Сэйдж

Знаете, бывает так, что ты можешь оказаться в не том месте и не в то время. Это случилось и со мной, мать твою.

Я всего лишь должна была провести опрос всех неблагополучных стипендиатов на третьем курсе нашего университета. Райан Уэллс работал до восьми вечера — я завернула за угол в подворотню к его дому к моменту, когда он должен был вернуться.

Райан Уэллс учился на факультете прикладной математики. Вечно лохматый парень в растянутых свитерах с дырками на локтях. Постоянно пропускал пары — я его не осуждала, когда с утра до ночи вкалываешь в шиномонтаже за городом, не до производных и интегралов. Отец ушёл из семьи, мать пила по-чёрному, стипендию целиком съедали долги за коммуналку. Типичная история для Уэллса. Типичная для половины стипендиатов Блэкторн Элит. Он снимал однокомнатную квартиру в самом гнилом районе Блэкторн-Сити, где окна первых этажей забраны решётками, а по ночам воют сирены полицейских машин. Университет давал ему место в общежитии — Райан отказался. Слишком далеко от работы. Говорил, что лучше заплатит за эту конуру, чем будет тратить два часа на автобус. А сегодня я должна была взять у него подпись в ведомости и напомнить о зачёте по высшей математике, который он почти провалил. Отличный выдался вечер. Подпись Райана — и в дамки. Ну, или как оказалось, в свидетели убийства. Ахуенный вариант.

Дождь моросил с обеда — мелкая водяная взвесь оседала на лице, смешивалась с потом и стекала за воротник. Я натянула капюшон дождевика плотнее, а сумка с папками неприятно оттягивала плечо. Резиновые сапоги хлюпали по разбитому асфальту — джинсы промокли почти до середины икры. Белая свободная блузка неприятно липла к лопаткам с каждым выдохом.

Дом Райана стоял в глубине квартала — пятиэтажная коробка из серого бетона с облупившейся краской на фасаде. Фонари не горели, только мутный свет из окон первого этажа размазывал тени по лужам. Единственный фонарь над подъездом мигал — то включался, то выключался с мерным жужжанием. Чтобы попасть в подъезд, нужно было обойти здание с тыльной стороны мимо мусорных баков. Там, к слову, не было тротуара — только грязная полоса земли, утрамбованная в бетонную плиту. Зелёные баки с облупившейся краской стояли вплотную к стене — от них тянуло кислой гнилью и мокрым картоном.

Я свернула за угол и остановилась.

Запах сырости смешался с медным привкусом на языке — я поняла, что прокусила щёку изнутри, когда вжалась в угол. Я смотрела на две фигуры у стены. Спиной ко мне стоял Райан — его руки были вскинуты к голове, а пальцы дрожали. Перед ним возвышалась массивная фигура в чёрном. Дождь обтекал широкие плечи чёрной фигуры, скатывался с капюшона струйками и впитывался в асфальт у ног — словно даже вода боялась задерживаться на этом теле.

Этот парень держал череп Райана в ладонях — большие пальцы вдавливались прямо в глазницы. Из глотки Райана вырывался булькающий полустон-полухрип. Красные дорожки текли из уголков его глаз по щекам и смешивались с дождём. Капли падали на серый свитер, превращались в тёмные разводы.

Полный пиздец, — мысль прокатилась в моей черепушке, и я почувствовала, как моментально немеют губы. Я вжалась между двумя мусорными баками — спина приклеилась к мокрому бетону. Страх перебивал всё. Ладони в карманах дождевика затряслись так, что я сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в кожу — боль помогала мне не отключиться. Сердце долбануло по рёбрам с такой силой, что пульс застучал в висках, резко переходя в кончики пальцев и дрожь в зубах — мне показалось, что даже дождь на секунду заглох.

Я вдруг подумала, что слово «ужас» греческого происхождения и означает «оцепенение». Вот сейчас я — идеальный филологический пример. Оцепенела так, что даже выругаться вслух не смогла.

Фигура в чёрном не оборачивалась. Она была ко мне левым боком, лицом развёрнута к Райану — капюшон и маска превращали живого человека в тень с руками. Меня не покидало ощущение, что я видела эту фигуру раньше. Где-то в университетских коридорах, на парковке у Логова, в тусклом свете клубных ламп.

Райан затихал — его ноги подкашивались, колени съезжали по стене вниз. Эта глыба в чёрном всё сжимала череп, словно наслаждаясь и растягивая этот момент.

Я как любитель хоррор-фильмов ощутила тонкую ледяную ниточку возбуждения где-то внизу живота. Кровь прилила к лицу и тут же отхлынула — я закусила губу. Это не кино и не скрин с экрана. Живой человек истекает кровавыми слезами из раздавленных глазниц в нескольких метрах от меня.

Парень резко дёрнул руками в сторону — я услышала хруст. Шейные позвонки Райана щёлкнули сухо и коротко. Этот звук отпечатался где-то в сознании, словно зацикленная пластинка. Его тело сползло, пытаясь ухватиться за чёрную тень в маске, в лужу и замерло.

Я попятилась назад — сапог наступил на что-то скользкое. Пустая консервная банка с глухим металлическим звоном покатилась под подошвой, ударилась о кирпичную стену, ещё раз и затихла в луже. Звук разорвал тишину дождя как выстрел. Я замерла, задержав дыхание — белый пар перестал вырываться изо рта. Если я не буду двигаться, парень не должен меня заметить — я пряталась за выступом стены и мусорными баками — он стоял к ним спиной. Ему пришлось бы развернуться всем корпусом.

Он развернулся плавно, как большая кошка, которая уже решила, что ты не опасна, но всё ещё любопытна. Капюшон съехал на лоб, а чёрная маска закрывала нижнюю половину лица. Единственное, что выделялось на его лице, — глаза.

Такие глаза впитывают свет, словно чёрные дыры — ни одной искры, ни одной мысли. Только холодная пустота, от которой мурашки сползают с позвоночника и прячутся в пятках. Такие глаза взглядом сворачивают шеи, и этих глаз боится весь университет Блэкторн Элит. Профессора опускают взгляд, когда он входит в аудиторию. Студенты перешёптываются за его спиной.

Нокс Восс.

Двадцать четыре года. Четвёртый курс — тот, про которого говорят, что он убивает без звука и без следа. Тот, кто никогда не повышает голоса — от одного его молчания мурашки ползут по коже до самых пяток. В тот момент он напоминал мне статую — массивный, неподвижный, почти нечеловеческий. Его глаза повернулись первыми в мою сторону. Затем последовали плечи, а вскоре уже развернулось и всё тело.

Он сделал шаг в мою сторону.

Ноги ожили раньше, чем мозг скомандовал «Беги!» — я рванула прочь по мокрому асфальту. Сапоги скользили по лужам, сумка колотила по бедру, но мне было так на это всё равно. Я бежала только вперёд, подальше от этого взгляда. Воздух врывался в лёгкие ледяными ошмётками — а я не чувствовала холода, только страх, только сердце, готовое выпрыгнуть из груди. На резких поворотах зданий я задевала углы — пальцы потом будут в ссадинах, а плечи скорей всего покроются синяками, однако сейчас я этого не замечала.

Я пробежала квартал, потом ещё один — пока лёгкие не загорелись огнём и ноги не перестали слушаться. Остановилась у одиноко стоящего фонаря под дождём. Согнулась пополам, упёрлась ладонями в колени и пыталась перевести дыхание. Дождь стучал по капюшону, стекал на лицо, смешивался со слезами, которых я не заметила сразу. Я резко выпрямилась, потянула мокрый воротник от горла и медленно выдохнула.

Оглядевшись вокруг, я поняла — сзади никого не было. Только пустота, шум воды в водосточных трубах и моё дыхание — хриплое, почти собачье. Я посмотрела на свои руки — пальцы белые, в ссадинах от стен. Сумка съехала с плеча, а папки внутри промокли насквозь — ведомость с подписями теперь можно выкидывать.

Я подумала, что он мог догнать меня, если б захотел. Но почему-то не догнал... И эта мысль была страшнее погони.

Нокс

Шум я услышал раньше, чем позвонки Райана закончили хрустеть. Сухой металлический звон прокатившейся банки по асфальту. Я развернулся плавно к месту, откуда исходил этот звук. Но там уже никого не было. Только пустота между мусорными баками и стеной, а рядом на асфальте лежал как раз таки источник звука. Я вслушивался в тишину в надежде услышать убегающую крысу, следившую за мной, но к моему раздражению ничего. Только вода, скатывающаяся по водостоку, и моё собственное размеренное дыхание.

Я посмотрел на Райана. Его тело лежало в луже, голова была вывернута под неестественным углом, на лице маска из страха и ужаса, глаза так и остались открыты. И лишь красные дорожки, застывшие на щеках, исчезли, смываемые дождём. Красиво. Я облизал губы под чёрной маской и почувствовал, как тепло удовольствия разливается в груди. Звук шейных позвонков, щёлкающих один за другим, как сухие ветки под сапогом, был музыкой для моих ушей! Я мог бы слушать его бесконечно. Каждый раз он звучал по-разному: толстые шеи хрустят глуше, тонкие звонче. У Райана была жилистая шея — она хрустнула смачно, а из горла в этот момент вырвался хрип. Я сжал пальцы, вспоминая ощущение: его пульс бился под моими ладонями за секунду до хруста, горячая пульсация плоти, последний живой ритм, словно стук бешеного барабана. Я люблю чувствовать, как чужие сердца бьются в моих руках, а потом затихают, словно последний аккорд в музыке. Его череп под моими пальцами нагрелся перед смертью — последний всплеск живого тепла перед неизбежной кончиной. Через пять минут он остынет и станет как камень, обретая вечность.

Я поднял руки к лицу. Пальцы были в крови: тёплая, уже начинающая смываться под дождём. Кровь... Я растёр её между пальцами, чувствуя знакомую гладкость, потом подставил ладони под струи дождя. Он смывал алые разводы медленно, словно сам не хотел этого.

Я поднял голову, прошёлся взглядом по углам зданий, по карнизам, по козырькам подъездов в поисках молчаливых свидетелей. Камеры. В этом районе их обычно нет — старые дома иногда сохраняют системы наблюдения, но работают далеко не все. Одна камера на столбе напротив смотрела как раз на то место, откуда пришёл звук. Красный диод мигал — значит, запись шла. Повезло.

Райан захрипел в последний раз и затих окончательно. Я подошёл и толкнул его труп ногой. Этот ублюдок знал, за что был наказан. Сказал мне прямо перед тем, как я взял его за голову, в надежде, что я пойму его: «Нокс, я просто хотел денег, они обещали больше». Дурак. Деньги — это одно, а информация, которую он сливал нашим врагам, — другое. Четвёрка не прощает предательств, мы прищемляем крыс, подобных ему. Райан работал на нас уже три месяца: собирал данные на мелкие группировки, которые пытались отжать у нас часть Логова, а вместе с ним и наш маленький бизнес. Потом его нашли конкуренты и предложили в два раза больше за наши слабые места. Он согласился, совершенно не думая о последствиях. Слил им графики охраны, пути отхода, имена наших людей. Два человека уже в больнице, один не выживет. Райан подписал себе приговор, когда отправил ещё первое сообщение против нас. Я ждал его у подъезда три часа под дождём. Он медленно вышел из маршрутки, увидел меня, его рожа перекосилась ужасом, и он побежал. Знает же, что бесполезно. А охота разжигает во мне азарт и даёт почувствовать себя хищником.

Я достал телефон, набрал номер своих сотрудников по зачистке. Раздались длинные гудки, потом сухой голос на том конце, как всегда, формально начал говорить.

— Восс.

— Адрес скинул. Заберите. Быстро.

— Понял.

Я убрал телефон в карман куртки и ещё раз посмотрел на тело. Через час этого мусора уже не будет. Утилизаторы работают чисто: никаких следов их и его присутствия. А дождь смоет остатки крови с асфальта.

Я пошёл к своему мотоциклу, припаркованному в соседнем переулке. Оседлав его, я завёл двигатель — рёв заглушил шум дождя. И рванул с места по мрачным, дождливым улицам города. Я люблю его в такие дни.

Логово встретило меня теплом и музыкой. Бас бил из колонок первого этажа, люди танцевали беззаботно и заливали в себя различное пойло. Я поднялся по лестнице, прошёл через VIP-зону — пустую в этот час, только бармен протирал стаканы и при виде меня кивнул в знак приветствия. На втором этаже моя обитель: тёмное тонированное стекло от пола до потолка, с одной стороны вид на стриптиз-сцену. Два компьютера на столе мрачно поблёскивали в темноте, словно приветствовали своего хозяина, кресло с высокой спинкой ждало меня. Никто не смеет сюда заходить без моего приглашения — даже ребята стучатся. Мы, как ни странно, уважаем границы и заскоки каждого из нашей четвёрки.

Я сел в кресло, стащил маску с лица, бросив её на стол. Уже по привычке запустил одну из написанных мной программ. Пальцы резво забегали по клавиатуре: взлом городских камер наблюдения для меня дело привычное. У меня есть доступ к шести тысячам камер в Блэкторн-Сити — это заняло почти три года. Я могу видеть каждый угол, каждый перекрёсток. У камеры на столбе напротив дома Района стандартный протокол, пароль я подобрал за семь секунд. Мне нужно было время видео с семи до девяти вечера. Я промотал на время, когда услышал звон, который тогда меня отвлёк.

Восемь пятнадцать вечера. Я стою у стены, Райан уже мёртв. Я разворачиваюсь. На экране пустота. Я приблизил кадр. Сначала ничего, потом появилась тень, которая вскоре превратилась в силуэт. Человек прижимается к стене, замирает. Я вижу фигуру в капюшоне. Потом рывок, и она срывается с места и исчезает за углом. Я промотал назад на три секунды до того момента, когда тень ещё не начала двигаться, и увеличил масштаб до предела.

Мне нужно было лицо.

Она обернулась на долю секунды — когда бежала, капюшон слетел, дождь осветил черты. Бледная кожа, тёмные волосы, но размытые — я нажал сочетание клавиш, и программа достроила чёткость за секунду. Острые скулы, пухлые губы, очки в тонкой металлической оправе. Её глаза были широко раскрыты, а зрачки расширены так, что радужка, казалось, исчезла. Я замер на минуту... Страх... Чистый животный страх. Я видел его тысячи раз: в глазах жертв, в глазах врагов, в зеркале заднего вида, когда кто-то понимал, что это конец.

Член дёрнулся в штанах, и к нему моментально прилила кровь. Я посмотрел вниз — стояк распирал джинсы. Я замер, акцентируясь на ощущениях. Обычно я контролирую свой член. Женщины для меня мясо, секс — физиология, но не больше. Возбуждение бывало механическим, но я не запоминал никогда их лица, мне было всё равно. А вот чтобы меня заводил именно страх какой-то женщины — такого не случалось. Ни одна девушка не заставляла меня её хотеть за испуганный взгляд и маску ужаса на лице, а тут просто лицо на экране: перепуганная девка, которая увидела то, что не должна была увидеть. И у меня встало, как у подростка, который впервые увидел сиськи.

Я выдохнул сквозь зубы, откинулся в кресле. Кровь прилила к голове и к паху одновременно. Я закрыл глаза на секунду, потом открыл и снова уставился на экран. Её испуганное лицо. Она смотрела прямо в камеру, а сейчас и в мои глаза, даже не зная, что её побег был запечатлён. Я сжал подлокотник кресла так, что побелели костяшки, потом медленно разжал пальцы, пытаясь успокоить сумасшедшее желание, переведя дыхание.

Я сделал скриншот. Экран мигнул, сохранив этот миг: её глаза, её рот, приоткрытый от ужаса, тонкая ниточка от дождя на нижней губе, тени под скулами. Я запустил программу распознавания лиц — она встроена в систему городских камер, я дописал модуль сам. Поиск по соцсетям, по базам университета, по открытым источникам. Дав себе на это семь секунд.

Сэйдж Уэбб. Двадцать один год. Филологический факультет Блэкторн Элит, третий курс. Подрабатывает в библиотеке. Проживает с родителями. Семья достаточно богата. Фотографии в соцсетях: тугой высокий хвост, очки, строгие костюмы на учебных мероприятиях. Одна фотография в линзах — глаза ярко-зелёные, пухлые губы накрашены. Но мне было плевать именно на эти фотографии, они не вызывали во мне никакого трепета.

Я открыл видеофайл, сохранившийся с камеры, вырезал фрагмент на три секунды, где её лицо разворачивается в панике, и зациклил. Поставил на повтор. Я залип на экран: она бежит, капюшон падает, она оглядывается. Снова бежит — оглядывается. Каждый раз одни и те же глаза, один и тот же страх. Сэйдж Уэбб боится меня...

Я расстегнул ширинку и взял себя в руку. Горячий член, пульсирующий в такт с сердцем. Смазки на нём было уже достаточно. Я смотрел на повторяющийся кадр и двигал рукой медленно — мне пиздец как хотелось растянуть этот момент, когда граница между контролем и потерей контроля стирается. Сэйдж смотрела на меня с экрана испуганными глазами. Я представил, как она дрожит подо мной: в тёмном переулке, прижатая к стене. Я держу её за горло и чувствую, как колотится сонная артерия под пальцами. Она не кричит, не может — только смотрит. Так же, как на видео, и в этом взгляде было желание выжить.

Я кончил громко, выдохнув сквозь зубы. Сперма растеклась по пальцам, попав на живот. Я вытер руку о салфетку, не отводя взгляда от экрана. Сэйдж Уэбб продолжала бежать в зацикленном видео.

Я встал, застегнул джинсы, подошёл к чёрному стеклу. Внизу беззаботно танцевали люди. Я обычно не преследовал жертв открыто, не коллекционировал девственниц, как Кейн, не ломал людей, как Хантер. Я просто наблюдал и иногда убивал. Но Сэйдж Уэбб заставила меня потерять контроль. Это не должно повториться. Или должно. Я сам уже не понимал, чего хочу.

Я вернулся к компьютеру, открыл её страницу в университетской базе и запомнил всё. Завтра у неё первая пара в девять утра — древняя литература. После обеда она работает в библиотеке до шести, а по средам у неё йога. Просидев ещё несколько минут, я снова открыл видео и смотрел, как она бежит. И я понял для себя: я хочу прикоснуться к её страху и хочу попробовать его на вкус.

Сэйдж

Знаете, я всю ночь корчилась в постели, сжимая край пододеяльника. Сон приходил кусками — лица, вспышки, хруст. Каждый раз я просыпалась с криком в горле и смотрела в темноту до следующего провала в сон. Что было странно, меня пугало другое. Труп Райана с выдавленными глазами, его тело в луже, хруст позвонков — всё это отпечаталось где-то в глубине моего сознания, но не мешало дышать. А вот мысль о том, что Нокс Восс заметил меня, — вот что по-настоящему выбивало лёгкие изнутри. Он повернулся. Он точно посмотрел в мою сторону. Я тогда убежала, и я понятия не имела, успел ли он разглядеть моё лицо в темноте под дождём. Я искренне надеялась, что нет. Я молилась, чтобы нет. Наверное, это звучит эгоистично, но моя жизнь мне дороже, чем правосудие для мёртвого парня, который сам влез в дерьмо по самую макушку.

Я села на кровати и лениво потянулась.

Моя комната — единственное место в этом городе, где я чувствую себя в безопасности. К счастью, мать разрешила мне сделать здесь ремонт самой, и я выложилась по полной. На стенах зелёная венецианская штукатурка — она переливается перламутром, когда солнце падает под определённым углом. Я обожаю этот цвет, он как оргазм для моих глаз. Мебель я выбрала светлую, без лишних деталей. Большой шкаф от пола до потолка, кровать с высоким резным изголовьем и массивный рабочий стол у окна. На столе поселился ноутбук, а рядом стопка бумаг с пометками на полях, и, как штрих, маленький кактус в горшке. Всё на своих местах. Я всегда была перфекционисткой до мозга костей: когда вещи лежат ровно и под рукой, голова становится чище. Даже книги на полках отсортированы по цветам корешков. Так я чувствую себя намного спокойней.

Я медленно сползла с кровати, подошла к шкафу и открыла дверцу. Сегодня мне нужна броня. Бордовый костюм с юбкой-карандаш и жакетом на одной пуговице. Под него я надела нежный бежевый топ — он смягчит официальность, и сделает образ женственнее. А туда же я поместила свои ноги в балетки из замши. Я люблю комфорт, но при этом выгляжу стильно. Еще с малых лет мама говорила. "Когда ты хорошо одета, держаться проще"

Я подошла к ящику комода, где лежали мои очки, и открыла его. Там покоились четыре пары с разной оправой: чёрная роговая, тонкий металл, прозрачный акрил, тёмно-синий пластик. Близорукость — штука неудобная, я научилась превращать её в часть своего образа. Сегодня выбрала тонкий металл — они почти невидимы на лице и, что хорошо, не давит на переносицу.

Я тут снова вспомнила про Нокса. Он учится на экономическом, как и остальные из их четвёрки. Я знала о них и раньше. Кэтрин встречалась с Кейном, а через неё я узнала и про остальных. Я видела Нокса несколько раз в университетских коридорах. Мой мозг отказался бы вспоминать его лицо, даже если бы я очень захотела. Он всегда либо в маске, либо в капюшоне, натянутом на глаза. А я никогда и не всматривалась в его лицо — зачем? А вот фигуру его узнала сразу. Массивную, широкоплечую, и он всегда двигается бесшумно, словно призрак или тень.

Собравшись полностью, я вышла из дома и вдохнула утренний воздух. Дождь, к счастью, кончился, асфальт блестел от лучей раннего утреннего солнца. Я прошла несколько шагов и остановилась. Год назад отец подарил мне машину на день рождения, а я отказалась. Думала, что будет круто показать всем, что я самодостаточная, что я могу ходить пешком и не нуждаюсь в подачках. Дура. Полная дура. Сейчас я задумалась о том, что нужно позвонить отцу и попросить этот подарок обратно. Ходить пешком — в новых обстоятельствах это уже уязвимость. Машина даёт возможность быстро скрыться в опасной ситуации. А моя жизнь стоит дороже моего ложного эго.

Дорога заняла немного времени. Подойдя к главным воротам и зайдя на территорию, университетская площадь встретила меня привычным шумом. Вокруг студенты спешили к корпусам, кто-то пил кофе на ходу, кто-то смеялся в компании. Я прошла к своему корпусу филологии и с облегчением вздохнула. Там всегда пахнет старыми книгами и пылью — для меня это запах дома. Рядом с нашим привычным местом сидел мой старый знакомый.

«Привет, сучка», — сказал он, состроив на лице радостную гримасу.

Марк. Блондин, короткая стрижка с укладкой, спортивное телосложение — он ходит в зал пять раз в неделю и гордится кубиками пресса. Сегодня на нём поло цвета мяты и бежевые чиносы. Типичный образ парня с нежной душевной организацией, который старается выглядеть маскулинно. Я уже давно знаю его секрет — он скрывает свою мягкость за колкостями и внешней брутальностью. И это все выражается в его жестах: в том, как он поправляет воротник двумя пальцами, как картинно закатывает глаза, когда говорит о девушках, как иногда касается моего локтя, когда мы идём рядом. Очень манерный, старающийся усердно это маскировать. Стиль общения у него такой: колкий, с подколами, с этой вечной попыткой казаться жёстким парнем. Я раскусила его на первом курсе, когда он расплакался после третьей банки пива под песню Queen. С тех пор мы дружим.

Я попробовала ему улыбнуться, но он тут же осадил меня:

— Попытка вышла убогой, Сэйдж. У тебя лицо как у зомби, которого забыли похоронить.

Я хихикнула — вышло как-то грустно. Кинула сумку на стол и плюхнулась рядом с ним.

— Ты чего такая? — спросил он, вглядываясь в моё лицо, словно пытался считать, что у меня на душе.

— Ну знаешь бессонница... Древнегреческий учила. Ну тебе не понять.

Он снова начал наведаться и отмахнулась кофеиновой улыбкой и резко оборвала— Марк, отвали. Древнегреческий и так выел мне весь мозг. — И перевела разговор на его новую татуировку на запястье. Он купился мгновенно, затараторив про эскиз и мастера. Я слушала вполуха, но его голос, как всегда, успокаивал своей живостью.

Пара прошла достаточно сносно. Лекция по древней литературе тянулась как резина, я конспектировала всё механически, запоминая каждое слово профессора. В такие моменты мозгу нужно за что-то зацепиться, кроме образа кровавого лица, которое я видела вчера. Марк сидел рядом, иногда черкал что-то в тетради, иногда писал мне записки со смешными рожицами. Он пытался меня развеселить, как всегда, это было мило, но бесполезно.

После окончания лекции мы направились на пару по физкультуре. Я пиздец как не хотела туда идти. Люди ошибаются, думая, что все филологи — занудные ботаники в очках, которые боятся мяча и собственной тени. Чушь. Я обожаю спорт, люблю нагрузку, люблю, когда мышцы горят после хорошей тренировки. Но сейчас это стало для меня каторга, особенно с нашим тренером.

Мистер Дельгадо или Антонио Дельгадо. Ему тридцать пять лет, высокий, накачанный, брюнет с испанскими корнями — смуглая кожа, чёрные глаза, волосы всегда зачёсаны назад и сбрызнуты лаком. Красивый, если отключить мозги и смотреть только на тело. Год назад у меня был с ним короткий роман. Да я переспала с учителем по физкультуре. Это было достаточно глупо, быстротечно и закончилось тем, что я потеряла к нему интерес как к личности и человеку. Физиология быстро закончилась, эмоции не появились, осталась одна лишь неловкость. Теперь каждую пару между нами висит это странное напряжение. Я знаю, он до сих пор хочет меня. Я вижу по его взглядам, по тому, как он наклоняется ко мне ближе, чем к другим студенткам, по тому, как находит поводы прикоснуться — поправить положение руки, указать на ошибку в упражнении. Для меня это уже закрытый гештальт. Закрытый гениталий, если выражаться точнее.

Но, как ни странно, тренировку я отпахала на все сто процентов. Бег, приседания, выпады, скакалка — я выложилась так, что солёный пот заливал глаза. Я игнорировала его взгляды, сверлившие меня со стороны на протяжении всего занятия. Девчонки с нашего курса уже привыкли: мистер Дельгадо пялится на Сэйдж. Они всегда перешёптывались, но в глаза ничего не говорили.

Пара наконец подошла к концу. Девушки потянулись в душевую, я уже собралась идти с ними, когда услышала своё имя.

— Мисс Уэбб, зайдите в кабинет на минуту.

Мистер Дельгадо стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на меня своим похотливым взглядом.

Я неспешно прошла мимо него и зашла в его кабинет. Там пахло спортивным залом и его парфюмом — резким и слишком навязчивым, как и он сам. Дельгадо закрыл дверь и резко прижал меня к стене своим накачанным телом.

— Я скучал по тебе, — прошептал он, зарываясь в мои волосы. Голос звучал рядом с моим виском. — Знаешь, как я хочу тебя. Каждый раз, когда ты прыгаешь через скакалку, я схожу с ума. Ты не представляешь, сколько я о тебе думаю.

Мои веки даже не дрогнули. — Мистер Дельгадо, — сказала специально грубо и холодно, — уберите руки. В кабинет может кто-то зайти.

Он продолжал удерживать меня.

— Дверь закрыта, мы одни, — выдохнул он в мою шею. Я почувствовала его дыхание — кисловатый кофеин и старая жвачка. Просто мерзость!

— Вы думаете, что я забыла, какой вы скучный в постели? — я упёрлась ладонями в его грудь и оттолкнула. — Я сказала вам ещё год назад: наше приключение закончено. И я даже под дулом пистолета не хочу его повторять. Знаете что? Ваши взгляды уже перестали быть комплиментом. Они лишь только ужасно бесят! Вы профессиональный тренер, так вот и ведите себя соответственно.

Он отступил на шаг из-за моей резкости, но глаза продолжали шарить по моей фигуре.

— Ты не можешь отрицать, что между нами было что-то особенное.

— Могу и отрицаю. Между нами был секс не более! Обычный, средненький и совершенно не выдающийся. Не стройте иллюзий. И если вы ещё раз прижмёте меня к стене или посмеете прикоснуться, я напишу жалобу ректору. Вы понимаете, чем это для вас закончится?

Он побледнел, схватившись за грудь. Отступил ещё на шаг и провёл рукой по волосам и что-то явно обдумывал.

— Ты жестокая.

— Я реалистичная. Идите, удовлетворяйте своё эго где-нибудь в другом месте. Я пошла в душ.

Я развернулась и, вздёрнув подбородок, вышла из кабинета. Сердце бешено колотилось от злости. Какого хрена он себе позволяет? Я не давала повода уже много месяцев. Бесит, когда мужчины думают, что если ты переспала с ними несколько раз, то готова повторить по первому требованию. Забавно, что это работает только в одну сторону. Попробовала бы я прижать его к стене после того, как он меня бросил — так он бы искал защиту у профсоюза.

Душевая была почти пуста. Последние девчонки сушили волосы феном и переодевались. Я кивнула им, обходясь без разговоров. Открыла шкафчик, достала чистое полотенце, мыло и сменное бельё. Разделась быстро и аккуратно сложила потную форму рядом с шкафчиком и шагнула в соседнее помещение, где находились душевые кабинки.

Горячая вода обожгла плечи. Боже, она была почти кипяток, всё как я люблю. Я стояла под струями и закрыла глаза. Струи воды смывали пот, усталость, навязчивый запах парфюма мистера Дельгадо. Я повернулась, подставляя спину, и просто стояла, чувствуя, как напряжение уходит вместе с паром. Мысли наконец начали проясняться.

Я позволила себе на секунду развернуть в голове ту сцену: мокрый асфальт, дождь, фигура разворачивается плавно, как кот перед прыжком. Глаза — две чёрные дыры в мир, где нет ничего, кроме охоты. И внизу живота снова пробежал тот же предательский отклик. Моя логика презирает токсичную маскулинность, но шейка матки думает иначе. Я ощущала, как приятно напрягаются мышцы таза, как кровь приливает туда, куда не должна была приливать от воспоминания об убийстве. Я из тех, кто выбирал бы в партнёры спокойных и смирных. Голова считала всех агрессивных мужчин токсичными и непригодными для нормальных отношений. Тело же жаждало их мускулов и власти. Это разделение жило во мне всегда. В ту секунду, когда он посмотрел в мою сторону, между ног прокатилась холодная дрожь возбуждения. Это был животный отклик на опасность и силу. Это ужасная и постыдная правда. Решено! Завтра я проснусь и постараюсь убедить себя, что ничего не чувствовала. А Райан сдал зачёт и уехал к матери.

Вдруг ледяная игла воды ударила в затылок. Я дёрнулась от неожиданности и открыла глаза. Душевые были погружены в темноту. Я оглянулась вокруг и поняла — свет погас везде. Даже красный глазок вентиляции как назло потух. Только вода продолжала хлестать моё тело, теперь уже холодная. Я замерла, прислушиваясь. Ничего... Лишь тишина навалилась со всех сторон.

Пальцы сжали край полки с мылом для устойчивости. Я стояла мокрая, голая, в полной темноте.

— Пиздец, — выдохнула я в пустоту, и мой голос утонул в шуме воды, не долетев до собственных ушей.

Нокс

Утро я встретил в пустующем кабинете на третьем этаже экономического корпуса. Преподаватель уволился месяц назад, ключи от всех кабинетов в университете хранятся в административном отделе — уборщики, охранники, старшие сотрудники имеют доступ. Мне достаточно было попросить. Люди боятся отказывать, когда я стою перед ними и молчу.

Я пропустил пары. Мой ноутбук лежал на столе, экран разделён на шестнадцать квадратов городских камер. Папка на рабочем столе ждала пополнения — я назвал её «S.W.». Скриншот за скриншотом, дата и время, каждый её шаг фиксировался в моём архиве. Сэйдж Уэбб вышла из дома в восемь сорок семь. Она живёт в богатом районе с высокими заборами и зелёными лужайками. На каждом фонарном столбе там висят камеры — новые, с ночной съёмкой и поворотными механизмами. Я взломал их ещё прошлой ночью. Она вышла из калитки и остановилась, оглядывая улицу. Её голова поворачивалась медленно, зрачки сканировали пустые машины и кусты. Я видел, она ждала опасности. Мне нравилось смотреть, как она ждёт. Напряжение в её плечах, лёгкий разворот корпуса — тело готовилось бежать. Я понимал, ей было страшно. Мой член шевельнулся в штанах, я сомкнул губы, подавляя улыбку, и нажал клавишу сохранения — первый скриншот дня лёг в папку.

Она прошла пешком через весь район до университетской площади. Я наблюдал, как камеры перехватывали её фигуру — от одного столба к другому, от одного угла здания к следующему. На площади у корпуса филологии её встретил парень. Блондин, спортивный, в поло. Марк. Я знал его. Личных контактов не было, слухи о его нежной душевной организации разлетались по университету быстро, хотя люди с финансами любят свои секреты и открыто о таком не говорят. Сэйдж плюхнулась рядом с ним на скамейку. Даже через объектив камеры я различал: она напряжена. Её улыбка вышла убогой — вынужденной, натянутой. Я был уверен, она не спала. Она прокручивала в голове вчерашнюю сцену. Мою сцену.

Лекцию по древней литературе я проигнорировал — там скучно. Я переключился на коридоры, на выходы, на окна. Потом она вышла вместе с Марком и направилась в отдельное здание спорткомплекса. Я увеличил картинку. Четыре камеры в самом зале — с фокусировкой, с возможностью приближения. Там часто случаются стычки, администрация установила их как молчаливых свидетелей. Теперь они работали на меня.

Тренер. Антонио Дельгадо. Испанец с накачанным телом и масляными глазами. Он бросал на Сэйдж взгляды — тёмные, липкие, полные желания. Каждый раз, когда она приседала или наклонялась, его зрачки расширялись. Мои челюсти стиснулись так, что зубы заскрежетали. В груди поднялась волна — там не гнев и не ревность, нечто более древнее. Инстинкт собственника. Я представил, как вхожу в его кабинет, как он поднимает глаза от своих бумаг, как его зрачки сужаются. Как я беру его голову в ладони и сдавливаю медленно, под счёт. Потом. Всему своё время.

После окончания пары он окликнул её. Сэйдж пошла в его кабинет — крошечную каморку смежную с залом. Когда она проходила мимо, я увидел, как тренер поправил член в штанах. Хватит. Я вытянул воздух через ноздри, медленно, до боли в лёгких. Эта девушка принадлежит мне. Моя территория. Никто не смеет прикасаться, пугать и даже хотеть её, кроме меня. Я закрыл ноутбук и вышел из кабинета.

Спорткомплекс находился в трёх минутах ходьбы. Я вошёл в фойе — просторное помещение с пластиковыми стульями и автоматом с водой. Справа раздевалки с душевыми, слева сам зал. Из женской раздевалки вышли три девчонки. Их голоса звенели в пустом фойе.

— Ой, а я думала, они потрахаются, — сказала одна, и я стиснул кулаки.

Они заржали. Вторая поправила сумку на плече: — Сэйдж видно не очень-то хочет нашего тренера.

Третья хихикнула: — Ой, а я бы дала.

— Да ты слышала, у него в штанах член с размером мизинец, — сказала первая, и они залились смехом, прошли мимо стойки, за которой я стоял. Я замер — тень от колонны скрывала мою фигуру. Они меня не заметили.

Отлично. Она в душевой.

Я приоткрыл дверь в женскую раздевалку, скользнул внутрь. Никого. Вдоль стен шкафчики из серого металла. На одном аккуратно сложен её бардовый костюм — жакет поверх юбки, бежевый топ сверху. На скамейке лежит спортивная форма — лосины и футболка, сложенные ровно, как на витрине. Перфекционистка. Я запомнил.

Щиток освещения находился в раздевалке за углом. Я знал планировку этого здания — типовая застройка, щитки всегда в коридоре перед душевыми. Я нажал рубильник — щелчок прозвучал громко в тишине. Свет погас, и вместе с ним отключился нагреватель — вода должна была стать ледяной через несколько секунд. Я стоял в темноте, вслушиваясь в тишину. Плитка под моими ботинками влажная и липкая от мыльной пены. От неё пахло дешёвым кокосом — этот запах останется на моей одежде до вечера.

Я ждал крика. Женщины кричат, когда их обжигает ледяная вода в полной темноте. Она молчала. Я сделал шаг вперёд, во тьму, и вошёл в душевую.

Полный мрак — бетонная коробка без окон, даже отблеска от люминесцентных ламп. Мои глаза привыкли за десять секунд. Её силуэт у дальней стены. Она нащупала полотенце, обмотала тело, выключила вентиль. Другой рукой смахивала остатки воды с лица. Мокрая, вздрагивающая — вся такая беззащитная.

Она обернулась и всмотрелась в темноту. Увидела меня. Её губы раскрылись, она выдохнула с облегчением — приняла за тренера.

— Господи, Дельгадо, это уже не смешно, — в её голосе звенела злость. — Я сказала тебе, отвали.

Она шагнула в мою сторону, намереваясь пройти мимо к выходу. Я схватил её за руку резко и с силой, притянул к себе — её тело ударилось о мою грудь, мокрое и горячее после душа. Когда я притянул её, её волосы хлестнули меня по лицу — пахнущие дождём и молоком. Я втянул этот запах ноздрями, и у меня перехватило дыхание — кровь устремилась в пах так резко, что на секунду потемнело в глазах. Она замерла на мгновение и поняла.

Я не он.

Её глаза распахнулись широко, до белых ободков вокруг радужки — в них плескался узнавший меня ужас и ещё что-то дикое. Я представил, как сворачиваю её шею — позвонки хрустят под пальцами, голова запрокидывается, эти же самые глаза застывают от удивления. Мой член, уже твёрдый, дёрнулся и сильнее упёрся в её бедро через джинсы. Она почувствовала.

Я молчал. Она молчала. Тишина заполнила всю душевую, только вода капала из мёртвых труб, да её дыхание — прерывистое, с присвистом — единственный живой звук в этом склепе из кафеля.

Я знал, в её голове проносился выбор: ударить, оттолкнуть, закричать, позвать на помощь. Она взяла себя в руки — глубокий вдох я услышал, как воздух проходит через нос, и выдох.

— ...что... тебе... нужно... — каждое слово она выплёвывала как камешки. Сталь, обмотанная страхом. Глаза наполнены ужасом, голос не дрогнул. Интересно.

Я издал короткий горловой звук, похожий на смех. Мне нравилась эта игра. Я сделал резкий захват — моя ладонь сомкнулась на её горле, пальцы вдавились в кожу по бокам шеи, большой палец лёг прямо на пульсирующую артерию. Я сдавил. Достаточно, чтобы ей стало трудно дышать. Пульс бился под моим пальцем бешено, как птица в клетке. Её глаза расширились ещё сильнее.

Полотенце сползло и упало на пол. Она стояла передо мной обнажённая, мокрая, с моей рукой на горле. Ни звука. Ни слова. Ни стона. Губы сжаты, взгляд не отводит. Я признал, эта маленькая сучка не гнулась.

Я мог взять её прямо сейчас — войти в неё на мокром кафеле, пока её пульс бьётся под моим большим пальцем. Но изнасилование дочери богатой семьи создаст проблемы. Её фамилию знают, её отца знают. Замять такое сложней, чем обычное убийство. Я принял решение. Я хочу, чтобы она молилась — просила всех богов о спасении от смерти или от меня, умоляла меня трахнуть её. И когда она сломается на грани страха и отчаяния, когда её воля рассыплется в прах, я возьму её. Потому что садист внутри меня так хочет, мне так по кайфу. Её страх сделает вкус неизбежности слаще.

Я сильнее стиснул пальцы на её горле. Удовольствие разливалось по мышцам — держать её так, сжимать её жизнь в кулаке, чувствовать, как её тело отвечает на каждое моё движение — истинное блаженство. Её дыхание перехватило, глаза расширились ещё сильнее.

Я резко дёрнул её на себя, наши тела столкнулись — её грудь прижалась к моей футболке, живот к моему стояку, пальцы всё ещё сжимали шею. Я впился в её губы, а она сжала их в тонкую полосу. Я провёл языком по линии её рта. Медленно. Вкус соли и хлора с примесью кокоса. Она не разжала губы даже на миллиметр. Мои пальцы дёрнулись на её горле — мне захотелось сдавить сильнее, заставить открыть рот силой от этой боли. Я этого не сделал. Восхищение победило раздражение. Я отстранился так же резко, как и прижал. Её ноги подкосились — бессилие накрыло её волной, она упала на мокрый пол, закашлялась, схватилась за горло.

Я развернулся и пошёл к выходу. Спиной чувствовал её взгляд — прожигающий, полный ненависти и чего-то ещё, чего она сама не понимала.

— Ты... — её голос сорвался на хрип. — Ты ничего мне не сделаешь, Нокс. Я тебя не боюсь.

Я повернул голову через плечо. Её тело лежало на плитке, ноги поджаты, грудь мерно вздымается. Глаза сверкали в темноте. В них плескался страх, закованный в сталь. Слова бросали вызов. Я не ответил. Лицо осталось неподвижным, но внутри всё сжалось от удовольствия. Личный вызов. Она не знала, что только что подписала себе приговор. Я заставлю её бояться и одновременно хотеть — эту грань я буду точить каждый день. Трахну её на рубеже, где ужас перетекает в желание, где она сама уже не поймёт, чего хочет больше — жить или сдаться.

Я вышел из душевой в коридор. Сзади щёлкнул включатель — она поднялась и включила свет. Я остановился в конце коридора, привалившись плечом к холодной стене. Рядом висело зеркало в пластиковой раме. Я посмотрел в него. Мои глаза — чёрные, глубокие, без единого проблеска, как два колодца, уходящие в никуда. Мне нравилось то, что я видел. Я улыбнулся своему отражению, и оно улыбнулось в ответ.

Я достал из внутреннего кармана куртки нож-бабочку. Лезвие вылетело с тихим звоном, блеснуло под тусклой лампой на потолке. Я закатал рукав футболки на левом предплечье и приставил остриё. Один короткий росчерк — и первая буква её имени проступила алым, С — Сэйдж. Кровь выступила мелкими каплями, собралась в дорожку по изгибу буквы. Боль была острой, чистой, как укус льда. Я провёл пальцем по ранке и слизнул свою кровь. Металлический привкус смешался с кокосом с её тела. Теперь у меня есть начало. Когда я полностью допишу её имя на своей плоти, когда каждая буква вопьётся в мою кожу, она станет моей. Полностью. Без остатка.

Я сложил нож, убрал в карман, медленно опустил рукав. Я двинулся к выходу. Завтра я снова буду смотреть на неё через камеры. А она будет вздрагивать от каждого неизвестного шороха. Искать меня глазами в каждой тени. Бояться собственного отражения в тёмном окне. И с каждым днём, с каждым моим молчаливым появлением её страх будет превращаться во что-то другое. Во что-то, что она сама не сможет назвать. Я всегда буду рядом. И однажды она перестанет быть просто девушкой, которую я преследую. Она станет частью меня. Моей одержимостью. Моей вещью. Моей.

Сэйдж

Какого хрена сейчас было — вырвалось у меня, когда его фигура растворилась в темноте коридора. Всё ещё трясясь, я поднялась на ноги и параллельно нашаривала полотенце, которое предательски покинуло моё тело. Полотенце нашлось под ногами, я сгребла его и прикрылась, а сама двинулась на ощупь к месту, где раньше заметила электрический щиток. Глаза уже привыкли к черноте, и я довольно быстро добралась до рубильника. Врубила свет и зажмурилась от яркой вспышки — времени на самобичевание у меня явно не было, он мог передумать и вернуться в любой момент.

Я пулей рванула к своему шкафчику. Бордовая броня ждала меня: жакет, юбка, бежевый топ. Оделась я очень быстро, даже не вытираясь как следует. Спортивную форму затолкала в сумку и, переведя дыхание, я медленно приоткрыла дверь.

Никого. Тишина. От осознания, что я осталась одна, внутри чуть отпустило, но расслабляться нельзя ни на секунду. Я выскользнула из раздевалки и быстрым шагом направилась к выходу из спорткомплекса.

Мне было плевать на оставшиеся пары — я решила свалить домой. На ходу набрала сообщение Марку: «Прикрой меня перед профессорами, скажи, что плохо себя чувствую». Он ответил через несколько секунд смайликом и вопросом, не нужно ли чего ещё. Я отмахнулась от него эмодзи с поднятым большим пальцем, затем открыла приложение такси. Машина нашлась за три минуты.

Я выбежала на улицу, и свежий воздух ударил в лицо, но облегчения он не принёс. Такси подъехало быстро — чёрный седан, взревев, подъезжал ко мне. Я плюхнулась на заднее сиденье и откинула голову на подголовник. Водитель что-то спросил про маршрут, я на автомате назвала адрес и закрыла глаза.

Мысли смешались в ком, чувства тоже. Что это было, блядь? Его губы прикоснулись к моим, и меня словно током ударило — один короткий миг, и всё внутри перевернулось. Никто, мать твою, не смеет трогать меня, а тем более целовать без спроса. Но воспоминание о том, как его пальцы сжимали мою шею… Я провела ладонью по тому месту — кожа всё ещё горела и помнила его пальцы.

Это было самое горячее за последние несколько лет, что когда-либо случалось в моей жизни. Стоять перед ним совершенно голой, беззащитной — и чувствовать постыдное желание, от которого мне хотелось позволить ему всё, что он захочет. Но показать, как он на меня влияет, значило бы признать свою слабость и одержать поражение. А я не хочу быть слабой и уязвимой — никогда и ни за что. Я знаю, что отрицаю очевидное, и, чёрт возьми, сама не знаю, чего хочу. Хотя нет, одно я знаю точно: я хотела, чтобы он меня трахнул прямо там.

Я часто тайно мечтала о подобном, читая романы с абьюзерами и смотря жёсткое порно. Там, в безопасности моей комнаты, это было просто фантазией. Но сегодня случилось невозможное — эти фантазии встали передо мной во плоти в лице Нокса. Понял ли он, считал ли язык моего тела? Конечно, понял. Одно я понимала очень ясно: он точно не остановится, и я поёжилась от этой мысли.

Машина резко свернула в наш район. За окном поплыли знакомые ограды особняков, подстриженные под линеечку газоны. Я смотрела на них и пыталась унять дрожь в пальцах. Когда вернусь домой, попробую нарыть информацию — фотографии, хоть что-то. Я хочу знать, как выглядит человек, чьи губы оставили на мне эту горячую метку и пошатнули все мои моральные устои.

Дорога до дома заняла всего несколько минут. Я выпрыгнула из такси почти на ходу, расплатилась через приложение и взбежала на мраморное крыльцо. Открыв дверь своим ключом, влетела в прихожую и сразу метнулась на второй этаж, в свою комнату. Захлопнув дверь, я прислонилась к ней спиной, словно создавая преграду между его миром и моим.

Мне нужен холодный душ и чашка кофе, чтобы привести мысли в порядок. Спустя полчаса я стояла под струями ледяной воды, растирая кожу жёсткой мочалкой, чтобы смыть ощущения его тела и его рук на мне. Потом выпила две чашки чёрного кофе и села перед ноутбуком.

Какое же разочарование я испытала... О нём вообще нет никакой информации: ни одной фотографии, ни поста в соцсетях, даже упоминания в университетской газете. Только имя и факультет. Я со злостью захлопнула крышку ноутбука и откинулась в кресле, прикрыв глаза.

В моей голове тут же возник образ. Тень без лица в маске подошла ко мне вплотную, и я почувствовала запах его тела — тот самый, что заполнил собой мои лёгкие в душевой. По телу пробежала горячая волна. Фигура наклонилась к моему лицу, сняла маску — но лица я снова не могу разглядеть, черты расплываются и смешиваются с мраком вокруг. Губы страстно прижались к моим, резко всасывая мою нижнюю губу, а язык скользнул по ней, оставляя влажную дорожку.

— Всё, достаточно, — пискнула я вслух, резко открывая глаза и размахивая руками, словно отгоняя невидимого призрака, который поселился у меня в голове.

Я решила заняться уроками и с головой ушла в конспекты, чтобы не думать о нём. К счастью, следующие четыре часа никаких навязчивых мыслей не возникало — только древнегреческие корни, спряжения глаголов и схемы предложений.

Ближе к вечеру, когда с выполнением домашнего задания было покончено, за окном послышался знакомый рёв подъезжающего двигателя. Машина матери остановилась у подъездной дорожки, и я услышала, как передняя дверца хлопнула. Я лениво закрыла тетради и спустилась вниз.

Мама стояла в прихожей, снимая туфли на низком каблуке. На ней был тот самый бежевый атласный костюм, который она надевает на важные встречи — сегодня, видимо, были переговоры с поставщиками. Волосы иссиня-чёрные, волнистые, собраны в низкий пучок, но несколько прядей выбились и обрамляют её лицо. У мамы овальное лицо с мягкими скулами, придающими ей благородный вид. Глаза тёмно-карие, глубокие, сейчас они смотрят на меня с той смесью усталости и тепла, которую я знаю с детства, а губы тронуты нежно-розовой помадой и складываются в лёгкую улыбку.

— Привет, малая, — произнесла она устало, вешая платок на вешалку. На запястье сверкнул жемчужный браслет — её вечный талисман удачи.

Мать владеет несколькими бутиками женского белья в нашем городе с ценами по несколько тысяч баксов за комплект — там шёлк и кружево ручной работы. Она трудяга: вечно на ногах, вечно в разъездах, вечно с телефоном у уха. Мать и отец — карьеристы до мозга костей, они друг друга стоят, оба помешаны на работе и считают, что статус надо поддерживать любой ценой.

— Как прошёл день? — спросила она, проходя на кухню.

— Пойдёт, — пожала я плечами, стараясь выглядеть беззаботно, и мысленно добавила: тебе лучше не знать, какие приключения у меня случились в душевой.

— А у тебя? — спросила я, садясь за кухонный стол.

Мама открыла холодильник, достала бутылку воды и ответила с лёгкой усмешкой: — Всё как всегда — поставщики задерживают партию кружева, продавцы воруют, налоговая хочет проверку. Скука смертная.

Я улыбнулась. Для мамы «скучно» — это когда никто не пытался её обмануть как минимум дважды за день. Она сделала глоток и отставила бутылку, когда я взяла себя в руки и выпалила: — Я приняла решение насчёт машины отца, я готова взять её в пользование.

Мама замерла с бутылкой у губ, потом поставила её на стол и подошла ко мне с широкой улыбкой: — Наконец-то, Сэйдж. Сколько я тебе говорила! Твоя машина ждёт тебя в гараже, отец будет рад.

— Я знаю, — кивнула я. Хорошо, что я ещё с шестнадцати лет училась на права, в нашем штате это стандартный возраст для получения водительского удостоверения. Тогда мне просто хотелось лишней свободы и казаться более взрослой, а теперь это становится вопросом выживания.

Я была очень рада, что мама уже вернулась с работы. Когда она рядом, мне становится спокойнее. Я наблюдала за ней миллион раз: как она входит в переговорную, как смотрит на партнёров, как молчит в нужные моменты. Она не боится почти ничего, и я хочу быть такой же.

Мы поужинали вдвоём, болтая о пустяках. Мама рассказала, как одна продавщица перепутала кружево с стрейч-сеткой и пришлось перешивать целую партию. Я посмеялась, хотя мысли витали далеко. Потом я поднялась к себе в комнату, пожелав приятных снов перед уходом, и села за стол, захватив заранее свежесваренный кофе, и раскрыла ноутбук, чтобы вернуться к конспектам по античной литературе.

На экране всплыло уведомление о новом письме, я машинально кликнула, и вложение открылось само собой. В файле было видео длительностью три секунды. Я открыла его, и на нём было повторяющееся снова и снова моё лицо крупным планом: ночь, дождь, капюшон падает, и я оборачиваюсь в камеру с расширенными глазами и приоткрытым ртом, по щеке стекает вода, и на лице застыл чистый страх. Я сразу всё поняла. Сомнений нет — это Нокс.

Пульс ударил в виски так сильно, что перед глазами всё поплыло, и внутри разливалось что-то тягучее и горячее — то самое чувство, которое накрыло меня в душевой, когда его пальцы сжимали мою шею. Я смотрела на своё перепуганное лицо на экране и чувствовала, как возбуждение скользнуло вниз по телу, от щёк к животу, а потом отдалось пульсацией между ног в клиторе. Что он хочет от меня, зачем прислал это — показать, что я у него в руках, или проверить, что я сделаю?

Я проверила, и возможности ответить на письмо не было. Да и хотелось ли мне отвечать? Скорей всего нет...

Я отодвинулась от стола, обхватила себя руками. В комнате было тихо. Я снова перевела взгляд на экран, на своё испуганное лицо, которое смотрело на меня в упор, и подумала: какой будет его следующий ход и когда он снова появится из темноты?

Нокс

В пятницу вечером я понял — хватит пялиться на неё через экран. Пора встретиться лицом к лицу. Я выбрал место, где она чувствует себя в безопасности. Или хотя бы думает, что в безопасности. Библиотека. По расписанию она работала там до восьми.

Я зашёл, как всегда, беззвучно. За стойкой никого не было, как и в самом зале, лишь из дальнего угла, где рядами стоят стеллажи с юридической ерундой, доносился шорох. Я двинулся туда, прячась за секциями, и нашёл её в самом углу.

Она стояла ко мне вполоборота, водила пальцем по корешкам, бормотала что-то себе под нос. Я залип на неё. На то, как она прикусывает нижнюю губу, когда думает, что никто не видит — просто вжик, и зубки впиваются в кожу. Как поправляет выбившуюся прядь за ухо. Как иногда замирает, чувствуя мой взгляд: её голова дёргается, зрачки сканирующе шарят по сторонам, но каждый раз я успеваю смыться за угол. Она не видела меня, но нервы её были на пределе, и она явно была на стороже. Мне нравилось это напряжение, нравилось, что она чувствует меня на расстоянии.

Я развернулся и пошёл к ближайшему столу в читальном зале, сел на стул, закинул ногу на ногу и снял маску и сунул её в карман джинсов.

Закончив, она вышла с пачкой книг. Когда она шла к стойке, я ощутил спиной её взгляд — он упёрся в мой затылок, прошёлся по плечам, застрял. Я слышал её дыхание, слегка сбившееся. Запах ванили и старых страниц ударил в голову сильнее любого вискаря, и мне казалось, что я опьянён им.

Она поставила книги на свою стойку, замерла на секунду, потом резко развернулась и зашагала к моему столу. Я опустил голову, разглядывая свои пальцы, и поднял взгляд только когда она плюхнулась на стул напротив — решительная такая, вся из себя воинственная, но я видел, но я знал, что её коленки трясутся под столом.

— Что тебе нужно? — начала она и осеклась, когда наконец врубилась в мою рожу.

Я не отвёл глаз. Наоборот, впился в неё взглядом. Смотрел, как расширяются зрачки, как губы приоткрываются, как дыхание перехватывает — полный восторг. Бабы всегда клюют на мою внешность, я это знаю. Но с ней этот момент стал другим: я ощутил не просто её интерес, а почти животное притяжение, будто она готова была вцепиться в меня зубами. Мне пиздец как понравилось так на неё влиять.

Она справилась быстрее с минутным вожделением, чем я думал, и выдала с вызовом:

— Ну ты знаешь, что я видела тебя в момент убийства. Но спешу тебя уверить, я никому не скажу.

Храбрая сучка, подумал я и оскалился.

Я откинулся на спинку, заложив руки за голову, и развалился на этом убогом и шатком стуле как король. Давая ей вдоволь насладиться видом моего тела. Годы занятий боевыми искусствами сделали моё тело таким, которым я гордился — широкие плечи, жёсткие линии мышц под тканью футболки. Татуировки дополняли образ: каждая была историей, каждой я дорожил. И судя по тому, как её взгляд скользнул по моему предплечью, по шее, где виднелся край рисунка, — ей нравилось.

— Ты пялишься на меня, — сказал я спокойно, с лёгкой усмешкой, чтобы смутить.

А потом замолчал, давая ей прочувствовать, что она словно под микроскопом. Мой взгляд прошёлся по её лицу: от глаз к губам, от губ к шее, ниже — туда, где пульсирует жилка. Она не отвела взгляд, но дышать стала глубже. Я выдержал паузу ровно столько, чтобы она успела пожалеть о своей дерзости, но она перебила сама. Прикусила губу — этот её коронный жест — и выдала:

— Ну, если ты занимаешь собой всё пространство этой комнаты, то прости, не пялиться невозможно.

Мне пиздец как зашёл её дерзкий язычок. Я привык всё контролировать — эмоции, тело, ситуацию. Но здесь, глядя на её закушенную губу, я чувствовал, как контроль утекает сквозь пальцы. Вокруг нас с ребятами всегда вились девки, готовые упасть на колени по первому щелчку. С Сэйдж всё иначе. Она мечется между страхом и вызовом, и эта честность заводит сильнее любой покорности. Она стала моим наваждением, и я уже не мог сбросить её с шеи. Усилием воли я заставил себя не думать, куда ещё можно пристроить её язык.

Я улыбнулся, наклонился ближе, почти касаясь её лица:

— Мне насрать, что ты видела. Я хочу другого.

Мои пальцы непроизвольно сжались под столом от желания. И тут она резко отрубила:

— Я не трахаюсь с такими, как ты!

Она явно сказала это с вызовом, но её зрачки раздулись, и я заметил, как она провела языком по губам — непроизвольно, едва заметно.

Восторг. Пиздец. Никто никогда не давал мне такого отпора.

Ты врёшь, — сказал я, глядя ей в глаза с вызовом, и на мгновение она сбилась, опустила взгляд, и я понял — она знает, что меня не обмануть.

Она резко встала, развернулась спиной и зашагала к стойке. Боже, какая же глупая. Никогда не поворачивайся к хищнику спиной — он сделает свой прыжок раньше, чем ты успеешь пикнуть.

Я подлетел за секунду. Прижал её грудью к столу, заломив руки за спину: одной ладонью перехватил оба запястья у поясницы, второй задрал подол её юбки-карандаш. Она дёрнулась, но я надавил телом, чувствуя, как напряглись её ягодицы. В какой-то момент её пальцы, которые до этого царапали мои руки, расслабились. Ладонь легла плашмя — будто сдалась. Она сама не заметила этой перемены. А я заметил. И улыбнулся внутрь самого себя.

Я посмотрел на её оголённую часть тела... Боже, на ней были чёрные кружевные чулки и трусики в комплект. Я резко дёрнул резинку трусов, и ткань треснула, расходясь по швам. Отбросил лоскутья в сторону, оставляя её обнажённой ниже талии, только чулки остались. Она пыталась отбиваться, дёргать бёдрами, но мне было плевать. Сейчас важно только то, что хочу я. А я хотел поиграть — показать ей неизбежность.

Я расстегнул ширинку, достал член, уже налитый кровью от одного вида её округлой попки, и медленно размазал влагу с головки между её ягодиц, провёл по ложбинке туда, откуда уже тянуло жаром. Она сжала с силой бёдра, но при этом всё её тело дрожало.

Я направил головку к её влагалищу, слегка погрузился в её влагу — ощущение обожгло, и я чуть не кончил на месте. Но я остановился. Сделал паузу, прикрыл глаза, собирая волю в кулак, потом снова размазал смазку по ложбинке, дразня и себя, и её.

Она задвигалась подо мной — чтобы вырваться, но я прижал к столу её сильнее. Я слышал её дыхание, чувствовал, как бёдра подаются навстречу. Не сейчас. Я не возьму тебя сейчас.

Я отстранился резко, взял её за шею, развернул к себе лицом к лицу и произнёс, разделяя слова паузами:

— Запомни это лицо, Сэйдж. Оно будет сниться тебе в кошмарах. Это лицо человека, который будет трахать тебя тогда, когда и где я захочу.

И прижался к её губам — коротко, жёстко, ставя печать неизбежного.

Вышел из библиотеки быстрым шагом, не оглядываясь. Я знал, что она осталась стоять там, прижимая пальцы к губам. Хотелось вернуться и посмотреть на её лицо, но я сдержался. В следующий раз она сама сделает шаг. Я поставлю её в такие условия, где единственный выход — прийти ко мне.

На улице ночной воздух обжёг лёгкие. Я расстегнул верхнюю пуговицу футболки, посмотрел на свои пальцы — они дрожали от сдерживаемого возбуждения. Я провёл большим пальцем по своим губам — там всё ещё оставался вкус её губ.

Я не собирался бороться с этими ощущениями. Впервые в жизни мне нравилось, когда что-то выходило из-под контроля. Впервые в жизни я чувствовал, что дышу.

Сэйдж

После той библиотечной сцены прошло несколько дней. Сегодня суббота, и я стараюсь не думать о том вечере. Память цепляется за детали, но я задвигаю их подальше, как штору, через которую не видно света. Утро принадлежит мне, и я беру своё.

Проснулась я с мыслью: сегодня заеду к матери в салон. Мне нужно новое бельё, я откладывала этот поход уже почти неделю. Мать владеет сетью магазинов — любой комплект становится моим бесплатно, достаточно улыбнуться и сказать спасибо. А ещё завтра благотворительный вечер, и я до сих пор не выбрала платье. На той же улице, где салон матери, есть магазин вечерних нарядов. Я давно откладывала этот момент, но сегодня самое время — сначала бельё, потом платье. Я живу без желания заводить питомца, но это утро готовит мне встречу, о которой я пока не догадываюсь.

Встаю с кровати, волосы падают на поясницу — они росли три года, и каждый раз, когда я их распускаю, чувствую этот знакомый вес. Лёгкая футболка, джинсы с потёртыми коленями, кроссовки на толстой подошве — одежда не отвлекает, она просто есть.

Спускаюсь в гараж. Там стоит новая машина, красная, с хищным изгибом капота, блеск отражает тусклый свет лампы. Отец подарил её на прошлый день рождения, и я до сих пор горжусь этим подарком — не ценой, а тем, что он наконец услышал меня. Сажусь за руль, кожа сиденья холодная, поворачиваю ключ — двигатель отзывается ровным урчанием, и оно отдаётся в груди как знакомая басовая партия.

Нажимаю кнопку плеера. Рок течёт из динамиков плотной волной, гитарный рифф царапает тишину салона, голос срывается в крик. Я подпеваю свободно, отбивая ритм ладонью по рулю. На трассе пусто, только фонари мелькают за окном. Машина и я — единое целое, лёгкое послушное движение.

Я сворачиваю на заправку перед мостом. Стрелка бензина ещё выше красной черты, но мне хочется выйти, купить воды и услышать тишину без музыки. Стеклянные двери разъезжаются с писком, внутри жёлтый свет, полки с чипсами, запах дешёвого кофе из автомата. Продавец лениво поднимает голову от телефона.

— Полный бак и бутылку воды.

Мой голос звучит громко в этом сонном пространстве. Продавец кивает и выходит к колонке. Я плачу за воду, откручиваю крышку и делаю два глотка. Вода холодная, с привкусом железа, она приятно стекает по горлу.

Выхожу на улицу. Пистолет шипит, воздух пахнет озоном и нагретым асфальтом. Сквозь этот запах я слышу мяуканье — жалобное, тонкое, дрожащее, будто кто-то плачет в кустах у забора. Ставлю бутылку на капот и иду на звук. Ветки дикой смородины цепляются за джинсы, листья шуршат, осыпая кроссовки сухой пыльцой.

Приседаю на корточки. Волосы соскальзывают с плеч вперёд, кончики касаются прохладной травы, холод пробирается до кожи головы. Зову: «Кыс-кыс-кыс». Голос становится громче, в нём появляется требовательная нотка. Я снова зову и протягиваю руку ладонью вверх — раскрытую, готовую принять любой вес.

Из листвы высовывается маленькая серая мордочка. Глаза огромные, жёлтые, с вертикальными щёлками зрачков. Котёнок смотрит на меня, будто решает, можно ли доверять. Он делает шаг, второй, трётся носом о мои пальцы, потом обнимает их тонкими лапками. Я чувствую тепло подушечек, мурлыканье — сломанный моторчик завёлся и затихает, завёлся снова. Жаркая волна поднимается от груди к горлу. Осторожно поднимаю котёнка — он весит почти ничего, рёбра прощупываются под шерстью, тонкие как спички. Котёнок тычется в запястье, лижет кожу шершавым языком, и по спине бегут мурашки.

Иду обратно в магазин, прижимая его к себе. Переступаю порог, и из-за кассы раздаётся возмущённое:

— Девушка, вход с животными строго воспрещён!

Поднимаю голову — продавец уже не листает телефон, он смотрит на меня поверх очков. Я прохожу мимо, бросая на ходу: «Я на минуту». Он становится частью фона, как стеллаж с чипсами. На полках с кормами останавливаюсь, смотрю на этот серый комок в своих руках и тихо говорю: «Ну что, покормим тебя, чудовище». Котёнок моргает жёлтыми глазами, и я беру с полки два паучка жидкого корма и пластиковую тарелку.

Возвращаюсь к кассе. Продавец хмурится, но пробивает товар.

— Ваша сдача, — бросает он сухо.

— Оставьте себе, — отвечаю я, забираю покупки и выхожу.

За углом магазина валяется пустая картонная коробка из-под оборудования — чистая, без пятен. Беру её. Возвращаюсь к кустам. Ставлю коробку внутрь, открываю паучок, вываливаю паштет на тарелку.

Котёнок спрыгивает с моих рук и набрасывается на еду. Его хвост дрожит, уши прижаты к голове — жадность захлёстывает его целиком. Я глажу спинку, шерсть мягкая, но сбитая колтунами, под пальцами ходят позвонки. В животе что-то щёлкает — я знаю этот щелчок, тело говорит «да» раньше, чем голова додумывает. Забираю. Домой. В тепло. У меня появится друг — голодный и доверчивый.

Наклоняюсь к котёнку, волосы падают на картонку, закрывая нас с двух сторон. Шепчу ему в ухо: «Ешь, мой хороший. Я вернусь за тобой быстрее, чем ты доешь эту тарелку». Он даже не поднимает головы, только хвост дёргается.

Достаю телефон, пишу матери: «Планы изменились, я не приеду сегодня за бельём и платьем. Выбери платье для меня сама на завтрашний вечер. Я доверяю твоему вкусу». Ставлю сердечко. Убираю телефон в карман, сажусь в машину. Еду в Волмарт. Сорок минут туда, сорок обратно — я смотрю на часы на приборной панели каждую минуту.

На парковке Волмарта паркуюсь криво, влетаю в двери. Кондиционер ледяной, моя разогретая кожа покрывается пупырышками. Тележка скрипит колёсами, я толкаю её в отдел для животных. Переноска — пластиковая, синяя, с металлической дверцей. Лоток с высокими бортиками, два мешка наполнителя с запахом яблока. Две пачки сухого корма для котят — с курицей и индейкой. Игрушки: мышка на верёвочке, мячик с бубенчиком, кольцо с перьями. Лежак мягкий, цвета мха. Гружу всё в машину, раскладываю на заднем сиденье. Переноска сидит на пассажирском пустая, с распахнутой дверцей.

Завожу мотор и возвращаюсь на ту же заправку.

Коробка стоит на том же месте. Тарелка внутри пустая — вылизана до блеска. Опускаюсь на корточки, трогаю рукой картон заглядывая под куст. Пусто. Обхожу забор, заглядываю за мусорный бак, под лестницу заправочной станции. Зову тихо: «Кыс-кыс». Тишина. Только ветер в листве да далёкий гул фуры.

Поднимаюсь, отряхиваю колени и шепчу одними губами: дура, надо было взять его сразу. Внутри живёт надежда, что его забрали и он попал в хорошие руки. Филолог во мне знает: надежда не требует доказательств, она просто есть.

Закрываю переноску — щелчок выходит глухим. Оборачиваюсь перед отъездом в сторону где оставила котенка: кусты колышет ветер, и это единственное движение вокруг. Если кто-то успел забрать котёнка раньше, значит, ему повезло. Буду надеяться, что он не в мусорном баке, а у тёплой батареи.

Сажусь за руль, выезжаю на трассу. В салоне тихо, музыку совершенно не хочется включать. Котёнка уже не забрать, и сидеть на заправке до вечера нет смысла. Мельком бросаю взгляд на часы, время ещё есть, даже обед не прошёл — успею и с матерью пообедать, и платье выбрать. Она всегда знает, что мне идёт. Набираю её номер, нажимаю вызов.

— Мам, я передумала. Встречай, я еду к тебе. Пообедаем вместе, а потом поможешь мне с платьем.

 Сэйдж

Я нажимаю «отбой» и выезжаю со стоянки заправки. Руки ещё помнят холод картонной коробки, в которой лежал паштет для котёнка, но я заставляю себя думать о другом. Мать ждёт, и я не хочу приезжать с этим лицом.

Через полчаса я уже сижу в уютном французском бистро недалеко от её магазина. Мама выбирает столик у окна, заказывает салат с креветками и белое вино. Я беру ризотто с грибами и рассказываю, что утром ездила на заправку, но замолкаю на полуслове — горло сдавливает. Мама не замечает, она увлечена рассказом о новой коллекции белья: кружево из Лиона, шёлк от поставщика, которого она перехватила у конкурентов.

Я киваю, пью вино и благодарна ей за эту обычную болтовню. Она не лезет в мои дела, не спрашивает, почему я передумала и приехала. Просто есть, смеётся над продавщицей, которая не смогла отличить бразильские трусики от стрингов, и в какой-то момент внутри меня становится легче.

После обеда идём в магазин вечерних платьев. Мать ходит между вешалками, цокая каблуками по мраморному полу, и через десять минут подаёт мне изумрудное чудо. Я меряю — сидит как влитое. Продавщица ахает, мать самодовольно улыбается. Я плачу картой, забираю платье и туфли в тон, и мы прощаемся до завтра.

Около четырёх часов дня я возвращаюсь домой. Солнце уже клонится к закату, и лучи падают на капот красной машины, превращая её в пылающий слиток. На заднем сиденье лежат несколько пакетов, но самый главный — с платьем — я везу на переднем пассажирском, пристёгнутое ремнём, как ребёнка.

Платье изумрудное, цвета морской волны в самый разгар лета, атласное, с блеском, который переливается при каждом движении. Облегающий силуэт, глубокий вырез, тонкие бретели, асимметричный лиф с драпировкой и вырезом на талии — я влюбилась в него с первого взгляда в магазине, когда мать сказала: «Это твоё». Нижняя часть платья плотно обхватывает бёдра, а сзади спадает длинный шлейф-капюшон, который будет волочиться по мраморным полам благотворительного зала. Туфли в тон — лаковые лодочки на высоком каблуке, с острым носом и тонкой пряжкой.

Паркуюсь в гараже, беру пакеты и захожу в дом. В прихожей меня встречает прохлада кондиционера и запах лилий — мама любит ставить их в вазу на консольном столике. Сую ключи в карман джинсов и поднимаюсь на второй этаж.

В спальне вешаю платье на плечики и цепляю на дверцу шкафа, чтобы домработница завтра утром отпарила его. Ткань струится, переливается, и я на секунду замираю, разглядывая её. Потом достаю туфли из коробки, аккуратно ставлю их в открытый шкаф, на полку к другим туфлям на высоком каблуке — тем, что я надевала всего раз в жизни. Они смотрятся как экспонаты в музее: красивые, но бесполезные. Теперь у них появилась подруга.

Переодеваюсь в домашнее — шорты и старую растянутую футболку с принтом рок-группы — и спускаюсь на кухню. Машина для кофе стоит на столешнице, чёрная, блестящая, с ручкой, нагретой от недавнего использования. Засыпаю зёрна, нажимаю кнопку, и через минуту в чашку течёт густая тёмная жидкость с плотной пенкой. Кофе пахнет шоколадом и корицей.

Сажусь за кухонный стол, обхватываю чашку ладонями и делаю первый глоток. Горячо, горчит, но это именно то, что нужно после часов блуждания по магазинам. На душе спокойно и даже радостно — завтра вечер, красивое платье, люди в смокингах, музыка, танцы. Я давно не была на таких мероприятиях. Можно будет выпить шампанского, посмотреть на старых знакомых и почувствовать себя красивой. Для себя любимой.

Телефон на столе вибрирует. Беру его — сообщение от службы доставки: «Ваша посылка будет доставлена сегодня в 17:00. Сможете принять?» Странно, ведь я ничего не заказывала. Но отвечаю быстро: «Да, жду». Время на часах — без пятнадцати пять. Допиваю кофе, ополаскиваю чашку под краном и выхожу на крыльцо.

Солнце уже не такое яркое, за горизонтом собираются лиловые тучи. Воздух тёплый, с запахом нагретой листвы и бензина от проезжающих мимо машин. Через пару минут к воротам подъезжает белый фургон с логотипом курьерской службы. Из него выпрыгивает парень в синей форме, с планшетом в руках.

— Сэйдж Уэбб? — спрашивает он, сверяясь с экраном.

— Да, это я.

Он идёт к фургону и возвращается с небольшой коробкой, обёрнутой в коричневую бумагу. Смотрю на неё — размером с обувную коробку, но легче. И что-то меняется в воздухе — едва уловимый химический запах, похожий на тот, что остаётся после уборки в больничной палате. Я списываю его на выхлопные газы.

— От кого? — спрашиваю я, принимая посылку.

Парень пожимает плечами: — Адрес отправителя не указан. Заказ оформлен сегодня утром, доставка день в день. Кто-то спешил.

Достаю из кармана шорт две купюры и протягиваю ему: — Сдачи не надо.

Он благодарит, садится в фургон и уезжает. Я остаюсь на крыльце с коробкой в руках. От кого? Может, Кети решила порадовать?

Захожу в дом, медленно поднимаясь в спальню. Решаю распаковать коробку на письменном столе у окна — там больше света и удобнее резать.

Сняв коричневую бумагу, я вижу, что коробка выглядит как праздничный подарок — бумага с золотыми звёздочками, перевязанная алой лентой. Развязываю бант, сдираю бумагу. Под ней — обычная картонная коробка, но обмотанная плотной голубой стрейч-плёнкой. Слой за слоем, как будто кто-то решил спрятать содержимое от посторонних глаз.

Усмехаюсь про себя. Я видела такие приколы на ютубе — люди дарят подарки, замотанные в километры скотча и плёнки, чтобы получатель мучился, распаковывая. Кто-то видно решил пошутить.

Открываю ящик прикроватной тумбочки, где всегда лежат мои любимые ножницы — острые, с чёрными ручками, как всегда на своём месте. Беру их, возвращаюсь к столу и начинаю вскрывать коробку. Разрезаю плёнку, отгибаю края. Внутри — ещё один слой пузырчатой упаковки. Вздыхаю, откладываю ножницы и разрываю её руками.

И тут же замираю.

Из всех греческих и латинских корней, которые я учила четыре года, в голове остаётся один. Это слово — просто глухое, матерное БЛЯДЬ.

В коробке лежит котёнок, тот самый, с заправки. Я узнаю его сразу же. Шёрстка сбилась колтунами, тельце окоченело, лапки поджаты. Кто-то вспорол ему живот — длинный аккуратный разрез от груди до паха, внутри пусто, ни кишок, ни крови. Котёнок вымыт, шкурка чистая и пахнет той самой химией, которую я учуяла на крыльце.

На груди котёнка, придавленная его лапкой, лежит записка, напечатанная на белом листе, без подписи: «Теперь он навсегда твой».

Тошнота подкатывает к горлу мгновенно, жаром и кислым привкусом. Отшатываюсь от стола, закрываю рот рукой. Ножницы падают на пол, но я не слышу их звона, коробка остаётся на месте. Я не хочу к этому прикасаться, не хочу больше смотреть. Рвотный рефлекс подкатывает сильнее, и я бросаю всё и бегу в ванную.

Падаю на колени перед унитазом, и меня выворачивает раз, другой, пока в желудке не остаётся ничего, кроме желчи.

Сижу на холодном кафеле, прижимаясь лбом к краю чаши, и трясусь. Потом нахожу в себе силы и встаю, подхожу к раковине, открываю кран и умываюсь. Ледяная вода приятно обжигает лицо, смывая пот и слёзы. Быстро вытираюсь полотенцем, смотрю в зеркало — на меня глядит бледная, растерянная девушка с красными глазами.

Помедлив немного, я возвращаюсь в спальню. Ножницы валяются на полу раскрытыми, как две острые челюсти. Склоняюсь, поднимаю их, механическим движением захлопываю лезвия. Потом хватаю коробку, пулей вылетая из комнаты, спускаюсь по лестнице, пропуская некоторые ступеньки. Выбежав на улицу, бросаю коробку в мусорный бак за гаражом. Она с глухим звуком ударяется о дно бака, и я резко захлопываю крышку, ограждая себя от столь неприятного сюрприза.

Стою, опираясь на холодный металл бака, и тяжело дышу. В голове шумит, пульс бешено стучит в висках, но я заставляю себя дышать ровно.

Мысли путаются. Кто? Зачем? Кому понадобилось так со мной шутить? Врагов у меня нет, я не лезу в чужие дела, не ссорюсь с однокурсниками. Единственный, кто мог бы… Нокс. Но зачем ему это? Какое ему дело до какого-то котёнка?

Вспоминаю его лицо в библиотеке, его прикосновения, его слова. Он манипулятор, садист, ему нравится играть со мной. Но убивать беззащитное животное — это слишком даже для него. С другой стороны, я знаю, что он убил человека — Райана — своими руками. Значит, для него нет границ.

Но посылка пришла сегодня утром, он не мог знать, что я поеду на заправку, ведь это и для меня было спонтанным. Не мог знать и о моём знакомстве с этим котёнком. Если только он не следил за мной постоянно. Эта мысль заставляет кровь стынуть в жилах, и по спине проносится озноб.

Трясу головой. Точно не он. Слишком мелко и очень мерзко — безумно мерзко. Сомнения остаются, глубоко внутри, как заноза, которую нельзя вытащить.

Иду обратно в дом, запираю дверь, поднимаюсь в спальню. Сажусь на кровать, обхватываю колени руками. Платье всё так же висит на дверце шкафа, переливается изумрудным блеском, но теперь я смотрю на него без прежней радости.

На столе остались обрывки упаковочной бумаги, пузырчатой плёнки и ленты. Сгребаю их, выбрасываю в мусорную корзину. Даже когда внутри всё разорвано, руки помнят о нужном порядке и чистоте. Сдуваю невидимую пыль со столешницы. Бессмысленно, но по-другому не могу.

Завтра я надену это платье, улыбнусь и выпью шампанское, как будто сегодняшнего дня и не существовало. Нельзя показывать слабость. Нельзя, чтобы родители знали — они начнут паниковать, вызовут полицию, начнут копать, а вдруг это правда Нокс? И что тогда? Вляпаюсь в историю, из которой не выберусь.

Я останусь одна с этими мыслями. И буду ждать следующего шага.

Нокс

19 лет назад

День выдался очень‑очень плохой. Даже для меня. А у меня почти всегда плохие дни.

Отец с утра велел сесть на шпагат — ноги в стороны, пятки прижаты к стене, спина прямая. Я сидел, а всё тело болело так сильно, что слёзы сами капали на пол. Отец стоял рядом и считал по‑японски, а я повторял: ичи, ни, сан, си, го… Я сбивался, потому что боль мешала думать. Тогда он начинал громко хлопать — каждый хлопок колотил по затылку, и становилось ещё труднее считать.

— Держи, — говорил он тихо. — Воин терпит. Воин слёзы не льёт.

Я вытирал лицо плечом. Если заплакать, дальше будет только больнее.

Потом мы били по груше. Отец примотал к ней старые газеты, и я бил кулаками, чтобы газеты порвались. Кожа на костяшках лопнула, выступила кровь — красная, как краска из тюбика. Отец дал бинты и сказал: «Замотай сам». Я замотал криво, но замотал.

Когда я совсем выбился из сил и лёг на маты, глядя в потолок, отец принёс розги — тонкие гибкие прутья из сада. Я уже знал, как они свистят перед ударом. Первый раз я вздрогнул и закричал. Второй раз закусил губу и сдержал крик. На третий раз просто сжал зубы и решил: не издам ни звука. Отец отсчитал десять ударов. Потом посадил меня на корточки, руки вперёд, и велел сидеть целый час.

— Думай, — сказал он, — почему ты слабый.

Я сидел и думал. Я слабый, потому что плакал на растяжке. Потому что плохо бил по груше. Потому что неправильно держал палочки за ужином.

Отец хочет, чтобы я стал воином. Сначала мне эта идея нравилась. У воина есть меч, он никого не боится, все его слушаются. Отец говорит: если тренироваться каждый день, я вырасту сильным и смогу защищать то, что мне дорого. Однажды я спросил: «А что мне дорого?» Он не ответил, только погладил меня по голове. Почти ласково, но я не расслаблялся — после ласки всегда что‑нибудь болит.

Мы живём в большом чёрном доме на холме. Отец построил его сам — из стекла и бетона, чтобы никто не подкрался незаметно. В доме много оружия. Я знаю, где лежат пистолеты, где ножи, а где катана. Она самая красивая. Папа по крови японец, и раньше он был якудзой. Я не очень понимаю, кто это, но отец говорит: якудза — это очень круто. Якудза ничего не боятся, они решают всё по‑своему. Когда вырасту, я тоже хочу стать якудзой.

Моя мама — американка. У неё светлые волосы и голубые глаза, прямо как у куклы из магазина. Отец часто называл её «американской шлюхой». Я не знал, что означает это слово, но оно звучало зло, как шипение змеи. Он стоял над ней и рассказывал, какая она плохая: не умеет готовить, не убирает дом, не уважает его традиции. Она плакала. Мне было жалко её, но отец говорил: её слёзы — это притворство, она только делает вид.

Один раз я спросил: «Папа, а почему ты злишься на маму?»

Он сел на колено, взял меня за плечи и сказал спокойно: «Она делает плохие вещи. А плохих людей нужно наказывать, чтобы они исправились».

Я кивнул. Папа всегда прав. Если он говорит, что мама плохая, значит, так и есть. Она заслужила наказание. Я сам видел, как он бил её ремнём или розгами — так же, как меня. Мама кричала, просила прощения, а он не останавливался, пока она не замолкала. Я смотрел из‑за угла и чувствовал: это правильно. Потому что боль — лучший учитель. Она научила меня сдерживать слёзы и терпеть. Она и маму научит.

Я понял: отец всегда прав. Другого не дано.

Вечером мы ужинали. Отец сидел во главе стола, я — слева от него. На столе стояли мисочки с рисом и рыбой, палочки — деревянные, гладкие. Вилками пользоваться нельзя. Отец говорил: «Мужчина ест палочками. Как японец. Как воин». Рис сыпался, рыба падала обратно в миску, пальцы меня не слушались. Отец терпеливо показывал, как правильно держать палочки, как сжимать, как поворачивать запястье. Каждый раз, когда я ошибался, он щипал меня за ухо. И это было просто напоминанием и предостережением. Я быстро научился. Боль, правда, лучший учитель.

— Молодец, — сказал отец, когда я поднёс кусочек рыбы ко рту и не уронил. Это была похвала. Я улыбнулся.

Отец вытер губы салфеткой и вышел в гостиную. Я услышал, как открылся шкаф, потом его шаги обратно. В руках он держал катану. Моё сердце заколотилось. «Подержи», — сказал он и протянул её мне. Мои руки задрожали, деревянная рукоять врезалась в ладони. Катана оказалась такой тяжёлой, что я чуть не выронил — но удержал. Лезвие блестело, пахло кожей и маслом. Внутри расползалось горячее, радостное чувство. «Этим мечом я убиваю врагов, — сказал отец тихо, наклоняясь ко мне. — Скоро ты тоже будешь убивать». Я только кивнул — слов у меня не осталось. Отец забрал катану, улыбнулся и погладил меня по голове.

Казалось, день завершился прекрасно, но мама его испортила!

Она вернулась очень поздно. Хлопнула входная дверь, потом шаги по коридору. Отец положил палочки, они стукнули о стол, и он вышел из кухни. Я остался сидеть, смотрю на дверь и боюсь пошевелиться. Я слышу их голоса — сначала тихие, мамин усталый голос и отцовский жёсткий, как железо. Потом голоса становятся громче. Мама говорит что‑то про «подышать», отец называет её плохим словом. Потом он говорит ещё одно слово — «любовник». Я не знаю, что оно значит, но сразу чувствую: оно очень страшное, потому что после него мама заплакала.

— Ты опозорила меня перед людьми, — доносится до меня голос отца. — Ты опозорила моего сына.

Всхлипы мамы. Потом тишина. Такая тишина бывает перед смертью. Я замираю и едва дышу.

Отец возвращается на кухню. Он смотрит на меня — лицо его спокойное, словно перед тренировкой. Он говорит по‑японски: «Нокс, кой». Иди сюда. Я встаю, оставив палочки на столе, и иду за ним.

В гостиной мама стоит на коленях. От неё пахнет страхом — я знаю этот запах, он появляется перед тем, как отец начинает бить. Отец пахнет потом и табаком. И ещё откуда‑то тянет железом, как из старого ржавого крана. В руках отца моя любимая катана. В тусклом свете лампы лезвие светится как волшебное. Мама поднимает голову, видит катану и застывает. Её глаза становятся круглыми и белыми по краям — прямо как у той куклы, которую я видел в магазине.

Отец подзывает меня ближе. Я встаю совсем близко — так, что вижу маленькую жилку, которая бьётся на маминой шее. Её лицо всё в слезах, тушь размазалась, губы трясутся. Отец говорит, глядя на неё, но обращаясь ко мне: «Смотри, как наказывают шлюху».

Он заносит катану за спину — красиво и плавно, как учил меня махать деревянным мечом. И в один миг опускает вниз.

Лезвие входит в живот. Мягко, почти без звука. Только всхлип — мамин ли, или воздух так вырвался — и следом красный фонтан. Кровь хлещет широкой струёй, заливает пол, пачкает отца, пачкает меня. Из раны начинают выпадать внутренности. Они выходят медленно, плавно, толкая друг друга. Мне кажется, это похоже на Ниагарский водопад. Я видел картинку в книжке про водопад, а рядом было написано: это одно из самых красивых мест на земле. А здесь, на ковре, который уже стал красно‑чёрным от крови, мой собственный водопад. Мамин. Я смотрю не отрываясь, как он течёт, как пульсирует.

Мама тоже смотрит туда же — вниз, на свой живот. Потом её глаза застывают, и она медленно заваливается на бок, падает лицом в пол. Теперь она просто туша, как курица, которую однажды разделывала кухарка.

Отец плюёт на её тело и говорит: «Вот и всё».

Потом поворачивается ко мне. Я смотрю на него, он на меня. Я жду, что он скажет. Он спрашивает: «Ты понял?» Я киваю. Я понял: плохих людей наказывают. Мама была плохой. Папа поступил правильно.

Странно, но мне стало легко. Как будто с меня сняли тяжёлый рюкзак, который я носил целый день. Наконец‑то в доме будет тихо. Наконец‑то я смогу спокойно спать. Наконец‑то отец не будет кричать по ночам.

Отец улыбается — чуть‑чуть, только уголками губ — и снова гладит меня по голове. «Ты вырастешь сильным. Я сделаю из тебя воина».

Я верю ему. Думаете, это был первый раз, когда я увидел убийство? Нет. Не первый. Я уже видел смерть раньше. В прошлом году отец привёл в дом чужого дядю. Дядя встал на колени и плакал громче мамы, просил пощады. Отец сказал мне: «Смотри и запоминай». А потом отрубил ему голову. Голова покатилась по полу, как мячик, только не отскакивала. Мне тогда стало смешно — мячик, который не подпрыгивает. Отец вытер лезвие о простыню и сказал: «Никогда не проси пощады. И не давай её». Я запомнил. С тех пор я ни разу не просил пощады. Ни когда болели руки, ни когда розги раздирали кожу.

А сегодня случился мамин водопад. Самый красивый из всех, что я видел.

Я хотел пойти в свою комнату. Но сначала, пока отец вытирал катану тряпкой, я подошёл к луже крови на полу. Опустил палец, поднёс к лицу. Пахло медными монетками. Я лизнул его — на вкус железо и соль, как жидкие сухарики. Потом вернулся в свою комнату и лёг на кровать, крепко зажмурился, чтобы скорее увидеть водопад во сне, и уткнулся носом в подушку.

Ночью мне приснился водопад. Настоящий, с голубой водой и радугой. Я стоял на краю обрыва и смотрел вниз, и мне было очень хорошо. Я проснулся, пока ещё было темно, в доме было совсем тихо. Я полежал, глядя в потолок, и подумал: «Завтра папа будет мной гордиться». Закрыл глаза и представил себя взрослым — воином с катаной в руке, и как передо мной падают плохие люди. Мне стало очень‑очень хорошо.

Утром я спустился в гостиную. Ковра уже не было. Пол блестел от чистоты, ни одного пятнышка. Маму я больше не видел. На кухне стояла тарелка с рисом и рыбой, а рядом лежали новые палочки — подарок от отца. Я сел есть.

Спасибо, папа. За науку. За правду. За самый красивый водопад.

Нокс

— Ну что, готов?

Хантер врывается в холл, уже при полном параде — чёрный смокинг, бабочка, волосы зализаны назад. Выглядит так, будто собрался на охоту за богатыми вдовами, а не на благотворительный вечер.

Закатываю рукава белой рубашки до локтей, не поднимая взгляда. Слышу его голос, но пропускаю мимо ушей.

— Как же я тебе завидовал, что ты жил один раньше, — доносится сквозь шум в голове. Несёт какую-то чушь, даже не замечая, что я не слушаю. — Есть свои прелести в жизни с девушкой, которая скоро меня сожрёт с потрохами. Знаешь, Лив — та ещё сучка. Но когда я о ней думаю, у меня начинает вставать.

Закатываю глаза. Пытаюсь вспомнить, почему до сих пор не прикончил этого болтуна, но вовремя соображаю: мы лучшие друзья. А друзья не убивают друг друга. По крайней мере, не в прихожей перед выходом.

— Заткнись, а то выбью из тебя всю дурь, — бросаю в ответ, и он на секунду замолкает.

Поворачиваюсь к зеркалу. Чёрные брюки сидят идеально — подчёркивают ноги, которые годами гоняли по восемь километров в бронежилете. Белая рубашка накрахмаленная, с длинными рукавами, которые я закатал по локоть. В отражении вижу вполне нормального человека. Слишком нормального для того, кто за эти дни добавил ещё одну букву ее имени. Теперь их две — С и Е. Они ноют под тканью, не давая о ней забыть.

Дресс-код — единственная причина, по которой я не надел футболку с коротким рукавом. Но сегодня вечером я всё равно буду выделяться — внутри меня натянуто до предела, и что-то тёмное хочет наружу, пройтись по этому залу. В зеркале я вижу человека в костюме, который готов сорвать с себя эту шкуру.

Закрываю глаза, представляя её образ. Сэйдж. Она будет там. Её родители — спонсоры, семья Уэбб каждый год платит немалые суммы за место в списке приглашённых. Значит, сегодня я точно увижу её.

Поднимаю взгляд — Хантер уставился на мои волосы с видом оценщика породистого скакуна.

— Тебе не мешало бы подстричься, а то выглядишь как жуткий призрак.

Зарываюсь пальцами в волосы и взлохмачиваю их ещё сильнее. Моя привычка — перед выходом убедиться, что я выгляжу именно так, как мне нравится. Немного пугающе.

— Идём, — бросаю резко.

Тачка Хантера блестит на подъездной дорожке. Забираюсь на переднее пассажирское, прислоняюсь виском к холодному стеклу и смотрю, как за ним расплываются огни города. И этот подонок снова начинает болтать.

— Сегодня вечером Кейна и Рида не будет — они решают свои проблемы. У них, видимо, дела поважнее, чем выгуливать пиджаки перед старушками с бриллиантами. О! И Лив дадут слово — она скажет какую-то скучную речь о сиротах или бездомных животных.

Перевожу взгляд на Хантера. На первый взгляд — парень, которого приручила эта дрянная девчонка: мягкий, улыбчивый, почти безобидный. Но я помню его лицо две недели назад. Мы загоняли в угол банду ублюдков, которые посмели сунуться на нашу территорию. Хантер держал одного за горло, и в его глазах горело холодное удовольствие от власти — такое же, как у меня. Он кайфовал от контроля. От того, что жизнь человека в его руках. Сейчас он говорит о Лив, и голос становится мягче. С нами он один, с Лив — другой. Кейн и Рид точно так же натягивают маски. Разные лица для разных людей. Все... кроме меня.

Я ношу одно лицо всегда. Сегодня вечером я не собираюсь его менять.

Мы мчимся по вечернему городу. Фонари редкие, их свет пролетает мимо и тонет в темноте. Я готов делать вид, что я почти нормальный — улыбаться, кивать, пить шампанское. Смотреть на людей, которые понятия не имеют, кто стоит рядом с ними. Или просто делают вид, что не понимают.

Здание нас встречает массивными дверями и фойе с колоннами. Охранники в наушниках, женщины в вечерних платьях, мужчины в смокингах. Проходим стойку регистрации без проблем — каждый год корпорация, которой заправляют отцы наших семей, отваливает кругленькую сумму на эту благотворительность. Наши имена в списках напечатаны золотыми буквами.

Главный зал просто огромен. Люстры льют мягкий свет, пол блестит, отполированный до зеркального состояния. Сотни людей — говорят, смеются, перебирают бокалы. Обвожу взглядом толпу и нахожу её почти сразу.

Сэйдж стоит спиной ко мне, но я узнаю её по линии плеч, по тому, как она держит голову. На ней изумрудно-зелёное платье — атлас облегает как вторая кожа и переливается при каждом движении. Волосы распущены, длинные локоны спускаются до копчика и вьются крупными кольцами. Такие волосы бывают, если их не стричь годами и правильно ухаживать. Она выглядит не как студентка-филолог, а словно модель с обложки.

Рядом с ней седовласый мужчина в дорогом костюме — осанка, выправка, чуть надменный взгляд. Отец. В чертах его лица угадываются её скулы. Женщина по другую сторону — мать: светлое платье, жемчуг, идеальная укладка. Она улыбается, и в этой улыбке врождённое чувство собственного достоинства. Семья Уэбб.

Затерявшись в толпе, отхожу к колонне. Отсюда хороший обзор. Наблюдаю, как Сэйдж разговаривает с гостями, смеётся, поправляет выбившуюся прядь. Выглядит совершенно спокойно. Потом подходит Марк — тот самый блондин из университета, который встречал её у корпуса филологии. Они говорят, и она улыбается ему расслабленно, почти по-дружески. Марк что-то шепчет ей на ухо, она кивает и смеётся.

Вмиг я реагирую, и моя челюсть сжимается сама собой. Мне не нравится, как легко ей с ним. И он мне не нравится.

Время тянется очень медленно. Я пью шампанское, делаю вид, что наслаждаюсь вечером, изредка пересекаюсь с Хантером и Лив.

Где-то к середине, когда зал наполняется музыкой, Сэйдж отделяется от семьи. Она идёт к выходу — туда, где расположились уборные. В задней части здания, далеко от шума и света.

Я мысленно перебираю варианты: прижать к стене, схватить за шею или за волосы. Пока не решаюсь ни на один. Но это только пока.

Ставлю бокал на поднос проходящего официанта и следую за ней.

Коридор очень длинный и узкий, стены обшиты светлым деревом, на них висят картины в позолоченных рамах. Уборные находятся в самом конце, перед ними небольшая зона с мягким диваном и пальмой в кадке.

Сэйдж исчезает за дверью с табличкой «Women». Я слышу, как внутри включается кран, потом её голос что-то раздражённо бормочет, но слов не разобрать. Потом гудит сушилка для рук и следом выключается.

Я прислоняюсь к стене у выхода из дамской комнаты, скрещивая руки на груди. Жду. Как последний сталкер, которого не оторвать от жертвы.

Дверь открывается наружу — я стою как раз со стороны, которую перекроет открывающаяся дверь. Она заметит меня в последний момент.

Дверь распахивается, я слышу, как она выходит, и замираю за дверью, которая спрятала меня от неё. Она захлопывает её обратно.

— Твою мать! — вырывается из её дерзкого рта, когда взгляд падает на меня.

Её зрачки тут же расширяются, дыхание перехватывает. Ею овладел тот самый страх, от которого у меня всегда тяжелеет в паху. Стояк тяжелеет в штанах, но я не показываю вида. Только отмечаю про себя, как она вздрагивает, как грудная клетка поднимается быстрее нужного.

Делаю шаг в её сторону. Теперь нас разделяет лишь вытянутая рука. И я вижу, как бьётся жилка у неё на шее.

— Тебе понравился мой подарок? — спрашиваю, глядя ей прямо в глаза.

Сэйдж

Я подхожу к нему вплотную, колени дрожат, и я заставляю себя держать спину прямой. С такого расстояния я чувствую его одеколон — горький, как полынь, и внизу живота снова просыпается та самая глупая реакция тела, которую я ненавижу. Тело помнит его пальцы на моей коже, его губы. Но в голове в тот же миг вспыхивает картинка: маленькое серое тельце с распоротым животом.

— Что ты сейчас сказал?

Мой голос выходит тихим и злым. До меня доходят его слова, и всё встаёт на свои места — коробка, котёнок, записка. Его рук дело.

— Ты убил котёнка?

Я не спрашиваю, я констатирую. Ужас и злость переполняют меня, поднимаются от груди к горлу.

— Ты грязное мерзкое животное. Ты не пожалел беззащитное существо.

Он молчит секунду, и его лицо меняется — на нём проступает что-то похожее на замешательство. Будто он не ожидал такого поворота. Потом тихо отвечает:

— Ты считаешь, что это я убил его?

В его голосе странная интонация, и мне становится жутко. Я держусь, хоть мурашки бегут по спине.

— Ты считаешь меня совсем конченой дурой? Блядь, да ты следишь за мной. Ты ненормальный, слышишь?

Я замахиваюсь и обрушиваю пощёчину на его лицо. В этот удар я вкладываю всю ненависть, накопившуюся за эти дни — ту, что мешалась с постыдным желанием, и ту, что кипела от мысли о мёртвом котёнке. Ладонь обжигает, звук разносится по пустому коридору.

Я смотрю на свою ладонь — она горит, красная, и от этого становится ещё страшнее, потому что это след от удара, который я не должна была наносить. Я пугаюсь собственного поступка.

Сквозь закрытые двери из бального зала доносится приглушённая музыка, смех, звон бокалов. Там праздник, а здесь разворачивается совсем другая история.

Он даже не дёрнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только на щеке вспыхнул алый отпечаток моих пальцев, и он медленно провёл языком по нижней губе. Я увидела, что от удара уголок губы лопнул и выступила одинокая капля крови. Он не поморщился. Только улыбнулся левым уголком рта. Такой улыбки я раньше не видела — от неё веет таким холодом, что хочется провалиться сквозь землю.

Его руки спокойно лежат в карманах брюк — никакой агрессивной позы, только спокойствие и контроль.

На долю секунды меня накрывает безумная картинка: мы не враги, я в этом платье танцую с ним в зале, он ведёт меня между столиками, его рука лежит на моей пояснице, и я улыбаюсь ему в ответ. Я тут же давлю это видение, как насекомое. Хотеть того, кто убивает беззащитных, нельзя.

Жестокий Нокс меня не пугал даже после той ночи у дома Райана. А вот мучитель животных — да. Я знаю: кайфуешь от убийства беззащитных — значит, псих, маньяк. Нормы в этом точно нет.

— Я вижу, ты уже всё решила, — говорит он спокойно. — Считаешь меня мучителем котят. Если бы ты действительно хотела знать правду, ты бы просто спросила.

— А ты бы ответил? — нервно шепчу я.

— Кто знает? — отвечает он, снова встретившись со мной взглядом, и небрежно пожимает плечами. И снова улыбнулся, только ещё шире.

От его улыбки мне становится жутко до тошноты. Внутри шевелится сомнение — вдруг он не убивал? Вдруг я ошиблась? Я отбрасываю эту мысль: он сам назвал себя, сказав о подарке.

— Ну... — потягиваясь, начал он. — Раз я монстр для тебя, то не жди пощады.

Он делает паузу, смотрит прямо в глаза, разминает шею, хрустит позвонками, наклоняя голову в разные стороны, и, вытянув руки, щёлкает пальцами. Небрежно бросает мне:

— Беги, Сэйдж. И поверь мне, будет лучше, если я тебя не поймаю.

Потом начинает считать:

— Один. Два.

Его голос отражается эхом от стен, каждая цифра звучит как приговор. Пол под ногами будто уходит.

Я опешиваю, смотрю на него как на сумасшедшего.

— Ты сейчас серьёзно?

— Я считаю до десяти, — отвечает он, не останавливаясь. — Три.

Я приподнимаю длинный подол платья обеими руками, собирая ткань в кулаки, и срываюсь к панорамной двери в конце коридора. Она ведёт в сад при особняке. За ней темнота и плотный шум дождя. Хватаю ручку, толкаю дверь и вылетаю наружу.

Погода встречает меня грозой и воздухом, переполненным озоном. Дождь ледяной, колет голые плечи, лицо, декольте. Атлас впитывает влагу и становится свинцовым, липнет к ногам, сковывая движения. Я понимаю: после этого вечера платье можно выбросить.

Каблуки скользят по мокрой траве, я подскальзываюсь, едва не падаю, и не задумываясь выбрасываю туфли в темноту — пусть летят в кусты. Босиком бежать легче, хоть стопы и режет мелкий гравий и жёсткая земля.

Я перехожу на бег, высоко поднимая колени.

Мне смешно от этой насмешки судьбы: бал превратился в кошмар, а я как Золушка, только без принца. Ветки кустов хлещут по рукам, я сбилась с дорожки и несусь напрямик, через густую растительность.

Спотыкаюсь о корень, падаю на колени, разбиваю ладонь. Острая боль простреливает от запястья, но я не останавливаюсь — вскакиваю и бегу дальше, не глядя на кровь, смешанную с дождём. За спиной слышится счёт — чёткий и методичный:

— Пять... шесть...

Резко навстречу мне из кустов вылетает ночная птица, хлопая крыльями. Я вздрагиваю, думая, что это он, но, к моему везению, это сова. Страх сделал меня нервной, я шарахаюсь даже от шороха ёжика в листве. Я считаю вместе с ним про себя, даже когда он замолкает: «Семь… восемь…» — шепчу губами, не издавая звука, потому что не уверена, слышит ли он.

Я знаю: он не торопится. Ему нравится растягивать удовольствие.

Ветер задувает в уши, шум ливня становится оглушительным, где-то вдалеке раскатывается гром.

Я замираю у ствола огромного дерева, не понимая, что страшнее — слышать его голос или не слышать ничего. Я бегу в самую глубь сада, туда, где деревья смыкают кроны почти в непроглядную тьму. Нахожу огромный старый ствол с раскидистой кроной, прижимаюсь спиной к шершавой коре, вжимаюсь в неё, будто хочу слиться с деревом.

Я чувствую каждый бугорок коры сквозь промокший атлас. Пальцы вцепились в мокрую кору — ногти сломаны, на сгибе сустава царапина.

Прекрасно... блядь, это просто прекрасно!

Закусываю губу, чтобы не закричать. Дыхание разрывает грудь, я заставляю себя дышать через раз — вдох, пауза, выдох. Пряди прилипли к лицу, платье облепило ноги, я вся дрожу от холода и адреналина. Зубы выбивают дробь так сильно, что я боюсь — он услышит стук. Сжимаю челюсть, чтобы заглушить этот звук.

Тишина. Только дождь и редкие раскаты грома.

Я замираю, перестав даже моргать. Слух обостряется до предела — я слышу, как капли бьют по листьям, как ветер шевелит мокрые ветки. Вслушиваюсь в темноту, пытаясь уловить шаги, дыхание, любой звук, который выдаст его присутствие. Кожа покрывается мурашками от холода и напряжения, каждый нерв в теле натянут как струна.

Главный вопрос прожигает изнутри: найдёт ли он меня и если найдёт — что сделает?

Нокс

Досчитав до десяти, я толкаю дверь и выхожу в сад. Ливень сильным потоком обрушивается на плечи, но мне плевать — вода пиздец холодная, а внутри всё горит. Я знаю, что найду её быстро, слишком быстро, поэтому иду медленно, растягивая удовольствие, как тянучку между зубами.

Вскоре я натыкаюсь на её туфли — валяются в кустах, одна на боку, другая закатилась под рододендрон. Блядь, она ещё и следы оставляет, как в той сказке, где дети кидали хлебные крошки, чтобы найти дорогу домой. Только здесь крошки ведут к ней. Я усмехаюсь и шагаю дальше.

Гром раскатывается где-то над головой, молнии вспарывают небо белыми трещинами, и каждый удар — как барабанная дробь перед казнью. Дождь шумит по листьям, ветер завывает, и эта симфония ласкает мой слух лучше любого оркестра. Я иду в самую тёмную часть сада, туда, где старые деревья смыкают кроны в плотный шатёр и даже луна через них не пробивается.

Я замечаю её не сразу, а скорее чувствую — замираю у ствола огромного дуба и вижу, как из-за соседнего дерева выглядывает край промокшего атласа. Она быстро проверяет, где я, высовываясь на секунду, и тут же прячется обратно, думая, что я не заметил. Глупая. Я уже здесь, я рядом, и я иду тихо, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется.

Подхожу к дереву сбоку, с той стороны, куда она не смотрит. Она всё ещё всматривается в темноту туда, где я стоял минуту назад, и её голова отвернута от меня. Сексуальное тело прижато к коре, пальцы вцепились в неё, будто она хочет стать частью дерева. Я замираю в полуметре, жду. Она медленно, словно почувствовав мой взгляд, поворачивает голову — и видит меня. Её глаза расширяются, рот приоткрывается, и в этом испуге, в этой беспомощности я чувствую, как кровь приливает к паху. Каждый раз, когда она боится, я кайфую сильнее новой силой.

Она делает рывок в сторону, пытается вырваться и побежать, но я уже набросился на неё — прижимаю обратно к стволу всем телом, одной рукой удерживая её за шею, фиксируя её на месте, а второй упираясь в кору над её головой. Крона этого дуба такая густая и широкая, что под ней почти нет дождя — только редкие капли пробиваются сквозь листву и падают на наши лица. Я чувствую её дыхание, сбитое и горячее, чувствую, как она дрожит, и мне нравится это до одури.

По её щеке течёт слеза — то ли от страха, то ли от дождя, который всё же добрался до её лица. Я наклоняюсь и медленно, нарочито медленно, провожу языком от скулы вверх, слизывая эту слезу. На вкус она солёная, и это самый сладкий коктейль, который я пробовал в своей жизни. Сэйдж вздрагивает, но не отворачивается. Её глаза смотрят в мои, и в них смесь ужаса и чего-то ещё, чего она сама, возможно, не понимает.

Я прижимаюсь к её губам жёстко и требовательно, ожидая, что она будет сжимать зубы, как в прошлый раз. Но она вдруг раскрывает рот, пропуская мой язык внутрь. Наши языки сталкиваются, и этот поцелуй превращается в схватку двух зверей, которые не хотят уступать ни на дюйм. Она отвечает, двигается, кусает меня за нижнюю губу, и я чувствую, как кровь выступает на месте укуса, и от этого хочу её ещё сильнее. Моя рука на её шее сжимается ещё сильнее, я прижимаю её к дереву, и из её горла вырывается смесь стона и всхлипа, которая тонет у меня во рту. Мне плевать на звуки, мне плевать на всё, кроме её горячих губ и языка, который вьётся вокруг моего.

Я отстраняюсь на несколько сантиметров, обхватываю её нижнюю губу своими, слегка оттягиваю и отпускаю. Она дышит тяжело, а её глаза полуприкрыты, и в них горит пожар.

— Тебе же нравится эта игра, — говорю я, глядя ей в глаза.

Она мотает головой из стороны в сторону, пытаясь отрицать очевидное. И я замечаю, как она сжимает бёдра — так сильно, что мышцы напрягаются под мокрой тканью. Она пытается унять желание, которое уже разгорелось между нами, и это самая смешная попытка самообмана, которую я видел.

— Врёшь себе и мне, — продолжаю я тихо. — Я мог бы убить тебя прямо сейчас. И поверь, меня бы отмазали за пару звонков. Но знаешь, что меня останавливает? Мысль, что трахать тебя будет приятнее, чем убить.

Она смотрит на меня исподлобья, и в её глазах загорается злость.

— Ты больной ублюдок, Нокс. Думаешь, если прижал меня к дереву, то я твоя?

Я улыбаюсь, опираясь руками о ствол по обе стороны от её головы. Наши лица в миллиметре друг от друга, я чувствую её дыхание на своих губах.

— Я хочу ещё поиграть, дорогая Сэйдж. И я знаю, ты будешь играть со мной по моим правилам.

Одной рукой я нащупываю подол её платья — атлас прилип к мокрому телу, ткань задирается легко, словно сама помогает мне. Мои пальцы скользят выше, добираются до трусиков. Они насквозь мокрые от дождя, но я чувствую под ними тепло. Забираюсь внутрь, не разрывая взгляда, и нахожу влажную, горячую плоть.

— Да ты уже вся мокрая, — говорю я, и она закусывает губу, но глаз не закрывает, продолжая убивать меня своим взглядом за эту постыдную для неё правду.

Я запускаю два пальца в её трусики между её ног, раздвигая половые губы, и ощущаю липкую, тягучую влагу — совсем не похожую на дождевую воду. Усмехаюсь мысленно своей победе.

Нахожу клитор и слегка сжимаю его между пальцами. Сэйдж выгибается дугой, вжимаясь спиной в кору, но взгляд по-прежнему держит. Я повторяю это движение медленно несколько раз, смакуя этот момент. Её клитор пульсирует между моими пальцами, и я снова, дразня его, двигаю и перемещаю его между ними, водя рукой вдоль её горячей киски вверх-вниз.

Вскоре я опускаю ладонь ниже и проникаю в неё двумя пальцами, раздвигая ими горячую и мокрую плоть. Она напрягается, но не сопротивляется, и я вижу, как она отдаётся этому моменту полностью и теряет нить с реальностью.

Я сгибаю пальцы внутри, нащупывая точку G, делаю несколько резких сгибающих движений, и её ноги подкашиваются — она начинает сползать по стволу, удерживаемая только моей рукой. Мелкая дрожь пробегает по всему её телу, она закатывает глаза, и это зрелище чуть не заставляет меня кончить прямо в штаны.

Я не останавливаю движений пальцами и снова впиваюсь в её губы — теперь она целует меня в ответ так же жадно, так же дико, её руки вцепляются в мою рубашку, сминая ткань. Пальцы внутри неё работают без остановки, а ладонью я давлю на клитор сверху, надавливая на него своей уже влажной от её соков ладонью.

Она сжимается вокруг меня, пульсирует, и я чувствую, что она на грани. Её дыхание сбивается окончательно, она начинает конвульсивно вздрагивать и разжиматься вокруг моих пальцев — и в этот момент я вытаскиваю руку, оставляя её пустой и неудовлетворённой.

Она смотрит на меня, не понимая, что произошло.

— На территории камеры, — говорю я, кивая куда-то в сторону. — Слева от тебя, метров сорок, есть хозблок, где садовник хранит инструменты и удобрения. Если ты не успеешь добежать до него до того, как я тебя догоню, то я трахну тебя прямо там, где поймаю. Мне это точно понравится, а вот насчёт тебя не уверен.

Она моргает, осознавая, и вдруг резко отталкивает меня, срывается с места и бежит в указанном направлении, не оглядываясь.

Я остаюсь стоять у дерева, тяжело дыша, и смотрю ей вслед. Член стоит колом, натягивая штаны, и я поправляю его, чтобы хоть немного облегчить своё положение.

Эта игра нравится и ей — я видел её глаза, слышал её дыхание, чувствовал, как она тает под моими пальцами. Её дерзость, её попытки бороться только разжигают меня сильнее. Я делаю глубокий вдох, считаю до пяти и срываюсь с места.

У неё есть сорок метров форы. Интересно, насколько быстро она бегает на босу ногу по мокрой траве?

Нокс

Я догоняю её за несколько секунд, даже не запыхавшись. Она бежит быстро, но я быстрее, и когда моя рука смыкается на её запястье, она резко разворачивается и впивается ногтями в мои пальцы, царапая костяшки моих кистей до крови.

Острая боль простреливает вверх по руке, и у меня сносит крышу окончательно — от этого короткого сопротивления, от её отчаянной попытки вырваться.

Мы теряем равновесие на мокрой траве, я пытаюсь перехватить её, но ноги скользят, и она падает на спину, а я сверху, наваливаясь всем телом. В последний момент я успеваю подставить ладонь под её затылок, смягчая удар. Газон мягкий, но всё равно выбивает из лёгких воздух, а она прижимается ко мне всем телом, мокрая и такая горячая.

Мы смотрим друг на друга, и я жду, что она снова попытается убежать или ударит. Но Сэйдж вдруг сама тянется к моим губам — её поцелуй оказывается не нежным, а отчаянным, она вжимается в меня, обхватив моё лицо ладонями, словно боится, что я исчезну. Я отвечаю, впуская её язык, и мы целуемся так, будто это последний раз.

Она стягивает с меня рубашку, разрывая пару пуговиц, и я помогаю ей, выдёргивая руки из рукавов. В темноте сада, подсвеченной одиноким фонарём у хозблока, я вижу её глаза — они скользят по моей груди, по предплечьям, и замирают на буквах, вырезанных на коже. Две буквы — «С» и «Е». Она касается их пальцами, проводит по шрамам, и я чувствую, как её рука дрожит. Она ничего не говорит, только коротко выдыхает, будто у неё перехватило дыхание. Она молча разглядывает татуировки, спускается ниже, к рисункам на рёбрах, и я ощущаю каждое прикосновение её глаз как разряд тока.

Я тянусь к подолу её платья, чтобы задрать его, но атлас прилип к телу намертво, не поддаётся, и от этого бешенство поднимается внутри. Просто рву эту ёбучую ткань, и звук разрыва материи тонет в шуме дождя, оголяя кожу её бёдер и трусики из кружева.

Я подцепляю резинку трусов и тяну, разрывая их следом. Она одновременно возится с моими брюками, расстёгивает пуговицу, тянет молнию, и я помогаю ей стянуть их вместе с боксерами.

Теперь она сидит на траве полубоком, опираясь на одну руку, а я на коленях между её ног, и между нами уже ничего нет — только разорванная ткань, кожа и жар. Она садится ровнее, приподнимаясь, и я вижу, как она смотрит на мой член. Она не отводит взгляд, а только облизывает губы.

Я наклоняюсь, нахожу её рот, и мы опускаемся на траву вместе, я нахожусь сверху, опираясь на локти. Её ноги вмиг обхватывают мою талию, притягивая ближе.

Мне не нужно больше ждать. Я провожу головкой по её животу, спускаюсь ниже, чувствую влажность. Она там горячая, почти обжигающая. Я раздвигаю складки головкой, дразня её клитор, размазывая нашу смазку, и вижу, как она прикусывает губу, выгибаясь навстречу.

Её нетерпение становится моим.

Я вхожу резко, одним движением, до основания. Она вскрикивает, но звук утопает в моём рту — и мы снова пожираем друг друга, глуша этот крик.

Внутри неё тесно, влажно и невероятно горячо, мышцы сжимаются вокруг меня, и я замираю на секунду, давая ей привыкнуть.

Она в нетерпении решает не ждать и сама начинает двигаться, подавая бёдра навстречу и сжимая свои ноги сильнее, и я отвечаю тем же.

Её пальцы скользят по моим рёбрам, останавливаются на татуировке в виде дракона, потом сжимают мои ягодицы, притягивая ещё ближе, так, что я проваливаюсь в неё до отказа.

Мы двигаемся жёстко, почти грубо. Она кусает меня за плечо, оставляя следы зубов, и я чувствую, как кровь приливает к коже, мышцы сами напрягаются в ответ в месте укуса. Каждый её укус отдаётся пульсацией в паху и сладкой истомой, и я начинаю двигаться быстрее, почти теряя ощущение реальности.

Наши тела сталкиваются, скользкие от дождя и пота, и каждый толчок отдаётся у меня в позвоночнике. Я сжимаю её бедро так, что на коже останутся синяки, но мне на это так плевать.

Она стонет в мои губы, и это чистое, неприкрытое удовольствие. Я чувствую, как её ногти впиваются мне в спину, царапая кожу.

Она отрывает губы от моего рта и выдыхает мне в лицо:

— Ты хотел этого с первой минуты, да? Хотел меня трахнуть ещё в душевой.

Я не отвечаю — просто резко вхожу глубже, и она замолкает, прикусив губу. Её дерзость заводит меня ещё сильнее, позже я обязательно заставлю её заткнуться, заполнив её рот своим членом.

Она сжимается ещё сильнее, когда я ускоряюсь, и я чувствую, как её тело начинает вибрировать от напряжения. Её голова запрокидывается, глаза закрываются, а рот открывается в беззвучном крике. И она кончает — её мышцы пульсируют вокруг моего члена, сжимают его с такой силой, что я едва могу двигаться дальше. Эта волна окатывает меня, и я вхожу в неё, чтобы не кончить раньше времени.

Она лежит подо мной, тяжело дыша, и открывает глаза. В них больше нет страха — только вызов и желание. Я наклоняюсь и кусаю её в шею, провожу языком по солёной коже, и она хрипло шепчет:

— Не останавливайся.

Я снова вхожу в неё, теперь медленно, чувствуя каждый миллиметр её тела. Она цепляется за мои плечи, притягивает ближе, и мы продолжаем эту дикую пляску.

Я привык всё просчитывать на два шага вперёд, но сейчас я не могу думать ни о чём, кроме того, как её киска жадно принимает меня. Это бесит, и это кайф — быть здесь и сейчас.

Только она, её запах, её вкус, её дыхание у моего уха.

Я чувствую, как внутри нарастает напряжение, как оно скручивается в тугой узел где-то внизу живота. Её бёдра двигаются навстречу, с каждым толчком всё быстрее, и я перестаю контролировать ритм. Всё исчезает — дождь, ночь, сад, остаются только мы, наши тела, этот разряд, который вот-вот разорвёт меня изнутри.

В тот момент, когда я чувствую приближение оргазма, небо разрезает молния — белая, слепящая. На секунду я вижу её лицо, искажённое удовольствием, и это изображение врезается в память сильнее любого поцелуя.

Она кончает второй раз, тихо и протяжно, выгибаясь подо мной. Её ноги судорожно сжимают мою талию, и это становится последней каплей. Моё тело выгибается, я теряюсь в ощущениях, только пульсация в паху и её имя, застрявшее в горле. Я сжимаю зубы, утыкаюсь лицом в её плечо и выплёскиваюсь в неё глубокими, сильными толчками. В ушах звенит, перед глазами плывут круги, и на несколько секунд я перестаю понимать, где нахожусь.

Я падаю на неё сверху, тяжело дыша. Мы оба мокрые, грязные, исцарапанные, разбитые, и я чувствую, как её сердце колотится где-то под моей грудной клеткой. Внутри неё ещё пульсирует, и мышцы начинают медленно расслабляться.

Я пытаюсь отодвинуться, но она сжимает ноги, удерживая меня внутри, и шепчет:

— Нет, останься.

Мы оба замираем, чувствуя, как пульсация затихает. Дождь постепенно стихает. Она снова проводит пальцами по моему предплечью, по шрамам, которые начали складываться в её имя.

— Ты вырезал меня на себе, — говорит она, и в её голосе нет больше страха, только удивление.

Мы дышим в унисон, и этот ритм успокаивает лучше любой музыки. Я перекатываюсь на бок, притягивая её, и смотрю в небо, где сквозь разрывы туч начинают проступать звёзды.

Понимаю, что мог бы задушить её сейчас — просто сомкнуть пальцы на её горле, и она перестала бы дышать.

Мне не хочется. Это пугает сильнее, чем что-либо в жизни. Я впервые не хочу убивать женщину после того, как взял её.

Я смотрю на неё и думаю: игра не закончена. Теперь она знает, что я могу сделать. Она вернётся за добавкой, даже если будет клясться, что ненавидит меня. Я подожду.

Сэйдж

14 лет назад

Быть девочкой в семь лет — полная скукотища. Особенно когда учишься в элитной школе для девочек, где все вокруг такие правильные. Они хвастаются куклами и платьями, которые стоят как машина, обсуждают, кто на чьём дне рождения было круче, и носят розовые банты размером с мою голову. А я сижу на уроке этикета и думаю, как незаметно вытащить заколку из волос, чтобы она не щипалась.

Хорошо, что мама не знает, какие слова я освоила. А выучила я много, и они все очень плохие. Она бы точно разозлилась и сказала, что леди так не выражаются.

В понедельник после обеда я снова сказала мисс Пиг, что у меня болит живот. Она поверила — она вообще верит всему, что не требует лишних движений. Мисс Пиг — и Пиг её фамилия, которая полностью отражает её внешность. У неё круглое лицо, маленькие глазки и нос-пятачок, а когда она злится, она визжит, будто ей наступили на хвост.

Я притворно застонала, держась за живот, и она махнула рукой:

— Иди в медпункт.

В медпункте меня уже не в первый раз, и медсестра привыкла, что я прихожу только за пластырем или когда реально тошнит. А сегодня я пошла совершенно в другую сторону.

Мистер Оливер на проходной спал, как всегда. Он сидел в своей будке, откинувшись на спинку стула, и его рот был приоткрыт, и слышался храп, словно рокот старой, едва живой машины.

Я на корточках прошла мимо, прижимаясь спиной к стене. В такие моменты я чувствовала себя настоящим спецагентом — задание: незаметно покинуть территорию школы. Сердце бешено колотилось, но это был приятный страх, как перед прыжком с высокой горки.

За постом охраны я вышла в центральную дверь и свернула к задней части здания, обойдя его, туда, где рос куст сирени, закрывающий старую калитку. Я знала про неё от старших девочек, которые тоже иногда сбегали, но их ловили чаще, потому что сбегать надо уметь. Я же, в отличие от них, была маленькой и бесшумной.

Калитка поддалась с лёгким скрипом, и я выскользнула наружу. Ура, я сбежала в третий раз, и мисс Пиг ещё не сообщила маме. Возможно, ей вообще всё равно. Вот удача.

Медленно идя по дорожке, которая вилась между деревьями, усыпанными зелёными листьями, в сторону элитной школы для мальчиков.

Конец учебного года — самое лучшее время. Солнце грело, но не пекло, ветер нёс запах скошенной травы и какой-то сладкой цветочной пыльцы. Я шла медленно, разглядывая трещины в асфальте и муравьёв, которые тащили какие-то крошки на своих спинах.

Мальчишки из соседней школы меня совсем не интересовали — они громкие и вечно толкаются, но за ними было увлекательно наблюдать. Особенно на заброшенном стадионе, где всегда что-то происходило.

Стадион находился в пяти минутах ходьбы. Там давно никто не играл, трава пробивалась сквозь трещины на беговых дорожках, а на трибунах торчали ржавые трубы. Полуразрушенное здание для спортивного инвентаря прилепилось с краю — стены из серого бетона с осыпавшейся штукатуркой, одно окно было забито фанерой, а дверь висела на одной петле. Я юркнула внутрь, увидев мальчишку на поле, и присела у щели, откуда хорошо было видно всё поле.

На старой автомобильной шине, брошенной прямо на газон, сидел он. Я сразу его заметила, потому что он сидел спиной ко мне, а его голова была наклонена вниз, будто он разглядывал что-то на земле. Волосы у него были длинные, патлатые, совсем не как у других мальчишек из элитной школы — те всегда ходили с аккуратными стрижками. Форма на нём была школьная, такая же, как у всех из его школы, но мятая и небрежно заправленная, будто он в ней спал или дрался.

Ещё минуту спустя послышались голоса. Я прижалась к стене и выглянула сквозь куст. Двое подростков шли по полю со стороны, противоположной тому месту, куда был обращён патлатый. Они двигались тихо, стараясь не шуметь. Один повыше, с бычьей шеей, другой пониже, но шире в плечах. Они приблизились к мальчику на шине сзади и что-то сказали. Я не разобрала слов, но тон был наглый. А патлатый даже не поднял головы. Сидел и смотрел вниз, будто они были пустым местом.

— Вау! — вслух произнесла я и тут же зажала рот ладошкой, чтобы они не услышали. Сердце бешено колотилось, пока я незаметно наблюдала за ними.

Я ждала, что патлатый сейчас вскочит и убежит, как делали все мальчишки его возраста. Но он даже не повернул головы. Он сидел и смотрел в землю, будто эти двое были стеклянными — прозрачными и ненастоящими. Мне стало жутко и почему-то весело одновременно.

Тот, что повыше, пнул патлатого в спину. Когда ботинок того парня впечатался в спину мальчика, я зажмурилась. Думала, сейчас он упадёт и заплачет. Но он не упал. Он наклонился, как будто его ударил ветер, и выпрямился так плавно, словно ничего не случилось.

Я не слышала, о чём они заговорили, но по напряжённой спине патлатого поняла — он недоволен. Я схватилась за голову. «Ой, дурак, их двое, и они тебя размажут». Я оглянулась вокруг в поисках какой-нибудь палки, чтобы в случае чего треснуть одного из них по спине, но вокруг лежали только мелкие камешки и битое стекло, которое брать в руки опасно.

Тот, что пониже, толкнул патлатого. И тут произошло неожиданное. Я не успела моргнуть, а мальчуган крутанулся, как юла, и его нога взметнулась в воздух. Ступня врезалась в челюсть того, кто его толкнул, с глухим звуком, похожим на удар мокрой тряпкой по столу. Парень рухнул на траву, даже не пикнув, и замер.

А я подумала: «Он что, знает кунг-фу?» Мне стало очень интересно — как у него так получается, откуда такая гибкость.

Второй, тот, что повыше, заорал:

— Ты ахуел! — и бросился на него.

А мальчуган сделал шаг в сторону и с разворота резко выбросил ногу вперёд, впечатав ступню в живот высокого подростка. Парень согнулся пополам и отлетел на спину, с грохотом приземлившись на газон. И когда я уже думала, что разборки окончены, он не остановился, а быстро наклонился, схватил кусок стекла из кучи у шины и прыгнул на поверженного противника, занося острый край над его глазом.

Он поднял стекло, и в тот момент я увидела, как острая грань отразила свет. Внутри что-то оборвалось. Я представила, как эта штука войдёт в глаз того парня, и мой живот скрутило. Я не хотела на это смотреть.

И тогда я просто вылетела из укрытия, споткнулась, почти добежав до них, и со всего размаху шлёпнулась на колени. Колени защипало, я опустила глаза и увидела, как сквозь дырки в колготках сочилась кровь, смешанная с песчинками и бетонной крошкой. «Мама меня убьёт за форму и новые колготки!», — пронеслось в голове.

Своим выходом я привлекла их внимание, и они оба теперь смотрели на меня.

Я сделала это. Я их остановила.

Патлатый замер со стеклом в руке, лезвие было направлено прямо в глаз поверженного парня. Я нервно хихикнула и сказала, подходя вплотную:

— Слушай, я, наверное, не вовремя. — Потом снова хихикнула, потому что от страха слова сами вылетали.

— Но я заблудилась. Не знаешь, где находится школа для девочек?

Я понимала, что сыграла неубедительно. Даже я сама себе не поверила. Патлатый посмотрел на меня сквозь свои длинные волосы и сказал хриплым, совершенно пустым голосом:

— Пошла вон.

Я стояла перед ним, и мои коленки дрожали, а на разорванных колготках проступила кровь. От него исходило что-то неправильное, ненормальное — как от бездомной собаки, которая может укусить без причины. Мне стало страшно по-настоящему.

Он снова замахнулся стеклом.

— Подожди! — снова вырвалось у меня.

И тут я ляпнула первое, что пришло в голову:

— Ты знаешь... Я люблю тебя...

Это было самое тупое и глупое, что можно сказать, я сама это понимала. Я просто вспомнила фильм, где девушка так остановила драку. Щёки загорелись, я пожалела, что сказала это, но слова уже вылетели.

Он замер. Секунду смотрел на меня, будто что-то решал. Потом в прыжке вскочил на ноги и с разворота пнул парня по голове — словно его голова была обычным футбольным мячом. Тело высокого пацана дёрнулось, и он вырубился.

Патлатый подошёл ко мне и встал напротив, внимательно изучая моё лицо. Я не могла разглядеть его черты — волосы свисали длинными прядями, закрывая глаза и щёки. Он сделал глубокий вдох, потом взял меня за руку и развернулся в сторону дорожки.

— Идём, я провожу тебя.

Я не выдёргивала руку, хотя внутри всё дрожало. Я боялась его, но ещё больше мне было любопытно — кто он и почему он такой странный. Мы шли молча, он не смотрел на меня, только вперёд. Довёл до калитки моей школы и остановился, загораживая проход.

— Ты лишила меня удовольствия убить этого выродка, — сказал он.

Голос не менял интонации, будто он читал список продуктов в магазине. Я снова нервно хихикнула и переступила с ноги на ногу, не зная, куда девать руки и что ответить. Поэтому я просто пожала плечами и улыбнулась. Ветер подул, задрал мою школьную юбку и окончательно растрепал красный бант, который, видно, уже и так почти развязался ранее.

Он посмотрел на меня и добавил:

— Это самое тупое признание, которое я слышал.

Я не поняла, о чём он.

— Ты о чём? — спросила я.

— О твоём вранье, чтобы спасти его. Но я не трону тебя, ты очень забавная, хоть и тупая. — Я хотела возразить, мол, я не тупая, но решила прикусить язык.

— А теперь вали! — сказал он и отступил в сторону, давая мне пройти, и я, не раздумывая, рванула к калитке. Пробежав метров двадцать, я обернулась и увидела его. Он всё ещё стоял на том же месте, глядя мне вслед. Я почему-то помахала ему рукой, словно старому другу.

Мне почему-то не было жалко тех двоих парней. Они сами напросились. А вот мальчик был какой-то пустой, будто внутри него ничего нет. Мне стало страшно, но и жалко тоже. И я тогда поняла, что, наверное, это намного хуже, чем разбитые коленки и порванные колготки.

Больше я никогда не видела его там. Ни на стадионе, ни в школе мальчиков, нигде.

Сэйдж

Утром я открываю глаза и понимаю, что ночью чуть не умерла от стыда. Тело предательски помнит всё: его руки, губы, его пальцы внутри меня. На полу валяется изумрудный комок атласа, который ещё вчера был платьем, и я даже не помню, когда его сняла. Переворачиваюсь на живот, утыкаюсь лицом в подушку, и в голове одна мысль — как я вообще добралась до дома.

Вчера, когда я выбежала из сада, дождь уже стихал. Я неслась к воротам особняка босиком, в разорванной одежде, я обернулась в сторону, где был Нокс. Он стоял под деревом у дорожки и просто смотрел, молчаливо соглашаясь с моим побегом. Омываемый дождём, он казался чёрной статуей, частью этого сада. Я рванула к парковке, поймала такси и назвала адрес; водитель косился на меня в зеркало, но, к счастью, ничего не спросил.

Теперь я сижу на кровати в своей комнате, шторы раздвинуты, солнце заливает зелёную штукатурку на стенах. На мне любимая растянутая футболка и шорты, и я смотрю на запястье — там уже проступил фиолетовый след его пальцев, ещё одно напоминание об этой ночи. Медленно трогаю его подушечкой большого пальца, кожа под синяком слегка горит. Настроение с самого пробуждения паршивое. Я решаю, что нужно вылезти из этой чёрной дыры, пока я не съела себя заживо.

Вечером решаю позвонить Марку, он поднимает трубку сразу после первого же гудка.

— Мне срочно нужно развеяться.

— Сладкая моя, ты жива? Голос как у привидения.

— Хочу в кино, — говорю я без предисловий. — Сейчас.

— Десять минут, и я уже в тачке буду. Только надену что-нибудь, в чём я не постесняюсь показаться с тобой на публике.

Я усмехаюсь, бросаю трубку и надеваю джинсы, белую футболку, кроссовки. Волосы собираю в хвост, на лицо наношу каплю тонального и тушь.

Спустя время Марк сигналит у главных ворот, вальяжно развалившись за рулём своей тачки, и выскакивает из неё, как только увидел меня.

— Привет, дурында, — он хлопает меня по плечу и тут же замечает рукав футболки, съехавший вниз, открывая сине-фиолетовый след на коже. Взгляд задерживается на секунду, вопросов не задаёт, только кивает на моё запястье, и я отмахиваюсь.

— Долгая история! — И он понимает, что не нужно задавать лишних вопросов. Как же я обожаю его за это!

Марк одет стильно, как всегда: чёрные брюки, водолазка, сверху лёгкий плащ, волосы уложены гелем. Мы похожи на картинку из журнала — если не считать, что у меня под глазами синяки и тот самый фиолетовый отпечаток на руке.

Дорога до кинотеатра занимает несколько считаных минут. И он встречает нас музыкой и запахом свежеприготовленного попкорна. Подойдя к кинобару, мы покупаем колу и попкорн, и продавец — парень лет двадцати пяти с рыжими волосами и россыпью веснушек, разглядывая меня своими ярко-зелёными глазами, — улыбается мне и выдаёт порцию бесплатно.

— Для красивой девушки скидка, — говорит он с ирландским акцентом.

Я улыбаюсь в ответ, он красивый, но в голове сразу всплывает лицо Нокса — острые скулы, холодные глаза. Этот ирландец вызывает во мне только вежливый интерес, никакой дрожи в коленях. Закрыв глаза на секунду, передо мной всплывает лицо Нокса, и я понимаю: я боюсь не его — я боюсь, что внутри меня проснулось что-то, что требует эту опасность, эту грань между жизнью и смертью. Та ночь в саду была ошибкой — слишком хорошо, слишком жёстко, всё слишком.

Мы заходим в зал и выбираем какой-то хоррор, новинку про маньяка в маске, который выслеживает подростков. Я сижу, жую попкорн и смотрю на экран без интереса, потому что моя собственная жизнь превратилась в фильм ужасов, и режиссёр у него — психопат, который вырезает моё имя на своей руке. Вспоминаю старую ленту «Охотник на людей» — там маньяк тоже не отставал от жертвы, только у меня нет толпы полицейских за спиной. Да и представить, какова будет реакция родителей на всё это, я не хотела. Да, они однозначно бы попытались меня оградить от него. Но какими жертвами?

Марк толкает меня локтем:

— Ты куда улетела? — и я отвечаю:

— В свои мысли, не мешай.

Он пожимает плечами и возвращается к экрану.

После фильма мы выходим в фойе, Марк смотрит на телефон и кривится.

— Слушай, у меня тут встреча через полчаса. Ты не против, если я слиняю?

Я бью его по плечу, играючи дразню его лицо, которое выражает печаль. Увидя озабоченность, я хихикаю, давая понять, что я всего лишь его разыграла:

— Конечно, иди, я сама доберусь.

— Точно? — он смотрит с сомнением.

— Точно, не маленькая.

Мы обнимаемся, и он исчезает в толпе.

Я выхожу на улицу, наступил уже глубокий вечер, почти ночь, но народу полно — парочки, компании, кто-то курит у входа.

И всё равно меня не отпускает ощущение, что за мной следят; я оборачиваюсь несколько раз, но ничего не вижу. Паранойя, сказала бы моя мать. Инстинкт, шепчет внутренний голос.

Я достаю телефон, делаю вид, что проверяю сообщения, и медленно иду к остановке общественного транспорта. В этот момент передо мной вырастает симпатичный парень — невысокий, кудрявый, с открытой улыбкой и ямочкой на щеке, и протягивает руку.

— Привет, меня зовут Алекс. Ты знаешь, очень красивая. Я хотел бы угостить тебя кофе?

Я собираюсь вежливо отказаться, но тут затылок обдаёт холодком — знакомым холодком, кожа покрывается мурашками, и я замираю. Алекс тоже замирает, его взгляд смещается куда-то за мою спину, рука опускается, а его красивое лицо теряет улыбку.

— Ладно, я понял, — бормочет он. — Не дурак. — И быстро ретируется в сторону метро.

Я резко разворачиваюсь. Нокс стоит в метре от меня, руки в карманах чёрной куртки, волосы мокрые после недавнего дождя, на плечи накинут капюшон, почти закрывающий лоб, и из-за этого он кажется ещё более угловатым и тёмным, будто тень материализовалась.

— Какого хрена? — выплёвываю я. — Что ты забыл? Опять следишь за мной, как сталкер?

Он пожимает плечами, не отвечая, и это бесит. Меня накрывает волной злости — той самой, что копилась с самой первой минуты.

— Слушай, Нокс, вали из моей жизни. У нас был секс, и он был хорош, но это ошибка. Я не собираюсь продолжать эту идиотскую игру.

Его лицо меняется очень медленно, едва заметно, в уголках глаз появляется что-то жёсткое.

— Нет, — говорит он коротко.

— Что значит нет? — я повышаю голос. — Ты получил, что хотел. Трахнул меня в саду под дождём. Зачем тебе ещё что-то?

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но он хватает меня за руку — крепко обхватывает запястье, как стальной обруч. Я выдёргиваюсь и шиплю:

— Я не твоя вещь, понял? Ты не можешь так со мной обращаться.

— Какого хрена ты тут делаешь? — спрашиваю я ещё раз, уже не скрывая раздражения.

Нокс отвечает спокойно, будто речь идёт о погоде:

— Охраняю своё.

Я замираю на секунду, а потом меня прорывает нервным смехом. До меня доходит: его стриггернуло то, что какой-то парень подошёл ко мне и попытался познакомиться. Он ревнует, или нет — он скорей охраняет, как он считает, свою собственность, как пёс любимую кость.

— Я тебе не машина, не сумочка и не кусок мяса, — говорю я, чеканя слова. — И если ты думаешь, что собственничество меня заводит, то ошибаешься. Это бесит.

Он молчит, только склоняет голову чуть набок, как делают хищники перед прыжком — без всякой спешки. В этот момент я замечаю, что Алекс вернулся. Он стоит в пяти шагах, сжав кулаки, и смотрит на Нокса с вызовом — конечно, решил побыть рыцарем, увидел, как мужик пристаёт к девушке, и припёрся спасать.

— Ты не слышал? — говорит Алекс, обращаясь к Ноксу. — Она просит тебя свалить. Мне он показался подозрительным, и я не мог оставить тебя одну с этим психом, — говорит он, уже обращаясь ко мне.

Нокс переводит взгляд на него и улыбается — улыбка как трещина во льду, которая предвещает обвал.

— Вали отсюда, — говорю я парню быстро.

Но Нокс уже сделал выбор. Его кулак врезается в лицо Алекса с такой силой, что парень отлетает на асфальт, словно тряпичная кукла. Воздух моментально наполняется запахом железа. Кровь Алекса смешивается с влажным асфальтом и бензином от припаркованных машин. Железный привкус как будто оседает на языке, горло сжимается в спазме, и я сглатываю, чтобы не вырвало.

— Ты сумасшедший! — кричу я.

Нокс не слышит, он уже вошёл в раж. Подходит к Алексу и прямым ударом ноги вбивает его голову в бетонную плиту; кровь брызжет на серый камень, и я слышу хруст, кажется, сломанного носа или челюсти. Краем глаза замечаю парня в толстовке, который снимает всё на айфон; его подружка уже строчит в соцсети. Завтра видео разлетится, и все увидят меня рядом с ним.

— Ты моя, — говорит Нокс сквозь удары, каждое слово как заклинание.

— Я не твоя! — ору я. — И никогда не буду! Остановись, ты бьёшь человека, который ничего не сделал! Ты псих!

Нокс замирает, нависнув над телом, его нога приподнята для нового удара — на этот раз он целится в висок. Алекс что-то мычит, закрывая лицо руками, кровь течёт сквозь его пальцы. Где-то вдалеке слышится полицейская сирена, приближающаяся с каждой секундой, но я знаю — они не помогут. Нокса не арестуют, его семья — деньги, связи, адвокаты, он выйдет через час, а Алекс останется с разбитым лицом, если не инвалидом.

— Я остановлюсь, — говорит Нокс, не глядя на меня. — Если ты скажешь, что ты — моя.

Я смотрю на Алекса, потом на Нокса — на его пустые глаза, на эту жуткую улыбку, на капюшон, съехавший набок.

— Ты решил меня шантажировать? — мой голос звучит хрипло, почти безразлично, хотя внутри всё кипит. — Поставить перед выбором: его жизнь или моя гордость?

Он не отвечает, только приподнимает бровь, и эта его молчаливая уверенность бесит больше любых слов.

Он ждёт моего ответа, застыв с поднятой ногой в воздухе. Смотрю на Алекса, на его дрожащие плечи, и чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное — то самое, что в саду. Я почти хочу сказать «да» не ради спасения этого парня, а ради того, чтобы снова оказаться в этой власти, снова почувствовать этот страх, смешанный с желанием. Я ненавижу себя за это, но дыхание сбивается, и я открываю рот, чтобы дать ответ, который скорей всего погубит меня.

Нокс

Я стою над телом этого кудрявого идиота, приподняв ногу над его головой, и смотрю на Сэйдж. Внутри ни капли сомнения — она скажет то, что я хочу услышать. Её страх, её злость, её сопротивление всегда заканчиваются одним: она вынуждена сдаться. Но в этот раз она просто смотрит на меня, и в её глазах разгорается что-то дикое, почти животное.

— Да твою ж мать! — выкрикивает она, и её голос режет воздух, как нож. Быстрыми шагами подходит ко мне, и я внутренне готовлюсь к пощёчине — сейчас она точно врежет. Вместо этого она хватает меня за ухо, сжимает мочку и дёргает в сторону.

Я делаю шаг назад, опуская ногу, словно меня отдёрнули за поводок. Её пальцы цепко держат ухо, и это не больно, а скорее унизительно и до странного приятно. Она оттаскивает меня от распростёртого на асфальте Алекса, одновременно бормоча сквозь зубы:

— Ты придурок, ты совсем охринел, так нельзя, вообще нельзя, ты что, с ума сошёл.

Я замираю, потому что внезапно чувствую себя мальчишкой, которого отчитывает мать. Никто никогда не дёргал меня за ухо, даже когда я был ребёнком. Отец предпочитал палку и угол, а мать… у меня её, по сути, и не было. Той, которая бы так хватала за ухо, стыдила, заставляла слушаться.

Она умерла, когда я был маленьким, и единственное, что я помню от неё, — это запах духов и ласковый голос.

А тут эта девчонка, которая меня боится, вдруг и командует мной, и я, блядь, слушаюсь. Из-за чего в груди разливается странное, почти сладкое чувство — будто меня впервые не бьют, а просто останавливают, и это кажется таким правильным.

Она отпускает моё ухо, встаёт напротив моей фигуры и поднимает палец. На пальце короткий розовый ноготь, и я смотрю на него, как заворожённый, ощущая, как пульс бьётся в том месте, где её пальцы только что сжимали кожу. Когда она трясёт этим пальцем перед моим носом, у меня перехватывает дыхание от того, что я хочу, чтобы она делала это снова и снова.

— Стой здесь, на этом грёбанном месте, — говорит она чеканно, каждое слово как гвоздь, который она забивает прямо в моё сердце. — Я сейчас вернусь. И если ты хоть раз тронешь его ещё или кого-то ещё, то между нами, даже если что-то и было возможно, не будет дано света. Ты понял?

Я киваю.

Мне нравится, что она командует мной. Блядь, да меня все боятся, все, кроме неё, как выяснилось. Все эти девчонки в клубе раздвигали ноги и дрожали, стоило мне нахмуриться, — а она хоть и дрожит, но идёт вперёд.

Она резко разворачивается и идёт по направлению к Алексу, который лежит на асфальте и тихо мычит. Я дёргаюсь, чтобы остановить её, но она резко поворачивается, видно услышав, и сверкает глазами, и я застываю как вкопанный. Как пёс, которого приструнили. Это бесит и заводит одновременно.

Она подходит к Алексу, хмурит брови, приседая рядом с ним на корточки. Её голос становится тихим, почти ласковым, но в нём слышится сталь, которая мне так знакома.

— Прости, он совершенно не может себя контролировать. Ты не виноват, это я виновата, что втянула тебя. Скорая сейчас приедет, её вызвали, и полиция тоже. Позволь, я всё улажу.

Парень что-то мычит, закрывая лицо руками, и в этот момент из-за поворота вылетает машина скорой помощи с мигалкой, а за ней — полицейский седан. Синий свет кружится по деревьям, по лицам зевак, которые уже собрались в плотную толпу. Я стою в стороне, наблюдаю, как Сэйдж выпрямляется и направляется к полицейскому.

— Что здесь произошло, мисс? — спрашивает полицейский. Это мужчина лет сорока, с усталым лицом и бляхой на груди. Он вылезает из машины, смотрит на меня, потом на неё, потом на тело Алекса.

Сэйдж встаёт между мной и полицейским, словно щит, уверенно вздёрнув подбородок.

— Мой друг немного переборщил. Этот парень приставал ко мне, и он заступился. Всё уже закончено. И мы готовы оплатить лечение.

— Фамилии? — Полицейский достаёт блокнот.

— Уэбб, — отвечает она спокойно. — И Восс.

Я вижу, как меняется лицо копа. Его взгляд задерживается на мне чуть дольше положенного, и я замечаю, как он сглатывает. Его рука, которая уже тянулась к рации, замирает, палец зависает над кнопкой вызова, и он всё же решает не нажимать на неё. Он нервно отводит взгляд на Сэйдж и переступает с ноги на ногу.

— Восс? — переспрашивает он тихо, и в его голосе проскальзывает что-то похожее на усталую покорность. — Ладно, разберёмся.

Он отходит к напарнику, они о чём-то шепчутся. Потом возвращается и говорит, что скорая заберёт парня, а мы пока можем быть свободны. Я знаю, что это моя фамилия сыграла роль — Воссы в этом городе неприкасаемые. Сэйдж, кажется, даже не удивлена. Она просит у полицейского ручку и листок бумаги, и он даёт ей всё, что она попросила, не глядя, только кивнув в сторону своего напарника.

Она быстро пишет что-то, отрывает листок и суёт в карман куртки Алекса, который уже приходит в себя и пытается сесть. Потом поворачивается к медикам, которые загружают его на носилки. Говорит им чётко так, что каждый звук был прекрасно слышен:

— В больницу «Сент-Мэри». Запишите его на моё имя. Счёт пришлите по этому адресу, который я оставила в кармане его куртки.

Врач кивает, поглядывая на меня, и косится на мои руки, сжатые в кулаки. Листок с номером телефона, который она сунула Алексу, на самом деле нужен, чтобы он не молчал, если станет хуже. Это на неё похоже: даже когда вокруг хаос, она думает о мелочах.

Я стою в стороне, наблюдаю за всем этим и чувствую восхищение. Никогда не видел женщин, похожих на неё. Все они были либо слишком жалкими, либо слишком расчётливыми. А эта... она делает то, что должна, и ей плевать, что я стою сзади и смотрю или что кто-то её осудит.

Она заканчивает с медиками, подходит ко мне почти вплотную. Я смотрю на её лицо — в свете фонарей оно кажется бледным, почти прозрачным, но глаза горят адским пламенем. Мне чертовски сильно хочется впиться в её губы, и я едва сдерживаюсь, чувствуя, как тяжелеет в штанах, как каждый мускул напрягается в ожидании её близости.

— Нам нужно поговорить, — говорит она, и я молча киваю. — Но прежде всего я хочу, чтобы ты понял: то, что ты сделал, непростительно и ужасно. И я хочу, чтобы ты понял: если ты будешь честен со мной и мы сможем поговорить как адекватные люди, то сможем наконец разобраться с тем, что происходит между нами.

Я молчу, смотрю на неё, на её губы, на то, как она закусывает нижнюю. Потом медленно поднимаю руку и кладу ей на затылок, притягивая её лицо к себе, наклоняюсь и целую. Она устало выдыхает мне в рот и отвечает на поцелуй. Её пальцы вцепляются в мою куртку, и на секунду я снова чувствую ту власть, которую она дарит мне своим телом. Я провожу языком по её нижней губе, ощущая, как она дрожит, и понимаю, что это голод.

Я уже думаю, как оттащу её под то дерево, вон там, за углом, и трахну на виду у всех — пусть смотрят, пусть знают. Но она вдруг отстраняется, гладит меня по щеке, проводит большим пальцем по моей скуле медленно, словно изучая каждый миллиметр. И протягивает другую руку.

— Пошли, выпьем кофе.

Я смотрю на её ладонь — узкую, с длинными пальцами, и без раздумий беру её. В голове смеюсь про себя: тот парень, Алекс, хотел угостить её кофе, а она сейчас пойдёт пить его со мной. Я иду за ней, и впервые в жизни мне не нужно быть впереди. Она ведёт, а я смотрю на её затылок, на то, как ветер играет с выбившейся прядью. Я знаю, что она ведёт меня не туда, куда бы я хотел в данный момент. И это самое интересное во всей этой нашей игре. Её нежная рука в моей, и я чувствую, как медленно, очень медленно, что-то внутри меня сдвигается с мёртвой точки.

Сэйдж

Мы заходим в круглосуточную кофейню через дорогу от кинотеатра. Внутри пахнет жареными зёрнами и ванильным сиропом, столики пластиковые, на стенах висят постеры с итальянскими пейзажами. Я выбираю место у окна, сажусь на жёсткий стул и кладу сумку на колени. Нокс садится напротив, откидывается на спинку и смотрит на меня так, будто я единственный человек в этом зале.

— Какое кофе будешь? — спрашиваю я, беря меню, и я уверена, что он не станет его читать.

— Без разницы.

— Ну у всех есть то, что им нравится, — говорю я, листая страницы.

Он кивает, и его губы изгибаются в лёгкой улыбке.

— Мне нравишься ты.

Я закатываю глаза, но внутри всё переворачивается. Вместо ответа я поворачиваюсь к стойке и заказываю два капучино с корицей. Бариста кивает, я возвращаюсь на место и чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу и останавливается на шее. Он даже не скрывает столь наглое разглядывание. Я решаю взять инициативу в свои руки, пока эта атмосфера не съела меня целиком.

— Нам нужно расставить все точки над i, поэтому честность очень важна.

Нокс наклоняется через столик, приближая своё лицо к моему так, что я ощущаю его дыхание. На его лице появляется дерзкая улыбка, от которой у меня по позвоночнику пробегают мурашки.

— Из нас двоих врёшь обычно ты, особенно любишь врать себе. Да, Сэйдж?

Я прикусываю губу, чтобы не нагрубить, и говорю сквозь зубы:

— Я и не собираюсь врать.

Он удовлетворённо откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и жестом предлагает мне продолжать. Его глаза блестят, словно он знает что-то, чего не знаю я. Я нервно кручу в руках салфетку, собираясь с мыслями, и выпаливаю:

— Зачем ты убил котёнка?

Его лицо становится серьёзным, улыбка исчезает, и он отвечает спокойно, без тени сомнения:

— Я его не убивал.

Я приподнимаю бровь, продолжая комкать бумажную салфетку, пальцы становятся влажными от волнения.

— Но ты же прислал ту коробку.

— Да, — просто отвечает он.

Я замолкаю, пытаясь переварить эту информацию.

— Я хотела бы понять, как это — ты его не убивал, но подарил мне его труп.

Нокс ставит локти на стол, подпирает подбородок сложенными пальцами и смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде нет ни капли смущения или раскаяния, только холодная прямота.

— Я следил за тобой.

— Я в курсе, — говорю я сухо.

— Я увидел тебя по камерам на заправке. Ты была такая интересная в тот момент, вся такая взволнованная и чертовски красивая. И захотел проверить, что же тебя там так привлекло. Вскоре ты уехала. И я рванул туда, ведь добраться туда не составило никакого труда.

Я сглатываю, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. Волнение смешивается с ужасом от того, что он говорит так буднично, словно речь идёт о погоде.

— Я подошёл и увидел этого маленького уродливого котёнка, — продолжает он.

— Он не уродливый, — перебиваю я.

— Не суть. Он посмотрел на меня и продолжил есть. Признаться, он не вызвал во мне никаких чувств, я посчитал это неинтересным и скучным и направился к мотоциклу, чтобы свалить оттуда. Но этот маленький клок шерсти побежал за мной и попал под колёса выезжающей с заправки машины. Я оглянулся и увидел, что его тельце переехало. И я думаю, ты не захочешь узнать всех подробностей.

Я прикрываю рот рукой, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от того, как легко он это произносит.

— Но зачем ты прислал мне его труп? — выдавливаю я. — Это совершенно ненормально, Нокс.

Он пожимает плечами, и в этом жесте сквозит искреннее недоумение, будто он действительно не понимает, почему я так реагирую.

— Нуууу хз... Я подумал, что ты не должна видеть его в таком виде, и решил привести в порядок.

До меня доходит: тот самый запах, химический и резкий, который я почувствовала, когда открывала коробку. Он вымыл его, обработал и упаковал.

— Я привёл его в нормальный вид, удалил всё, что могло тебя шокировать.

— Но зачем? Почему просто не похоронить? — мой голос звучит хрипло, и я откашливаюсь, чтобы выровнять его.

Нокс смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то, чего я раньше не замечала, — растерянность.

— Он принадлежал тебе. Я посчитал, что его хозяйка должна решать, что делать с телом. Может, ты захотела бы сделать чучело.

Я закатываю глаза, не веря своим ушам.

— Чучело? — переспрашиваю я, ожидая, что он пошутит.

— Да. Мой отец заказывал чучела доберманов, когда те умирали. Они до сих пор стоят в нашем доме. Думаю, если бы это было приемлемо, он сделал бы чучело и из моей матери. Из нашего дома никогда бесследно не исчезали вещи, которые принадлежали ему, они всегда оставались в нашем доме рядом со своим хозяином.

Ужас сковывает мои лёгкие. И я, кажется, не могу дышать и судорожно начинаю хватать ртом воздух от услышанного.

— В смысле — чучело матери? — спрашиваю я почти шёпотом.

Нокс смотрит на меня пустым взглядом, который я так хорошо знаю, и говорит ровным голосом:

— Отец убил мать, когда мне было четыре.

Я замираю, не в силах произнести ни слова. В голове проносится вихрь догадок, пазл его личности начал складываться в моей голове. После его признания я смотрю на него и вижу не монстра, а ребёнка, которого нещадно ломал отец.

— Нокс, а где ты был в тот момент? — мой голос дрожит, но я не могу не спросить.

— Я был рядом, как всегда в подобных моментах.

Мне становится плохо от его слов, и я пытаюсь прийти в себя, мысленно считая до десяти и стараясь ровнее дышать.

Официантка ставит перед нами две чашки капучино с корицей, и я машинально беру свою, обжигая пальцы о горячий фарфор. Нокс отодвигает свою чашку в сторону и смотрит на меня так, будто разговор окончен и он сказал достаточно.

— Теперь твоя очередь говорить правду, — говорит он, и в его голосе звучит холодная решимость.

Я смотрю на него, и в голове крутится одна мысль: что же ты пережил, Нокс. Теперь я понимаю, откуда взялась вся эта жестокость, его пустые глаза, его манера говорить о смерти как о чём-то обыденном. Он просто не умеет по-другому. Его научили, что боль — это норма, а жизнь — это вещь, которую можно забрать.

Нокс снова наклоняется через стол, сокращая расстояние до нескольких сантиметров, и его голос становится тише, но от этого только опаснее.

— Так что, Сэйдж, что ты ко мне испытываешь? И главный вопрос: ты хочешь меня? Я уже знаю ответ, но хочу, чтобы ты сказала это вслух. Словно сама себе призналась в этом открыто. Поверь, тебе это нужно.

Я перевожу дыхание, чувствуя, как пульс стучит в висках. Пальцы сжимают край чашки так сильно, что костяшки белеют. Я смотрю в сторону, на постеры с итальянскими пейзажами, на витрину, за которой проходят люди, — куда угодно, только не на него.

— Я не знаю, у меня смешанные чувства к тебе, — говорю я быстро и очень тихо, почти проглатывая слова, — но да, я безумно тебя хочу, и меня тянет к тебе.

Он наклоняется ещё ближе, и я чувствую его запах — горький и опьяняющий, как полынь, от которого у меня слабеют колени.

— А теперь повтори это, смотря мне в глаза.

Я вспыхиваю, и щёки моментально начинают гореть.

— Ну уж нет.

— Нет, Сэйдж. Ты скажешь это, глядя мне в глаза, или ты трусиха.

Меня задевает это слово. Я никогда не была трусихой, я всегда говорила то, что думала, и не стеснялась этого. Так почему сейчас я мямлю, как школьница на первом свидании? Сердце колотится так сильно, что кажется, оно выпрыгнет из груди и упадёт прямо в кофе.

Я резко поворачиваюсь к нему, приняв этот вызов, и смотрю прямо в эти бездонные глаза, в которых нет ни страха, ни сомнения, и говорю чётко, громко, чтобы он услышал каждое слово:

— Я безумно хочу тебя, Нокс... Но мне кажется, что это всё чертовски неправильно.

В этот же миг в его глазах мелькает удовлетворение, почти торжество. Он откидывается на спинку стула, но взгляд не отпускает, словно продолжая смотреть прямо в мою душу.

— А ты не думала, что, возможно, мне нужно то, что никто не мог дать никогда?

— И что же? — спрашиваю я, облизывая пересохшие губы.

— Любовь, — говорит он, глядя мне в глаза, и его лицо абсолютно серьёзно. — И мне кажется, всё, что нас связало, и всё, что было между нами, правильно.

Я замираю. Смотрю на него и пытаюсь понять, шутит он или нет.

Он не похож на человека, который нуждается в чём-то подобном. Он похож на того, кто уничтожает всё, что попадает в его руки. Но сейчас, в этой дешёвой кофейне, при тусклом свете ламп, он выглядит почти уязвимым. Я не знаю, верить ли ему. Я не знаю, хочу ли я верить. Мысли путаются, и я просто сижу, глядя на него, и не могу вымолвить ни слова.

Нокс

Я провожаю её глазами до такси. Сэйдж не оборачивается, когда садится в машину. Как только она захлопывает дверцу, машина плавно отъезжает. Я стою на тротуаре под тусклым фонарём, смотрю на удаляющиеся красные огни. Такси сворачивает за угол, исчезая, а внутри меня разливается что-то совершенно неподвластное мне. Я не знаю, что это, но думаю, что люди называют это привязанностью, а некоторые даже любовью. Я сплёвываю на асфальт и разворачиваюсь по направлению к Логову.

Через десять минут я уже там. Прохожу через танцпол, где басы вибрируют по телу, поднимаюсь на второй этаж и захожу в свой кабинет. Оглядываю комнату, как всегда проверяя, что никто не нарушил мою идиллию. Сажусь, закатываю рукав футболки и смотрю на предплечье.

На нём уже три буквы — С, Е, Й. Третью я добавил после нашего секса в саду. Когда она кончала подо мной и я чувствовал, как её тело сжимается вокруг меня, я понял, что запечатлю этот момент тоже символом на руке.

Сегодня, после разговора в кофейне, я понял, что пришло время и для четвёртой буквы — Д. Я взял нож-бабочку и начал вырезать её. Лезвие приятно холодит кожу, я веду им по предплечью, стараясь, чтобы линии были ровными. Кровь выступает алыми каплями, но я не останавливаюсь, пока буква не обретает чёткие очертания. После того как буква была закончена, я провожу по ней пальцем, чувствуя знакомую сладкую боль. Эта буква для меня особенная. Она про то, как она смотрела мне в глаза и сказала: «Я безумно хочу тебя». Я смотрю на четыре буквы, складывающиеся в её имя, и понимаю, что готов вырезать остальные.

В дверь стучат. Три коротких удара, потом пауза, и я только по стуку могу понять, кто это. Хантер, как всегда, не ждёт ответа, толкает дверь и входит. Я быстро опускаю рукав, одёргиваю футболку и поворачиваюсь к нему. Он останавливается в дверях, прислоняется плечом к косяку и оглядывает меня с головы до ног.

— Ты какой-то странный, — говорит он, прищуриваясь. — Как будто завис где-то. Слушай, нам нужна твоя помощь. Ты нам поможешь?

Я не хочу слушать сейчас Хантера, потому что мои мысли заняты другим, поэтому киваю ему автоматически, чтобы он свалил. Он смотрит на меня с подозрением, потом наклоняет голову и щёлкает пальцами перед моим лицом.

— Эй, ты где завис?

— Здесь, — отвечаю я, но в моём голосе нет присущей мне уверенности.

Хантер озадаченно чешет затылок, потом его лицо озаряется. Он улыбается, словно познал смысл жизни, и с явным удовольствием в голосе говорит:

— Слушай, а не влюбился ли ты случайно в ту девушку? В Сэйдж, вроде, подругу Кэтрин. Нууу. Та, которая была на благотворительном вечере?

Я резко разворачиваюсь в кресле, смотрю на него в упор.

— Заткнись.

Хантер раскрывает рот от удивления, потом начинает смеяться, думая, что взял меня за яйца.

— Боже, я и не думал, что такое когда-то случится. Неужели наш мальчик влюбился?

Я встаю, подхожу к нему вплотную, смотрю сверху вниз в его глаза. Хантер перестаёт смеяться, становясь более серьёзным.

— Я никогда не лез в твои дела, Хантер. Ты не лезь в мои.

Он поднимает руки в жесте сдачи, улыбаясь мне виновато.

— Бро, да я только рад. И если что — полностью одобряю и поддерживаю твой выбор.

Он хихикает, похлопывает меня по плечу и выходит из комнаты, бросив на пороге:

— Если захочешь поговорить, ты знаешь, где меня найти.

Дверь закрывается. Я сижу в тишине, чувствую, как снизу доносятся глухие удары басов. Потом разворачиваюсь к мониторам и открываю камеры у её дома. Сэйдж стоит на крыльце, ждёт мать. Она оглядывается по сторонам, и я понимаю, что она ищет камеры, ищет меня. Находит одну, направленную на неё, и смотрит прямо в объектив, несколько секунд не отводя взгляд, потом отворачивается. Я мысленно улыбаюсь этому. Она чувствует, что я рядом, и ей это нравится.

Когда они зашли в дом с матерью, я перевожу взгляд на свой рабочий стол. На нём лежит папка. Я собирал информацию о родственниках матери три года. Бабушка, дедушка, их дом, их привычки. Но я так и не решился открыть её — потому что если открою, могу захотеть встретиться или привязаться. Да и что я им скажу при встрече? Что их дочь муж считал шлюхой, которую убил муж на глазах их внука? Или что я их внук, который вырос в доме, где вместо ковров кровь?

Я беру папку в руки, пальцы скользят по шершавому картону. Сегодня впервые думаю о нормальной семье. С женой, которая смотрит теплом на меня. С детьми, которые не боятся своего отца. Раньше такие мысли казались смешными. Как монстр может мечтать о семье? Но Сэйдж… с ней всё иначе. Можем ли мы быть вместе, как нормальные люди? Думаю, что нет. Но достойны ли мы любви? Достоин ли её любви я?

Пальцы замирают на обложке. Я чувствую, как бьётся моё сердце в груди. Делаю вдох. И наконец, спустя столько лет, решаю открыть папку. Первая страница — фотография бабушки. Она сидит в кресле, держит на коленях кошку, улыбается. Я замечаю сходство её лица с моей матерью, и внутри что-то ёкает.

Спустя время я закрываю папку и кладу её на стол. Информация о бабушке и дедушке отпечаталась в голове и не давала мне покоя. Они живут совсем близко, в соседнем штате, дорога туда займёт примерно один день.

Я был их единственным внуком. До того, как отец убил мать, мы часто виделись. Бабушка всегда совала мне сладости, гладила по голове и называла «мой маленький самурай». Её руки пахли мукой и корицей, а в доме всегда пахло выпечкой и травами — этот запах я запомнил на всю жизнь.

А дедушка играл со мной в шахматы и учил правильно держать нож и вилку, показывая на своём примере, из-за чего отец всегда злился и наказывал меня. Дед не лез с объятиями, но его молчаливая забота запомнилась мне даже сильнее, чем бабушкины сладости.

После похорон отец запретил им приближаться, пригрозив убить, если попробуют появиться в нашей с ним жизни. Они испугались и отступили. Пока я был ребёнком, он внушал мне то, что они плохие, как мать, и чтобы я это усвоил, подкреплял свои слова силой. И я усвоил, что если вдруг спрашиваю о них, то за моим вопросом последует боль. Порой мне казалось, что он меня воспринимает так же, как своих дрессированных псов, которых тоже учил выполнять команды, только в их случае был электрошокер, а в моём — деревянная катана.

Сейчас мне двадцать три, и прошло девятнадцать лет с тех пор, как я их видел. И только сейчас, после того как я встретил Сэйдж, мне кажется, что отец делал многое неправильно.

Я встаю, беру чехол с катаной из угла комнаты, спускаюсь вниз и выхожу на улицу. Мне нужно подумать и проанализировать всё. И лучше всего мне помогает думать тренировка. Мотоцикл стоит там же, где я его оставил несколько часов назад, — возле входа в Логово. Когда я следил за Сэйдж по камерам, я решил пойти пешком до кинотеатра и ждать, когда она выйдет. Когда она вышла, она не заметила меня, и я последовал за ней тихо, словно тень, пока не увидел, как какой-то парень к ней подкатывал.

Сейчас я возвращаюсь к своему железному коню, закидываю чехол за спину и завожу двигатель.

Дорога до заброшенного завода занимает двадцать минут. Привычное дело и до боли знакомая дорога, которую я осилил бы с закрытыми глазами. Раньше я часто зависал там, когда хотел подумать.

Заброшенное здание встречает меня тишиной. Здание выглядит потрёпанно: серые стены в выбоинах, окна разбиты, и кое-где торчат осколки, похожие на зубы.

Я паркую мотоцикл у входа, снимаю чехол и захожу внутрь. В нос бьёт затхлый воздух, смешанный с запахом ржавчины и сухой штукатурки. Тишина... И её нарушает лишь звук моих шагов по старому бетонному полу.

Я решаю снять свою куртку и майку и как последний штрих стаскиваю ботинки. Босиком стоять на бетоне приятно, холод пробирается от пяток к икрам, и это помогает мне сосредоточиться.

Вытягиваю катану из чехла и осматриваю её. На лезвии видны потёртости от тренировок, но кромка всё равно остаётся острой, как бритва. Провожу пальцем по хамону, линии закалки, чтобы убедиться в остроте. Клинок тускло блестит в луне, которая заглядывает через дыру в крыше, словно радуется тому, что я снова взял его в руки.

Я начинаю с базовой стойки. Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, меч вытягиваю перед собой. Первый выпад — рубящий удар сверху вниз. В голове всплывает лицо бабушки с фотографии. Беззаботно сидит в кресле и держит кошку на коленях, ласково гладя и нежно улыбаясь. В её глазах усталость и что-то тёплое. Простая женщина в возрасте, которая, возможно, ждала меня всё это время.

Заношу второй удар — горизонтальный, на уровне пояса. Перед глазами всплывает фото дедушки. Он в саду, подрезает кусты, а во рту небрежно держится трубка. Воспоминания снова всплывают... Он не многословен, всегда был суровым, но со мной возился без устали. Учил держать равновесие, показывал, как правильно плавать. Я не знаю, скучает ли он, злится ли или уже похоронил мысль о нашей с ним встрече. Я сам не знаю, хочу ли этого — встречи, разговора, объяснений.

Третий выпад — колющий, прямо перед собой. Лезвие рассекает воздух, свист отдаётся в пустых стенах. Отец убил мать на моих глазах, я смотрел и ничего не мог сделать. Отец постоянно говорил, что она плохая. Но так ли это? Был бы я другим, если бы она осталась жива? Сейчас это уже не важно... но одно мне не давало покоя. Имея всю информацию о людях, о которых у меня единственные тёплые воспоминания, я так и не рискнул поехать, потому что не умею разговаривать с людьми, которые не боятся меня. Я не знаю, как принимать тепло, когда оно не перемешано с болью и страхом.

Четвёртый удар — диагональный, с переносом веса на левую ногу. Клинок идёт по дуге, и мышцы спины напрягаются. В этот момент всплывает лицо Сэйдж. Она не боится меня, хотя видела, что я могу. Она огрызается, убегает, но всегда возвращается. Или я возвращаюсь. Не важно. Важно, что она нормальная. Не сломленная, не искалеченная годами этого дерьма, как я. Злая, дерзкая и абсолютно точно живая. Рядом с ней я могу выглядеть почти полноценным человеком. Я не стану нормальным — никогда. Но рядом с ней я забываю, что внутри пустота, и мне кажется, только рядом с ней я чувствую себя наполненным и полноценным.

Последний удар — круговой, с разворотом корпуса. Катана со свистом режет воздух, я выдыхаю и замираю. Я смотрю на клинок и думаю: как уговорить её поехать? А что, если я скажу, что хочу увидеть бабушку и дедушку? Она, скорей всего, решит, что я спятил. Или, возможно, пошлёт меня куда подальше. Связывать и вести её силой тоже не вариант. И от этой мысли я начал хихикать, представив связанную Сэйдж в моих руках. Но это явно не поспособствует моему сближению ни с ней, ни с роднёй.

Я вкладываю катану в ножны, одеваюсь и сажусь на мотоцикл. Вопрос всё ещё крутится в голове, когда я завожу двигатель и выезжаю на пустую трассу. Завтра утром я скажу ей и думаю, если я буду милым и попрошу вежливо, она ахуеет и не сможет отказать. Это лучшая идея.

Я выжимаю газ, и мотоцикл рвётся вперёд.

Сэйдж

Понедельник с самого утра напоминает, почему его не любят даже те, кто ходит на работу с удовольствием. Будильник звонит в семь, я нажимаю отбой и лежу ещё пять минут, глядя в потолок. Вчерашний вечер прошёл тихо, без происшествий, и сегодня я полна решимости прожить день как обычный человек.

Встаю, иду в ванную, умываюсь холодной водой. На лице ни свежих синяков под глазами, ни следов бессонницы — только лёгкая бледность, которую я спишу на авитаминоз. Волосы сегодня решаю собрать в высокую шишку на затылке, чтобы не лезли в лицо. Беру мягкий серый кардиган, белую рубашку с длинным рукавом и тёмно-синюю юбку в складку, до колена. В таком образе я чувствую себя почти учительницей или библиотекаршей из старого фильма — строго, элегантно, без вызова. На ноги надеваю балетки.

Достаю из ящика очки в тонкой металлической оправе. Линзы надоели за последние дни — глаза краснели к вечеру, сохли, и я постоянно тёрла их пальцами. Пришлось время дать им отдохнуть. Очки приятно давят на переносицу, мир становится чётким, но немного уменьшенным, будто я смотрю на него через объектив старой камеры.

Спускаюсь в гараж. Красная машина ждёт меня, как всегда, на своём месте. Сажусь за руль, пристёгиваюсь и поворачиваю ключ. Двигатель оживает ровным урчанием, и я выезжаю на подъездную дорожку.

Университет встречает меня привычной суетой. Студенты толпятся у входа, кто-то курит на крыльце, кто-то дописывает конспекты на ходу. Паркуюсь на своей стоянке, беру сумку и иду в корпус филологии. Настроение отличное, ничего не тревожит, и даже мысль о Ноксе не закрадывается в голову. Сегодня я просто студентка, которая ни от кого не убегает.

Первая пара — античная литература. Профессор рассказывает о трагедиях Софокла, я с удовольствием делаю пометки на полях. Вторую пару отменяют, я успеваю выпить кофе в университетском кафе и поболтать с Марком. Он замечает мои очки и говорит, что я выгляжу как интеллектуалка из Нью-Йорка. Я смеюсь и отвечаю, что это комплимент.

Третья пара — физкультура. Мистер Дельгадо ведёт разминку на улице, потому что зал занят. Я замечаю, что его взгляды уже не липнут ко мне, как раньше. Теперь он бросает томные взгляды на первокурсницу с русыми волосами, которая делает приседания с идеальной техникой, ну или верней, задницей. Я чувствую облегчение и злорадство одновременно — наконец-то он переключился.

После физкультуры у меня окно в расписании, и я иду в библиотеку. Моя смена начинается в четыре, но я прихожу пораньше, чтобы спокойно подготовиться. В читальном зале никого, лампы горят тусклым светом, пахнет старыми книгами и мебельным воском.

Я протираю стойку, расставляю новые поступления на полку для возвратов, сортирую стопку книг, оставленных студентами. Включаю в наушниках Queens of the Stone Age — гитарный рифф, от которого хочется трясти головой, и голос, срывающийся на хрип. Под этот ритм я могу работать часами. Протираю пыль на верхних стеллажах с помощью телескопической швабры, поднимаюсь на маленькую лесенку, чтобы добраться до самого верха.

В тот момент, когда я стою на лесенке и тянусь к книге на верхней полке, кто-то прижимает меня к стеллажу сзади. Массивное тело и до боли знакомое. Я чувствую его дыхание на шее, потом губы касаются кожи чуть ниже затылка. Я узнаю его, узнаю даже по запаху и по тому, как его рука ложится мне на талию.

Нокс...

Он выдёргивает наушник из моего уха, и я вспыхиваю.

— Что ты делаешь? — шепчу я.

Он не отвечает, просто продолжает целовать мою шею, медленно, от чего по спине бегут мурашки. Я прижимаюсь спиной к его груди, не в силах оттолкнуть.

— Нас могут увидеть, — говорю я, пытаясь придать голосу строгость.

— Никого нет, — отвечает он тихо, почти шёпотом, и я чувствую его улыбку на своей коже. — Я запер дверь ключами, которые нашёл за твоей стойкой.

Я разворачиваюсь к нему лицом, опираясь спиной на стеллаж. Книги давят в позвоночник через тонкую ткань рубашки и кардигана.

— Так нельзя, Нокс.

Он не слушает. Он прижимается ко мне ещё плотнее, и я чувствую его возбуждение через джинсы и юбку. Внутри всё переворачивается, и я ловлю себя на том, что мысль о сексе в библиотеке мне нравится. Я знаю, что если кто-то войдёт, меня уволят, но его пальцы делают со мной такое, что плевать на всё. И как кстати он побеспокоился об анонимности, заперев дверь.

— Нокс, послушай, — говорю я, отстраняясь на миллиметр, пока он целует мою шею, спускаясь ниже, к ключице. — Сейчас должен прийти мистер Роудс. Я подготовила для него книги по психологии, они лежат на моём столе. Он придёт с минуты на минуту, и я не хочу, чтобы нас застали.

Нокс отрывается от моей шеи, смотрит мне в глаза и почти незаметно улыбается.

— Успеем, — говорит он и снова припадает к моей коже, проводя языком по тому месту, где только что целовал.

Одной рукой он задирает мою юбку, собирая ткань у пояса, другой лезет прямо к трусикам. Я хватаю его за запястье, сжимая пальцы, и тут же отпускаю. Он сразу же проскальзывает между моих губ, находит клитор и нажимает на него.

— Мы уже выяснили, что ты хочешь меня, — говорит он, дыша мне в ухо.

— Но не здесь же, — выдыхаю я, и мой голос звучит жалобно даже для меня самой.

Он не отвечает. Водит пальцем по влажным складкам, собирая влагу, потом вынимает руку и подносит её к моему лицу. Я вижу блеск на его пальцах, и, прежде чем успеваю отстраниться, он мажет этими выделениями мне по губам. Я чувствую свой вкус — чуть сладковатый. После моих губ он подносит к своим губам, облизывает свой палец, смотря мне прямо в глаза. Это чертовски заводит, и я впиваюсь в него своими губами. Мы целуемся, и я чувствую смесь его слюны и собственной влаги. Это грязно, неправильно, и меня заводит до дрожи.

Он возвращает руку под юбку, стягивает трусики вниз по бёдрам. Я помогаю, чуть приседая, и ткань падает на пол, на холодный линолеум библиотеки. Нокс продолжает целовать меня, не прерываясь, а его пальцы возвращаются к клитору, растирают его, кружат вокруг, нажимают. Я раздвигаю ноги шире, упираясь одной пяткой в нижнюю полку стеллажа, чтобы ему было удобнее. Он тяжело дышит от возбуждения, я чувствую это в его дыхании на своих губах.

Потом он медленно опускается на колени.

Я смотрю на него сверху вниз — и в первый раз вижу Нокса Восса на коленях перед собой. Это зрелище выбивает воздух из лёгких. Он закидывает мою правую ногу к себе на плечо, открывая доступ, и я придерживаюсь за верхнюю полку, чтобы не упасть.

Он проводит языком вдоль моей промежности, медленно, слегка раздвигая губы. Я вздрагиваю от неожиданности — никто никогда не делал мне этого. У меня был секс, но кунилингуса не было ни разу. Его язык горячий и влажный, и я чувствую каждый миллиметр, который оказывается под его языком. Он находит клитор, нажимает на него кончиком языка, потом берёт в рот и слегка посасывает. Из меня вырывается звук, похожий на стон и всхлип одновременно. Я знала в теории, благодаря просмотрам порно. Но никто не говорил мне, что язык может быть орудием не только для слов, особенно таким.

Нокс втягивает клитор в рот сильнее, начинает высасывать его, чередуя с круговыми движениями языка. Мои колени дрожат, я вцепляюсь в книжные полки, чтобы не рухнуть. Я смотрю вниз, встречаюсь с ним взглядом — его глаза блестят в полумраке библиотеки, и в них нет ничего, кроме желания. Он выглядит уязвимым, но это только внешне. На самом деле он полностью контролирует меня сейчас, каждую мою реакцию.

В момент, когда он вводит в меня два пальца, сгибая их внутри, он в унисон слегка прикусывает клитор, а после оттягивает его зубами. Меня простреливает от поясницы до макушки, я почти теряю сознание от этой волны. Он входит и выходит пальцами, синхронно с движениями языка, и внутри меня всё сжимается и разжимается с каждым его толчком. Я чувствую, как напряглись соски, трутся о ткань рубашки, и мне кажется, что я сейчас взорвусь.

И тут он останавливается.

Я задыхаюсь, смотрю на него, не понимая, почему он прекратил. Потом резко хватаю его за волосы и прижимаю обратно его лицо, не давая отстраниться. Он хохотнул и продолжил с новой силой.

Трахает меня пальцами жёстче, а ртом втягивает клитор, вылизывает и снова покусывает. Я кончаю с протяжным стоном, запрокинув голову, упираясь затылком в книги. Всё тело сводит судорогой, ноги подкашиваются, и я оседаю прямо на его лицо.

Он поддерживает меня, встаёт, не давая упасть, выравнивается в полный рост, помогая мне сохранить равновесие после оргазма, наклоняется и целует. Он смотрит на меня и говорит ровно, будто только что обсуждал погоду:

— Пока ты в хорошем расположении духа, я хочу у тебя кое-что спросить: ты поедешь со мной к моим бабушке и дедушке?

Я киваю.

Мои мысли ещё не вернулись на место, тело помнит только что пережитый оргазм, и я просто киваю, потому что не в силах говорить. Он целует меня в губы, коротко, почти нежно, и в этот момент в дверь стучат.

Я резко отталкиваю его, прижимаюсь спиной к стеллажу. Быстро наклоняюсь, подбираю трусики с пола, натягиваю их, пока он уже исчезает за углом между стеллажами. Поправляю юбку, вытираю губы тыльной стороной ладони, приглаживаю волосы, чтобы хоть как-то выглядеть прилично.

И быстрым шагом направляюсь к двери, поворачиваю ключ, который он оставил висеть в замочной скважине.

На пороге стоит мистер Роудс, пожилой профессор психологии, с добрым лицом и портфелем в руке. Он смотрит на меня, замечает покрасневшее лицо, дрожащие руки, но ничего не говорит, только чуть приподнимает бровь.

— Здравствуйте, Сэйдж, — говорит он. — Я за своими книгами.

— Да, конечно, — отвечаю я и жестом приглашаю его к моему столу. — Они уже готовы.

Он проходит вперёд, я поворачиваюсь и замечаю, как тень Нокса скользит за спиной профессора, выходя через приоткрытую дверь в коридор. Бесшумно, как всегда. Мистер Роудс, к счастью, ничего не замечает.

Я провожаю его до стола, отдаю стопку книг по психологии, перевязанных бечёвкой. Он благодарит и уходит. Дверь закрывается, и я остаюсь одна в библиотеке.

И тут до меня доходит.

Он просил меня поехать к его бабушке и дедушке, и я согласилась.

— Дура, блин, — говорю я вслух, сама себе.

Вдруг слышу шаги — мистер Роудс вернулся за забытым портфелем. Он заглядывает в дверь, и я чувствую, как мои щёки заливаются краской.

— Что вы сказали, Сэйдж? — спрашивает он, прищуриваясь уже почти возле меня.

— Ничего важного, — отвечаю я, делая глубокий вдох и стараясь улыбнуться. — Просто мысли вслух.

Он кивает, забирает портфель и исчезает. Я прислоняюсь к стойке и понимаю, что только что подписалась на что-то, о чём не имею ни малейшего понятия. И отказаться у меня теперь нет ни единого шанса.

Я решаю отмахнуться от всего, что было сейчас между мной и Ноксом, и сажусь на стул заполнять карточки. И ощущаю, как трусики влажные и неприятно липнут к телу, напоминая о том, что случилось. А клитор предательски пульсирует, а губы сохранили ощущение его горячих губ.

Я перевожу дыхание, поправляю юбку и возвращаюсь к работе, надеясь, что больше никто сейчас не зайдёт и не заметит, как я выгляжу.

Нокс

Вчера вечером я отправил Сэйдж сообщение на почту: «Завтра заеду за тобой в восемь утра. Буду ждать у ворот». Без лишних слов, без объяснений. Она не ответила — и это тоже ответ.

Ровно в восемь я паркуюсь у её дома, глушу двигатель и смотрю на калитку. Район тихий, дороги пустые, только птицы орут где-то в кустах. Жду. Через несколько минут дверь открывается, и Сэйдж выходит на крыльцо. Она суетливо оглядывается, поправляет сумку на плече, потом замечает мою машину. Замирает на секунду, будто решается.

Идёт медленно, не глядя на меня. Подходит к пассажирской двери и просто стоит, опустив руки. Я смотрю на неё через стекло, откинувшись на сиденье. Её лицо недовольное — брови сдвинуты, губы сжаты. Пытаюсь понять, что не так. Потом доходит.

Она ждёт, чтобы я открыл ей дверь.

Закатываю глаза, выдыхая: «Девушки». Выхожу из машины, обхожу её, встаю напротив Сэйдж, упираясь руками в крышу по обе стороны от неё. Она поднимает голову, и я вижу, как подрагивают её ресницы. Пахнет от неё тем же ванильным шампунем, что и вчера в библиотеке. Наклоняюсь, и она отступает на шаг, вжимаясь спиной в дверцу.

— Не обязательно быть такой вредной, — говорю я.

Она смотрит на меня, и в её глазах уже нет той уверенности, что была минуту назад. Только лёгкое замешательство и что-то ещё, что я не могу прочитать. Она сглатывает. Я опускаю руку, открываю дверь и делаю шаг назад.

— Знаешь, людям нужны руки, чтобы ими можно было, к примеру, открывать двери.

Она молчит, садится в машину, и я возвращаюсь за руль. Завожу двигатель, выезжаю на трассу. Сэйдж смотрит в окно, делая вид, что меня не существует. В салоне тихо, только шум колёс и её дыхание.

— Говори, что на уме, — бросаю я, не поворачивая головы.

Она взрывается:

— Знаешь ли, когда девушка стоит у двери, настоящий джентльмен должен…

— Я не джентльмен, — перебиваю я.

Она снова вспыхивает, но продолжает:

— Открыть дверь. Это базовая забота. Внимание к девушке.

— Но ты же не инвалид, — отвечаю я спокойно.

Она поворачивается ко мне, встречается взглядом.

— Нет, не инвалид. Но всегда приятно, когда за тобой ухаживают. Если, конечно, мы встречаемся.

Я усмехаюсь.

— Да ты моя.

Она тут же оживает, голос становится острее:

— Твоя? В каком смысле — твоя? Только для траха или что-то большее?

Я поворачиваюсь к ней, смотрю прямо в глаза.

— Мы не пара. Наша связь иная.

Облизываю губу, чувствуя, как её взгляд скользит по моему лицу.

— А секс делает нашу связь сильнее.

Она хватает ртом воздух, скрещивает руки на груди.

— Ты чертов дьявол. Ты пиздец как меня бесишь.

— И ты пиздец как хочешь меня, — добавляю я.

Она вскидывает подбородок:

— Мы сейчас вообще не об этом.

Я пожимаю плечами и возвращаю взгляд на дорогу. Её ухо краснеет — я замечаю это краем глаза. Она злится, а сама тает. Помолчав, говорю:

— А знаешь, общаться с тобой вот так, как нормальные люди… это приятно.

— Да ладно! У тебя же есть друзья, с ними ты общаешься.

Я смотрю прямо перед собой, на белую разметку, убегающую под колёса.

— Знаешь, я не многословен. В кофейне и сейчас я сказал больше слов, чем за последние четыре года.

Она смотрит на меня, и в её глазах что-то меняется — не страх, не жалость, а что-то тёплое. Она молчит, но её пальцы перестают теребить край юбки. Она не отвечает, только отворачивается к своему окну.

Через десять минут она начинает клевать носом. Сначала просто закрывает глаза, потом голова клонится к стеклу, она вздрагивает и снова выпрямляется. Я сбавляю скорость на кочке, чтобы не разбудить. Её дыхание становится ровным, руки расслаблены на коленях.

Пока она спит, я прокручиваю в голове картинки из детства. Бабушка на кухне месит тесто, её руки в муке, и она отрывает кусочек, даёт мне попробовать. Я помню этот вкус — сладкий, тягучий, с корицей. Дедушка во дворе учит меня забивать гвозди, я промахиваюсь, он смеётся и перевязывает мне палец платком. Он не злился, никогда не злился. Отец говорил, что они слабые, что они портят меня. Но сейчас я думаю — может, они просто хотели, чтобы я был счастлив.

Машина мягко катится по асфальту, и я впервые за много лет чувствую что-то похожее на спокойствие.

Сэйдж просыпается от того, что я резко торможу. Перед капотом выбегает олень — крупный, с ветвистыми рогами, замирает на секунду и исчезает в лесу. Она вздрагивает, открывает глаза.

— Что случилось?

— Ничего. Зверь.

Она смотрит в окно, потом на меня.

— Ты мог бы сбить.

— Мог бы. Не захотел.

Она молчит, потом тихо говорит:

— Значит, не всё тебе равно.

Я не отвечаю. Мы едем дальше.

Через полчаса она просит включить музыку. Говорит, что тишина давит на уши. Я нажимаю кнопку на панели, радио ловит рок-станцию. Играет что-то старое, с гитарным риффом, который я узнаю. Сэйдж тоже узнаёт, начинает тихо напевать. Голос у неё низкий, чуть хрипловатый, она смущается и замолкает, но через пару секунд снова поёт. Я смотрю на дорогу, но краем глаза вижу, как она улыбается сама себе. Я не говорю ничего, но внутри что-то оттаивает.

Дорога до соседнего штата занимает почти пять часов — я еду быстрее, чем планировал, потому что хочу успеть засветло. Съезжаю на заправку, заливаю полный бак, захожу в магазин. Беру два капучино в бумажных стаканчиках и два сэндвича с курицей. Возвращаюсь в машину, протягиваю ей. Она берёт, делает глоток, морщится — слишком горький. Я молча протягиваю ей сахар, она сыплет две ложки, размешивает.

— Нормально, — говорит она и откусывает сэндвич.

Мы едим в тишине, но не напряжённой. Я смотрю на неё, на то, как она жуёт, как отпивает кофе, как вытирает крошки с губ тыльной стороной ладони. Она замечает мой взгляд, хмурится, но не отворачивается.

— Что? — спрашивает.

— Ничего.

Она не верит, но не лезет.

Через пятнадцать минут я снова завожу мотор.

Ближе к городу Сэйдж становится тише. Она смотрит в окно, потом на меня, потом снова в окно.

— Ты скучал по ним? — спрашивает осторожно.

Я сжимаю руль, не отвечая.

— Что ты им скажешь?

Молчу. Она не настаивает, но я вижу, как её пальцы теребят ремень безопасности. Тишина становится тяжёлой, но не враждебной. Просто мы оба знаем, что сейчас будет.

Мы въезжаем в небольшой городок. Дома становятся ниже, улицы уже. Я сверяюсь с листком бумаги, на котором записан адрес — единственное, что я взял из той папки. Нахожу нужную улицу, медленно еду вдоль заборов.

Белый дом с голубой крышей. Небольшой, ухоженный, с палисадником перед крыльцом. Я паркуюсь у тротуара, глушу двигатель. Выхожу из машины, воздух ударяет в лицо — пахнет травой и чем-то сладким, как в детстве. Сэйдж идёт за мной, я слышу её шаги по гравию.

— Я волнуюсь, — говорит она. — А ты?

Я смотрю на неё, на её лицо, на то, как она кусает губу. Её пальцы сжимают лямку сумки так, что костяшки белеют. Она кладёт руку мне на плечо — легко, почти невесомо.

— Мы справимся, — говорит она.

Я не отстраняюсь, не комментирую. Просто стою, чувствуя тепло её ладони через ткань рубашки.

— Знаешь, у меня пусто, — отвечаю я. — Ни волнения, ничего.

Это правда. Внутри тишина. Не холодная и не тёплая — просто пустая. Но с её рукой на плече пустота перестаёт быть пугающей.

Я делаю шаг к калитке, чувствуя спиной её взгляд. Оборачиваюсь:

— Идём.

Она убирает руку, поправляет юбку и идёт за мной. На крыльце я останавливаюсь, оглядываюсь. Её лицо спокойное, только губы чуть сжаты. Я поднимаю руку, чтобы позвонить в дверь.

Сэйдж

Дом оказался именно таким, каким я представляла себе уют после долгой дороги. Белые стены, голубая крыша, лужайка перед крыльцом подстрижена так ровно, будто её стригли линейкой. В палисаднике розы и ещё какие‑то цветы, которых я не знаю, но пахнут они сладко и спокойно.

Я перевожу взгляд на Нокса. Он стоит ко мне спиной, и я вижу, как напряжены его плечи под тканью рубашки. Подхожу ближе, заглядываю ему в лицо — странное выражение, не пустое, как обычно, а какое‑то потерянное. Я не спрашиваю, потому что не знаю, с чего начать. Внутри меня крутится один вопрос за другим: почему он выбрал меня для этой поездки, а не кого‑то из своих друзей? Почему он волнуется, если сам говорит, что у него пусто? И что он вообще чувствует сейчас, глядя на этот дом? Я смотрю на его затылок и думаю: я здесь, потому что удобно? Потому что я единственная, кто не сбежал? Или потому что он действительно чувствует ко мне что-то, чего не умеет назвать?

Он делает шаг к крыльцу, я следую за ним. Кажется, я переживаю больше, чем он, хотя это не моя бабушка и не моя встреча.

Нокс нажимает на звонок. Звук разносится по дому, потом тишина, и через несколько секунд дверь открывается.

На пороге стоит невысокая полноватая женщина с седыми волосами, собранными в пучок на затылке. Её лицо в морщинах, но глаза молодые — тёмно-карие, живые, очень похожие на глаза Нокса. На ней простой клетчатый фартук поверх светлого платья, руки в муке. Она смотрит на Нокса пристально, минуту, не меньше. Я вижу, как её губы начинают дрожать, на глазах выступают слёзы, и она бросается к нему с возгласом:

— Мой мальчик!

Она пахнет мукой и яблоками — этот запах заполняет всё пространство между ними. Её руки дрожат на его спине, она прижимает его к себе, гладит по плечам, по затылку. Нокс стоит не двигаясь, его пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются, он не отвечает на объятия, но и не отталкивает. Я вижу, как напряжена его шея, как подрагивает кадык.

— Мой мальчик, мой маленький мальчик, — шепчет она, уткнувшись ему в плечо. — Ты так вырос, боже, ты такой взрослый. Я так счастлива, что ты приехал.

Она отстраняется, обхватывает его лицо ладонями, рассматривает каждую черту. Нокс позволяет, стоит неподвижно, и только один мускул на его скуле дёргается.

— Ты таким красивым стал, — говорит бабушка, и голос её дрожит. — У тебя черты лица матери.

Я замечаю, как Нокс сглатывает, но не произносит ни слова. Его взгляд скользит по комнате, по стенам, по фотографиям, но ни на одной не задерживается — он смотрит сквозь них, как сквозь пустоту.

Она вдруг спохватывается, опускает руки, вытирает слёзы фартуком.

— Ой, простите, я совсем растерялась, держу вас на крыльце. Проходите, дорогой, и твоя спутница.

Нокс кивает в мою сторону.

— Сэйдж.

— Сэйдж, — повторяет бабушка, и её лицо озаряется улыбкой. — Какое красивое имя. Проходите, проходите, у меня есть горячий травяной чай и яблочный пирог. Вы, наверное, устали с дороги.

Она ведёт нас в гостевую комнату. Я оглядываюсь по сторонам — здесь тепло и уютно, пахнет деревом и сушёными травами. Стены выкрашены в кремовый цвет, на полу лежит плетёный ковёр, в углу стоит старый камин из красного кирпича, сложенный явно не вчера. Над каминной полкой висят фотографии в деревянных рамках. Я подхожу ближе и вижу молодую женщину с тёмными волосами и светлой улыбкой — мать Нокса. Та же форма лица, те же скулы, только глаза живые, без той пустоты, которую я привыкла видеть в нём. Рядом с ней мужчина в военной форме — отец, наверное. На другой фотографии тот же мужчина с ребёнком на руках. Ноксу года четыре, он смотрит в камеру серьёзно, без улыбки. Уже тогда он не улыбался. Я краем глаза смотрю на Нокса — он стоит у окна, спиной к фотографиям, и не оборачивается.

Бабушка усаживает нас на мягкий диван у камина. Я тону в подушках, а Нокс садится на самый край, выпрямив спину. Она исчезает на кухне, слышен звон посуды и её приглушённые всхлипы.

Я поворачиваюсь к Ноксу.

— Нам нужно уходить, — говорит он, глядя в пустоту перед собой.

— Что? — я не верю своим ушам. — Но мы только что приехали.

Он смотрит в сторону, на фотографии, которых избегал минуту назад.

— Я думал, будет пусто. А здесь… здесь что-то есть. И это страшнее, чем пустота. Встретиться спустя девятнадцать лет — это было ошибкой.

— Девятнадцать лет? — я присвистываю. — Вы не виделись девятнадцать лет?

Он кивает. Я смотрю на него и вдруг понимаю. Он просто не знает, какого это — иметь семью, которая тебя ждёт. Он не привык к такому вниманию, к заботе, к теплу. Для него эти объятия — чужой язык, на котором он не умеет говорить.

— Нокс, — говорю я тихо, наклоняясь к нему. — Она ждала тебя все эти годы. И если ты сейчас струсишь и сбежишь, ты лишишь себя последнего, что могло бы сделать тебя человеком.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах мелькает что-то похожее на удивление.

— У меня есть ты, — говорит он.

— А о её чувствах ты подумал? Или ты как всегда думаешь только о своей чёртовой заднице?

Он молчит, и я продолжаю, чувствуя, как злость смешивается с жалостью:

— Знаешь, мне похрен, сбежишь ты или нет. Но я вижу, что тебе это нужно. Поэтому, блядь, останешься здесь и будешь вести себя как любимый внук.

— Но это не так, — перебивает он. — Я не нормальный. Что я ей скажу? «Привет, бабушка, а ты знаешь, я видел, как отец убил твою дочь, и всё, что я умею, — рвать людям глотки, и мне это нравится»?

Я беру его лицо в свои ладони, поворачиваю к себе. Его кожа горячая, щетина царапает пальцы.

— Нет, Нокс. Семья нужна для другого. Я больше чем уверена, они понимают, что ты в этом не виноват. Ты был ребёнком, которому показали эту жизнь. Если бы ты жил с ними, ты был бы другим.

— Уже поздно, — говорит он, и его голос звучит глухо, почти сдавленно.

— Никогда не поздно, — отвечаю я и касаюсь его губ своими.

Целую медленно, без спешки. Сначала он не отвечает, только задерживает дыхание, а потом его рука ложится мне на затылок, пальцы вплетаются в волосы, и он прижимает меня к себе, словно боясь, что я исчезну. В этом движении нет жёсткости, только какая-то отчаянная, почти детская просьба остаться.

В этот момент в комнату заходит бабушка с подносом, полным чашек и тарелок. Она ставит его на журнальный столик, вытирает руки о фартук и смотрит на нас с Ноксом с такой теплотой, что у меня сжимается горло.

— Боже, а как же твой дед будет рад, — говорит она. — Он в сарае, возится с инструментами. Я сейчас позову его.

Я встаю с дивана и подхожу к ней.

— Я бы хотела подышать воздухом, — говорю я тихо. — Вы не покажете, где у вас сад?

Бабушка кивает, берёт меня за руку и ведёт к задней двери.

— Там, за домом, небольшой сад. Я ухаживаю за цветами сама, так что, надеюсь, тебе понравится.

Она улыбается мне, и в её глазах благодарность за то, что я оставляю их наедине.

— Я ненадолго, — говорю я. — Думаю, вам есть о чём поговорить.

Бабушка обнимает меня — мягко, по-бабушкиному, пахнущее мукой и яблоками.

— Спасибо тебе, Сэйдж. Я так рада, что ты приехала с ним.

Я выхожу в сад, закрываю за собой дверь и прижимаюсь лбом к тёплому дереву. Здесь пахнет розами и влажной землёй, солнце греет лицо. В доме тихо — они говорят, но слов не разобрать. Я не знаю, о чём, но знаю, что это правильно. Я остаюсь здесь, вдыхая цветочный воздух, и только когда солнце начинает садиться за деревьями, слышу, как открывается дверь.

Сэйдж

Дом пахнет чаем, старым деревом и чем-то сладким. Пирогом или печеньем. Мозг цепляется за эти мелочи, потому что рядом сидит Нокс и выглядит так, будто его вытащили из тела, а обратно засунуть забыли.

Он сидит за столом напротив окна со ровной спиной, локтями на дереве и взглядом, ушедшим за сад. На лице ничего. У Нокса это обычное дело, но сегодня тишина давит по-другому.

Бабушка ставит на стол чайник, чашки и тарелку с печеньем. Её руки чуть дрожат, хотя она старается делать вид, что всё нормально. Будто к ней в гости каждый день приезжает внук, которого она потеряла на девятнадцать лет, и привозит с собой девушку, ставшую свидетельницей убийства. Семейный завтрак мечты.

— Чёрный или с молоком? — спрашивает она у меня.

— Чёрный, спасибо.

— С сахаром?

— Без.

Она кивает, наливает мне чай, потом смотрит на Нокса.

— А тебе?

Он моргает, будто возвращается издалека.

— Всё равно.

У бабушки на секунду сжимается рот. Она наливает ему чёрный чай и кладёт рядом ложку, хотя сахар не двигает ближе.

Я беру чашку и грею пальцы. Чай пахнет крепко и терпко. Внутри до сих пор всё трясётся после разговора, который я слышала кусками. Мать Нокса хотела уйти и забрать его. Мужчина, из-за которого его отец устроил ад, оказался юристом — не любовником из грязной сказки и не предателем, а просто человеком с документами, который мог помочь женщине выбраться.

Нокс смотрит в окно. Я смотрю на него. Бабушка садится между нами, будто пытается удержать стол от развала, кладёт ладонь на кружку, но не пьёт.

— Ваш дед скоро вернётся, — говорит она тихо. — Он с утра на рыбалке. Вы можете подождать.

Нокс сразу поднимает глаза.

— Нет.

Слово падает на стол тяжело. Бабушка вздрагивает, но не спорит. Я почти слышу, как у неё внутри ломается надежда, которую она успела собрать за эти полчаса.

— Нокс, — говорю я.

Он переводит взгляд на меня — чёрный, сухой, собранный.

— Мы уезжаем.

— Тебя никто тут не держит.

— Я знаю.

— Тогда можно сказать это как человек, а не как автоответчик.

Бабушка неожиданно тихо посмеивается и сразу прикрывает рот пальцами. Нокс смотрит на меня дольше, чем нужно. В его лице на секунду появляется что-то почти живое, потом исчезает.

— Я вернусь, — говорит он и поворачивается к бабушке. — В ближайшее время.

Она смотрит на него так, будто боится дышать слишком громко.

— Ты обещаешь?

Нокс молчит. Его пальцы сжимаются на чашке.

— Да.

У бабушки глаза блестят. Она кивает несколько раз и тянется к блюдцу, хотя там ничего не нужно поправлять.

— Хорошо. Я скажу деду. Он будет ругаться, что не успел тебя увидеть.

— Пусть ругается.

— Он умеет.

— Я тоже.

Она снова улыбается. Нокс нет. Он берёт чашку, делает один глоток и ставит обратно. Чай его, по-моему, вообще не интересует. Ему сейчас можно налить бензин — заметит только после третьего глотка.

Я отпиваю свой чай и смотрю на фотографии на стене. Женщина с мягкой улыбкой, маленький мальчик с тёмными глазами, дед рядом с машиной, бабушка моложе и с такими же руками. Дом хранит Нокса в рамках лучше, чем он сам хранит себя.

— У вас красивые фотографии, — говорю я, чтобы тишина перестала давить на грудь.

Бабушка поворачивается к стене.

— Его мать любила снимать. Всё подряд: еду, сад, его ботинки у двери. Говорила, что жизнь исчезает быстро, если её не ловить.

Нокс опускает взгляд на стол. Я почти жалею, что открыла рот, но понимаю, что это всё равно должно было прозвучать. Ему нужно слышать о ней настоящей — с руками, фотоаппаратом и дурацкой привычкой снимать ботинки, а не той мёртвой версией, которую ему годами скармливал отец.

— Она была красивой, — говорю я.

Бабушка смотрит на Нокса.

— Ты на неё похож, когда молчишь.

Он медленно поднимает глаза.

— Тогда мне стоит чаще говорить.

— Ты и в детстве так делал. Говорил грубость, если кто-то подходил слишком близко.

— Помогало?

— Нет.

Уголок его рта дёргается. Это почти улыбка — настолько редкая, что я мысленно ставлю галочку в календаре. День, когда Нокс Восс чуть не стал похож на человека.

Бабушка встаёт первой, понимая, что он уже ушёл отсюда, хотя тело ещё сидит за столом.

— Я заверну вам печенье.

— Не надо, — говорит Нокс.

— Надо, — отвечает она и уходит на кухню с таким видом, будто только что выиграла спор. Я провожаю её взглядом и наклоняюсь к Ноксу.

— Поздравляю. Тебя победили печеньем.

— Заткнись, Сэйдж.

Голос тихий, без злости.

— У тебя тут семейная власть сильнее, чем в твоём Логове.

— Не начинай.

— Я даже не начинала. Я разминаюсь.

Он смотрит на меня, и взгляд цепляется за лицо, губы, шею. Привычный Нокс где-то там, под всем этим молчанием. Тот, который может напугать одним движением, и тот, от которого моё глупое тело забывает про инстинкт самосохранения.

— Ты слишком много говоришь, — произносит он.

— Зато кто-то в этой комнате выполняет норму по человеческому общению.

Он ничего не отвечает, просто смотрит так, что у меня сбивается дыхание. Потом бабушка возвращается с пакетом печенья, и напряжение спадает.

У двери становится хуже. Я думала, чай был тяжёлым — ошиблась. Прощание оказывается пыткой, которая не оставляет синяков, но выворачивает людей наизнанку.

Бабушка протягивает мне пакет.

— Возьми, дорогая.

— Спасибо.

Она задерживает мои пальцы в своих.

— Присмотри за ним.

Я кошусь на Нокса. Он делает вид, что не слышит, хотя слышит каждую букву.

— Постараюсь. Хотя он кусается.

— Я знаю.

— И командует.

— Это у него от деда.

— И смотрит так, будто уже выбрал место для трупа.

Бабушка вздыхает.

— Это, боюсь, от отца.

Нокс резко смотрит на неё, но бабушка выдерживает его взгляд. Маленькая женщина с седыми волосами стоит перед ним и не отводит глаз — вот это, наверное, настоящая смелость. Без ножей и камер.

— Я жду тебя, — говорит она. — Мы оба ждём.

Нокс кивает.

— Я приеду.

Она делает шаг к нему и обнимает. Он замирает. Я вижу это слишком хорошо: руки висят вдоль тела, плечи напряжены, лицо пустое. Любой другой решил бы, что ему неприятно. Я знаю — его просто не учили.

Бабушка не отпускает. Проходит секунда, ещё одна. Потом Нокс медленно поднимает руки и кладёт их ей на спину — неловко, осторожно, будто боится сделать больно или разрушить что-то, чему нет названия. У меня сжимается горло. Он даже обнимается так, что хочется ударить его или закрыть собой.

Когда он отстраняется, бабушка гладит его по щеке. Нокс позволяет — событие уровня стихийного бедствия. Он выходит на крыльцо первым, молча, и я следую за ним.

— До скорого, — говорит она.

— До скорого.

В машине он молчит. Я сажусь рядом, пристёгиваюсь и кладу пакет с печеньем на колени. Дом остаётся за спиной. Бабушка стоит у двери, пока мы выезжаем со двора. Нокс смотрит вперёд, пальцы на руле крепкие, костяшки светлеют.

Я хочу сказать что-то язвительное про печенье, семейную драму и про то, что у него лицо человека, который проиграл войну старушке с чайником. Не говорю. Иногда даже я умею закрыть рот вовремя.

Нокс ведёт машину быстро, но ровно. Сад, забор, дом с фотографиями исчезают за поворотом. В салоне пахнет кожей, дождём с его куртки и печеньем, которое теперь лежит между нами как улика.

— Ты правда вернёшься? — спрашиваю я.

Он долго молчит.

— Да.

— К деду тоже?

— Да.

— Он будет ругаться.

— Пусть.

— Бабушка сказала, что ты в этом в него.

Нокс смотрит на дорогу. На его лице почти ничего, но пальцы на руле расслабляются на долю секунды.

— Она много говорит.

— Теперь понятно, почему ты молчишь. В семье уже закрыли лимит.

Он выдыхает через нос — почти смешок, очень тихий. Если бы я моргнула, пропустила бы. Я отворачиваюсь к окну, чтобы не пялиться на него как идиотка.

За стеклом тянется дорога. Серое небо давит на поля. Всё выглядит слишком обычным для дня, в котором Нокс узнал, что его мёртвую мать оболгали, отец оказался ещё большим чудовищем, а я получила пакет домашнего печенья от женщины, которая попросила присмотреть за её внуком-убийцей. Моя жизнь стала настолько абсурдной, что филология тут уже бессильна.

— Сэйдж, — говорит Нокс.

Я поворачиваюсь.

— Что?

Он смотрит на дорогу, но голос становится ниже.

— Не жалей меня.

Я усмехаюсь, хотя внутри неприятно тянет.

— Боже, Восс, я видела, как ты убиваешь человека. Жалость к тебе у меня где-то между страхом за свою задницу и желанием ударить тебя кружкой.

— Хорошо.

— Но я могу злиться на то, что с тобой сделали.

Он ничего не отвечает. Я смотрю на его профиль — жёсткую линию челюсти, тёмные ресницы, губы, которые умеют доводить меня до бешенства. Он красивый в том неправильном смысле, за который нормальные девочки потом платят терапевтам.

— Это разные вещи, — добавляю я.

Нокс молчит так долго, что я уже думаю — он снова ушёл в себя. Потом говорит:

— Я знаю.

Я сжимаю пакет с печеньем в пальцах. От этих двух слов мне становится страшнее, чем от всего разговора за столом. Нокс Восс начал понимать, а когда такой человек начинает понимать, мир обычно платит кровью.

Нокс

Я еду слишком быстро. Сэйдж молчит рядом, и это раздражает сильнее её обычного трёпа. Я привык к её голосу, к язвительности, к тому, как она лезет туда, куда нормальные люди не суются даже под дулом пистолета. Сейчас она сидит тихо и держит пакет с печеньем на коленях, будто эта вещь может спасти нас от всего, что бабушка вытащила на свет.

Мать хотела уйти. Эта мысль бьётся в черепе ровно, как пульс. Мать хотела забрать меня.

Пальцы сильнее сжимают руль. Машина режет мокрую дорогу, фары цепляют разметку, лес, редкие дома. Я вижу всё — скорость, поворот, расстояние до грузовика впереди, свет в боковом зеркале. Тело работает правильно, голова нет.

Отец говорил, что она предала его, что слабые женщины ищут чужие руки, когда рядом с ними мужчина сильнее их страха. Он говорил это спокойно, сидя напротив меня после тренировок, пока я глотал кровь и учился держать спину прямо. Он говорил, что мать была грязью. Я верил, потому что был маленьким, потому что на полу была кровь, потому что он стоял с катаной, а она уже не могла сказать правду.

— Ты сейчас прожжёшь дыру в лобовом, — говорит Сэйдж.

— Молчи.

— О, отлично. Он снова разговаривает как человек с нехваткой словарного запаса.

— Сэйдж, я сказал молчи.

Она шумно выдыхает. В салоне пахнет её волосами, кожей сидений и этим печеньем. Бабушка сунула пакет ей в руки так, будто передала не сладкое, а часть дома — часть нормальной жизни, которая прошла мимо меня и даже не притормозила.

— Я могу молчать. Ты ведёшь так, будто решил уехать от собственного детства.

Я резко перестраиваюсь. Сэйдж хватается за ручку двери.

— Нокс!

Вот теперь лучше: страх в голосе, злость, живая реакция. С ней так проще, чем с этим молчанием.

— Пристегнулась?

— Да.

— Тогда не кричи.

— Ты псих.

— Ты знала.

— Я знала общий диагноз. Детали всё ещё удивляют.

Я хочу сказать ей заткнуться, хочу прижать к обочине, развернуть к себе, впиться в её рот и заставить перестать смотреть на меня так, будто она видит трещины. Я ненавижу этот взгляд — в нём нет жалости, от которой проще избавиться. В её взгляде злость за меня. С этим сложнее.

Я сворачиваю к отелю, когда понимаю, что дальше ехать нельзя. Не из-за усталости, а из-за мыслей, которые становятся слишком громкими.

— Мы останавливаемся? — спрашивает она.

— Да.

— Ты спрашивать умеешь?

— Умею.

— Просто считаешь это слабостью?

Я паркуюсь у входа.

— Считаю это лишним.

Она закатывает глаза и выходит первой. Пакет с печеньем всё ещё у неё.

На ресепшене девушка узнаёт меня по фамилии не сразу — сначала смотрит на лицо, потом на карту, потом снова на лицо. У людей всегда одинаковая реакция: деньги пугают меньше, чем власть, которая стоит за ними.

— Один номер, — говорю я.

Сэйдж напрягается.

— С двумя кроватями.

— Нет.

— Да.

Девушка за стойкой замирает. Сэйдж улыбается ей.

— Один номер. Две кровати.

— Одна.

— У него травма характера. Не обращайте внимания.

Я наклоняюсь к Сэйдж.

— Ты хочешь спать одна?

Она смотрит на меня снизу вверх. В глазах злость и что-то ещё — тёплое, опасное.

— Я хочу, чтобы ты иногда слышал слово «нет» без желания кого-то прикопать.

— Я слышу.

— И?

— Не всегда считаю полезным.

Она открывает рот, потом закрывает. Девушка выдаёт ключ-карту. Номер и кровать — одни. Сэйдж видит это, когда мы заходим, и смотрит на меня с ненавистью, которую я уже почти считаю лаской.

— Ты невыносим.

— Ты устала.

— Это не ответ.

— Зато правда.

Она бросает пакет на стол и садится на край кровати. Куртка съезжает с плеча, волосы растрёпаны после дороги, на губах злость. Я знаю, как она выглядит подо мной, как дышит, когда перестаёт спорить словами и начинает спорить телом. Сейчас я не трогаю её.

Снимаю куртку, проверяю окно, замок, расстояние до пожарного выхода, камеру в коридоре. Отец говорил, что комната безопасна только тогда, когда знаешь, как из неё убить и как выйти. Он говорил много, слишком много.

— Ты сейчас весь номер глазами вскрыл, — говорит Сэйдж.

— Привычка.

— Плохая?

— Полезная.

Она молчит, потом тише:

— Что сказала тебе бабушка?

Я останавливаюсь у окна.

— Ты слышала.

— Не всё.

— Достаточно.

— Нокс.

В моём имени на её языке слишком много жизни. Она произносит его так, будто имеет право. Хуже всего то, что я ей это право дал.

— Мать хотела уйти, — говорю я. Слова выходят сухими, чужими. Сэйдж не перебивает. — Она готовила документы на развод и опеку, а мужчина, которого отец называл её любовником, был юристом.

Я смотрю на город за стеклом. Огни расплываются после дождя.

— Он убил её за попытку уйти.

— И соврал тебе.

— Да.

Это короткое слово режет сильнее, чем должно. Ложь можно использовать и управлять ею — я сам лгал, когда было нужно. Но отец лгал не врагам, а мне, пока строил из меня то, что хотел видеть.

— Он заставил меня ненавидеть её.

— Ты был ребёнком.

— Удобное оправдание.

— Это факт.

— Факты тоже удобны, когда людям нужно спать по ночам.

— А тебе что нужно?

Я поворачиваюсь к ней. Вопрос простой, но ответа нет. Раньше всё было понятно: отец был началом, правилом и голосом, который звучал даже в тишине. Наказывать слабость, не верить женщинам, владеть тем, что можешь потерять, бить первым, терпеть боль, не просить. Я жил по этому коду и считал его своим. Теперь в нём чужие пальцы на каждом слове.

— Я не знаю, — говорю я.

Сэйдж замирает. Её лицо меняется на секунду.

— Это пугает больше, чем твои угрозы.

— Боишься?

— Да.

— Хорошо.

— Нет, нихрена не хорошо. Ты стоишь посреди дешёвого номера, смотришь как маньяк в окно и впервые за всё время похож на человека, который не знает, куда деть руки. Это жутко.

Я опускаю взгляд на свои руки. Они умеют многое: ломать, душить, держать нож, держать руль на скорости двести, держать её за горло так, чтобы она злилась и хотела одновременно. Что делать с правдой, они не знают.

— Он должен был умереть раньше.

— Твой отец?

— Да.

— Ты хочешь убить его?

Я смотрю ей в глаза.

— Хочу.

— А потом?

— Потом он будет мёртв.

— Это не ответ.

— Для меня ответ.

Она подходит ближе, медленно. Знает, что резкие движения рядом со мной заканчиваются плохо. Всё равно подходит.

— Ты думаешь, если он умрёт, то заберёт с собой всё, что вложил в тебя?

Я молчу. Она кивает, будто сама себе.

— Не заберёт.

— Ты эксперт?

— Нет. Просто я не идиотка.

Мой взгляд падает на её рот.

— Спорное утверждение.

— Иди к чёрту.

Вот она. Снова моя Сэйдж. Злая, живая, с внутренним жаром. Я поднимаю руку, но останавливаюсь до касания. Она замечает.

— Почему ты не трогаешь меня?

Потому что если трону, захочу держать сильнее, чем нужно. Потому что отец учил: всё ценное надо запирать. Потому что бабушка обняла меня, и я не знал, куда деть руки. Потому что мать хотела забрать меня, а я всю жизнь думал, что она хотела уйти от меня.

— Не хочу.

— Вrёшь паршиво.

— Ты тоже.

— Я филолог. У меня профессиональная солидарность с правдой.

— Ты врёшь постоянно.

— Да, но красиво.

Я почти улыбаюсь. Почти. Она видит и делает вид, что не видит.

Позже она идёт в душ. Я слышу воду, её шаги, шорох полотенца. Обычные звуки — они должны успокаивать. Вместо этого я думаю о ванной в доме отца, где вода всегда была слишком горячей, потому что холодную он считал жалостью к телу.

Когда Сэйдж выходит в футболке, купленной на ресепшене, я уже лежу на кровати поверх покрывала.

— Ты так и будешь лежать, как труп с дорогими часами?

— Ложись.

— Какая нежность.

— Сэйдж.

— Да поняла я.

Она ложится рядом, оставляя между нами небольшое расстояние. Я мог бы убрать его одним движением. Не убираю.

В темноте её дыхание долго остаётся неровным.

— Нокс?

— Что?

— Твоя мать хотела тебя забрать. Это важно.

Я смотрю в потолок.

— Она не успела.

— Но хотела.

В груди становится тесно. Я закрываю глаза. Отец убил её катаной, а потом убил её во мне. Девятнадцать лет я носил в голове женщину, которую придумал убийца, ненавидел призрак, созданный его голосом, повторял его слова, его правила, его жестокость. Думал, что выбираю сам.

Сэйдж молчит. Не лезет, не гладит, не говорит, что всё будет хорошо.

Через минуту её пальцы касаются моей руки — легко, почти невесомо. Я мог бы сделать вид, что не заметил. Я замечаю. Не двигаюсь.

— Я не жалею тебя.

— Хорошо.

— Я злюсь.

Я открываю глаза.

— На кого?

— На него. На твоего отца. На тебя немного тоже, потому что ты невыносимый. На всю эту историю.

Её пальцы остаются на моей руке. Я мог бы сказать, что её злость ничего не меняет, что прошлое мертво, что мать мертва, что отец жив, пока я не решу иначе. Вместо этого я лежу рядом с ней и впервые за много лет не знаю, чей голос звучит у меня в голове — отца, матери, бабушки или её.

— Спи.

— Ты тоже.

— Я не сплю в незнакомых местах.

— Конечно. Забыла, что ты вампир с доступом к банковским счетам.

Её голос становится сонным. Пальцы с моей руки не уходят. Я смотрю в темноту, пока она засыпает.

Мать хотела забрать меня. Эта мысль больше не бьётся — она лежит внутри, тяжёлая и горячая. Отец сделал из меня оружие, мать хотела сделать сыном. И я не знаю, какая часть во мне ещё способна понять разницу.

Сэйдж

Утро пахнет дешёвым мылом и кофе из автомата. Волосы растрёпаны, глаза злые, а футболка с ресепшена сидит как мешок. Нокс за ночь почти не двигался: лежал рядом, смотрел в потолок и делал вид, что у него внутри не идёт реконструкция ада с заменой главного злодея. Я спала плохо, а он, кажется, вообще не сомкнул глаз.

Когда выхожу из ванной, Нокс уже у двери — чёрная рубашка, куртка в руке, лицо спокойное, будто ничего не случилось.

— Едем, — бросает он, даже не глядя на меня.

Я останавливаюсь, складываю руки на груди и жду. Он наконец поворачивается.

— Доброе утро, Сэйдж. Как спалось? Не хочешь ли кофе? — цежу я.

— Не хочешь, — отвечает он и тянется к ключ-карте на столе. — Кофе возьмём по дороге.

— По дороге куда?

— Домой.

Я смотрю на него в упор, он выдерживает.

— К тебе или ко мне?

— Ко мне.

— Конечно. Зачем спрашивать женщину, куда она хочет после ночи в отеле с психом.

Он чуть склоняет голову, и в его глазах мелькает что-то знакомое — не насмешка, скорее проверка.

— Ты хочешь домой?

Да. Нет. Хочу в душ без его взгляда за дверью. В свою кровать. К Марку, к нормальной еде, к жизни, где максимум угрозы — дедлайн по эссе. И ещё я почему-то хочу остаться рядом с ним, потому что после вчерашнего Нокс выглядит так, будто может исчезнуть внутри собственной головы. Ненавижу себя за это.

— Я хочу кофе, — говорю я, отворачиваясь.

— Значит, сначала кофе.

Он открывает дверь и пропускает меня в коридор, жестом указывая вперёд. Ковролин глушит шаги, стены пахнут пылью и лимоном. Нокс идёт сзади, и я чувствую его взгляд на своих лопатках. В лифте он встаёт у двери, плечом перекрывая проём.

— Боишься, что сбегу? — спрашиваю я, рассматривая собственное отражение в зеркальной панели.

— Рассчитываю варианты, — отвечает он.

Двери открываются, мы выходим в холл. Девушка на ресепшене краснеет и давится улыбкой.

— Хорошего дня, мистер Восс.

— Угу, — бросает он, даже не сбавляя шага.

На улице холодно и сыро после ночного дождя. Асфальт тёмный, парковка почти пустая. Машина стоит у края, рядом с низкой стеной и мусорными баками. Я тянусь к дверце.

Звук приходит раньше боли. Короткий хлопок — сухой, злой. Нокс сбивает меня с ног, накрывает своим телом. Моя щека взрывается огнём, я врезаюсь в его грудь, и только тогда понимаю, что что-то горячее течёт по лицу.

— Вниз! — рычит он, прижимая мою голову к асфальту.

Я смотрю на свои пальцы — на них кровь. Земля уходит из-под ног, и я успеваю подумать: как глупо умирать без кофе.

Второй выстрел бьёт в стену позади, крошка сыплется на нас. Нокс открывает дверь, запихивает меня на сиденье и захлопывает. Сам садится через секунду, двигатель ревёт.

— Пригнись.

— Нокс…

— Пригнись, блядь.

Я сгибаюсь, прижимая ладонь к щеке. Боль накрывает так, будто кто-то провёл раскалённой проволокой от скулы к губе.

Машина срывается с места, шины визжат на мокром асфальте. Я бьюсь плечом о дверь и матерюсь бессвязно.

— Он попал? — голос Нокса ледяной, но в нём слышится то, что он пытается скрыть.

— Я не знаю!

— Убери руку.

— Иди нахер.

— Сэйдж.

Я убираю ладонь. Кровь сразу ползёт ниже. Нокс бросает быстрый взгляд на моё лицо, потом на дорогу. Его челюсть каменеет.

— Скользящая, глубокая.

— Ты врач?

— Нет. Но я видел много ран. Прижми сильнее.

Он перестраивается так резко, что машина проскальзывает между грузовиком и седаном. Водитель сигналит, Нокс не моргает. Я смотрю на его профиль — руки на руле, спокойное лицо, этот жуткий контроль — и понимаю, что он проверяет, не плыву ли я.

— Ты водишь как человек, которому запретили американские горки в детстве, — говорю я, чтобы отвлечься.

— Ещё.

— Твоя машина пахнет дорогим кожаным гробом.

— Ещё.

— Если у меня останется шрам, ты купишь мне крем. Очень дорогой. Чтобы от цены у тебя заболело эго.

— Куплю.

— И будешь виноват.

— Я уже.

Эта короткая фраза выбивает из меня воздух. Я замолкаю, смотрю на него, не зная, что сказать.

— Я сказала это не для того, чтобы ты включал трагичного мужчину, — выдавливаю я.

— Молчи и дави на рану.

— Ты сам сказал говорить.

— Уже жалею.

Вот теперь лучше. Если он огрызается, значит, я всё ещё здесь. И он тоже.

Боль пульсирует под тканью. Я смотрю в боковое зеркало — только дорога, машины, серое утро. Где-то там человек нажал на спуск и почти попал мне в лицо. Почти. От этого слова мутит.

Больница возникает слишком быстро. Нокс тормозит у входа резко, охранник вскакивает. Нокс выскакивает, открывает мою дверь и вытаскивает меня наружу. Не грубо, но крепко, и я чувствую, как дрожат его пальцы на моём локте — хотя лицо остаётся спокойным.

— Я могу идти, — говорю я.

— Иди, — отвечает он и ведёт меня через стеклянные двери, не отпуская.

В приёмном отделении пахнет антисептиком и кофе. Медсестра поднимает глаза, видит кровь и Нокса — и её рука замирает над клавиатурой.

— Огнестрельное? — спрашивает врач, появляясь через минуту.

— Нет, — говорит Нокс, глядя ему прямо в глаза. — Когда выезжали с парковки, из-под колёс грузовика вылетел камень. Он разбил боковое зеркало, и осколок порезал ей щёку.

Врач переводит взгляд на меня, на повязку, на Нокса. Он явно не верит — я вижу это по тому, как дёргается его бровь, как он сжимает губы. Но он не спорит. Молча кивает и жестом приглашает следовать за собой в процедурную.

Меня сажают под лампу, обрабатывают щёку. Я шиплю и хватаюсь за край кушетки.

— Тише, — говорит Нокс, стоя рядом.

— Ещё раз скажешь, и я укушу врача назло тебе.

Врач прочищает горло.

— Три шва. Шрам будет минимальный, если ухаживать.

— Слышал? — поворачиваюсь я к Ноксу и вытягиваю губы в кривую улыбку. — Крем.

— Слышал.

Игла входит в кожу. Я закрываю глаза. На третьем стежке меня начинает трясти уже не от боли — организм догоняет, что пару минут назад мне могли снести половину лица. Нокс кладёт руку на мою коленку и просто держит, не гладя и не успокаивая. Тяжёлая, горячая ладонь — и это помогает.

Когда всё заканчивается, мне дают рекомендации и наклеивают повязку. Нокс слушает врача так внимательно, будто тот диктует инструкцию по обезвреживанию бомбы.

На парковке у больницы я останавливаюсь, набираю воздух в лёгкие.

— Мне нужно домой.

— Нет, — отвечает он, даже не думая.

— Нокс.

— Ты едешь ко мне.

— Я не вещь, которую можно перевозить после повреждения.

Он поворачивается ко мне лицом. В его глазах нет вчерашней пустоты — там тихая ярость, убранная глубоко под кожу.

— В тебя стреляли.

— Я заметила.

— Стрелок жив.

— Тоже заметила.

Он делает шаг ко мне, сокращая расстояние до полуметра.

— Значит, ты будешь там, где я могу закрыть двери, камеры и всех, кто входит.

Ветер цепляет повязку на щеке, и боль снова напоминает, как близко прошла пуля. Я хочу спорить из принципа, из злости, из страха, что его дом станет клеткой. Но вижу, как побелели костяшки его пальцев на ключах.

— На одну ночь, — сдаюсь я.

Он открывает дверь машины.

— Конечно.

— Ты даже не собираешься делать вид, что веришь.

— Нет.

— Мудак, — говорю я, но уже без злости.

— Садись, Сэйдж.

Я сажусь. Он захлопывает дверь, обходит машину и, ещё не сев за руль, достаёт телефон.

— Подними камеры у отеля, — командует он. — Все выезды, все номера. Мне нужен стрелок.

Я слышу голос Хантера на том конце, но слов не разобрать.

— Нет, Хантер. Она жива.

Пауза. Нокс смотрит через лобовое стекло, лицо спокойное — слишком спокойное. Потом его взгляд падает на мою повязку.

— Но кто-то решил, что может пустить ей кровь.

Он убирает телефон, садится за руль и молча заводит двигатель. Я отворачиваюсь к окну и вижу своё отражение: бледное лицо, повязка, глаза шире обычного. Рядом Нокс — человек, который выглядит так, будто уже выбрал место, где будет копать. И я не знаю: кто меня спас, а кто теперь будет охранять?

Сэйдж

Дом Нокса оказывается именно таким, как я и представляла. Не потому, что я фантазировала на эту тему — просто он всегда выглядел как человек, который живёт в бетонном бункере с доступом по отпечатку пальца. И я не ошибаюсь.

Мы заезжаем через высокие кованые ворота, которые открываются без звука. Перед нами дом из тёмного стекла и серого камня, квадратный, тяжёлый, с плоской крышей. Никаких цветов, никаких заборчиков, никаких признаков жизни. Только камеры на каждом углу, чёрные глаза, которые следят за каждым шагом.

Нокс паркуется у входа, выходит и открывает мою дверь. Я не ждала, что он это сделает, но после утреннего выстрела его манера держаться стала другой — более жёсткой, более внимательной. Он не спрашивает, хочу ли я сюда, не предлагает выбор. Просто привозит, и я молчу, потому что в виске до сих пор пульсирует память о том хлопке, а щека горит под повязкой.

— Выходи, — говорит он.

— Ты умеешь приглашать или только командовать?

— Сейчас я умею только закрывать двери.

Я вылезаю из машины и иду за ним. Внутри дом ещё более пустой, чем снаружи: высокие потолки, чёрный полированный пол, стены из бетона. Мебели мало, но та, что есть, выглядит дорогой и неудобной — кожаные диваны, стеклянные столы, светильники, похожие на хирургические инструменты. В воздухе пахнет чистотой, как в операционной.

Нокс проходит вперёд, и я вижу, как он сканирует пространство: взгляд на окна, на углы, на дверной проём. Он проверяет, заперты ли замки, включены ли камеры. Я замечаю, что его плечи напряжены сильнее обычного.

— Ты всегда так встречаешь гостей или только тех, в кого стреляли?

— Не было гостей до тебя.

Я не знаю, что ответить. Эта фраза повисает между нами, тяжёлая и слишком откровенная для Нокса. Он отворачивается и идёт на кухню, жестом показывая, чтобы я шла за ним.

На стене в коридоре я замечаю фотографии. Сначала просто прохожу мимо, потом останавливаюсь. Чёрные рамки, чёрно-белые снимки. Мужчина с катаной — его отец, я узнаю по жёсткой линии челюсти. Женщина с тёмными волосами — его мать, та самая с фотографий у бабушки. И мальчик. Маленький, с тёмными глазами и пустым лицом.

Я смотрю на это фото и не могу отвести взгляд. Мальчику лет семь или восемь. Он стоит у стены, руки по швам, взгляд прямо в камеру. Ни улыбки, ни страха, ни вызова — просто ровная, спокойная пустота. Я уже видела эти глаза. Не на фотографии — вживую. Много лет назад.

— Нокс, — зову я, не оборачиваясь.

Он подходит, встаёт рядом. Я чувствую его тепло за спиной.

— Что?

— Сколько тебе здесь?

— Восемь. Или семь. Я не помню.

— А где это сделано?

— Дома. Отец любил снимать после наказаний. Говорил, что так видно прогресс.

Меня передёргивает, но я продолжаю смотреть на мальчика. В моей голове всплывает картинка: заброшенный стадион, яркое солнце, мокрая трава, двое парней на земле, и мальчишка со стеклом в руке, занесённым над лицом. Патлатый, злой, пустой. Тот самый, который посмотрел на меня сквозь длинные волосы и сказал: «Пошла вон». А потом я ляпнула ту самую идиотскую фразу про любовь, чтобы отвлечь его от убийства.

— Это ты, — говорю я.

Он не отвечает. Я поворачиваюсь к нему и вижу, как его лицо каменеет.

— Тот мальчик на стадионе. Который чуть не зарезал того парня стеклом. Это был ты.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я была там. — Мой голос звучит хрипло, я сама не узнаю его. — Я спряталась за стеной, смотрела, как ты их избиваешь. А потом выбежала и сказала… боже, Нокс, я сказала, что люблю тебя. Мне было семь, и это была самая глупая идея в моей жизни, но она сработала. Ты остановился.

Он молчит. Смотрит на меня, потом на фотографию, потом снова на меня.

— Я не помню твоего лица.

— Ещё бы. Ты меня даже не разглядел, просто схватил за руку и повёл к калитке. Сказал, что я лишила тебя удовольствия убить того выродка, но не тронешь меня, потому что я забавная.

Нокс переводит дыхание. Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются.

— Тот стадион был рядом с моей школой. Я часто убегал туда, потому что дома было хуже.

— Что было после? — спрашиваю я.

— Через несколько месяцев отец отправил меня в интернат. Сказал, что я слишком мягкий. Что нужно жёсткое воспитание.

— Мягкий?

— По его меркам. Я не смог убить того парня. Ты меня остановила. Он узнал об этом от кого-то из свидетелей и пришёл в ярость.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри поднимается злость. Не на Нокса — на его отца. На то, что этого мальчика, который ещё мог быть другим, отправили туда, где из него вытравили всё человеческое и оставили только оружие.

— В интернате я научился не останавливаться, — говорит он. — С тех пор никто меня не останавливал. До тебя.

— Мне семь лет было, я не знала, что делаю.

— Значит, у тебя природный талант.

Я усмехаюсь, хотя внутри всё сжимается.

— Значит, мой вкус на мужчин был сломан ещё в семь лет.

— Уже тогда ты выбрала психопата.

— Я не выбирала. Я просто сказала первую попавшуюся чушь, чтобы ты не убил человека.

— И это сработало.

— И это сработало, — повторяю я. — А теперь я стою в твоём доме с тремя швами на щеке и понимаю, что моя жизнь — это чёрная комедия без возможности выключить звук.

Нокс смотрит на меня. В его глазах нет жалости, но есть что-то другое — тёплое, опасное, то, чего я боюсь больше, чем его угроз.

— Ты сказала это тогда. Семь лет. Дурацкое «я люблю тебя».

— Я была ребёнком.

— А сейчас?

Вопрос повисает в воздухе. Я не отвечаю, потому что сама не знаю ответа. Или знаю, но не готова произнести это вслух.

Нокс поднимает руку и касается края моей повязки. Легко, почти невесомо. Его пальцы замирают на пластыре, но он не убирает руку. Я чувствую тепло его кожи, и моё дыхание становится глубже. Потом он убирает ладонь, резко, будто обжёгся.

— Заживёт, — говорит он.

— Ты это про шрам или про остальное?

— Про всё.

Я смотрю на него и понимаю, что наша связь началась раньше, чем я думала. Не в душевой, не в саду, не в библиотеке — а на том старом стадионе, когда маленькая девчонка в порванных колготках посмотрела на перепачканного мальчика и сказала первую глупость, которая пришла в голову. И он её послушал.

От этого становится только страшнее. Потому что если он слушал меня тогда, значит, он вообще способен слушать. И если я могу на него влиять, то что я должна с этим делать? Остановить его? Спасти? Или просто стоять рядом и смотреть, как он сгорает?

— Нокс, — говорю я.

— Что?

— Та девчонка с дырявыми колготками была дурой.

— Ты и сейчас дура.

— Но ты всё ещё меня слушаешь.

Он медленно моргает, и его горло дёргается — я вижу, как двигается кадык, как он сглатывает. Он не отвечает. Просто стоит рядом, и в бетонной тишине его дома я hear, как бьётся моё собственное сердце — слишком громко и слишком честно.

Нокс

Нокс одинадцать лет назад

Очередная богадельня с дурацкой формой и учителями, которые думают, что могут на меня орать. За утреннюю драку меня обещали выгнать, будто это меня волнует. Я сам отсюда свалю, когда захочу. Отец уже сбился со счёта, сколько школ я сменил, но сам же учил: бей первым, терпи боль, не проси помощи и не показывай слабость. Я не показываю. У меня внутри только злость и пустота, и ещё костяшки болят после вчерашнего — грязные, с запёкшейся кровью, я даже не мыл их специально.

Хади — местный шнырь, который знает все проходы. Он тащится за мной по коридору и что-то говорит про заброшенное крыло. Там можно покурить, если есть чё, и никто не запалит. Я почти не слушаю, просто иду за ним, потому что мне всё равно где торчать до отбоя.

— Там даже старые маты есть, — говорит Хади. — Предки какие-то тренажёры оставили. Стрёмно, но никто туда не суётся.

— Угу.

— Ты чё такой злой? Только приехал, а уже на всех бесишься.

— Отъебись.

Хади замолкает. Умный. Тут многих приходится учить, что ко мне лучше не лезть. Отец научил хорошо: удары, захваты, как ломать руку, чтобы хрустнуло. Я отрабатываю на тех, кто пытается подкатить.

Мы заходим в старое крыло. Здесь воняет пылью и сыростью, коридоры длинные, лампы не горят, только свет из ободранных окон. В конце слышен шум — не разговор, не крики, а звуки возни и глухих ударов. Я останавливаюсь, Хади тоже.

— Там кто-то есть.

— Вижу.

Мы подходим ближе. В заброшенном спортзале человек восемь. Шестеро старшаков, этим лет по шестнадцать-семнадцать, и трое наших — ростом пониже, но держатся. Старшие зажали их у стены, но те не складываются. Один уже с разбитой губой, другой держится за бок, но не бежит.

Хади шепчет:

— Надо валить, пока не замели.

Я не двигаюсь. Мне становится интересно. Эти трое не сдаются, не ноют, не просят пощады. Даже когда старший замахивается, они не закрывают лица руками, а бьют в ответ. Дерьмово, но бьют.

Отец говорил, что слабые лежат и просят. Эти не просят.

— Пошли, Нокс, — тянет Хади.

Я выхожу вперёд. Мне плевать на старших, но они мешают смотреть. Ещё я хочу проверить этих троих. Если они такие же тупые, как все, то тоже получат.

— Эй, выродки, — говорю я громко. — Валите отсюда.

Старший поворачивается ко мне. У него бычья шея, тупые глаза и уверенность, что он тут главный.

— Ты чё сказал, сопляк?

Я не отвечаю. Подхожу ближе. Хади остаётся сзади, потому что он не идиот. Мне нравится, как меняется их лица, когда они видят, что я не собираюсь торговаться.

Старший замахивается, но я уже внутри его защиты. Отец учил: если бьют, иди навстречу, пространство не отдавай. Ухожу от удара, перехватываю руку и дёргаю на себя. Локоть хрустит. Парень орёт, но я уже бью его коленом в пах, потом в лицо, когда он сгибается. Я не спешу, мне нравится, как он складывается.

Остальные пятеро тупеют на секунду — этого хватает.

Первый получает удар ногой в челюсть и падает как мешок. Второму ломаю пальцы, когда он тянет руки, третий пытается ударить сбоку, я ухожу и бью по колену с разворота, и слышу, как что-то щёлкает. Четвёртый хватается за переносицу, пятый пытается убежать, но я догоняю и бью в спину просто чтобы не бегал. Я не считаю удары, не помню лиц, мне важно только, чтобы никто не встал.

Когда я останавливаюсь, старшие все лежат. Кто-то стонет, кто-то молчит. Кровь на полу, на моих руках, на форме. Я тяжело дышу, но не устал — просто внутри горячо.

Поворачиваюсь к троим.

Они смотрят на меня. Не как на чудовище, не как на психопата. В их глазах страх, но не тот, от которого бегут, а другой — будто они видят что-то знакомое.

Первый — брюнет, наглый, с разбитой губой. Он улыбается, и кровь на зубах, но он улыбается.

— Пиздец, — говорит он. — Ты их просто размазал. Давай знакомиться, я Хантер.

Он кивает на остальных.

— Это Рид, это Кейн. Мы тут, блядь, команда, а ты только что прошёл собеседование без опозданий. Тебе не кажется, что ты создан для драки? Мы такие же отбитые. Рид, например, может сутками не спать, если хочет вычислить, как кого-то наказать. А Кейн вообще монстр, просто молчит.

Рид — брюнет, чуть выше, с упрямым взглядом, не отводит глаза.

— Ты, кажется, любишь бить морды, — говорит он коротко. — А мы любим, чтобы это сходило с рук. Вместе проще.

Кейн — блондин, спокойный, почти ленивый, но я замечаю, как он смотрит на лежащих — с интересом, таким же, как у меня.

— Интересно, сколько времени они будут ползать, прежде чем кто-то придёт, — произносит он тихо. — Можно поспорить.

— Мне не нужны друзья, — говорю я.

Хантер не обижается. Его вообще трудно задеть.

— Дружище, обещаю, будет весело. Мы те ещё долбоёбы. Если любишь пускать кровь и знаешь, что фамилия многое списывает, тебе к нам. Рид добавил: «Одному в интернате скучно и невыгодно, всегда нужен кто-то, кто прикроет спину». Кейн же просто сказал: «Старших теперь никто не будет искать пару дней, если правильно закрыть вопрос. А если будут — у нас есть алиби».

Я смотрю на них. На Хантера с его улыбкой, на Рида с его осторожностью, на Кейна со спокойной жестокостью. Они не боятся меня так, как остальные. Они видят, что я опасен, и всё равно предлагают быть рядом.

— А если я кого-то убью? — спрашиваю я.

Хантер отвечает без пафоса:

— Чувак, мы друзей не осуждаем. У всех свои демоны. У нас они тоже те ещё ублюдки.

Слово «дружба» звучит тупо и слабо, но «команда» — другое. Команда может пригодиться, прикрыть спину, дать силу и разбавить скуку нормальной дракой. Я смотрю на лежащих старших, потом на этих троих.

— Если станет скучно, я сломаю сначала тебя, — говорю я Хантеру.

Он улыбается ещё шире.

— Вот теперь звучит как начало дружбы.

— Не подведёте — не убью. Подведёте — не обессудьте.

Хантер протягивает руку.

— Договорились, псих. Ты наш.

Я смотрю на его ладонь, потом на свои грязные костяшки. Не пожимаю, просто киваю. Дружба — говно, а команда — это броня. Броня не предаёт.

Хади за моей спиной дышит так, будто сейчас вырубится, но я уже не обращаю на него внимания. Внутри вместо пустоты появляется что-то другое — не тёплое, нет, а просто интерес. Посмотрим, что эти трое могут. Если они такие же, как я, может, здесь действительно стоит задержаться.

Нокс

Сэйдж стоит в холле, смотрит вверх на лестницу, потом на камеры под потолком. Повязка на её щеке белая, тонкая полоска крови проступила у края. Врач сказал, что всё под контролем. Врачу повезло, что он сказал это быстро и руками не тряс.

— Уютно, — говорит она, проводя взглядом по стенам. — Прямо дом мечты для человека, который вместо коврика у двери мог бы положить труп.

Я снимаю куртку и бросаю её на спинку кресла.

— Трупы пачкают пол.

Она поворачивает голову ко мне — в глазах усталость, боль и та злость, которая держит её на ногах лучше адреналина.

— Ты сейчас пошутил?

— Нет.

— Вот именно это пугает.

Я иду к панели у стены и прикладываю палец к сенсору. Экран оживает, камеры показывают ворота, сад, подъездную дорогу, гараж, задний двор, коридоры первого этажа. Всё чисто. Слишком чисто для человека, который в неё стрелял.

Тот стрелок действовал быстро: один выстрел почти достиг цели, второй ушёл в камень. Дистанция нормальная, рука не дрожала, ошибка случилась из-за моего движения — я успел дёрнуть Сэйдж на себя. Значит, стрелок видел нас и ждал.

Я открываю запись с отеля. Изображение зернит, угол плохой, но серый седан появляется у края парковки за семь минут до нас. Водитель остаётся внутри, камера не берёт номер. Удобно. Слишком удобно.

— Ты ела? — спрашиваю я, не отрываясь от экрана.

— Потрясающий переход от покушения к меню.

— Ответь.

Сэйдж ставит пакет из больницы на стол и морщится, когда ткань тянет щёку.

— Нет.

Я набираю охранника внутренней линии: — Еду наверх, кофе, воду, аптечку. Сейчас.

— Да, мистер Восс.

Сэйдж скрещивает руки.

— Я могу сама сказать, что хочу.

— Скажешь после того, как сядешь.

— Я не фарфоровая.

Я наконец смотрю на неё. Рана на её лице выглядит чужой, моя голова принимает эту картинку плохо. Сэйдж должна злиться, спорить, кусаться словами, толкать меня в грудь, когда я подхожу слишком близко. На её коже не должно быть следа чужого решения.

— Сядь.

— Нокс.

— Сейчас.

Она смотрит на меня несколько секунд, потом садится на край дивана с таким видом, будто делает мне одолжение и мысленно планирует моё убийство тупым предметом. Хорошо, пусть злится — злость держит её здесь.

Я открываю вторую запись. Чёрный вход отеля, служебный коридор, мусорные баки — пусто. Камера напротив парковки зависла ровно на девять секунд до выстрела. Увеличиваю таймкод. Девять секунд. Не сбой, чистая работа.

Мой телефон вибрирует. Хантер отвечает на втором гудке.

— Если ты звонишь сказать, что нашёл смысл жизни в семейном чаепитии, я записываю.

Я смотрю на экран, где камера снова оживает уже после выстрелов.

— В Сэйдж стреляли.

На линии становится тихо. У Хантера редко бывает тишина, и когда она появляется, вокруг обычно уже пахнет кровью.

— Она жива? — спрашивает он.

Сэйдж поднимает голову с дивана, слыша его голос даже через динамик — в доме нет лишнего шума.

— Да, пуля прошла по щеке, три шва, — отвечаю я.

— Где она?

— У меня.

— Стрелок?

— Ушёл. Камера парковки дала сбой на девять секунд. Серый седан, номер закрыт или сменён.

Хантер матерится вполголоса, и по звуку я понимаю, что он уже двигается — скрип двери, ключи, чей-то голос рядом (Лив, скорее всего). Он говорит ей коротко, что нужно ехать.

— Скидывай запись Риду, — говорит Хантер. — Он поднимет соседние камеры, городские, трассу, заправки. Я пробью людей, которые в последние сутки брали работу по твоему району. Я подъеду.

— Не надо сюда.

Сэйдж резко смотрит на меня. Хантер смеётся один раз, сухо.

— Серьёзно? Кто-то стреляет в твою девушку, а ты предлагаешь мне сидеть дома и вязать шарф?

— Я сказал, не надо сюда.

— А я услышал, что у тебя голова в заднице из-за папочкиных фокусов, и ты сейчас решишь всё один, как любимый психопат месяца. Нет, дружище, я еду.

Я сжимаю телефон.

— Хантер.

— Она цела? — перебивает он уже тише.

Я смотрю на Сэйдж — она сидит прямо, пальцы вцепились в край дивана, губы сжаты. Держится, даже сейчас держится.

— Цела.

— Тогда держи её такой. Остальное мы найдём.

Я закрываю запись и отправляю файл Риду.

— Рид получит видео. Скажи ему проверить людей отца.

Хантер молчит пару секунд.

— Ты думаешь, это он?

— Думаю, он узнал, куда я ездил.

— К родным матери?

— Да.

— И решил пальнуть в Сэйдж на парковке отеля? Странный способ сказать сыну, что скучал.

— Он умеет говорить болью.

— Ублюдочная семейная традиция.

Сэйдж встаёт с дивана. Я бросаю на неё взгляд, и она замирает, но садиться обратно не спешит.

— Я перезвоню, — говорю Хантеру.

— Нокс, — произносит он без привычной ухмылки. — Если это твой отец, мы играем аккуратно. Это уже не университетский мудак с ножом.

— Я знаю.

— Нет, ты злишься. Это разные состояния.

Я заканчиваю вызов, пока он не сказал ещё что-нибудь полезное и раздражающее.

Сэйдж стоит у дивана с вопросом в глазах, который она уже собрала в кулак.

— Отец? — спрашивает она.

Я кладу телефон на стол.

— Возможно.

— Твой отец приказал стрелять в меня?

— Возможно.

Она смеётся коротко и без веселья, пальцы поднимаются к повязке, но она вовремя останавливает руку.

— У вас в семье принято решать конфликты через огнестрел?

— Он бы выбрал катану, если бы хотел сделать это лично.

Сэйдж бледнеет на секунду, и я ненавижу себя за эту фразу, хотя она правдивая. Врач сказал ей держать рану чистой, но никто не сказал, как держать чистой голову после выстрела.

Я подхожу к ней.

— Он мог не знать, что стреляют по тебе. Мог послать наблюдать и убрать помеху.

— Помеху, — повторяет она, глядя мне в лицо. — Как мило. Я уже повысилась со свидетеля до помехи.

— Для него ты слабое место.

— Для тебя?

Я останавливаюсь на расстоянии шага. Ответ слишком быстрый, слишком простой, слишком опасный.

— Да.

Она сглатывает, потом поднимает подбородок — Сэйдж Уэбб может истечь кровью, испугаться до тошноты и всё равно попытаться укусить.

— Тогда поздравляю. Твоё слабое место хочет душ, нормальную еду и право самой решать, где ей находиться.

— Душ будет, еда будет. Решать будешь потом.

— Охуенно. Сервис уровня тюрьмы с видом на сад.

Я беру её за подбородок и поворачиваю лицо к свету. Она шипит, когда кожа у шва натягивается, и кровь снова проступает у края повязки.

— Больно?

— Нет, я шиплю для атмосферы.

— Нужно заменить повязку.

— Я сама.

— Я сделаю.

— Я сказала сама.

Её голос становится жёстче, и я опускаю руку. Слишком быстро хочется забрать у неё всё, что может навредить: двери, окна, выбор, воздух, если он опасен. Отец называл это заботой о своём, мать, видимо, называла клеткой.

Сэйдж видит, что я убрал руку, и её плечи чуть опускаются.

В дверь стучат. Я открываю, охранник оставляет поднос на тумбе у входа и уходит, не поднимая глаз. На подносе вода, кофе, сэндвичи, аптечка. Беру аптечку и ставлю перед Сэйдж.

— Ванная там. Дверь не закрывай.

Она прищуривается.

— Началось.

— После покушения двери открыты.

— Я буду в ванной.

— Дверь открыта.

— Ты боишься, что киллер выползет из слива?

— Я боюсь, что ты потеряешь сознание.

Она хочет огрызнуться, но замолкает — хуже спора, значит, ей самой пришла в голову та же мысль.

— Отлично. Дверь оставлю приоткрытой. Попробуешь заглянуть — выбью тебе глаз дозатором мыла.

— Принято.

Она забирает аптечку и уходит. Я слышу, как открывается вода, потом шорох упаковки, тихое ругательство, удар ладони по раковине. Она справляется сама. Я позволяю ей думать, что это её победа, хотя стою у двери и слушаю каждое движение.

Телефон вибрирует снова. Рид.

Я принимаю вызов и включаю запись камер на втором экране.

— Говори.

— Седан ушёл через северный выезд, — голос Рида ровный, как всегда. — Номер фальшивый. Машину засекли на заправке в двадцати километрах от отеля за час до выстрела. Водитель в кепке, лицо закрыто, платил наличными.

— Камеры трассы?

— Поднимаю. Есть ещё момент: сбой у отеля сделали не через систему отеля, камеру заглушили локально. Значит, стрелок был не один или устройство оставили заранее.

— Профессионал?

— Хороший исполнитель, без лишнего шума.

— Связь с людьми отца?

— Пока нет. Есть три имени, одно работало с японцами два месяца назад — проверю глубже. Хантер уже едет к тебе, если ты вдруг надеялся, что он послушает.

— Я не надеялся.

Рид делает паузу.

— Сэйдж как?

Я слышу в ванной очередное тихое «сука» и звук воды.

— Злится.

— Значит, нормально.

— Найди машину.

— Уже.

Я сбрасываю вызов. На экране появляется сообщение от Рида: «Есть три имени. Одно работало с японцами два месяца назад. Проверяю глубже». Отвечаю: «Быстро». Рид присылает: «Я скучал по твоей нежности». Я не отвечаю.

Сэйдж выходит из ванной с волосами, убранными на одну сторону, новая повязка держится ровно. Лицо бледное, губы сухие. На ней моя чёрная футболка, и в ней она выглядит меньше, чем обычно.

— Не смотри так, — говорит она, беря кофе с подноса.

— Как?

— Как будто собираешься завернуть меня в бронежилет и положить в сейф.

— Сейф мал.

Она замирает с стаканом у губ, потом качает головой.

— Ты невозможен.

— Ешь.

— Ты сейчас как бабушка, только без печенья и с угрозой похищения.

Она берёт сэндвич и кусает осторожно, потому что щёка болит. Я запоминаю это тоже: боль, которую ей приходится учитывать из-за чужой руки.

На экране ворота показывают подъехавшую машину Хантера. Он выходит первым, в серой куртке, с телефоном у уха. Следом Рид, тёмный, собранный, с ноутбуком.

Сэйдж замечает мой взгляд на монитор.

— Твои мальчики приехали?

— Да.

— Прекрасно. Мне надеть что-то более торжественное для собрания клуба травмированных наследников?

— Оставайся здесь.

Она ставит кофе на стол.

— Даже не начинай.

— Они поднимутся, ты будешь рядом со мной.

— Это уже другой вариант. Видишь, можешь формулировать как почти нормальный человек.

Через минуту Хантер входит без стука. Его взгляд цепляет Сэйдж, повязку, её пальцы на стакане, мою позицию рядом с ней. Он перестаёт улыбаться, не успев начать.

— Блядь, малышка, — говорит он. — Ты решила собрать полный набор неприятностей?

Сэйдж поднимает бровь.

— Ты всегда начинаешь разговор с девушкой, в которую стреляли, словом «блядь»?

— Обычно я приношу цветы, но тут Нокс портит романтику лицом серийного вдовца.

— Я слышу, — говорю я.

Хантер хлопает меня по плечу и тут же убирает руку.

— Конечно слышишь. Ты у нас домашняя система наблюдения с проблемами привязанности.

Рид проходит к столу, ставит ноутбук, открывает карту. Он задерживается у двери, смотрит на Сэйдж с ленивым интересом.

— Три шва? — спрашивает он.

— Ты всегда считаешь повреждения при знакомстве? — отвечает Сэйдж.

— Профессиональная деформация.

— Плохая профессия.

— Весёлая.

Я делаю шаг между ними. Рид улыбается краем рта и проходит к столу.

— Спокойно, Восс. Твою девочку сегодня уже достаточно пугали.

Сэйдж поворачивает голову ко мне.

— Твою девочку?

— Спроси его позже, — говорит Хантер и садится на подлокотник кресла. — Желательно при свидетелях. Я хочу посмотреть, как Нокс объясняет отношения словами, в которых нет угроз.

Рид разворачивает ноутбук к нам.

— Вот отель, вот парковка. Седан появляется здесь. С этого угла водитель видит вход и вашу машину. Камера глохнет за три секунды до вашего выхода из зоны козырька. Первый выстрел в момент, когда Сэйдж тянется к двери. Второй — уже после того, как ты прикрыл её. Стрелок попытался добить, но потерял угол, потом ушёл. Машина здесь уже без него, водитель отдельный.

— Значит, двое, — говорю я.

— Минимум, — кивает Рид. — Есть ещё одна зацепка. Накамура.

Воздух в комнате меняется. Хантер перестаёт качать ногой. Сэйдж смотрит на меня.

— Человек отца, — поясняю я.

Рид кивает.

— Работал на твоего старика в Осаке, потом пару раз мелькал здесь через посредников. Если он в городе, это не студенческая возня.

Сэйдж медленно ставит кофе на стол.

— Твой отец отправил людей из Японии стрелять в меня возле отеля?

Хантер смотрит на неё, потом на меня.

— Возможно, он отправил людей следить за Ноксом, — говорит Рид. — Выстрел мог быть решением на месте.

— Какое облегчение, — отвечает Сэйдж. — Меня могли не планировать убивать заранее. День сразу стал лучше.

Я подхожу к ней. Она поднимает ладонь, останавливая меня.

— Нет. Не надо сейчас смотреть так, будто ты решишь проблему, если заперёшь меня в подвале.

Хантер тихо присвистывает.

— У тебя есть подвал?

— Есть.

Сэйдж поворачивает к нему голову.

— Не помогай.

— Я просто уточняю декорации.

Рид закрывает лишние окна на ноутбуке.

— Нам нужны сутки. Я подниму всё по седану, проверю Накамуру, Хантер поговорит с людьми у порта и частными аэродромами. Если отец Нокса в стране, следы будут.

— Он мог приехать сам? — спрашивает Сэйдж.

Я отвечаю раньше остальных:

— Мог.

Она смотрит на меня, и в её глазах снова появляется страх — честный, тот, который она не успевает спрятать за сарказмом.

— И что тогда?

Я смотрю на её повязку, потом на монитор, где застыл кадр с парковки: маленькая фигура Сэйдж у машины, моя рука на её плече.

— Тогда он ошибся, что промахнулся.

Хантер улыбается почти ласково.

— Вот это уже семейный разговор.

Сэйдж резко встаёт. Ей сразу больно, она морщится, но удерживается на ногах.

— Мне нужен воздух.

— Нет.

Она смотрит на меня так, будто я только что сам нажал на спуск.

— Повтори.

— Ты не выходишь из дома.

— Я сказала воздух, а не прогулка по минному полю.

— Балкон тоже нет.

Хантер открывает рот, но Сэйдж поднимает палец.

— Ты молчи. Я уже поняла, что у вас тут кружок поддержки контроля.

Она переводит взгляд на меня.

— Я не буду сидеть взаперти, потому что твой отец решил устроить семейную драму с пулями.

— Будешь.

Она делает шаг ко мне. Рид молчит, Хантер впервые выглядит так, будто хочет оказаться в другой комнате и одновременно боится пропустить шоу.

— Послушай меня, Восс. В меня стреляли, у меня болит лицо, я в твоём доме, в твоей футболке, рядом с твоими друзьями, которые обсуждают, кто мог нанять стрелка. Я держусь на кофе, злости и таблетке. Если ты сейчас попробуешь превратить меня в вещь под охраной, я найду способ сделать твою жизнь хуже.

Я наклоняюсь к ней.

— Ты думаешь, я боюсь?

— Нет. Поэтому ты плохо учишься.

У Хантера вырывается смешок. Он поднимает руки.

— Она права. Чисто методически.

Сэйдж не отводит глаз.

— Мне нужен не запрет, а план: что я могу делать, куда могу идти, кто рядом и почему. Я не твой сейф.

Слово бьёт точно. Сейф. Клетка. Мать хотела уйти.

Я выпрямляюсь и заставляю руки разжаться.

— Ты остаёшься в доме сегодня. Двери на улицу закрыты, камеры включены. Если тебе нужен воздух, идёшь в зимний сад — там стекло, два выхода, охрана у коридора. Я рядом или один из них.

Она смотрит на меня с подозрением.

— Это уже похоже на план.

— Это план.

— Завтра?

— Завтра решим после информации Рида.

— Я участвую.

— Нет.

Её лицо меняется, и я продолжаю:

— Ты слушаешь, не лезешь в звонки, не встречаешься с людьми, не используешь себя как приманку, потому что у тебя талант выбирать самый опасный вариант.

— Я даже не предлагала приманку.

— Ты подумала.

Она открывает рот, потом закрывает.

Хантер смотрит на неё с интересом.

— Подумала?

— Идите все к чёрту.

Рид тихо смеётся, уголок его рта двигается.

Сэйдж садится обратно, резко берёт сэндвич и кусает так, будто это моя вина.

Телефон Рида вибрирует. Он смотрит на экран, и его лицо становится серьёзнее.

— Накамура в городе, — говорит он. — Прилетел вчера ночью через частный терминал. С ним двое, один бывший стрелок из охраны твоего отца.

Комната становится тише. Сэйдж медленно опускает сэндвич.

Хантер встаёт с подлокотника.

— Вот и папин привет.

Я смотрю на сообщение на телефоне Рида: имя, время прилёта, фото из терминала. Человек в тёмном костюме, лицо опущено, рука на сумке, старый след от ожога на шее. Я видел его раньше — в доме отца, на тренировках, у дверей комнаты, где мать перестала кричать.

Сэйдж замечает моё лицо.

— Нокс?

Я слышу её голос, но внутри уже открывается старая дверь: татами, пот, кровь, голос отца, мужчина с ожогом у стены смотрит, как мальчик поднимается после удара.

— Это его человек, — говорю я.

Рид поворачивает ноутбук.

— Тогда цель может быть не только Сэйдж. Это предупреждение тебе.

— Нет, — говорю я и смотрю на повязку на её щеке. — Это ошибка.

Хантер медленно кивает.

— Понял. Мы с Ридом займёмся подготовкой. Нужно проверить периметр, поднять людей, закрыть возможные подходы. Не будем ждать, пока они сами решат действовать.

Рид закрывает ноутбук и встаёт.

— За пару часов будет список всех, кто в последнее время работал на отца в этом регионе. К утру — маршруты Накамуры.

Хантер хлопает Рида по плечу.

— Тогда не будем торчать здесь. Нокс, держи дом закрытым. Мы на связи.

Они выходят, Хантер на ходу кивает Сэйдж, Рид даже не оборачивается. Хлопает входная дверь, потом звук машин — сначала одна отъезжает, через минуту вторая.

Сэйдж смотрит на меня.

— Они уехали.

— Нужно подготовиться к худшему.

Она подходит ближе и сжимает мою руку.

— Тогда мы тоже готовимся.

Я смотрю на её пальцы, потом на экран камер. Ворота закрыты, вокруг дома ни души, но где-то за поворотом уже работают Хантер и Рид. И где-то в городе человек отца нажимает на спуск, который когда-то принадлежал мне.

Сэйдж

Когда машины Хантера и Рида исчезают за воротами, в доме становится слишком тихо. Не уютно тихо, как бывает в богатых домах, где всё приглушено коврами и деньгами. Здесь тишина собранная, натянутая, будто сам дом вслушивается вместе с Ноксом.

Я стою рядом с ним и держу его за руку. Сама не заметила, когда это сделала — наверное, в тот момент, когда на экране появилось лицо человека с ожогом на шее и Нокс посмотрел так, будто ему снова двенадцать и он лежит на полу после удара. Он не отнимает руку. Раньше Нокс хватал, прижимал, забирал пространство, а сейчас его пальцы лежат в моих почти неподвижно, и от этого становится неприятно горячо под рёбрами.

— Ты побледнела, — говорит он, не глядя на меня.

— Спасибо, всегда мечтала услышать комплимент после покушения.

Он поворачивает голову, и взгляд сразу цепляет повязку на моей щеке.

— Болит?

— Терпимо.

— Врёшь.

— Учусь у лучших.

Уголок его рта едва двигается — почти ничего, но я уже слишком хорошо читаю его почти ничего. Нокс смотрит на камеры: ворота закрыты, двор пустой, охрана на местах. На экране всё спокойно, хотя где-то в городе ходит человек его отца и, возможно, уже держал меня в прицеле.

— Тебе нужно лечь, — говорит он.

— Мне нужен душ, чистая одежда и пять минут без мужиков, которые обсуждают, кто хотел меня убить.

— Душ будет в моей комнате.

Я отпускаю его руку и отступаю на шаг.

— Конечно, зачем мне гостевая, если можно сразу перейти к режиму заложницы класса люкс.

Он убирает телефон в карман и подходит ближе. Я чувствую запах его кожи, кофе и улицы — слишком близко, слишком быстро, слишком он.

— Ты будешь там, где я смогу держать дверь под контролем.

— Дверь в душ тоже?

— Если начнёшь падать, да.

Я смотрю ему в глаза и говорю твёрдо:

— Я не собираюсь падать.

— Сегодня в тебя стреляли.

— Я в курсе, была на месте происшествия.

— Значит, спор закончен.

Я усмехаюсь, и щёку сразу тянет болью.

— Ты правда думаешь, что можешь закончить спор одной фразой?

— С тобой нет.

— Прогресс.

Он смотрит на меня дольше, чем нужно. В этом взгляде нет привычного голода — есть проверка, подсчёт дыхания, поиск трещин, через которые я могу рассыпаться. Нокс будто заранее решает, чем их закроет.

— Я не сломалась, — говорю я тише.

Его пальцы касаются моего запястья — коротко, почти осторожно.

— Я вижу.

— Тогда перестань смотреть так, будто я умру, если моргну.

— Не могу.

Я закатываю глаза и отворачиваюсь к лестнице.

Дом Нокса дорогой, но меня этим не удивить. У моих родителей тоже есть мрамор, охрана, картины и лестницы, на которых можно снимать рекламу духов. Только здесь всё выглядит так, будто красоту выбирал человек, которому плевать на красоту: дорого, чисто, удобно для наблюдения. В каждом углу смысл, и этот смысл не про уют.

На втором этаже пахнет деревом и чем-то холодным. Нокс идёт рядом, хотя мог бы впереди. Я замечаю и молчу — у него сегодня редкий приступ почти человеческого поведения, пугать нельзя.

Он открывает дверь своей комнаты, и я вхожу первой. Комната большая, с широкими окнами, тяжёлыми шторами и кроватью, на которой можно совершить пару ошибок и ещё останется место для морального кризиса. Вдоль стены тёмные шкафы, на тумбе часы, книга и нож. У нормальных людей у кровати вода, у Нокса — предмет, которым можно вскрыть горло.

— Миленько, — говорю я, кивая на нож. — Очень по-домашнему.

— Привычка.

— У тебя все привычки выглядят как пункт обвинения.

Он проходит к окну, проверяет замок и касается маленькой панели у стены. Шторы двигаются и закрывают стекло, комната сразу становится теснее, хотя места здесь больше, чем в моей спальне.

— Ванная там, — он показывает на дверь слева. — Полотенца в шкафу. Одежду принесу.

— Я могу попросить кого-то привезти мои вещи.

— Позже.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

— Нокс.

Он смотрит спокойно, и это бесит сильнее крика.

— Сегодня нет.

— Ты хочешь, чтобы я ходила в твоих футболках, потому что это удобно для твоего контроля?

Его взгляд опускается на ткань, которая висит на мне слишком свободно.

— Да.

— Спасибо за честность. Отвратительно, но честно.

Он достаёт из шкафа чистую футболку и мягкие штаны, кладёт на край кровати. Движения точные, без лишнего шума — у человека, который умеет убивать, даже одежда ложится как улика.

— Дверь не закрывай до конца, — говорит он.

— Я помню: киллер в сливе, обморок, трагедия.

— Сэйдж.

Я беру одежду и бросаю через плечо:

— Попробуешь войти без стука — воткну твой декоративный нож в матрас. Предупреждаю, потому что я вежливая.

— Матрас дорогой.

— Будет повод купить новый. Ты же богатый.

Он почти улыбается, и я ухожу в ванную, пока не начала улыбаться в ответ.

В ванной свет мягкий, зеркало огромное, пол тёплый — всё дорого и безлико. Я кладу одежду на край раковины и смотрю на себя. Повязка белеет на щеке, кровь у края подсохла тонкой линией. Я осторожно снимаю её, и кожа тут же отзывается болью. Три шва. Всего три. Смешное число, если думать о том, что пуля могла войти выше, глубже, могла забрать глаз.

Я хватаюсь за раковину и дышу: раз, два, три. Меня не убили — просто повезло. Или Нокс успел дёрнуть меня на себя. В моём случае слово «повезло» теперь имеет лицо опасного психа и привычку проверять камеры.

— Сэйдж, — слышится за дверью.

Я вздрагиваю и злюсь за это.

— Жива.

— Подойди к двери.

Я открываю дверь на ладонь и высовываю голову.

— Вот, довольны, мистер паранойя?

Нокс стоит у кровати, руки в карманах, плечи напряжены.

— Обработай шов и не мочи сильно.

— Доктор уже сказал.

— Повтори.

— Обработать, не мочить, не трогать грязными руками, не умирать в ванной Нокса Восса, потому что это испортит интерьер.

Его взгляд задерживается на моей щеке.

— Смешно.

— Мне да.

— Мне нет.

Я закрываю дверь, оставив щель, и включаю воду.

Душ выходит странным: я стараюсь не мочить лицо, двигаюсь осторожно, как человек, который вдруг понял, что тело можно повредить за секунду. Вода смывает запах больницы, дороги и чужого выстрела, но не смывает чувство, что где-то за стенами этого дома чужой мужчина с ожогом на шее знает моё лицо.

Когда выхожу, зеркало запотело. Я надеваю его футболку и штаны, подворачиваю пояс. Запах Нокса в ткани бьёт сильнее, чем должен. Кожа реагирует глупо и сразу, хотя голова предлагает лечь в угол и пересмотреть жизненные выборы. Обрабатываю рану, клею новую повязку и возвращаюсь в комнату.

Нокс стоит у стола с ноутбуком, телефоном и экраном камер — уже успел превратить спальню в штаб.

— Ты вообще умеешь отдыхать? — спрашиваю я.

Он поднимает глаза.

— Нет.

— Самокритично.

— Подойди.

Я останавливаюсь.

— Если сейчас решил проверить повязку, делай молча. У меня лимит заботливых приказов на сегодня исчерпан.

Он берёт меня за подбородок — пальцы ложатся легко, слишком легко для него — и поворачивает моё лицо к лампе. Я смотрю на его горло, потому что в глаза сейчас опасно: там слишком много злости, усталости и контроля, который держится на зубах.

— Ровно, — говорит он.

— Я справилась. Представь себе, женщины иногда умеют клеить пластырь без мужского надзора.

— Не сомневался.

— Сомневался. У тебя это на лице написано.

Он отпускает меня и кивает на стол.

— Ешь.

Там уже стоит новая тарелка — суп, хлеб, вода. Я смотрю на еду и понимаю, что голод есть, хотя желудок до этого делал вид, что умер от стресса.

— Ты заказал суп?

— Тебе легче жевать.

Я беру ложку и сажусь в кресло.

— Это почти мило. Ужас.

— Ешь.

— Всё, момент испорчен.

Он остаётся рядом, смотрит на экран. Я ем медленно — щёка болит при каждом движении, и Нокс замечает каждый раз, когда я морщусь. Это раздражает и странно успокаивает.

Через несколько минут я откладываю ложку.

— Ты сказал, что Накамура был в доме твоего отца.

Нокс не сразу отвечает. На экране камеры показывают пустой коридор.

— Да.

— Он был там, когда умерла твоя мать?

Его пальцы на краю стола сжимаются.

— У двери.

Я молчу — впервые за вечер не знаю, как задать следующий вопрос, чтобы не попасть ножом в живое. Нокс сам продолжает:

— Отец не любил свидетелей. Но любил, когда нужные люди видят урок.

— И ребёнка он тоже оставил смотреть.

— Меня он считал частью урока.

Голос ровный, но в нём нет пустоты — только плотная, сухая боль, которую он научился не показывать. Я вспоминаю маленького мальчика на стадионе, кровь на чужих лицах, его тёмные глаза и девочку, которая сказала «я люблю тебя», потому что ничего умнее в семь лет не придумала.

— После той встречи со мной тебя отправили в интернат? — спрашиваю я.

Он поворачивает голову.

— Да.

— Почему?

— Я сбежал с охраны. Отец решил, что дом делает меня мягким.

— Ты избил подростков на заброшенном стадионе. Очень мягко.

— Я проводил тебя к школе.

— О да, почти герой сказки. Только с кровью на костяшках.

Он смотрит на мои губы — быстро, но я замечаю.

— Ты тогда сказала странную вещь.

У меня внутри всё сжимается от смущения и чего-то тёплого.

— Мне было семь. У меня был ограниченный набор инструментов: паника, абсурд и розовый рюкзак.

— Ты сказала, что любишь меня.

— Чтобы ты перестал бить людей.

— Сработало.

Я тихо смеюсь и тут же морщусь от боли. Нокс делает шаг ко мне, но я поднимаю ложку как оружие.

— Не надо. Я сама виновата, что решила смеяться с разрезанным лицом.

Он останавливается.

— Ты и сейчас используешь абсурд, когда боишься.

— А ты используешь угрозы, камеры и плохие решения. У каждого свой стиль.

Он садится напротив. Между нами стол, тарелка супа, экран с камерами и годами накопленная чужая ложь.

— Ты боишься моего отца? — спрашивает он.

Я смотрю на воду в стакане. Врать можно, но он услышит.

— Да.

Он кивает.

— Правильно.

— Не начинай.

— Это разумно.

— Бояться человека, который может послать стрелка мне в лицо? Да, Нокс, внезапно у меня есть мозг.

— Он не остановится.

От этих слов кожа на руках становится холоднее.

— Почему?

Нокс откидывается на спинку стула. В свете лампы его лицо кажется резче — красивое, закрытое, уставшее.

— Я поехал к родным матери. Узнал правду. Привёз тебя сюда. Для него это цепочка ошибок.

— Я ошибка?

— Для него.

— А для тебя?

Он смотрит прямо.

— Ты выбор.

Я замираю. Вот так просто, без красивой обёртки, без попытки звучать как мужчина из нормального романа. У Нокса даже признания похожи на приговор.

— Звучит опасно, — говорю я.

— Так и есть.

— Чудесно, очень успокаивает.

— Я не умею успокаивать.

— Я заметила.

Он наклоняется ближе, кладёт локти на колени, и голос становится ниже:

— Я умею держать.

— Иногда это одно и то же.

— Иногда.

— А иногда — клетка.

Он смотрит на меня долго. Я вижу, как слово ложится туда, куда попало раньше: сейф, клетка, его мать, документы, развод, маленький Нокс, которого хотели забрать и не успели.

— Я не хочу быть как он, — говорит Нокс тихо.

Если бы в комнате что-то упало, я бы испугалась меньше. Я ставлю ложку в тарелку и вытираю пальцы салфеткой, потому что надо что-то делать руками.

— Тогда не будь.

— Ты говоришь так, будто это просто.

— Нет. Я говорю так, будто выбора у тебя больше, чем он внушал.

Он отворачивается к экрану.

— Он сделал из меня то, что хотел.

— А я филолог, но почему-то сегодня обсуждаю киллеров в футболке убийцы. Жизнь иногда меняет жанр.

Нокс снова почти улыбается.

— Ты называешь меня убийцей, пока носишь мою одежду.

— Она удобная. Не льсти себе.

На экране одна из камер мигает. Нокс мгновенно встаёт — тело собирается, взгляд становится пустым, рука уходит к пистолету под столом. Я не видела, когда он успел положить его туда.

— Что? — спрашиваю я, тоже поднимаясь.

Он показывает мне ладонью молчать. Камера у заднего сада секунду показывает помехи, потом снова чистую картинку: пустая дорожка, кусты, свет фонаря на листьях.

Телефон Нокса вибрирует. Он читает сообщение.

— Охрана проверяет задний контур.

— Это он?

— Не знаю.

— Как утешительно.

Он берёт меня за руку и тянет к двери.

— Куда?

— Внутренняя комната.

— Нет.

Он останавливается так резко, что я почти врезаюсь в его спину.

— Сейчас не спорь.

— Ты обещал план. Я не полезу на улицу, но и в шкаф прятаться не буду.

Он медленно поворачивается. В его глазах тот самый Нокс, который может заставить людей пожалеть о дыхании.

— Это не шкаф.

— Смысл тот же.

— Сэйдж.

— Я рядом с тобой. В комнате. Подальше от окон. Вот мой предел.

Он смотрит на меня, считая варианты: поднять на плечо, запереть, заставить. Все плохие варианты мелькают у него на лице, и я вижу, как он их гасит. Это даётся ему нелегко.

— У стены, — говорит он. — Сейчас.

Я отступаю к стене у шкафа. Он выключает верхний свет, оставляет только лампу у стола, подходит к двери, слушает. Пистолет в его руке выглядит естественнее, чем телефон. В коридоре тихо. Слишком тихо.

Через минуту телефон снова вибрирует. Нокс читает и убирает оружие за пояс.

— Ложная тревога. Ветка на датчике. Охрана сняла.

Я выдыхаю и понимаю, что ладони влажные.

— Ветка. Отлично. Я чуть не умерла от дерева.

— Тебе нужно спать.

— Мне нужно, чтобы этот день закончился.

— Это одно и то же.

Он закрывает ноутбук, гасит экран камер, оставляя маленькую панель у кровати, достаёт из шкафа подушку и бросает на кресло.

— Ты что делаешь?

— Буду спать там.

Я смотрю на кресло, потом на огромную кровать.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Ты спал рядом со мной в отеле.

— Там не было риска, что отец знает адрес.

— А здесь есть охрана, камеры и ты с пистолетом под столом.

— Именно.

Я подхожу к кровати и сажусь на край.

— Нокс.

Он поправляет кресло, будто это решённый вопрос.

— Ложись.

— Иди сюда.

Он замирает. Я сама слышу, как это прозвучало — слишком прямо, слишком тихо. Но отступать поздно, да и сил нет.

— Я не собираюсь заниматься с тобой сексом после того, как в меня стреляли и я узнала, что твой отец, вероятно, прислал человека с ожогом на шее.

— Я не думал об этом.

Я смотрю на него. Он смотрит в ответ.

— Ладно, думал, — говорю я. — Ты же ты.

— Я не трону тебя.

— Я знаю.

И вот это удивляет нас обоих.

Он медленно подходит к кровати, но не садится.

— Почему?

Я ложусь, осторожно устраивая голову на подушке, чтобы не тянуть щёку.

— Потому что сегодня ты уже два раза остановился, когда я сказала. Не испорти статистику.

Он смотрит на меня сверху вниз. В полумраке его лицо спокойное, но я вижу напряжение в шее.

— Сдвинься.

Я сдвигаюсь. Он ложится рядом поверх покрывала, на спину, оставляя между нами расстояние. В комнате слышно гудение вентиляции и далёкие шаги охраны внизу.

Я поворачиваюсь к нему боком.

— Ты правда не спишь в доме, когда угроза рядом?

— Сплю мало.

— Это ужасно для кожи.

— Я переживу.

— У тебя и так лицо человека, который ругается с зеркалом.

Он поворачивает голову ко мне.

— Ты устала.

— А ты наблюдательный.

— Спи, Сэйдж.

Я закрываю глаза, но сон не приходит. Передо мной парковка, хлопок, его рука на моей голове, кровь на пальцах, потом лицо Накамуры на экране, ожог на шее, Нокс, который узнаёт его и на секунду проваливается в прошлое.

— Он бил тебя? — спрашиваю я, не открывая глаз.

Нокс молчит так долго, что я думаю — не ответит.

— Отец?

— Да.

Одно слово, сухое, как шрам. Я открываю глаза. Он смотрит в потолок.

— Часто?

— Когда был повод.

— А поводом могло быть всё?

— Да.

Гнев поднимается медленно, густо. Мне хочется сказать что-то резкое, но любое слово будет мелким рядом с этим.

— Ты поэтому не сопротивляешься ему внутри? — спрашиваю я.

Его взгляд сразу поворачивается ко мне. Я понимаю, что попала — может, слишком точно.

— Я сопротивляюсь.

— Сейчас да. А тогда?

Он смотрит на меня не моргая.

— Тогда я выживал.

Мне становится стыдно. Не за вопрос — за то, что почти заставила его защищаться передо мной.

— Прости.

— Не надо.

— Я не жалею.

— Я знаю.

— Я злюсь.

— Ты уже говорила.

— Повторю, чтобы дошло через твой толстый череп.

Он медленно выдыхает. Его рука лежит между нами. Я смотрю на его пальцы, костяшки, кожу, которая знает больше крови, чем мои книги — слов.

Я протягиваю руку и касаюсь его пальцев. Он не двигается.

— Если он придёт, — говорю я, — ты будешь думать головой.

— Я всегда думаю головой.

— Иногда ты думаешь членом, ножом и травмой детства.

Он поворачивается ко мне всем телом. Между нами всё ещё есть расстояние, но воздух становится плотнее.

— Ты слишком много понимаешь.

— Это моя худшая черта.

— Нет.

Его взгляд опускается к моему рту, потом возвращается к глазам. Я чувствую это кожей. В животе тянет, хотя тело устало, лицо болит, а мозг должен держать траур по нормальности.

— Какая худшая? — спрашиваю я.

Нокс медленно поднимает руку и останавливается возле моей щеки, не касаясь повязки.

— Ты остаёшься.

Горло сжимается.

— Сегодня у меня мало вариантов. Ты помнишь про стрелка?

— Я помню всё.

— Вот и не приписывай мне романтический героизм.

— Я не приписываю.

Его пальцы касаются пряди волос у моего виска и убирают её назад — лёгкое движение, почти невинное. От Нокса такое ощущается как взлом нервной системы.

— Ты могла позвонить родителям, Марку, полиции. Могла требовать, чтобы я отвёз тебя куда угодно. Ты споришь, но остаёшься.

— Потому что здесь безопаснее.

— Да.

— И потому что ты выглядишь так, будто если я уйду, ты пойдёшь убивать без тормозов.

Он смотрит на меня внимательно.

— Это тоже правда.

— Отлично. Я стала эмоциональным ремнём безопасности для психопата.

— Плохой ремень. Ты сама опасная.

— Зато красивая.

Он касается уголка моей губы большим пальцем. Я задерживаю дыхание. Его рука тёплая, сильная, и сейчас в ней нет давления — только вопрос, который он не умеет задавать словами. Я должна отодвинуться, лечь нормально, уснуть, перестать превращать угрозу смерти в интимную паузу с мужчиной, у которого пистолет у пояса и семейная история хуже любого хоррора.

Я не отодвигаюсь.

Нокс убирает руку первым.

— Спи.

— Трус.

Он хмыкает.

— Сейчас да.

Слово бьёт сильнее поцелуя. Я смотрю на него и понимаю: он правда боится — не меня, не стрелка, не отца. Он боится сделать то, чему его учили: забрать, когда хочет, закрыть, когда страшно, сломать, когда не умеет держать.

— Иди сюда, — говорю я тише.

— Сэйдж.

— Просто ближе.

Он двигается медленно. Ложится ближе, всё ещё оставляя мне место. Я сама придвигаюсь и кладу голову ему на плечо. Повязка тянет, я морщусь, но устраиваюсь. Его тело сначала каменеет, потом рука ложится мне на спину — неловко, почти так же, как он обнимал бабушку.

Вот же больной ублюдок.

У меня щиплет глаза.

— Не сжимай так, — бормочу я.

Он сразу ослабляет руку.

— Так?

— Нормально.

Несколько минут мы молчим. Его дыхание у моего виска, тяжёлый ритм сердца под щекой. За стенами дом остаётся настороже, камеры смотрят в темноту, охрана ходит по коридорам. А я лежу на Ноксе Воссе и понимаю, что мой организм снова выбрал самый опасный источник спокойствия.

— Если он тронет тебя ещё раз, — говорит Нокс в темноте, — я сделаю с ним то, что должен был давно.

Я закрываю глаза.

— Если он придёт, ты сначала разбудишь меня.

— Нет.

Я открываю глаза и чуть приподнимаюсь.

— Нокс.

Он смотрит на меня спокойно.

— Ты не будешь рядом с ним.

— Я уже рядом с тобой. Это почти то же самое по уровню риска.

— Не шути.

— Я не шучу. Я не хочу однажды проснуться и узнать, что ты ушёл решать всё кровью, потому что решил защитить меня от информации.

Его рука снова напрягается на моей спине.

— Я не умею иначе.

— Учись.

Он долго смотрит на меня, потом коротко кивает.

— Попробую.

Для Нокса это почти клятва. Я снова опускаю голову ему на плечо. Сон приходит не сразу — подкрадывается через боль, усталость и тепло его руки. Я почти проваливаюсь, когда слышу за дверью шаг. Один, очень тихий.

Нокс открывает глаза раньше меня. Я чувствую, как меняется его тело: рука на моей спине замирает, дыхание становится беззвучным. Я не двигаюсь. За дверью снова тишина, потом короткий звук, похожий на щелчок замка.

Нокс осторожно сдвигает меня с себя. Я хватаю его за запястье.

— Что?

Он прикладывает палец к губам. В комнате темно, только панель камер светит слабым синим. Нокс встаёт без шума и тянется к оружию на тумбе. Я тоже сажусь, сердце бьётся в горле, щёка пульсирует.

Дверь не открывается.

Секунда тянется слишком долго. Нокс делает шаг вперёд. Тень возникает сбоку, там, где дверь в гардеробную. Я успеваю увидеть движение — слишком быстрое, чужое.

— Нокс! — кричу я.

Он разворачивается, но удар всё равно достигает цели. Тупой звук, тело Нокса дёргается, рука с оружием срывается вниз. Он пытается удержаться, делает шаг ко мне, и в его глазах на долю секунды появляется злость. Потом темнота забирает его.

Он падает на пол.

Я вскакиваю с кровати, но кто-то хватает меня сзади. Ладонь закрывает рот — запах ткани, металла и чужого тела. Я бью локтем, ногтем, зубами. Воздух рвётся в груди, повязка тянет болью.

— Тихо, — говорит мужской голос у моего уха. — Он просил доставить вас живой.

Я впиваюсь зубами в ладонь. Мужчина шипит и бьёт меня чем-то по голове. Комната переворачивается.

Последнее, что я вижу, — Нокс на полу. Его пальцы дёргаются, будто он всё ещё пытается дотянуться до меня.

Потом всё гаснет.

Нокс

Сознание возвращается через боль — сначала гул в черепе, потом вкус крови на языке и холод пола под щекой. Оружейная комната пахнет маслом, кожей, деревом и сталью. Я знаю этот запах с детства.

Отец стоит у стойки с катанами. Чёрный костюм, седина у висков, лицо спокойное. Он смотрит на клинки, но не трогает — разглядывает, как свои трофеи.

— Проснулся, — говорит он.

— Ты постарел.

Он поворачивает голову, в глазах удовольствие.

— А ты стал разговорчивым.

— Плохое влияние американок.

Она лежит в трёх метрах, волосы рассыпались, повязка сбилась, на белой ткани расползлось красное пятно. Грудь поднимается — жива.

— Она дышит только потому, что я хотел с тобой поговорить.

— Так говори. Без рук.

Он подходит, бьёт ногой в живот. Лёгкие сжимаются, я хватаю ртом пустоту, тело сгибается.

— Всегда одна ошибка, — говорит он. — Эмоция раньше расчёта.

Я кашляю, поднимаю голову.

— Ты притащил мою женщину в оружейную, чтобы учить меня расчёту?

Он садится на корточки. На руке часы, которые я видел в детстве — тогда они казались частью его тела. Отец поправляет манжету, стряхивает невидимую пыль с колена.

— Твоя женщина? Ты говоришь как мальчик, который нашёл игрушку.

— Это ты любишь игрушки. Я видел, что ты сделал с матерью.

— Ты видел наказание.

— Я видел убийство.

Он бьёт ладонью по лицу. Голова уходит в сторону, во рту кровь. Я облизываю разбитую губу и улыбаюсь.

— Слабее стал.

Отец хватает за волосы, заставляет смотреть на себя.

— Я растил тебя не для дерзости.

— Ты растил меня для себя.

— Я дал тебе имя.

— Ты отнял у меня мать.

Пальцы сжимаются сильнее, боль стягивает кожу на черепе — чистая, с ней проще, чем с тем, что лежит между нами девятнадцать лет.

— Твоя мать выбрала предательство.

— Она выбрала развод.

Впервые его лицо дёргается — мало, почти незаметно, но достаточно.

— Бабка успела открыть рот.

— Она сказала правду.

— Старики любят правду, когда от них уже ничего не зависит.

— Она хотела забрать меня.

Отец отпускает волосы, встаёт, но не отходит от меня.

— Женщины хотят многое, пока не понимают цену.

— Юрист готовил документы.

— Юрист лез в мой дом.

— Он помогал ей уйти от тебя.

— Никто не уходит от меня с моим сыном.

Я упираюсь коленом в пол, сажусь. Комната плывёт по краям, перед глазами чёрные пятна, но я моргаю, удерживая фокус на его лице. Она тихо стонет.

— Она заняла слишком много места в твоей голове.

— Больше, чем ты.

Отец усмехается.

— Твой дом? Мои люди вошли за восемь минут, камеры ослепли за три, охрана в подвале. Всё, что у тебя есть, стоит столько, сколько я позволил.

— Тогда почему не убил сразу?

— Потому что ты мой сын.

— Удобно вспоминать, когда я перестал слушаться.

Он бьёт кулаком в скулу. Перед глазами плывут круги, но я не падаю. Смеюсь — выходит хрипло.

— Ты всегда бил, когда ответ не нравился.

— Потому что слова до тебя доходили хуже.

— Слова ты тоже выбирал паршиво.

Отец наклоняется, дышит мятой. В детстве я ненавидел этот запах — он всегда был перед болью.

— Я сделал тебя сильным.

— Ты сделал меня удобным.

— Я вытащил из тебя слабость.

— Ты вложил в меня свою.

Его кулак снова летит к моему лицу. Я перехватываю взгляд, не закрываюсь. Губа разбита сильнее, боль вспыхивает. Она бы сказала: «У тебя череп как у тупого быка, но мозг там всё же есть». Я сглатываю кровь.

— Мать хотела сделать меня сыном. Ты сделал оружием.

— Оружие живёт дольше сыновей.

— Оружие ломают, когда оно целится в хозяина.

Тишина становится густой. Она шевелится на полу, её пальцы царапают половицы, пытается сфокусировать взгляд. Ещё не знает, где находится, но уже ищет меня. Пусть лежит, не встаёт, не видит его.

— Она испортила тебя.

— Она увидела меня.

— Она увидела то, что ты показал. Женщины любят думать, что чудовище станет ручным.

— Ты судишь по себе. Тебя никто не любил.

Он бьёт ногой в грудь. Я падаю на спину, воздух рвётся из лёгких, на секунду всё темнеет. Отец ставит подошву мне на грудь и давит.

— Любовь — слово для слабых мужчин.

— Тогда почему ты убил её из ревности?

Он замирает. Я улыбаюсь кровавым ртом.

— Юрист, документы, опека. Ты знал, что она уйдёт законно, что суд мог оставить меня с ней. Ты не наказал предательство — ты испугался.

Давление усиливается, рёбра ноют.

— Повтори.

— Ты испугался.

Он убирает ногу, хватает меня за ворот, рывком поднимает на колени. В лице впервые злость без лака — настоящая, живая.

— Я держал семью.

— Ты держал клетку.

— Я защищал имя.

— Ты защищал своё эго.

— Я дал тебе всё.

— Ты забрал всё раньше, чем я понял, что оно было.

Его кулак останавливается у моего лица на секунду — я вижу, что попал. Отец медленно опускает руку.

— Ты говоришь её словами.

— Своими.

— У тебя нет своих слов. Я учил тебя молчать.

— Плохо учил.

— Я вырастил тюфика, — произносит он тихо, с какой-то усталой брезгливостью. — Ты не оправдал ничего.

— Я не хотел оправдывать.

Он поворачивается к ней спиной, даже не глядя.

— Я нашёл тебе партию в Японии. Кобаяси, чистая кровь, правильные связи. Девушка воспитана так, как должна быть воспитана женщина рядом с мужчиной.

— Не хочу.

— Что?

— Не хочу.

Простые слова — два удара по всей его власти. Отец подходит ближе.

— Ты забыл, кто принимает решения.

— Ты.

— Верно.

— В своей голове.

Кулак срывается раньше, чем я успеваю подумать — мой кулак. Челюсть отца дёргается, он качнулся, но не упал. Удивление мелькает в его глазах. Он не ждал, что я ударю в ответ.

— Выбор — роскошь для тех, кто удержит последствия, — говорит он, трогая пальцами разбитую губу.

— Я удержу.

— Ты не удержал даже её лицо от пули.

Внутри всё застывает. Её щека. Кровь на моей руке. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать — не от боли, от этой правды.

— Твой человек промахнулся.

— Твой человек умрёт.

— Ты тоже.

Он почти улыбается.

— В тебе ещё есть польза.

— Во мне есть ненависть.

— Её можно направить.

— Больше не твоими руками.

Отец стоит прямо передо мной, лицом ко мне, не отходя ни на шаг. Я смотрю на него, но краем глаза вижу её. Сэйдж уже на коленях. Рука тянется к стойке. Пальцы смыкаются на рукояти катаны.

— Смотри, Нокс, — говорит отец, не оборачиваясь. — Ты выбрал её. А она лежит на полу и ждёт, пока мужчины решат.

— Она ждала, когда ты отвернёшься.

Он хмурится, не понимая. Я смотрю через его плечо. Сэйдж снимает клинок с подставки.

— Вот тут ты ошибся.

За его спиной тихий металлический звук. Катана в её руке дрожит, но хватка крепкая. Отец ещё не понял, что за его спиной уже не лежит жертва.

Сэйдж

Катана тяжёлая. В кино такие вещи поднимают красиво, а на деле пальцы сразу болят, рукоять давит в ладони, и металл тянет руку вниз, будто хочет вернуться на подставку и оставить меня лежать там, где, по мнению этого мужчины, я должна быть — на полу, без голоса, без выбора.

Я стою на коленях и пытаюсь дышать. Голова раскалывается, в висках стучит так громко, что я почти не слышу их разговор, только обрывки: мать, развод, юрист, оружие, моё имя из его рта звучит грязно, потому что для него я вещь, помеха, девка, которая залезла туда, куда ей не положено.

Нокс стоит напротив. Кровь на губах, бровь рассечена, рубашка сбилась, дыхание тяжёлое, но он держится так, будто если упадёт, этот мужчина снова станет богом. Я видела, как они били друг друга: сначала всё было мутно, я открывала глаза, теряла фокус, снова проваливалась в темноту, потом увидела отца Нокса над ним, его ногу на груди, руку в волосах Нокса, удары, пощёчины, слова, от которых Нокс каменел сильнее, чем от боли.

Я раньше думала, что Нокс ничего не боится. Враньё. Он боялся этого человека так глубоко, что страх уже стал частью его костей. Он мог бить в ответ, мог рассечь ему губу, мог подняться после каждого удара, но в глазах иногда мелькал мальчик — тот самый со стадиона, с кровью на костяшках и пустотой вместо детства.

Меня тошнит, я стискиваю рукоять крепче.

Отец Нокса стоит ко мне спиной и говорит спокойно, будто читает приговор за ужином.

— Она ждала, когда ты отвернёшься, — хрипит Нокс.

Мужчина замирает, и я понимаю, что сейчас он обернётся. Нужно двигаться. Ноги слушаются плохо, я поднимаюсь, пол уходит в сторону, катана тянет руку вниз, я делаю шаг, второй, плечом задеваю край стойки, и тихий металлический звук режет комнату.

Отец Нокса поворачивает голову. Его глаза находят меня. Сначала в них раздражение, потом удивление — не страх, он всё ещё не верит, что я могу быть опасной, для него я девушка с разбитой щекой, которая слишком долго лежала на полу.

— Американская шлюха, — произносит он и разворачивается резко.

Я не успеваю ударить, просто выставляю катану перед собой двумя руками, потому что он идёт на меня, а тело выбирает единственный понятный вариант — поставить между нами металл. Я не думаю. Тело знает: если он дойдёт до меня, мы оба мертвы.

Он делает шаг и натыкается на клинок. Звук выходит странный, мокрый, тихий — чавканье, как нож в переспелый плод. Этот звук останется со мной навсегда.

Его лицо меняется сразу. Глаза раскрываются шире, рот приоткрывается, но крик не выходит. Он смотрит на меня так, будто я нарушила правило, которое все вокруг знали с рождения. Мои пальцы всё ещё держат рукоять, клинок входит в грудь не до конца, но достаточно, чтобы кровь пошла по белой рубашке.

— Сэйдж, — говорит Нокс, и его голос возвращает меня в тело.

Я отпускаю рукоять. Отец Нокса смотрит вниз, потом снова на меня, и в его взгляде впервые появляется что-то живое — злость, недоверие, боль, очень человеческая боль.

— Недооценил, — выдыхает он, делает полшага назад, но катана не отпускает его сразу.

Я слышу, как металл двигается внутри плоти, и меня выворачивает. Я падаю на колени, горло жжёт, слёзы сами лезут в глаза, желудок пытается избавиться от того, чего там давно нет. Я дрожу так сильно, что ладони стучат по полу.

Мужчина падает рядом — тяжело, без красоты, его рука дёргается, пальцы скребут дерево, потом замирают на рукояти катаны. Он смотрит на Нокса, взгляд уже мутнеет, но власть в нём ещё держится как заноза.

Нокс подлетает к нему. Я вижу это через слёзы и мокрые пряди волос: он падает рядом с отцом на колени, хватает его за плечи, будто может удержать кровь внутри.

— Нет, — хрипит он.

Я вытираю рот тыльной стороной ладони. Вкус кислоты смешивается с кровью — своей или чужой, я уже не понимаю.

Отец Нокса пытается вдохнуть, получается плохо, в груди влажно хрипит. Он смотрит на сына, и даже сейчас в его лице нет просьбы, только злость, которую не успели добить.

— Слабый, — шепчет он.

Нокс вздрагивает.

— Заткнись.

Голос ломается.

— Твой человек промахнулся, — с трудом выговаривает отец. — Мой… сын… не должен был…

— Нет, — перебивает Нокс. — Не должен.

Отец пытается улыбнуть, но изо рта течёт кровь.

— Мой… сын.

Нокс сжимает его пиджак.

— Да, твой.

— Ты… не оправдал…

— Ничего, — заканчивает Нокс. — Я знаю.

Отец выдыхает последний раз, и комната становится пустой.

Нокс не двигается, его руки всё ещё держат мёртвого мужчину за пиджак, пальцы в крови, лицо в крови, глаза открыты, но он будто перестал видеть комнату.

— Нокс, — зову я.

Он не отвечает.

Я пытаюсь подняться, но ноги подкашиваются, пол скользкий под ладонями. В животе мутит, но эта мысль приходит чисто и просто: я убила отца Нокса — мужчину, который мог убить нас обоих, который сломал его мать, потом сломал сына и назвал это воспитанием.

Нокс издаёт звук — глухой, рваный, будто что-то внутри него треснуло. Потом я вижу слёзы. Они идут по его лицу, смешиваются с кровью, падают на рубашку отца. Он смотрит на мёртвого человека и держит его так, будто вместе с ним на полу лежит вся его жизнь.

— Я… — он сглатывает, но слова не складываются. — Я не знаю…

Он резко отпускает отца и хватается за голову, пальцы впиваются в волосы, плечи вздрагивают. Я никогда не видела Нокса таким, и от этого страшнее, чем от катаны в груди его отца. Монстр умел убивать, преследовать, давить, а мальчик внутри него не умел пережить смерть человека, который был богом, палачом, отцом и клеткой сразу.

Я ползу к нему. Колени скользят по крови, меня мутит от запаха металла, желчи, пота, кожи, я хочу сбежать, но рука тянется к нему сама.

— Нокс, посмотри на меня.

Он качает головой.

— Нокс.

— Он был всем, — говорит он хрипло. — Всем, блядь.

Я добираюсь до него и беру его лицо в ладони. Кожа горячая, под пальцами кровь и слёзы, он пытается отвернуться к телу, но я держу крепче.

— Смотри на меня.

Его глаза наконец цепляются за мои, и в них пустота — такая страшная, что у меня самой срывается дыхание.

— Я убил его раньше, в голове, сотни раз, — говорит он. — А сейчас…

— Сейчас он умер по-настоящему.

— Я должен был сам.

— Он бы убил тебя.

— Нет.

— Да, — говорю я жёстко. — И меня тоже.

Он смотрит на меня, будто пытается вспомнить, что я здесь, что я живая, что моя щека зашита из-за его отца, что мои руки только что отпустили рукоять катаны.

— Ты убила его, — произносит он.

Я вздрагиваю.

— Да.

Слово падает между нами и остаётся на полу рядом с кровью. Меня снова тянет вывернуть, но я глотаю кислоту и держу его лицо.

— Зачем? — спрашивает он тихо, почти по-детски.

— Чтобы он не дошёл до тебя.

Нокс закрывает глаза.

— Он уже забрал.

— Нет.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

— Нет, Сэйдж. — Он открывает глаза, и в них снова ярость, но направленная внутрь. — Я его голосом жил, его руками бил, его правилами дышал. Если он мёртв, что осталось?

Я смотрю на него и чувствую, как сама разваливаюсь. Голова болит, щёка горит, руки дрожат, рядом лежит труп. Я не психолог, не святая, не девушка из книги, которая сейчас скажет правильные слова и спасёт сломанного мужчину одним поцелуем. Я просто Сэйдж, которой страшно до тошноты, и я люблю этого больного ублюдка. Мысль приходит без разрешения — тихо, жутко, правдиво.

— Остался ты, — говорю я.

Он криво усмехается через слёзы.

— Это мало.

— Это больше, чем он тебе оставил.

Нокс смотрит на меня, дышит рвано, его пальцы на моих запястьях сжимаются сильнее.

— Я не знаю, как быть без него.

— Тогда будешь учиться.

— Я не умею.

— Ты много чего не умеешь — например, нормально просить, спать без ножа у кровати и говорить людям, что волнуешься, без угроз похищения.

Он выдыхает, почти смеётся, но звук ломается.

— Сэйдж, я не хочу быть им.

— Тогда не будь.

— Это не так просто.

— Я знаю.

— Ты не знаешь.

— Может, и не знаю, но я знаю, что ты слушаешь меня даже тогда, когда хочешь запереть в сейф, знаю, что сегодня ты не тронул меня, когда мог, знаю, что ты остановился, когда я сказала. Значит, в тебе есть что-то кроме него.

Он смотрит на меня так, будто это больнее удара.

— А если этого мало?

Я наклоняюсь ближе, касаюсь лбом его лба, чувствую его дыхание на губах, солёный запах крови, дрожь в его руках.

— Тогда я буду орать на тебя, пока станет достаточно.

Он закрывает глаза.

— Ты останешься?

Я хочу сказать что-то язвительное — про отсутствие такси из комнаты с трупом, про плохой сервис, про то, что после убийства родственников обычно неловко уходить без прощания. Ни одно слово не выходит.

— Да.

Его руки резко тянут меня к себе. Я вздрагиваю от боли в щеке, и он сразу ослабляет хватку — даже сейчас, в этой луже крови, он слышит.

— Смотри на меня, — говорю я. — Он больше не командует.

Нокс молчит.

— Слышишь? Он мёртв. Его голос будет лезть в твою голову, потому что ты привык, но он уже ничего не может сделать сам.

— Я могу сделать за него.

— Можешь. Поэтому будешь сначала приходить ко мне.

Его взгляд темнеет.

— Ты хочешь держать поводок?

— Я хочу, чтобы ты не превратил мою жизнь в кладбище.

— Я уже принёс смерть к твоим ногам.

Я смотрю на тело его отца, на катану, на кровь.

— Сегодня я принесла.

Он вздрагивает.

— Не говори так.

— Это правда.

— Я должен был защитить тебя.

— Ты защитил. Там, у отеля. А здесь я защитила нас.

Нокс закрывает глаза, и по его лицу снова течёт слеза. Я вытираю её пальцем.

— Не смей тонуть в нём, — шепчу я. — Я не убивала твоего отца, чтобы ты полез за ним в могилу.

Он открывает глаза.

— Что ты хочешь от меня?

— Сейчас?

— Да.

Я смотрю на него — на разбитую губу, на кровь у брови, на мальчика, которого никто не забрал, на мужчину, который мог стать хуже отца и всё же лежал рядом со мной ночью, боясь тронуть без разрешения.

— Дыши.

Он смотрит так, будто я сказала глупость.

— Нокс.

Его грудь поднимается и опускается.

— Ещё.

Он слушается. Комната медленно возвращается в реальность: оружейная, пол, кровь, мёртвый отец, мы на коленях, как два идиота, которые только что разрушили старый мир и не придумали новый.

— Я люблю тебя, — говорю я. Слова выходят хрипло, почти зло. — Не как нормальные — у нас с этим швах, — но люблю. И если ты сейчас скажешь что-то тупое, я ударю тебя, несмотря на твою трагедию.

Он смотрит на меня долго, потом его рука ложится мне на затылок — осторожно, будто я могу сломаться.

— Повтори, — просит он.

— Нет.

— Сэйдж.

Я сглатываю.

— Люблю тебя.

Он закрывает глаза и прижимается лбом к моему лбу.

— Ты моя.

Обычно я бы огрызнулась, но сейчас сил нет, да и правда стала слишком страшной, чтобы прятать её за принципами.

— Да, — говорю я. — Но теперь по-моему.

Его губы дрожат, в этом жесте почти улыбка и почти боль.

— Командуешь?

— После сегодняшнего? Да.

Он смотрит на меня и впервые за эту ночь видит не отца, не труп, не старый приказ — меня. Я целую его сама, осторожно, губы касаются разбитой кожи, он вздрагивает, но не отстраняется. Поцелуй солёный, горький, с привкусом крови и страха, в нём нет победы — только мы, живые, испуганные, связанные тем, что уже нельзя отмыть.

Нокс обнимает меня сначала сильно, потом вспоминает и ослабляет руки. Я вцепляюсь в его рубашку, чувствую пульс у него на шее. Отец этого пульса уже не имеет.

— Не отпускай, — шепчу я.

Он сжимает меня так, будто я — единственное, что осталось у него настоящего.

— Никогда.

За спиной лежит его отец. Перед нами нет дороги, которую можно назвать чистой. Внизу, возможно, уже едут Хантер и Рид. Где-то за стенами этого дома люди его отца ждут приказа, который больше никто не отдаст. Я закрываю глаза и держусь за Нокса. Он больше не принадлежит мёртвому человеку. Пока он дышит в мои волосы и слушает мой голос, он здесь.

Сэйдж

Год спустя

У бабушки Нокса всегда пахнет яблоками, мукой и чем-то тёплым, от чего у меня внутри каждый раз происходит сбой. Я выросла в доме, где дорогие свечи меняли по сезону, а цветы в вазах выглядели так, будто их нанял дизайнер. Там тоже было красиво. Здесь иначе. На кухонном столе лежит скатерть с маленьким пятном от вишнёвого варенья, у окна стоит радиоприёмник, на подоконнике сохнут травы, а дед Нокса ругается на чайник так, будто тот лично испортил ему утро.

— Он опять свистит раньше времени, — бурчит дед, снимая чайник с плиты.

— Это чайник, Артур, — говорит бабушка, раскатывая тесто. — У него одна работа.

— Вот пусть делает её правильно.

Я сижу за столом и давлю улыбку в чашку. Нокс стоит у окна с телефоном в руке и выглядит так, будто попал в чужую бытовую магию. Он почти привык, но каждый раз, когда бабушка кладёт ему в тарелку лишний кусок пирога, у него на лице появляется та же осторожность, что у человека, которому протягивают нож рукоятью вперёд. Он учится медленно, с внутренним сопротивлением. Нормальный психолог купил бы себе дом у моря от такого клиента, но Нокс учится.

— Нокс, — зовёт бабушка. — Ты опять не ешь.

Он отрывается от телефона.

— Ем.

— Ты смотришь на тарелку. Это разные вещи.

Дед ставит чай на стол и садится напротив меня.

— Он в детстве тоже так делал?

Бабушка замирает на секунду, но быстро возвращает руки к тесту. Год назад такой вопрос разрезал бы комнату. Сейчас он всё ещё режет, но мы уже знаем, как дышать после. Нокс убирает телефон в карман и подходит к столу.

— Я ел быстро.

— Потому что боялся, что отнимут? — спрашивает дед.

Нокс смотрит на него без злости, с усталой прямотой.

— Потому что отец считал долгую еду слабостью.

Дед сжимает кружку. Костяшки белеют. Он уже старый, но в такие моменты я вижу, как в нём поднимается ярость человека, который опоздал защитить ребёнка на девятнадцать лет.

— Твой отец был больным ублюдком, — говорит он.

Бабушка тихо выдыхает:

— Артур.

— Что? Я год молчал культурно. Лимит вышел.

Я улыбаюсь. Нокс садится рядом со мной. Его колено касается моего под столом — лёгкое движение, почти случайное. Для него случайных касаний не существует. Всё либо выбор, либо ошибка. Я давно перестала делать вид, что не понимаю разницу.

— Он мёртв, — говорит Нокс. Голос ровный, но я чувствую, как напряглась его нога.

Я кладу ладонь ему на бедро не для утешения, а скорее как предупреждение: не уходи туда. Он понимает, накрывает мою руку своей и сжимает один раз. Бабушка смотрит на нас с такой мягкостью, что хочется спрятаться под столом. Я не умею принимать чужую нежность нормально. У меня в этом смысле неожиданно много общего с мужчиной, который однажды предложил мне решать, кому жить.

— Ты останешься на ужин? — спрашивает она у Нокса.

Он смотрит на меня. Я поднимаю бровь.

— Не смотри на меня. У тебя есть рот, пользуйся.

Дед хмыкает в кружку. Нокс переводит взгляд на бабушку.

— Да.

Одно слово. Бабушка улыбается так, будто он подарил ей дом. Иногда я ненавижу, как мало нужно людям, которых долго лишали главного.

Телефон Нокса вибрирует на столе. Я чувствую это раньше, чем он берёт аппарат — его пальцы становятся тише, опаснее. Он смотрит на экран, и лицо закрывается.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Восс.

Дед поднимает глаза от чая. Бабушка делает вид, что занята тестом, но слушает всем телом. Нокс встаёт.

— Мне нужно ответить.

Он выходит в коридор. Я смотрю ему в спину и уже знаю — ничего хорошего там нет. Проходит минута, потом вторая. Я поднимаюсь.

— Я помогу ему с его «ничего».

Бабушка кивает. Дед молча пододвигает к себе мою чашку, чтобы я её не задела. Вот что такое семья: люди уже знают, как ты встаёшь, когда собираешься лезть в чужое дерьмо.

Нокс стоит у входной двери, телефон у уха, взгляд на сад. За стеклом моросит дождь. Его плечи неподвижны.

— Хантер, — говорит он в трубку. — Что там?

Я слышу голос Хантера — деловой, собранный.

— Один дилер из старой сети отца хочет встретиться. Говорит, есть выгодное предложение. Думаю, пробует почву.

Нокс молчит, потом произносит:

— Встретимся в городе через час.

Он заканчивает звонок и медленно убирает телефон в карман. Я понимаю без слов: разговор про бизнес, про территории, деньги, влияние. Всё то, за что держался его отец и что теперь перешло к Ноксу и его команде. Хантер не звал его убивать — Хантер звал его на разговор. Но я знаю, как часто такие разговоры заканчиваются.

— Ты хотел уехать, не сказав мне? — спрашиваю я.

— Я хотел, чтобы ты доела пирог.

— Не уходи от темы.

Он смотрит на меня. В его глазах нет той пустоты, что была год назад. Есть усталость от вечных решений.

— Один из дилеров предлагает сделку. Хантер думает, что это ловушка. Мне нужно быть там.

— Чтобы убить?

— Чтобы разобраться. Если обойдётся без крови, я предпочту этот вариант.

Я смотрю на его руки. Он не сжал их в кулаки, и это хороший знак.

— Ты хочешь, чтобы я сказала «не убивай»?

— Я хочу, чтобы ты сказала правду.

Я подхожу ближе.

— Правда в том, что я надеюсь на лучшее. Может, этот человек просто хочет мира. Может, ему надоело воевать с тенью твоего отца. Может, он устал так же, как ты.

— А может, он ждёт, когда я ослаблю контроль.

— Тогда не ослабляй. Но не начинай первый.

Нокс молчит, и я чувствую, как внутри него ворочается старая привычка — убирать угрозу сразу и навсегда.

— Я не обещаю, — говорит он. — Если он придёт с оружием или попытается ударить, я отвечу.

— Я и не прошу обещать. Я прошу помнить, что есть другие способы.

Он наклоняется и целует меня коротко, почти сухо.

— Я позвоню.

— Лучше пиши. Словами легче притворяться, что всё хорошо.

Он уходит. Дверь закрывается. Я стою в коридоре и слышу, как заводится двигатель. Бабушка зовёт к столу, дед ворчит, что пирог окончательно остынет. Я возвращаюсь на кухню, сажусь на своё место и беру чашку. Пальцы не дрожат.

Я всегда знала, на что иду. Когда я впервые поцеловала Нокса Восса, я понимала, что перехожу черту. Не между добром и злом — там слишком пафосно. А между нормальной жизнью и той, где вопросы решаются в тёмных комнатах, где слова имеют вес, а молчание — цену. Тогда мне казалось, что я смогу остаться чистой. Год спустя я понимаю: нельзя жить с тем, кто носит в себе столько тьмы, и не набраться её самому.

Филолог во мне говорит: каждый текст, который ты читаешь, меняет тебя. История, которую мы пишем с Ноксом, не исключение. Я уже не та девушка, которая пряталась за стеллажом в библиотеке. Я та, кто провожает своего мужчину на встречу, где могут решать судьбы. Не от хорошей жизни, а потому что если не он, то кто-то другой. А другие не спрашивают меня, надеюсь ли я на лучшее.

Нокс вернулся поздно ночью. Я не спала, сидела у окна в нашей спальне. Той самой спальне в доме, где Нокс вырос и где я убила его отца. Странное место для совместной жизни, но мы выбрали его не из-за удобства. Мы выбрали его, потому что бояться собственных теней глупо и потому что каждый день, проходя мимо того места, где упал старый Восс, Нокс учился не оборачиваться.

Он вошёл тихо, как всегда, но я услышала шаги. Он пах дождём и чужими сигаретами — значит, курил не он.

— Всё сделано, — сказал он.

— Трупов нет?

— Нет. Дилер согласился на новые условия. Уходит с нашей территории. Передаёт каналы Хантеру.

— Сильно пострадал?

— Его гордость и несколько костей. Он жив.

Я кивнула. Мы не говорили больше. Он разделся, лёг рядом, и я положила голову ему на грудь. Сердце билось ровно. Я закрыла глаза и подумала: вот она, плата. Я больше не спрашиваю «сколько крови на твоих руках». Я спрашиваю «ты справился?» И он отвечает «да». Мы называем это прогрессом.

И это и было нашим общим счастьем — не громким, не чистым, не таким, как в книгах, которые я когда-то любила. Оно пахло дождём и чужими сигаретами, звучало тихими шагами в три часа ночи и коротким «да» в ответ на мой беззвучный вопрос. Мы не строили розовые замки и не клялись в вечной любви при свидетелях. Мы просто учились дышать в одном ритме, когда за окном темно, а внутри — ещё темнее. И когда я чувствовала его пульс под щекой, я знала: он здесь, он живой, и завтра он снова уйдёт в свою тьму, но вернётся. Потому что я сказала «возвращайся». А он научился слушать. Наверное, это и есть счастье — не то, что ищут, а то, что остаётся, когда отсекаешь всё лишнее.

Вот и подошла наша история к концу. Спасибо, что не испугались темноты и остались до последней страницы.

Для меня любое «долго и счастливо» всегда начинается с одного и того же вопроса: может ли монстр им стать? И я не про сказочное превращение в принца. Я про честное, трудное, иногда отвратительное «я учусь не убивать, потому что ты просишь». Нокс не стал слабым, когда начал слушать Сэйдж. Он стал тем, кем не смел быть при отце — человеком, который выбирает жить, а не просто исполняет приказы. Он потянулся к теплу, как к единственному, чего его лишили в детстве. И Сэйдж… она ведь тоже не святая. Её мотивация проста и страшна: она не хотела терять его. Даже если для этого пришлось самой стать той, кто мажет губы его врага своей кровью.

Они не идеальны. Они не вылечились. Но они рядом. И это — мой любимый вид хэппи-энда. Когда монстр не побеждён, а просто положил голову тебе на колени и закрыл глаза.

Спасибо, что верили в них. Спасибо, что не побоялись заглянуть в эту тьму вместе со мной. До новых историй.

Конец