысел удался. Галлы переняли нравы римлян вместе с их знаниями. Они не только оставались спокойными, но и прониклись привязанностью к империи, чему во многом способствовала школа в Отёне, ещё процветавшая более трёх веков спустя, при Константине и его детях.

В этом году Август вернул жителям Кизика свободу, которой лишил их шестью годами ранее.

М. Лициний Красс – Гн. Корнелий Лентул Авгур 738 год от основания Рима, 14 год до н. э.

Из двух консулов 738 года от основания Рима, Красса и Лентула, первый был внуком знаменитого Красса, а второй, носивший столь же прославленное имя, лично нам почти неизвестен, за исключением одного отрывка у Сенеки, который не даёт о нём особенно лестного представления. Он оказался в положении многих других знатных людей, обедневших из-за гражданских войн, и, не имея ни ума, ни таланта, явился к Августу без иных рекомендаций, кроме древнего знатного рода, стенавшего под гнётом нищеты. Август осыпал его благами, а поскольку Лентул был скуп, он так умело распорядился щедротами императора, что стал обладателем – или, точнее, хранителем – четырёхсот миллионов сестерциев. Любопытно, что он не считал себя особо обязанным Августу и, высоко оценивая собственные ораторские способности, жаловался, что этот принцепс причинил ему больше вреда, отвлекая от учёбы, чем добра своими благодеяниями. Однако ум его был столь ограничен и бесплоден, что, как говорит Сенека, даже у такого скряги, как он, легче было бы вытянуть деньги, чем слова. Так что, будь он справедлив к себе, он счёл бы, что получил от Августа второе благодеяние: тот заставил его отказаться от труда, в котором он лишь извёл бы себя, не собрав иного плода, кроме насмешек публики. Его богатства, накопленные с такой заботой, стоили ему жизни при Тиберии.

В течение года, обозначенного именами этих двух консулов, Рим не даёт нам ничего, кроме двух событий довольно маловажного значения.

При назначении курульных эдилов сочли, что были допущены какие-то погрешности в отношении ауспиций. Выборы провели заново, по обычаю, но – чего никогда не случалось – те же самые лица, чьё избрание сочли недействительным, были вновь выбраны и вступили в должность. Я отмечаю этот факт лишь как доказательство того, что от древних практик отходили довольно легко, хотя внешне продолжали соблюдать их до определённой степени.

Портик Павла, великолепное сооружение, о котором упоминалось в истории республики, сгорел в том же году. Благосостояние потомков основателя сильно пострадало из-за государственных переворотов, и они оказались недостаточно богаты, чтобы покрыть расходы на восстановление. Август, возглавив их друзей, взял это на себя; и, проявив достойную похвалы скромность, пожелал, чтобы восстановленный портик сохранил свое прежнее название без упоминания тех, кто его возродил.

На Востоке Агриппа поддерживал славу своей мудрости и доблести. Из трудов Иосифа Флавия мы знаем о справедливости и доброте его обращения с иудеями; и этот пример позволяет судить о том, как он вел себя по отношению к другим народам, подвластным Риму или находящимся под его защитой.

Ирод, который, несмотря на свои пороки, обладал выдающимися способностями, приобрел при Агриппе большое влияние и уважение. По рекомендации этого правителя римлянин даровал свою защиту иудеям, рассеянным по Малой Азии, где греки, из ненависти к народу, чье своеобразное богослужение осуждало их собственное, чинили им тысячи притеснений и унижений. Агриппа подтвердил права иудеев на гражданство в городах, где они проживали; запретил препятствовать им в отправлении их религии или даже принуждать их являться в суд в дни праздников. Он обеспечил им свободу пересылать в Иерусалим суммы, которые их благочестие побуждало жертвовать священному городу. Сам он посетил Иерусалим, где был великолепно принят Иродом, и принес там Богу торжественную жертву.

Воинская доблесть Агриппы нашла некоторое применение в беспорядках на Боспоре Киммерийском. Некто Скрибоний объявил себя внуком Митридата – неясно, на каком основании, ибо союз римского имени с таким происхождением трудно объяснить. Как бы то ни было, он предъявил права на Боспорское царство, оспаривая власть Асандра, который сам узурпировал его у Фарнака, как упоминалось в истории республики. Асандр, чтобы придать видимость законности своей узурпации, женился на дочери свергнутого им царя; и, будучи старше девяноста лет, спокойно правил своим небольшим государством, пока угроза со стороны Скрибония не вынудила его покончить с собой. Полемон, царь Понта, по приказу Агриппы приготовился атаковать Скрибония, но не успел начать войну, так как жители Боспора сами расправились с узурпатором. Однако они оставались под оружием, опасаясь подчиниться Полемону. Агриппа прибыл в Синопу, и один лишь страх перед его именем и мощью Рима подействовал на боспорцев так сильно, что они не осмелились оказать сопротивление. Они покорились; и Агриппа, женив Полемона на вдове Асандра, отдал ему Боспор в знак признания его брака с наследницей Митридата и Фарнака.

Он последовал своему скромному обычаю не писать сенату отчет об этом подвиге, а сообщил лишь Августу, который повелел устроить ему триумф. Агриппа, верный своим принципам, отказался от этой чести; и его пример стал законом. С тех пор римские полководцы получали лишь ornamenta triumphalia – то есть тунику, вышитую пальмовыми ветвями, пурпурную мантию, золотой венок и скипетр; сама же триумфальная процессия отныне устраивалась только для императоров и их детей.

Тиберий, который по праву рождения и как пасынок Августа имел все основания стать консулом, заслужил это звание и своими заслугами. Он был избран консулом на следующий год и занимал должность вместе с Варом, чье поражение в Германии впоследствии сделало его печально известным.

Тиберий Клавдий Нерон и Публий Квинтилий Вар Год Рима 769 / 13 г. до н. э.

При этих консулах Август вернулся в Рим, оставив Друза в Галлии для завершения переписи и подавления набегов германцев.

Еще помнили, как Гораций выражал всеобщую печаль по поводу отсутствия Августа. Его возвращение прошло по уже знакомому сценарию: сенат и народ изливали радость, а император проявлял сдержанность и скромность. Сенат постановил воздвигнуть алтарь в месте своих заседаний в благодарность богам за возвращение принцепса, а день его въезда в город объявить днем помилования для преступников, которые обратятся к нему. Август отказался от этих чрезмерных почестей и, по своему обыкновению, вошел в город ночью, чтобы избежать толпы, собравшейся его встречать. На следующий день он принял в своем дворце приветствия народа, затем поднялся на Капитолий и возложил перед Юпитером лавры, украшавшие его фасции. После этого он явился в сенат, чтобы, по примеру древних римских полководцев, отчитаться о том, как управлял государственными делами в провинции. Однако, поскольку он простудился, вместо того чтобы говорить самому, поручил квестору зачитать подготовленный по его приказу доклад.

Ослабление власти сената охладило прежнее рвение к получению сенаторского звания. Сыновья и внуки сенаторов, видя, что наследуют лишь титул, но не влияние своих отцов, разочаровались в этом некогда столь желанном отличии: одни не стремились войти в сенат, другие даже выходили из него, ссылаясь кто на недостаток средств, кто на мнимые недуги.

Август, для которого было важно сохранить достоинство первого сословия республики, не мог допустить, чтобы оно опустело от старинных имен, заполнившись новыми людьми, неспособными поддержать его блеск. Он решил лично удостовериться в справедливости причин, по которым многие отказывались от звания сенатора. Для этого он провел перекличку всех сенаторов, лично осмотрев тех, кто ссылался на плохое здоровье, и потребовав от тех, кто утверждал, что недостаточно богат, заявления об имущественном положении, заверенного клятвой и подтвержденного свидетелями. Таким образом он удержал в сенате многих, восполняя своими щедротами недостаток средств у тех, кто не был замешан в пороках, и признавая уважительными лишь телесные недостатки или болезни.

Он открыто заявлял о своем уважении к знати; и после богов [30] главным объектом его почитания были те выдающиеся мужи, которые своей доблестью вознесли Рим от столь малых и слабых начал до вершины величия. Вследствие этого он восстановил памятники, призванные увековечить память каждого из них, сохранив их имена, как я уже отмечал, и древние надписи; а также поместил статуи всех великих римских полководцев в двух портиках, обрамлявших построенную им форумную площадь. Эта последняя идея была прекрасна, а цель, которую преследовал принцепс, была еще благороднее. Он обнародовал декларацию [31], в которой заявлял, что, собирая в одном месте изображения всех великих людей, которых имел Рим, он стремился предложить гражданам образцы, по которым он сам и его преемники должны быть оценены и судимы. Помпей не был исключен из этой почести, возданной Августом доблести. Он счел неуместным оставить в зале заседаний сената, где был убит Цезарь, статую своего соперника; но еще менее позволительным ему казалось уничтожить ее, и он поместил ее под мраморной аркой напротив театра, построенного самим Помпеем.

Этот дух умеренности и благоразумия преобладал во всех поступках принцепса. Рекомендуя своих детей народу, он никогда не забывал добавить условие: «если они окажутся достойны». Он был недоволен, когда преждевременные почести вскружили голову его приемному сыну Гаю Цезарю, тогда еще ребенку, но уже проявлявшему большую надменность. Тиберий, усадивший его рядом с собой на играх, устроенных в честь возвращения Августа, получил выговор, как и весь народ, который встал, чтобы приветствовать Гая, и осыпал его бурными аплодисментами.

В сенате он не только допускал, чтобы его мнение не поддерживали, но и чтобы его активно оспаривали; и он не обижался, когда в некоторых случаях ему говорили, что сенаторам должно быть позволено свободно высказываться о делах республики.

С бесконечной мягкостью он воспринял замечание одного римского всадника, которого незаслуженно упрекнул. Август обвинял его в том, что тот растратил свое состояние, но всадник доказал, что, напротив, увеличил его. Император перевел разговор на другое, указав всаднику, что тот нарушает законы, оставаясь холостым. Тот ответил, что он женат и имеет троих детей; и тут же добавил: «В другой раз, Цезарь, когда захотите навести справки о честных людях, поручайте это честным людям [32]». Август осознал свою ошибку и промолчал.

Сисенна, которому в полном сенате ставили в вину дурное поведение жены, не побоялся обратиться к Августу и сказать, что женился на ней с его согласия и по его совету. Император был задет; и, будучи вспыльчивым, почувствовал, как в нем поднимается гнев, который он опасался не сдержать. Он встал с места, вышел из зала заседаний и вернулся лишь спустя некоторое время, предпочитая, как он признался друзьям, совершить нечто не вполне приличное, нежели дать гневу увлечь себя к какому-нибудь излишеству.

Видно, что он хорошо усвоил урок, преподанный ему Афинодором из Тарса. Когда этот философ прощался с ним, император попросил оставить ему на прощание какой-нибудь полезный совет для своего поведения. «Цезарь, – сказал Афинодор, – когда почувствуешь приступ гнева, прежде чем говорить или действовать, произнеси про себя все двадцать четыре буквы алфавита». Август прекрасно принял этот совет. Он взял философа за руку: «Останься со мной, – сказал он, – ты мне еще нужен».

Всем известен знаменитый поступок Мецената, который, видя его готовым осудить множество людей и не имея возможности пробиться к нему, написал на своих табличках два слова: «Surge, carnifex» («Встань, палач») – и бросил их ему. Август, отрезвленный столь сильным напоминанием, прервал заседание и покинул все дела с покорностью, еще более достойной восхищения, чем смелость его друга.

Умеренный и терпеливый в том, что касалось его самого, Август руководствовался теми же принципами в отношении тех, кого любил. Один обвиняемый пользовался поддержкой Мецената и Аппулея, первого как министра, второго как родственника императора. Обвинитель, не стесняясь в выражениях, напал на покровителей того, кого преследовал. Август, узнав об этом, явился на заседание. Он сел и просто сказал, что не одобряет, когда оскорбляют его друзей и родных; после чего удалился.

В этих разных проявлениях столь привлекательной мягкости узнаем ли мы того, кто в молодости пролил потоки крови и выделялся своей жестокостью даже среди самых жестоких людей? Перемена в Августе – один из самых удивительных фактов, какие только предлагает нам история всех времен. Нетрудно найти примеры счастливых натур, испорченных удачей, и особенно верховной властью; но чтобы она исправила дурных – это бесконечно редко.

Поверим ли мы даже, что перемена, проявившаяся в Августе, была подлинной, глубокой и исходила из искренней любви к добродетели? Его характер – тонкий, хитрый, в основе лицемерный – вызывает законные сомнения в искренности добродетельных проявлений его поведения. Я нахожу одну постоянную черту, объединяющую его добродетели и пороки: это жажда властвовать. Для достижения власти ему были нужны преступления, и он их совершал; чтобы удержаться у власти, когда он ее достиг, ему стала полезна добродетель, и он ее практиковал.

Впрочем, если он и не обладал добротой, которая усовершенствовала бы его самого, он был добр к другим: и его пример, с тех пор как он стал владыкой империи, можно смело предлагать в образец всем государям мира.

Когда, наконец, после смерти Лепида, в консульство Тиберия и Вара, освободилось место великого понтифика, Август присоединил этот титул ко всем прочим, которыми уже был облечен, и священную власть – к гражданской и военной. Он воспользовался своей новой властью, чтобы оградить народ от суеверий, способных волновать умы. По его приказу были тщательно собраны все книги по гаданиям и лжепророчествам, ходившие среди граждан, и их набралось более двух тысяч – все они были сожжены. Частным лицам даже запрещалось хранить у себя подобные книги дольше определенного срока. Те, у кого они находились, должны были сдать их городскому претору для проверки и решения коллегии пятнадцати. Сохранили только Сивиллины книги, да и то с выбором и разбором. А так как экземпляры их обветшали, Август распорядился, чтобы жрецы, отвечавшие за них, переписали их собственноручно, дабы не допустить ознакомления с ними непосвященных. Эти новые копии по его приказу поместили в позолоченные ларцы, которые он поставил под статую Аполлона.

Мы уже отмечали, что Август был рад, когда первые граждане государства отличались щедрыми тратами на общественную пользу или украшение. В этом году Бальб отпраздновал освящение театра, построенного на его средства и носившего его имя. Он получил не только народные аплодисменты, но и честь, дарованную ему Тиберием, тогда консулом, – первым высказывать свое мнение в сенате. Однако проницательные ценители больше восхвалят другой памятник великолепия Бальба. Он был уроженцем Гадеса и построил для своих соотечественников новый город рядом со старым, который был очень мал, а также морской арсенал на твердой земле напротив острова, где располагался город. Не могло быть более достойного применения огромным богатствам, которые он и его дядя приобрели, служа дому Цезарей.

Агриппа, вернувшись из восточных провинций в Рим, получил новое доказательство уважения и благосклонности Августа, который продлил его трибунскую власть еще на пять лет. Величие и высокое положение Агриппы казалось, таким образом, все более упрочивающимся. Но это было недолгим благом. Он приближался к концу своих успехов и своей жизни. Ибо, будучи немедленно отправлен против паннонцев, которые проявляли некоторое волнение, и умиротворив страну одним своим присутствием, по возвращении в Италию он был поражен болезнью в Кампании, которая унесла его в очень короткое время. Он умер в консульство Мессалы Барбата и Сульпиция Квириния.

М. Валерий Мессала Барбат. – П. Сульпиций Квириний. 740 г. от основания Рима. 12 г. до н. э.

Август, при первых известиях о болезни Агриппы, выехал из Рима, чтобы поспешить к нему. Но по дороге узнал о его смерти. Таким образом, все, что он мог сделать для столь верного друга, которому был так многим обязан, – это почтить его память великолепными похоронами, на которых сам произнес надгробную речь. И как при жизни он тесно связал его со своей личностью и семьей, так и после смерти пожелал, чтобы у Агриппы не было иной гробницы, кроме его собственной.

Агриппа был, несомненно, величайшим человеком своего времени – великим в войне, великим в мире. Он прославился как в морских, так и в сухопутных сражениях. Это он победил Секста Помпея; он сыграл главную роль в победе при Акции. Галлия, Испания, Восток, земли у Рейна и Дуная всегда видели его удачливым и торжествующим. Ему не хватало лишь искусных историков, которые бы умно изложили все детали его подвигов и военного руководства. В мирное время, всегда стремясь к общественному благу, полный благородных и возвышенных замыслов, он обессмертил себя сооружениями, превосходящими все, что когда-либо создавали частные лица. Способный занять первое место в республике, он занимал второе при Августе, став – исключительно благодаря своим заслугам – его зятем, коллегой и назначенным преемником.

Их неизменная дружба была честью для обоих. Агриппа культивировал благосклонность принцепса без низкопоклонства, а Август возвышал своего друга почти до своего уровня без всякого недоверия. Лишь одно облако ненадолго омрачило этот столь совершенный союз – и даже тогда можно сказать, что оба были достойны извинения. Неудивительно, что Август предпочел племянника другу; а Агриппа, в зарождающемся государстве, где преемственность еще не была установлена, не был неправ, с некоторой неохотой уступая положение, которым обладал.

Будучи другом принцепса, Агриппа также снискал любовь народа, но добрыми путями – без тщеславия и честолюбивых замыслов. Он стремился завоевать расположение граждан только для укрепления и обеспечения власти принцепса, а свое влияние у принцепса использовал для блага граждан. Умирая, в последнее доказательство своего великодушия, он завещал народу сады и бани, названные его именем, пользование которыми должно было быть бесплатным. В остальном, кажется, Август был его главным наследником и получил, в частности, Херсонес на Геллеспонте, принадлежавший Агриппе, – хотя неизвестно, на каком основании.

Как бы ни скорбел Август о потере такого друга, он мужественно перенес это горе. Печаль была всеобщей, и поскольку некоторые публичные празднества, назначенные на определенное время, оказались сразу после похорон Агриппы, сенаторы не желали их проводить и участвовать в играх и зрелищах, которые их сопровождали. Август лично председательствовал на гладиаторских боях и тем самым вернул все в привычный порядок.

У Агриппы было шестеро детей от двух жен. От Аттики, дочери Аттика, он имел Випсанию, которая была замужем за Тиберием и стала матерью Друза, единственного сына этого императора. От Юлии, дочери Августа, Агриппа имел трех сыновей – Гая и Луция Цезарей, а также Агриппу, который, родившись после смерти отца, был назван по этой причине Агриппой Постумом; и двух дочерей – Юлию, которая повторила распутство своей матери, и Агриппину, жену Германика, единственную из детей Агриппы, поддержавшую славу отца.

Тиберий. Смерть Агриппы возвысила Тиберия на ступень и приблизила его к Августу, чьим зятем он стал. Этот принцепс решил ввести Тиберия в свою семью, отдав ему в жены свою дочь, не из расположения, а по необходимости. Кажется, он его не любил, и глубокая скрытность пасынка не могла обмануть его проницательный взгляд. Он долго колебался, рассматривал другие варианты, даже римских всадников, особенно Прокулея, о котором уже не раз упоминалось. Но Августу нужен был помощник, который бы разделил с ним бремя управления, особенно в войнах с варварами. Друз был занят войной с германцами, где стяжал большую славу, как мы скоро расскажем. В то же время паннонцы, узнав о смерти Агриппы, начали новое волнение.

В таких обстоятельствах, при том что внуки Августа, усыновленные им, были еще малы, именно необходимость, а не свободный выбор заставила Августа сделать Тиберия своим зятем и опорой. Тиберий, со своей стороны, любил свою жену Випсанию, которая к тому же была беременна, и слишком хорошо знал о дурном поведении Юлии, поскольку та сама к нему приставала. Однако честолюбие взяло верх над всеми другими чувствами. Он развелся с любимой женой, чтобы взять ту, что заслуживала лишь его презрения и ненависти, но открывала ему путь к власти.

Сразу после свадьбы он получил приказ отправиться в Паннонию. Он легко усмирил ее с помощью скордисков, соседнего с паннонцами народа, схожего с ними по вооружению и способу ведения боя. Он отобрал оружие у побежденных и продал большую часть их молодежи для вывоза в далекие земли. В ознаменование этих подвигов сенат хотел присудить Тиберию триумф. Август проявил сдержанность и даровал ему лишь триумфальные украшения. По свидетельству некоторых писателей, цитируемых Светонием, Тиберий – первый, кому была дарована эта новая форма награды, введенная императорами вместо триумфа.

Честь литературы обязывает меня отметить, что Гай Вальгий, знаменитый поэт, восхваляемый Горацием и Тибуллом, стал суффект-консулом в год, когда ординарными консулами были Мессала Барбат и Квириний.

Примечания:

[1] СВЕТОНИЙ, «Август», гл. 38.

[2] ГОРАЦИЙ, «Сатиры», II, 1.

[3] Пятьдесят тысяч ливров = 79 519 франков 10 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[4] 159 038 франков 20 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[5] 198 797 франков 70 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[6] 238 557 франков 25 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[7] ГОРАЦИЙ, «Оды», II, 6.

[8] См. «Римскую историю», кн. XXVIII, §1.

[9] См. «Римскую историю», кн. XXVII.

[10] 40 франков 94 сантима по расчёту г-на Летронна.

[11] 61 франк 36 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[12] 198 франков 78 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[13] 397 франков 60 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[14] ТАЦИТ, «Анналы», I, 54.

[15] СВЕТОНИЙ, «Август», гл. 42.

[16] Говоря так, я объединяю войны в Германии и Паннонии. Они шли одновременно, и одна послужила поводом и поддержкой для другой.

[17] СВЕТОНИЙ, «Август», гл. 89.

[18] ГОРАЦИЙ, «Оды», IV, 8.

[19] Греческое слово, означающее «отдых», «освобождение от забот» (remissio curarum). Корни: παύω (прекращаю) и λύπη (боль или забота).

[20] ГОРАЦИЙ, «Оды», IV, 4.

[21] ГОРАЦИЙ, «Оды», IV, 4.

[22] ГОРАЦИЙ, «Оды», IV, 14.

[23] ГОРАЦИЙ, «Оды», IV, 14.

[24] Мемминген в Швабии, согласно Ла-Мартиньеру.

[25] СЕНЕКА, «О благодеяниях», II, 27.

[26] СЕНЕКА, «О благодеяниях», II, 27.

[27] Пятьдесят миллионов ливров турнуа = около 82 000 000 франков по расчёту г-на Летронна.

[28] СЕНЕКА, «О благодеяниях», II, 27.

[29] СЕНЕКА, «О благодеяниях», II, 27.

[30] СВЕТОНИЙ, «Август», гл. 31.

[31] СВЕТОНИЙ, «Август», гл. 31.

[32] МАКРОБИЙ, «Сатурналии», II, 4.

[33] Современная Венгрия в значительной степени соответствует древней Паннонии.

ВОЙНА С ГЕРМАНЦАМИ. 740 год от основания Рима. 12 год до н.э.

Я уже не раз упоминал о войне, которую Август вел против германцев. Но так как до сих пор она давала нам мало фактов, я откладывал ее описание, пока она не стала более интересной. 740 год от основания Рима стал началом подвигов, благодаря которым Друз снискал славу и титул одного из величайших полководцев эпохи Августа. Материал был бы богат, если бы нашелся историк, способный достойно его изложить, или если бы до нас дошли труды тех, кто справился с этой задачей. Прежде чем собрать и представить читателю те немногие сведения, которые у нас есть, я считаю уместным дать краткое описание Германии, ее народов и их древних нравов. Тацит, посвятивший этому отдельный трактат, будет моим главным источником. Цезарь не оставил столь подробных сведений – да и не мог. Этот обширный край, куда он первым из римлян проник, но не углубился далеко, был в его время гораздо менее изучен, чем во времена Тацита.

Германия в представлении древних не совпадала с современными границами Германии. Она отделялась от Галлии Рейном, от Реции и Паннонии – Дунаем, от сарматов на востоке – Вислой. На севере Тацит простирает ее до пределов, известных римлянам в той части света, включая земли, которые наши географы называют Скандинавией. Эта огромная территория была населена множеством народов, некоторые из самых известных будут упомянуты далее с их наиболее примечательными чертами. Начну с общей характеристики всей нации.

Название «германцы» не было исконным именем этих народов. Оно дано им галлами, жившими на левом берегу Рейна, которые, испытав их доблесть, выразили этим словом ужас, внушенный им этими воинами. Именно таково значение слова Germani [1]. Победители приняли имя, которое приносило им славу, а римляне, узнав его от галлов, сделали его знаменитым и сохранили на века.

О своем происхождении германцы рассказывали сказки, запечатленные в древних песнях – единственных исторических памятниках, известных варварам всех стран и времен. Я не буду на них останавливаться. Отмечу лишь, что при всем разнообразии племен единство их происхождения проявлялось в чертах, общих для всей нации и отличавших ее от других, – не только в склонностях и образе жизни, но и во внешнем облике.

Германцы имели голубые глаза, взгляд свирепый, волосы длинные и огненно-рыжие, тела крупные и сильные, способные к кратковременным усилиям, но не выносившие продолжительного труда. Суровый климат закалил их против холода, скудная почва приучила терпеть голод – хотя земля была скорее необработанной, чем бесплодной. Жару и жажду они переносили плохо. Это сходство сохранялось у всех, поскольку их кровь была чистой, без примесей. Грозные в войне, обитая в бедной и суровой земле, они не имели ничего, что могло бы привлечь иностранцев к торговле с ними, а тем более к поселению среди них [2]. Сами они, мало стремясь к богатству или расширению, обычно оставались в пределах родины.

Все они любили войну – и любили ее ради нее самой. Они не искали в ней ни богатств, которых не знали, ни обширных владений, поскольку считали славой окружать себя пустынными землями: по их мнению, это свидетельствовало о превосходстве над изгнанными народами и защищало от внезапных набегов врагов. Движение, действие, жажда славы – вот что привлекало их в войне.

Между галлами и германцами существовало давнее соперничество в этом отношении. Цезарь отмечает, что в древнейшие времена галлы имели преимущество: их колонии проникали в Германию и захватывали силой многие области, которые удерживали за собой. Позже галлы, изнеженные торговлей с римлянами, богатством и роскошью, уступили германцам, чья суровая, бедная и трудовая жизнь поддерживала телесную силу и дух. Отсюда – завоевания германцев на левом берегу Рейна; но вглубь Галлии они не проникли, остановленные и отброшенные римским оружием. Они удержались лишь на окраинах, заселив их так плотно, что вся эта земля от Базеля до устья Рейна стала называться Германией и была разделена Августом на две провинции с этим названием.

Их страсть к войне была так сильна, что если какой-либо народ слишком долго пребывал в мире, молодежь, полная нетерпения, не вынося покоя и жаждая отличиться в битвах, либо отправлялась искать войну за границей, либо упражнялась в набегах на соседей. Разбой за пределами собственной земли не считался у них позорным, а, напротив, почитался полезным и почетным способом занять юношей и изгнать праздность.

Эта гордая нация не знала иного занятия, кроме войны и оружия. Даже охота занимала их мало [3]. Земледелие они считали низким ремеслом, ценным лишь по необходимости. Они стыдились добывать трудом то, что могли завоевать кровью [4]. Поэтому в мирное время они предавались полному безделью. Еда, питье и сон составляли все их занятие. Домашние заботы они оставляли женщинам, старикам и самым слабым в доме. Самые храбрые и сильные мужчины считали достойным себя лишь ничего не делать. «Странное противоречие, – замечает Тацит [5], – в характере этих народов, врагов покоя и любителей лени».

Даже в глубоком мире они не расставались с оружием. Общественные и частные дела они решали вооруженными. Первое вручение оружия юноше происходило торжественно, с одобрения всего племени. На общем собрании вождь, отец или родственник представлял его, и с согласия присутствующих вручал ему щит и копье. Этот обряд заменял у них римское облачение в тогу зрелости и был первой ступенью к почестям. До этого момента юноша принадлежал семье, теперь он становился членом государства.

Те, кого древнее дворянство или великие заслуги их отцов делали более достойными уважения, с самых юных лет сразу занимали положение вождей и князей в своей родной местности. Другие молодые люди примыкали к какому-нибудь храброму и прославленному воину, образуя его свиту. Не было бесчестьем присоединиться таким образом к знатному человеку и в некотором роде стать частью его дома. Эта свита представляла собой военный отряд, где существовали звания, распределяемые вождем согласно его оценке заслуг каждого – мощный стимул для соревнования среди молодежи, равно как и сами предводители отрядов соперничали между собой, у кого свита будет более ловкой и многочисленной. В этом была их слава, в этом была их сила. Ничего не было для них более желанным, чем окружить себя блистательной молодежью, которая служила им украшением в мирное время и опорой на войне. Исходящий от них блеск распространялся даже среди соседних народов, от которых они получали посольства, дары, и иногда одной лишь внушаемой ими трепетной славой могли закончить войну в свою пользу.

Эта храбрая молодежь действительно давала повод опасаться того, кто ею командовал. Ибо в бою, если вождю было позорно уступать в доблести врагам, то и членам его свиты было столь же позорно не равняться с ним в храбрости. Особенно возвращаться живыми из сражения, в котором пал их вождь, считалось вечным позором для тех, кто был к нему привязан. Первым и главным пунктом их обязательства была защита вождя, спасение его от опасностей и прославление его своими подвигами. Вожди сражались ради победы, молодежь сражалась ради своего вождя.

Вся эта свита жила за счет того, кому служила, находя у него стол без изысков, но обильный. Это уже было значительным расходом. Но, кроме того, вождь должен был вознаграждать храбрость своих людей, проявлять щедрость необычными дарами. Для этого война была его главным ресурсом. Ему нужно было в непрерывных походах, набегах и грабежах находить средства для таких больших расходов. В этом ему также помогали добровольные подношения жителей его округа, которые преподносили ему скот и зерно – дань столь же полезная, сколь и почетная для получающего. Но самыми славными и трогательными дарами были те, что иногда приходили от соседних народов, как я уже говорил, выдающимся вождям, чье имя было широко известно в округе. Эти дары, которые они получали благодаря уважению и восхищению их доблестью, состояли из боевых коней, великолепных доспехов, украшенных уздечек. «Мы научили их в последнее время, – говорит Тацит, – принимать также и деньги».

Все военное достоинство германцев заключалось в их храбрости. Среди них не следовало искать ни дисциплины, ни военной науки, ни продуманного вооружения. Какая могла быть дисциплина в войске, чьи военачальники не имели права налагать наказания? Их пример, а не власть приказа заставлял солдат следовать за ними. Если они проявляли доблесть, если шли впереди рядов в самой гуще битвы, восхищение обеспечивало им повиновение. Но им не дозволялось ни казнить, ни заковывать в цепи, ни подвергать солдат побоям. Это право было только у жрецов. И даже тогда они не должны были представлять применяемые ими строгости как кару или действовать по приказу военачальника. Этот народ, чрезвычайно ревнивый к своей свободе, соглашался повиноваться только своим богам. Жрецы, наказывая виновного, ссылались на мнимые божественные внушения, прикрываясь волей бога войны и битв.

Метод формирования различных подразделений их армии давал их природной храбрости мощную поддержку, но вряд ли способствовал дисциплине. Они не были организованы в полки под командованием офицеров, распределявших солдат по потребностям службы. Все, кто принадлежал к одной семье, к одному роду, собирались в отряды, эскадроны, батальоны; их жены и дети сопровождали их на войну. Крики одних, плач других, слышимые бойцами, поддерживали их в опасностях. Для них это были самые уважаемые свидетели, самые лестные панегиристы. Они показывали своим женам и матерям полученные раны, и те без страха считали их, высасывали кровь. Они приносили им подкрепление в бою, воодушевляли их своими увещеваниями. Часто видели, как они возвращали мужество уже потрясенным войскам, заставляли их снова идти на врага нежными и настойчивыми просьбами, своей твердостью, становясь перед беглецами, чтобы остановить их, или упреками в том рабстве, которому они скоро подвергнутся, живо рисуя его перед их глазами. Здесь вспоминается, что совершили в этом роде женщины тевтонов и кимвров и как в своем ужасном поражении довели мужество до ярости.

Все это было очень способно создавать отважных бойцов, но не дисциплинированных солдат. Эти родственные объединения можно рассматривать как отдельные отряды, имевшие свои интересы, мешавшие согласованности действий. Каждый предводитель отряда обладал властью, присущей ему лично, а не исходящей от верховного командующего; это было случайное соединение, где каждая часть представляла собой целое.

Я говорил, что у германцев не было военной науки. Эта наука требует столь глубоких размышлений и сочетания столь многих искусств, что варвары никогда не были способны к ней.

Что касается их вооружения, оно было очень простым. Немногие имели мечи или длинные копья. Обычно они пользовались только дротиками, германское название которых – framea – перешло в латинский язык. Их наконечники были короткими и узкими; они служили для двух целей: их метали издали и использовали в ближнем бою. У конницы не было другого наступательного оружия. Пехотинцы добавляли к ним стрелы, которые они метали с большой силой на значительное расстояние. Из защитного вооружения они знали почти только щит. Шлемы и панцири были среди них очень редки. Большинство сражалось полуголыми или прикрытыми лишь легкой одеждой. Их знаменами были изображения зверей, почитаемых в их лесах, откуда их выносили на войну.

Их лошади не отличались ни красотой, ни быстротой, но прекрасно переносили усталость, к которой их приучали постоянными упражнениями. Их не обучали манежной езде. Германцы умели лишь гнать их вперед или поворачивать направо, так что, следуя друг за другом, они выстраивались в круг. Они ездили на них без седел и считали использование седел настолько изнеженным, слабым и постыдным, что презирали всадников, которые ими пользовались, и не боялись атаковать их, даже если те превосходили числом. В боях они часто спешивались, оставляя лошадей, приученных стоять на месте, и возвращались к ним при необходимости. Этот способ сражаться не был изощренным. В целом пехота составляла главную силу их войск, поэтому они смешивали пеших воинов с конницей – практика, отмеченная и одобренная Цезарем, как я уже упоминал в другом месте.

Идя в бой, они воодушевляли себя песнями, восхвалявшими древних героев и призывавшими подражать им. Эти песни также служили предзнаменованием исхода битвы. По силе и характеру звука, возникавшего от слияния их голосов, они судили о своих страхах или надеждах. Легко догадаться, что гармонии в их пении было мало. Грубый звук, хриплый рокот, усиленный отражением от щитов, которые они подносили ко рту, – вот что услаждало их слух и предвещало победу.

Как бы храбры ни были германцы, они не стремились держать строй или твердо стоять на позициях. Отступить, чтобы затем снова броситься в атаку, не считалось у них позором, а, напротив, проявлением ума и ловкости. Однако потерять щит в руках врага было недопустимо. Это, как и у всех древних народов, считалось величайшим бесчестьем. Те, кто совершил такой позор, не допускались ни к религиозным обрядам, ни к собраниям, и многие в таких случаях предпочитали добровольную смерть.

Таковы были германцы в военном деле, и я начал с этого, потому что война была их страстью, их состоянием и самой яркой чертой их характера.

Их религия была весьма грубой и неоформленной. По словам Цезаря, они почти не имели религии и не знали других богов, кроме видимых – Солнца, Огня, Луны, – не принося им жертв и не имея посвященных жрецов. Вероятно, Цезарь был не совсем точен: германцы действительно не строили храмов. Как и персы, они считали, что божественную величину нельзя заключать в стены зданий или придавать ей человеческий облик. Свои обряды они совершали в глубине лесов. Тишина и тень деревьев создавали святилища, наполнявшие их благоговейным страхом, и чем меньше они видели, тем сильнее был их трепет.

Но, помимо божеств, названных Цезарем, германцы, согласно Тациту, почитали и невидимых богов, таких как Меркурий и Марс, а также обожествленных героев, например Геракла. Даже египетская Исида почиталась свевами, хотя неизвестно, как этот культ проник так далеко от родины. Судя по корабельной форме ее изображений, он был заимствован.

Меркурий был их главным богом, и в определенные дни ему приносили человеческие жертвы. Марсу и Гераклу жертвовали лишь кровь животных. Последний, как у греков и римлян, олицетворял доблесть, и перед битвой германцы пели его хвалу как самого отважного из героев.

Гадания и предсказания пользовались большим доверием у этих грубых народов. Жребий, полет и крики птиц были их способами узнать будущее, как и у многих других народов. Но у них был и свой уникальный метод – гадание по лошадям. В священных рощах паслись белые лошади, которых не использовали для работы. Когда нужно было узнать волю богов, их запрягали в священную колесницу, и жрец с вождем наблюдали за их ржанием и движениями, считая это знамениями. Это был самый уважаемый вид гадания, и даже знать верила в него. Жрецы считались лишь слугами богов, а лошади – их доверенными.

Был у германцев и другой способ предсказать исход войны: они брали пленного и заставляли его сражаться против своего воина, каждый в своем вооружении. Исход поединка считался предзнаменованием. Вероятно, отсюда происходят знаменитые поединки, в которых отличились Т. Манлий и М. Валерий, получившие прозвища Торкват и Корв.

Тацит также упоминает, что германцы верили в святость женщин и их способность толковать волю богов. Они доверяли пророчицам, а если их предсказания сбывались, почитали их как богинь – искренне, в отличие от римлян, обожествлявших императоров, зная, что те обычные люди, и часто худшие.

Одной из таких пророчиц была Веледа, дева, правившая у бруктеров. Она жила в высокой башне, редко показывалась и передавала предсказания через родственника, чтобы усилить свой авторитет.

Нельзя не упомянуть, что даже у этого варварского народа сохранялась вера в бессмертие души, как у галлов: они считали, что после смерти переходят в лучшую жизнь.

Что касается управления, оно отражало их любовь к свободе. Всё было выборным. Тацит пишет, что они выбирали королей из знати, а военачальников – из храбрейших. Цезарь дополняет: в мирное время у племени не было общего вождя, каждое племя управлялось своими старейшинами (вероятно, тех Тацит называет королями). На войне они объединялись и выбирали общего командира.

Власть этих вождей в армии была ограничена, как и власть королей в мирное время. Решения принимались большинством голосов. Мелкие вопросы решал совет знати, важные – народное собрание.

Общие собрания были назначены и, если не возникало какой-то внезапной и непредвиденной необходимости, проводились в новолуние и полнолуние, которые суеверие считало самыми благоприятными временами. Возможно, вследствие этого почитания луны германцы, как и галлы, считали ночи, а не дни, словно ночь была главной частью суточного цикла. Возможно также, что этот обычай, сохранившийся у других народов, особенно у евреев, имел более почтенное происхождение и изначально восходил к самому порядку творения, согласно которому, как мы узнаём из Священного Писания, ночь предшествовала дню.

Собрание долго не начиналось. Враги всякого принуждения и, возможно, медлительные по характеру, германцы не знали, что значит точно являться на назначенное место. Проходило два-три дня в ожидании опаздывающих. Когда толпа решала, что собралось достаточно людей, все рассаживались с оружием, как было у них принято; и жрецы, которые здесь ещё обладали принудительной властью, требовали тишины. Затем король или вождь племени, либо кто-то из тех, кто выделялся знатностью происхождения, возрастом, храбростью или красноречием, брал слово – не для того, чтобы издать закон, а чтобы предложить совет, который считал наилучшим. Если его мнение не нравилось, собравшиеся отвергали его неодобрительным ропотом. Если же оно находило отклик, все начинали потрясать и размахивать своими дротиками. Аплодировать оружием было у этого воинственного народа самым лестным способом выразить одобрение оратору.

В этом верховном суде разбирались также уголовные дела. В зависимости от характера преступлений наказания были разными. Предателей родины и дезертиров вешали на деревьях; трусов, бежавших с поля боя, и тех, кто опозорился развратом, топили в болотистых топях под решёткой. Германцы хотели, чтобы возмездие за тяжкие преступления было явным, а позорные поступки, по их мнению, заслуживали того, чтобы быть погребёнными под водой.

Преступления, затрагивавшие только частных лиц, не карались столь сурово. Виновный, даже в случае убийства, отделывался определённым количеством лошадей или скота, которое варьировалось в зависимости от статуса потерпевшего и делилось между королём и общиной с одной стороны, и потерпевшим (или теми, кто требовал отмщения за его смерть) – с другой. Эта чрезмерная снисходительность встречается также в законах франков, бургундов и других германских народов, поселившихся в Галлии, с той лишь разницей, что, поскольку деньги к тому времени стали у этих народов более распространёнными, штрафы за увечья или даже убийства исчислялись определённым количеством монет.

Остаётся рассказать об образе жизни германцев в частной жизни, их имуществе, домашних обычаях, развлечениях и зрелищах. Мы увидим, что во всех этих аспектах их нравы были весьма варварскими, такими, какие простая и грубая природа может установить среди людей, управляемых чувственными впечатлениями и ограниченных узким кругом окружающих их предметов.

Они жили в стране, достаточно плодородной, если не для культур, требующих тепла, и тем не менее вся Германия, ныне столь густонаселённая, в те времена была покрыта лесами и большими озёрами. Герцинский лес, столь прославленный у древних, имел в ширину, по словам Цезаря, девять дней пути. Ибо германцы не умели измерять расстояния иначе и не знали дорожных мер. Его длина была огромной: он простирался через всю Германию от Рейна до Вислы, извиваясь, так что после шестидесяти дней пути не удавалось найти его конец.

Жители оставляли землю невозделанной, хотя она могла бы их обогатить. Лишь необходимость заставляла их обрабатывать часть её, чтобы получить зерно. Это была единственная дань, которую они требовали от земли. Ни садов, ни фруктов, ни заботы о лугах. Они даже не знали названия осени, не говоря уже о её дарах. Зима, весна и лето делили их год. Они не привязывались даже к той части земли, которую обрабатывали, чтобы стремиться к собственности. Поле, вспаханное ими один год, затем бросалось первому желающему, пока сокращение запасов не заставляло их идти пахать другое.

Эта практика была не просто обычаем, введённым нравами: это был закон, за соблюдением которого следили магистраты. Они обосновывали его разными причинами, проистекавшими из любви к войне и понимания преимуществ простой и бедной жизни. Они говорили, что, если позволят гражданам владеть наследственными участками, то боятся, как бы вкус к земледелию не притупил вкус к оружию; как бы не возникло желание расширить владения, что открыло бы двери несправедливости сильных по отношению к слабым; как бы люди не привыкли строить с большей тщательностью и вниманием к удобствам; как бы любовь к деньгам, источник раздоров и ссор, не проникла в сердца. Наконец, они ссылались на преимущество более лёгкого управления простым народом, который не мог не быть доволен своей долей, видя её равной доле самых могущественных. Этот образ мыслей, хотя и осуждаемый примером всех цивилизованных народов, возможно, не заслуживает того презрения, с которым мы к нему относимся: по крайней мере, нельзя отрицать, что он весьма способствует поддержанию мужества, ненависти к тирании и рвения к свободе.

Их скот – мелкий, тощий, некрасивый, но в большом количестве – составлял всё их богатство. У них либо не было золота и серебра, либо они не придавали им значения. Тацит утверждает, что если у них и видели серебряные изделия, подаренные посольством или присланные каким-нибудь иностранным князем, они ценили их не больше, чем глиняную посуду, которой обычно пользовались. Однако те, кто жил по соседству с римлянами, ценили золото и серебро для удобства торговли. Именно это единственное обстоятельство придавало этим металлам цену в их глазах, и они предпочитали серебряные монеты, так как они были удобнее для народов, которым нечего было продавать и покупать, кроме вещей малой важности. В глубине Германии торговля велась с полной простотой древних времён – путём обмена товарами.

Те, кто жил на побережье Балтийского моря у Вислы (Тацит называет их эстиями), получали от моря драгоценный дар, который в других руках мог бы стать источником богатства. Я говорю о янтаре, который римляне ценили чрезвычайно высоко. Море выбрасывало его частицы на берег, и эстиям оставалось лишь собирать их. Из-за его прозрачности они называли его глессум (glessum), что на их языке означало «стекло». Долгое время они пренебрегали им, считая морским отбросом. Роскошь римлян научила их ценить его. Увидев, что янтарь стал предметом спроса, варвары стали собирать его тщательнее, но привозили его в сыром виде, без какой-либо обработки, и удивлялись той цене, которую за него получали.

Во времена Тацита природа янтаря была неизвестна. Он полагал, что это своего рода смола или камедь, вытекающая из деревьев в море и там затвердевающая. Современные натуралисты установили, что это битуминозное вещество, образующееся в земных жилах, откуда оно попадает в море и затвердевает. Его находят не только в Пруссии, но и в Провансе, Италии и Сицилии.

Зерно, как мы уже говорили, составляло часть пропитания германцев. В остальном они питались молоком, сыром, мясом своего скота и дичью, добытой на охоте. Без изысков, без утончённости, не зная ни приправ, ни рагу, они ели лишь для утоления голода. Их обычным напитком было пиво, и Тацит приписывает употребление вина только тем, кто жил близ Рейна и мог легко его приобрести. Однако он отмечает поразительную слабость этого народа к вину. «Если потакать этой склонности, – говорит он, – и снабжать их вином в желаемом количестве, то эти народы, которых так трудно победить оружием, не устоят перед пороками и будут легко покорены». Свевы, занимавшие значительную часть Германии, осознавали эту опасность и, чтобы предотвратить её и не размягчиться от опьяняющего напитка, во времена Цезаря запрещали ввоз вина в свою страну.

В образе жизни германцев не было и следа тех занятий, которые привычны для нас. У них не было ни учёных, ни ремесленников, ни чиновников, ни дельцов. Они охотно спали до самого утра. После сна они принимали ванну, чаще всего горячую (во времена Тацита), – изнеженность, которая, несомненно, проникла к ним благодаря общению с римлянами и противоречила прежней германской суровости. Цезарь свидетельствует, что их обычаем было купаться в реках, и можно вспомнить, что мы уже упоминали о их практике окунать новорождённых в Рейн. После купания они ели простую и грубую пищу, какую я уже описал. Затем они выходили по делам или, что случалось чаще, отправлялись на пир. Там пили без меры: никто не стыдился провести в пьянстве день и ночь. Неумеренность часто приводила к ссорам, которые не ограничивались словами. Буйные и всегда вооружённые, они легко пускали в ход кулаки. Раны и убийства нередко завершали пиршества, начатые весельем и радостью.

За этими пирами они обсуждали самые серьёзные дела: примирение врагов, браки, избрание вождей, вопросы войны и мира. Никакое другое место не казалось им более подходящим для откровенных разгов и воодушевления умов великими и благородными идеями. Простые и прямодушные по характеру, не знавшие лукавства и притворства, они под влиянием веселья и хмеля раскрывали свои души. На следующий день они собирались снова и, зная мнение каждого, холодно взвешивали всё, что было сказано накануне. Так они считали, что действуют в нужный момент: совещаются, когда не способны притворяться, и принимают решения, когда уже не рискуют ошибиться.

Ни один народ не доводил права и обычаи гостеприимства до такой степени. Отказать в крове и пище любому смертному считалось у германцев преступлением и почти святотатством. Каждый был желанным гостем и принимался как можно лучше, по мере возможностей хозяина. Если же запасы иссякали, хозяин вёл гостя к ближайшему соседу, и оба принимались там с той же радушной простотой. Знакомый или незнакомый – для обязанностей гостеприимства не было разницы. Когда гость уходил, было в обычае дарить ему вещь, которая ему понравилась, и точно так же они сами просили у него что-нибудь из его снаряжения. Этот обмен дарами был для них приятен, но не связывался с чувствами благодарности. Они не требовали признательности за подаренное и не считали себя обязанными за полученное.

Германия, ныне наполненная множеством прекрасных городов, в те времена не имела ни одного. Это не значит, что германцы подражали кочевым скифам, чьи передвижные жилища состояли лишь из повозок, на которых они перевозили свои семьи. У них были дома, образующие поселения, но эти поселения не были скоплением смежных строений. Каждый дом стоял отдельно, представляя собой самостоятельное целое. Человек селился там, где ему нравилось – близ леса, источника или пашни. Там он строил жилище, не используя ни камня, ни черепицы, а лишь грубо обтёсанные брёвна, не заботясь ни о красоте, ни об удобстве. Лишь некоторые части дома покрывались, по словам Тацита, землёй такой чистой и блестящей, что она напоминала краску. Быть может, это была обожжённая глина, похожая на фаянс? Германцы также выкапывали подземные пещеры, покрывая их толстым слоем навоза. Это служило им убежищем от холода и хранилищем для зерна на случай вражеских набегов.

Отсюда видно, что германцы не были привязаны к определённому месту. Никаких собственных полей, неуклюжих домов, заслуживающих скорее название хижин, никакого имущества, кроме скота – всё это делало их по-настоящему свободными. Поэтому не только отдельные люди и семьи, но и целые народы переселялись с такой же лёгкостью, с какой парижанин переезжает с одной улицы на другую. Вот почему так трудно определить границы различных германских племён: они постоянно менялись.

В своей одежде германцы были так же просты, как и во всем остальном. Почти полуголые, они покрывались лишь своего рода кафтаном, который спереди застегивали пряжкой или иногда даже колючкой; и в таком виде они проводили целые дни у огня. Более богатые уделяли этому немного больше внимания. Их одежда была примерно такой же, как и наша сегодня, то есть облегающей тело и подчеркивающей его форму. Они также использовали шубы и ценные меха, особенно те, кто жил в глубине страны и северных регионах; и дополняли их украшениями из крупной рыбы, которую добывали в водах Германского и Балтийского морей.

Одежда женщин не отличалась от мужской, за исключением того, что они чаще использовали лён, украшенный полосами пурпура. Они не знали рукавов; их руки и грудь оставались открытыми – обычай, мало соответствующий скромности и добродетели, которыми они в остальном славились.

Брак у германцев был целомудренным, и именно в этом отношении их нравы, по мнению Тацита, заслуживали наибольшей похвалы. Многоженство у них было неизвестно, за исключением некоторых князей, чьи союзы искали с особым рвением и почтением. Муж дарил жене приданое, но его подарки не были связаны с роскошью, украшениями или изысками. Это была упряжка волов, конь с уздечкой и удилами, щит, копье и меч. В свою очередь, жена приносила мужу какую-нибудь часть доспехов. Это создавало между супругами самую крепкую и священную связь. Ни гадания, ни бог Гименей, ни жертвенные обряды не почитались у римлян так сильно.

Природа подарков, которые делал муж, содержала важный урок для жены. Они напоминали ей, что она не должна считать себя освобожденной от мужества и риска из-за своего пола; что в мирное и военное время её судьба будет такой же, как у мужа, и она должна проявлять такую же отвагу; что ей предстоит делить с ним тяготы и опасности и быть с ним до конца жизни. Поэтому эти драгоценные символы бережно хранились женщиной, чтобы однажды передать их невесткам через своих сыновей, а те, в свою очередь, передали бы их своим потомкам на тех же условиях.

Поведение германских женщин в браке соответствовало этим суровым и благородным обязательствам. Лишенные соблазнов, не знающие ни зрелищ, ни развратных пиршеств, они хранили нерушимую целомудренность. Мужчины и женщины одинаково не знали искусства тайной переписки – источника стольких соблазнов. Однако если какая-то женщина опозорилась прелюбодеянием, наказание следовало незамедлительно, и муж сам был её судьей и палачом. В присутствии обеих семей он обрезал волосы виновной, раздевал её и, выгнав из дома, гнал её по всей деревне, избивая. Никакого снисхождения или прощения в этом не было. Ни красота, ни молодость, ни богатство не могли избавить её от позорного наказания или помочь ей найти нового мужа.

Закон супружеской верности у некоторых германских народов доходил до требования единобрачия. Девушки принимали звание жены только раз и навсегда. Они получали одного мужа, как одно тело и одну жизнь. Этим хотели пресечь безрассудные желания и надежды, выходящие за пределы жизни супруга, который раз и навсегда определял статус и обеты своей жены.

Добровольное соблюдение этого обычая заслуживает похвалы. Но принудительное его исполнение может показаться жестоким и несправедливым, тем более что оно не было равным для обоих полов. Герулы, по свидетельству Прокопия, доводили его до невыносимой жестокости: жена должна была удавиться на могиле мужа, иначе её ждала бесчестная и позорная жизнь. Так мужчины, особенно варвары, не знают меры даже в хорошем.

Ограничивать число детей или убивать новорожденных германцы, верные закону природы, считали ужасным преступлением. Как отмечает Тацит, у них нравы имели больше силы, чем самые мудрые законы у других народов. Законы греков и римлян в этом важном вопросе были порочны, поскольку позволяли отцам выбрасывать и убивать детей, исходя из ложного принципа, что тот, кто дал жизнь, вправе её отнять. Но только Бог даёт жизнь и только Он может её отнять без иных причин, кроме Своей воли.

Забота о воспитании была известна лишь у цивилизованных народов. У германцев дети бегали голыми, грязными и неопрятными, как дети самых бедных крестьян. Тело их крепло от того пренебрежения, с которым относились к их душе и разуму. Как отмечает Цезарь, поскольку их ни в чём не принуждали, не заставляли учиться и давали полную свободу следовать природному стремлению играть и двигаться, это стало одной из главных причин их высокого роста и силы, вызывавших восхищение у южных народов.

Каждого ребёнка кормила грудью мать, а не отдавала рабыням или наёмным кормилицам. Дети хозяина воспитывались вместе с детьми рабов без различия: они вместе пасли стада, спали вперемешку на земле – всё было общим, пока с возрастом добродетель не проявляла разницу в происхождении.

Их не спешили женить, и это делало их браки более плодовитыми, а детей – более крепкими.

Племянники по сестре пользовались у дяди таким же уважением и любовью, как и его собственные дети. Он даже, по какой-то странной прихоти, часто отдавал им предпочтение. Однако наследниками каждый назначал своих детей, а при их отсутствии – ближайших родственников. Братья, дяди по отцу или матери в расчет не принимались. Обычай завещаний у германцев был неизвестен. Чем больше у человека было родни и свойственников, тем больше почета окружало его в старости. Но в отличие от римлян и греков, у германцев богатство и бездетность не давали права собирать вокруг себя многочисленную свиту.

Вражда, как и дружба, переходила по наследству, но не была непримиримой. Я уже отмечал, что даже убийство часто искупалось определенным количеством скота и лошадей. Такая политика исходила из разумного принципа: среди свободных народов, где вражда опаснее и чаще приводит к крайностям, общественное благо требует, чтобы ее было легко прекратить.

Нет народа, у которого не было бы зрелищ для развлечения толпы в определенное время. У германцев они сводились к одному виду, который вполне соответствовал их любви к оружию. Юноши, обнаженные, прыгали среди копий и мечей, острием направленных вверх, демонстрируя свою ловкость и проворство, а также изящество, приобретенное благодаря тренировкам – и все это без какой-либо корысти. Единственной наградой за столь опасную забаву было удовольствие зрителей.

Игра в кости была у них настоящей страстью. «Они относятся к ней, – говорит Тацит с удивлением, – как к серьезному делу, хладнокровно, и даже опьянение не может оправдать безумную дерзость, с которой они предаются ей. Ибо, проиграв все, они часто в последнем броске ставят на кон свою свободу и самого себя. Если фортуна оказывается неблагосклонной, проигравший добровольно отдается в рабство. Хотя он моложе и сильнее, он без сопротивления позволяет себя связать и продать. Таково их упорство в этом порочном и достойном осуждения занятии: они называют это верностью слову». Рабы, добытые таким образом, становились позором для своих господ, которые, краснея от такой победы, спешили избавиться от них, продавая чужеземцам, чтобы те увозили их в далекие края.

Впрочем, рабство у германцев было гораздо мягче, чем у цивилизованных народов. Они не заставляли рабов прислуживать себе в доме. Их простая жизнь довольствовалась услугами жен и детей. Каждый раб имел свое небольшое хозяйство и отдавал хозяину, как арендатор, определенную дань – зерном, скотом или тканями для одежды. Наказания были редки, так как и поводов для провинностей у рабов, не обремененных семейными обязанностями, было немного. Если господин убивал раба, то лишь в порыве гнева, как врага, с той лишь разницей, что это оставалось безнаказанным. Положение вольноотпущенников мало отличалось от рабского, разве что у народов, управляемых царями. Повсюду явное и постоянное неравенство низших сословий – доказательство и следствие свободы нации.

Легко понять, что у народов, для которых золото и серебро почти не имели цены, ростовщичество было неизвестно. Запреты, столь строгие и столь мало соблюдаемые у других, были у германцев излишни. Неведение было для них более надежной преградой против несправедливости, чем все законы.

Последний акт человеческой жизни совершался у них с той же простотой, что и все прочее. Никакой пышности в погребальных обрядах. Германцы сжигали тела, и единственным отличием, которое они предоставляли знатным особам, было использование особых пород дерева для погребального костра. Вместе с умершим сжигали его оружие, а иногда и боевого коня. Надгробиями служили лишь небольшие холмы, покрытые дерном. Величественные памятники, воздвигнутые с большими затратами, казались им тяжким бременем для погребенных под ними. Слезы и жалобные вопли быстро смолкали, но скорбь оставалась долгой. Плакать по умершим, по их мнению, было уделом женщин, а мужчины должны были хранить о них память.

Таково представление, которое мы можем составить по Тациту о нравах и обычаях германского народа в целом. Этот знаменитый писатель сообщает также любопытные подробности о многих племенах, его составлявших. Я упомяну здесь лишь те из них, чья доблесть доставила римлянам немало хлопот и даже нанесла им значительный урон в описываемый мной исторический период.

Сикамбры, главные зачинщики войны, не упоминаются у Тацита. Ко времени, когда он писал, этот народ уже не существовал по ту сторону Рейна.

Он говорит об узипетах и тенктерах, их союзниках, но не сообщает о первых ничего, кроме имени. Что касается тенктеров, он хвалит их превосходную конницу. Искусство и мастерство в этом воинском ремесле было их особой гордостью, выделявшей их среди прочих германских племен. Они унаследовали его от предков и тщательно передавали потомкам. Упражнения в верховой езде были забавой их детства, предметом состязаний в юности, и они не оставляли этого даже в преклонном возрасте. Лошади составляли лучшую часть наследства отца семейства и переходили к тому из его детей, кто был самым храбрым и воинственным, без учета старшинства.

Бруктеры, жившие близ Эмса, были могущественным и воинственным народом. Но еще до времени, когда писал Тацит, то есть до второго консульства Траяна, они были истреблены соседями, объединившимися против них. Их место заняли хамавы и ангриварии.

Хатты, которые, по-видимому, являются тем же народом, что и современные гессы [25], отличались одной удивительной чертой среди варваров – они сочетали храбрость с дисциплиной. Они умели выбирать хороших командиров, подчиняться офицерам, сохранять строй, выжидать удобный момент и пользоваться им, сдерживать безрассудную и почти всегда губительную ярость, укрепляться надежными укреплениями, не полагаться на капризы судьбы и видеть единственную надежную опору в доблести. Они понимали превосходство головы над рукой и считали, что успех зависит больше от искусства полководца, чем от силы армии. Другие германские народы сражались, а хатты вели войну [26].

Их храбрость была чрезвычайной, и то, что у других практиковали лишь самые отважные, у хаттов было всеобщим обычаем. Я имею в виду, что, едва вступив в юношеский возраст, они переставали стричь бороду и волосы, давая обет не бриться, пока не убьют врага. Таким образом, их лоб скрывала прядь волос, свисавшая на него, и только ценой крови, после добычи, завоеванной их доблестью, они открывали лицо, сбривая волосы со лба. Лишь тогда они считали, что выполнили свой долг перед родителями за дар жизни, и начинали считать себя достойными славы своего рода и народа. Мягкие и трусливые были вынуждены носить взъерошенные волосы, которые напоминали им об их малодушии.

Был у них и другой обычай: доказав свою храбрость, но чтобы не терять боевого духа и дать себе новый стимул, самые отважные носили на пальце железное кольцо – символ цепей и плена, с тем условием, что снимут его только после того, как убьют врага в бою и тем самым избавятся от этого позора. Даже старики принимали на себя это обязательство, подавая пример молодежи.

Эти старые воины до крайности презирали жизненные удобства и избегали всяких забот. Не имея постоянного жилища, не желая трудиться на поле, они жили у первого встречного. Расточительные и легкомысленные с чужим добром, они пренебрегали своим собственным, считая унижением заниматься чем-либо, кроме войны и оружия. Лишь крайняя старость заставляла их отказаться от столь суровой жизни, когда они уже физически не могли ее выносить.

Хавки – народ, живший между Эмсом и Эльбой, – трудно однозначно описать, так как я нахожу два совершенно разных описания, принадлежащих великим авторам – Плинию и Тациту.

Плиний [27] изображает хавков как самый жалкий народ, какой только можно представить. По его словам, они жили в болотах, которые им приходилось отвоевывать у океана, постоянно грозившего их поглотить. У них не было ни пахотных земель, ни охоты, ни домашних животных – они питались только рыбой. Их страна была совершенно лишена деревьев, так что единственным топливом служила битумная грязь, которую они сушили, сжимая в руках – вероятно, это то, что мы называем торфом.

Тацит, хотя и не противоречит прямо, дает хавкам великолепную характеристику. Он называет их самым знатным народом Германии [28], могущественным и многочисленным, поддерживающим свое величие приверженностью к справедливости. Не алчные, не честолюбивые, мирные и замкнутые, они не искали войны, не занимались грабежами и разбоем, и тем больше уважались соседями, что их сила никому не была в тягость, и они не злоупотребляли своим превосходством. И это не было слабостью: они умели владеть оружием и собирать войска, когда требовалось, имея сильную пехоту и конницу. Но они предпочитали покой из духа умеренности, и эта мудрая политика лишь увеличивала их славу.

Трудно поверить, что столь разные портреты относятся к одному народу. Единственное возможное объяснение – что Плиний знал лишь приморских хавков, тогда как Тацит описывал весь народ, занимавший, по его словам, обширные земли в глубине страны.

Херуски особенно прославились в истории благодаря своему вождю Арминию, знаменитому защитнику германской свободы.

Фризы до сих пор сохранили свое имя и примерно те же земли, что занимали в древности.

Свевы населяли центральную часть Германии от Дуная до Балтийского моря. Это был чрезвычайно многочисленный народ, делившийся на множество племен, а те, в свою очередь, – на округа. Я уже приводил рассказ Цезаря о свевах. Тацит дает гораздо больше сведений, но я ограничусь двумя особенностями.

Первая касается их прически – казалось бы, мелочь, если бы она не была отличительным признаком, выделявшим свевов среди других германцев, а среди самих свевов – свободного от раба. Они отращивали волосы, заплетали их в косы и завязывали узлом на затылке, иногда на макушке. Знатные люди заботились о том, чтобы узел был красивым. Это было их единственное украшение – украшение невинное, замечает Тацит, ведь цель его была не понравиться женщинам, а устрашить врагов [29].

Второй обычай касается культа Земли, который исповедовали некоторые свевские племена, в частности англы. Они верили, что богиня Земли время от времени посещает людей, чтобы узнать их дела. В одном из островов Океана находилась священная роща, называемая «целомудренной». Там хранилась украшенная повозка, к которой мог прикасаться только жрец. Он утверждал, что по особым знакам узнает о прибытии богини в святилище, после чего сажал ее в повозку, запряженную телками, и с великими церемониями возил по стране. Это были дни празднеств: все места, которые богиня удостаивала своим посещением, ликовали; войны прекращались, оружие не использовалось – его даже тщательно прятали. Эти гордые племена знали и любили мир только в такие дни. Когда жрец решал, что богиня насытилась общением с людьми, он возвращал ее в рощу, служившую ей храмом. Повозку, покрывавшие ее ткани и, как говорили, саму богиню омывали в укромном озере. Это делали рабы, которых тут же топили в том же озере. Жестокий обман, скрывавший махинации жреца и внушавший грубым народам суеверный ужас перед грозным объектом их культа, увидеть который можно было лишь ценой верной смерти [30].

Я не стану вдаваться в более подробное описание народов Германии. Добавлю лишь названия наиболее известных германских племен, которые, как я уже говорил, поселились по эту сторону Рейна: нервии [31], треверы, трибоки [32], вангионы, неметы, убии и батавы. Отмечу, что все эти народы чрезвычайно гордились своим германским происхождением и тщательно отличали себя от галлов, у которых мягкость климата, завоевания Цезаря и римские обычаи, привнесенные победителями, отчасти умерили ту воинственную гордость, которую одни лишь германцы, по их мнению, заслуживали уважения.

Войны между римлянами и германцами начались задолго до Друза. Тацит справедливо возводит их начало ко времени нашествия кимвров и замечает, что из всех врагов, с которыми когда-либо сталкивался Рим, никто не наносил ему таких тяжких поражений, как германцы, и никто не отстаивал свою свободу с таким упорством. Действительно, даже после двухсот лет войн, начиная с вторжения кимвров и вплоть до времени, когда писал Тацит, Германия так и не была полностью покорена.

Она никогда не покорялась и в конце концов одержала победу. Из этих земель вышли – чего Тацит не мог ни предвидеть, ни опасаться – разрушители Римской империи: франки, готы, вандалы. Таким образом, война, которую я собираюсь описать, важная сама по себе, приобретает еще большее значение, если рассматривать ее как часть пятисотлетней борьбы, завершившейся лишь с падением могущества Рима и возникновением монархий, созданных на его обломках и существующих по сей день в самых прекрасных землях Европы. Эта мысль навеяна мне Букерием, чья скрупулезная ученость не упустила ничего, что касается германских войн.

После примера, поданного кимврами, германцы никогда не оставляли намерения перейти Рейн и поселиться в землях более богатых и благодатных, чем их собственные. Это стремление привело в Галлию Ариовиста, а затем узипетов и тенктеров. Неудача их попыток и поход Цезаря в Германию, конечно, на время остановили, но не искоренили беспокойство и алчность их соплеменников. Агриппе пришлось отражать их набеги и, следуя примеру Цезаря, чтобы эффективнее обуздать их, перенося ужас войны в их собственную страну, перейти Рейн примерно во время своего первого консульства. Затем, пока Октавиан воевал с Антонием, Карин разбил свевов и за эту победу удостоился триумфа. Спустя несколько лет после битвы при Акции Виниций отомстил неким германским племенам (не названным по имени) за убийство нескольких римских купцов. В 733 году от основания Рима Агриппа вновь прибыл в Галлию, всё еще страдавшую от набегов германцев. Он восстановил там порядок и, возможно, тогда же позволил убиям поселиться на левом берегу Рейна. Этот народ, некогда взятый Цезарем под защиту от свевов, уже тогда начал склоняться к римлянам; Агриппа настолько доверял их верности, что переселил их на земли империи и поручил им охрану Рейна, дабы не допустить переправы других германцев. Место их поселения со временем разрослось и стало римской колонией, веками известной под именем Кёльна. Тиберий, сменивший, по-видимому, Агриппу, не совершил ничего особенно memorable. Но война приняла ожесточенный оборот при Лоллии в 736 году от основания Рима.

Лоллий, восхваляемый Горацием, но в такой манере, столь далекой от обычной изысканности похвал этого великого поэта, что кажется, будто это заказной панегирик, лишенный искренности, был человеком, скрывавшим большие пороки под благовидной внешностью [33], более заботящимся о наживе, чем о доблести. Вполне вероятно, что этот алчный полководец вздумал притеснять поборами германские племена, недавно усмиренные Агриппой и, вероятно, обложенные легкой данью. Лоллий отправил за Рейн центурионов, которые под предлогом сбора этой дани чинили насилия, разозлили эти свободолюбивые племена и были ими схвачены и распяты. Но этим их месть не ограничилась. Сигамбры, поддержанные своими верными союзниками узипетами и тенктерами, перешли Рейн, опустошили имперские земли и застали Лоллия врасплох – столь же нерадивого в исполнении своих обязанностей, сколь деятельного и бдительного в личных интересах. Римляне были разбиты, причем более позорно, чем с большими потерями. Орел V легиона остался в руках победителей.

Эта неудача побудила Августа, как я упоминал в предыдущей книге, отправиться в Галлию. Его присутствие и приготовления Лоллия для исправления своего позора быстро восстановили спокойствие. Варвары заключили мир, отступили за Рейн и дали заложников – слабую гарантию для народов, не привыкших соблюдать договоры. Если представлялся удобный случай, ни прежние обязательства, ни даже судьба заложников не могли удержать их. Единственной надежной мерой против них была постоянная настороженность, и римляне могли защититься от их нападений, лишь лишая их возможности наносить вред. Август провел в Галлии около трех лет, чтобы упрочить мир в стране, а когда уезжал, всё еще опасаясь германских волнений, оставил там Друза, который, несмотря на молодость, уже проявил выдающиеся военные таланты в войне с ретами.

Отдаление императора стало для сикамбров сигналом возобновить свои набеги. Даже Галлия не осталась спокойной. Перепись, которую Друз проводил по приказу Августа, заставляла её острее чувствовать своё порабощение; ещё не привыкшая полностью к ярму, она находила в поддержке германцев мощный стимул попытаться обрести свободу. Похоже, брожение охватило все галльские земли. Но открытое восстание вспыхнуло лишь в двух провинциях у Рейна, которые Август назвал Верхней и Нижней Германией.

Друз подавил мятежные города силой оружия, и эти первые успехи укрепили его власть, остановив распространение семян бунта среди остальных галлов. Воспользовавшись поводом праздника, он созвал общее собрание народа, чтобы окончательно примирить умы с римским господством.

Праздник был посвящён освящению храма и алтаря, которые вся Галлия до недавних волнений согласилась воздвигнуть в честь Августа и которые к тому времени были завершены. Нет памятника знаменитее этого, построенного близ Лиона при слиянии Соны и Роны, на месте, где ныне находится аббатство Эне. Шестьдесят галльских народов участвовали в его создании, и шестьдесят статуй изображали их. Это был торжественный акт преклонения Галлии перед Римской империей. Сам выбор места говорил об этом: Лион, римская колония, где чеканили золотую и серебряную монету с римским клеймом и который служил складом для всевозможных припасов, был второй после Нарбонны цитаделью Рима в этих прекрасных провинциях.

Собрание, созванное Друзом, прошло по его желанию. В честь нового бога учредили жреца, которого в эпитоме Тита Ливия называют Гай Юлий Веркундаридубий, эдуй. Было решено ежегодно проводить игры вокруг храма. Среди этих, казалось бы, малозначительных забот Друз вёл и более серьёзные дела: то ли благодаря умению управлять умами, то ли удерживая при себе вождей народа как заложников, он добился того, что не только не возникло новых мятежей, но галлы даже охотно предоставили ему помощь для войны против германцев.

Ибо этот полководец, мудро начав с умиротворения провинции, затем обратил оружие против внешних врагов. Не довольствуясь отражением германцев, готовившихся перейти Рейн, он сам переправился через реку и атаковал узипетов и сикамбров на их земле, воздав им за многократные опустошения римских владений. Он также разбил маркоманов, живших тогда на Майне, в области, которую мы называем Франконией.

Он пошёл ещё дальше: решил вторгнуться в Германию морем, чтобы сразу перенести войну к берегам Эмса и Везера, не утомляя войска долгим и тяжёлым переходом. Похоже, он давно вынашивал этот замысел и, готовя пути, приказал прорыть канал, соединяющий Рейн с Эйсселом (сохранившийся до наших дней), протянувшийся от деревни Изелоорт до Дусбурга. В этот канал он направил значительную часть вод правого рукава Рейна, отчего тот начал мелеть. Но одновременно Друз обеспечил реке третье устье в море, упомянутое Плинием под названием Flevum Ostium. С тех пор облик этих мест сильно изменился. Пространство, ныне занятое Зёйдерзе, тогда в основном было сушей, по которой сначала текли соединённые Рейн и Эйссел, затем впадали в озеро Флевус, откуда, вновь вытекая и принимая форму реки, наконец вливались в море, вероятно, в районе нынешнего Ули между островами Улиланд и Схерлинг. Оттуда до устья Эмса путь недолог.

Итак, собрав флот на Рейне, Друз спустился по реке, затем по своему каналу, перешёл в Эйссел и, следуя описанному маршруту, первым из римлян вошёл в Германский океан. Сначала он подчинил фризов, захватил остров Бурханис (ныне Боркум) в устье Эмса. Затем, поднявшись по реке, разбил бруктеров в морском сражении. Потом он двинулся в землю хавков к востоку от Эмса, но там его ждала большая опасность. Не зная о приливах и отливах Океана, его корабли, вошедшие в реку во время прилива, оказались на мели при отливе. Новые союзники-фризы помогли ему избежать гибели.

Перед уходом он построил форт на левом берегу Эмса, напротив места, где позже возник город Эмден. Затем, благополучно вернув флот и армию, он распределил войска на зимние квартиры и отправился в Рим, где был удостоен заслуженных похвал, претуры и права на триумф. Этот первый поход Друза в Германию относится к консульству Мессалы и Квириния.

Квинт Элий Туберон – Павел Фабий Максим 741 год от основания Рима (11 г. до н. э.)

С началом следующей весны Друз вернулся к армии и продолжил войну против германцев, которые были разбиты, но не покорены. Он снова перешёл Рейн и столкнулся с теми же племенами – сикамбрами, узипетами и тенктерами, чья жажда защиты общей свободы была так сильна, что, когда хатты отказались вступить с ними в союз, они решили силой принудить их к этому и вторглись в их земли. В это время страна сикамбров осталась без защиты. Друз воспользовался оплошностью врагов: построив мост через Липпе, он вторгся в их земли, а затем двинулся против херусков и дошёл до Везера. Однако угроза голода и приближение зимы заставили его отступить.

На обратном пути он столкнулся с большими трудностями. Объединённые племена тревожили его отступление, заманив в узкую долину, где гибель его армии казалась неминуемой. Но самоуверенность варваров спасла римлян: сикамбры и их союзники, считая победу уже одержанной, бросились в беспорядке на якобы лёгкую добычу – и были отброшены с потерями. После этого они уже не решались на открытые столкновения, лишь издали сопровождая римлян.

Чтобы закрепить успех, Друз построил два укрепления: одно – при слиянии Липпе и Ализо, другое – в земле хаттов на самом Рейне. Сенат за эти победы даровал ему триумфальные отличия, овацию и промагистратскую власть после окончания срока претуры.

Его солдаты присвоили ему титул Императора (Imperator), то есть победоносного полководца. Однако Август был более скуп в раздаче этого звания, чем всех прочих, за исключением триумфа [36]. Возможно, он опасался, что этот титул заставит командующих его армиями забыть, что они всего лишь его легаты, а не самостоятельные главнокомандующие. Как бы то ни было, даже если эта догадка кажется обоснованной, достоверно известно, что, присвоив себе титул Императора после побед Тиберия в Паннонии и Друза в Германии, Август не позволил ни тому, ни другому именоваться так.

ИУЛ АНТОНИЙ – КВ. ФАБИЙ МАКСИМ. 742 г. от основания Рима. 10 г. до н. э.

Как видно, наши источники крайне скудны и кратки в описании событий, которые должны были бы быть весьма подробными. Ведь война в Германии во время консульства Иула Антония и Квинта Фабия Максима, несомненно, была значительной и опасной, раз Август счел нужным вновь перенести свою резиденцию в Лугдунскую Галлию, чтобы быть ближе к театру военных действий и оперативно направлять подкрепления Друзу. Однако все, что нам известно в деталях, сводится к тому, что хатты, до этого лояльные римлянам и даже получившие от них часть земель сикамбров, в тот год объединились со своими соплеменниками. Тем не менее Друз сохранил превосходство римского оружия над усилившимся германским союзом и в нескольких сражениях разбил как старых мятежников, так и их новых союзников.

В кратком изложении Тита Ливия упоминаются два нервийских офицера, Сенектий и Анектий, отличившиеся под командованием Друза в этом походе. Это доказывает, что римляне, помимо собственных войск, использовали и галльские силы против германцев.

На следующий год Друз стал консулом, но вскоре погиб на пике славы и побед.

НЕРОН КЛАВДИЙ ДРУЗ – Т. КВИНКЦИЙ КРИСПИН. 743 г. от основания Рима. 9 г. до н. э.

Германцы не уставали от войны, несмотря на постоянные неудачи, а их победитель, воодушевленный успехами, продолжал завоевания. В последний год своей жизни Друз, пройдя земли хаттов, вторгся во владения свевов, собравших мощную армию вместе с херусками и сикамбрами. Эти три народа были так уверены в победе, что заранее поделили добычу: херуски должны были получить коней, свевы – золото и серебро, а сикамбры – пленных. Однако исход битвы разрушил их тщеславные надежды. Они были разгромлены, а их кони, скот и драгоценные украшения стали добычей Друза и римлян.

Женщины германцев, по обычаю, следовали за воинами в бой. Орозий [37] описывает проявление их жестокости, которое, впрочем, вызывает уважение: не имея дротиков или иного оружия, они хватали своих младенцев, разбивали их о землю и швыряли в противника.

Овладев всей страной, Друз перешел Везер и приблизился к Эльбе. Но, если верить Диону и Светонию, некое чудесное знамение помешало ему переправиться через последнюю реку. Они пишут, что перед ним явилось видение в образе варварской женщины, которая грозным голосом произнесла: «Куда несет тебя слепая дерзость? Ты не перейдешь эту реку – здесь конец твоим подвигам и жизни».

Если в этом рассказе есть доля правды (а не просто вымысел, порожденный любовью к чудесному, особенно в ситуации, когда римская армия готова была перейти Эльбу), то явление можно объяснить пророчествами одной из германских женщин, слывших прорицательницами. Однако маловероятно, что Друз, человек просвещенного века и великой души, испугался подобного призрака. Кроме того, достоверно известно, что он повернул назад, так и не перейдя Эльбу. Вероятнее, причиной отступления стала болезнь или несчастный случай, приведший к его гибели.

Я говорю «или», потому что обстоятельства его смерти описываются по-разному. Дион просто упоминает болезнь. В кратком изложении Тита Ливия сказано, что он погиб от падения с лошади. Светоний же сообщает, что некоторые подозревали отравление по приказу Августа. Вот их версия: Друз, будучи благородным, любимым народом и ненавидящим тиранию, открыто говорил о намерении восстановить республику, если бы получил власть. Более того, он якобы написал брату Тиберию, предлагая совместно заставить Августа отказаться от единовластия, но Тиберий предательски показал письмо принцепсу, который немедленно отозвал Друза, а когда тот отказался подчиниться – велел отравить.

Светоний, упоминая эти слухи, опровергает их, ссылаясь на особую любовь Августа к пасынку: в завещании он назначил его наследником наравне с собственными детьми, а в надгробной речи пожелал Гаю и Луцию Цезарям стать подобными Друзу, а себе – умереть так же славно, как этот юный герой, погребенный в лучах триумфа. Кроме того, как мы уже отмечали в связи с подобными подозрениями о смерти Марцелла, Тацит, обычно беспощадный к критике, прямо утверждает, что Август никогда не был жесток к семье и не убивал своих близких [38].

Таким образом, история об отравлении Друза – вымысел. Если же говорить о реальной причине его смерти, версия из краткого изложения Тита Ливия (падение с коня) кажется более достоверной, чем объяснение Диона (болезнь).

Как только Август, находившийся в Павии, получил известие о несчастье, случившемся с Друзом, он немедленно отправил Тиберия, который, одержав победы над паннонцами, даками и далматами, прибыл к нему. Для чести Тиберия было бы желательно, чтобы братская любовь в нем была столь же искренней, сколь невероятной и крайней была его поспешность. За день и ночь он преодолел двести миль, или шестьдесят шесть лье, имея лишь одного спутника, несмотря на то, что ему пришлось пересечь Альпы и Рейн, а весь его путь пролегал через земли варварских народов, большая часть которых была либо враждебна, либо ненадежна. Он застал Друза еще живым, и тот, в последние мгновения жизни, сохранил достаточно сил и сознания долга, чтобы приказать своей армии встретить брата и оказать ему все почести, подобающие старшему по званию и возрасту. Вскоре после этого он скончался, оставив глубокую скорбь среди солдат и всех римлян. Лагерь, где он умер, между Рейном и Салой [39], получил название «преступного лагеря».

Его армия, горячо преданная ему, хотела сохранить его тело и устроить на месте военные похороны. Лишь с большим трудом Тиберию, действовавшему по приказу императора, удалось сдержать этот порыв. Тогда было решено доставить тело в Рим, и сначала его несли на плечах центурионов до расположения легионов у Рейна, причем Тиберий шел пешком впереди траурной процессии. Затем, по мере продвижения к Италии, во всех землях, через которые проходила процессия, сенаторы и магистраты городов встречали ее на границах своих владений и сопровождали до следующей границы. Сам Август, несмотря на разгар зимы, выехал навстречу до Павии и сопровождал тело до Рима.

Ничто не было упущено из того, что великолепие и подлинная скорбь могли сделать для почестей герою. Были произнесены две надгробные речи: одну на форуме сказал Тиберий, другую – Август за городом, в Фламиниевом цирке. Тело было перенесено на Марсово поле знатными римскими всадниками и детьми сенаторов; после сожжения прах был собран и помещен в гробницу Юлиев. Август, не довольствуясь речью в его честь, также сочинил эпитафию в стихах и написал биографию Друза в прозе. Какая потеря, что эти драгоценные воспоминания, столь значимые во многих отношениях, не дошли до нас!

Сенат почтил память Друза самыми славными декретами. Он даровал ему, его детям и потомкам прозвище «Германик». Было приказано воздвигнуть его статуи в разных местах, мраморную триумфальную арку с трофеями на Аппиевой дороге и кенотаф близ Рейна, прославленного его подвигами. Вокруг этой гробницы долгое время римские легионы ежегодно проводили военные учения. Более того, кажется, что ему даже воздавались божественные почести, согласно нечестивому обычаю тех времен лести и заблуждений, поскольку история упоминает о жертвеннике, воздвигнутом ему в земле, где он проявил свою доблесть.

Друз [40] заслужил скорбь Августа и римского народа благодаря совокупности качеств, которые одновременно вызывали уважение и любовь. Одаренный от природы самыми счастливыми способностями, он совершенствовал их трудолюбием и учением. Обладая множеством талантов, он был одинаково способен блистать как в мирное, так и в военное время. Герой без тщеславия, приветливый с достоинством, он был столь же мил в общении с приближенными, сколь грозен с оружием в руках для дотоле непокоренных народов. Его подвиги доказывали его способности к командованию. Он был лично храбр сверх того, что подобает полководцу, поскольку желание завоевать исключительную честь spolia opima (доспехов побежденного вождя) часто побуждало его в боях искать схватки с германскими князьями, чтобы сразиться с ними один на один.

Крупные сооружения, созданные им, свидетельствуют о широте и мудрости его замыслов. Он построил два моста через Рейн – один в Бонне, другой, по некоторым сведениям, в Майнце, а также создал флот, который обеспечил римлянам господство на этом великом потоке. Он прорыл несколько каналов, среди которых наиболее известен тот, краткое описание которого я уже дал. Помимо укреплений, упомянутых мной на Эмсе и Липпе, он возвел более пятидесяти фортов вдоль берега Рейна, которые, вероятно, стали основой для всех городов в этих краях.

Собрав воедино эти черты, легко согласиться, что Друза можно считать величайшим из римских полководцев своего времени, и после него никто не поддержал его славу и не заслужил сравнения с ним, кроме его сына Германика. Еще больше восхищения вызывает то, что столько доблести и блистательных деяний – не плод зрелых лет и долгого опыта. Он умер в возрасте тридцати лет.

Друз был прекрасно сложен и сочетал телесную грацию с красотой души. Он был женат на Антонии Младшей, второй дочери Антония и Октавии. У них было трое детей: Германик, о котором я уже упоминал, Клавдий, впоследствии ставший императором, и Ливия (или Ливилла), выданная замуж за своего двоюродного брата Друза, сына Тиберия.

Я упоминал о победах, одержанных Тиберием над паннонцами, даками и далматами, в то время как его брат Друз воевал с германцами, и говорил, что его первые подвиги принесли ему триумфальные украшения. Другие его успехи удостоились овации.

Но более неотложные заботы – смерть Друза, воспринятая как общественное бедствие, и печальные, долгие приготовления к его похоронам – отложили радостную церемонию. Когда были исполнены обязанности, имевшие первостепенное значение, настал черед овации Тиберия. Ее пышность была тем более велика, что, поскольку такая же честь была назначена его брату, приготовления к двум триумфам объединили в одном. По случаю этого празднества Тиберий устроил пир для всего народа, расставив столы на Капитолии и во многих других местах города, а его мать Ливия и жена Юлия угощали женщин.

Смерть Друза, прервав череду его побед, оставила дела в Германии в неопределенном и неустойчивом положении. Тиберию было поручено завершить дело, славно начатое его братом. У Августа в то время не было в семье никого, кроме него, кому он мог бы доверить столь важную миссию, и потому отправил его в Германию под консульством Азиния Галла и Цензорина.

Г. Азиний Галл. – Г. Марций Цензорин. 744 год от основания Рима. 8 год до Р. Х.

Похоже, инструкции Тиберия предписывали скорее умиротворять, чем разжигать конфликты, восстанавливать спокойствие и порядок, а не стремиться к новым завоеваниям, хотя при этом надлежало соблюдать права и величие империи. Луций Домиций, который, по весьма вероятному предположению, командовал армией в промежутке между смертью Друза и прибытием Тиберия, прославился тем, что перешел Эльбу и принес римское оружие в земли, куда оно прежде не проникало. Он осуществил этот план и одержал несколько побед, за что был удостоен триумфальных отличий. Однако Август, награждая его за подвиги, не одобрял его действий. Будучи мудрым правителем, более заинтересованным в разумном управлении обширными владениями, чем в безмерном их расширении, он охотно ограничился бы Рейном. Что касается Эльбы, он вовсе не считал ее переход выгодным для римлян, будучи убежден, что если раздражать воинственные народы, обитавшие за этой рекой, то никогда не удастся спокойно владеть завоеванными землями по эту сторону.

Характер Тиберия как нельзя лучше соответствовал этим взглядам Августа. Он был храбр, но особенно гордился своей осмотрительностью. История не сообщает, давал ли он сражения или же, после прежних поражений, понесенных германцами, одного страха перед его именем и войском оказалось достаточно для их покорения. Достоверно известно, однако, что он принудил часть свевов и сикамбров к покорности и переселил сорок тысяч человек за Рейн. Эти варвары были настолько свирепы, что многие из них, особенно вожди, не вынеся разлуки с родиной и своего рода плена, предпочли покончить с собой. Народ сикамбров, до того времени столь грозный, после этого переселения словно исчез, и его имя долго не упоминалось в войнах римлян с германцами.

Спокойствие на завоеванных Друзом землях укрепилось еще и потому, что другой отряд свевов, состоявший из нескольких племен (наиболее известными из которых были маркоманы), потрясенный несчастьем своих соплеменников и опасаясь подобной участи, под предводительством Маробода покинул окрестности Рейна и берега Майна и углубился в Богемию. Таким образом, между Рейном и Эльбой воцарился мир, и все признали римские законы. Тиберий, завершивший это великое дело, получил, с позволения Августа, титул императора (то есть победоносного полководца), триумфальные почести и второе консульство.

Поскольку он действовал лишь как легат императора, триумф, согласно римским законам, принадлежал Августу. Ему и было предложено это торжество, но он отказался, довольствуясь титулом императора, который принял в четырнадцатый раз по этому случаю, и правом приписать себе славу, добытую Тиберием под его руководством. Вместо отвергнутой почести было установлено вечное проведение конных скачек в цирке в день его рождения, точнее, узаконено и закреплено декретом то, что уже несколько лет подряд устраивалось по доброй воле граждан и магистратов.

Август установил для себя правило не праздновать триумф за победы, одержанные не лично им, желая, без сомнения, избежать насмешек за присвоение блестящей чести, добытой трудом и риском других. Так, Друз, как уже упоминалось, получил овацию за свои подвиги в Германии, но Август счел для себя достаточным скромное и простое шествие, самым ярким украшением которого был лавровый венок, возложенный им в храме Юпитера Феретрия. Он придерживался такого же поведения во всех подобных случаях, и его примеру последовали преемники. Каждая значительная победа, одержанная их легатами над врагами империи, давала им повод принять титул императора, но не требовала триумфа.

Победы над германцами принесли Августу также честь расширить границы города. Это была привилегия, дававшаяся лишь тем, кто раздвинул пределы империи.

С умиротворением Германии во всех владениях Рима не осталось ни войны, ни смуты. Как уже говорилось, даки, паннонцы и далматы были усмирены и покорены Тиберием. Луций Пизон после трехлетней войны подчинил фракийцев, за что получил триумфальные отличия. Парфяне уважали могущество Рима и радовались, что их не трогают. Таким образом, Август, пожиная в этой всеобщей мире сладчайшие плоды своих трудов и мудрого правления, в третий раз закрыл храм Януса, который оставался затворенным около двенадцати лет. Богу было угодно, чтобы даже временный мир возвестил о скором рождении Того, Кто пришел с небес, чтобы принести на землю истинный мир.

Примечания:

[1] Слово «германец» состоит из «герра» и «ман». «Герра» (или «гуэрра») – кельтское слово, сохранившееся в нашем языке, а «ман» по-немецки означает «человек».

События германской войны являются наиболее памятными из того, что история сохранила за годы, которые я только что рассмотрел; и если рассказ о них был сух и краток, то не потому, что сами события не были велики и важны, а потому, что им не хватало летописцев. Мне остается упомянуть здесь факты иного рода, которые я вынужден был до сих пор опускать. Я начну с указов и постановлений Августа, касающихся внутреннего управления республикой, и не побоюсь вдаваться в подробности, поскольку при смене формы правления все становится достойным внимания.

План, которому я следую в изложении материала, возможно, менее удобен для запоминания дат каждого события. Но, помимо того, что я имею в этом пример господина Роллена, моего учителя, а также других известных историков, я считаю, что такой метод не менее полезен и приятен для большинства читателей. Разрозненные детали, которые по отдельности не привлекли бы внимания, в совокупности образуют целое, способное заинтересовать; а когда речь идет о государственных установлениях и законах, в их совокупности раскрывается характер правителя и мотивы, которыми он руководствовался.

Я уже отмечал, что некоторые должности иногда оставались вакантными и рисковали исчезнуть из-за отсутствия желающих их занять. В таком положении оказался трибунат. Часто случалось, что сенаторы, которые по закону Суллы одни могли претендовать на эту должность, пренебрегали ею – некогда столь грозной, но ставшей лишь пустой тенью с тех пор, как император присвоил себе ее власть. Август, стремившийся сохранить все внешние атрибуты прежнего порядка, счел необходимым устранить этот недостаток и постановил, что если среди сенаторов не найдется достаточного числа кандидатов в трибуны, то на вакантные места народ должен избирать римских всадников, владеющих состоянием не менее миллиона сестерциев [1], с правом для избранных оставаться в сенаторском сословии после окончания срока их должности или, если они предпочтут, вернуться в сословие всадников.

Во все времена он тщательно следил за всем, что касалось дисциплины в сенате, и либо новыми постановлениями, либо возрождением старых стремился поддерживать достоинство и благопристойность в этом первом собрании республики. Он начал, как мы видели, с наиболее важных реформ и продолжал совершенствовать свою работу.

Так, он ввел для заседаний сената обряд, носивший почти религиозный характер, постановив, чтобы сенаторы, по мере прибытия и прежде чем занять свои места, возлагали в храме, где они собирались, курения и вино в честь бога.

Он требовал от сенаторов внимания во время обсуждений: для этого, когда рассматривалось какое-либо важное дело, он запрашивал мнения не в обычном порядке, а произвольно и наугад, чтобы каждый слушал предложение так, как если бы ему самому предстояло высказаться и принять решение, а не просто следовать мнению других. Не менее строго он требовал и присутствия. Оно всегда было существенной частью обязанностей сенаторов под угрозой штрафа для отсутствующих без уважительной причины. Август увеличил этот штраф; а поскольку часто множество провинившихся избегало наказания, он постановил, чтобы в таких случаях виновные тянули жребий, и один из пяти подвергался взысканию, установленному законом. Впрочем, отсутствующих было легко заметить, и никто не мог скрыться, ибо у дверей сената висела доска с именами всех членов собрания.

Число сенаторов, необходимое для принятия сенатусконсульта, было установлено не менее четырехсот и увеличивалось в зависимости от важности дела. Этот порядок был введен Августом в соответствии с древними обычаями. Если в заседании не набиралось нужного числа, записывалось мнение большинства, которое, однако, имело силу лишь при условии утверждения на последующем, достаточно многочисленном собрании.

Весь этот порядок был весьма строгим и несколько стеснительным для сенаторов. Август, учитывая утонченность своего века и, возможно, интересы своей власти, сделал заседания сената менее частыми. Он постановил, что они будут регулярно проводиться дважды в месяц – в календы и иды, за исключением ид марта, дня смерти Цезаря, считавшегося днем зловещим и несчастливым. Сенат мог собираться и внеочередно, в другие дни, если возникало срочное дело. Но такие случаи, без сомнения, были редки, поскольку власть принадлежала одному человеку.

Август также предоставил сенаторам два месяца отдыха – сентябрь и октябрь. В это время сенат сокращался до того, что мы назвали бы камерой для экстренных заседаний, менее многочисленной и состоявшей лишь из тех, кого выбирал жребий.

Он даровал преторам новую привилегию – право вносить в сенат предложения для обсуждения. Во времена старой республики они не нуждались в этом праве, поскольку консулы, часто отлучавшиеся из Рима по государственным делам, по закону заменялись преторами, которые не только вносили предложения в сенат, но и председательствовали в нем. При новом порядке консулы постоянно находились в Риме, и потому преторы оказались в сенате без определенных функций; это становилось для них еще более чувствительным при сравнении с трибунами – должностью менее почетной, чем их собственная, но обладавшей правом, которого они были лишены. Они обратились с жалобой к Августу, который нашел их требование справедливым и удовлетворил его.

Стремление добиться должностей не могло быть полностью искоренено ни изменениями в государстве, ни законами, которые Август издал против этого злоупотребления. В 744 году от основания Рима он решил применить средство, идею которого ему, вероятно, подал один эпизод из жизни Катона. Он потребовал, чтобы все кандидаты вносили ему на хранение денежную сумму в качестве залога, которую они теряли бы, если бы были уличены в подкупе избирателей. Этот подход, представлявший собой золотую середину между мягким попустительством и суровой строгостью, которая могла бы запятнать великие имена, был встречен с большим одобрением.

Не то было с хитростью, которую он придумал, чтобы обойти закон, запрещающий допрашивать рабов под пыткой в уголовных процессах против их господ. Этот закон стеснял его, поскольку, и не без оснований, казался ему поощряющим тайные заговоры и интриги – единственную опасность, которой он в то время опасался. Поэтому он распорядился, чтобы в случаях государственных преступлений рабы обвиняемого могли быть проданы республике или императору, дабы ничто не мешало подвергнуть их пытке для получения необходимых показаний. Легко понять, что это была уловка, которая, сохраняя букву закона, уничтожала его истинную цель. Многие жаловались на недостойность такого положения, при котором жизнь господ оказывалась во власти их рабов. Наиболее умеренные оправдывали принцепса, считая эту меру необходимой для его личной безопасности.

Что особенно примечательно во всех этих новых установлениях, так это то, что Август не действовал ни с абсолютной властью, ни в повелительной манере. Прежде чем ввести их, он представлял их на рассмотрение сената, вывешивая тексты в месте собрания, чтобы каждый сенатор мог их прочесть, обдумать и свободно высказать свое мнение. Эта умеренность не мешала ему достигать цели, но вела к ней тем более эффективным путем, что была мягкой, и обеспечивала ему повиновение, завоевывая сердца.

Таким образом, он сохранял ту мудрую середину, которую так трудно удержать при осуществлении верховной власти. Ибо, как где-то говорит Плутарх, правитель должен прежде всего сохранять авторитет власти. Но этот авторитет поддерживается не меньше воздержанием от того, что ей не принадлежит, чем отстаиванием ее законных прав. Тот, кто проявляет слабость или перегибает палку, уже не является, строго говоря, правителем, но становится либо льстецом народа, либо деспотичным господином и, следовательно, вызывает либо презрение, либо ненависть.

Эти принципы были душой всего поведения Августа. Он был правителем ради общего блага и гражданином в том, что касалось его лично. Во время переписи, проводившейся под его руководством и по его указанию, он представил опись своего имущества, как если бы был простым частным лицом.

Когда сенат и народ пожелали воздвигнуть ему статуи и собрали для этого необходимые средства, он принял дар, но изменил его назначение: вместо статуй, изображавших его, он воздвиг их в честь Общественного Здоровья, Согласия и Мира. Он даже переплавил все серебряные статуи, которыми его когда-то удостоили, и на вырученные средства посвятил золотые треножники в храме Аполлона Палатинского.

На подобные цели он употреблял все дары, которые ему часто преподносили как корпорации, так и частные лица. Ибо между ним и всеми гражданами существовал, если можно так выразиться, открытый обмен благодеяниями. В начале каждого года он принимал новогодние подарки от всех, кто желал их ему преподнести, и в ответ делал ответные дары, как это принято между родственниками и друзьями. Казалось, что все государство было его семьей. А на подношения он приобретал прекрасные статуи, которыми украшал площади и улицы города.

Не могу не упомянуть здесь о его привычке раз в год, в определенный день, играть роль нищего, протягивая руку и принимая мелкие монеты, которые ему подавали простые люди. Это было связано со сном, который побудил его установить этот странный и суеверный обычай, показывающий, что даже величайшие умы почти всегда платят дань человеческим слабостям.

Более достойными его были заботы о благоустройстве и безопасности города. Он учредил должность надзирателя за водопроводами и общественными фонтанами, которому подчинялось все, что касалось водоснабжения. Эту должность занял знаменитый Мессала, а под его началом находились магистраты и чиновники, каждый со своими правами и обязанностями. Для тяжелых и черновых работ он предоставил государству многочисленную команду рабов, обученных такого рода трудам, которых Агриппа завещал императору.

Рим всегда был подвержен пожарам, о чем свидетельствует история Тита Ливия и множество других источников. В 745 году от основания Рима, во второе консульство Тиберия, произошел очень крупный пожар, уничтоживший несколько домов вокруг площади. Этот пожар не был случайностью, а стал результатом мошенничества владельцев, которые, будучи обременены долгами, сами подожгли свои дома, надеясь вызвать общественное сочувствие и получить за счет пожертвований, вызванных их утратой, прибыль, которая помогла бы им поправить дела. Их хитрость не удалась, и их справедливо сочли недостойными какой-либо помощи.

Но это послуло для Августа предостережением принять меры предосторожности, которые предотвратили бы весьма опасное бедствие, даже если бы не было злого умысла, и усовершенствовать полицейскую службу в столь важном деле. Он разделил город на четырнадцать кварталов, во главе каждого поставил одного из ежегодно избираемых магистратов – преторов, трибунов или эдилов. Надзиратели, уже существовавшие с правом инспектировать определённые улицы, были подчинены этим магистратам и получили также власть и юрисдикцию над рабами, которые прежде, находясь в ведении только эдилов, предназначались для оказания помощи при пожарах.

Эти меры оказались недостаточными, и пожары продолжали случаться часто. Через двенадцать лет Август сформировал стражу из семи когорт, набирая в эту своего рода милицию только вольноотпущенников и назначив им главнокомандующего из сословия всадников. Эта стража тщательно патрулировала каждую ночь, обеспечивая гражданам безопасность не только от пожаров, но и от краж и убийств. Полезность этого учреждения поразила всех: хотя по первоначальному плану Августа оно должно было существовать лишь временно, оно стало постоянным. Более того, этот корпус даже приобрел высокий статус. Ко времени, когда писал Дион, свободнорождённые граждане уже не стеснялись вступать в него, получая регулярное жалованье и казармы в городе. В законодательстве упоминается командир стражи, и его обязанности описаны вместе с предоставленными ему привилегиями.

Забота Августа о благе подданных империи также заслуживает высокой похвалы. Мы можем судить об этом по одному случаю, который Дион приводит под 740 годом от основания Рима. Когда Азия сильно пострадала от ужасных землетрясений, Август выплатил за неё подать из собственных средств и внес в государственную казну сумму, равную этой подати. Правда, это была своего рода комедия – выплата из княжеской казны в казну республики, поскольку император был полновластным хозяином обеих. Однако в результате провинция Азия получила реальное освобождение от податей на год.

Я уже упоминал о простой и непринуждённой манере Августа поддерживать дружеские отношения и исполнять обязанности гражданского общения. Его доброта распространялась даже на тех, кто был с ним едва знаком. Так, узнав, что сенатор по имени Галл Тетриний, с которым у него почти не было связей, впал в отчаяние из-за внезапной потери зрения и решил уморить себя голодом, Август навестил его и ласковыми увещеваниями утешил, отговорил от рокового намерения и убедил вернуться к жизни.

Его обаятельная доброжелательность и милосердие ярко проявились в одном эпизоде, сохранённом Сенекой. Арий, богатый человек (всё, что мы о нём знаем), обнаружив, что его сын хотел убить его, решил сам судить виновного. Чтобы придать процессу большую торжественность, он устроил в своём доме семейный суд, состоявший из его друзей. Август был приглашён; он пришёл в дом частного лица и занял место как советник и асессор Ария. Он не сказал, как замечает Сенека: «Пусть он сам приходит во мой дворец» – что лишило бы отца его права и сделало бы самого императора вершителем дела. Когда разбирательство было завершено и настало время вынесения приговора, Август позаботился о сохранении свободы голосования. Понимая, что его мнение, если его озвучить, определит решение остальных, он предложил подавать голоса письменно, а не устно. Затем он принял весьма своеобразную меру предосторожности, чтобы избежать даже тени подозрения в заинтересованности. Он не сомневался, что Арий, следуя распространённому в то время обычаю, назначит его своим наследником или универсальным легатом после осуждения сына. Наследство Ария, каким бы значительным оно ни было, не представляло для Августа ценности. Но он знал, с другой стороны, что государи должны быть ещё более щепетильны в вопросах репутации, чем простые люди. Проявляя крайнюю деликатность в этом деле, он, прежде чем вскрыли бюллетени, поклялся, что никогда не примет никакого завещательного распоряжения Ария в свою пользу.

При вынесении приговора он склонялся, насколько возможно, к мягкости, учитывая не то, какое наказание заслуживает преступление, а то, кто должен быть его мстителем. Будучи убеждён, что присутствие принцепса всегда должно внушать снисходительность, он счёл достаточным наказать изгнанием очень молодого преступника, поддавшегося чужим внушениям, который, дрожа и растерявшись уже при подготовке преступления, достаточно ясно выказал раскаяние и дал повод думать, что естественные чувства не были полностью заглушены в его сердце. Арий охотно последовал этому уроку милосердия, преподанному императором. Он обеспечил сыну комфортное изгнание, отправив его в Массилию (Марсель), и продолжал выплачивать ему ежегодное содержание в том же размере, что и прежде.

Столь многочисленные добродетели, сиявшие в Августе, и столь щедро изливаемые им благодеяния явно доказывают, что не лесть, а чувство благодарности побуждало все сословия государства, корпорации и частных лиц, граждан, союзных царей и подданных империи наперебой прославлять и почитать творца общего благоденствия. И все эти проявления почтения были бы безупречны, если бы не выходили за пределы разумного и если бы царившее тогда нечестие не доводило их порой до идолопоклонства. Светоний, по своему обыкновению, собрал воедино все свидетельства народной любви к Августу, и я приведу здесь его подробное изложение.

Этот историк сознательно не упоминает о постановлениях сената, так как их можно было заподозрить в недостаточной свободе. Однако римские всадники по собственной инициативе ежегодно отмечали день рождения Августа двухдневным празднеством. Все сословия в определенный день, согласно обету за его здравие, приносили дары в Курциево озеро – следуя суеверному обычаю, примеры которого встречаются у всех языческих народов. Когда его дворец сгорел, ветераны, коллегии судей и писцов, трибы и даже частные лица поспешили принести деньги на восстановление. Август, тронутый их усердием и желая показать, что ценит его, но не желая обременять их, прикасался к каждой куче монет и брал лишь по одному денарию, как бы символическую жертву. Я уже не раз упоминал о ликованиях в Риме при его возвращении после долгого отсутствия. Именно по такому случаю были учреждены Августалии – праздник, сохранившийся еще во времена Диона. Но ничто не может сравниться по красоте и трогательности с тем, как Августу был присвоен титул Отца Отечества.

Этот почетный титул, столь заслуженный им, был дарован единодушным и мгновенным решением всей нации. Народ начал с того, что отправил к Августу в Антий торжественное посольство с этим предложением. Получив отказ, народ повторил его позже единодушными кликами, когда император появился в театре. Наконец, сенаторы, договорившись между собой, поручили Мессале выступить от их имени. Тот сказал в полном собрании: «Цезарь Август, ради счастья и процветания твоего и твоего дома (ибо это включает и благоденствие государства), сенат вместе с римским народом приветствует тебя и провозглашает Отцом Отечества». Эти простые и сильные слова растрогали Августа до слез. Он ответил: «Достигнув вершины своих желаний, что мне еще просить у бессмертных богов, кроме как сохранить вашу любовь до конца моих дней?» Август был прав: этот день стал самым славным в его жизни. Какой триумф, даже самый пышный, может сравниться с таким искренним выражением народной любви?

Август мог бы сказать себе в ту минуту: «Повсюду меня благословляют, повсюду любят».

Многие завещали нести себя после смерти на Капитолий, чтобы принести там благодарственные жертвы за то, что они оставляли Августа в живых. Многие города в его честь изменили начало своего года, отсчитывая его со дня его посещения. В провинциях, помимо храмов и алтарей, учреждались пятилетние игры в честь его имени. Союзные цари основывали города, называя их Кесариями. Самая известная для нас – Кесария Палестинская, построенная Иродом, который, не будучи ни иудеем, ни язычником, но всем, чем требовалось для его карьеры, освятил ее играми с языческими суевериями.

Под эти всеобщие аплодисменты Август получил четвертое продление имперской власти, которую он сначала якобы согласился принять лишь на десять лет. Второе продление (в 734 г.) ограничивалось пятью годами, затем последовало третье. После двадцати лет он вновь сделал вид, что хочет сложить полномочия, но позволил уговорить себя принять их еще на десять лет – бремя, столь сладостное для его честолюбия и столь полезное для человечества. Это произошло при консулах Азинии Галле и Марции, что возвращает нас к хронологии. Но прежде я должен упомянуть о некоторых событиях, о которых еще не говорил.

Первое – освящение театра Марцелла, вмещавшего 30 тысяч зрителей. Это было новое украшение Рима и памятник любимому племяннику. Торжества в 741 г. включали травлю 600 пантер и «Троянскую игру», в которой участвовал Гай Цезарь, сын императора.

Август, по убеждению и вкусу, чтил древность и гордился ролью восстановителя старинных обрядов. Поэтому он с радостью возродил жречество Юпитера после 77-летнего перерыва. Последний жрец, Мерула, покончил с собой при Цинне, а юный Цезарь, назначенный на этот пост, был лишен его Суллой. Август, восстановив мир, счел делом чести вернуть забытое учреждение Нумы.

В том же году умерла его сестра Октавия, хотя можно сказать, что он потерял ее двенадцать лет назад, когда она, сраженная смертью Марцелла, погрузилась в неутешное горе. Эта достойнейшая женщина предалась скорби безмерно: она отвергала все утешения, запрещала упоминать сына, ненавидела матерей, особенно Ливию, чьи сыновья заняли место Марцелла. Она избегала света и даже брата, носила траур среди замужних дочерей и внуков, словно не имея семьи, и так прожила двенадцать лет, пока смерть не положила конец ее страданиям.

Август, всегда горячо любивший свою сестру, после её смерти воздал ей всевозможные почести. Он произнёс надгробную речь в храме, воздвигнутом в честь Цезаря; а Друз, который был ещё жив, произнёс вторую речь с ораторской трибуны. Три зятя Октавии – Друз, Домиций и Юл Антоний – несли её тело на Марсово поле, где состоялись похороны. Сенат почтил её память такими лестными декретами, что Август счёл нужным их смягчить. Ещё при жизни сестры он построил памятник, увековечивающий её имя, – портик Октавии, о котором я уже упоминал.

Ливия, которая вскоре после этого, как я уже рассказывал, потеряла своего сына Друза в схожем с Октавией несчастье, повела себя совсем иначе. Она оплакивала сына, но никому не была в тягость и особенно избегала усугублять горе Августа, и без того глубоко опечаленного. Она позволяла себя утешать беседами с философом Ареем, другом императора. Принимала почести, которые ей оказывали для облегчения скорби, – статуи и привилегии, полагающиеся матерям троих детей. И впоследствии, до конца своих дней, она не переставала восхвалять Друза, повсюду хранила память о нём, охотно говорила о нём и с удовольствием слушала, когда другие его прославляли. Ливия обладала мужеством и благородством, и её горе, несомненно, было разумнее, чем горе Октавии.

Смерть Мецената во время консульства Азиния Галла и Марция Цензорина стала новым ударом для Августа. Хотя влияние этого бывшего доверенного лица и министра в последние годы несколько ослабло, Август слишком хорошо разбирался в достоинствах людей и слишком гордился верностью в дружбе, чтобы не скорбеть о сподвижнике и соратнике всех своих великих начинаний. Это он ясно показал пять лет спустя, когда, узнав о распутстве своей дочери Юлии и в первом порыве негодования предав это огласке, впоследствии раскаялся. Слишком поздно осознав, какой вред он нанёс себе, опозорив дочь и выставив напоказ позор своего дома, он воскликнул: «Ах, я бы не совершил этой ошибки, если бы жили Агриппа или Меценат!»

Охлаждение между Августом и Меценатом приписывают причине, весьма постыдной для великого императора, – его преступной связи с Теренцией, женой его министра. Однако у меня остаются сомнения на этот счёт из-за молчания Тацита, который, говоря о падении влияния Мецената, объясняет его некоей роковой закономерностью или же естественным охлаждением, которое рано или поздно возникает у господина, когда он уже всё отдал, или у министра, когда ему нечего больше приобретать. Если бы Тацит считал слухи о связи с Теренцией правдой, он, несомненно, не стал бы их умалчивать. Возможно, Дион слишком доверился народной молве.

Впрочем, несомненно, что Меценат всю жизнь был игрушкой своей страсти к Теренции – женщине капризной и своенравной, своим тяжёлым характером доставлявшей ему постоянные огорчения. Он то ссорился с ней, то мирился, то прогонял её, то снова принимал, так что, по словам Сенеки, «женился тысячу раз, хотя у него была всего одна жена».

Эти непрерывные дрязги подрывали здоровье человека, от природы слабого, а из-за изнеженного и женственного образа жизни его врождённая хрупкость только усилилась. Он страдал бессонницей и для того, чтобы вернуть ускользающий сон, перепробовал все возможные средства. Он прибегал к вину, слушал журчание водопада или концерты, которые устраивались в отдалённых покоях, чтобы гармоничные звуки инструментов, долетая издалека, ласкали слух и мягко усыпляли. Но всё было напрасно: внутреннее смятение души сводило на нет все эти дорогостоящие приготовления.

Таковы были слабости этого великого ума, столь энергичного в делах государственных и столь изнеженного – до невероятной степени – в личной и домашней жизни. Он вовсе не скрывал этого: напротив, кичился своей мягкотелостью и бросал вызов общественному мнению. Он никогда не носил пояса, и даже когда в отсутствие Августа исполнял обязанности верховного правителя, офицер, приходивший к нему за паролем, заставал его в ниспадающей до пят тунике. В местах и в моменты, требующие наибольшей степенности, – на собраниях, на ораторской трибуне – он появлялся с головой, покрытой чем-то вроде капюшона, оставлявшим уши открытыми. Среди ужасов гражданских войн, в охваченном беспорядками городе, среди вооружённых граждан, свиту Мецената составляли два евнуха, шествовавших рядом с ним.

Эта изнеженность нравов, как это неизбежно бывает, отразилась и на его стиле. Во времена Сенеки сохранялось несколько его произведений в прозе и стихах. Везде виден ум, рождённый для великого и прекрасного, но испорченный вкусом, извращённым роскошью и наслаждениями. Изысканные обороты, причудливое построение фраз, явное стремление избегать обычных и естественных выражений, искусственные паузы – не гармоничные, услаждающие слух, а диссонирующие, оглушающие и поражающие.

Благородные и возвышенные чувства, составляющие главную красоту любого произведения, совершенно несовместимы с таким стилем. Поэтому можно заключить, что они не преобладали в сочинениях Мецената. И хотя я, в отличие от Сенеки, не яростный сторонник самоубийства, всё же считаю, что нельзя не согласиться с ним в осуждении столь ярко выраженной любви к жизни, как в этих строках Мецената, переведённых Лафонтеном:

«Пусть я буду немощен, хром, горбат, беззуб – лишь бы жить, и я более чем доволен».

В оригинале это звучит ещё резче:

«Сделай мои руки слабыми, ноги – хромыми, искриви мой позвоночник, лиши меня зубов – лишь бы жить, и всё хорошо. Пусть даже если я буду сидеть на острой крестовине, лишь бы жизнь оставалась». [16]

«Это, конечно, большие недостатки: но всякий, кто знает людей, не может не видеть, что они полны противоречий и умеют сочетать слабые проблески жалости с талантами, достойными величайшего восхищения. Меценат, несмотря на множество изъянов и порицаемых черт в своем характере и поведении, тем не менее был могущественным гением, великим министром и, более того, верным другом своего государя, с которым он говорил с полной свободой, не боясь порой высказывать неприятные истины. Его любовь к литературе и открытое покровительство тем, кто в ней преуспел, стяжали ему во все века похвалы от любимцев Муз. Но что особенно должно внушать к нему уважение и даже привязанность – это то, что он был мягок и человечен; что он никогда не злоупотреблял тиранической властью, которой обладал в течение многих лет; что в кровавый век он не любил крови; и что часто мудрыми и горячими увещаниями он сдерживал склонность Августа в молодости к жестокости. Со стороны Сенеки было дурным настроением отказать ему в заслуженных похвалах по этому поводу и, злонамеренно истолковывая, назвать его мягкость слабостью, утверждая, что он был вял, а не человечен. Меценат был сильной головой: и если бы великодушное и благотворное сердце не удерживало его от крайних мер, у него было все необходимое, чтобы доводить их до самых ужасных последствий.

Дион считает его создателем первых теплых бань, построенных в Риме: и эта утонченность, неизвестная древним римлянам, очень подходит к изнеженности жизни Мецената. Другое, более достойное изобретение, которое тот же историк приписывает ему, – это сокращенные знаки, которые древние называли «notæ» и с помощью которых они писали так же быстро, как можно говорить; так что речи ораторов могли быть точно записаны по мере их произнесения. Большинство считает Тирона, вольноотпущенника Цицерона, изобретателем этого полезного и остроумного секрета. Возможно, Меценат или даже кто-то из его вольноотпущенников усовершенствовал то, что Тирон изобрел первым.

Меценат в своем завещании назначил Августа своим наследником и сделал его арбитром завещательных даров своим друзьям. Для Горация большая честь, что он был рекомендован императору в завещании такого знаменитого человека в следующих выражениях: «Помни о Горации, как обо мне самом». Великие господа в то время обращались с людьми литературы выдающихся заслуг как с друзьями. Они допускали с ними дружеский тон, как видно из поэзии Горация, и сами придерживались его в общении с ними.

Сам император не считал унижением для себя подобную фамильярность с Горацием, который, в самом деле, помимо поэтического таланта обладал всей тонкостью и деликатностью, необходимыми для общения с великими мира сего. Август шутил с ним в письмах почти как с равным. Он предлагал ему то, что мы назвали бы должностью секретаря его повелений, с правом присутствовать за его столом: и Гораций, чрезвычайно дороживший своей свободой, отказавшись, не навлек на себя неудовольствия императора; и тот писал ему некоторое время спустя: «Септимий расскажет вам, как я говорил с ним о вас. Ибо если вы были достаточно горды, чтобы пренебречь моей дружбой, это не значит, что я буду гордиться перед вами».

По поводу того, что Гораций не посвятил ему ни одного из своих поэтических произведений, он выразил ему вполне любезные жалобы и все в том же шутливо-фамильярном тоне: «Знайте, – говорил он, – что я сердит на вас за то, что вы не со мной беседуете в большинстве своих произведений. Боитесь ли вы, что потомству будет стыдно видеть вас в числе моих друзей?» И именно в ответ на этот упрек Гораций сочинил и посвятил ему свою первую эпистолу из второй книги.

Я счел эти подробности о Горации тем более уместными здесь, что у меня не будет больше случая говорить о нем. Он умер в том же году, что и Меценат, и, согласно наиболее обоснованному мнению, несколько раньше этого знаменитого друга, как он того и желал. Слова, касающиеся его в завещании Мецената, доказывают только, что завещание было составлено до смерти Горация и что завещатель не захотел утруждать себя его изменением. Гораций был сражен внезапной и столь сильной болезнью, что она не позволила ему составить завещание: у него было время только устно объявить, что он назначает Августа своим наследником.

Не осталось больше никаких других событий 744 года Рима, кроме восстановления порядка, введенного Цезарем в календарь и нарушенного невежеством понтификов. Ибо вместо того, чтобы вставлять високосный день только по истечении четырех полных лет и в начале пятого, понтифики делали это в начале каждого четвертого года: так что за тридцать шесть лет, последним из которых был 742 год, они вставили двенадцать дней вместо девяти. Когда ошибка была обнаружена, Август исправил ее, приказав, чтобы двенадцать полных лет, начиная с 743 года, который был високосным, прошли без вставки. Таким образом, три лишних дня были поглощены, и реформа Цезаря возобновилась по правилу, начиная с 759 года, который стал первым високосным после перерыва. Чтобы предотвратить новое подобное нарушение, Август приказал выгравировать весь порядок календаря на бронзовой таблице.

Тиберий Клавдий Нерон (второй раз) и Гней Кальпурний Пизон. 745 год Рима, 7 год до н. э.

Тиберий, вступая во второе консульство, в тот же день отпраздновал триумф, как до него делали Марий и Луций Антоний. Вскоре после этого он отправился в Германию, где опасались некоторых волнений. Но там не произошло ничего достопамятного.

В этом году состоялись игры по обету в благодарность за счастливое возвращение Августа; погребальные игры в честь Агриппы. Я не останавливаюсь подробно на подобных мелочах.»

В тот же год было завершено строительство большого и обширного здания – самого огромного, по слованию Диона, из когда-либо возведённых под одной крышей. Настолько огромного, что когда кровля со временем обветшала и разрушилась, никто не смог её восстановить, и во времена этого историка здание стояло совсем открытым. Это сооружение, называвшееся Дирибиторием, было начато Агриппой и завершено Августом. Его точное назначение неизвестно, возможно, потому что оно не имело какого-то определённого предназначения, а служило заменой обычным местам больших собраний – открытым площадям – в сильную жару, холод или дождь.

Консулы: Д. ЭЛИЙ БАЛБ и К. АНТИСТИЙ ВЕТ. 746 год от основания Рима (6 г. до н. э.).

Сыновья Августа, подрастая, доставляли ему удовольствие, уже начинавшее смешиваться с тревогой. Для него было великой радостью видеть, как крепнет опора его дома и власти. Но эти юные принцы, рождённые в величии, никогда не знавшие старого государственного строя и республиканского равенства, к тому же, несомненно, окружённые толпами льстецов, не перенимали той мягкости и умеренности, которых желал для них Август. Их уже опьяняли роскошь, тщеславие и гордость, а почести, которые им оказывал их император и приёмный отец, не удовлетворяли их растущих амбиций.

Двумя годами ранее он раздал денежные награды германским легионам от имени Гая Цезаря, старшего из его сыновей, которому тогда было двенадцать лет и который впервые участвовал в походе под началом Тиберия. В следующем году он поручил ему председательствовать на играх в отсутствие того же Тиберия, вернувшегося в Германию. Его намерением было постепенно выдвигать юношу, привлекать к нему внимание граждан и солдат, шаг за шагом готовя его к высшим почестям – словом, так искусно вести дело его возвышения, чтобы, с одной стороны, открыть ему путь к верховной власти, а с другой – избежать обвинений в поспешности и не развратить его юный нрав.

Однако дерзость Гая Цезаря и его брата Луция уже перешла все границы. В 746 году Луций, которому ещё не исполнилось одиннадцати, сам явился в театр, требуя рукоплесканий от знати и толпы, собравшихся на игры. Воодушевлённый успехом, он осмелился просить консульства для своего брата, которому было четырнадцать и который ещё носил детскую тогу. Август выразил крайнее негодование – даже больше, чем чувствовал на самом деле. «Да не допустит бог, – воскликнул он, – чтобы республика оказалась в таком же положении, как в моей юности, и была вынуждена избрать консулом человека моложе двадцати лет!» Эти слова, полные лукавства и притворства, осуждали опрометчивость его детей, но в то же время давали понять, что он намерен дождаться их двадцатилетия, чтобы сделать их консулами. Народ настаивал, но Август, сделав достаточно ясное заявление, отказал, сопроводив отказ строгой максимой: «Чтобы занимать эту высокую должность, – сказал он, – нужно быть в таком возрасте, когда уже не делаешь ошибок и можешь противостоять неразумным желаниям толпы».

Таким образом, в вопросе консульства он остался непреклонен, но даровал Гаю место понтифика, право присутствовать в сенате и занимать место среди сенаторов на зрелищах и публичных пирах. В то же время, словно желая показать юному принцу соперника, который сдержал бы его, он наделил Тиберия трибунской властью на пять лет и поручил ему отправиться умиротворять волнения в Армении.

Эта двойственная политика привела к обычному в таких случаях результату: Август одновременно недоволен и сыном, и зятем. Гай был раздражён тем, что ему противопоставляли Тиберия, а тот, обладавший проницательным умом, прекрасно понял, что он – лишь пугало, которым хотят устрашить ребёнка, и что его отставят, как только Гай достигнет возраста, которого ждёт Август. Вероятно, он даже посчитал назначение в Армению почётной ссылкой и решил удалиться по-настоящему, внезапно попросив разрешения уйти в отставку. Возможно, на его решение повлияло и другое обстоятельство – распутство его жены Юлии, которое он не мог ни терпеть, ни предотвратить. Но главной и истинной причиной, без сомнения, было то, о чём я сказал сначала: то же самое, что когда-то заставило Агриппу удалиться в Митилену, когда он увидел возвышение Марцелла.

Август был одновременно удивлён и разгневан этим внезапным поступком, который раскрывал его политическую игру и лишал его поддержки, в которой он, как ему казалось, ещё некоторое время нуждался. Он приложил все усилия, чтобы отговорить Тиберия, тем более что причины, которые тот приводил, явно были предлогом: в расцвете лет, полный сил и здоровья, он ссылался на желание покоя и отвращение к почестям и публичной жизни. Август настаивал, даже жалуясь в сенате, что его пасынок и зять покидает его. Ливия унизилась до мольбы и самых смиренных просьб. Но Тиберий унаследовал всё упрямство рода Клавдиев и остался непреклонен. Чтобы вырвать разрешение, он даже четыре дня отказывался от пищи.

Наконец Август согласился на его отъезд. Тотчас же Тиберий, оставив в Риме жену и сына, отправился в Остию в сопровождении множества провожавших его из уважения людей, не сказав им ни единого вежливого слова.

Он поспешно отправился в путь. Однако, когда он находился у берегов Кампании, из-за известия о легком недомогании Августа он замедлил свой стремительный ход. Но, узнав, что его промедление было воспринято крайне негативно, он поспешил удалиться с такой поспешностью, что даже непогода не смогла его задержать, и он прибыл на Родос не без некоторого риска. Этот остров ранее казался ему приятным местом, когда он останавливался там по возвращении из Армении. У него было достаточно времени, чтобы раскаяться в решении, принятом столь поспешно, и устать от своего уединения, которое длилось целых семь лет.

Император Цезарь Август, 12-е консульство. – Л. Корнелий Сулла. 747 год от основания Рима. 5 год до н. э.

Август, казалось, отказался от консульства, которое ему предлагали несколько раз и которое он неизменно отклонял. Спустя семнадцать лет он вновь пожелал украсить себя этим званием – не для себя, а для своего сына Гая, которому как раз исполнялось пятнадцать лет, и он должен был принять тогу зрелости.

У римлян эта церемония проводилась с большой пышностью. Отец в сопровождении родственников и друзей дома вел сына на Капитолий, чтобы принести богам первые плоды прекраснейшего возраста человеческой жизни. Затем юноша, сменив пурпурную окаймленную тогу на простую, с тем же сопровождением направлялся на форум, как бы для посвящения в дела как общественные, так и частные, в которых он отныне получал право участвовать.

Август, готовясь совершить эту церемонию для старшего из своих сыновей, решил, что придаст ей больше великолепия, если сам будет консулом. Консульство всё еще сохраняло достаточно блеска, чтобы добавить императорскому достоинству не власти, но некоего сияния.

Как только Гай облачился в тогу зрелости, сенат и народ назначили его консулом с вступлением в должность через пять лет, а римские всадники, преподнеся ему в дар серебряные копья, удостоили его нового и неслыханного до того времени титула «Первого среди молодежи». Август сделал вид, будто неохотно соглашается на эти преждевременные почести, но в глубине души не желал ничего более страстно. Вот всё, что связано с двенадцатым консульством Августа.

Но если в этом году римская история скудна событиями, то история религии необычайно богата и предлагает нам величайшее из всех событий – рождение Спасителя, обещанного человечеству и ожидаемого в течение четырех тысяч лет. Август, сам того не ведая, способствовал исполнению замыслов Божественного милосердия, проведя перепись, которую он приказал осуществить тремя годами ранее и которая проводилась в Иудее во время рождения Иисуса Христа, случившегося 25 декабря этого года. Квириний, упомянутый в Евангелии от Луки в связи с этой переписью, – это П. Сульпиций Квириний, бывший консулом в 740 году от основания Рима, знаменитый муж, о котором нам еще предстоит упомянуть.

Г. Кальвизий Сабин – Л. Пассиен Руф. 748 год от основания Рима. 4 год до н. э.

Год, когда консулами были Сабин и Пассиен, памятен лишь смертью Ирода, который, пролив кровь своей жены и троих сыновей, увенчал все свои злодеяния ужасным замыслом убить только что родившегося Мессию и наконец скончался среди мучительных страданий от болезни, в которой явно виделся перст Божий. У историка Иосифа Флавия можно прочесть подробности трагических сцен, которыми этот жестокий правитель наполнил свой дом и которые заставили Августа сказать, что лучше быть свиньей Ирода, чем его сыном. По завещанию, действительному лишь при условии утверждения императором, он разделил свои владения между тремя оставшимися сыновьями: Иудею, Идумею и Самарию оставил Архелаю, Трахонитиду и некоторые другие небольшие области – Филиппу, а Галилею и Перею – Ироду Антипе. Август утвердил это распоряжение, но отказал Архелаю в царском титуле, которым пользовался его отец, повелев ему довольствоваться званием этнарха – греческим словом, означающим «правитель народа».

Римская история, по-прежнему бедная событиями – отчасти из-за глубокого мира, царившего тогда во вселенной, отчасти из-за недостатка памятников, – не сохранила для следующего года ничего, кроме имен консулов Лентула и Мессалина.

Л. Корнелий Лентул – М. Валерий Мессалин. 749 год от основания Рима. 3 год до н. э.

Второй из этих консулов известен нам лучше первого. Он был сыном оратора Мессалы и, по свидетельству Тацита, сохранял отблеск и некоторые черты красноречия своего отца.

Император Цезарь Август, 13-е консульство. – Г. Каниний Галл. 750 год от основания Рима. 2 год до н. э.

Август обращался со своими двумя приемными сыновьями в совершенном равенстве. Поэтому, когда Луций, младший из них, достиг возраста, в котором его брат получил тогу зрелости, император повторил для него всё, что сделал для Гая. Он вновь принял консульство – свое тринадцатое и последнее, – чтобы с большей торжественностью вручить ему тогу. Он допустил, а вернее, устроил так, что Луцию были оказаны те же почести, какими пользовался его брат, особенно титул «Первого среди молодежи» и назначение консулом на срок через пять лет. Таким образом, он умножал свои опоры, возможно, чтобы они служили противовесом друг другу, а несомненно – чтобы иметь запасной вариант, если один из них его подведет.

Раздачи хлеба и денег, празднества, игры, зрелища были, как я уже отмечал, приманками, с помощью которых Август привязывал к себе народ. В этом году он использовал все эти средства, в описании которых читатель, без сомнения, избавит меня от необходимости углубляться. Однако я не могу не упомянуть о двух событиях, примечательных своей необычностью и великолепием. Август приказал наполнить водой цирк Фламиния и показал там тридцать шесть живых крокодилов, которых убили люди, обученные сражаться с этими животными. Он также устроил для толпы изображение морского сражения в специально вырытом для этого бассейне длиной в тысячу восемьсот и шириной в двести футов, так что более тридцати военных кораблей могли маневрировать там, воспроизводя все движения настоящей битвы.

В том же году Август назначил двух командиров преторианских когорт из сословия всадников. Эти когорты, предназначенные для охраны императора, тогда представляли собой многочисленный корпус. Их было девять или даже десять, и каждая состояла из тысячи тщательно отобранных солдат, набранных в областях, ближайших к Риму, – в Этрурии, Умбрии и Лации. До этого у них не было общего начальника, отличного от самого императора, и они подчинялись своим префектам, получавшим приказы непосредственно от принцепса. Август, видимо, хотел облегчить себе задачу, назначив главнокомандующих, на которых мог бы переложить детали управления. Он выбрал их из всадников, а не из сенаторов, несомненно, по политическим соображениям, чтобы не доверять столь важное командование уже и без того могущественным лицам, и назначил двоих, чтобы один наблюдал за другим. Но случилось то, чего он опасался и чего хотел избежать. Эти командиры, сначала не слишком значительные, со временем стали первыми лицами империи и нередко внушали страх самим императорам.

Тацит в своем республиканском стиле говорит, что семейные несчастья Августа отомстили республике за слишком счастливое превосходство, которое он над ней приобрел [25]. Именно в том году, историю которого я здесь описываю, эти несчастья начали проявляться, и этот князь, столь блистательный славой, увидел себя покрытым позором перед лицом вселенной из-за постыдных бесчинств своей дочери Юлии, о которых он до тех пор не знал.

Он менее всего ожидал этого, очевидно, полагаясь на хорошее воспитание, которое ей дал. Ибо он приложил огромные усилия, чтобы воспитать ее должным образом, назначив для надзора за ее поведением бдительных и добродетельных надзирательниц, которые не отходили от нее и, что покажется невероятным по нашим нравам, ежедневно записывали все, что говорила и делала их юная воспитанница. Он приучил ее работать с шерстью – древний обычай среди римских матрон, который он так тщательно сохранял в своем доме, что большая часть его одежды была соткана его дочерью, женой и сестрой. Он крайне внимательно следил за тем, чтобы Юлия не общалась с посторонними людьми – до такой степени, что, узнав о визите к ней в Байях одного молодого человека, написал ему письмо с упреками, обвиняя в нескромности и недостаточной сдержанности.

Но характер Юлии, склонный к пороку и распутству, оказался сильнее всех отцовских забот. Освободившись от ограничений с возрастом и переменой статуса, уже во время брака с Агриппой она предалась всевозможным беспорядкам и продолжала вести такой образ жизни еще свободнее, став женой Тиберия, которого презирала как недостойного себя.

Что кажется мне особенно примечательным, так это то, что эта принцесса, предававшаяся самым крайним развратам, обладала в то же время достойными качествами: грацией, мягкостью, учтивостью, умом, украшенным изучением изящных искусств – преимуществами, которые по своей природе должны служить и украшать добродетель, но слишком часто становятся приманками порока.

Август, столь хорошо осведомленный о происходящем на окраинах империи, очень долго не знал о дурном поведении своей дочери. Однако общество, которое он иногда видел вокруг нее, должно было вызывать у него подозрения. Рассказывают, что однажды в театре, когда Ливия вошла в окружении самых серьезных и добродетельных людей Рима, а Юлия – в компании щеголей, император тут же написал ей предупреждение о разнице между этими свитами и неприличии ее окружения. Ее игривые и слишком вольные манеры, чрезмерная забота о нарядах, расточительность – все это не нравилось Августу. Но отец легко обманывается. Он не мог заподозрить преступления там, где его не видел, и, оправдывая веселость, которую считал невинной, говорил друзьям, что у него две капризные дочери, которым он вынужден кое-что прощать: Республику и Юлию.

Но сама виновная позаботилась открыть ему глаза. Юлия, для которой порок уже не был достаточно острым без огласки и скандала, дошла до того, что устраивала ночные оргии на форуме и ораторской трибуне. Такая бесстыдная наглость в конце концов дошла до сведения ее отца.

Август был пронзен стыдом и гневом. Не имея рядом, как уже отмечалось, ни Агриппы, ни Мецената, которые могли бы успокоить его разумными советами, он отдался во власть охвативших его чувств. Он несколько дней скрывался во дворце, никого не принимая. Он размышлял, не казнить ли ему столь преступную дочь, но, решившись на изгнание, сам сообщил сенату о ее бесчинствах – не лично, чего он не смог бы сделать без краски стыда, а через записку, которую зачитал его квестор.

В итоге, после того как от имени Тиберия (который охотно согласился) был оформлен развод, Август сослал Юлию на маленький остров Пандатария у берегов Кампании, запретив ей любые излишества – в одежде, пище и даже вине. Он запретил кому бы то ни было, свободному или рабу, посещать ее без его прямого разрешения и требовал описания всех, кто ее навещал. Однако он не лишил ее утешения – позволил матери Скрибонии сопровождать ее в изгнании. В остальном же строгость Августа была неумолимой. Единственная милость, которую он оказал ей через пять лет, – разрешение переехать в Регий на материке, но о возвращении в Рим он и слышать не хотел. Тиберий просил его об этом в письмах – но это были лишь формальные просьбы, от которых легко было отмахнуться. Народ же неоднократно и настойчиво требовал ее возвращения, но Август лишь отвечал, что желает им таких дочерей и жен, как Юлия. Узнав, что одна из вольноотпущенниц его дочери, участница ее развратных оргий, повесилась, чтобы избежать казни, он сказал, что предпочел бы быть отцом Феб (так звали эту женщину).

Эта суровость, видимо, и породила чудовищные слухи [27], будто наказание, которому Август подверг дочь, было вызвано отвратительной и кровосмесительной ревностью – ужасное подозрение, которое я привожу лишь для того, чтобы показать, до какой степени доходит вольность оскорбительных писаний и речей против государей.

Понятно, что, проявив такую строгость к дочери, он не был склонен снисходительно относиться к ее соблазнителям. Их было множество, и среди них – люди всех сословий, но особенно знатные римляне: Юл Антоний, сын триумвира Марка Антония и Фульвии; Тит Квинкций Криспин, бывший консулом несколькими годами ранее, – лицемер, скрывавший разврат под маской суровости; Аппий Клавдий, Гай Семпроний Гракх и Сципион, вероятно, единоутробный брат Юлии (ибо Скрибония до брака с Августом была замужем за консуляром Сципионом).

Самым виновным в глазах разгневанного принцепса был Юл Антоний – сын его врага, обязанный ему не только жизнью, но и осыпанный благодеяниями. Август удостоил его жреческого сана, консульства и даже родства, выдав за него свою племянницу Марцеллу, дочь Октавии. Юл ответил на эту доброту черной неблагодарностью и даже обвинялся в стремлении к верховной власти. Если последнее было доказано, он заслуживал казни, которой его подверг Август. Некоторые другие, менее знатные, также были казнены, большинство же отделалось изгнанием.

Веллей превозносит в этом случае снисходительность и доброту Августа. Тацит же, напротив, обвиняет его в жестокости и довольно легкомысленно отзывается о преступлении: «Ошибка, вполне обычная, была раздута этим принцепсом и облечена в самые отвратительные формулировки. Он называл ее святотатством и оскорблением величества, чтобы отступить от мягкости предков и превзойти строгостью собственные указы» [28]. Эти противоположные суждения соответствуют характерам авторов: один – низкопоклонный льстец, другой – явно склонен к злоречию. Если же судить беспристрастно, то здесь нет ни повода хвалить милосердие Августа, ни осуждать его строгость. Наказанные были виновны, но пощады он им не дал.

Пока все это происходило в Риме, волнения в Армении, послужившие причиной или предлогом для назначения Тиберия командующим на Востоке, усиливались все больше и становились достойными пристального внимания императора. Тиберий, вместо того чтобы отправиться в Армению, удалился на Родос, как я уже говорил, и зло, которое он, возможно, мог бы устранить, усугубилось, грозя открытым разрывом и войной с парфянами. У нас мало сведений о причинах этих событий. Вот что примерно сообщают древние источники.

Тигран, поставленный Августом царем Армении вместо Артаксия, умер через несколько лет, а его дети – сын и дочь, унаследовавшие престол и вступившие, по восточному обычаю, в кровосмесительный брак, – недолго правили. Тогда римский император вновь распорядился армянской короной и отдал ее Артабазу (или Артавазду). Парфяне с неудовольствием наблюдали, как соседнее с ними царство попадает под власть Рима. Вероятно, они поддерживали пламя восстания, вспыхнувшего против Артабаза. Тот был изгнан, римляне, его поддерживавшие, подверглись нападениям, а когда армяне провозгласили царем другого Тиграна, парфяне взялись за оружие, чтобы удержать его на троне.

Это стало серьезным поводом для беспокойства Августа, который руководствовался принципом не нарушать мир соседних с империей народов, но и не терпеть оскорблений, всегда сохраняя над ними превосходство и главенство. Поскольку парфяне бросали ему вызов, он должен был обуздать их дерзость. Выбор полководца его затруднял. Будучи уже старше шестидесяти лет и давно отвыкнув лично командовать войсками, он не видел среди знати никого, кому мог бы доверить столь значительную власть, которой было слишком легко злоупотребить. Он не хотел выходить за пределы своей семьи и решил отправить в Армению с полномочиями проконсула своего сына Гая, которому тогда еще не исполнилось и девятнадцати лет. Чтобы компенсировать юность и неопытность принца, он назначил ему наставника – Марка Лоллия, того самого, чей неудачный поход в Германию я уже упоминал. Лоллий был человеком ловким, и хотя не обладал выдающимися военными талантами, умел угождать господину и обманывать его внешним блеском. Гай отправился в путь в конце того же года или в начале следующего, и Август простился с ним, сказав примечательные слова: «Желаю тебе, сын мой, доблести Сципиона, любви народной, какой достиг Помпей, и моего счастья». Но этому пожеланию суждено было сбыться далеко не полностью.

КОССИЙ КОРНЕЛИЙ ЛЕНТУЛ – Л. КАЛЬПУРНИЙ ПИЗОН. 751 год от основания Рима. – 1 г. до н. э.

Впрочем, опасности, связанные с миссией Гая, не должны были быть слишком велики. Август не желал войны, если только она не была необходима, а парфяне ее боялись, зная неравенство сил по сравнению с римлянами.

Трон Аршакидов в то время занимал Фраат (или Фраатак), взошедший на него, убив своего отца, – так он отомстил за одно злодеяние другим, обратив против старого Фраата пример, поданный им самим. Новый царь парфян поначалу не испугался приготовлений римлян и даже держался высокомерно, пока угроза была далека. Он писал Августу по поводу разногласий между двумя империями, и когда Август в ответном письме не удостоил его царского титула, Фраат ответил в том же тоне, называя императора просто «Цезарем», в то время как сам именовал себя «царем царей». Однако, узнав о прибытии Гая в Сирию, он изменил тон: стал выражать покорность Августу и спрашивал, на каких условиях может вернуть его дружбу.

Во время этих переговоров Гай продвигался вперед и, вступив в должность консула, на которую был назначен пять лет назад, двинулся против парфян через окраины Аравии.

Г. ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ – Л. ЭМИЛИЙ ПАВЕЛ. 752 год от основания Рима. – 1 г. н. э.

Гай провел весь год своего консульства (первый год христианской эры) за пределами империи, воюя с парфянами. У нас нет подробностей об этой экспедиции, подвиги в которой, вероятно, не были значительными. Похоже, она завершилась ответом Августа, который не потребовал от Фраата ничего, кроме отказа от вмешательства в дела Армении. Парфянский царь, помимо неравенства сил, боялся своих подданных, которых озлобил своей жестокостью. Поэтому мир был для него не просто выгоден, но необходим, и он без труда подчинился условиям, поставленным Августом.

П. ВИНИЦИЙ – П. АЛФЕН ВАР. 753 год от основания Рима. – 2 г. н. э.

При консулах Виниции и Алфене мир между римлянами и парфянами был окончательно закреплен самым торжественным образом – встречей Фраата и Гая на острове на Евфрате. После урегулирования всех вопросов они обменялись дружескими приемами: сначала Гай на римском берегу, затем Фраат на парфянском. Так пишет Веллей, служивший тогда в армии Гая, и его слова показывают, что Евфрат оставался границей двух империй и что ситуация вернулась к тому, как ее определил Помпей.

Интервью, о котором я только что говорил, стало роковым для Лоллия. Парфянский царь разоблачил его перед Гаем, раскрыв молодому принцу коварные советы этой двуличной и предательской души [30]. Вот все, что Веллей счел нужным сообщить нам об этом событии, хорошо известном в его время, но следы которого, как он должен был предвидеть, могли легко исчезнуть. Возможно, под расплывчатыми выражениями, которые он использует, скрываются связи Лоллия со всеми восточными царями, которых он обирал и от которых получал огромные подарки. Кроме того, нам известно, что он отравлял ум Гая против Тиберия ядовитыми докладами. Лживый, алчный характер, который своими грабежами и вымогательствами сумел несметно обогатить свою семью, покрывая себя позором и навлекая на себя величайшие несчастья; ибо он впал в немилость у Гая и спустя несколько дней умер так внезапно, что есть основания полагать, что его смерть была добровольной. Плиний прямо говорит, что он отравился.

Судьба одного из двух консулов этого года слишком примечательна, чтобы о ней умолчать. Альфен родился в Кремоне в очень низком сословии, и Гораций упрекает его за то, что он занимался сапожным ремеслом. Но у него были способности, далеко превосходящие это недостойное занятие. Воодушевленный внутренним чувством, подсказывавшим ему, что он рожден для чего-то большего, он оставил шило, взялся за книги и, посвятив себя изучению юриспруденции под руководством знаменитого Сервия Сульпиция, преуспел в ней настолько, что преодолел все препятствия, которые противопоставляло его возвышению темное происхождение, и благодаря своим заслугам достиг высшего достоинства в империи.

В следующем году консулами стали Ламия и Сервилий.

Луций Элий Ламия. – Марк Сервилий. 754 г. от основания Рима. 3 г. до н. э.

Тигран, которого на армянском престоле удерживала лишь поддержка парфян, едва ли оказался покинут своими покровителями, как, вполне осознавая невозможность собственными силами противостоять римской мощи, прибег к мольбам. И поскольку Артабаз, которого он сверг, был мертв и у него не осталось соперников, он надеялся, что сможет сохранить корону. Август, к которому он обратился напрямую, отослал его к Гаю.

Решение молодого принца было для него неблагоприятным. Пришлось прибегнуть к оружию, и Гай вступил в Армению с враждебными намерениями. Сначала успехи были довольно значительными. Но, опрометчиво согласившись на переговоры с коварными врагами, он стал жертвой своей доверчивости и получил серьезное ранение, последствия которого оказались весьма плачевными. Тем не менее он выполнил свою миссию: вместо Тиграна, о котором история умалчивает, он поставил над армянами царем Ариобарзана, мидийца по происхождению.

Затем он вернулся на римские земли, но не таким, каким покинул их. Рана повлияла как на его тело, так и на дух; и, подогреваемый лестью придворных, он упорно желал остаться в этих далеких краях и не возвращаться в Рим. Августу пришлось употребить весь свой авторитет, чтобы заставить его изменить это решение. Гай отправился в путь, но умер в Лимире в Ликии в начале следующего года.

Его брат Луций умер восемнадцатью месяцами ранее в Массилии, когда направлялся в Испанию, облеченный таким же командованием, какое имел Гай на Востоке.

Так рухнули все планы, которые Август строил на двух молодых принцев, наследников его власти и имени. Он воспитывал их в этой надежде с бесконечной заботой, даже лично обучая их основам грамоты и искусству сокращенного письма. Особенно он старался научить их хорошо подражать своей подписи, намереваясь, без сомнения, использовать их в качестве секретарей в важных и деликатных делах. Он избегал давать им изнеженное и роскошное воспитание. Когда они ели с ним, они сидели, а не возлежали, в конце стола. Он никогда не упускал их из виду: и если отправлялся в путешествие, требовал, чтобы они ехали впереди – либо в носилках, либо верхом. Чтобы предотвратить гордыню, которую слишком легко могла внушить их знатность и предназначенное им величие, он дал им почувствовать равенство общего обучения. Веррий Флакк, знаменитый учитель грамматики, был выбран для их обучения, но не частным образом. Он переселился во дворец со всей своей школой, и сыновья императора учились вместе с детьми граждан. Все эти заботы о воспитании юных принцев не слишком преуспели, как мы видели. Тем не менее их потеря глубоко опечалила Августа, тем более что она оставляла ему единственную надежду – Тиберия, которого он не любил и который действительно был наименее приятным из людей.

Это печальное для Августа, но выгодное для Тиберия событие породило подозрения, что Ливия тайными путями способствовала смерти обоих Цезарей. Я не могу ни обойти молчанием это подозрение, поскольку оно зафиксировано в древних источниках, ни подтвердить его достоверность, ибо оно не имеет доказательств.

Секст Элий Кат. – Гай Сентий Сатурнин. 755 г. от основания Рима. 4 г. до н. э.

Когда умер Гай Цезарь, Тиберий находился на Родосе. Теперь он вернулся в Рим, и здесь уместно рассказать читателю о его пребывании на Родосе и о том, как он был отозван.

Там он вел образ жизни, полностью соответствующий предлогу, под которым он получил разрешение удалиться. Поскольку он заявлял, что желает покоя и уединения, он полностью погрузился в них. Он снял небольшой дом в городе и другой, чуть побольше, за городом. Он гулял в гимнасиях и посещал публичные школы без свиты, как частное лицо, без слуг и ликторов. Он поддерживал вежливые отношения с жителями Родоса, почти как с равными.

Однажды, распределяя планы на день, он сказал, что хочет навестить всех больных в городе. Его слуги неправильно поняли его и приказали собрать всех больных под портиком, рассадив их по разрядам болезней. Тиберий, который намеревался обойти дома, был крайне удивлен, увидев их всех в одном месте, и очень огорчен причиненными им неудобствами. Он обошел всех по очереди, принося извинения даже самым бедным и тем, кого совсем не знал.

Только однажды он воспользовался трибунской властью, которой был облечен, и то по не слишком важному поводу. Поскольку он регулярно посещал лекции учителей красноречия и философии, однажды два ритора или софиста в его присутствии вступили в спор, в который он вмешался и высказал свое мнение. Тот из спорщиков, против которого он выступил, набросился на него, проявив неуважение и обвинив в пристрастности. Тиберий молча удалился, вернулся домой и затем появился с ликторами; воссев на трибунал, он приказал вызвать дерзкого софиста, который по его приказу был заключен в тюрьму.

Так прошли пять лет его трибунской власти. По их истечении он наконец признал истинную причину своего удаления, но представил ее в выгодном для себя свете. Он заявил, что хотел избежать подозрений в соперничестве с Гаем и Луцием Цезарями, и добавил, что теперь, когда юные принцы выросли и способны поддерживать свое второе по значимости положение, опасность миновала, и он просит разрешения вернуться в Рим, к семье, от которой так долго был разлучен. Август категорически отказал ему и даже посоветовал забыть о семье, которую он так стремился покинуть. Тиберий остался на Родосе против своей воли; и единственное, чего он добился благодаря влиянию и настойчивым просьбам своей матери Ливии, – это звание легата Августа, которое прикрыло позор его вынужденного изгнания.

С тех пор он жил не просто как частное лицо, но держался смиренно и трепетно. Он удалился от побережья и поселился в глубине острова, чтобы избегать визитов магистратов и военачальников, ведь никто из них, проплывая мимо Родоса, не упускал случая нанести ему визит. Его тревоги усилились во время путешествия Гая Цезаря на Восток. Когда Тиберий отправился на остров Хиос, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение, он обнаружил, что ум молодого принца был предубежден и раздражен против него из-за Лоллия. Более того, его заподозрили в том, что он связался с несколькими центурионами, давно ему преданными, и через них пытался вызвать волнения среди военных. Август написал ему об этом, и чтобы оправдаться, Тиберий умолял назначить ему надзирателя, любого ранга, который бы наблюдал за его поведением и докладывал о всех его поступках. В крайней тревоге он стал избегать всего, что могло вызвать малейшее подозрение, вплоть до отказа от верховой езды и упражнений с оружием, сменив тогу на греческое платье.

Он провел в этом печальном состоянии около двух лет, с каждым днем все больше подвергаясь презрению и ненависти. Знаки этого он получил от Архелая, царя Каппадокии, который впоследствии горько пожалел об этом. Жители Нима разрушили его статуи. Наконец, во время веселого пира кто-то предложил Гаю немедленно отправиться на Родос, если он пожелает, и привезти голову изгнанника. Так при дворе называли Тиберия.

Опасность стала серьезной, и Тиберий удвоил усилия, чтобы добиться возвращения. Ливия поддержала его; однако Август не соглашался, пока не получил совета от своего сына Гая. К счастью для успеха этого дела, молодой принц к тому времени разочаровался в Лоллии и потому стал благосклоннее к Тиберию. Он уступил, и Тиберию разрешили вернуться в Рим, но с условием вести частную жизнь, не принимая участия в государственных делах.

Как видно, перспективы были не блестящими и не сулили ему того возвышения, которого он вскоре достиг. Тем не менее, если верить Светонию, он вернулся, полный великих надежд, основанных главным образом на предсказаниях астролога Трасилла, которого держал при себе во время пребывания на Родосе. Прежде чем довериться ему, Тиберий подверг его испытанию, которому не выдержали многие другие и стали его жертвами. Ибо Тиберий, снедаемый честолюбием в своем уединении и не теряя из виду империю, между которой и ним, как он считал, стояли лишь две головы, охотно обращался к этим обманщикам, выдававшим себя за знатоков будущего, чья наука заключалась лишь в хитрости и шарлатанстве. Подобные дела всегда совершались втайне, и вот как поступал Тиберий.

У него был дом на морском берегу, на крутых скалах. Вольноотпущенник, единственный, кому он доверял, человек невежественный и крепкого телосложения, проводил астролога по трудным и опасным тропам к дозорной башенке на вершине дома; а на обратном пути, если Тиберий подозревал в словах прорицателя обман и ложь, вольноотпущенник сбрасывал его в море у подножия скал, погребая вместе с ним тайну своего господина.

Трасилл, приведенный, как и другие, на вершину скалы, сумел угодить Тиберию, пообещав ему империю, а также благодаря искусному и остроумному обороту всех своих речей. Пораженный и потрясенный, Тиберий спросил, сможет ли он составить свой собственный гороскоп и, сравнив час своего рождения с текущим положением звезд, сказать, что ему сейчас грозит или на что надеяться. Астролог, несомненно знавший о судьбе своих предшественников, взглянул на звезды и содрогнулся: чем дольше он вглядывался, тем сильнее дрожал; наконец, он воскликнул, что ему угрожает великая и неминуемая опасность. Тиберий убедился в его искусстве, ибо этот опыт казался ему не допускающим сомнений: он обнял его, успокоил и с тех пор считал одним из ближайших друзей. Он не ограничился тем, чтобы советоваться с ним и с доверием и покорностью слушать его ответы, которые принимал за оракулы: он сам захотел овладеть этой прекрасной наукой. На Родосе у него было достаточно досуга, чтобы брать уроки у Трасилла, и он преуспел настолько, что прослыл автором предсказаний, которые сбывались.

Когда он вернулся в Рим, он надел тогу зрелости на своего сына Друза; и тут же, уступив ему свой дом, бывший домом Помпея, переехал на Эсквилин, в дом Мецената. Там он жил спокойно и без должностей вплоть до смерти Гая, не вмешиваясь в государственные дела и ограничиваясь заботами частного лица.

Это состояние темного досуга длилось еще почти два года. Он вернулся в Рим около июля года, когда консулами были Вициний и Алфен. Гай Цезарь умер двадцать первого февраля текущего года, а двадцать седьмого июня следующего года Тиберий был усыновлен Августом.

При усыновлении Август заявил под присягой, что его поступок был продиктован благом и пользой республики; и в этом заявлении, столь лестном для Тиберия, было много правды: Август видел в нем способности к войне, твердость в поддержании дисциплины, проницательный ум, умение разбираться в людях и назначать их на подходящие должности. Это были великие качества, сулившие правителя, чье правление пойдет на благо государству.

Мне кажется, поэтому следует считать злостной клеветой слухи, ходившие тогда, будто Август намеренно выбрал плохого преемника, чтобы его больше жалели: во-первых, правление Августа не нуждалось в сравнении с дурным князем, чтобы его ценили и любили; но более того, факты ясно показывают, что Август обратился к Тиберию лишь после того, как исчерпал все другие возможности – Марцелла, Агриппу, двух Цезарей, своих приемных сыновей. Таким образом, он не выбрал его, строго говоря, но в некотором роде принял его из рук судьбы и не считал, что получил дурной дар.

Не то чтобы среди достойных качеств, которые он в нем находил, он не замечал недостатков, которые его совершенно отталкивали: дикую грубость нравов, которая его возмущала, так что если он вел веселую и шутливую беседу, а Тиберий появлялся, он тут же менял тему; ледяную медлительность, делавшую даже его речь тягостной, так что однажды Август воскликнул: «Как я жалею римский народ, которому суждено попасть под эту тяжелую челюсть!»; и, поверх всего, глубокую скрытность, заставлявшую опасаться, что все добродетели, которые проявлял Тиберий, – не что иное, как замаскированные пороки. Август так хорошо чувствовал эти недостатки, что упомянул о них в сенате, когда просил для Тиберия трибунскую власть вскоре после усыновления. В речи, которую он, по обыкновению, зачитал по этому поводу, он бросил несколько двусмысленных слов о некоторых странностях во внешности и поведении Тиберия и сделал колкие извинения, которые на деле были упреками. В своем завещании он дал понять, что усыновил Тиберия потому, что жестокая судьба отняла у него его сыновей, Гая и Луция Цезарей: иными словами, он считал его лишь заменой. Наконец, утверждают, что прежде чем решиться, он обратил взор на Германика, сына Друза и внука своей сестры Октавии, человека бесконечно милого, пользовавшегося всеобщим уважением и любовью. Но, помимо того, что Ливия, чье влияние на него было очень велико, отговаривала его, надо признать, что было бы жестоко предпочесть племянника, младшего сына, дяде, старшему в доме, и юношу девятнадцати лет зрелому мужу, доказавшему свою состоятельность на важнейших постах.

Из всего этого, как мне кажется, следует, что Август считал, что в сложившихся обстоятельствах не может поступить лучше, чем сделать Тиберия своим преемником; и за неимением идеального он удовлетворился наилучшим из возможных. Можно даже сказать, что при жизни он имел основания быть довольным своим выбором; и его уважение к Тиберию, долго смешанное с некоторой антипатией, очистилось и возросло, когда он увидел, как тот отвечает его ожиданиям.

В частной жизни Тиберий проявлял совершенную скромность. После усыновления он держался как сын, подчиненный отцовской власти: так что, не считая себя собственником чего-либо, он не делал подарков, не освобождал рабов, и если ему доставалось наследство или завещание, он принимал его лишь с согласия Августа, испрашивая разрешения пополнить свой карман. На государственных должностях, как мы увидим, он действительно стал опорой империи.

Однако, усыновляя Тиберия, Август не хотел сосредоточивать все свои надежды только на нём. Одновременно он усыновил Агриппу Постума, последнего из своих внуков, и хотя у Тиберия уже был сын, достигший, как я упоминал, юношеского возраста, император обязал его усыновить также своего племянника Германика. Таким образом, преемственность Августа была обеспечена множеством опор.

Что касается Тиберия, только усыновление Агриппы могло вызвать у него некоторое беспокойство. Ведь Германик, став его сыном, получал право на власть лишь после него. Вскоре этот единственный соперник, Агриппа Постум, избавил Тиберия от всяких тревог. Это был человек свирепого и грубого нрава, чьё единственное достоинство заключалось в физической силе, которой он безрассудно злоупотреблял. Ни возвышенных мыслей, ни благородных чувств, ни малейшего интереса к духовным ценностям. Его главным занятием была рыбалка, и он так гордился этим, что даже присвоил себе имя Нептуна. К тому же он был неосторожен, дерзок, осыпал Ливию оскорблениями, называя её мачехой, и нападал на самого императора, обвиняя его в несправедливости по отношению к наследству своего отца. Август, стыдясь иметь такого недостойного сына и наследника, а также раздражённый жалобами Ливии, отменил усыновление Агриппы и сослал его в Сорренто на побережье Кампании. Однако наказание не смягчило молодого принца, а лишь усилило его ярость, что вынудило Августа перевести его на остров Планазию под строгий надзор. Более того, император добился его официального изгнания постановлением сената, без надежды на возвращение.

Дурной характер Агриппы Постума стал одним из самых тяжких огорчений в жизни Августа. И чтобы завершить рассказ о его семейных несчастьях, добавлю, что старшая из его внучек, Юлия, вышедшая замуж за Луция Павла, повторила распутство своей матери и вынудила деда подвергнуть её такой же суровой участи. Он сослал её на остров Тримету недалеко от берегов Апулии и запретил воспитывать ребёнка, родившегося после её осуждения, которого, несомненно, считал незаконнорождённым.

Две Юлии и Агриппа Постум отравили счастье Августа горечью. Он называл их «моими тремя язвами», «моими тремя нарывами» и каждый раз вздыхал, услышав их имена. Часто он повторял строку из Гомера, смысл которой был таков: «О, если бы я никогда не женился и умер без потомства!»

Луций Павел, муж Юлии, тоже доставил Августу немало тревог, если верить Светонию, утверждавшему, что тот участвовал в заговоре против императора, с которым был связан столь близким родством.

Возвращаясь к Тиберию, отмечу, что после его усыновления Август сделал всё для его возвышения. Немедленно по его просьбе сенат даровал Тиберию трибунскую власть. Хотя он уже обладал этим титулом – одним из ключевых атрибутов императорского достоинства, – но пользовался им мало, и после истечения срока не только вернулся в частную жизнь, но и оказался в полном забвении. Теперь же он получил этот высокий статус навсегда и вскоре был отправлен в Германию, где вновь разгорелась война. Об этом я расскажу в следующей книге.

Август, продливший в начале года на пятый срок свои полномочия главнокомандующего и управления подведомственными провинциями, продолжал заниматься внутренними делами республики. Он провёл новую ревизию сената, назначив трёх самых уважаемых его членов с титулом «инквизиторов» (проверяющих), и, как обычно, проявил щедрость, помогая тем, кто по рождению принадлежал к сенаторскому сословию, но из-за бедности не мог в нём оставаться. Также он организовал перепись населения Италии, включив в неё только тех, чьё состояние превышало 200 000 сестерциев (25 000 франков), чтобы избавить бедняков от необходимости декларировать имущество, бесполезного для государства. Дион также упоминает указ Августа об освобождении рабов – вопрос огромной важности в Римской республике, где вольноотпущенники получали гражданские права. Этот закон устанавливал минимальный возраст как для рабов, так и для господ, желающих дать им свободу, и содержал другие положения, изложенные историком довольно туманно.

Но самым славным событием года стало прощение, дарованное Августом Цинне. Этот случай приобрёл у нас большую известность благодаря тому, что лёг в основу одного из театральных шедевров. Я приведу его в изложении Сенеки.

Цинна, внук Помпея, но человек незначительный, был обвинён перед Августом как глава заговора против него. Один из сообщников раскрыл планы, указав место, время и детали покушения во время жертвоприношения, так что преступление не вызывало сомнений. Август решил покарать предателя и созвал на следующий день совет друзей для вынесения приговора.

Однако ночные размышления терзали его: он с ужасом думал о необходимости казни знатного гражданина, в остальном безупречного. Он, некогда подписавший проскрипции за ужином с Марком Антонием, теперь не решался осудить виновного. Вздыхая, он рассуждал сам с собой: «Неужели я оставлю убийцу безнаказанным, а сам буду жить в страхе? После стольких гражданских войн, после битв на суше и море предатель замыслил убить меня у алтаря – и я не покараю его?»

Потом, помолчав, он продолжал ещё строже: «Если столько граждан жаждут твоей смерти, достоин ли ты жизни? Когда кончатся казни? Когда перестанешь лить кровь? Твоя голова – мишень для знатной молодёжи, мечтающей прославиться твоим убийством. Нет, жизнь не стоит того, чтобы ради неё гибли другие».

Ливия слышала все эти речи и была свидетельницей всех этих волнений. Наконец она прервала его:

– Хотите ли вы, – сказала она, – выслушать совет женщины? Подражайте врачам, которые, когда обычные средства не помогают, пробуют противоположные. До сих пор вы ничего не добились строгостью. Каждое наказанное восстание казалось семенем, из которого рождалось новое. За Сальвидиеном последовал молодой Лепид, Лепид – Муре́на и Цепион, а за ними – Эгнатий. Я могла бы назвать и других. Теперь попробуйте милосердие. Простите Цинну. Он разоблачён, он больше не может вам навредить, а проявленная к нему милость может сильно укрепить вашу репутацию.

Август был восхищён, что нашёл поддержку и одобрение тому решению, к которому уже склонялся сам. Он поблагодарил Ливию, отменил созыв друзей и, призвав к себе одного Цинну, велел всем выйти из комнаты, приказал ему сесть и сказал следующее:

– Прежде всего я требую, чтобы вы выслушали меня, не перебивая, и дали мне закончить всё, что я хочу сказать, не возражая. Когда я закончу, вы сможете ответить мне свободно.

Я нашёл вас, Цинна, в стане моих врагов. Ваша враждебность ко мне была не результатом свободного выбора, который можно изменить, а следствием вашего происхождения. Несмотря на это, я даровал вам жизнь и вернул ваше наследство. Сегодня вы так богаты и находитесь в таком процветающем положении, что даже многие победители завидуют положению побеждённого. Вы пожелали получить жреческий сан – и я дал его вам, предпочтя другим претендентам, чьи отцы сражались за меня. После того как я осыпал вас столькими благодеяниями, вы хотите убить меня.

При этих словах Цинна вскрикнул, что такая мысль ему и в голову не приходила.

– Вы не держите слова, – возразил Август. – Мы договорились, что вы не будете меня перебивать. Да, повторяю, вы хотели убить меня.

Он подробно изложил ему все обстоятельства заговора, назвал его сообщников и особенно того, кто должен был нанести первый удар. Видя, что Цинна молчит уже не из-за уговора, а от изумления, страха и угрызений совести, он добавил:

– Что побудило вас к такому замыслу? Желание занять моё место? Римский народ поистине достоин сожаления, если только я один стою на пути к тому, чтобы вы стали императором. Вы не можете управлять даже собственным домом. Не так давно вольноотпущенник подавил вас своим влиянием в деле, которое вас касалось. Вам всё трудно, кроме как составлять заговоры против вашего принцепса и благодетеля. Давайте разберёмся: неужели я один мешаю вашим честолюбивым планам? Думаете ли вы, что Павлы, Фабии Максимы, Коссы, Сервилии и столько других знатных людей, которые не кичатся пустыми титулами, а воздают предкам честь, которую от них получили, согласятся терпеть ваше господство?

Август продолжал в том же духе более двух часов, намеренно затягивая время – это была единственная месть, которую он хотел совершить над виновным. В конце он сказал:

– Я вторично дарю вам жизнь, Цинна. Я пощадил вас, когда вы были моим врагом, и прощаю теперь, когда вы добавили к этому званию титулы предателя и отцеубийцы. Давайте с сегодняшнего дня станем искренними друзьями. Будем соревноваться: я – в том, чтобы поддерживать своё благодеяние, вы – в том, чтобы оправдывать его. Постараемся сделать так, чтобы было неясно, чего больше – моей щедрости или вашей благодарности.

К этим благородным словам он добавил дела: назначил Цинну консулом на следующий год, мягко упрекнув его за излишнюю скромность, помешавшую ему самому попросить об этом. Цинна, со своей стороны, проявил чуткость и доброту. Он стал верным другом принцепса, которому был дважды обязан жизнью, а умирая, назначил его единственным наследником.

Но это был не единственный и не самый важный плод милосердия Августа в этом случае. Оно окончательно покорило ему все сердца, и с тех пор против него не было составлено ни одного заговора.

Прежде чем перейти к войнам, которые Тиберий вёл с большой славой и успехом в Германии и Паннонии, я упомяну здесь несколько событий, не связанных с ними, но которые могли бы неприятно прервать нить повествования, и без того скудного из-за недостатка источников.

В 766 году от основания Рима Дион сообщает о сильных землетрясениях, разливе Тибра, разрушившем мост и сделавшем город судоходным на семь дней, солнечном затмении и начале голода, который продолжился и в следующем году и стал столь тяжёлым, что пришлось принять чрезвычайные меры для смягчения его последствий. Из Рима были выселены гладиаторы, рабы, привезённые со всех сторон для продажи, и все иностранцы, кроме врачей и учителей искусств, – их удалили на восемьдесят миль от города. Август и большинство знати отправили часть своих людей в загородные имения. Сенаторам разрешили уехать куда угодно, а чтобы дела не остановились из-за малого числа оставшихся, постановили, что присутствующие будут иметь полные права всего сената и смогут, даже если их меньше требуемого законом количества, принимать постановления. Август назначил консуляров надзирать за хлебом и регулировать его цену. Он удвоил обычные раздачи для двухсот тысяч граждан и, чтобы избежать лишних трат, запретил праздновать свой день рождения публичными торжествами. Видно, бедствие было велико, раз потребовались такие меры.

Уже давно было трудно набрать шесть весталок: отцы неохотно отдавали дочерей на вынужденное безбрачие, нарушение которого каралось страшной казнью. Август, приверженный древним обычаям, особенно в религии, был огорчён упадком вестальского служения. Он однажды поклялся, что если бы какая-либо из его внучек была подходящего возраста (ведь весталок не брали младше шести и старше десяти лет), он с радостью предложил бы её. Юлия была бы странной весталкой!

Поскольку увещевания императора не изменили мнения отцов, в том же 766 году постановили, что дочери вольноотпущенников тоже могут становиться весталками – хотя до этого жрицами были только девушки из знатнейших семей.

Христианству принадлежит слава сделать общедоступной ту добродетель, для которой весь Рим едва мог найти шесть человек.

В то время в разных частях империи происходило множество военных действий. Не только германцы, как я уже говорил, снова взялись за оружие, но и Сардиния страдала от набегов разбойников; исавры, горный народ, привыкший к грабежам и разбою, тревожили соседние области, и пришлось послать войска для их усмирения; гетулы, желая освободиться от власти царя Юбы, развязали настоящую войну, в которой Косс Корнелий Лентул заслужил триумфальные отличия и прозвище Гетулика.

В таких обстоятельствах военные, чувствуя свою необходимость, воспользовались случаем улучшить свое положение. Они жаловались на скудость вознаграждений, им назначенных. Вместо земельных наделов, которые прежде предоставляли им полководцы, семнадцать лет назад было установлено, что после окончания службы (для преторианцев – двенадцати лет, для легионеров – шестнадцати) они получат денежную сумму, не слишком значительную. Это распоряжение было встречено народом с большим одобрением, так как избавляло его от страха перед ужасными и тираническими раздачами земель, которые принесли Италии столько бедствий.

Сначала военные смирились с этим довольно спокойно, но ко времени, о котором я говорю, их ропот стал явным, и Август счел его заслуживающим внимания. Он решил до некоторой степени удовлетворить их требования. Он увеличил положенное им вознаграждение, доведя его до двадцати тысяч сестерциев для преторианцев и до двенадцати тысяч для легионеров. Но в то же время он увеличил срок их службы, потребовав от первых шестнадцати лет, а от вторых – двадцати.

Это были огромные расходы, которые брал на себя Август. Чтобы помочь читателю представить их масштаб, стоит указать численность войск, содержавшихся им в мирное время: двадцать три или даже двадцать пять легионов, примерно столько же вспомогательных войск, набранных из иностранцев (то есть солдат, не являвшихся римскими гражданами); десять преторианских когорт, составлявших десять тысяч человек; шесть тысяч человек в трех когортах, предназначенных для охраны города; отряд батавской конницы, в то время весьма прославленной; так называемые evocati – ветераны, сохранившие силу и любовь к военному делу и оставшиеся на службе с особыми привилегиями; наконец, два флота – один в Мизене, другой в Равенне.

Жалованье для всех этих войск, конечно, обходилось очень дорого. Известно, что каждый легионер получал десять ассов в день, а преторианец – два денария. Добавьте к этому упомянутые выше вознаграждения. Чтобы покрыть такие расходы, Август решил создать специальный военный фонд или, что то же самое, учредить военную казну.

При осуществлении этого плана он действовал с присущей ему осмотрительностью. Он представил сенату нужды государства и необходимость постоянного фонда для выплаты жалованья и наград войскам. Он объявил, что сделает первый взнос, и действительно внес от своего имени и имени Тиберия значительные суммы, которые стали первоначальным капиталом военной казны. Он также принимал добровольные пожертвования от союзных царей и народов, но отказался от взносов от частных римских лиц, так как его целью было установить постоянный налог для этих нужд, и он считал неудобным сначала принимать добровольные взносы, а потом превращать их в принудительные повинности. Он назначил трех хранителей (администраторов) этой казны, выбранных по жребию из числа бывших преторов, сроком на три года.

После учреждения фонда нужно было обеспечить его пополнение, и было очевидно, что непрерывные расходы требуют неиссякаемого источника доходов. Август предложил сенаторам подумать над этим, каждому в отдельности найти наименее обременительные для народа способы и представить ему свои предложения, которые он обещал рассмотреть. Хотя решение у него уже было, он хотел подвести их к нему исподволь.

Когда предложения были представлены, он указал на недостатки всех вариантов и заявил, что остановится на том, который нашел в бумагах своего отца Цезаря: взимать пятипроцентный налог с наследств, переходящих к боковым родственникам, и с завещательных даров, если они не касались близких или бедных родственников. Это было возобновлением старого отмененного закона, и оно прошло, хотя и не без недовольства народа, уже страдавшего от дороговизны и теперь обремененного новым налогом.

Возмущение народа по этим причинам вызвало опасения беспорядков. Открыто звучали речи против правительства; по городу распространялись подстрекательские сочинения, расклеиваемые по ночам. Но все это волнение, вызванное на самом деле лишь дороговизной, утихло вместе с ней, и как только в Риме снова появилось изобилие, спокойствие и порядок восстановились.

Честь, оказанная в то же время памяти Друза, очень любимого народом, также способствовала умиротворению. Германик и Клавдий, оба сына Друза, дали гладиаторские игры в честь своего отца, а Тиберий, посвятив храм Кастору и Поллуксу, поместил на фронтоне имя своего брата рядом со своим.

Около этого времени в своем тускуланском поместье скончался знаменитый Поллион в возрасте восьмидесяти лет. С тех пор как он, возмутившись безумствами и надменностью Клеопатры, покинул Антония, он жил частным человеком, не желая принимать участия в войне между Антонием и Октавианом, как я уже рассказывал. Когда борьба завершилась и Август остался единственным властелином империи, он мало привлекал Поллиона к делам, уважая его больше, чем любил, из-за гордости и независимости его характера.

Еще в молодости Август сочинял против него сатирические стихи, на которые Поллион мудро не ответил, сказав: «Я не пишу против того, кто умеет проскрибировать». Но он никогда не мог унизиться до роли придворного. Его поступки всегда сохраняли дух республиканской свободы, и оба Сенеки сохранили для нас совершенно удивительные примеры этого, в которых мы можем видеть умеренность и терпение Августа.

Тимаген, ритор с большой репутацией, приобрел дружбу императора благодаря остроумию своих бесед. Но он не сумел ее сохранить. У него был опасный талант злословить с большим умом, и он упражнял его против Августа, Ливии и всего дома Цезарей. Остроты, задевающих сильных мира сего, не пропадают даром. Свободный и дерзкий тон придает им цену и заставляет переходить из уст в уста.

Раздраженный такой вольностью, Август запретил Тимагену появляться в своем дворце. Этот ничтожный человек, долгое время бывший рабом, осмелился бросить вызов императору. Он демонстративно противопоставил себя ему, отвечая враждой на вражду, и сжег написанную им историю этого принцепса, как бы в отместку за то, что император лишил его доступа во дворец, а он лишит его плодов своего ума и пера.

Немилость Тимагена не закрыла перед ним двери в Риме: его везде принимали одинаково хорошо. Но Поллион выделился тем, что принял его в своем доме и предоставил ему жилье. Это было тем более примечательно, что до этого он выказывал ненависть к этому злоязычному ритору, так что его дружба к нему началась одновременно с враждой Августа.

Этот добрый принцепс терпеливо сносил и наглость Тимагена, и странность Поллиона. Однажды он лишь сказал последнему: «Вы держите в своем доме дикого зверя». Поллион хотел оправдаться, но Август прервал его: «Наслаждайтесь, мой дорогой Поллион, наслаждайтесь обществом такого гостя». А когда Поллион предложил прогнать его, если император того пожелает, Август ответил: «Как я могу этого желать? Это я вас примирил».

Слова, полные одновременно и соли, и мягкости, которыми Август дал понять, что замечает неправоту Поллиона, но извиняет ее.

Поллион во всех своих поступках был неизменен. Когда Август узнал, что тот устроил пышный пир вскоре после известия о смерти молодого Гая Цезаря, он написал ему, дружески упрекая: «Ты знаешь, как я к тебе расположен, и я удивлен, что ты так мало разделяешь мое горе». Поллион ответил: «Я устроил ужин в компании в тот самый день, когда потерял своего сына Гериуса. Кто вправе требовать от друга большей скорби, чем от отца?»

Этот случай, который он привел, был правдой. Обладая сильным и стойким духом, он противостоял ударам судьбы. Через четыре дня после смерти сына он, как обычно, произнес декламацию (о чем я расскажу позже), и заметили, что его жесты и голос звучали даже энергичнее обычного. Чувствовалось, как он подавлял охватившее его чувство, но полностью владел собой.

Такая твердость духа, безусловно, достойна похвалы. Однако его жесткость и высокомерие, проявлявшиеся в некоторых ситуациях, требовали уравновешивания его выдающимися талантами. Он был воином и заслужил триумф. Гораций называл его «оракулом сената». Что касается литературы и искусств, он охватил их во всем их многообразии и, как я уже отмечал, преуспел во всех жанрах: в красноречии, поэзии, истории. Но главным образом он блистал как оратор и был причислен к лучшим образцам золотого века латинского красноречия.

Он тщательно упражнялся в этом искусстве: часто декламировал и даже первым ввел обычай публичных декламаций перед слушателями. [47] Однако он сохранял достоинство своего положения и, в отличие от профессиональных риторов, стремившихся собрать на свои выступления толпы людей, приглашал лишь небольшой круг друзей.

Сенека Старший обвиняет его в зависти к славе Цицерона и злорадном стремлении его порочить. [48] Тем не менее, в своих «Историях» Поллион отдавал ему должное, и Сенека сохранил фрагмент, весьма почетный для памяти великого оратора. Правда, Поллион не терпел, когда, возвеличивая Цицерона, принижали других ораторов – и в этом он был прав. Некто Секстилий Гена, читая в доме Мессалы свою поэму о смерти Цицерона, начал со строки:

«Deplendus Cicero est, Latiæque silentia linguæ»

(«Я оплакиваю Цицерона, и молчание латинского красноречия»).

Поллион, присутствовавший там, резко встал и обратился к Мессале, не менее знаменитому оратору: «Вы вправе делать в своем доме что угодно. Но я не стану слушать человека, рядом с которым считаюсь немым» – и тут же удалился.

Замечали, что Поллион никогда не работал после десятого часа дня: наступал предел, и никакие занятия или дела его не задерживали. Он даже не читал принесенные письма, чтобы не найти в них повода для умственного напряжения. Оставшиеся два часа до заката и первые ночные часы были строго отведены для отдыха после дневных трудов.

У него был знаменитый сын – Азиний Галл, который своей речью и блестящей жизнью поддержал славу отца, унаследовав и его гордость. Мы видели его консулом в 744 году Рима. Он женился на Випсании, отвергнутой Тиберием, так что его дети стали сводными братьями сына императора. Но это родство не защитило его, а скорее стало причиной ненависти Тиберия, жертвой которой Галл в итоге пал, как мы расскажем в свое время.

От дочери Поллиона у него родился внук, носивший прозвище Марцелл Эзернин. Дедушка с радостью занялся его воспитанием, обнаружив в нем такие способности к красноречию, что видел в нем своего наследника в этом искусстве. Это один из прекрасных примеров отеческой заботы об образовании ребенка в античности. Поллион давал внуку темы для декламаций, а после выступления юноши разбирал его работу, как опытный ритор, отмечая упущения, исправляя ошибки, а затем сам отстаивал противоположную позицию. Труды Поллиона не пропали даром: Марцелл Эзернин вошел в число ораторов. Однако, судя по отсутствию его имени в консульских фастах и редким упоминаниям в истории, он, видимо, не дожил до зрелых лет.

Мессала, о котором я упоминал, ненамного пережил Поллиона. Его характер был совершенно иным – мягким и приятным, в отличие от пылкого и резкого нрава Поллиона. Эта мягкость отразилась и в его стиле, изящном, но не столь мощном. Он также считается одним из великих ораторов золотого века. Но этот блистательный ум, украшенный всеми знаниями, постигло унизительное для человеческой природы угасание. Всегда отличавшийся слабым здоровьем, за два года до смерти он полностью потерял память, так что не мог связать и фразы, забыв в конце даже собственное имя. Таланты ума не более наши, чем блага тела или удача – все зависит от воли Высшего Владыки.

У Мессалы было два сына, оба по имени Мессалин: первый – консул 749 года, второй, добавивший к имени Котта (по материнской линии), часто упоминаемый Тацитом. Последний был недостоин своего достойного отца: низкопоклонный перед сильными, жестокий к слабым, погрязший в разврате, он запомнился лишь изобретением нового блюда, обогатившего римскую кухню.

Я завершу эту книгу событием, касающимся Иудеи и важным для истории религии. Архелай, сын Ирода, унаследовал все пороки отца, но не его достоинства. Сразу после смерти Ирода он проявил тиранию и жестокость, вызвав жалобы иудеев, просивших Августа избавить их от ненавистного правителя и переподчинить непосредственно Риму. Август тогда мало внял их просьбе, утвердив завещание Ирода и отдав Иудею и Самарию Архелаю, но лишь с титулом этнарха (как я уже отмечал), оставив царский титул как награду за мудрое правление.

Архелай был жесток, а иудеи – беспокойны. Через девять лет жалобы возобновились и на этот раз впечатлили Августа. Император приказал агенту Архелая доставить того в Рим. Тот застал правителя на пиру, и тому пришлось немедленно отправиться. После суда Архелая лишили владений и сослали в Вьенн на Роне. Иудея и Самария перешли под прямое римское управление через прокуратора, подчиненного наместнику Сирии. Так иудеи потеряли последние следы самостоятельности даже в своей столице. Это произошло в 759 году от основания Рима (8 год н.э.). Первым прокуратором Иудеи стал Копоний.

Примечания:

[1] 198 797 франков 70 сантимов по данным г-на Летронна.

[2] ПЛУТАРХ, «Сравнение Тесея и Ромула».

[3] СЕНЕКА, «О милосердии», I, 15.

[4] Если только Т. Арий не является тем же лицом, что и Л. Тарий Руф, упомянутый Плинием (XVIII, 6), – выдвинувшимся солдатом, который из самых низов поднялся благодаря своим заслугам и покровительству Августа до высших почестей и консульства. Имена Т. Арий и Тарий легко могли быть одним и тем же именем, ошибочно записанным переписчиками по-разному.

[5] СВЕТОНИЙ, «Август», 57—60.

[6] Обычно при введении новых учреждений, создании магистратур и в других подобных случаях начинали с молитв за процветание народа и всего государства. Здесь же, в любезном и лестном жесте, Мессала ограничивается молитвами за Августа, чьё благополучие означало благополучие империи.

[7] СВЕТОНИЙ, «Август», гл. 58.

[8] РАСИН, «Британик», акт 4, сцена 3.

[9] В 739 году от основания Рима сообщалось, что Август продлил трибунскую власть Агриппы, которая была дана ему на пять лет. Тогда же, несомненно, он продлил и свою императорскую власть, срок которой истекал одновременно с трибунской властью Агриппы.

[10] СЕНЕКА, «Утешение к Марции», гл. 2.

[11] Марцелла, жена Юла Антония; две Антонии, одна замужем за Л. Домицием, другая – за Друзом.

[12] Законы Августа, поощрявшие рост числа граждан, предоставляли различные привилегии отцам и матерям троих детей, такие как освобождение от некоторых налогов на наследство, преимущество при назначении на должности и прочие. Те, кто не подпадал под закон, могли обращаться сначала в сенат, а позже – к императорам, чтобы получить те же привилегии.

[13] СЕНЕКА, «О благодеяниях», VI, 32.

[14] ТАЦИТ, «Анналы», III, 30.

[15] СЕНЕКА, «Письма», 114.

[16] Вот буквальный перевод с латыни: «Пусть у меня будет искалечена рука, нога, бедро, пусть на спине вырастет уродливый горб, пусть зубы шатаются и едва держатся, – лишь бы жизнь оставалась, я доволен. Даже если я буду на кресте, пронзённый острым колом, лишь бы жить – вот всё, чего я желаю».

[17] Таково мнение отца Сансдона в его «Жизни Горация».

[18] 743 год от основания Рима был 37-м годом после реформы календаря, и в феврале этого года, согласно ошибочным расчётам понтификов, должна была произойти 12-я интеркаляция. Потребовалось 12 полных лет, чтобы устранить три лишних дня, а затем ещё четыре года для новой интеркаляции, которая выпала таким образом на 759 год.

[19] Цензорин («О дне рождения», гл. 22), Дион и Светоний относят к 744 году и ко времени восстановления календаря переименование месяца секстилис в август, тогда как я отнёс это событие на 20 лет раньше. Я следовал свидетельству эпитомы Тита Ливия, которое считаю принадлежащим самому Титу Ливию. Эти противоречия можно примирить, предположив, вслед за Фрейнсхемием, что новое название ещё не укоренилось полностью и не вытеснило старое, а в этом году был издан новый указ, окончательно закрепивший его употребление.

[20] Я называю их так в соответствии с нашим обычаем и с небольшой натяжкой, поскольку вскоре они будут официально объявлены принцепсами молодёжи.

[21] ТАЦИТ, «Анналы», I, 3.

[22] Я уже отмечал, что, согласно наиболее авторитетным хронологиям, рождение Иисуса Христа произошло на четыре года раньше христианской эры, которой мы пользуемся. Для большей точности добавлю, что, хотя годы от Р. Х. формально отсчитываются с 25 декабря, принято датировать их с 1 января следующего года.

[23] МАКРОБИЙ, «Сатурналии», II, 4.

[24] ТАЦИТ, «Анналы», III, 34.

[25] ТАЦИТ, «Анналы», III, 24.

[26] Ныне остров Святой Марии.

[27] Именно из-за этих слухов Калигула утверждал, что его мать Агриппина родилась от кровосмесительной связи Августа и Юлии. Но известно, сколько доверия заслуживают слова такого безумного принцепса, как Калигула.

[28] ТАЦИТ, «Анналы», III, 24.

[29] Возможно, этот правитель – сын первого Тиграна, который был свергнут, а затем возвращён беспокойным народом.

[30] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, II, 101.

[31] Светоний говорит «Самос». Разница несущественна.

[32] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», гл. 31.

[33] ТАЦИТ, «Анналы», I, 10.

[34] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», гл. 23.

[35] Ныне Пьяноза, к югу от Эльбы.

[36] Тремити в Венецианском заливе.

[37] ГОМЕР, «Илиада», III, 40. У Гомера это Гектор произносит это проклятие против Париса.

[38] Однако Тацит упоминает о раздачах земель («Анналы», I, 17) как о практике, сохранявшейся при Тиберии. Это противоречие между Тацитом и Дионом было замечено Юстом Липсием («Примечания к Тациту», I), но он не попытался его разрешить. То, что не смог сделать учёный такого уровня, не возьмусь объяснять и я.

[39] 2500 ливров = 3976 франков по данным г-на Летронна.

[40] 1500 ливров = 2385 франков 57 сантимов по данным г-на Летронна.

[41] ТАЦИТ, «Анналы», I, 1—7.

[42] Шесть су три денье турнуа.

[43] Двадцать су, если считать полные денарии; двенадцать су десять денье, если это были денарии по десять ассов. См. в кн. IV примечание к речи Перценния. = 1 франк 59 сантимов по данным г-на Летронна.

[44] МАКРОБИЙ, «Сатурналии», II, 4.

[45] СЕНЕКА, «Контроверсии», V, 34.

[46] ГОРАЦИЙ, «Оды», II, 1.

[47] СЕНЕКА, «Избранные контроверсии», кн. 4.

[48] СЕНЕКА, «Увещевания», кн. 4.

Всеобщий мир, засвидетельствованный и скрепленный закрытием храма Януса за восемь лет до Рождества Христова и за четыре года до его действительной даты, претерпел некоторые незначительные нарушения из-за различных военных действий. Однако, будучи далекими от центра и не представляя серьезной угрозы, они, возможно, не показались Августу достаточным основанием для признания – через открытие храма Януса – того, что мир, его творение и слава, более не существует.

Среди этих незначительных волнений я считаю действия германцев в 752 году от основания Рима и в последующие два года [1]. Они были легко подавлены Марком Виницием, который за это получил триумфальные отличия. Но в 755 году от основания Рима война приняла серьезный оборот, и Тиберий был отправлен в Германию сразу после своего усыновления. Тогда едва ли можно сомневаться, что храм Януса был вновь открыт, и он оставался открытым до конца правления и жизни Августа. Война в Германии, немного утихшая через два года, сменилась войной с паннонцами; и как раз когда последняя заканчивалась, первая, лишь притихшая, возобновилась с новой силой и продолжалась вплоть до первых лет правления Тиберия. Я постараюсь дать отчет об этих событиях.

Секст Элий Кат и Гай Сентий Сатурнин 755 год от основания Рима, 4 год от Р. Х.

Тиберий, усыновленный Августом, был немедленно отправлен на усмирение Германии, где война длилась уже три года. Он покинул Рим в уже довольно поздний сезон, поскольку его усыновление датируется концом июня. Он не терял времени: быстро вступил на вражескую землю и, при поддержке Сентия Сатурнина – человека зрелого и опытного, отца консула того же имени, начавшего текущий год, – одержал значительные победы. Он очистил весь Нижний Рейн, подчинив канинефатов [2], атуариев и бруктеров. Перейдя Везер, он вернул херусков в повиновение. Эта череда походов продлила кампанию до декабря. Тиберий разместил свои зимние квартиры за Рейном, близ истоков Липпе, чтобы быть готовым возобновить военные действия ранней весной следующего года. Сам же он вернулся в Рим на зиму, не желая рисковать из-за долгого отсутствия, которое могло бы дать его недругам возможность подорвать доверие Августа, на чью привязанность он мало надеялся.

Гней Корнелий Цинна Магн и Луций Валерий Мессала Волуз

756 год от основания Рима, 5 год от Р. Х.

С самого начала весны Тиберий вернулся в Германию и повел войну с большой энергией как на суше, так и на море. Он проник в сердце страны с легионами, покорил хауков, сломил гордость лангобардов, которые тогда населяли Бранденбургскую марку по обе стороны Эльбы. В то время как он достиг берегов этой реки, его флот, обогнувший побережье Германии, вошел в ее устье, доставив сухопутной армии всевозможные припасы и подкрепления.

Похоже, эти подвиги не потребовали от Тиберия больших усилий или серьезных опасностей. Веллей, служивший тогда под его началом и приукрашивающий свое повествование самыми пышными выражениями, признает, что за всю экспедицию произошло лишь одно сражение, в котором варвары, попытавшись застать римлян врасплох, были отброшены и разгромлены. Так что, если германцы смиренно запросили мир, их покорность следует приписать страху, внушенному огромными силами, введенными в их земли, и грозному виду объединенных сухопутной армии и флота. Тиберий даровал им запрошенный мир, и вновь снискал славу подчинения всей страны от Рейна до Эльбы римским законам – по крайней мере, внешне и на время. Август в связи с этим принял титул Императора в пятнадцатый раз, а Тиберий – в четвертый. Сентий Сатрнин получил триумфальные отличия.

Марк Эмилий Лепид и Луций Аррунций 757 год от основания Рима, 6 год от Р. Х.

После успешного подчинения значительной части Германии за два похода Тиберий задумал расширить завоевания и власть Рима, напав на Маробода, царя маркоманов. Этот государь, варвар по происхождению, но не по уму и поведению, создал могучее царство, опираясь не столько на личную храбрость (хотя она была велика), сколько на последовательную и продуманную политику, умело направлявшую все его действия к цели, которой добивалось его честолюбие. Родившись на берегах Майна, в одной из знатнейших семей маркоманов, он сочетал в себе физическое совершенство с благородством происхождения, подкрепленным возвышенностью духа. К этому он добавил образованность, проведя юность в Риме, где Август осыпал его милостями. Вернувшись на родину, он стяжал такое уважение и восхищение соплеменников, что они избрали его вождем. Но он стремился стать великим царем, а римляне, чья власть утвердилась в западной Германии благодаря победам Друза, были неудобными соседями, мешавшими его расширению. Он решил уйти. Как я уже отмечал, он убедил маркоманов и другие племена свевов покинуть родные земли, грозившие порабощением, и с этой многочисленной и грозной колонией переселился в Богемию, захватив ее силой. Оттуда, как из центра, он расширял владения, покоряя соседние народы, и за несколько лет создал обширное государство, которым правил с титулом и властью царя. Он создал личную гвардию, содержал 70 тысяч пехотинцев и 4 тысячи всадников – отличные войска, обученные по римскому образцу.

С такими силами, находясь почти у границ Италии (его земли отстояли от неё лишь на двести миль [3]), он мог вызывать опасения у римлян. И хотя Тиберий, несомненно, преувеличил, когда спустя несколько лет заявил в сенате, что ни Филипп [4] не был столь грозным врагом для афинян, ни цари Пирр и Антиох – для Рима, всё же справедливо, что если бы римляне, достигшие такого могущества, и могли опасаться какой-либо силы, то это была бы сила Маробода.

Его поведение в отношении Рима не способствовало их успокоению. Он не вёл против них войны, но ясно давал понять, что в случае нападения обладает и силой, и твёрдым намерением защищаться. Через послов, которых он отправлял к Августу и Тиберию, он то говорил как проситель, то требовал равенства. Народы и отдельные лица, отпадавшие от римского владычества, находили у него надёжное убежище. Одним словом, все его действия показывали этим гордым владыкам мира соперника, которого лишь политическая осторожность удерживала от открытого объявления врагом.

Римская гордость не могла терпеть равных. Поэтому, решив сломить его и заставить подчиниться, Тиберий разработал план войны против него. Он хотел атаковать с двух сторон одновременно. Сентий Сатурнин получил приказ пройти через земли хаттов, проложить путь через Герцинский лес и вторгнуться в Богемию с запада, в то время как сам Тиберий с другой армией, собранной в Карнунте [5] – важном тогда городе на Дунае, – должен был нанести удар с юга.

Марободу пришёл бы конец, если бы этот план осуществился. Уже Тиберий с одной стороны и Сатурнин с другой находились всего в пяти днях пути от врага. Но тут внезапно вспыхнуло восстание паннонцев, далматов и всех народов этих земель, вынудив римлян заняться более насущной угрозой. Было бы неразумно углубляться в Богемию, оставив Италию открытой для вторжения этих неспокойных соседей. Необходимость перевесила соображения славы: Тиберий, заключив договор с Марободом (который не стал упорствовать), развернул все свои силы против паннонцев и далматов.

Восстание началось в Далмации, прежде спокойной провинции, из-за чего она изначально находилась под управлением сената. Позже, когда взимание налогов и податей, которые эти народы терпели с трудом, вызвало волнения, Август в 741 году от Р. Х. перевёл её под своё управление. Вскоре Тиберий восстановил там порядок. Но поскольку поборы не прекращались, недовольство тлело в сердцах далматов, и они воспользовались подготовкой Рима к войне с Марободом, чтобы поднять мятеж.

Тиберий, формируя армию в Карнунте, оголил Далмацию и Паннонию; наместник этих провинций Валерий Мессалин лично присоединился к нему с большей частью войск. Среди далматов также проводились наборы, что позволило им осознать свою силу, собрав под свои знамёна многочисленную молодёжь. Воодушевлённые вождём по имени Батон, они решили сбросить иго и вместо того, чтобы идти на усиление армии Тиберия, как им было приказано, напали на оставшихся в стране римлян, перебив многих. Это стало сигналом к восстанию, к которому тут же присоединились паннонцы под предводительством другого Батона.

Никогда мятеж не распространялся так быстро и яростно. В кратчайший срок число восставших достигло 200 тысяч пехотинцев и 8 тысяч всадников. Распределив силы, они направили одну часть прорываться в Италию между Наупортом [6] и Триестом, другую – в Македонию, а третью оставили для обороны своей земли. В первые же дни все римские граждане и торговцы, оказавшиеся в регионе, были перебиты или обращены в рабство, гарнизоны уничтожены, их посты захвачены. Города Сирмий и Салоны, оказавшие сопротивление, были осаждены – первый паннонцами, второй далматами.

Тревога достигла Рима. Даже непоколебимый Август заволновался. Он говорил, что если не принять мер, враг может оказаться у стен столицы империи в течение десяти дней. Началась спешная мобилизация: ветеранов повсеместно призывали под знамёна; богатые граждане и даже матроны должны были предоставить самых крепких рабов для освобождения и зачисления в войско. Сенаторы и всадники наперебой предлагали свои услуги, многие отправились на фронт лично. Но эти меры были запоздалыми.

Примечания:

[3] Около 300 км.

[4] Филипп II Македонский.

[5] Современный Петронелль-Карнунтум в Австрии.

[6] Современная Любляна.

***

Цецина Север, командовавший в Мезии, первым поспешил на помощь и заставил паннонцев снять осаду с Сирмия. Затем прибыл Мессалин, направленный Тиберием, и выступил против далматского вождя Батона, который из-за раны, полученной под Салонами, был вынужден отказаться от попытки захватить этот город. Две армии столкнулись, и варвары одержали некоторый успех. Однако вскоре Батон попал в засаду и был разбит Мессалином, за что последний удостоился триумфальных отличий. Наконец, прибыл сам Тиберий и взял на себя общее руководство войной, ведя её в соответствии со своими принципами: он больше полагался на осторожность, чем на силу, и стремился сломить врага голодом, а не рисковать в открытых столкновениях с их яростным напором.

Это не значит, что у него не было мощной армии – пятнадцати легионов и такого же количества вспомогательных войск, среди которых выделялись фракийские цари-братья Реметалк и Раскопорис. Но он берег солдат и никогда не поддавался искушению атаковать врага, даже если случай казался благоприятным, если это могло стоить больших потерь. Для него самый надежный путь всегда был самым славным; он думал о выполнении своей задачи, а не о громкой славе. Никогда желания войск не влияли на его решения – он считал, что мудрость полководца должна направлять действия солдат, созданных для повиновения.

Я говорю это со слов Веллея, чьи свидетельства кажутся мне достоверными, поскольку они соответствуют характеру Тиберия и подтверждаются фактами. Последние слова этого историка, которые я привёл, дают понять, что в армии Тиберия не всегда одобряли его медлительность. Сам Август поначалу был недоволен и даже заподозрил, что Тиберий намеренно затягивает войну, чтобы удержать командование. Желая подтолкнуть его к активным действиям, на следующий год он отправил к нему Германика, тогда ещё квестора, во главе набранных в Риме и Италии войск. Он рассчитывал и на энергию молодого принца, находившегося в расцвете сил, и на его прямодушный, искренний и благородный характер, неспособный к каким-либо помыслам, противоречащим долгу.

Квинт Цецилий Метелл Критский и Лициний Нерва Силиан (758 г. от основания Рима, 7 г. н. э.)

При консулах Метелле Критском и Нерве Силиане опрометчивость двух легатов и понесённые римлянами потери оправдали осторожность Тиберия.

Цецина Север, вынужденный вернуться в Мезию для защиты провинции от набегов даков и сарматов, в этом году снова выступил против паннонцев вместе с Плавтием Сильваном, который привёл ему значительные подкрепления из заморских областей. Войска под их командованием состояли из пяти легионов и вспомогательных отрядов, точное число которых не указано (из них упоминается лишь фракийская конница Реметалка). Они двигались беспечно, считая, что враг далеко. Внезапно они оказались окружены. Всё смешалось, всё обратилось в беспорядочное бегство – кроме легионов. Их доблесть исправила ошибку полководцев и остановила разгром: они сначала устояли, затем перешли в наступление, разбили врага и одержали победу. Но победа далась дорогой ценой – погибли не только многие солдаты, но и несколько видных офицеров.

Тиберий же, напротив, вёл войну против противостоявших ему мятежников осмотрительно: лишая их продовольствия, захватывая ключевые позиции, он довёл их до того, что они не могли больше терпеть голод и не решались принять предлагаемое сражение. Они оставили равнины и укрепились в горах.

Тем временем Германик разбил в открытом бою мазеев, далматское племя.

Марк Фурий Камилл и Секст Ноний Квинтилиан (759 г. от основания Рима, 8 г. н. э.)

На третий год войны Тиберий начал пожинать плоды своей разумной стратегии. Мятежники, разорённые и измученные голодом, страдающие от болезней, вызванных лишениями и скудной пищей, захотели мира. Они все покорились бы, если бы не зачинщики восстания, боявшиеся, что римляне не пощадят их. В конце концов паннонцы сдались. Вся их молодёжь, собравшаяся у реки Бафин, сложила оружие и пала на колени перед победителем. Из двух главных вождей – Батона и Пиннеса – один был захвачен в плен в стычке, подробности которой неизвестны, а другой сдался добровольно. Так Паннония была усмирена, и оставалось лишь подавить далматов, которые, будучи первыми поднявшими мятеж, оказались и самыми упорными. Для полного окончания войны потребовался ещё один поход.

Квинт Сульпиций Камилл и Гай Поппей Сабин (760 г. от основания Рима, 9 г. н. э.)

Этот последний поход оказался не менее тяжёлым. Тиберий разделил войска на три части: одну вверял Лепиду, другую – Силану, а третью возглавил сам вместе с Германиком. Эти армии рассыпались по всей Далмации, опустошая земли, сжигая поселения, так что у далматов остались лишь два оплота – Андетрий близ Салоны и Ардуба. Первую осадил Тиберий, вторую – Германик.

Осада Андетрия была трудной и кровавой. Запершиеся там проявили такое упорство, что, даже после бегства их вождя Батона (который, не видя надежды, покинул их), продолжали обороняться, и взять крепость удалось лишь штурмом.

Ардуба тоже не сдалась бы без боя, если бы среди осаждённых не начались раздоры. В городе было много перебежчиков, знавших, что римляне их не простят, и желавших сражаться до конца. Местные же жители склонялись к сдаче. Спор перерос в настоящее сражение, и что особенно примечательно – женщины, более чем мужчины упорные в защите своей свободы, встали на сторону перебежчиков против своих мужей. Жители одержали верх и открыли ворота римлянам. Тогда отчаявшиеся женщины предпочли смерть рабству: схватив детей, они бросались с ними в заранее разведённые костры или в реку, протекавшую у стен города.

Это был последний подвиг той войны. Батон Далматский, вокруг которого еще оставался отряд вооруженных людей, не осмелился более испытывать судьбу и предложил Тиберию сдаться при условии сохранения жизни для себя и своих близких. Его предложение было принято; он явился в римский лагерь и предстал перед трибуналом Тиберия с благородной твердостью. На вопрос о причинах восстания он ответил: «Римляне, слушающие меня, вините в этом самих себя. Для выпаса своих стад вы посылаете волков, а не пастухов».

Так закончилась война с паннонцами и далматами, которую Светоний назвал самой значительной и страшной из тех, что римлянам пришлось вести после Пунических войн. Это сильное утверждение. Кимвры и тевтоны, несомненно, угрожали Риму куда большей опасностью. Но верно и то, что в данной войне численность и доблесть врагов, а также их близость к Италии могли внушать римлянам серьезные опасения.

Август так и считал. Хотя ему было семьдесят лет, он переехал в Римини, чтобы быть ближе к театру военных действий и иметь возможность оперативно отдавать распоряжения. Он также приложил большие усилия, чтобы успокоить народ, легко поддающийся панике, если страх уже овладел им. Следуя политике, которую я отнюдь не одобряю, он счел нужным подыграть суеверным предрассудкам толпы, благоволившей к одной женщине, которая, вырезая на руке таинственные знаки, выдавала себя за пророчицу. Видя, что народ слушает ее с восторгом, он сам притворился, будто верит ей, и совершал жертвоприношения, которые она предписывала для победы римского оружия.

Эти уступки казались ему тем более необходимыми, что нужды войны вынудили его ввести новый налог – пятидесятую часть от цены каждого проданного раба. Это дополнительное бремя, наложенное на недавно введенный налог на наследство (двадцатая часть), усугублялось сохраняющимся дефицитом продовольствия, тяготами и рисками войны. Все это могло раздражать и отталкивать народ, если бы Август не смягчал ситуацию уступчивостью, порой даже чрезмерной.

Успешное завершение войны исправило положение, и за это благодарили Тиберия, чьей заслугой была эта великая победа. Светоний пишет, что, хотя Август не раз уговаривал его оставить предприятие, сопряженное со слишком большими опасностями, Тиберий упорно продолжал борьбу, пока не довел ее до славного конца. В ведении войны он проявил благоразумие, активность и – что особенно примечательно для его характера – человечность и мягкость. Веллей, очевидец событий, утверждает, что Тиберий проявлял бесконечную заботу о больных или раненых офицерах. Его повозка и носилки были предназначены для них. Кстати, это показывает, насколько скромны были тогда в римской армии удобства и обоз: во всей огромной армии не было ни одной повозки или носилок, кроме тех, что принадлежали полководцу. Веллей добавляет, что Тиберий лично обеспечивал все необходимое для лечения: помощь врачей и хирургов, лекарства, подходящую для больных пищу и даже баню, все принадлежности для которой были доставлены в лагерь по его приказу исключительно для этой цели. Сам же он всегда передвигался верхом, а за столом сидел, как и все его гости. Будучи строгим к дисциплине, он не впадал в излишнюю суровость, предпочитая предупреждения и выговоры наказаниям; многое он закрывал глаза, но пресекал злоупотребления, если они заходили слишком далеко и могли стать заразительными. Какая жалость, что государь, так хорошо понимавший добродетель, впоследствии предпочел ей порок и тиранию!

Победа Тиберия подчинила Риму обширную территорию – Иллирию, лежавшую между Нориком и Италией, Дунаем и Адриатическим морем, Фракией и Македонией. Особую ценность этой победе придало то, что она совпала по времени с разгромом Вара в Германии, так что не оставалось сомнений: если бы паннонцы и далматы еще сопротивлялись, победившие германцы присоединились бы к ним.

Тиберий был удостоен триумфа, которого вполне заслуживал. Ему предложили и другие почести: некоторые в сенате настаивали на почетном прозвище – например, «Паннонский» или «Непобедимый». Другие, желая подчеркнуть в нем качество, которым он скорее казался, чем обладал, предлагали прозвище «Благочестивый» – то есть исполненный сыновней преданности к своему приемному отцу, императору. Августу, возможно, не слишком нравилось это усердие в возвеличивании Тиберия, и он воспрепятствовал присвоению новых прозвищ. «Того, что он получит после моей смерти, ему будет достаточно», – сказал он. И был прав: титул Августа, связанный с верховной властью, легко затмевал все эти пустые почести.

Что касается триумфа, сам Тиберий отложил его из-за траура, в который погрузился Рим после поражения Вара. Тем не менее он въехал в город в пурпурной тоге и лавровом венке, поднялся на трибуну, сооруженную на Марсовом поле, вокруг которой выстроился сенат. Там он сел рядом с Августом между двумя консулами, приветствовал собравшийся народ и затем в торжественной процессии отправился на Капитолий и в другие храмы, чтобы воздать почести богам.

Германик, отличившийся в Паннонской войне и привезший в Рим весть о победе, получил триумфальные отличия и знаки преторского достоинства, хотя занимал лишь должность квестора, а также право высказываться в сенате сразу после консуляров и возможность стать консулом раньше положенного возраста.

Сыну Тиберия, Друзу, были дарованы аналогичные, но менее значительные привилегии из-за его юности: право заседать в сенате, хотя он еще не был сенатором, и занимать место выше всех бывших преторов после прохождения квестуры.

Радость победы над паннонцами и далматами едва ощущалась римлянами, погруженными в ужас после катастрофы Вара в Германии – самого кровавого и сокрушительного поражения, которое они потерпели со времен разгрома Красса.

Автор этого жестокого несчастья, ставший также его жертвой, – Публий Квинтилий Вар, правитель Германии. Похоже, он был человеком ограниченного ума, достигшим высоких должностей скорее благодаря обстоятельствам, чем своим заслугам. Родившись в знатной, но не древней семье, он стал консулом вместе с Тиберием в 793 году от основания Рима. После Сентия Сатурнина он управлял Сирией, а затем и Германией.

Мягкий, умеренный и спокойный по характеру, он имел два главных недостатка, ставших основными причинами его гибели: любовь к деньгам и доверчивость. Свою алчность он проявил в Сирии, куда прибыл бедным, нашел провинцию богатой, а покинул ее богатым, оставив ее бедной. В Германии, лишенной всего, что могло бы питать роскошь и разжигать жадность, у него не было таких возможностей для обогащения. Тем не менее, он грабил эти бедные, но гордые народы, для которых поборы были вдвойне ненавистны – и как удар по их скудному достатку, и как доказательство порабощения, пятнающего их славу.

Усиливая ненависть этих непокорных племен, он не принимал никаких мер предосторожности против их мести. Он вообразил, что сможет смягчить и цивилизовать их нравы, подчинив законами тех, кого не смог покорить оружием. Он обращался с Германией как с мирной провинцией, разъезжая по округам, верша суд, словно мог внушить уважение к фасциям и ликторам народам, которые до сих пор не знали иного права, кроме права сильного.

Немцы не оценили преимуществ упорядоченного управления. Напротив, как пишет Флор в своем почти поэтическом стиле, они болезненно переживали, видя, как их оружие ржавеет, а кони чахнут от бездействия, и жаждали восстания против власти, столь чуждой их духу. Беспечность Вара давала им надежду на успех. Им нужен был лишь вождь, который возглавил бы заговор, и такой вождь нашелся.

Арминий, юноша из знатного херускского рода, обладал всеми качествами, необходимыми для руководителя заговора. Храбрый, пылкий (огонь его души отражался в глазах и на лице), проницательный, изобретательный, а главное – ловкий, хитрый, способный скрывать и притворяться, он имел огромное преимущество перед таким небрежным правителем, как Вар.

Он старался усыпить его бдительность, зная, что легче всего погубить того, кто никого не боится, и что неосмотрительная уверенность часто становится причиной самых страшных бедствий. Он имел свободный доступ к Вару не только благодаря своему происхождению, но и потому, что до сих пор казался другом римлян: служил в их войсках, заслужил римское гражданство и звание всадника.

Пользуясь этим, он втерся в доверие к Вару, поддерживал его планы «цивилизовать» Германию, убеждая, что благодаря ему германцы научатся жить по законам, разрешать споры миром, а не оружием, и наконец избавятся от варварства. Для убедительности он подговаривал своих сторонников затевать мнимые тяжбы, обращаться к суду Вара и благодарить за «справедливые» решения.

Римлянин был так ослеплен этим спектаклем, что считал себя любимцем народа и чувствовал себя скорее магистратом среди сограждан, чем полководцем в опасной стране.

Между тем Арминий готовил заговор. Он уговорил Вара рассредоточить войска, отправляя мелкие отряды под разными предлогами – то для охраны постов, то для борьбы с разбойниками. Когда пришел час, восстание вспыхнуло в отдаленных районах по тайному приказу Арминия, и разрозненные римские отряды были перебиты.

Вар с тремя легионами выступил против мятежников, а Арминий остался, обещая вскоре привести подкрепление. На самом деле его воины уже собирались под началом своих вождей – но для иной цели. Объединив их, он возглавил войско и настиг Вара в теснине, окруженной лесами и горами. Здесь он решил нанести удар.

Вар еще мог спастись, если бы прислушался к предостережению. Знатный германец Сегест, друг Рима и римский гражданин, не раз предупреждал его о заговоре. На последнем пиру он прямо сказал Варy, что опасность близка, и советовал арестовать Арминия и его сообщников, чтобы сорвать их планы. Но Вар, словно ослепленный роком, проигнорировал совет.

«Часто бывает, – пишет Веллей, – что Бог, желая изменить судьбу людей, помрачает их разум, так что гибнущие кажутся виновными в своей беде, будучи не менее грешными, чем несчастными».

В ту же ночь Арминий привел замысел в действие. Римляне, не ожидавшие удара, были атакованы теми, кого считали союзниками. Легионы Вара были отборными, закаленными в боях, но что может доблесть против превосходящих сил, внезапности, темноты, незнакомой местности, лесов, болот и обрушившейся бури?

Римляне сражались отчаянно, но, понеся огромные потери, отступили на холм, пытаясь укрепиться. Однако это не спасло их. Вар, раненный и понимая безнадежность положения, пронзил себя мечом, повторив судьбу отца и деда, также покончивших с собой.

Так погибли три легиона, и Рим содрогнулся от этого удара.

Гибель генерала окончательно деморализовала римлян. Сократившиеся в числе, окружённые варварами, измученные труднопроходимой местностью, оказавшиеся как в ловушке, они даже в случае прорыва сквозь ряды германцев не могли надеяться избежать преследования на огромных враждебных территориях, которые им предстояло пересечь. Отчаяние, охватившее этих храбрецов, побудило некоторых покончить с собой, как поступил и сам Вар. Другие предпочли сражаться до последнего и пасть от рук врагов. Большинство же, сломленное чередой несчастий и деморализованное примером высокопоставленного офицера по имени Цейоний, сложило оружие и сдалось на милость победителя. Нумоний Вала, легат Вара, попытался спастись с кавалерией. Но, преследуемый и вскоре настигнутый германцами, он разделил участь брошенной им пехоты, погибнув вместе со всеми своими спутниками. Таким образом, три легиона Вара были полностью уничтожены, а немногие уцелевшие не заслуживают упоминания. Место этого кровавого поражения римлян называется Тевтобургский лес [12], который большинство учёных локализуют близ Детмольда, в графстве Липпе, недалеко от Везера.

Два легиона, оставшиеся в старом лагере, откуда Вар выступил против повстанцев, также рисковали быть изрубленными в куски. Но Аспренат, племянник и легат Вара, при первых же известиях о несчастье дяди поспешил вывести эти два легиона, которыми он командовал, из вражеской земли и, вернувшись на зимние квартиры в Нижней Германии, удержал в повиновении народы по эту сторону Рейна, чья верность уже начала колебаться. Этот быстрый и удачный отход принёс бы ему честь, если бы он не запятнал свою славу низкой и несправедливой жадностью. Веллей сообщает, что его обвиняли в обогащении за счёт добычи, присвоив всё имущество, оставленное в старом лагере тремя легионами, погибшими под командованием Вара.

Арминий злоупотребил своей победой со всей надменностью варвара. Он велел воздвигнуть трибунал, к подножию которого приводили закованных в цепи римских пленников. Всех их он приговорил к смерти. Трибуны и центурионы первых когорт были принесены в жертву перед алтарями, воздвигнутыми в лесу. Простые солдаты погибли на кресте или виселице. Молодой римлянин знатного рода, Целий Кальд, видя, какая участь его ожидает, размахнулся цепью и нанёс себе такой сильный удар по голове, что раскроил череп: мозг и кровь хлынули на землю, и он тут же испустил дух. Особое удовольствие германцы находили в мучениях тех, кто участвовал в ненавистном им судопроизводстве, которое Вар установил среди них. Они выкалывали им глаза, отрубали руки. Одному из них, после того как вырвали язык и зашили рот, варвар, совершивший это ужасное действо, держа язык в руке, во весь голос кричал снова и снова: «Гадюка, перестань наконец шипеть!» Тело Вара было спрятано и зарыто его солдатами, желавшими избавить его от надругательств варваров. Однако его нашли, выкопали и подвергли самым позорным издевательствам; после того как оно долгое время служило бесчеловечной забавой не только для черни, но и для некоторых вождей, в том числе для племянника Сегеста, ему отрубили голову, которую отправили Марободу, а тот переслал её в Рим, где она была предана погребению.

Штандарты легионов и два орла попали в руки победителей; эти священные для римлян предметы Арминий подверг всяческим насмешкам и оскорблениям. Третьего орла спас мужество и присутствие духа знаменосца. Видя, что всё потеряно, он сорвал орла с древка, спрятал его за пояс и скрылся в болотах, где избежал преследования врага.

Отступая, германцы оставили на поле боя кровавые свидетельства своей победы: тела убитых людей и лошадей, обломки мечей, дротиков и копий, множество голов, насаженных на стволы деревьев, и орудия пыток, которым подвергали несчастных пленников.

Я уже отмечал, что когда это бедствие стало известно в Риме, скорбь была чрезвычайной. Август подал пример и, возможно, перешёл границы, забыв как о достоинстве своего положения, так и о долге государя вселять в народ уверенность в несчастьях, сохраняя невозмутимый вид, который не скрывает бедствий, но даёт надежду на их исправление. Не только облачился в траур и перестал стричь волосы и бороду, но впадая в неистовство, часто восклицал: «Вар, верни мне мои легионы!» Я не могу поверить добавлению Светония, что он доходил до того, что в исступлении бился головой о стены. Его горе не было мимолётным. До конца жизни день поражения Вара оставался для него ежегодным днём скорби и горечи.

В первые мгновения ужас шёл рука об руку с горем. Воображали, что германцы перейдут Рейн, хлынут в Галлию или даже проникнут в Италию и дойдут до стен Рима. Август ввёл в городе усиленную охрану. Он изгнал всех германцев и распустил свою германскую стражу. Постепенно успокоились. Узнали, что Галлия остаётся спокойной, что галльский берег Рейна хорошо защищён, и что единственным подвигом германцев после победы была осада крепости Ализо [13], гарнизон которой после доблестного сопротивления прорвался с мечом в руках и соединился с римскими легионами. Кроме того, приближалась зима, что давало передышку [14].

Тогда спокойнее задумались о способах возместить потерю в Германии и решили послать новые войска на Рейн. Трудность была в их наборе. Народ оправился от страха вторжения, но впечатление от доблести и свирепости германцев ещё сохранялось, и никто не хотел записываться в войско, чтобы идти атаковать таких грозных врагов в их стране. Августу пришлось показать пример строгости к самым упорным: некоторых наказал конфискацией имущества, позорными клеймами, а некоторых даже смертью.

Выбор полководца не вызвал у Августа никаких затруднений. Он мог остановить свой взор только на Тиберии, и никто не был более способен достойно выполнить столь трудную и опасную задачу.

Август также прибег к помощи религии и дал обет устроить великие игры, включив в него примечательное условие, которое ранее использовалось во время Кимбрской войны и войны с союзниками: «ЕСЛИ РЕСПУБЛИКА ВЕРНЁТСЯ В ЛУЧШЕЕ СОСТОЯНИЕ». Так завершился этот год, в течение которого Август узнал о проступках своей внучки и наказал её, а также Овидия, который, возможно, был её сообщником и, как всем известно, был сослан в Томы в Скифии, на берега Понта Эвксинского.

Консулы: П. Корнелий Долабелла и Г. Юний Силан.

Год от основания Рима 761. От Р. Х. 10.

Тиберий выступил в Германию весной и полностью оправдал свою славу. Зная, что главной причиной поражения Вара были безрассудство и небрежность этого полководца, он счёл необходимым удвоить бдительность и осторожность. Если прежде он привык полагаться только на собственное мнение и действовать без совета с другими, то теперь изменил свой подход: часто собирал военный совет и ничего не предпринимал без одобрения старших офицеров. Стремясь предотвратить распространение роскоши в своей армии, перед переходом через Рейн он установил точное количество и тип обоза, разрешённого каждому согласно его званию. Чтобы этот приказ строго исполнялся, он лично контролировал его выполнение, стоя на берегу реки и осматривая все проходящие повозки.

И сам он подавал пример строгой простоты, которую требовал от других. Пока он находился за Рейном, он никогда не принимал пищу иначе как сидя на траве, а часто проводил ночи без палатки. Каждый день он отдавал приказы на следующий день, строго наказывая всем, кому требовались разъяснения, обращаться лично к нему в любое время суток. Он тщательно следил за дисциплиной, возродив некоторые древние военные наказания, которые уже вышли из употребления. Так, он подверг командира легиона позору за то, что тот отправил нескольких солдат на охоту за Рейн вместе со своим вольноотпущенником.

Армия, управляемая так строго, не могла опасаться внезапных нападений варваров. Тиберий не ограничился защитой римских владений вдоль Рейна, как ему было приказано, но, считая, что для отбития у германцев желания вторгаться в Галлию необходимо перенести войну на их территорию, вступил в их земли с большими силами. Двигаясь в полном порядке и не пренебрегая мерами предосторожности, он опустошил всю страну: разорял поля, сжигал деревни, обращал в бегство всех, кто осмеливался ему противостоять. Восстановив славу римского оружия, он без потерь вернул легионы на зимние квартиры за Рейн.

Консулы: М. Эмилий Лепид и Г. Статилий Тавр.

Год от основания Рима 762. От Р. Х. 11.

При консулах Лепиде и Тавре он снова перешёл Рейн, взяв с собой Германика, и повторил опустошения прошлого года. Германцы, нигде не показываясь крупными силами, признали себя побеждёнными. Арминий понимал, что имеет дело с полководцем совсем иного склада, чем Вар.

Тиберий оставался в походе до конца лета и, отпраздновав игры в честь дня рождения императора, как если бы находился в дружественной стране, спокойно вернулся в Галлию, уверенный, что выполнил замысел Августа, который никогда не стремился расширить свои владения за Рейн и считал эту реку естественной границей между Римской империей и варварскими племенами.

Действительно, нельзя сомневаться, что Август был полностью доволен действиями Тиберия, особенно если прочесть у Светония, в каких выражениях он писал ему:

«Мой дорогой Тиберий,

среди стольких трудностей и при таком ослаблении воинской дисциплины я не думаю, что кто-либо мог действовать с большей осмотрительностью, чем ты. Все, кто служил под твоим началом, свидетельствуют об этом и прилагают к тебе похвалу, которую Энний дал знаменитому Фабию: «Один человек своей бдительностью спас государство»».

Как я уже отмечал, Август поначалу не питал к Тиберию никакой склонности. Но, восхищённый великими заслугами, которые тот оказывал республике, он, кажется, искренне проникся к нему дружескими чувствами. Вот слова, полные не только уважения, но и нежности:

«Всякий раз, когда передо мной встаёт дело, требующее серьёзного обдумывания, или когда меня мучает какая-то тревога, я скучаю по моему дорогому Тиберию и вспоминаю слова Диомеда об Улиссе у Гомера: „С таким помощником я мог бы выйти даже из огня, ибо он превосходен в мудрости“. Когда я слышу, что ты изнурён непрерывными трудами, да покарают меня боги, если я не содрогаюсь всем телом! Умоляю тебя беречь себя, чтобы, если ты заболеешь, твоя мать и я не умерли от горя, а римский народ не рисковал потерять свою империю. Не важно, здоров ли я, лишь бы ты был в порядке. Я молю богов хранить тебя для нас и даровать тебе ныне и всегда крепкое здоровье, если только они не возненавидели римский народ».

Август не ограничился словами. Он доказал Тиберию свое уважение и доверие весьма реальными действиями. Ибо он почти уравнял его с собой и сделал своим соправителем: по его просьбе консулы, на основании постановления сената, провели закон, утвержденный голосами народа, который предписывал, чтобы Тиберий во всех провинциях и над всеми армиями имел ту же власть, которой обладал Август. С этим возросшим достоинством и могуществом Тиберий вернулся в Рим, чтобы отпраздновать триумф, который был ему присужден уже давно, но из-за несчастья с Варом ему пришлось отложить. Он триумфовал над иллирийцами и паннонцами во время консульства Германика.

Германик Цезарь. – Г. Фонтей Капитон. 753 год от основания Рима. 12 год от Р.Х.

Празднество этого триумфа было великолепным. Главные вожди побежденных народов появились в цепях: легаты победителя, которые по его рекомендации получили триумфальные украшения, сопровождали его, облаченные в эти блистательные награды за свои заслуги. Август председательствовал на церемонии, сидя, вероятно, на ораторской трибуне: и когда Тиберий достиг форума, прежде чем повернуть к Капитолию, он сошел с колесницы и, преклонив колени, воздал всю свою славу своему отцу. Затем он устроил для народа пир на тысячу столов и раздал по триста сестерциев на человека.

С тех пор как Тиберий покинул Германию, там не произошло ничего примечательного, и до смерти Августа там царило затишье. Однако римляне держали на Рейне значительные силы – восемь легионов, разделенных на две армии, которые занимали две провинции Белгики, называемые Верхней и Нижней Германией. Германик, которому тогда было около двадцати восьми лет, получил после консульства командование всеми этими силами – самыми значительными, собранными в любой части империи. Меньшего было недостаточно, чтобы, с одной стороны, поддерживать спокойствие в Галлии, а с другой – внушать страх германцам. Этот молодой принц начал исполнение своих обязанностей с переписи населения Галлии и занимался этим, когда умер Август.

Но прежде чем говорить о смерти Августа, мне остается упомянуть все события, которые в последние годы его правления не были связаны с войнами в Германии и Паннонии.

Хотя этот принц всегда отличался очень слабым здоровьем, забота, которую он проявлял о нем, особенно благодаря воздержанности, сохранила ему достаточно сил до конца, чтобы не влачить дряхлую и праздную старость. Он находил себе облегчения, но никогда не был вынужден к бездействию.

В возрасте семидесяти лет он стал реже посещать заседания сената и разрешил этому собранию решать многие дела в его отсутствие. Понятно, что это были не самые важные вопросы. Четыре года спустя он освободился от утомительного церемониала шумных приветствий и публичных пиров. Он попросил сенаторов не утруждать себя точным исполнением обязанностей посещения его дворца и позволил себе не присутствовать на совместных трапезах. В 764 году от основания Рима, в сентябре, когда ему должно было исполниться семьдесят пять лет, он уже почти не мог посещать сенат и передал своему личному совету ту же власть, которой обладало все это великое собрание.

Мы видели, что с самого начала своего правления он назначил пятнадцать советников из числа сенаторов, которые сменялись каждые шесть месяцев. Этот совет решал только неотложные дела и подготавливал те, которые, будучи более важными, должны были рассматриваться на общем собрании. В данном случае Август взял двадцать советников вместо пятнадцати и продлил срок их службы до года. Но существенное изменение, которое я отметил сначала, заключается в том, что по декрету сената было постановлено, что указы, изданные Августом в присутствии Тиберия, двух консулов, его двух внуков – Германика и Друза, и совета двадцати, будут иметь ту же силу, как если бы они исходили от сената. Фактически он уже осуществлял эту власть. Ему было приятно иметь формальное основание, и с тех пор он управлял империей, почти не выходя из своей комнаты, а часто даже с постели.

Этот декрет значительно урезал права сената. Август также ослабил права народа, которые его преемник вскоре уничтожил вовсе. В 768 году от основания Рима, когда собрания для выборов магистратов были нарушены партийными распрями, император сам назначил всех должностных лиц; в последующие годы он рекомендовал народу тех, кого предназначал для магистратур, как это делал диктатор Цезарь.

Его рвение к реформе злоупотреблений всегда оставалось в активном действии, и войны не мешали ему работать в этом направлении, потому что они лежали на Тиберии, который с умением и успехом нес их бремя. Он особенно усиленно боролся против безбрачия, которое уже неоднократно осуждал, но которое продолжало существовать в Риме вопреки его указам. Даже осмеливались открыто роптать против этих законов; и в 760 году от основания Рима, во время игр, на которых присутствовал император, римские всадники подали ему жалобы на суровость наказаний за безбрачие и громко требовали их отмены. Август, желая пристыдить их за эту просьбу, приказал немедленно привести к нему детей Германика, которых было уже довольно много, хотя этому молодому принцу было только двадцать четыре года; и, взяв на руки некоторых из этих нежных детей, а других посадив на колени их отца, он показал их всадникам и призвал римскую молодежь следовать такому примеру.

Он пошел дальше: вскоре после этого он приказал всему сословию всадников предстать перед ним, разделившись на две группы – женатых с одной стороны и неженатых с другой. Поскольку число последних значительно превышало первых, он пришел в негодование. Сначала он похвалил тех, кто в почтенном браке воспитывал граждан для республики. Но затем он резко обрушился на холостяков. «Если вы ссылаетесь на пример весталок, – сказал он им, – то живите, как они, и подчинитесь тому же наказанию, если нарушите обет строгого воздержания». Но это не входило в планы этих распущенных людей, которые боялись в браке только хлопот домашних забот и воспитания детей и любили в своем состоянии лишь свободу предаваться безудержно всяким беспорядкам.

Подобная система поведения справедливо раздражала Августа; и вместо того чтобы отменить или смягчить наказания, которым он ранее подвергал безбрачие, он добавил новые посредством закона, внесенного консулами Папием и Поппеем [17]. Весьма примечательное обстоятельство, показывающее, насколько широко было распространено злоупотребление, с которым Август хотел бороться, заключалось в том, что оба консула, предложившие столь суровый закон против безбрачия, сами не состояли в браке. Закон был назван их именами – Папиев-Поппеев – и стал весьма известным в римском праве. Юристам предстоит объяснить во всех возможных деталях его положения. Мне же достаточно отметить, что этот закон, согласно Тациту [18], преследовал две цели: наказание холостяков и обогащение государственной казны, в пользу которой конфисковывались боковые наследства и завещания, касавшиеся неженатых граждан.

В 762 году он возобновил законы против прорицателей и астрологов – этих общественных язв, которые обманчивыми надеждами разжигают человеческую алчность и вносят смуту как в государство, так и в семьи. Чтобы разубедить народ, он прибег к средству более действенному, чем законы: сам открыто выражал к ним презрение. Чтобы показать, насколько мало он боится предсказаний астрологов в отношении своей личности, он обнародовал и приказал вывесить в Риме свой гороскоп – то есть расположение звезд на момент его рождения.

Еще одной категорией людей, крайне вредных для общества, были сочинители клеветнических памфлетов. Особенно побудило Августа к их обузданию поведение Кассия Севера, знаменитого оратора, который злоупотреблял своим умом и талантом, чтобы язвительными сочинениями терзать самых знатных мужчин и женщин Рима. Это был человек от природы едкий и язвительный. Его стиль отличался силой, но изысканность всегда смешивалась с горечью; в речах он руководствовался не столько рассудком, сколько порывами желчи. Если он обвинял, то движущей силой был не праведный гнев, а удовольствие от причинения вреда. «Великие боги! – восклицал он в своей речи против Аспренаса, – я живу и радуюсь жизни, ибо вижу Аспренаса обвиняемым!» [19] Эти слова Квинтилиан справедливо осуждает как признак злобного нрава, способного совершенно отвратить судей. Дурное сердце, извращенный ум – он заслужил того, чтобы стать первым, кто исказил благородную простоту латинского красноречия, введя в моду дурной вкус.

Август долго терпел наглость этого декламатора, чья низость происхождения равнялась дерзости языка и который в некоторых случаях не щадил даже его самого. Когда ему советовали наказать Кассия, он отвечал, что в городе, полном пороков, свобода сатиры – неизбежное зло. Но Кассий, ободренный безнаказанностью, довел свою злоречивость до крайности, и Август счел необходимым положить этому конец. Он объявил, что авторы клеветнических сочинений подлежат наказанию по закону об оскорблении величества – древнему закону, который до того времени применялся лишь к действиям, наносящим вред государству, таким как мятежи, измена родине или поражения республики по вине полководцев. Включив в него оскорбительные сочинения и речи, Август поступил правильно, но это стало источником несправедливости и тиранической жестокости при его преемниках. Кассий, обвиненный на основании этого закона, был судим всем сенатом, который после торжественной клятвы вершить правосудие приговорил его к ссылке на остров Крит.

Склонность к сатире – порок, от которого невозможно излечиться. Кассий в изгнании продолжал упражняться в опасном таланте, который его туда и привел, и мы увидим при Тиберии, как такое поведение усугубило его несчастье.

Не знаю, стоит ли хвалить или порицать Августа за ужесточение условий для изгнанников. Кажется, при республике те, кому было запрещено пользоваться огнем и водой, могли свободно удалиться куда угодно. Август уже ввел правило часто привязывать их к определенному месту. Но, узнав, что многие изгнанники легко переносят наказание – либо самовольно покидая назначенное место жительства, либо предаваясь роскоши и удовольствиям, – он постановил, что впредь те, кому запрещены огонь и вода, будут отправляться на острова не менее чем в пятидесяти милях от материка [20], а число рабов или вольноотпущенников, которых мог иметь изгнанник, ограничивалось двадцатью, равно как и размер имущества – пятьюстами тысячами сестерциев.

Очень мудрым и полезным для провинций стало установление Августа относительно похвал, которые наместники вынуждали подвластные им народы им воздавать. Часто, после того как они грабили провинциалов, те либо под угрозой новых притеснений выносили декреты с одобрением и благодарностью, либо наместники заслуживали их попустительством. Эти благоприятные отзывы служили виновным защитой против возможных обвинений в Риме. Август, заботившийся как о благополучии подданных, так и о чести империи, решил положить конец мошенничеству, которое поощряло несправедливость и прикрывало ее, делая власть либо ненавистной, либо презренной. Поэтому он запретил городам и народам провинций издавать какие-либо акты или декреты в пользу римских магистратов – ни во время их управления, ни в течение шестидесяти дней после его окончания.

Среди множества злоупотреблений, которые Август пытался искоренить, было одно, перед которым он счел нужным уступить. Он запретил римским всадникам сражаться как гладиаторы. Но страсть к этим жалким поединкам была такова, что позор, налагаемый законом, презирали. Тогда Август предпочел отменить запрет, полагая, что кровавая смерть некоторых окажется более действенной, чем страх бесчестья. Он ошибся. Давать пороку волю – плохой способ с ним бороться. Наплыв зрителей, привлеченных знатными именами, авторитет магистратов, устраивавших игры, и согласие императора – все это лишь усугубило и увековечило зло. Впоследствии мы увидим, как при следующих императорах не только всадники, но и сенаторы и даже женщины будут презирать стыд и опасность, связанные с этими позорными и бесчеловечными боями.

Вот что оставило нам наиболее памятного гражданское правление Августа, в то время как Тиберий был занят ведением Паннонской и Германской войн.

764 год от основания Рима имел консулами Планка и Силия.

Л. Мунаций Планк. – Г. Силий. 764 г. от Р.Х. – 13 г. н.э.

В их консульство Август вновь продлил себе имперскую власть на десять лет, срок предыдущего продления которой истекал в конце этого года. Точно так же он продлил трибунскую власть Тиберия, во всем обращаясь с ним как с назначенным преемником. В предыдущем году, рекомендуя сенату Германика, он рекомендовал сам сенат Тиберию как будущему главе империи. Он давал ему первенство перед консулами везде – и в сенате, и в тайном совете. Он разделил с ним обязанности цензора, и вместе они завершили перепись римского народа, который насчитывал четыре миллиона сто тридцать тысяч граждан.

Друз, сын Тиберия, также был удостоен почестей Августом. Он стал квестором в 762 году от основания Рима, на пять лет раньше возраста, установленного законом. В этом же 764 году он был назначен консулом, чтобы вступить в должность через три года, минуя промежуточные ступени эдилитета и претуры. Германик пользовался теми же привилегиями. Так Август, осыпая почестями Тиберия, укреплял права и власть того, кого предназначал себе в преемники. Он действовал вовремя: ибо умер в следующем году, когда консулами были двое его родственников – Помпей и Апулей.

Секс. Помпей. – Секс. Апулей. 765 г. от Р.Х. – 14 г. н.э.

Преклонный возраст Августа и упадок его сил уже несколько лет заставляли римлян задумываться. И их мнения разделились. Одни питались несбыточной надеждой на восстановление республиканской свободы. Некоторые боялись гражданской войны, другие – желали ее. Большинство же размышляло о характере грядущих правителей.

Агриппа Постум, первым приходящий на ум как ближайший родственник императора (поскольку он был его внуком), обладал свирепой отвагой, усугубленной позором изгнания, но не имел ни возраста, ни опыта, необходимых для управления. Тиберий же находился в расцвете лет – ему было за пятьдесят, и он доказал свои способности на войне. Однако в нем опасались наследственной гордости и жестокости рода Клавдиев, и говорили, что, несмотря на все усилия скрыть это, в нем часто прорывались признаки свирепости. Добавляли, что он с детства воспитывался в императорском доме, что с юности консульства и триумфы почти опережали его желания. Что даже в годы, проведенные на Родосе, скрывая изгнание под видом добровольного удаления, он в мрачных мыслях своих лелеял лишь месть, лицемерие и тайные пороки. Не забывали ни Ливию, ни Германика с Друзом. Деспотичная надменность матери, говорили они, соединится с пороками сына, чтобы обрушить на нас все беды рабства. Нам придется стать рабами женщины и вдобавок двух честолюбивых юнцов, которые объединятся, чтобы раздавить республику, пока не растерзают ее в междоусобице.

Между тем здоровье Августа ухудшалось, и некоторые подозревали, что в этом была вина его супруги – как будто старик на семьдесят шестом году жизни, от природы слабого сложения, нуждался в яде, чтобы умереть. Дион рассказывает, но лишь как слух, что Ливия, зная о любви Августа к инжиру, отравила несколько плодов на дереве, а сама, собирая и съедая здоровые, поднесла императору зараженные.

Поскольку ни одно преступление не совершается без причины, Ливии приписывают мотив: будто бы она опасалась за преемственность Тиберия. Правда, весьма авторитетные авторы утверждают, что в последние дни Август вновь проникся нежностью к внуку Агриппе – юному принцу, не отличавшемуся приятным нравом, но в целом не уличенному ни в каких преступлениях; что он открылся Фабию Максиму и жаловался ему на необходимость сделать наследником сына своей жены, тогда как у него был наследник по крови. Однако правдоподобность этого рассказа вызывает сомнения из-за одной маловероятной детали. Тацит и Дион пишут, что Август отправился с Фабием на остров Планазию, где в изгнании жил его несчастный внук; что они растрогались друг другом, пролили много слез, и потому сторонники Агриппы надеялись, что он вернется во дворец деда. Признаюсь, это путешествие кажется мне выдумкой. Кто поверит, что Август мог отправиться из Рима на остров близ Корсики без ведома Ливии? Ибо, согласно источникам, она узнала об этом лишь из-за болтливости Фабия, который выдал тайну своей жене Марции, а та – Ливии.

Выдумщики этой истории (кто бы они ни были) не остановились на достигнутом. Ливия, говорят, устроила Августу сцену за то, что он скрыл от нее свои планы относительно Агриппы. «Если ты хочешь вернуть внука, – сказала она, – зачем навлекать на меня и всю мою семью ненависть того, кого ты намерен сделать своим преемником?» Август был глубоко опечален раскрытием тайны, и когда Фабий пришел утром приветствовать его словами «доброго дня» (как было принято у римлян даже в обращении к господам), император ответил: «Прощай, Фабий». Неосторожный доверенный понял смысл этих слов – так древние в последний раз прощались с умершими перед погребением. В отчаянии он вернулся домой, рассказал все жене, заявил, что после предательства по отношению к Августу не может жить, и покончил с собой. На его похоронах Марция рыдала и кричала, что стала причиной смерти мужа. Плиний завершает рассказ, приписывая Августу подозрения в отношении Тиберия и Ливии.

Все это кажется мне крайне неправдоподобным. Август здесь выглядит жалким, поездка на Планазию – явная выдумка, а его недоверие к Ливии опровергается, как мы скоро увидим, последними словами умирающего императора. Впрочем, я предоставляю судить об этом читателю. Что касается меня – я придерживаюсь лишь достоверных фактов.

Болезнь Августа началась с ослабления желудка и кишечника. Он был поражен ею, сопровождая Тиберия, отправлявшегося в Иллирию, куда Август направил его, либо, как говорит Веллей, чтобы укрепить мир в завоеванной стране, либо, как намекает Тацит, чтобы провинции и войска привыкли видеть в нем преемника империи.

Август проводил его до Беневента, и это путешествие, несмотря на недомогание, стало для него истинным удовольствием. Он прогуливался вдоль прекрасного побережья Кампании и по соседним островам. Четыре полных дня он провел на Капри, наслаждаясь сладостным покоем и предаваясь всевозможным развлечениям. Когда он проплывал мимо Путеол и залива, названного в честь этого города, к берегу как раз подходил александрийский корабль. Все находившиеся на борту устроили Августу нечто вроде праздника. Облаченные в белые одежды, с венками на головах и куря фимиам, они осыпали его благословениями и похвалами, громко восклицая, что именно ему обязаны они жизнью, безопасностью мореплавания, что их свобода и благосостояние – плоды его мудрости и доброты. Эти трогательные для доброго правителя приветствия очень его обрадовали, и он роздал каждому из своих спутников по сорок золотых монет, взяв с них клятву, что они потратят эти деньги исключительно на покупку товаров с александрийского корабля.

Во время пребывания на Капри он доставлял себе и другим множество подобных маленьких удовольствий. Так, среди прочих подарков он раздал всем придворным римские тоги и греческие плащи с условием, что греки наденут тоги, а римляне – плащи. Он усердно посещал игры и состязания местной молодежи, ибо Неаполь был греческой колонией и сохранял в нравах своих жителей следы древнего происхождения. Он угощал всю эту молодежь, разрешая и даже требуя, чтобы она веселилась совершенно свободно, нисколько не стесняясь его присутствия, а в конце пира позволил разграбить все оставшиеся на столах кушанья и сладости. Словом, не было ни одного невинного способа повеселиться, который бы он не испробовал – то ли потому, что, чувствуя упадок сил, хотел отвлечься от недуга, то ли просто следуя естественной для него склонности к тихой радости.

С Капри он отправился в Неаполь, чувствуя себя все хуже. Тем не менее он пожелал присутствовать на играх, учрежденных в его честь и проводившихся в этом городе раз в пять лет, и оставался там от начала до конца. Затем он завершил свой путь до намеченного пункта – Беневента, где Тиберий с ним простился.

Пока Август возвращался в Рим, болезнь его неуклонно усиливалась и в конце концов сделалась столь жестокой, что не позволила ему миновать Нолу. Пришлось сдаться и лечь в постель. Ливия тотчас отправила гонца к сыну, который едва успел вступить в Иллирию. Тиберий поспешно вернулся и, если верить Веллею и Светонию, имел с Августом долгую и серьезную беседу. Тацит же утверждает, что достоверно неизвестно, застал ли он его в живых, ибо все дороги были тщательно перекрыты по приказу Ливии, и распространялись лишь те известия, которые она сама велела оглашать.

Август пролежал недолго и ожидал смерти совершенно спокойно. В последний день жизни, поинтересовавшись, не вызвало ли его состояние каких-либо волнений в народе, он велел принести зеркало, поправить прическу и по возможности скрыть дряблость отвисших щек. Затем он пригласил друзей и, увидев их у своей постели, спросил, не кажется ли им, что он хорошо сыграл свою роль в комедии человеческой жизни, после чего тут же добавил греческий стих, содержавший обычную заключительную формулу комедий: «Если вам понравилось, похлопайте и проводите нас с радостью». Произнеся это шутливое прощание, он велел всем выйти и внезапно испустил дух на руках у Ливии, сказав ей: «Ливия, храни память о муже, который нежно любил тебя. Прощай навеки». Он всегда желал себе легкой смерти, и счастье, сопутствовавшее ему всю жизнь, не изменило ему и в последний миг.

Он скончался в Ноле девятнадцатого августа, в той же комнате, где умер его отец Октавий. Ему было семьдесят шесть лет без тридцати пяти дней, ибо родился он 22 сентября 689 года от основания Рима. А если учесть год путаницы, предшествовавший реформе календаря Цезарем и длившийся четыреста сорок пять дней, то выйдет, что на момент смерти ему было полных семьдесят шесть лет и даже более.

Если отсчитывать время его власти с момента получения им триумвирата (27 ноября 709 года от основания Рима), то она продлилась пятьдесят пять лет, девять месяцев и несколько дней. Если же вести отсчет от битвы при Акции, сделавшей его единоличным владыкой мира (2 сентября 721 года), то Август обладал верховной властью почти сорок четыре года. Но мы уже отмечали, что подлинное начало его империи – 7 января года его седьмого консульства (725 год от основания Рима), а значит, он правил как принцепс и император в течение сорока лет, семи месяцев и тринадцати дней. Все остальное – не более чем явный захват власти и тирания.

Примечания:

[1] Веллей, говоря об этих событиях, использует напыщенное выражение: «immensum exarserat bellum» (разгорелась необъятная война). Но он льстивый писатель, желающий превознести подвиги Виниция, деда человека, которому посвящает свой труд. Мы уже упоминали у Диона, под 727 годом Рима, о некоторых незначительных успехах этого самого Виниция против германцев.

[2] Народ, занимавший часть Батавского острова. Аттарии жили по берегам Липпе; бруктеры – между Рейном и рекой Эмс.

[3] Шестьдесят шесть лье (около 264 км).

[4] ТАЦИТ, «Анналы», II, 63.

[5] Этот город давно разрушен. Согласно мнению Целлария, его следы следует искать близ Хаймбурга, ниже Вены и выше Пресбурга (Братиславы).

[6] Обер-Лаубах.

[7] Область, простиравшаяся от слияния Савы и Дуная до Понта Эвксинского (Чёрного моря).

[8] ВЕЛЛЕЙ, II, 115.

[9] Так выражается Веллей: «ex transmarinis provinciis» (из заморских провинций). Я понимаю под этим Вифинию и часть собственно Азии.

[10] Так именуется этот легат Тиберия у Диона. Можно предположить небольшую ошибку в этом имени и читать «Сильван» или «Силван», о котором мы говорили выше и который, согласно надписи, приведённой Пигием, заслужил в этой войне триумфальные отличия.

[11] ВЕЛЛЕЙ, II, 114.

[12] ТАЦИТ, «Анналы», I, 60.

[13] Крепость, построенная Друзом близ реки, в древности называвшейся Ализо, а ныне Альм, впадающей в Липпе.

[14] По-видимому, поражение Вара произошло в конце осени. Таково мнение Бухерия.

[15] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 21.

[16] Тридцать семь ливр десять су (примерно 37,5 ливр).

[17] Эти два консула вступили в должность 1 июля вместо начинавших год. Их полные имена: Марк Папий Мутил и Квинт Поппей Секунд. Последнего не следует смешивать с одним из ординарных консулов того же года, носившим то же родовое имя, но с другими преномением и когноменом. Тот именовался Гай Поппей Сабин.

[18] ТАЦИТ, «Анналы», III, 25.

[19] КВИНТИЛИАН, XI, 1.

[20] Острова Родос, Кос, Лесбос и Сардиния, хотя и не находились на предписанном законом расстоянии, тем не менее могли служить местами ссылки. Дион говорит, что не знает причины этого исключения. Можно предположить, что принцепс хотел оставить за собой право по собственному усмотрению смягчать участь тех изгнанников, которых считал нужным облагодетельствовать.

[21] Эта дата указана в надписи, найденной в Нарбонне и приведённой Юстом Липсием в его комментарии к Тациту (кн. I, гл. 9).

Август по праву считается создателем и основателем монархического правления, каким оно существовало в Риме после него. В диктаторе Цезаре он нашёл пример того, как захватить верховную власть. Однако метод её использования и тот мудрый баланс, который сочетал монархическую и республиканскую формы правления, принадлежали лично ему. Этот баланс, как позже заставил сказать Тацит устами Гальбы, был единственно возможным для людей, неспособных вынести ни полную свободу, ни полное рабство. Долгая жизнь Августа позволила укорениться новому государственному устройству, которое он задумал, а сорок лет мирного правления укрепили и утвердили его настолько, что оно просуществовало столько же, сколько сама римская нация. Первые преемники Августа были тиранами, злоупотреблявшими своей властью до крайности, но даже они не изменили сути и основного устройства правительства, следы которого сохранялись вплоть до времён императоров, правивших в Константинополе.

Поэтому невозможно слишком глубоко изучать дух и принципы государя, который стал прообразом и образцом для всех римских императоров – образцом, которому следовали хорошие правители и на который ссылались даже дурные. Именно это убеждает меня в том, что, изложив события правления Августа в хронологическом порядке для читателя, интересующегося политикой, я должен – возможно, рискуя некоторыми повторениями – вновь рассмотреть различные аспекты его государственной и частной жизни, сгруппировав их по темам. Здесь мы увидим не истинные добродетели – ибо как можно ожидать их от характера тонкого и искусственного, который всё обращал в игру и для которого человеческая жизнь была фарсом и комедией? – но поступки и замыслы, сами по себе достойные похвалы и полезные для государства, которые были бы почтены в государе, если бы к ним присоединились чистота побуждений и прямота намерений.

Я начну с войны – стороны, которую нельзя назвать сильной стороной Августа, хотя я и не считаю нужным принимать буквально, как это делал аббат де С. Реаль, горькие упрёки и оскорбительные речи, на которые Антония натолкнули ненависть и зависть к слишком удачливому сопернику. Как, в самом деле, совместить робость и трусость в бою с величайшей отвагой, которую он проявлял в делах государственных? Я не думаю, что можно привести пример предприятия более дерзкого, чем решение Октавиана объявить себя наследником и мстителем Цезаря. После кровавой смерти своего двоюродного деда этот юноша, которому было всего девятнадцать лет, не только не был сломлен страшным ударом, но осмелился принять имя, сделавшее его ненавистным для всей республиканской партии и предметом зависти даже для друзей его дома. И он решился на этот опасный шаг по собственному побуждению, не только не поощряемый родными, но вопреки сопротивлению матери и отчима, которые были крайне встревожены опасностью. Никогда робкая душа не была бы способна на такое решение.

И где, в конце концов, доказательства его трусости на войне? Он вышел победителем из пяти гражданских войн, во время которых всегда находился во главе своих войск. В войне против далматов, которую он также вёл лично, он проявил храбрость. Если ему не удалось добиться успеха в войне с кантабрами, это можно отнести на счёт его здоровья, находившегося тогда в плачевном состоянии.

Правда, он никогда не начинал войну иначе как по необходимости. Он не желал, чтобы её предпринимали, если ожидаемая выгода не намного превосходила возможные потери; и он говорил, что те, кто готов покупать малые преимущества ценой больших рисков, похожи на людей, которые ловят рыбу на золотую приманку: если леска порвётся, убыток не окупится уловом, каким бы удачным он ни был.

Ещё верно, что он совершил больше завоеваний через своих легатов, чем лично. Агриппа полностью покорил кантабров; Мессала завершил усмирение Аквитании, которое не было окончательно осуществлено Цезарем; Друз и Тиберий подчинили ретов и винделиков; тот же Друз прославился великими подвигами в Германии, а завоевание всей Иллирии – дело Тиберия. Слава Августа в завоеваниях состоит в том, что он умел не быть алчным. Он даже возвёл свою точку зрения в этом вопросе в государственный принцип и советовал своим преемникам не стремиться расширять границы империи, и без того слишком обширной, управление которой становилось бы тем труднее, чем больше она росла.

Во всём этом я вижу доказательства благоразумия, а не трусости. Но люди всегда хотят найти слабое место в тех, кого вынуждены хвалить; и если изысканная мудрость вырывает у них дань восхищения, они мстят за это, отказывая в храбрости.

Строгость Августа в поддержании воинской дисциплины – ещё одна черта, характеризующая сильную и возвышенную душу. Можно вспомнить, как во время гражданских войн, сочетая хитрость с твёрдостью, он подавлял мятежи, тем более опасные, что солдаты понимали, насколько их полководцу выгодно с ними щадить. После того как он восстановил мир и порядок в империи, его обращение с войсками стало ещё более суровым.

Он редко давал увольнительные; даже его легаты, то есть командующие армиями, с трудом получали разрешение провести зиму в Риме. Целые когорты, бежавшие перед врагом, были по его приказу сурово наказаны: после децимации виновным, оставшимся в живых по жребию, вместо пшеницы выдавали ячмень. Капитаны, как и простые солдаты, подвергались смертной казни, если покидали свой пост. За более лёгкие проступки он возрождал старые воинские наказания, вышедшие из употребления. Обращаясь к солдатам, он не называл их «товарищами», как начинало входить в моду (и что позже стало обычным), а просто «солдатами», как во времена старой республики; и он требовал, чтобы его сыновья и пасынки, командовавшие армиями, поступали так же.

Однако он не злоупотреблял строгостью: настроение не властвовало над ним, и он охотнее раздавал награды, чем наказания. Среди этих наград он проводил различие. Те, что приносили материальную выгоду благодаря ценности материала – ожерелья, золотые или серебряные браслеты, – он раздавал щедро. Но что касается чисто почетных наград, таких как венки за взятие стен, гражданские венки и им подобные, он распределял их очень сдержанно. Он хотел, чтобы они были заслужены по праву, и личные симпатии не играли никакой роли в их распределении; часто простые солдаты получали от него эти блистательные знаки отличия. Интерес, который он имел в сохранении благосклонности первых граждан республики, заставил его, однако, смягчить свою обычную строгость в отношении триумфов. Светоний утверждает, что он разрешил триумф более чем тридцати полководцам, а триумфальные украшения – еще большему числу.

Таково в общих чертах представление о характере и поведении Августа в том, что касается войны. Что же до гражданского управления, то именно здесь в полной мере проявилась мудрость этого великого государя.

Нет ничего более продуманного, чем система, которой он следовал, чтобы сделать свою власть легитимной, тогда как прежде она была тиранической. Его стремление оставить часть государственной власти сенату и народу было гарантией, с помощью которой он обеспечивал безопасность той доли, которую оставлял за собой – и которая, без сомнения, была преобладающей.

Но если это смешанное правление было полезно для принцепса, оно было не менее полезно и для самой нации, которой Август сохранил прелести свободы, добавив к ним преимущества спокойствия и доброго порядка. Таким образом, римляне, в равной мере защищенные от буйного своеволия демократии и от притеснений тиранической власти, жили в разумной свободе под монархией, которая не имела для них ничего ужасного, имея государя, не испытывая рабства, и наслаждаясь сладостями народного правления без пагубного неудобства раздоров. Именно с этой точки зрения я рассматриваю здесь правление Августа. Я намерен рассмотреть, как этот государь использовал свою власть для блага своих подданных. Я привел множество подробностей на этот счет. Возможно, читателю доставит удовольствие краткий обзор, объединяющий все под одним углом зрения.

Отмечу, что когда он, выйдя из гражданских войн и став единственным главой республики, взялся управлять как законный государь, он обнаружил все части государства в ужасном беспорядке. Его реформа охватила все сословия – сенат, всадников, народ. Он желал, чтобы город, Италия и провинции почувствовали улучшение своего положения под его управлением. И ему удалось осуществить этот прекрасный и столь обширный план.

Я уже рассказывал, с каким рвением и настойчивостью он, несмотря на препятствия и даже опасности, стремился восстановить достоинство и блеск сената, униженного множеством недостойных членов. Он предоставил новые привилегии детям сенаторов или подтвердил те, которыми они пользовались в прежние времена. Он сделал своим удовольствием и законом продвигать их. В целом он покровительствовал знати. Далекий от низкой зависти, которая часто побуждает новых правителей унижать старинные семьи и возвышать лишь своих ставленников, Август, защищая и награждая заслуги даже безродных, не пугался, видя их соединенными с благородством крови. Своей щедростью он возродил древние роды, которые бедность грозила уничтожить, и список консулов при его правлении обычно содержал самые знаменитые имена республики.

Сословие всадников называлось рассадником сената и занимало второе по достоинству место в государстве. Желая вернуть этому сословию его прежний блеск, Август часто проводил его пересмотры и возобновил давно прерванный обычай торжественного шествия, в котором всадники, сидя на конях, которых содержала для них республика, облаченные в пурпурные одежды, с оливковыми венками и знаками отличия, заслуженными каждым за храбрость в битвах, церемониально проходили в количестве четырех-пяти тысяч от храма Марса или храма Чести за Коллинскими воротами до храма Кастора на форуме.

Но это было лишь зрелище, рассчитанное на впечатление толпы. Август обратился к сути дела: получив от сената десять помощников, он обязал всех всадников отчитаться о своей жизни и поведении. Те, против кого были выдвинуты обвинения, были либо подвергнуты судебным наказаниям, либо просто заклеймены позором; большинство отделалось выговорами. Самым мягким порицанием было вручение им записки с указанием их проступков и приказом прочесть ее шепотом тут же в присутствии императора.

К этой строгости по отношению к виновным Август добавлял снисходительность к тем, кто был исключен из сословия всадников скорее по несчастному стечению обстоятельств, чем по своей вине. Поскольку многие разорились из-за гражданских войн и больше не обладали суммой в четыреста тысяч сестерциев, требуемой законом, они не решались занимать места на зрелищах среди своих бывших собратьев. Август разрешил им это и освободил от строгости закона тех, кто либо они сами, либо их отцы владели суммой, необходимой для сохранения звания всадника в Риме.

Что касается народа, я уже говорил о заботе Августа развлекать его зрелищами и привлекать раздачами – хлебом или деньгами. В этом он действовал в своих интересах, но не упускал из виду и общественное благо. Одновременно с тем, как он завоевывал расположение этой беспокойной толпы, привыкшей жить в городе за счет республики, он проявлял большое внимание к защите земледельцев и торговцев, которые составляли основу и опору государства. Он также не настолько потакал страсти той же толпы к зрелищам, чтобы не внести некоторого смягчения в бесчеловечные бои гладиаторов. Он запретил выводить этих несчастных на арену с условием сражаться до смерти и требовал, чтобы им было позволено надеяться выйти из этих кровавых игр без необходимости убивать или умирать.

Его рвение к славе нации побудило его ревниво охранять чистоту римской крови и предотвращать ее смешение с иностранцами и рабами. Поэтому он крайне сдержанно предоставлял права гражданства. Когда Тиберий письменно попросил его о гражданстве для одного грека, приближенного к нему, Август ответил: «Я не исполню вашего желания, пока вы лично не убедите меня в законности оснований вашей просьбы». Ливия также ходатайствовала о том же для одного галльского данника. Август отказал в гражданстве, предложив вместо этого освобождение от податей, заявив, что предпочитает уменьшить доходы казны, нежели унизить блеск звания римского гражданина.

С древнейших времен рабы, отпущенные на волю римскими гражданами, сами становились гражданами. Август не отменил этот глубоко укоренившийся обычай, но усложнил процедуру освобождения, введя дополнительные условия и ограничения. Более того, он постановил, что любой раб, побывавший в оковах или подвергнутый пыткам, навсегда лишается возможности получить римское гражданство, даже при самом формально безупречном освобождении.

Его живо заботила даже внешняя пристойность римского облика. Он не мог смириться с упадком тоги, которую почти перестали носить среди простонародья, а знатные люди надевали поверх нее плащи, скрывавшие ее. Однажды, увидев на форуме множество граждан в таком виде, он с негодованием воскликнул стих Вергилия:

«Вот они, римляне – властители мира, народ, чьей отличительной и подлинной одеждой является тога!»

Затем он поручил эдилам следить, чтобы никто не появлялся в цирке или на площади иначе как в тоге и без верхней одежды. Однако удобство взяло верх над его запретами, и ношение плащей стало повсеместным.

При Августе Рим совершенно преобразился. Предки заботились более о его могуществе, чем о красоте, но Август не жалел средств, чтобы придать городу величие, достойное столицы мира. Перечисление всех построенных или отреставрированных им, его друзьями и другими знатными римлянами (по его примеру и настоянию) зданий было бы долгим и неинтересным, и я уже упоминал о самых знаменитых.

Однако нельзя не сказать о двух обелисках, которые он перевез из Египта в Рим и установил: один – в Большом цирке, другой – на Марсовом поле. Последний был увенчан шаром, служившим гномоном для солнечных часов, искусно выложенных на земле. Примерно через шестьдесят лет эти часы вышли из строя, вероятно, из-за землетрясения. Сам обелиск тоже не сохранился или погребен под руинами. Зато обелиск из Большого цирка был найден, извлечен и установлен Сикстом V перед церковью Санта-Мария-дель-Пополо. Примечательно, что эти обелиски были воздвигнуты древними царями Египта и, следовательно, имеют невероятный возраст.

«Только Египту, – говорит г-н Боссюэ, – было дано воздвигать памятники для потомков. Его обелиски и поныне, благодаря своей красоте и высоте, остаются главным украшением Рима; а римское могущество, отчаявшись превзойти египтян, сочло достаточным для своего величия заимствовать памятники их царей».

Август заботился о благе жителей Рима: Агриппа провел в город воду с огромными затратами, а для безопасности были созданы отряды стражи, которые не только боролись с разбоем, но и тушили пожары, всегда бывшие бичом Рима. Тибр тоже порой становился губительным, выходя из берегов. Август приказал расчистить и расширить его русло, а также учредил новую должность – надзирателей за состоянием реки, чтобы предотвращать бедствия и способствовать ее полезному использованию. Наконец, не желая перегружать город военными, он разместил в нем лишь три когорты преторианцев (около трех тысяч человек), а остальные распределил по окрестным городам.

Италия также расцвела благодаря заботам Августа. Он основал двадцать восемь колоний, украсил города прекрасными зданиями и выделил средства на общественные нужды. Поскольку все жители Италии обладали римским гражданством, он разрешил им участвовать в выборах магистратов через своих представителей. Перед выборами сенаторы колоний и муниципиев присылали в Рим запечатанные голоса, которые учитывались. Поддерживая знатные семьи и поощряя рост народонаселения, он охотно принимал на службу в конницу молодых людей хорошего происхождения, рекомендованных местными властями, а в каждом городе, который посещал, награждал родителей, предъявлявших ему нескольких детей, тысячью сестерциев за каждого ребенка.

Как уже отмечалось, провинции горячо приветствовали перемены, внесенные Августом в управление. Вместо множества господ у них остался один. Прежде раздираемые партиями римской знати и алчностью наместников, они тщетно взывали к законам, от защиты которых их отстраняли насилием, интригами и подкупом. Теперь же власть императора обеспечила им мир, обуздала правителей и восстановила силу законов.

К этим общим благодеяниям Август добавлял частные – для отдельных провинций и городов, сообразно их нуждам. Он помогал тем, кто страдал от долгов, неурожаев или землетрясений. Особо отличившимся перед республикой даровал привилегии, которыми ранее пользовались латины, или даже полное гражданство. Нет ни одной провинции его обширной империи (кроме Сардинии и Африки), которую бы он не посетил. В Африку он даже собирался отправиться после победы над Секстом Помпеем, но буря помешала ему, и впоследствии не представилось ни повода, ни необходимости для этого путешествия.

Он рассматривал союзных царей как членов империи в некотором роде и, как таковых, считал их объектом своей заботы и защиты. Он стремился объединить их между собой союзами и поддерживать мир в их семьях: ярким примером тому служит семья Ирода. Он воспитывал детей многих из них вместе со своими. Он компенсировал неспособность малолетних царей или тех, у кого возраст и болезни ослабили разум, назначая им опекунов и регентов для управления их государствами.

Видно, что мудрость и бдительность Августа распространялись на всё. Доказательство этому можно найти в законах, которые он издал для регулирования нравов и искоренения различных злоупотреблений; в его заботе о соединении всех частей этой обширной территории и множества народов, которыми он управлял, а также в облегчении торговли благодаря строительству дорог, проложенных от центра Рима до окраин империи – одного из самых великолепных памятников римского могущества. Полезным учреждением была также система почт и курьеров, хотя её использование ограничивалось государственными делами и службой императору, который благодаря этому всегда был в курсе всего происходящего в провинциях.

Последней, вполне достойной похвалы чертой правления Августа было его рвение в отправлении правосудия, занимающего столь важное место среди обязанностей государя. Он увеличил число судейских коллегий, умножил дни заседаний, чтобы ускорить рассмотрение дел. Он распределил все провинции между несколькими консулярами, перед которыми по апелляции пересматривались дела, решённые в первой инстанции. Более того, он сам лично вершил правосудие с удивительным усердием, часто засиживаясь до ночи. Даже частые недомогания не служили для него поводом уклоняться от этого. Его приносили на судебное заседание в носилках, где он, лёжа, выслушивал тяжущихся и выносил приговоры. В путешествиях, как и в Риме, он исполнял эту обязанность и неуклонно продолжал это делать до глубокой старости. Даже в последние дни перед окончательным отъездом из города он рассмотрел ещё множество дел.

К усердию Август добавлял мягкость в суждениях, зная, что милосердие всегда украшает государя и что даже преступники должны получать некоторую выгоду, когда их судит сам правитель. Светоний приводит два примера этого. Перед ним судили сына за отцеубийство, и вина была доказана. Август хотел избавить его хотя бы от ужаса наказания, предусмотренного законом для таких случаев – зашивания в мешок с гадюкой и собакой и сбрасывания в море. Поскольку это наказание применялось только к тем, кто признавал свою вину, он спросил обвиняемого: «Ты ведь не убивал своего отца?» В другом случае, когда рассматривалось поддельное завещание, все, кто подписал его для придания силы и законности, подлежали наказанию. Однако Август сделал различие и, помимо голосов за оправдание и осуждение, раздал судьям третий вариант – прощение для тех, кто докажет, что был введён в заблуждение или обманут.

Этому во всех отношениях достойному похвалы правлению не хватало только благородных и бескорыстных мотивов. Но притворство и скрытность, составлявшие суть характера Августа, дают нам право полагать, что во всех своих благодеяниях он думал только о себе. Он умел придавать благородный вид тому, что служило лишь его величию и возвышению, и был удивительно искусен в том, чтобы имитировать добродетель, не обладая ею.

Ярким примером этого служат те сильные и выразительные слова, которые он постоянно использовал, чтобы выразить желание сложить верховную власть, хотя на самом деле не имел такого намерения. «Август, – говорит Сенека, – всю свою жизнь не переставал просить отдыха и разрешения сбросить с себя бремя правления». Все его речи неизменно заканчивались этим пожеланием мирного досуга. В письме к сенату, где он обещал, что его отдых не будет праздным и не умалит славы его прежних деяний, он добавил следующие слова:

«Я знаю, что подобные замыслы прекраснее в исполнении, чем в объявлении. Но страстное желание этого состояния заставило меня утешиться хотя бы предвкушением самой мысли и имени досуга».

Сенека передаёт эти слова как искренние и, возможно, сам верил в их правдивость. Но если обратиться к фактам, если учесть, что после сорока лет обладания верховной властью 75-летний Август продлил её ещё на десять лет, если вспомнить, как тщательно он всегда обеспечивал себе поддержку, возвышая с этой целью Марцелла, Агриппу, двух своих приёмных сыновей – Цезарей, и наконец Тиберия, – кто не увидит, что эти прекрасные слова были лишь лицемерием и что, говоря его же выражением, он «играл комедию» в этом, как и во всём остальном?

Рассмотрев Августа как императора, я теперь должен описать его частную жизнь, которая представит нам несколько прекрасных черт и лишь один порок – невоздержанность. Антоний и другие враги упрекали его в распутной молодости. Но это обвинения без доказательств, которые, по мнению Светония, опровергаются тем отвращением, которое он всегда проявлял к тем гнусностям, что оскорбляют природу и были тогда так распространены среди римлян. Что же касается распутства с женщинами, факт общеизвестен и подтверждён. Даже Ливия, говорят, была его поверенной в этом деле и сама подыскивала ему любовниц. Это было крайним проявлением снисходительности. Примечательно, что в этих беспорядках, где обычным побуждением является удовольствие, Август руководствовался хитростью и расчётом: часто через связь с замужними женщинами он стремился раскрыть заговоры, которые плели их мужья.

Зонара, следуя обычной манере Диона, утверждает, что этот правитель стал более сдержан в данном отношении благодаря суровому уроку, преподанному ему Афинодором из Тарса, о чьем свободолюбивом поступке, делающем честь как философу, так и императору, я уже упоминал. Тот случай, который я сейчас приведу, еще более дерзок.

Август имел обыкновение приказывать привозить к себе в закрытых носилках женщин, которыми увлекался, и их доставляли прямо в его покои. Однажды, воспылав страстью к жене одного близкого друга Афинодора, он велел привести ее как раз в то время, когда философ гостил у этого друга. Муж и жена были в равной степени потрясены, но не осмелились противиться. Философ предложил выручить их из беды: надев одежды дамы, он сел в носилки вместо нее и был доставлен в покои императора. Когда Август откинул занавеси, то был крайне удивлен, увидев Афинодора, выходящего с мечом в руке – человека, чью добродетель он уважал. «Как так, Цезарь? – сказал философ. – Разве ты не боишься, что кто-нибудь, замыслив покушение на твою жизнь, воспользуется той же уловкой, которую я применил без злого умысла?» Август благосклонно воспринял дерзость Афинодора и, как говорят, внял его упреку. Однако, должно быть, эта перемена произошла довольно поздно, уже в старости Августа, ибо Светоний, который охотно оправдывает его и даже хвалит, вовсе не упоминает об этом.

Что касается пиров, то история не упрекает его в излишествах такого рода, за исключением одного обеда, названного «пиром двенадцати богов», поскольку двенадцать присутствовавших гостей – шестеро мужчин и шестеро женщин – облачились в одеяния и атрибуты двенадцати главных олимпийских божеств. Август, или, вернее, Октавиан (ибо это случилось в его юности), изображал Аполлона. Он был тогда молод, как я уже отметил, но это обстоятельство не оправдывает нечестивого и кощунственного разгула, вызвавшего тем более справедливое негодование, что в тот момент город страдал от голода. На следующий день возмущенный народ кричал, что «боги сожрали весь хлеб», а Октавиан – «подлинно Аполлон, но Аполлон-Палач» (ибо в одном из кварталов города этого бога почитали под столь странным именем).

Впрочем, все согласны, что в остальном его можно ставить в пример как образец совершенной умеренности и воздержанности, и именно благодаря такому образу жизни он, несмотря на слабое здоровье, дожил до возраста, которого редко достигают даже самые крепкие. Он ел мало и простую пищу. Редко выпивал за обедом больше полулитра вина, а обычно и того меньше. Его стол был лишен роскоши, если не считать праздничных дней и торжественных церемоний. Он приглашал друзей и знатных граждан, заботясь о том, чтобы трапезу сопровождали непринужденность и веселье. Сам он ел очень скромно, а иногда и вовсе ничего, ибо не придерживался строгого часа для приема пищи, повинуясь лишь чувству голода и никогда не предвосхищая его. Поэтому гости часто садились за стол без него, а ужинал он до или после других – как того требовало его самочувствие.

Та же простота, царившая за его столом, распространялась и на остальные расходы. Часть его мебели сохранилась до времен Светония, и тот свидетельствует, что она едва ли соответствовала изысканности, которой мог бы похвастаться зажиточный частный человек. Я уже говорил, что он почти не носил одежды, которая не была бы соткана его женой, сестрой, дочерью или внучками. Его дворец в Риме не был ни обширен, ни пышно украшен: ни мраморных колонн, ни мраморных плит. Более сорока лет он занимал одни и те же покои зимой и летом. Если он хотел работать без помех, то удалялся в кабинет наверху или отправлялся в дом кого-нибудь из своих вольноотпущенников, жившего в предместье. А когда болел (что случалось крайне редко), то приказывал переносить себя в дом Мецената.

Большие и роскошные загородные дома были ему не по нраву, и он велел снести до основания великолепную виллу, которую его внучка Юлия построила на свои средства. Его собственные владения были скромны, и он заботился не столько о том, чтобы украсить их картинами и статуями, сколько о том, чтобы сделать удобными и приятными с помощью портиков, рощ и аллей. В залах и кабинетах он размещал редкие творения природы или древние реликвии. Светоний упоминает, например, хранившиеся на Капри во времена его написания доспехи древних героев и огромные кости морских чудовищ, которые простой народ принимал за останки гигантов.

Ему ставили в вину его пристрастие к игре в кости, и у того же Светония мы читаем злую эпиграмму, относящуюся ко времени Сицилийской войны против Секста Помпея. «После того как Октавиан, дважды разбитый на море, потерял свой флот, – писал автор эпиграммы, – чтобы не терпеть поражений вечно и в конце концов одержать победу, он теперь неустанно бросает кости». Критика по этому поводу ничуть его не тревожила, и надо признать, что, учитывая, как он играл, лишь человек в дурном расположении духа мог найти в этом повод для упреков. Игра была для него лишь развлечением: он ставил очень мало – по меркам его положения и состояния – и вел себя за игрой вполне благородно.

Вот что сохранилось из нескольких фрагментов его писем, приведенных Светонием. Я приведу здесь одно полностью, потому что нахожу в нем милую простоту. Он писал Тиберию следующее:

«Дорогой Тиберий, мы весьма приятно провели праздники Минервы: мы играли каждый день, и игра наша была очень оживленной. Твой брат поднимал крик. В конце концов, однако, он не так уж много проиграл, ибо постепенно поправил свои дела, которые поначалу были сильно расстроены. Что до меня, я проиграл двадцать тысяч сестерциев, но лишь потому, что был, по своему обыкновению, чрезмерно щедр. Ведь если бы я строго требовал выплат и удержал бы себе все, что раздал другим, я выиграл бы до пятидесяти тысяч сестерциев. Но я об этом не жалею, ибо моя щедрость вознесет меня в сонм богов».

Эта простая запись показывает, что для Августа игра была поводом проявить свою щедрость. Но, кроме того, следует заметить, что выиграть пятьдесят тысяч сестерциев за пять дней празднеств Минервы – это был бы значительный выигрыш. А пятьдесят тысяч сестерциев равняются шести тысячам двухстам пятидесяти ливрам нашей монеты. Такая игра не могла расстроить финансы римского императора и не разоряла тех, кто играл с ним.

Одна из самых достойных черт характера Августа – то, что он был добрым и верным другом. Он нелегко сходился с людьми, но, однажды завязав дружбу, не порывал ее без причины. Среди всех, кто пользовался его благосклонностью, едва ли найдется кто-то, кроме Сальвидиена и Корнелия Галла, чья судьба завершилась печальной катастрофой, которую они сами на себя навлекли. Что касается остальных, он не только вознаграждал их добродетели и заслуги, но и прощал их ошибки – и благодаря такой мудрой политике заслужил настоящих друзей, что для государя большая редкость. Самыми известными из них, как всем известно, были Агриппа и Меценат – великие мужи, чьи выдающиеся достоинства делают честь проницательности Августа. Если между ним и этими двумя несравненными друзьями иногда возникали тень или охлаждение, виной тому слабость человеческой природы, но разрыва между ними никогда не было.

Поскольку он любил искренне, то и сам желал быть любимым, и было заметно, как он чувствительно относился к проявлениям дружеской привязанности или равнодушия со стороны своих близких. У римлян, даже больше чем у нас, существовал обычай оставлять завещательные дары тем, кого уважали, сопровождая их выражениями нежности и признательности. Август внимательно изучал завещания своих друзей и не скрывал ни радости, ни недовольства, в зависимости от того, как он в них упоминался. Им двигал не расчет. Он никогда не принимал наследства от незнакомцев, а если завещатель, оставивший ему подарок, имел детей, Август немедленно возвращал им завещанное, если они были совершеннолетними, или ждал их совершеннолетия, чтобы передать наследство с приращением. Он искал дружбы, искал сердечной привязанности – и в этом чувстве проявлялись его благородство и великодушие.

Его любовь к семье и детям была омрачена ранней смертью одних и недостойным поведением других, а возможно, и всех. Исключение составляет Агриппина, жена Германика, единственная, кто оказался достоин крови Августа и Агриппы, и которой он обеспечил самое высокое положение, какое только мог, раз уж обстоятельства не позволяли сделать ее мужа императором. Постоянная дружба Августа с Октавией доказывает, что он был хорошим братом. Можно сказать, в некотором смысле, что он был даже слишком хорошим мужем, если верно, что он позволил Ливии полностью подчинить его своей воле. Так утверждают серьезные историки. Но если их единственным доказательством является усыновление Тиберия, то этот шаг не был свободным выбором Августа, и в выборе преемника он руководствовался не советами Ливии, а государственной необходимостью, не допускавшей иного решения.

Он был добр и снисходителен к своим вольноотпущенникам и рабам, но без слабости, и различал простительные проступки от тех, которые требовали наказания в назидание другим. Однажды на охоте его управляющий, шедший рядом с ним, испугавшись разъяренного кабана, бросился за спину императора, подставив его под удар, чтобы спастись самому. Август предпочел объяснить этот поступок трусостью, а не злым умыслом, и превратил опасный для себя, но невинный со стороны раба инцидент в шутку. Напротив, когда один из его любимых вольноотпущенников был уличен в прелюбодеянии с знатными дамами, он безжалостно приговорил его к смерти. Он велел перебить ноги секретарю, который взял пятьсот денариев за разглашение доверенного ему письма. Наставник и ближайшие слуги его сына, Гая Цезаря, воспользовавшись болезнью и смертью юного принца, стали притеснять народ. Август приказал бросить виновных в реку с камнем на шее.

Все знают, что он покровительствовал наукам и искусствам, которые при нем достигли высшей степени совершенства, доступного римлянам. Он считал важнейшей задачей поощрять таланты. Выдающиеся заслуги в литературных трудах давали право не только на его милости, но и на его дружбу. В этом убеждают примеры Вергилия и Горация. Он приходил слушать ораторов, поэтов, историков, которые, по обычаю того времени, публиковали свои произведения, читая их перед собравшейся аудиторией.

Не стоит удивляться, что Август покровительствовал литературе – он и сам ею занимался. Он обогатил свой ум знанием греческих искусств, в которых достиг большого мастерства, хотя так и не научился свободно писать или говорить по-гречески. С юных лет он усердно занимался красноречием и на протяжении всей жизни тщательно составлял все свои речи – будь то обращения к солдатам, выступления в сенате или перед народом. В этом он преуспел: его красноречие заслужило похвалу даже у Тацита, назвавшего его достойным императора.

Что действительно удивительно, так это то, что даже важные беседы – не только с теми, кого он видел редко, но и с Ливией – он заранее записывал и зачитывал, чтобы сказать ровно то, что считал необходимым, ни больше ни меньше. Голос у него был приятный, что говорит о хороших природных данных, но он ещё и усердно упражнял его под руководством учителя дикции.

Он не ограничивался деловыми речами – он был автором. Светоний упоминает его «Ответ на похвалу Катона Брутом», «Наставления в философии», «Мемуары о своей жизни» (доведённые только до Кантабрийской войны). Он пробовал себя даже в поэзии: во времена Светония сохранялись его поэма в гекзаметрах «Сицилия» и сборник эпиграмм, большинство из которых он сочинил для развлечения в бане. Он начал трагедию «Аякс», но, недовольный работой, уничтожил её. Когда друзья спросили, куда девался его Аякс, он ответил: «Мой Аякс покончил с собой губкой» – намёк на миф о смерти Аякса, пронзившего себя мечом.

Как видно, роль автора ничуть не казалась Августу недостойной императорского величия. Он даже читал друзьям в своём дворце «Ответ Бруту», а когда уставал (из-за возраста), заканчивал чтение Тиберий.

Его стиль был лёгким, естественным, лишённым вычурности и напыщенности. Он избегал редких, архаичных слов, называя их «затхлыми». Главной его заботой, как и у всех великих ораторов и писателей, была ясность мысли. Он предпочитал повторения и лишние предлоги малейшей двусмысленности.

Всё, что отклонялось от естественности, оскорбляло его утончённый вкус. Он критиковал и тех, кто гнался за броскими украшениями, впадая в напыщенность, и тех, кто любил грубую архаику. Он постоянно высмеивал изнеженный стиль Мецената, запутанные фразы Тиберия и азиатскую, пышную манеру Антония. В письме к внучке Агриппине он, похвалив её ум, добавил: «Но берегись жеманства – оно всегда дурно и неприятно».

При всех своих достоинствах Август разделял суеверия простонародья. Я не говорю о его почтении к языческой религии – оно, хоть и было заблуждением, всё же лучше открытого нечестия, которым эпикурейская философия заразила многих знатных римлян. Не стану осуждать и его страх перед громом (из-за удара молнии в Испании, убившей раба с факелом), заставлявший его прятаться во время грозы в подземелье. Но трудно оправдать его веру в предзнаменования, счастливые и несчастливые дни, сны.

Однажды, после видения, будто Юпитер Капитолийский жалуется, что новый сосед (Юпитер Громовержец) переманивает его почитателей, Август приказал повесить колокольчики на храме Громовержца – якобы чтобы тот «служил привратником».

Такая наивная набожность плохо сочеталась с умом Августа, имевшего множество возможностей разувериться в языческих чудесах. Плиний сохранил забавный случай: когда солдат, участвовавший в разграблении храма армянской богини Анаиты, сказал Августу: «Цезарь, это нога Анаиты угощает тебя ужином», тот лишь рассмеялся, но не сделал выводов.

Религия интересовала его лишь как инструмент политики, а безразличие к истинной вере породило в нём суеверную доверчивость – как у других оно порождало нечестие.

Таковы главные черты характера этого государя, восстановившего мир и порядок в Риме и мире и заслужившего этим больше похвал, чем Цезарь или Александр – своими войнами. Благоразумие, дальновидность и твёрдость – его отличительные качества. Но помните: это Август, а не Октавиан. Они словно два разных человека. О нём справедливо сказано: «Он нанёс столько зла Риму и человечеству, что лучше бы ему не рождаться; но и столько добра, что лучше бы ему не умирать».

Что касается внешности (по Светонию), он был красив в любом возрасте, но не тщеславен. Простота в одежде, спокойное, приятное лицо, но с таким пронзительным взглядом, что люди опускали глаза – чем он, как и Александр, гордился. Ростом ниже среднего, но столь пропорционально сложён, что казался малым лишь рядом с более высоким.

О его слабом здоровье я уже говорил. Похороны, завещание и обожествление – часть истории его преемника.

Примечания:

[1] ТАЦИТ, «История», I, 16.

[2] СВЕТОНИЙ, «Божественный Август», гл. 58.

[3] ДИОН КАССИЙ, I, 56.

[4] ВИРГИЛИЙ, «Энеида», I, 236.

[5] Помимо того, о котором мы только что говорили, в Риме можно увидеть ещё один, некогда привезённый из Египта по приказу Калигулы и установленный Сикстом V на большой площади Святого Петра.

[6] 198 франков 80 сантимов по расчётам г-на Летронна.

[7] ТАЦИТ, «Анналы», I, 2.

[8] СВЕТОНИЙ, «Божественный Август», гл. 33.

[9] СЕНЕКА, «О краткости жизни», гл. 5.

[10] СВЕТОНИЙ, «Божественный Август», 63, 69, 71.

[11] СВЕТОНИЙ, «Божественный Август», гл. 71.

[12] 4 092 франка по расчётам г-на Летронна.

[13] 9 939 франков 89 сантимов по расчётам г-на Летронна.

[14] ТАЦИТ, «Анналы», XIII, 3.

[15] СВЕТОНИЙ, «Божественный Август», гл. 79.

Тиберий, возможно, является самым ярким примером, подтверждающим важную истину: все качества ума и таланты сами по себе ничто и даже становятся губительными, если соединены с дурным сердцем. Он пришел к верховной власти, обладая глубоким умом, административным гением, безупречным знанием принципов управления, огромным опытом, храбростью и военным мастерством. Чего же ему не хватало, чтобы стать добрым и великим правителем? Лишь сердца, стремящегося к добру, – того, что его разум вполне мог бы ему подсказать. Но, лишенный этого единственного, но важнейшего качества, он стал тираном, предметом ненависти как для современников, так и для потомков.

И никогда еще человек не заслуживал всеобщей ненависти в большей степени. Дурной сын, дурной брат, равнодушный и бесчувственный отец, палач для большей части своей семьи – быть его близким родственником или иметь с ним прямые связи было величайшим несчастьем. Рим страдал от него больше, чем Италия и провинции; а среди римлян сенаторы, чье достоинство ставило их ближе к нему, и знатные люди, многие из которых были связаны с ним узами родства, стали главными жертвами его жестокости.

Вот, если я не ошибаюсь, самое точное представление о Тиберии. Притворство, которое обычно считают главной чертой его характера, проистекало из сочетания, которое я в нем отметил, – ума и порочного сердца. Первое позволяло ему понимать добро, второе – желать зла. Он не мог обладать ни чистосердечием благородной души, которая, являясь такой, какова она есть, заслуживает уважение и любовь, ни грубой яростью неистового злодея, все силы которого отданы пороку. Поэтому он был вынужден постоянно скрываться под маской, стараясь спрятать от других низость и недостойные чувства, которые он хотел бы, но не мог, скрыть от самого себя.

Впрочем, рано или поздно правда и естество прорываются вопреки всем препонам. Тиберий, зная, как скромность, мягкость и благожелательность способны расположить к себе сердца, поначалу старался казаться обладателем этих добродетелей. Однако делал это так неестественно, что сразу было видно: они не были для него искренними. По мере укрепления его власти смелость росла, притворство ослабевало, пока наконец, не имея больше причин сдерживаться, он не дал полную волю своим страстям и предстал перед всеми таким, каким был на самом деле – чудовищем жестокости и бесчестия.

Чтобы распутать извилистые тропы столь коварного характера и правдиво изобразить его часто противоречивые черты, требовалась умелая рука и искусная кисть. И такая рука нашлась. Историком Тиберия стал величайший живописец античности; и я смогу нарисовать достоверную картину правления и жизни этого императора, шаг за шагом следуя за Тацитом, – разве что не всегда буду полностью соглашаться с его суждениями, которые иногда приписывают самым злым людям еще больше злобы, чем у них было.

Секст Помпей и Секст Апулей.

765 год от основания Рима (14 г. н. э.)

В предыдущей книге я упомянул, что неизвестно, застал ли Тиберий, вызванный из Иллирии в Нолу письмами матери, Августа еще живым. Но несомненно то, что к моменту объявления о смерти старого императора все меры для передачи верховной власти его преемнику были уже приняты, и народ одновременно узнал, что Август умер, а Тиберий стал править. Тотчас он вступил во все права и атрибуты императорского достоинства. Он писал армиям как главнокомандующий и император, давал пароль преторианским когортам; его окружали солдаты, караулы, стража у его резиденции – все, как было у его предшественника. Все указывало на то, что Тиберий – принцепс и глава империи. Завладев всей полнотой власти, он сохранял притворную скромность, чтобы играть с сенатом.

Он издал указ о созыве сената, но позаботился указать, что действует в силу трибунской власти, данной ему еще при Августе. Тон указа был сдержанным и скромным. Он говорил, что намерен советоваться с сенатом о почестях, которые следует воздать памяти его отца; что сам он не покидает тело и что это – его единственная общественная обязанность.

Но в то время как он изъяснялся столь смиренно, он отдал приказ убить несчастного Агриппу Постума, сосланного, как я уже говорил, на остров Планазию. Центурион, которому поручили это кровавое дело, столкнулся с трудностями при его исполнении, несмотря на то что Агриппа был безоружен: юноша, отличавшийся недюжинной силой, отчаянно сопротивлялся. Когда офицер, следуя воинской дисциплине, явился доложить императору, что приказ исполнен, Тиберий строго ответил, что ничего ему не приказывал, и потребовал, чтобы тот отчитался перед сенатом. Это были пустые слова. Однако Саллюстий, правнук историка, составивший и отправивший приказ, встревожился: понимая, что, если его вызовут в сенат, ему будет одинаково опасно говорить правду или лгать – обвинять императора или брать вину на себя, – он обратился к Ливии. Он указал ей, что император забывает о пределах верховной власти; что не все дела следует выносить на обсуждение сената; что опасно подвергать публичной критике решения министров и повиновение военных; что в государственных делах нет безопасности для тех, кого использует принцепс, если они должны отчитываться не только перед ним.

Убедить Тиберия в этих принципах было нетрудно – он и без того их придерживался. Дело замяли. Тиберий даже изменил тон и, чтобы избежать обсуждения этого события, стал ссылаться на мнимые приказы Августа против Агриппы. Но эта ложь была грубой и лишь добавила к первоначальному преступлению клевету на память своего благодетеля. Август, как бы ни огорчали его родные, никогда не решался предать смерти никого из них, и совершенно невероятно, чтобы он, желая укрепить власть за пасынком, приказал убить единственного оставшегося у него внука.

[1] Имеется в виду, что император не должен оправдываться перед сенатом за свои распоряжения.

В Риме все спешили навстречу рабству [2]. Самые знатные старались особенно тщательно скрывать свое притворное рвение в признании новой власти. Сохраняя невозмутимое выражение лиц, чтобы не показаться ни радующимися смерти Августа, ни опечаленными воцарением Тиберия, они смешивали слезы с изъявлениями радости, жалобы – с лестью. Первыми присягнули на верность и покорность Тиберию Цезарю консулы; затем это сделали начальник преторианских когорт Сей Страбон и заведующий продовольствием Гай Турраний, принеся клятву в их присутствии; за ними последовали сенат, войска, находившиеся в городе, и народ.

В том же году несчастная Юлия, дочь Августа, окончила шестнадцатилетнее изгнание смертью, причинённою или по крайней мере ускоренною нищетою. Как бы ни был справедливо раздражён против неё отец, он, оставляя ей жизнь, считал себя обязанным доставлять ей пропитание; и, переведя её с острова Пандатарии в Регий, назначил этот город её тюрьмою. Тиберий, некогда ходатайствовавший за неё, едва сделался единодержавным, как отнял у неё содержание, прикрываясь недостойным предлогом, что об этом не было упомянуто в завещании Августа; сверх того, он приказал строго стеречь её в доме, не позволяя выходить. Таким образом, Юлия, дочь и супруга императоров, лишённая необходимого, почти умерла с голоду; и эта печальная участь, хотя она вполне заслужила её своими ужасными беспутствами, не могла не возбудить негодования против того, кто нарушил в её лице все законы человечности.

Один из её соблазнителей погиб почти в то же время от меча – человек, соединявший преимущество знатного происхождения с лёгким умом и красноречием, которым не сумел воспользоваться как должно. Семпроний Гракх начал преступную связь с Юлией ещё во время её замужества за Агриппою. Упорный в зле, он не прерывал своих гнусных интриг и после того, как она стала женою Тиберия. Он даже разжигал в принцессе ненависть к её супругу, и полагали, что письмо, написанное Юлией к Августу с горькими жалобами на Тиберия, было внушено ей Гракхом. Поэтому он вполне заслужил изгнание, к которому присудил его Август. Переселённый на остров Керкину близ Африки, он переносил там долгую опалу с достаточным мужеством и в последние минуты показал не менее твёрдости. Солдаты, посланные убить его, нашли его на берегу острова погружённым в мрачные думы и ожидающим угрожавшей ему беды. Он просил у них короткой отсрочки, чтобы изложить в письме к жене своей Аллиарии свои последние распоряжения; после того он подставил горло и принял смертельный удар с твёрдостью, которая, по словам Тацита [1], поддержала славу имени, им носимого, тогда как жизнь его была его позором. По словам некоторых писателей, солдаты, его убившие, были присланы не прямо из Рима, но проконсулом Африки Л. Аспренасом по приказанию Тиберия, который хотел свалить на Аспренаса ответственность за смерть Гракха. Эта мелкая хитрость вполне согласуется с прочими поступками этого государя.

Так Тиберий начал обнаруживать склонность к жестокости, которая проявлялась в нём ещё с детства, как о том свидетельствует знаменитое изречение его наставника, который, желая выразить низость души и кровожадность своего ученика, назвал его «грязью, замешанною на крови» [2]. Однако в первые годы своего правления он скрывал это, и рядом с только что описанными проявлениями бесчеловечия он выказывал в остальном величайшую умеренность, которая была бы вполне достойна похвалы, если бы чувства соответствовали внешности.

Ненавидя лесть и раболепное угодничество, он не допускал, чтобы какой-либо сенатор сопровождал его носилки – ни для свиты, ни для деловых разговоров. Если в беседе или в речи к нему употреблялись льстивые выражения, он прерывал и заставлял переменить тон. Так, когда кто-то назвал его «господином» или «владыкою» – титул, которого он никогда не принимал, как я уже сказал, – он объявил, что считает это мнимо-почтительное выражение за оскорбление и приказал впредь от него воздерживаться. Другой назвал его занятия «священными» или «божественными»; он велел ему сказать «трудолюбивыми». Тот, кто заявил, что явился в сенат «по его приказанию», должен был заменить это слово и сказать «по его совету». Это делало крайне затруднительным обращение с государем, который боялся свободы и ненавидел лесть [3].

Эта строгость в отвержении лести была тем более замечательна, что сам он почти переходил границы вежливости в выражениях и оборотах, какими говорил с сенатом и с каждым из его членов. Однажды, когда он высказал мнение, противоположное мнению Гатерия, он сказал ему: «Прошу вас извинить меня, если я, как сенатор, свободно высказываюсь против вашего мнения». Обращаясь к сенату как к собранию, он выразился так [4]: «Отцы сенаторы! Я часто говорил, что государь, облечённый вами столь обширною и неограниченною властью, если хочет править хорошо и на пользу империи, должен быть смиренным рабом сената, народа, а иногда даже каждого гражданина в отдельности. Я говорил это и не раскаиваюсь. Я всегда находил и нахожу в вас господ, исполненных доброты, справедливости и самых благоприятных ко мне чувств». Он говорил слишком много, чтобы ему верили.

Примечания:

[1] Tac. Ann. I, 53.

[2] «Lutum est sanguine concretum». – Suet. in Tib. 57.

[3] Suet. in Tib. 27, 29.

[4] Dio. 57, 8.

***

Однако следует признать, что он не ограничивался пустыми словами и действительно сохранял за сенатом и магистратами возможность осуществлять свою власть. Не было ни одного дела, малого или великого, общественного или частного, по которому он не советовался бы с сенатом: будь то налоги и финансы, строительство или восстановление сооружений, набор или роспуск солдат, распределение легионов и вспомогательных войск, выбор военачальников, продление полномочий провинциальных наместников, ответы на письма иностранных царей или установление церемониала в отношении них. И он без раздражения допускал принятие решений, противоречащих его мнению. Светоний отмечает, что в одном случае, когда мнения разделились, и Тиберий присоединился к меньшинству, никто не последовал за ним.

Он всегда входил в сенат один, без свиты; а если по болезни его вносили в курульном кресле, то уже в преддверии он отпускал всех сопровождавших. Если дела были срочными или не столь важными, чтобы докладывать их собравшемуся сенату, он не принимал решения единолично. Он принимал посольства и прошения от городов и провинций только в присутствии совета, составленного из нескольких сенаторов, приглашая особенно тех, кто ранее управлял соответствующими территориями и потому лучше разбирался в вопросах.

Было бы недостаточно сказать, что он проявлял большое уважение к консулам: он оказывал им почести, вставая при их приближении и уступая им дорогу. На официальных пирах, которые он им устраивал, он встречал их у дверей своих покоев и провожал при их уходе. Он оставлял за ними столько власти, что африканские послы явились жаловаться именно к ним на то, что Цезарь, к которому они были направлены, затягивал решение их дел.

Он стремился показать, что желает сохранения прав всех должностных лиц. Когда консуляры, командовавшие армиями, написали ему с отчетом о своих подвигах, он упрекнул их за то, что они не обратились в сенат, как того требовал древний обычай. Если же они советовались с ним о военных наградах, оставляя их распределение на его усмотрение, он жаловался, что они не понимают пределов своей власти, которая давала им право решать подобные вопросы. Он похвалил претора, который в день вступления в должность собрал народ, чтобы напомнить ему, как это делалось при республике, о заслугах своих предков.

Он проявлял большое рвение в отправлении правосудия и лично следил за ним. Он часто присутствовал на заседаниях судов, становясь в стороне, чтобы не лишать претора председательского места, и слушал речи сторон. Если он замечал или ему сообщали, что судьи склоняются в пользу кого-то из-за личных симпатий, он поправлял их советами и увещеваниями. Тацит замечает, что, укрепляя таким образом права правосудия, он умалял права свободы – досадливое замечание, представляющее в дурном свете поведение, вполне достойное похвалы.

Он заботился о том, чтобы народ не был обременен чрезмерными налогами. Когда префект Египта Эмилий Рект прислал в императорскую казну сумму, превышающую положенную подать, Тиберий вместо благодарности написал ему: «Овец надо стричь, а не сдирать с них шкуру».

Он подавлял свой природно высокомерный и надменный нрав, чтобы завоевать народную любовь: посещал игры и зрелища, дабы показать, что разделяет развлечения толпы; облегчал доступ к своей особе; навещал друзей без охраны и помпы, интересовался их делами, ходатайствовал за них в судах, присутствовал на их семейных торжествах – словом, почти уравнивал себя с гражданами, сохраняя роль принцепса и императора лишь для дел, касающихся управления империей.

Все эти черты, собранные вместе, могли бы составить портрет идеального правителя. Но именно страх перед Германиком заставлял Тиберия стараться сделать свое правление приемлемым. Он не любил добродетель: он использовал ее как средство удержаться у власти вопреки популярности того, кого считал своим соперником. К нему можно применить слова Горация: «Хитрый и лукавый лис, он подражал великодушным поступкам благородного льва». Последующие события разоблачили его и странным образом опровергли столь прекрасные и похвальные начала. Но перемена произошла постепенно и подготовлялась издалека. Ее можно считать предвозвещенной, хотя и с большой осторожностью, уже в консульство его сына Друза и Норбана, вступивших в должность менее чем через пять месяцев после смерти Августа.

ДРУЗ ЦЕЗАРЬ – ГАЙ НОРБАН ФЛАКК. 766 год от основания Рима, 15 год от Р. Х.

При этих консулах Тиберий разрешил преследования за оскорбление величества по надуманным поводам, не имевшим ничего серьезного, кроме злобности доносчиков. Сначала он демонстрировал пренебрежение к нелестным отзывам о себе, часто повторяя, что в свободном городе язык и мысли должны быть свободны. Он даже высказался в сенате на эту тему в весьма умеренном тоне: «Если кто-то осуждает мои поступки, я готов объяснить, чем они вызваны; если же после моих объяснений критика продолжится, я отвечу враждой на вражду». Некоторые сенаторы, вероятно из лести, а может быть, и с его согласия, предложили, чтобы сенат рассматривал дела о словах и действиях, наносящих ущерб величию принцепса. Он ответил: «У нас нет столько досуга, чтобы заниматься этим новым родом дел. Если вы откроете эту дверь, у вас не останется времени ни на что иное. Всякий, у кого есть враг, воспользуется этим, чтобы погубить его». Как замечает Тиллемон, он не мог бы точнее предсказать те ужасные бедствия, которые вскоре сам же и вызвал.

Действительно, его довели до крайности дерзостью некоторых вспыльчивых умов, распространявших в Риме крайне оскорбительные стихи против него. Ему говорили: «Ты груб и свиреп. Хочешь, чтобы я охарактеризовал тебя одним словом? Пусть я умру, если даже твоя мать сможет любить тебя». Его склонность к жестокости проявилась, как мы видели, в насильственных смертях Агриппы Постума и Гракха, а также в его бесчеловечности по отношению к Юлии. Он также очень любил вино и часто предавался неумеренным излишествам в этом отношении. Один сатирик, соединив эти два порока, сказал о нем: «Сегодня он пренебрегает вином, потому что жаждет крови. Да, он пьет человеческую кровь, как раньше пил вино». Его упрекали за его уединение и своего рода изгнание на Родос; и, приведя примеры Суллы, Мария и Антония, которые, ожесточенные своими неудачами, обрушили столько голов, вернувшись в город, добавляли: «Риму конец. Ждите лишь кровавого правления от любого, кто пришел к власти из изгнания».

Умеренность, которой прикрывался Тиберий, не смогла противостоять этой необузданной свободе: он хотел остановить ее суровостью. Когда претор Помпей Макр спросил его, будет ли он рассматривать обвинения, касающиеся оскорбления величества, он ответил, что необходимо вершить правосудие и исполнять законы. Однако он не сразу довел дело до крайности, и в первых случаях такого рода его можно упрекнуть лишь в том, что он позволил серьезно рассматривать обвинения, заслуживавшие лишь презрения.

Фаланий и Руберий были обвинены перед сенатом в неуважении к величию и божественности Августа: первый – за то, что во время празднеств, проводимых в домах в честь обожествленного принцепса, допустил в число служителей своего культа актера по имени Кассий, чья жизнь была позорна; а также за то, что, продавая сады, где стояла статуя Августа, продал и статую вместе с садами. Руберию вменялось в вину ложное клятвоприношение именем Августа. По поводу столь необычных преступлений консулы пожелали узнать мнение отсутствовавшего императора, и он ответил им письменно: «Возводя моего отца на небеса, мы не собирались ставить ловушки гражданам; актер Кассий был нанят моей матерью для игр, которые она устраивала в честь Августа; его статуи, как и статуи других божеств, могут, без ущерба для религии, переходить к новым владельцам вместе с садами и домами; что же касается лжесвидетельства, то ложно призывать имя Августа или Юпитера – одно и то же: пусть боги сами заботятся о мести за свои оскорбления». Ответ не мог быть более умеренным и справедливым. Но обвинение уже было принято, и пример был подан.

Вскоре история повторилась. Граний Марцелл, наместник Вифинии, был обвинен в оскорблении величества своим квестором Цепионом Криспином, который, по словам Тацита, «проложил дорогу, которую несчастье времени и дерзость беспокойных умов сделали проторенной и часто используемой». Человек темный и неизвестный, без состояния, алчный и беспокойный, он, льстя тайными доносами склонностям кровожадного принцепса и подвергая тем самым опасности первых лиц республики, приобрел влияние у одного и ненависть всех. У него появилось множество подражателей, которые, подобно ему, разбогатев из бедняков и став столь же грозными, сколь прежде казались ничтожными, рыли яму под ногами других, но в конце концов сами в нее падали.

Криспин обвинял Марцелла в том, что тот плохо отзывался о Тиберии, и наносил обвиняемому неизбежные удары, выбирая из поведения принцепса самое порочное и приписывая это критике Марцелла. Поскольку факты были правдивы, легко было поверить, что они действительно были высказаны.

Роман Гиспон, присоединившийся к главному обвинителю в качестве второго, добавил, что Марцелл поставил себе статую выше статуй Цезарей и что он снял голову Августа с другой статуи, заменив ее головой Тиберия.

Император, без сомнения, сильно страдал, слушая осуждение своей личности, но сдерживался. Однако при последнем обвинении его гнев, найдя предлог, казалось, более затрагивавший Августа, чем его самого, разразился без меры. Он заявил, что в этом деле выскажет свое мнение открыто и под присягой, как требует справедливость. «Еще оставались следы угасающей свободы», – пишет Тацит. Гней Пизон взял слово: «Цезарь, в каком порядке вы будете высказываться? Если вы скажете первым, я буду знать, как поступить. Если же вы отложите свое мнение до того, как выскажутся все остальные, я боюсь невольно оказаться в противоречии с вами». Эти слова заставили Тиберия устыдиться своей вспыльчивости. Он смягчился и позволил оправдать Марцелла по обвинению в оскорблении величества. Его также обвиняли в вымогательстве, и дело было передано обычным судьям для рассмотрения по закону.

В то же время Тиберий проявил несколько хорошо обоснованных и поистине достойных похвалы щедростей. Сенатор Аврелий Пий жаловался в сенате, что его дом сильно пострадал от общественных работ, проведенных для строительства дороги и акведука, и требовал компенсации. Преторы, отвечавшие за казну, возражали против его просьбы, но император велел удовлетворить ее и приказал выплатить ему стоимость дома. «Одной из его добрых качеств, – говорит Тацит, – было то, что он не привязывался к деньгам и любил делать им честь, тратя их уместно. И он сохранил эту добродетель даже тогда, когда отрекся от всех остальных». Вот новое тому доказательство.

Бывший претор Проперций Целер попросил разрешения сложить с себя звание сенатора, которое стало для него обременительным. Тиберий, зная, что его бедность не была следствием дурного поведения и что он унаследовал от отца мало имущества, подарил ему миллион сестерциев.

Это стало приманкой, побудившей других попытаться добиться того же, не имея столь веских оснований. Некто Марк Аллий, также бывший претор, но промотавший свое состояние в разврате, умолял императора оплатить его долги. Тиберий понял, к чему это ведет, и потребовал от Аллия перечня долгов и списка кредиторов. Тот, не умевший легко краснеть и желавший лишь выпутаться из затруднений любой ценой, выполнил приказ. Тогда Тиберий распорядился выдать ему предписание на получение денег из казны, указав, что дает «такую-то сумму Марку Аллию, моту».

Своей жесткостью он хотел предотвратить подобные просьбы, которые считал неприличным удовлетворять, но жестоким – отвергать. Действительно, некоторые предпочли молчание и бедность унизительному признанию и позору. Другие оказались наглее, но все были поставлены в те же условия, что и Аллий.

Тацит и Сенека осуждают за жестокость такое поведение Тиберия. Но разве отказ был бы мягче? И разве те, кто был способен возвыситься над таким позором, не заслуживали его? Суровый и мрачный нрав Тиберия дискредитировал поступки, которые в правителе с другим характером, возможно, были бы сочтены мудрым сочетанием снисходительности и строгости.

В этом году необычайное наводнение Тибра нанесло Риму большой ущерб: разрушило здания и унесло жизни многих людей. Это сочли дурным предзнаменованием, и Азиний Галл предложил в сенате обратиться к Сивиллиным книгам. Тиберий не согласился, стремясь, как пишет Тацит, окружать всё тайной и скрывать как божественное, так и человеческое. В сущности, он мыслил вернее Галла и принял лучшее решение: назначил двух сенаторских комиссаров, Аррунция и Атея Капитона, для поиска способов предотвращения подобных бедствий.

Их изыскания привели к проекту отвода рек и озёр, впадающих в Тибр. Однако народы и города, которых затрагивали эти изменения, опасаясь либо лишиться полезных вод, либо, напротив, быть затопленными, подали энергичные протесты. После долгих споров проект отклонили, решив оставить всё как было.

Много позже нашли другой выход. Судя по словам Плиния Младшего, Траян или его предшественник Нерва приказал вырыть бассейн для сбора вод Тибра во время разливов. Но человеческие меры – слабая преграда против законов природы. Тибр – своего рода горный поток, и внезапные паводки из-за таяния снегов в Апеннинах неизбежны.

Ахайя и Македония, находившиеся под управлением народа и управляемые проконсулами, оказались перегружены, и было приказано передать их под власть императора. Это, кажется, указывает на то, что положение «провинций Цезаря», как их называли, было легче, чем провинций народа. Тиберий поручил управление Ахайей и Македонией Поппею Сабину, оставив за ним и Мёзию.

Он имел обыкновение оставлять чиновников на своих местах бессрочно. Делал он так либо из лени, чтобы избежать хлопот с новыми назначениями, либо из недоверия. Его проницательный ум и осторожность делали его медлительным в решениях. Он не искал выдающихся заслуг, но ненавидел пороки. Выдающиеся таланты вызывали у него подозрения, а с другой стороны, он боялся позора для республики, если бы назначил недостойных. Так, раздираемый противоречиями, он порой назначал наместниками людей, которых и не собирался выпускать из Рима.

В этом году Друз, как от своего имени, так и от имени брата Германика, устроил гладиаторские игры и председательствовал на них. Народ, зорко наблюдавший за теми, от кого ему предстояло зависеть, с тревогой отметил, что молодой принц слишком увлёкся жестоким зрелищем, жадно впиваясь глазами в кровь несчастных, убивавших друг друга. Даже отец сделал ему замечание.

Друз, если верить Диону, не обещал стать правителем, при котором народ был бы счастлив. Этот историк приписывает ему всевозможные пороки: жестокость, разврат, невоздержанность, пьянство, неконтролируемый гнев, толкавший его на насилие. Он был бы копией отца, но без маски. Возможно, это суждение требует корректировки, как мы увидим далее.

Тиберий не присутствовал на играх, где председательствовал его сын. Мнение о нём было столь дурно, что некоторые решили, будто он намеренно отсутствовал, чтобы Друз показал своё истинное лицо и навлёк на себя ненависть граждан. Хотя Тацит склонен судить Тиберия строго, он отвергает это подозрение как несостоятельное, предполагая, что мрачный нрав императора заставлял его избегать многолюдных собраний. Вначале он принуждал себя появляться на них, следуя примеру Августа, но его сухая и надменная манера разительно отличалась от приветливости предшественника. Осознав это, он предпочёл избегать сравнений не в свою пользу.

Вряд ли он пропустил кровавые игры из человеколюбия – так же, как не забота о нравах помешала ему поощрять театральные вольности, как делал Август. В те времена пантомимы довели разврат до крайности. Их искусство, рождённое при Августе, поддержанное Меценатом и самим императором (по вкусу и расчёту), стало так популярно, что школы первых мастеров, Пилада и Бафилла, сохранялись веками. Римляне доходили до исступления, яростно споря за любимых актёров, делились на враждующие партии, и дело доходило до мятежей.

В прошлом году подобный бунт случился на Августалий. Тиберий, не решаясь ещё строго обходиться с народом, привыкшим к снисходительности, оставил это без последствий. Но безнаказанность привела к новому, ещё более кровавому столкновению: погибли не только зрители, но и солдаты, пытавшиеся защитить магистратов от толпы.

Сенат рассмотрел этот бунт. Некоторые предлагали вернуть преторам право наказывать актёров розгами, как встарь. Но трибун Гаттерий Агриппа воспротивился, вызвав резкую отповедь Азиния Галла. Тиберий молчал, позволяя сенату, по словам Тацита, «тешиться призраком свободы». Протест трибуна возымел действие, ибо соответствовал установлениям Августа, ограничившим власть магистратов над актёрами. А воля Августа была для Тиберия высшим законом – он демонстративно чтил даже его малейшие распоряжения.

Итак, ограничились постановлением, положения которого показывают, до чего доходили злоупотребления в этом роде. Установили жалованье актёрам, которого безумие часто доводило до чрезмерных сумм. Запретили сенаторам входить в школы пантомимов, чтобы всадники не сопровождали их публично, чтобы их не заставляли играть в частных домах. Наконец, предоставили преторам власть над теми, кто присутствовал на зрелищах, которую им отказывали в отношении актёров, и позволили им наказывать изгнанием зрителей, которые вызывали беспорядки во время игр.

Тиберий не спешил выплатить завещанный Августом гражданам легат в триста сестерциев на человека. Один шутник, чтобы ускорить это, придумал выходку, которая дорого ему обошлась. Увидев покойника, которого несли через площадь, он подошёл к нему и что-то сказал ему на ухо. Когда несколько человек спросили его, что он сказал этому мертвецу, он ответил, что поручил ему передать Августу, что народ ещё не получил денег, назначенных по его завещанию. Тиберий счёл эту шутку весьма дурной и, велев привести к себе этого насмешника, отсчитал ему триста сестерциев, а затем отправил на казнь, приказав ему самому отправиться с этим поручением к Августу. Это была жестокая месть за шутку, которая заслуживала наказания, но лёгкого. По сути, этот человек был прав, и Тиберий признал это, вскоре выплатив народу причитающуюся сумму.

Однако он не обратил никакого внимания на жалобы того же народа относительно налога в одну сотую долю с продажи всего, что выставлялось на продажу. Напротив, он опубликовал заявление, в котором утверждал, что этот налог необходим для пополнения военной казны, учреждённой Августом. Он даже воспользовался случаем, чтобы отменить право ветеранов на увольнение после шестнадцати лет службы, вырванное мятежами в Германии и Паннонии, и восстановил в силе постановления, согласно которым это право приобреталось только после двадцати лет службы, заявив, что без этого республика не сможет покрывать расходы на содержание армий. Не сказано, чтобы легионы роптали, видя отмену того, чего они так яростно добивались. Их пыл угас, и в частности, германские легионы не менее исправно выполняли свой долг против врагов. Это то, что мне теперь предстоит рассказать.

Германику был присуждён триумф, хотя война вовсе не была закончена; но он хотел его заслужить и, узнав, что между Арминием и Сегестом, главными вождями херусков, возник раздор, поспешил воспользоваться случаем, совершив в начале весны внезапное вторжение в Германию.

Уже говорилось, что Сегест предупреждал Вара о замыслах и заговоре Арминия, но не был услышан. После гибели этого несчастного полководца и его трёх легионов Сегест был вовлечён в восстание против римлян единодушным заговором народа. Но он не примирился с Арминием. Напротив, ненависть между ними усилилась из-за обиды, которую Арминий нанёс ему, похитив его дочь и женившись на ней против его воли. Став ещё большими врагами, будучи зятем и тестем, что обычно является узами тесной дружбы, они лишь усугубляли взаимную неприязнь.

Пока эти раздоры ослабляли и разделяли силы херусков, Германик вторгся во владения их союзников, хаттов, с четырьмя легионами и многочисленными вспомогательными войсками. Хатты не ожидали этого нападения. Всё, что не могло сопротивляться из-за слабости возраста или пола, было захвачено или убито. Молодёжь переплыла Адрану (ныне Эдер) и, укрывшись за этой рекой, пыталась остановить римлян. Их усилия были тщетны: пришлось сдаться или рассеяться бегством. Германик, овладев страной, сжёг Маттий, столицу народа, и опустошил окрестности, не встретив никакого сопротивления. Чтобы держать в страхе соседние племена, он поставил против них Цецину во главе четырёх легионов.

Закончив поход, он вернулся к Рейну, и его отступление не было ни тревожимо врагами, охваченными страхом и смятением, ни затруднено непроходимостью дорог благодаря принятым им мерам предосторожности. Ибо, хотя он выступил в сухую погоду, не доверя этому редкому в германском климате ведру и опасаясь на обратном пути дождей и разливов, он оставил позади себя Луция Апрония с отрядом войск, поручив ему все необходимые заботы о поддержании дорог в проезжем состоянии.

Когда он уже был в пути, прибыли послы от Сегеста, умолявшие о помощи против партии Арминия, которая осадила его и теснила. Он раздражал своих соплеменников, отговаривая их от войны, тогда как Арминий, гордый и предприимчивый, говоривший лишь о защите свободы и отражении рабства, гораздо лучше находил отклик у этих варваров. Среди послов Сегеста был его сын Сегимунд, который не без страха явился снова под власть римлян, которых жестоко оскорбил во время восстания германцев и гибели Вара. Ибо, будучи жрецом алтаря, посвящённого Августу в земле убиев, он разорвал свои жреческие одежды и присоединился к мятежникам. Германик, однако, принял его милостиво и отправил под охраной на другой берег Рейна. Он благосклонно выслушал просьбу Сегеста и не замедлил вернуться, чтобы освободить его. Он атаковал осаждавших, заставил их отступить от крепости.

Сегест вышел в сопровождении множества своих родственников и клиентов, последовавших за ним. Возле него виднелись также знатные дамы, среди которых была его дочь, жена Арминия, в то время беременная. Она была более преданна чувствам к мужу, чем к отцу, и, представая перед Германиком, не пролила ни слезинки, не унизилась до мольб, недостойных её, но сохраняла глубокое молчание, скрестив руки и устремив взор в землю. Во главе всей этой толпы Сегест, высокий ростом и исполненный достоинства, как старый и верный союзник, произнёс следующую речь:

«Не впервые сегодня я доказываю свою непоколебимую преданность римскому народу. С тех пор как Август даровал мне права гражданства, у меня не было ни друзей, ни врагов, кроме ваших. Не то чтобы я отрекался от своей родины или ненавидел её (я знаю, что предатели становятся ненавистны даже тем, кому служат), но потому, что интересы римлян и германцев казались мне очевидно общими, и я предпочитал мир войне. По этим причинам я обвинил перед Варом похитителя моей дочери, нарушителя договоров с вами. И, видя, что этот бездеятельный вождь губит себя промедлением, я умолял его схватить всех нас – меня первого, Арминия и его сообщников. Свидетельницей тому – та кровавая ночь, последняя для Вара. О, если бы она стала последней и для меня! Мои последующие поступки, продиктованные обстоятельствами, легче оплакать, чем оправдать. Однако я заковал Арминия в цепи, а затем и сам носил оковы, наложенные его сторонниками. И при первой же возможности я отвергаю свои недавние действия, возвращаясь к прежним, предпочитая покой хаосу. Не надежда на награду приводит меня к вам, но желание смыть пятно вероломства и стать для германцев посредником перед вами, если когда-нибудь они предпочтут раскаяние гибели. Я прошу пощады для юности и неразумия моего сына. Что же до моей дочери, признаюсь, я привёл её сюда против её воли. Вам решать, видеть ли в ней жену Арминия или дочь Сегеста.»

Германик ответил на эту речь с великой благосклонностью: он обещал Сегесту безопасность для его детей и родственников и гарантировал ему владения в Нижней Германии. Затем он повёл армию назад и с согласия Тиберия принял титул Императора. Жена Арминия родила сына, чьи удивительные приключения были описаны Тацитом в утраченных книгах его «Анналов».

Приём, оказанный Сегесту, вызвал среди германцев либо скорбь, либо радость – в зависимости от того, жаждали ли они войны или боялись её. Но Арминий, помимо оскорбления, нанесённого ему через его жену, носился как безумный по земле херусков, призывая их взяться за оружие против Сегеста и Германика. Он не скупился на язвительные слова:

«О, прекрасный отец! Великий полководец! Каков подвиг храброго войска – увести пленную женщину силой четырёх легионов! А я обратил в бегство три легиона и трёх легатов! Я веду войну не предательски и не против беременных женщин, но открыто сражаюсь с вооружёнными врагами. В наших лесах до сих пор висят римские знамёна, подвешенные в честь наших богов. Пусть Сегест живёт на покорённом берегу, пусть вернёт сыну позорное жречество – но германцы никогда не простят ему, что по его вине они видят между Рейном и Эльбой фасции, секиры и римскую тогу. Другие народы, не знающие власти Рима, не ведают ни казней, ни податей. Мы освободились от них своей доблестью, мы посмеялись над этим Августом, которого они обожествляют, над этим Тиберием, избранным ему в преемники с такой помпой. Неужели мы испугаемся юного безрассудца без опыта и мятежных легионов? Если вы предпочитаете жить на родине, под взорами своих предков, со всеми древними правами, а не под властью надменных господ, если вы не хотите видеть среди себя новые колонии – следуйте за Арминием к свободе и славе, а не за Сегестом, подающим пример позорного рабства!»

Эти страстные призывы подняли не только херусков, но и соседние племена. Ингвиомер, дядя Арминия, известный и уважаемый римлянами, также поддался влиянию племянника.

Германик счёл недопустимым дать время формирующемуся союзу собрать все силы. Он немедленно отправил Цецину с четырьмя легионами, приказав ему пройти через земли бруктеров и выйти к реке Эмс. Педон повёл конницу вдоль границ Фризии. Сам Германик погрузил остальные войска на корабли и двинулся по Рейну и Эйсселу, пересекая озеро, которое позже стало Зёйдерзе. Общий сбор был назначен в устье Эмса, где флот, конница и легионы Цецины соединились. Хауки предоставили римлянам подкрепления. Бруктеры, чтобы лишить армию Германика провианта, сами опустошали свои земли. Отряд под командованием Стертиния, посланный Германиком, разбил их и обратил в бегство; среди трофеев оказался один из орлов, потерянных при поражении Вара. Затем римляне двинулись против Арминия, опустошая земли между Эмсом и Липпе, и достигли зловещего места, где шесть лет лежали непогребёнными останки легионов Вара, изрубленных на куски.

Германик, будучи человеколюбивым и любимым народом, пожелал отдать последние почести этим жалким останкам стольких храбрых воинов и их несчастного вождя. Все, кто сопровождал его, прониклись тем же чувством, вспоминая о своих друзьях и близких, размышляя о печальной участи войны и бедствиях, которым подвержено человечество. Цецина, по приказу полководца, отправился вперед, чтобы разведать леса и ущелья в окрестностях, опасаясь возможных засад, а также навести мосты через болота и построить гати на топких и грязных участках.

После этих приготовлений вся армия двинулась вперед, чтобы стать свидетелем зрелища, ужасного само по себе и бесконечно скорбного из-за воспоминаний, которые оно вызывало. Сухие, побелевшие кости усеяли поле, разбросанные или сваленные в кучи – в зависимости от того, погибли ли воины в бегстве или сражаясь плечом к плечу. Повсюду валялись обломки сломанного оружия, конские скелеты, орудия пыток, которыми победители мучили пленников, варварские алтари, на которых были принесены в жертву трибуны и первые центурионы. Те, кому посчастливилось спастись от этой катастрофы, указывали своим товарищам места, отмеченные главными событиями трагедии: здесь был ранен Вар, там, в отчаянии, не видя иного выхода, он пронзил себя мечом; этот поросший травой холм – трибуна, с которой Арминий обращался к победителям. Они рассказывали о разных проявлениях его наглости и жестокости, с болезненным удовлетворением вспоминая то, что когда-то причинило им глубочайшую боль.

Обряды благочестия, ради которых армия Германика прибыла в эти скорбные места, были исполнены с усердием. Никто не знал, воздает ли он почести своим близким или чужим, но, считая друзьями и родными всех, кого объединила общая участь, воины, разрываясь между горем по товарищам и ненавистью к врагу, сложили кости в общую груду, проливая слезы и клянясь отомстить. Насыпь покрыли землей, и Германик первым положил на нее дерн, отдавая долг мертвым и подавая пример живым.

Тиберий осудил его поступок – либо из-за злобного стремления придать дурной оттенок любым действиям Германика, либо искренне полагая, что вид множества непогребенных тел мог пагубно повлиять на дух солдат, вселив в них страх перед врагом. Кроме того, римские суеверия могли заставить его считать, что полководцу, облеченному священным саном авгуров, не подобает участвовать в мрачных погребальных обрядах.

Тем временем Германик продолжал преследовать врага, которого было почти так же трудно найти, как и победить. Наконец он настиг его, но в единственном сражении между римлянами и германцами Арминий, используя преимущество отличного знания местности и труднопроходимой лесисто-болотистой территории, устроил засаду, которая удалась настолько хорошо, что разгромил и обратил в бегство кавалерию Германика и посланные ей на подмогу когорты. Лишь легионы остановили его победоносное наступление, и все, что смогла сделать доблесть римских солдат и искусство их командира, – это отступить с честью.

Сезон уже подходил к концу, и Германику пришлось задуматься об отступлении, которое оказалось более тяжким и опасным, чем вся предыдущая кампания. Вернувшись к реке Эмс, он разделил армию на три части, как и при начале похода. Сам он взял на себя командование четырьмя легионами, которые прибыли морем, и повел их обратно тем же путем. Цецине с четырьмя другими легионами было приказано двигаться по суше, а кавалерии – идти вдоль океанского побережья до Рейна. Из этих трех отрядов лишь последний избежал несчастий.

Цецина спешил как мог, чтобы достичь гати, известной как Длинные мосты – сооружения Луция Домиция, проложенного через болотистую местность, ныне известную как Буртангские топи. Однако, обремененный обозом, он не мог двигаться быстро, и Арминий с легкими отрядами, выбрав кратчайшие пути, легко опередил его и занял позиции на горах и в лесах близ гати.

Она была разрушена в нескольких местах, и пока Цецина занимал часть солдат починкой, херуски внезапно напали на него. Завязался бой, в котором римляне оказались в крайне невыгодном положении и едва не погибли, если бы наступление ночи не заставило победителей отступить.

Успех германцев придал им еще больше смелости. Всю ночь они направляли воду с окрестных гор, используя родники и ручьи, чтобы затопить римские работы. Низменности оказались под водой, и Цецина был вынужден отказаться от ремонта гати.

Это был опытный воин, отслуживший сорок лет и не раз познавший как победы, так и поражения, но сохранявший в опасности непоколебимую отвагу. Между горами и болотами лежала ровная полоса земли, достаточно широкая, чтобы разместить армию, не растягивая фронт. Цецина решил провести через этот проход всех раненых и тяжелый обоз, а сам с лучшими частями задержал бы германцев в лесах, ведя активный бой. План был хорош, но исполнение подвело: две легионы покинули свои позиции и поспешили выйти на равнину за болотами.

Арминий внимательно наблюдал за всеми передвижениями римлян и, в отличие от обычной поспешности варваров, выжидал, пока труднопроходимая местность и опасность пути не начнут сеять беспорядок в рядах врага. Когда он увидел, что повозки с поклажей увязли в грязи и глубоких колеях, солдат, суетящихся вокруг них, знамёна, беспорядочно развевающиеся, и то, что каждый, как обычно бывает в таких случаях, думает только о себе и не слышит приказов командиров, он подал сигнал к атаке, воскликнув: «Вот позиция Вара, и судьба вновь предаёт римские легионы в наши руки!»

Тут же он бросился в бой, приказав своим в первую очередь поражать вражеских коней. Его приказ был исполнен: римские кони, и без того едва державшиеся на скользкой дороге, испуганные ранами, начали бешено метаться, сбрасывая всадников, неслись вперёд, сбивая встречных и топча упавших. Смятение стало ужасным, а в довершение несчастья Цецина, чей конь был убит под ним, сам упал и мог бы быть захвачен, если бы алчность варваров к добыче не отвлекла их в другую сторону, помешав довершить победу. Мужество легионеров вспыхнуло вновь при виде опасности, угрожавшей их командиру, и, удвоив усилия, к вечеру они наконец вышли на открытую и твёрдую землю, где смогли разбить лагерь.

Но, потеряв большую часть обоза, они лишились инструментов, необходимых для рытья рва, переноски земли и нарезки дёрна. Не было ни палаток, ни помощи для раненых; испорченные грязью и кровью припасы внушали отвращение, так что напуганные солдаты считали, что эта ужасная ночь станет для них последней. В таком смятении малейший случай мог вызвать страшные последствия. Один конь, сорвавшись с привязи, метался по лагерю, испугался криков, которыми его пытались остановить, и, помчавшись вскачь, сбил с ног нескольких встречных. Этого оказалось достаточно, чтобы по армии разнёсся слух, будто германцы ворвались в лагерь. Страх овладел умами: все бросились к воротам, чтобы спастись, особенно к тем, что были дальше от врага. Цецина, убедившись, что это лишь паника, тщетно пытался удержать солдат – умолял, угрожал, хватал за руки бегущих. Наконец он лёг на землю поперёк ворот. Солдаты, не решаясь переступить через тело своего командира, остановились, и постепенно спокойствие восстановилось, а правда прояснилась.

Тут же Цецина собрал их и заявил, что их единственное спасение – в мужестве и оружии, но к этому надо добавить и благоразумие. Он намерен, сказал он, держать их за укреплениями, пока враги, надеясь на штурм, не подойдут достаточно близко. Тогда они предпримут общую вылазку, с помощью которой смогут прорваться к Рейну. Добавив ободряющие слова, соответствующие обстоятельствам, и учитывая, что в последнем бою пало много коней, он сначала распределил своих, а затем лошадей старших офицеров среди самых храбрых воинов, не принимая во внимание ничего, кроме заслуг. Так он укрепил кавалерию, которой предстояло нанести первый удар, за которым последует пехота.

Расчёт Цецины полностью оправдался, но вины Арминия в этом не было: он хотел дождаться, пока римляне выйдут из лагеря, чтобы атаковать их снова среди болот и топей. Его дядя, Ингиомер, предложил более дерзкий план, более соответствующий вкусу варваров: «Пойдёмте штурмовать римский лагерь! Нам будет легко взять его. Мы захватим больше пленных и богатую добычу, ведь она не будет растаскана и испорчена». Этот совет был принят. На рассвете германцы начали засыпать рвы римского лагеря или бросать на них хворост для переправы; они пытались взобраться на вал, где, как им казалось, стояло мало солдат, дрожащих от страха. Но внезапно затрубили трубы: римляне вышли на них, насмешливо крича, что те больше не могут полагаться на леса и топи, и теперь всё решает только доблесть и воинское искусство. Германцы, застигнутые врасплох, смешались и вскоре были отброшены. Наглые и высокомерные в удаче, они не были готовы к неудачам и гибли в большом числе. Вожди, видя, что всё потеряно, покинули поле боя – Ингиомер тяжело раненным, Арминий невредимым. Толпа была изрублена, и резня продолжалась до вечера. Легионы вернулись в лагерь только ночью. Число раненых возросло; их по-прежнему мучили лишения, но сила, бодрость, здоровье, припасы – всё это они обрели в победе.

Между тем весть об опасности, нависшей над легионами, достигла их зимних квартир, и, как всегда бывает с молвой, она преувеличивала случившееся, объявляя их разбитыми и уничтоженными, а германцев-победителей – готовыми вторгнуться в Галлию. Благоразумные уже советовали разрушить мост через Рейн, но Агриппина воспротивилась этому. Эта мужественная женщина взяла на себя обязанности полководца, и когда легионы вернулись, она раздала солдатам всё необходимое, чтобы облегчить их нужду и перевязать раны. Плиний, написавший историю германских войн, со слов Тацита передаёт, что она встретила прибывающие легионы у моста, осыпая их похвалами и благодаря за доблесть.

Это поведение Агриппины глубоко поразило Тиберия. Он полагал, что подобные знаки внимания преследуют определённую цель и что солдат стараются привлечь на свою сторону вовсе не ради борьбы с внешним врагом: полководцам больше нечего было делать, раз уж женщина обходит легионы, появляется в самых людных местах лагеря, раздаёт щедрые подарки. Как будто ей было мало явно демонстрировать свои честолюбивые замыслы, когда она заставила сына Германика носить одежду простого солдата и требовала, чтобы его называли Калигулой Цезарем. Агриппина имела больше влияния на войска, чем легаты императора, и женщина смогла подавить мятеж, который не удалось усмирить даже именем принцепса. Сеян разжигал эти гнусные подозрения, хорошо зная характер Тиберия и забрасывая издалека семена ненависти, которые, тайно укореняясь в его сердце, со временем должны были вырасти и, прорвавшись наружу, привести к самым ужасным последствиям.

Германик не сразу погрузил свои четыре легиона на корабли. Зная, что в этих местах море изобилует отмелями, а кроме того, подвержено сильным отливам, он решил, что для безопасности судов будет лучше, если они не будут перегружены. По этой причине он приказал двум легионам под командованием П. Вителлия двигаться по суше.

Тот, выступив с берегов Эмса, строго придерживался береговой линии, и начало марша прошло спокойно. Земля была сухой или лишь слегка залита приливом. Но вскоре поднявшиеся из-за осеннего равноденствия воды, усиленные яростным северным ветром, так затопили побережье, что два легиона оказались на грани гибели. Всё было покрыто водой: море, берег, поля – всё слилось в единое целое. Невозможно было различить неровности почвы под ногами: возвышенности и впадины, твёрдый и зыбкий грунт – всё перемешалось. Солдаты падали или погружались в волны; лошади, вьючные животные, поклажа, трупы – всё сталкивалось с ними или уносилось течением. Когорты смешались, не в силах сохранить строй в такой глубине, где вода порой доходила до подбородка, а иногда, внезапно лишившись дна, воины оказывались унесёнными далеко или тонули. Взаимные увещевания и ободрения были бесполезны против стихии, которая не знает повиновения. Храбрый не имел преимущества перед трусом, умелый – перед неумелым: судьба каждого зависела от случая, а не от осторожности, и неодолимая сила увлекала всех без разбора. Наконец легионы нашли возвышенность, ставшую для них убежищем.

Они провели тяжёлую ночь без пищи и огня, большинство солдат – голые, мокрые, измождённые, не менее жалкие, чем осаждённые врагом, ибо в последнем случае можно хотя бы надеяться на почётную смерть, тогда как здесь гибель казалась столь же неизбежной, но бесславной. Таковы были их мысли. Рассвет принёс облегчение, и земля вновь показалась. Они добрались до реки, называвшейся тогда Унсингис (ныне Хуннесе), где находился Германик со своим флотом. Там они погрузились на корабли, и дальнейший путь прошёл благополучно. Слухи об их полной гибели рассеялись лишь тогда, когда они сами опровергли их своим появлением.

Вся армия Германика, как видно, сильно пострадала во время этого отступления. Галлия, Испания и Италия наперебой предлагали всё необходимое для её восстановления: оружие, лошадей, деньги. Принцепс принял только оружие и лошадей; деньги же, розданные солдатам, он взял из собственных средств. Чтобы соединить милосердие с щедростью, он навещал раненых, интересовался их выздоровлением, хвалил каждого за подвиги и, смешивая надежды на лучшее будущее со славой прошлого, утешал и привязывал к себе воинов.

Трое его легатов – Цецина, Апроний и Силий – были удостоены триумфальных отличий.

Сегимер и его сын Сеситак, брат и племянник Сегеста, последовали его примеру и сдались римлянам. Германик, встретивший их в городе убиев, куда их доставил Стертиний, без колебаний даровал отцу прощение, но сыну, которого обвиняли в осквернении тела Вара после его гибели, простил лишь после некоторых колебаний.

Вот как завершилась эта кампания, более славная для римлян, чем решительная против их врагов. Германик много размышлял о способах исправить недостатки, с которыми он столкнулся до сих пор. Он заметил, что германцы неизменно терпят поражения в открытом поле, но их горы и леса дают им преимущество, а главное – краткость благоприятного времени года в их климате и быстрое возвращение зимы мешают довести их до окончательного разгрома. Что у него гибнет больше солдат от долгих переходов, чем в боях; что ежегодно приходится обновлять снаряжение; что Галлия не может обеспечить замену потерянных лошадей; что длинные обозы представляют тысячу возможностей для засад и сильно затрудняют их защиту. В то же время ничто не мешало выбрать морской путь, контроль над которым враги даже не пытались оспаривать.

Следуя этому плану, можно было раньше начать кампанию: флот одновременно перевозил бы легионы и все необходимые припасы; кавалерия и лошади, не изнурённые усталостью, сразу оказывались бы в сердце вражеской страны, поднявшись вверх по рекам. Германик остановился на этом решении и занялся строительством флота зимой, когда консулами в Риме стали Тавр и Либо.

Т. Статилий Тавр Сиенна – Л. Скрибоний Либо. 767 год от основания Рима, 16 год от Р. Х.

Он счёл достаточным построить тысячу судов самых разных форм: одни – более длинные, с узкими носом и кормой, но сильно расширяющимися бортами; другие – плоскодонные, чтобы безопасно садиться на мель; у большинства было по рулю на каждом конце, чтобы, просто изменив направление гребли, можно было причаливать любой стороной. Видимо, эти конструкции были заимствованы у самих германцев. Многие суда имели палубы – они предназначались для перевозки боевых машин, лошадей и припасов; они двигались под парусами и на вёслах. Это был грозный флот сам по себе, но ещё более устрашающий благодаря пылу и уверенности солдат. Остров батавов, куда было легко подойти, был выбран местом общего сбора.

Пока флот собирался, Германик узнал, что форт на Липпе осаждён германцами. Он поспешил туда с шестью легионами и снял осаду. Он восстановил алтарь своего отца Друза, разрушенный варварами. Они также уничтожили памятник, воздвигнутый в прошлом году легионам Вара. Германик счёл нецелесообразным восстанавливать его, чтобы вновь не навлечь на себя жалобы и осуждение Тиберия.

По возвращении он застал всё готовым к отплытию. Сначала он отправил продовольствие и прочие припасы, распределил корабли между легионами и союзными войсками и, садясь на судно в канале Друза, воззвал к отцу, прося его даровать с небес покровительство в деле, где он шёл по его стопам. Он спустился по Эйсселу, соединённому с Рейном, пересёк Флевонское озеро и вышел в Океан через восточное устье реки. Оттуда он благополучно добрался до форта на Эмсе, где высадил войска на левом берегу. В этом Тацит упрекает его, утверждая, что если бы он поднялся по Эмсу выше и высадился на правом берегу, то сэкономил бы время и избавился от необходимости строить мосты через болота, образованные близостью моря в низменных местах, где он прошёл.

Германик продвинулся до Везера и разбил лагерь у этой реки напротив армии херусков, занимавшей противоположный берег. У их вождя Арминия был брат, служивший у римлян, – храбрый воин, верный выбранной стороне, о чём свидетельствовала его внешность: он потерял глаз в бою против своих соплеменников под командованием Тиберия. Его звали Флавий. В это время Арминий пожелал поговорить с ним и громко вызвал его. Флавий, с разрешения своего командира, вышел, и беседа завязалась через реку. Арминий, заметив, что его брат лишился глаза, спросил, как это случилось, и, получив ответ о времени, месте и обстоятельствах, поинтересовался, чем его наградили. «Ожерельем, венком и повышением жалования», – ответил Флавий. Гордый германец лишь презрительно рассмеялся, давая понять, что это – ничтожная цена за продажу свободы.

Они продолжили разговор, уговаривая друг друга перейти на свою сторону. Флавий восхвалял величие Рима и могущество цезарей. Он рисовал брату суровую участь побеждённых, тогда как в случае покорности римляне готовы были милостиво принять его, и в доказательство указывал на мягкое обращение с его женой и сыном, которых не считали врагами. Арминий, напротив, говорил о священных правах родины, о свободе, унаследованной от предков, о богах-покровителях Германии, о мольбах их общей матери. «Как ты мог, – восклицал он, – предпочесть прослыть предателем своего рода и народа, чем стать их вождём?» Спор разгорелся, и они едва не схватились бы, не будь между ними реки. Флавий уже требовал оружие и коня, чтобы броситься в бой, но его удержал офицер. Со своей стороны Арминий грозно кричал, что они встретятся в битве с мечами в руках. Так братья разошлись, ещё более ожесточённые.

На следующий день херуски выстроились для битвы за Везером. Германик, ещё не успевший навести мосты через реку, не счёл возможным принять вызов. Он ограничился отправкой римской кавалерии, а батавы, переправившиеся вброд в нескольких местах, завязали довольно жаркую стычку.

Затем сам полководец перешёл Везер со всей армией и от перебежчика узнал, что херуски, усиленные другими германскими племенами, готовятся атаковать его лагерь. Он принял меры против внезапного нападения. Понимая, что битва неизбежна, он хотел убедиться в настроении своих солдат и искал способ точно их узнать. Он рассуждал сам с собой: офицеры часто докладывают приятное, а не правду; вольноотпущенники – рабские души, которым нельзя доверять; даже друзья склонны к лести; если же собрать войско, то горстка самых горячих задаёт тон толпе, которая бездумно следует за ними. Из этих размышлений он сделал вывод, что единственный способ узнать истину – подслушать солдат, когда они, собравшись вместе и не находясь под взглядами командиров, в свободной атмосфере военных трапез раскрывают свои сердца, откровенно высказывая страхи и надежды.

«Итак, в начале ночи он тайно выходит в сопровождении лишь одного друга, закутавшись в мех по германской моде. Крадучись окольными путями, он обходит весь лагерь, прислушивается у входа в палатки и наслаждается сладостным удовлетворением, слыша искренние похвалы в свой адрес. Один хвалил благородную внешность принца, другой – его высокое происхождение: большинство же подчеркивало более ценные качества – его стойкость в перенесении тягот, кротость, неизменное душевное равновесие как в делах, так и в развлечениях: все соглашались, что должны доказать ему в битве свою преданность и благодарность; вместе с тем они возбуждали себя против коварства варваров и призывали друг друга принести их в жертву мести и славе римского имени.

В это время один из врагов, знавший латынь, подъехал верхом к укреплениям и громко крикнул, что Арминий обещает каждому перебежчику в его лагерь почтенный брак, земли и по сто сестерциев ежедневно до конца войны. Римские солдаты были возмущены этими оскорбительными предложениями. Они говорили друг другу: «Пусть наступит этот давно ожидаемый день битвы! Да, мы овладеем землями германцев, уведем их жен в плен. Это счастливое предзнаменование: жены и имущество врагов станут нашей добычей».

Около полуночи варвары приблизились к римскому лагерю, чтобы оскорбить его; но, обнаружив бдительную охрану, отступили, даже не выпустив ни одной стрелы.

Я не стал бы упоминать о сновидении, которое посетило Германика в ту же ночь, если бы внимание Тацита к этому факту не доказывало, что этот писатель – которого никто не обвинит в излишней религиозности и в чьих трудах встречаются даже следы нечестия – тем не менее придавал некоторую веру снам, равно как и авгуриям, о которых он говорит чуть ниже и которые, по-видимому, далеки от его презрения: до того люди непоследовательны, часто проявляя детскую доверчивость к химерам, в то время как отрицают или принижают основные истины естественной религии.

«Германик, – пишет Тацит, – увидел счастливый сон. Ему снилось, что он приносит жертву; и когда его тога была забрызгана кровью жертв, он получил от своей бабки Ливии еще более прекрасную». Этот сон был обманчив. Ибо от Ливии Германику следовало ожидать лишь ненависти и козней.

Однако его уверенность возросла благодаря этому мнимому доброму знамению, и так как авгуры, по наблюдению Тацита, также предсказали успех, он собрал войска, чтобы по обычаю обратиться к ним с речью, в которой особенно старался внушить им, что римский солдат может сражаться с успехом среди лесов не хуже, чем на равнине. «Ибо, – говорил он, – огромные щиты варваров, их неимоверно длинные копья не так удобны среди стволов и зарослей, как римские дротики, мечи и щиты, соразмерные телу. Наносите удары чаще, целитесь в лицо. У германцев нет ни панцирей, ни шлемов. Даже их щиты не укреплены железом или толстой кожей – это лишь плетенки из прутьев или тонкие грубо раскрашенные доски. Да и то только первый ряд вооружен по-ихнему: у остальных – лишь обожженные палки или короткие стрелы. Что касается их тел, то если вид их дик, если у них хватает сил на краткий порыв, то, с другой стороны, им совершенно недостает стойкости: при ранении они теряются и, не страшась позора, не уважая своих вождей, разбегаются, обращаются в бегство, являясь в несчастье столь же трусливыми, сколь надменными и жестокими в удаче. Если утомление от долгих переходов, если тяготы плавания заставляют вас желать конца войны, – вот он, перед вами, в предстоящей битве. Мы ближе к Эльбе, чем к Рейну: за ней не будет больше войны, если только, следуя по стопам отца и дяди, я найду в вас рвение, поддержку и одержу победу в тех же землях, которые они прославили своими подвигами». Солдаты ответили на эту речь радостными кликами, и Германик дал сигнал к битве.

Арминий со своей стороны поднимал дух своих воинов, принижая врагов. «Кто эти римляне, с которыми вам предстоит сражаться? Беглецы из армии Вара, которых страх перед войной недавно довел до мятежа. Одни – со спинами, покрытыми ранами, другие – избитые бурями и волнами, приведены сюда как жертвы, уготованные мести германцев и гневу богов. Не думайте, что надежда воодушевляет их: вы видите, они избрали обход через Океан, чтобы мы не могли ни встретить их, ни преследовать, изгнав с наших земель. Но когда дело дойдет до рукопашной, ветры и весла не помогут побежденным. Вспомните только их жадность, жестокость, надменность. Остается ли нам иной достойный выбор, кроме как отстоять свою свободу или умереть, прежде чем впасть в рабство?» Воодушевленные этой речью, германцы громкими криками требовали боя.

Все было готово с обеих сторон, и битва произошла на равнине, которую Тацит называет Идиставизо, простиравшейся между Везером и рядом холмов и примыкавшей к высокому лесу. По мнению Юста Липсия, это поле битвы находилось недалеко от города Бремена. Несмотря на природную храбрость германцев и сильные побуждения, представленные им, победа не потребовала от римлян больших усилий. В то время как их пехота наступала с фронта, конница ударила варварам во фланг и в тыл, внеся такой беспорядок, что беглецы сталкивались, одни устремляясь с равнины в лес, другие – из леса на равнину.

Арминий в этом случае исполнил долг и солдата, и полководца, воодушевляя своих и подавая пример мужества в бою; и хотя раненый, он держался так стойко, что едва не был окружен. Лишь благодаря храбрости и силе коня он прорвался сквозь густые ряды, вымазав лицо собственной кровью, чтобы не быть узнанным. Впрочем, утверждали, что он спасся лишь потому, что хавки, служившие вспомогательным отрядом в римской армии, способствовали его бегству. Ингиомер постигла та же участь: подобная хитрость или его доблесть спасли его.

Поражение варваров было велико. Преследуемые на протяжении десяти миль, они усеяли поле оружием и трупами. Очень многие погибли в Везере. Некоторые, взобравшись на деревья, прятались в ветвях. Их обнаружили, и лучники потешались, сбивая их, как птиц, или же валили деревья, чтобы они упали.

Римляне потеряли мало людей, а среди трофеев нашли цепи, которые германцы, уверенные в победе, предусмотрительно принесли для своих пленных. Победоносная армия провозгласила Тиберия императором на поле битвы и, насыпав небольшой холм, разложила на нем в виде трофеев захваченное у врага оружие с надписью, содержащей имена побежденных народов.»

Этот трофей опечалил германцев и причинил им боль более чувствительную, чем поражение в битве, их раны и разорение их земель. Еще недавно устрашенные, они думали лишь о том, чтобы покинуть страну и уйти за Эльбу в поисках спокойного убежища. Но внезапно их настроение переменилось, и все – и народ, и вожди, и стар, и млад – загорелись жаждой войны. Собравшись в войско, они, беспокоя римлян мелкими стычками на марше, выбрали для генерального сражения место, казавшееся им весьма выгодным. Это была довольно узкая и топкая равнина, с одной стороны ограниченная рекой, а с другой – кольцом лесов; сам же лес окружало глубокое болото, кроме одного места, где ангриварии возвели широкую дамбу, служившую границей между ними и херусками. Германская пехота расположилась на дамбе; конница укрылась в лесу, чтобы иметь возможность ударить римлянам в тыл, когда те войдут туда.

Германик, как искусный полководец, заботился о том, чтобы быть в курсе всего. Он проникал в замыслы врагов, знал местность; ничто не ускользало от него – ни то, что старались скрыть, ни то, что показывали открыто, – и он обращал хитрости варваров против них самих. Он приказал одному из своих легатов, Сею Тубериону, занять равнину конницей. Пехоту он разделил на два отряда: один должен был вступить в лес напрямую, другой – атаковать дамбу. Сам он взял на себя наиболее трудную задачу, поручив остальное своим легатам. Те, кому достался ровный участок, легко преодолели преграды. Дамба же оборонялась яростно, и римляне, идущие на штурм, оказались под градом стрел, летящих сверху с огромной силой. Германик вскоре понял, что ближний бой слишком неравен для его воинов. Он приказал легионам отступить и ввел в действие пращников и метателей дротиков с машинами. Варвары, стоявшие на дамбе, стали мишенью для этих снарядов: их выбирали по желанию; многие были убиты или ранены; остальные пришли в замешательство, и Германик во главе когорт своей гвардии овладел дамбой, преследуя врага в лесу.

Там схватка была жестокой. Германцы имели за собой болото, римляне – реку или горы. Таким образом, отступление для побежденных становилось крайне затруднительным, и тем и другим оставалось уповать лишь на свою отвагу, а спасение – только в победе. Храбрость была равной, но способ ведения боя и разница в вооружении ставили германцев в крайне невыгодное положение. Стесненные на узком пространстве, они не могли ни размахнуться, ни отвести свои длинные копья, а в рукопашном бою их телесная ловкость оказалась бесполезной. Напротив, римский воин, надежно прикрытый щитом, легко и умело орудовал коротким мечом, наверняка поражая огромные тела варваров и их лица, не защищенные шлемами, и наносил вражеским рядам тяжелые потери.

Арминий, то ли обескураженный чередой неудач, то ли ослабленный недавним ранением, не проявил здесь своей обычной отваги и решительности. Ингвиомер заменил его, бегая по рядам и пытаясь поддержать бой, но удача не благоволила его храбрости. Германик также бросился в гущу схватки, сняв шлем, чтобы все его узнали, и кричал римлянам, чтобы они убивали без пощады. «Нам не нужны пленные, – говорил он. – Только уничтожение этого народа положит конец войне». Когда он увидел, что приближается вечер, то вывел из боя один легион, поручив ему разбить лагерь. Остальные утоляли свою месть кровью варваров до самой ночи. Конница почти не участвовала в успехе этого дня.

На следующий день Германик собрал победоносное войско и осыпал его похвалами. Затем он велел сложить все оружие побежденных в кучу и поместил на ней гордую надпись: «АРМИЯ ТИБЕРИЯ ЦЕЗАРЯ, ПОКОРИВ ВСЕ НАРОДЫ МЕЖДУ РЕЙНОМ И ЭЛЬБОЙ, ПОСВЯТИЛА ЭТОТ ТРОФЕЙ МАРСУ, ЮПИТЕРУ И АВГУСТУ». Он не упомянул себя – то ли из страха вызвать зависть, то ли довольствуясь свидетельством собственной доблести.

Ангриварии, входившие в союз, где главенствовали херуски, предотвратили войну, которую Стертиний по приказу Германика готов был перенести на их землю, поспешно и полностью подчинившись.

Приближающаяся зима, уже дававшая о себе знать, заставила римлян подумать о возвращении. Полководец отправил часть легионов по суше в зимние квартиры. Остальных, в большем числе, он погрузил на флот и через устье Эмса вышел в Океан. Сначала море было спокойным, и тысяча римских кораблей величественно продвигалась на веслах или под парусами. Но вскоре густая туча закрыла небо; посыпался град, предвещая бурю, и тут же неспокойное волнение, усугубленное темнотой, сделало управление судами трудным, тем более что солдаты, не знавшие моря, в страхе мешали команде своими криками или неумелой помощью.

Тем временем поднялся сильный южный ветер, рассеявший весь флот: часть кораблей унесло в открытое море, другие выбросило на острова, окруженные скалами или рифами. Римлянам с трудом удалось избежать приближения к этим островам, грозившим неминуемым кораблекрушением. Но затем начался отлив, совпавший с направлением ветра, и так яростно обрушился на флот, что невозможно было ни оставаться на якорях, ни откачать воду с затопленных волнами кораблей. Чтобы облегчить их, за борт выбросили лошадей, вьючных животных, багаж и, наконец, оружие.

Большинство этих судов были лишь лодками, пригодными для каботажного плавания и неспособными выдержать ярость Океана. Добавьте к этому неопытность мореходов, ужас перед незнакомой стихией, казавшейся им еще страшнее, чем она была на самом деле, и враждебные берега – все это усугубило катастрофу римского флота. Часть кораблей погибла, большинство было выброшено на далекие необитаемые острова, где солдаты умирали от голода, если только волны не приносили им в пищу тела утонувших лошадей. Трирема Германика одна пристала к земле кауков.

Этот чувствительный князь был в отчаянии. Пока длилась буря, он проводил дни и ночи на самых высоких точках побережья, виня себя в причине такого бедствия и в некоторые моменты готовый броситься в море, если бы друзья не удерживали его. Наконец, спустя время, благодаря изменившемуся ветру и приливу, вернулось некоторое количество кораблей. Они были в плохом состоянии: мало весел, никаких парусов, вместо них – растянутые в воздухе одежды; некоторые, лишенные даже этих слабых средств, буксировались менее пострадавшими судами. Германик поспешил отремонтировать их и отправил осматривать острова по всему морю. Так он вернул большую часть своих солдат. Недавно покоренные ангриварии выкупили многих у более отдаленных германских племен и вернули их. Некоторые были вынесены к берегам Британии и отправлены обратно местными мелкими правителями. Было чудом слышать их рассказы по возвращении о том, что они видели. Страх превратил в их глазах все в чудеса, а то и просто удовольствие от вымысла заставляло их нести нелепицы о невероятной силе и высоте волн, о птицах причудливой и невиданной формы, о чудовищах, в которых человеческий облик смешивался с образами разных зверей.

Известие о бедствии, постигшем римский флот, вновь разожгло надежды германцев. Некоторые племена задумались о восстании. Но Германик, стремясь предотвратить последствия презрения, которое естественным образом вызывает неудача, отправил Силия с тридцатью тысячами пехотинцев и шестью тысячами всадников против хаттов, а сам с ещё более значительными силами вторгся на земли марсов. Вся территория была опустошена, и римляне вернули одного из орлов, потерянных при поражении Вара. Это был уже второй орёл, возвращённый Германиком. Главным итогом этого похода стало усиление страха перед римским именем среди варваров. По словам пленных, они никогда не были так напуганы. Они говорили, что римляне, несомненно, непобедимы и никакие несчастья не могут сломить их, ведь даже после потери кораблей и оружия, когда берега были усеяны их мёртвыми телами и трупами лошадей, они возобновили войну с прежней гордостью, словно их численность увеличилась из-за катастрофы.

Затем легионы были возвращены на зимние квартиры, радуясь тому, что своими победами на суше они компенсировали ущерб, нанесённый им морем. Германик окончательно утешил их своей щедростью, распорядившись возместить каждому по его заявлению стоимость утраченного.

Постоянные поражения сильно поколебали стойкость германцев. Они всерьёз обсуждали, не следует ли им просить мира, и не было сомнений, что следующая кампания могла бы завершить войну. Но Тиберий писал Германику письмо за письмом, убеждая его вернуться и отпраздновать триумф, который был ему дарован. Он напоминал, что тот уже подвергался достаточному числу опасностей и выиграл достаточно сражений, и что ему следует учесть также потери, которые ветры и волны – без его вины – нанесли его армии. Вар и римляне были отомщены, а что касается остального, можно положиться на распри, которые неизбежно возникнут среди варваров, если оставить их в покое.

Германик поначалу не соглашался и просил ещё один год, чтобы завершить начатое. Но Тиберий настаивал, подкупая его скромность предложением второго консульства, которое он должен был исполнять в Риме. Император добавлял, что если войну необходимо продолжать, то следует оставить что-то и для его брата Друза: у республики сейчас нет других врагов, кроме германцев, и только этот народ может дать Друзу возможность стяжать военную славу и лавры триумфатора.

Это были пустые отговорки. Германик чувствовал это и прекрасно понимал, что лишь зависть заставляла Тиберия лишать его славы, которой он уже почти достиг. Но приходилось подчиниться, и он покинул германскую армию, чтобы вернуться в Рим.

По прибытии его встретили военные и народ так, что это вряд ли могло смягчить ревность императора. Было приказано выдвинуть навстречу Германику лишь две преторианские когорты, но вышли все, считая за честь почтить его въезд в город. А граждане всех сословий, возрастов и полов высыпали за город, заполнив дорогу на двадцать миль.

Здесь стоит отметить, что у Германика не было преемника, который объединил бы под своим командованием все римские войска на Рейне. Такие значительные силы делали одного полководца слишком могущественным. Тиберий и его преемники разделили их между двумя легатами, командовавшими с равными полномочиями: один – армией Верхней Германии, другой – Нижней.

Примечания:

[1] ТАЦИТ, «Анналы», I, 53.

[2] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 57.

[3] ТАЦИТ, «Анналы», II, 87.

[4] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 29.

[5] ТАЦИТ, «Анналы», I, 75.

[6] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 32.

[7] ГОРАЦИЙ, «Сатиры», II, 3.

[8] См. «Август», книга III, § I.

[9] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 59.

[10] ТАЦИТ, «Анналы», I, 80.

[11] ДИОН, I, 57.

[12] Много любопытных подробностей о пантомимах можно найти в «Размышлениях о живописи и поэзии» аббата Дюбо, часть III, раздел 16.

[13] Полагают, что это Марбург.

[14] ТАЦИТ, «Анналы», I, 57.

[15] Имя жены Арминия, если в тексте Страбона (кн. VII) нет ошибки, было Туснельда.

[16] См. сказанное во второй книге об Августе относительно канала Друза.

[17] Здесь речь идет о рукаве Рейна, впадавшем в море через устье, называемое Флевон. См. уже упомянутое место во второй книге.

[18] ТАЦИТ, «Анналы», I, 64.

[19] Буккерий и Рийкиус полагают, что этот мост находился на месте, называемом тогда Ветера, а ныне Сантен в герцогстве Клевском.

[20] ТАЦИТ, «Анналы», I, 10.

[21] Текст Тацита здесь также исправлен. В оригинале читается penetratumque ad amnem Visurgim. Однако Везер находился далеко, и путь, по которому шли римляне, удалял их от него всё больше. Липсий заметил ошибку и предложил читать Vidrum (который он отождествляет с рекой Вехт), но это не лишено трудностей и не вполне удовлетворительно даже при принятии такого предположения. Исправление, которое я принимаю, взято у Целлария, ссылающегося на Мензо Альтингиуса. См. Cellar. Geogr. Ant., кн. II, гл. 5.

[22] Река, протекающая через Гронинген.

[23] ТАЦИТ, «Анналы», II, 9.

[24] Двенадцать ливров десять су. Сумма весьма значительна.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА