— Вы уезжаете, — сказал отец. — Немедленно. Рея уже собрала вещи для вас обеих.

Сестренка, действительно, втащила в гараж пару сумок — небольших, как раз под кофры «Рыси». Это Рейка-то, которая даже в гости с одной ночевкой берет чемодан, куда ее саму можно три раза запихать!

— Никуда я не поеду! — от возмущения я едва не уронила мотоцикл с не успевшим остыть двигателем. — Я ж только вернулась! Всю ночь в седле, между прочим!

Ночи теперь стоят белые, ездить не труднее, чем днем, но все равно я зверски устала и продрогла. Даже в дом не успела войти — родственники встретили меня уже в гараже.

— Я отправил тебя за помощью, а ты ее не смогла привести, — вздохнул отец.

— Эй, разве я виновата⁈ Табор еще не вернулся из аномалии, сейчас там самый урожайный сезон!

Об этом я сказала отцу еще вечером, когда он послал меня искать стоянку табора и гнать орков-сталкеров сюда, в Пинегу — как угодно, хоть под прицелом. Я всю ночь моталась по болотам, три эфирных накопителя сожгла, дважды чуть в аномалию не заехала и никого, разумеется, не нашла.

— Дело не в том, кто в чем виноват, Гая, — терпеливо объяснил отец. По теням под его глазами было видно, что он тоже провел эту ночь без сна. — Виноват прежде всего я сам, потому что пренебрегал охраной. Кто бы дерзнул поднять руку на личных стекловаров Государя? Но около месяца назад Государь впал в беспробудный сон. Многие полагают, что он уже не проснется, поэтому его имя не защищает нас больше. Я отсылаю вас, так как здесь стало опасно. Мезенцев собрал наемников и готовит нападение на соседей, он давно точит зуб на наши богатства и земли. А мы трое — пустоцветы.

Это правда, род владетелей Пинеги славится мастерством, а не силой. Многие поколения моих предков всю жизнь оставались пустоцветами — слабыми магами начального уровня. Инициации второго порядка, превращающие пустоцвета в полного мага, всегда случаются на пике эмоционального напряжения, в буре страстей. А наше родовое искусство артефакторов-стекловаров требует уравновешенности.

— Гайка, пожалуйста, не спорь с папой, — тихо сказала сестренка, упаковывая сумки в кофры «Рыси». Она чуть поморщилась, когда коснулась грязного корпуса.

Нет, ну как это — не спорить! Я не хрупкая бесполезная вещь, чтобы меня отсылать!

— Пускай Рейка берет «Рысь» и едет! Я остаюсь с тобой, папа!

По живому себя режу, ненавижу, когда кто-то прикасается к моему байку, но раз запахло жареным, нечего моей нежной сестренке тут делать. Да, в гараже пять автомобилей и три мотоцикла, но быстрее и надежнее «Рыси» нет транспорта не только в Пинежье, но и на всем Севере. Даже Рейка, которая водит, как черепаха с катарактой, сможет уйти от любой погони. «Рысь» сама чувствует дорогу.

И так будет правильно, потому что Рея — наследница рода Пинегиных и прирожденный артефактор, а я — всего лишь бастард с пародией на семейный дар, крашер, способный только ломать и портить. Зато я умею стрелять и драться — и люблю, черт возьми! Руки сами ложатся на кобуры, закрепленные на поясе.

— Нет, вы обе уезжаете, — голос отца странно изменился. — Я приказываю вам как глава рода.

Я открыла рот и тут же захлопнула. Так отец не говорил никогда. Даже когда Рейка в четырнадцать лет тайком покупала с его кредитки авалонскую косметику и призналась, только когда штраф за овердрафт превысил потраченную сумму в двенадцать раз. Даже когда я в пятнадцать сбежала в аномалию с табором орков-сталкеров, наврав, будто папа разрешил. Отец расстраивался, сердился, орал, лишал нас развлекательных интерфейсов и карманных денег — но ни разу не обратился к нам как глава рода.

Рейка уже уложила вещи в кофры «Рыси». Аккумулятор заряжать некогда… я наскоро обновила запас эфирных накопителей в притороченной сумке и долила воду во флягу, закрепленную на раме.

Придется позорно бежать. Приказы главы рода не обсуждаются.

Ненавижу, когда отца называют стариком, но сейчас он и правда выглядел на все свои без малого семьдесят. Руки, привычные к работе с тончайшими механизмами, мелко дрожали. Даже голос стал дребезжащим:

— Вы должны ехать в Архангельск, а оттуда — в Москву. Просите защиты и помощи у Дмитрия Иоанновича, царевич не откажет семье своих стекловаров!

В защите, пожалуй, и не откажет, а вот насчет помощи… Царевичи, оставшись без Государя, едва сохраняют контроль над центром страны, у них руки коротки, чтоб наводить порядок на окраинах.

Если бы отец знал, что так обернется — вкладывал бы деньги в содержание дружины из верных магов, а не в дороги, больницы и школы. Не бывало никогда прежде, чтоб Государь отходил от дел, не оставив сильного преемника!

Голос отца почти не дрожал:

— Уезжайте, девочки мои! Жаль, почти не осталось времени, чтобы сказать вам важное…

Рейка уже на пассажирском сиденье — бледная, сосредоточенная. Всегда тщательно уложенные светлые волосы по-простому собраны в конский хвост, льдисто-голубые глаза тревожно поблескивали. Моя сестренка — тоже боец, хотя училась домоводству, танцам и этикету, а не стрельбе. Я вскочила в седло и скомандовала:

— Агафья, открывай ворота.

Странно, обычно наш домашний искин сам распознает моменты, когда надо открыть ворота или включить свет… редко бывает, что он притормаживает. Но сейчас Агафья не отреагировала на команду. Подобного с ней не было никогда, искин такого класса просто не может выключиться без постороннего вмешательства…

Эфир закрутился в воронку. Меня сорвало с мотоцикла, приложило плечом о стену, швырнуло на пол, вдавило в бетонное покрытие. Я дернулась было к пистолетам, но не смогла шевельнуть и пальцем — и эфир тоже не отзывался, меня словно отрезало от него.

— «Серая немочь», — сдавленно прошептала лежащая рядом Рейка. — Паралич… по площади. Доступно только на… второй… ступени.

Она всегда была отличницей в теории магии.

Железная дверь гаража со скрежетом свернулась в трубочку, словно лист бумаги.

Они вошли. С пола мне были видны в основном ботинки — массивные, грязные. Четыре… пять пар.

— Та-ак… Все Пинегины в сборе, очень удобно, — удовлетворенно сообщил ровный голос откуда-то сверху. — Старик и две девки, как было заказано.

— Мы можем договориться, — прохрипел отец. — Ключи от мастерских, золото, земли — я отдам все. Только отпустите моих дочерей! Они совсем еще дети и ничего не решают.

Да какие мы дети! Рейке восемнадцать, а я скоро третий десяток разменяю.

— И ты тоже ничего уже не решаешь, старик, — обронил один из пришедших.

Столичный выговор, длинное кожаное пальто, пафосные ботинки, вымазанные свежей глиной.

Всплеск эфира, вспышка, треск костей. Голову отца вдавило в позвоночник, шея заломилась под острым углом.

Не думать об этом! Надо драться, надо сбросить «серую немочь»!

— Теперь — девки, — равнодушно сказал москвич. — Наследницу заказано доставить в Мезень живьем, а бастарда — в расход на месте.

Я напрягла резерв, собирая жалкие ошметки эфира для удара… С тонким звоном взорвалась электролампочка. Это все, что я смогла! Один из чужаков презрительно фыркнул.

— А которая тут ублюдица? — хрипловато спросил кто-то от дверей. Окающий говорок, тяжелые армированные ботинки.

Москвич включил телефон:

— Сейчас идентифицируем… Давай уже, запускайся, тупая программа.

По моему лицу пробежала полоска сканера, потом москвич повернулся к Рейке и указал на нее рукой:

— Эта — наследница. Пакуем, только без увечий. Ей сегодня под венец идти своими ногами…

— А не попутаем-ять? — засомневался армированный. — У тя программуха чего выдает? Обои девки — Пинегины, ска. И имена похожие, да еще чудные… Гая, Рея — откель такие откопали?

Я отчаянно тянусь к пистолетам — скрипят сведенные от напряжения зубы. Пальцы не слушаются — я их чувствую, но они будто чужие, налитые свинцом. Не могу двинуть даже мизинцем. Эфир тоже не отзывается — там, внутри, где всегда был теплый живой ток, теперь пустота и холод, меня словно отрезали от силы тупым ножом.

— Старикан зачем-то дал внебрачной дочери свою фамилию, — протянул москвич. — И чрезмерно увлекался античностью. Пинегины — род с причудами… был. Плохая идея — быть богатыми пустоцветами в такие времена, как эти. Все, довольно болтовни…

— Я сделаю, что вы скажете, — сдавленно прошептала Рейка, — только не трогайте мою сестру. И еще покажу тайники в доме, там золото, много…

— Золото, говоришь? — лениво поинтересовался москвич, занес ногу и с оттягом ударил Рейку по ребрам. — Есть нюанс, девочка — не ты тут ставишь условия.

Рейка сдавленно вскрикивает. Я сжимаю зубы и снова тянусь к пистолетам, но руки сведены судорогой. Пальцы скрючены, мышцы каменные. Пистолеты на поясе, родные, теплые, а я — как медуза на песке. И магии тоже нет. Пытаюсь нашарить хоть искру — и проваливаюсь в никуда.

Пустоцвету не одолеть «серую немочь» второго порядка! Но я продолжаю сопротивляться — телом, магией, волей. Пальцы дергаются. Самую малость — миллиметр, не больше. И судорога тут же скручивает еще сильнее, до хруста в суставах. В висках пульсирует, перед глазами плывут красные круги.

Чужак неспешно занес ногу и ударил сестренку в живот.

Я перебью этих тварей!

Крик Рейки сломал предохранитель, который, как вдруг сделалось ясно, был встроен в меня с рождения. Эфир хлынул, точно вода из прорванной плотины — и он весь мой!

Я сбросила «серую немочь», словно одеяло жаркой ночью. Вскочила на ноги, в движении закрывая магическим щитом себя и Рейку. Оттолкнула двоих ближайших волной сырого эфира. Все пятеро принялись кто бросаться заклятиями, кто стрелять. Хах! Мой грубый, но крепкий эфирный щит поглотил все, даже не прогнувшись.

Что, теперь уже не такие расслабленные, да?

Эфир переполнял, искрил на пальцах, кружил голову. Смести всех выродков всплеском сырой маны? Я с трудом сообразила, что даже сейчас это слишком затратно. Но я же крашер, а это мой гараж, я тут своими руками все или чинила, или собирала с нуля!

Москвич в элегантном пальто стоял прямо под шлифмашинкой, как специально для меня позировал — висела она на гвозде аккурат над его холеной башкой. Я потянулась магией к выключателю, закоротила его — диск взвыл и завращался. Эфирной волной я толкнула пижона на работающий прибор. Визг механизма гармонично слился с визгом мага, фонтаном хлынула кровь, гараж заполнился ошметками дорогой ткани и дешевой — ну прям такой же, как у всякого быдла — человеческой плоти.

Рейка за моей спиной вскрикнула, но в обморок не упала.

Двое в камуфляже попытались отступить к вскрытым воротам. Хах, невежливо уходить из гостей, не попрощавшись! Я потянулась эфиром к папиному «Таежнику». Педаль в пол, руль довернулся сам. Трехтонная громадина сорвалась с места. Колеса спалили резину по бетону, фары вспыхнули, электродвигатель загудел на пределе.

Первый успел шарахнуться в сторону. Зря. Машина ударила его краем бампера, подсекла ноги, откинула вверх и в сторону. Голова смешно дернулась, словно держалась на ниточках. Тело врезалось в стену и сползло, оставляя на бетоне мокрый след.

Второй вообще ничего не успел. «Таежник» влетел в него бугелем — брызги, вопль, скрежет. Тело переломилось, рухнуло под колеса, и машина переехала его с сочным хрустом.

Тормозной путь. Остановка. Внедорожник сдал назад, колеса увязли в том, что осталось от пары камуфляжников. Из-под днища хлынуло густое и теплое, разлилось по грязному бетону.

Четвертый, волжанин в армированных ботинках, забился в угол и прикрылся эфирным щитом — хах, на фоне моего он вообще теряется. Так, что у нас там? Зарядка для «Рыси» и дренажная решетка. Удачно! Я перекрутила водопроводную трубу под полом, и из решетки под давлением ударила вода. Зарядный пистолет, висящий на стене, дернулся, как живой, упал, и его контакт коснулся лужи.

Армированный даже вскрикнуть не успел. Ток вошел ему в пятку, прострелил голень, ударил в позвоночник. Тело выгнулось дугой, руки раскинулись — словно обнять меня решил на прощанье — пальцы скрючило судорогой. Мужик рухнул лицом вниз, из-под головы расползлось темное, вода подернулась рябью от последних конвульсий.

— О, прости, у меня тут пробило изоляцию. Какая незадача…

И нервно хихикнула. Да, я пять лет изучала нейробиологию, учитель Олави водил меня в уездный морг на вскрытия… я воображала, будто многое знаю про смерть. Но в морге оно… куда чище.

Перевела взгляд на последнего, пятого — он уже стоял на коленях, высоко задрав руки с растопыренными пальцами:

— Не убивай! Я буду полезен, я все расскажу!

Я наставила на него ствол. Так оно и нагляднее, и надежнее. Эфир не будет бурлить во мне вечно.

Краем глаза увидела, что Рейка скользнула к отцу. В первой помощи она шарила лучше меня. Что можно сделать — сделает. А я разберусь с этим… претендентом на жизнь. Сколько еще таких на подходе? Он должен знать. Информация нужна сейчас, эмоции — потом.

Рыжий конопатый паренек смотрел на меня искательно, чуть не восторженно — словно это не я сейчас размазала по гаражу его товарищей.

— Ты ведь Гая, так? — затараторил он. — А я Костя, из Рязани. Я батю твоего не гасил — ну ты ж видела! Ты понимаешь, Гая, что сейчас случилось?

— Что?

Я догадывалась, но пусть лучше этот скажет. В башке звенело, мысли путались.

— Ты инициировалась на вторую ступень, стала полным магом. С перепугу, говорят, часто бывает… Поздравляю, сам-то я так и кукую в пустоцветах! Но ты же понимаешь, что этот эфирный всплеск… и как ты опытного мага второй ступени снесла… оно скоро выдохнется? И такой сильной ты уже не будешь? А еще откат накроет, пара дней с пустым резервом, многие и вовсе пластом лежат. Тебе нужна будет помощь, Гая! И я, я могу помочь. Для начала — расскажу все, что знаю.

Помощничек выискался… Но надо пользоваться:

— Кто вас прислал?

— Мезенцев, — охотно сообщил рыжий Костя. — Он по всему Государству собирал наемников, то есть всякую шваль: беглых, младших сыновей, бастардов, таких, кто совсем запомоился в разборках на юге. У него еще четыре отряда, это которые я сам видел. В каждом один, два или три полных мага. Наша группа еще из слабых — в Пинеге только три пустоцвета, говорили они…

— Какая у вас задача?

— Начало ты слышала. Прибить главу роду и девку-бастарда, а наследницу упаковать и вывезти. Потом мы должны… должны были ехать в ваши мастерские и придержать работников, чтобы не разбежались. Не убивать и не калечить, пошугать только для острастки и запереть покрепче.

Естественно. Мастера-стекловары служили Пинегиным всю жизнь, многие — поколениями. Наш род довольно богат, но главный актив — они. Наши технологии уникальны, кого попало Государь не берет в личные поставщики. Мастерские — первое, на что Мезенцев должен стремиться наложить руку…

В кармане мертвого москвича ожила рация:

— Пальто, доложить ход выполнения задания! — сердитый мужской голос с трудом пробивался сквозь помехи. — Пальто, отвечай, прием!

А вот и сам Мезенцев. Он что, с одеждой разговаривает? Ч-черт, как же в башке звенит… Нет, Пальто — погоняло москвича. Не мне одной его пижонские шмотки показались неуместными в наших пердях…

Я собралась с мыслями:

— Значит так, Костя из Рязани. Убедишь Мезенцева, что у вас все идет по плану — будешь жить. Рейка, подай ему рацию… Без резких движений мне тут! Вперед.

— На связи Гриб с глазами, — бойко доложил в рацию Костя. — Все идет по плану, господин Мезенцев. Старик Пинегин устранен, наследница упакована.

— Где Пальто? — даже через помехи в голосе Мезенцева слышалось брезгливое раздражение. — Почему не он докладывает?

— Пальто… хм… занят.

— Какого лешего? Чем занят?

Я дружелюбно улыбнулась Косте. Хочет жить — пускай выкручивается.

— Ну мы тут эта… девку разложили, — Гриб с глазами мерзко ухмыльнулся. — Не наследницу, ее целенькой привезем, как заказано. Вторую, ненужную.

Я сжала зубы. Мерзко, но… правдоподобно. Это сейчас главное.

— Псы шелудивые! — Кажется, сейчас из рации полетят брызги слюны. — Я не за то вам плачу, чтоб вы похоть тешили, когда у меня дело горит!

Костя сжался, но улыбку удержал:

— Ну мы же не каменные, господин Мезенцев. Девка все одно не жилец, так чего добру пропадать?

— Ах вы паскуды! — продолжила разоряться рация. — У вас пятьдесят минут, чтобы добраться до мастерскихи задержать персонал! Если через час Пальто мне лично не доложится — оштрафую на половину премии! Если хоть один из работников сбежит — то же самое! А сорвете задание — разглядывать будете не то, что у девок под юбкой, а сырую землю изнутри! Бего-ом! Жду доклад через час! Конец связи.

Рязанец с видимым облегчением выдохнул, по веснушчатой физиономии бежали струйки пота.

— Вот видишь, Гая, я могу быть полезен!

— Вижу. Спасибо за помощь, Костя.

И выстрелила ему в лицо. С трудом выдержала отдачу от знакомого с детства пистолета… Прав был рязанец, я начинаю быстро слабеть.

И я не такая дура, чтобы повернуться спиной к человеку, который с таким энтузиазмом сдал с потрохами предыдущего работодателя.

Пришлось унимать бьющую тело дрожь — первый признак надвигающегося после инициации отката. Значит, я сейчас убила пятерых. Впервые в жизни, между прочим. Драться доводилось — на сталкерских базах без этого никак — и, бывало, стреляла, но не на поражение. Так — в первый раз. Кажется, должно тошнить? Но все со мной нормально, если бы не откат…

Рейка смелее меня: она встала на колени рядом с телом отца и закрыла его глаза ладонью.

Значит… Да, в глубине души я знала, знала с первой секунды. Только вот до сознания не допускала. А сейчас не позволила себе почувствовать. Плакать будем, когда выживем.

А лучше заставим плакать Мезенцева и его приспешников

— Мы должны похоронить папу, — голос Рейки доносился словно откуда-то издалека.

Так, дай-ка прикинем… Наемники собирались захватывать мастерские. Пальто не выйдет с докладом ни через час, ни когда-либо еще. Значит, Мезенцев направит к мастерским новый отряд, и не факт, что всего один; если у него есть портальщики, то у нас от силы часа полтора-два… Здания мне не защитить — уже начался откат, я не смогу принять второй бой сегодня. Но своих людей я врагу не отдам! И оборудование тоже не оставлю. Надо спешить. До мастерских эти пришлые добирались бы около часа, а мне на «Рыси», даже и с пассажиром — двадцать минут.

— Нет, Рейка. Мы не смогли защитить его жизнь, значит, защитим то, что было главным в его жизни.

— Мы с тобой были главным в его жизни.

— Да. Но не только. Мастерские. Они не должны достаться Мезенцеву.

— У тебя начинается откат, а наемники скоро будут там… Как ты собираешься защищать мастерские?

— Уничтожив их, — я завела «Рысь». — Садись.

— Ты действительно хочешь уничтожить мануфактуры, которые сотни лет принадлежали твоему роду? — спросил Олави Нуортева, главный мастер на производстве, мой учитель и друг.

— Я не хочу. Но сделаю это. Уничтожу все цеха, склады и подсобные помещения. В искин эта программа заложена, и доступ к ней отец мне дал в день совершеннолетия. Значит, он допускал, что такое может понадобиться. Но главное — работники. Охрана собирает по поселку их семьи и готовит транспорт. На сборы времени нет. Вас всех отвезут в Архангельск, оттуда ближайшим поездом — в Москву и дальше на юг, или куда угодно. Надо залечь на дно.

Пожилой эльф задумчиво откинул за спину седые косы, украшенные красными бусинами:

— До каких пор?

— Пока Пинегины не вернут себе свои земли, — самой понятно, что звучит пафосно и самонадеянно, но никакой другой исход меня не устроит, а я упертая. — Следите за новостями. Здания отстроим, станки восстановим, а все тайны и тонкости производства — у вас, у мастеров. И они не должны достаться тем, кто убил моего отца! Пожалуйста, мастер Олави, сделайте, как я говорю. Не вынуждайте применить силу.

Которой у меня нет. Откат подступил, я уже не понимала, каким чудом держалась на ногах. Эфира ни капли, резерв пуст, как карман после ярмарки. Под крышкой черепа то и дело словно патроны взрывались.

Но дело завершить нужно.

Старый эльф повернулся к Рейке и склонил голову. Все верно, наследница… теперь уже владетельница Пинеги и глава рода — она. Губы сестренки дрожали, но она стояла прямая, как струна. Мастер Олави учил нас в любых обстоятельствах держать спину. «Ваша спина говорит больше, чем лицо. Когда вы уходите — по спине судят, стоит ли за вами идти».

— Сделайте, как говорит Гая, — тихо, но твердо велела Рейка.

— Будет исполнено, госпожа Пинегина, — спокойно ответил мастер Олави. — Это владения вашего рода и ваша ответственность.

Он повернулся к стоящим рядом мастерам цехов и ровным голосом отдал распоряжения о немедленной эвакуации всех работников.

Рейка покопалась в кофрах «Рыси» и снова повернулась к нам, держа в каждой руке по увесистому мешочку:

— Возьмите, мастер Олави. Это на всех.

По пути мы решили, что отдадим работникам половину денег, которые отец собрал нам в дорогу. Надо оплатить вынужденный простой, таков долг владетеля. Отец никогда не отослал бы людей в никуда с голой задницей.

Я не думала о его смерти, а думала только о том, что было его жизнью.

От цехов доносились взбудораженные возгласы. Работники выходили на улицу, возмущенно оглядываясь и гневно пытаясь кому-то что-то объяснить. Многие бросали на нас с Рейкой раздраженные взгляды. Для них все это выглядело какой-то нелепицей: их внезапно оторвали от любимого дела и выгнали черте куда, не позволив даже собрать самое необходимое. Если бы они побывали в нашем залитом кровью гараже — не ерепенились бы так…

Какой-то паренек оттолкнул охранника и подбежал к нам, размахивая винтовкой:

— Драться за свое добро надо, а не хвосты поджимать! Я этот прицел год дорабатывал: корпус — легкий сплав, линзы — трехслойные, с просветлением. С трех верст палю белке в глаз — падает, не пискнув. Я залягу вон там, на крыше, и отстрелю вражин! Всех псов Мезенцева за старого хозяина положу! А вы, девки, бегите-ка лучше…

Ишь, стрелок выискался на наши головы… Винтовка в его руках ходила ходуном, ствол описывал неровные круги — то на меня, то в сторону автобуса, то в небо.

Шаг вперед, нырок под ствол, левая рука перехватила цевье, правая ударила ребром ладони по локтевому сгибу. Парень вскрикнул, пальцы разжались, винтовка перекочевала ко мне. Еще полсекунды — я довернулась, подсекла его ногу своей, толкнула в плечо.

Он рухнул на землю, как куль с мукой. Я даже силу не всю вложила — откат, чтоб его, руки как ватные. Но хватило. Парень распластался на асфальте и хлопал ртом, как выброшенная на берег рыба.

Я протянула руку, помогая ему подняться:

— Ты покамест лично свое добро побереги, а я позабочусь о добре Пинегиных, — я протянула парню его винтовку и с усилием припомнила имя: — Аверкий. Сохрани себя для того дня, когда мы вернемся. А сейчас — в автобус. Живо.

Аверкий задумчиво посмотрел на винтовку, на меня, на автобус. Забрал оружие, ловко отсоединил прицел и отдал мне — я не успела спросить, на память это или на удачу, Аверкий уже ушел к автобусу.

Ценность этого парня не в том, что он умеет — вернее, воображает, будто умеет — стрелять через прицел, а в том, что он мастерит такие прицелы. На мануфактуру Пинегиных поступали заказы со всей страны, наши работники хранили множество секретов, некоторые из них передавались из поколения в поколение.

Я не позволю мастерам стать пушечным мясом. Да, среди них есть пара магов, но они — пустоцветы и всю жизнь посвятили искусству артефакторики, а не бьющей по площадям боевой магии. А во мне самой сейчас ни капли эфира, инициационный всплеск уже миновал, оставив меня опустошенной и слабой. Да и с полным резервом второй ступени смогу ли я в одно лицо противостоять сработанному боевому отряду? Надо отступить и собраться с силами.

К нам подошел начальник охраны:

— Транспорт готов, семьи мастеров собраны, водители на местах. Остальным сотрудникам охраны какие будут распоряжения?

Оглядела полдюжины крепких ребят. Всем они хороши — вот только не маги. От залетных лихих людишек отстреляться в силах, а никто более серьезный не зарился на мастерские личных стекловаров Государя — пока у нас был Государь. Но что эти парни смогут против «серой немочи»? Ничего. Мне придется еще и их защищать…

— Ваша задача — сопроводить работников до Архангельска и убедиться, что все сели в поезд на юг. Потом оставайтесь в городе и ждите распоряжений. Я вам позвоню.

— От мобильных придется избавиться, — сказала Рейка. — По ним всех слишком легко отследить.

Хм, а как без мобильных-то? Какие у них там в земщине есть средства связи? Бумажная почта? Объявления в газетах? Граффити? Как цивильные живут без магии, без искинов и чуть ли не без Сети? Я вообще ничего не знала о земщине, бывала там в детстве пару раз, но тогда все вопросы решали взрослые. А теперь взрослая — это я…

— Кто-то из нас будет каждые шесть часов прогуливаться по Северодвинскому мосту, — предложил начальник охраны. — В полдень, в полночь, утром и вечером.

Я благодарно кивнула. Откат нарастал, сил почти не осталось даже на слова.

Ко нам подошел мастер Олави с большой тетрадью в руках. На меня липкой волной накатила слабость. Если друг и учитель сейчас примется демонстрировать упрямство, я… не справлюсь.

— Не бойся, Гая, я покину мастерские, как ты просишь, — лучистые глаза мастера смотрели с живым сочувствием. — Но должен кое-что оставить тебе. Готовил как подарок на двадцатилетие… Это сборник упражнений по нейроинженерии. Я год составлял его для тебя.

П-ф-ф… Это сейчас примерно настолько же уместно, как воздушный шарик на похоронах. Хотя я действительно готовилась стать нейроинженером, еще вчера днем читала учебник по эндокринологии — теперь кажется, что это было в прошлой жизни. Для всех я — напористая крикливая Гайка, которая катается по Пинежью с орочьими таборами и контролирует сталкерские базы. Но отец… отец не хотел, чтобы я посвятила жизнь разборкам с поставщиками и перекупщиками, поэтому убеждал поступить в Московский ГосударевУниверситет. А мастер Олави обнаружил во мне склонность к нейроинженерии — это малоизвестный подраздел одновременно целительства и химерологии — и составил развернутую программу по биологии, физике и основам эфирных техник, в которую я погружалась в перерывах между заездами.

Однако сейчас нейроинженерия бесполезна, потому что боевого применения она не имеет. Над простейшей самомодификацией, позволяющей прицельно стрелять с двух рук, я работала полтора года.

— Серьезно, мастер Олави? — я шумно выдохнула. — Мой отец убит, моя сестра в опасности, на земли моего рода покушается один из сильнейших владык Севера! А вы хотите, чтобы я зубрила нейрофизиологию, медитировала и выполняла упражнения по академической эфирной технике?

— Именно так, — без улыбки ответил учитель. — Гая, тебе придется сражаться с чудовищами, и это неизбежно превратит в чудовище тебя саму. Так будет правильно, иначе в волчьи времена не выжить. Но важно помнить: ты — боец, но одновременно и больше, чем боец. Ты — инженер, и ты можешь не только сражаться за будущее, но и создавать его. Твой отец хотел этого для тебя.

Ладно, если я не заберу эту тетрадку, мастер Олави попросту никуда не уедет… Я приняла подарок, тут же передала его Рейке и шмыгнула носом:

— Все уже в автобусе. Вам тоже пора. Я наведу тут порядок, и вы вернетесь — соскучиться не успеете.

Резко развернулась и направилась к мастерской. Долгие проводы — ненужные слезы.

Время дорого, и все же несколько секунд я потратила, чтобы вдохнуть запахи стекловарни: раскаленной печи, известковой пыли, едва уловимый дух остывающего хрусталя. Совсем недавно здесь отец учил меня распознавать момент, когда расплавленная масса наконец успокаивается и становится послушной. Этих горнов касались руки моих прадеда, деда и отца. Здесь каждая форма хранит тепло ладоней мастеров, которых давно нет. А теперь и отца нет… и все это превратится в пепел.

Я вызвала искин:

— «Алеша», команда «Мегиддо», пароль…

Потом пробежала по помещениям — не дай Эру где-то застрял хоть один придурок в наушниках. Искин должен был проследить, но тут дело такое — хозяйский глаз нужен. Разумных не было, но…

Третий пролет, сварочный угол. Тишина. Только отсчет в динамиках: сорок семь секунд.

Я уже развернулась к выходу, когда услышала мяуканье — тонкое, жалобное — из-под старого верстака, где хранилась ветошь.

— М-р-р-мя?

Твою ж Галадриэль!

Я присела, заглянула в щель. Оттуда на меня смотрели два желтых глаза, полных недоумения.

— Дура, вылезай! — прошипела я.

Кошка не двигалась, только жалась глубже в тряпки. Тридцать две секунды.

— Чтоб тебя…

Я легла на пол, прямо в стружку и масло, засунула руку под верстак. Пальцы скользили по бетону, цепляли ветошь. Кошка пятилась, шипела.

— Иди сюда, тупая кошатина! Взорвемся же!

Двадцать пять.

Я достала кошку и схватила за шкирку. Она заверещала, разодрала рукав моей рубашки, но я уже вытащила упрямицу наружу.

Двадцать.

Я выскочила из-под верстака, прижимая кошку к груди. Она билась, орала, но я держала крепко. Побежала к выходу, перепрыгнула через порог, вылетела на улицу.

Пятнадцать.

Отбежала к краю парковки, где Рейка ждала возле «Рыси». Динамик «Алеши» сюда уже не добивал, я вела отсчет про себя.

Десять. Девять. Восемь…

Проклятущая кошка затихла, только мелко дрожала. Рейка бесстрастно глядела на здания, в которых мы с ней росли.

Пять. Четыре. Три. Два. Один.

Ноль.

Земля вздрогнула. Грохот накрыл с головой, в ушах заложило, в небо взлетел столб огня, щебня и того, что еще минуту назад было мастерскими Пинегиных. Взрывная волна прокатилась по парковке, вздымая пыль, обдала нас горячим воздухом, перемешанным с бетонной крошкой.

Я отпустила кошку — она разразилась гневным мявом, бросила на меня оскорбленный взгляд и шмыгнула в кусты.

Адреналин схлынул, и накатила новая волна слабости. Я схватилась за «Рысь», чтоб удержаться на ногах. Перед глазами заплясало цветное марево.

— Что дальше? — спросила Рейка ровным голосом.

В ее льдистых глазах плясали отблески пламени, уничтожающего сокровища и тайны нашего рода.

— Дальше… дальше ты уедешь. В Арх, потом — в Москву. Иди к царевичу Дмитрию, проси защиты и помощи…

— Ты говоришь в точности как отец. Вот только ты — не глава рода, Гайка.

— Да плевать с высокой колокольни! Ты должна уехать, тебе тут нельзя. А я разберусь с этой поганью. Перебью Мезенцевых и их наемников — всех, ни одного не оставлю в живых. Костьми лягу, а не стану дышать с этой мразью одним воздухом! Под ними земля гореть будет. Они пожалеют, что их поганый род вообще появился на Тверди… Я…

Я пошатнулась.

— Ну и с кем же ты разберешься, — мягко проговорила Рейка, — если на ногах устоять не можешь?

И подхватила меня, не позволив рухнуть на асфальт.

Первое, что я увидела по пробуждению — стена, на которой висел ковер. Проморгалась, потерла глаза ладонью. Нет, по-прежнему ковер на стене. С затейливым восточным узором: синие медальоны по углам, виноградные лозы, павлиньи перья. Вся эта варварская роскошь была густо покрыта пылью и пахла чем-то неуловимо кислым.

Ковер? На стене? Серьезно? Вдруг я мальца поехала кукухой, и у меня сбилось пространственное восприятие? Говорят, после инициации второго порядка такое бывает!

Инициация… Нападение на наш дом… Смерть папы. Папы нет больше… Так, а Рейка где⁈ Я в панике вскочила, тело прошиб пот, перед глазами все поплыло — и все же взгляд выхватил из марева белый лист бумаги. Я схватила его, поднесла к глазам, и от сердца отлегло — это летящий Рейкин почерк:

«Мы в Архангельске, в чем-то вроде частной гостиницы — здесь это называют 'сдается комната». Документов хозяйка не спрашивает. Я долго петляла по улицам, где нет камер, и подбросила телефоны в фуру, которая идет в Москву. Быстро найти нас не должны. Я поищу способы связаться с теми, кто может помочь. Умоляю, не уходи никуда, дождись меня. Не удивляйся, в соседних шкафах живут люди, они должны быть безопасны. Налево по коридору кухня, там можно достать еды. Я скоро вернусь.

p. s. Если захочешь что-то сделать, подумай, ради разнообразия, головой и осознай, что делать этого не нужно'.

Рейка в своем репертуаре… это хорошо, значит, она настолько в порядке, насколько это возможно в наших обстоятельствах. А вот я — нет… Морготов откат никак не откатится, стало намного хуже, чем вчера. Как в детстве, когда я тяжело переносила скарлатину, и папа вызывал целителя порталом аж из самой Москвы.

Дико хотелось пить, горло драло так, будто я наглоталась бетонной крошки. И Рейка, конечно, об этом подумала — на полу возле койки стояла пластиковая бутылка с водой. Я осушила ее в три глотка, и сразу сделалось легче, марево перед глазами рассеялось. Самое время осмотреться!

Ковер в самом деле висел на стене, я даже прикоснулась к ворсинкам. Значит, не с моей башкой что-то не так, а просто… это земщина, детка.

Не знаю, что за комнату Рейка сняла, но находилась я в достаточно большом шкафу — моя кладовая для спортивного инвентаря чуть попросторнее. Подо мной странная кровать из двух частей, формой напоминающая раскрытую книгу, она застелена ситцевой тряпкой в цветочек. Напротив стеллаж, уставленный штампованной посудой из калиевого стекла, притворяющейся хрусталем. И всего одно окно, под которым припаркована «Рысь». Кофры уже здесь, занимают половину пространства на полу. Рейка молодец, что и об этом подумала. Еще через окно видна вереница одинаковых серых домов о четырех этажах, словно составленных из кубиков, в каждом из которых — по окну. Занавески разные, а окна все одинаковые, и ни на одном нет наличников, попадаются только антенны или коробки кондиционеров. Скучно они тут живут, в земщине…

Зверски захотелось есть. В последний раз я была так голодна зимой, когда на трое суток застряла в снежной буре с одним огрызком шоколадки в кофре, а теплоэлементы приходилось подзаряжать собственным эфиром — и это в бытность пустоцветом… Сейчас, впрочем, эфира во мне тоже почти не было. Хотя уже ощущалось, что резерв возрос на порядок, но он практически пуст — так, на донышке что-то плескалось.

Я осторожно спустила на холодный пол босые ноги — ботинки стояли рядом с двойной кроватью. Обулась, вышла в коридор и, придерживаясь за оклеенную бумагой стенку, добрела до более маленького шкафа, который, судя по запаху, должен быть кухней. Так, настроен же у меня гостевой доступ к местному искину? Я сделала голосовой запрос:

— Хочу куриный бульон, севрюжину с хреном, кулебяку с вязигой, отварной картофель с укропом и темный квас на изюме.

Из-за надрывно гудящей белой коробки, украшенной закрепленными на магнитах картинками, вынырнул лопоухий пацан лет двенадцати и грустно сказал:

— Я тоже хочу всех этих вкусностей. Но есть только сосиски и вчерашняя гречка. Будешь? Могу разогреть.

— Д-да… если тебя не затруднит. Пожалуйста.

Забыла, что в чертовой земщине нет искинов!

Сосиски фактурой и вкусом напоминали прессованные опилки, из которых тут сделана почти вся мебель. Но я, во-первых, была голодна, во-вторых, утешала себя мыслью, что никому не придет в голову искать дочерей владетеля Пинеги в этой, хм, чрезвычайно скромной обстановке.

Зато гречка — она и в земщине гречка.

— Вас там, во владениях, совсем не кормят? — спросил мальчик, наблюдая, как я выскребаю из кастрюльки остатки каши. — Вы беглые крепостные, да? Что, барин злой попался? Порет много?

Я едва не поперхнулась. Во-первых, мы и есть барышни, ну, Рейка по крайней мере, я так, на полшишечки. Во-вторых…

— Это тебя пороли мало! В твоем училище, или что тут у вас, совсем историю не учат, хотя бы местную? Нет у нас на Севере крепостного права и никогда не было! Это все на юге, у магнатов в их юридиках. А северным владетелям служат свободные люди и другие разумные за покровительство и защиту, ради общего блага и процветания родного края!

В теории оно так. А в Пинежье так и есть на самом деле — у нас цивилизованное владение. А вообще… велик Север и необъятен. Мало ли у нас поселений, не нанесенных ни на одну карту? В Лешуконье, например, едва ли не половина…

— В моей районной школе, — обиделся пацан, — нормально все учат! Просто кто знает, что творится во владениях? Говорят, у вас там людей едят! Заживо.

— Зато у нас ковры на стены не вешают! Да и самоедство давно не практикуется… по большей части. Чтоб заживо разумных жрать — такое точно не принято. И вообще, оно все было давно и неправда.

— Да ладно! А сейчас, как Государь, — мальчик понизил голос, — как Государь… перестал появляться… владетели и вовсе с цепи сорвались, вцепились друг другу в глотки не на жизнь, а на смерть.

Хм, уже и до земщины слухи докатились… Как говорится, шила в мешке не утаишь.

— Мама говорит, пускай владетели хоть сожрут друг друга, лишь бы нас не трогали, — бесхитростно поделился пацан. — Меня, кстати, Гришка зовут.

— А я Га… Галя.

Отец дал мне экзотическое для наших пердей античное имя, а мы же вроде как в бегах. От еды стало чуть лучше, но все равно я еще не в форме. Запросто могу сболтнуть лишнего. Вряд ли лопоухий Гришка — шпион Мезенцева, но мало ли что он кому ляпнет, например, в школе…

— Благодарю за трапезу, Гриша. А много народу у вас в семье?

— Сейчас с мамой вдвоем живем, отец в рейс ушел на траулере.

— Хм, а зачем тогда так теснитесь? Это ведь такой же четырехэтажный дом, как тот, что за окном? Он довольно большой…

— Дом-то большой, но в нем квартир за полсотни.

— Квартир? Так у вас тут что-то вроде казармы?

Гришка закатил глаза:

— Дикие вы, во владениях. У нас три комнаты на троих — роскошь, считай, вот и сдаем одну всяким… чудикам. А соседи, например, вшестером в двушке ютятся.

— Понятненько… Пойду-ка прилягу. Где у вас тут… ну…

— Налево по коридору, там картинка с писающим мальчиком, не перепутаешь.

Если комната, которую мы сняли, размерами уступала моей личной уборной, то собственно уборная тянула от силы на гроб. Ну да ладно, пора привыкать к реалиям земщины. Однако не слишком основательно привыкать, надо собраться с силами и спланировать ответный удар по Мезенцевым…

Я рухнула на двустворчатую кровать и принялась перебирать сведения, важные в нашей ситуации. Как учил мастер Олави, когда мы наводили порядок в кладовой — так же надо раскладывать по полочкам и факты, систематизируя их и отслеживая взаимосвязи.

Что я знаю о нашем враге? Мезень — второе по богатству, влиянию и площади владение Севера после Лешуконья. Основные промыслы — как у всех — лесной и рыболовный; как говорят об Архангельской губернии, она держится на трех китах: доске, треске и тоске. Помимо этого, в одной из мезенских аномалий добывают уникальное вещество — мезенскую ртуть; это почти незаменимый компонент в магтехнической военной промышленности, его разработка и логистика — дело государственной важности, ужасно засекреченное.

Род Мезенцевых, с одной стороны, древний, как вечная мерзлота, с другой — ему лет четыреста. У нас это обычное дело: ведь в имена владений вплетена их суть, фамилии владетелей происходят от них и не меняются. Однако кто сильнее, тот и прав, слабость — единственное преступление, за которое на Севере карают. Если образовывался более сильный клан, он вышибал владетеля, вырезал его семейство до последнего младенца и присваивал владение вместе с фамилией. Обычно это проворачивалось через черный брак: одну из женщин побежденной семьи, неважно, ребенок она или старуха, убивали не сразу, а после свадьбы, формально наследуя таким образом владение и фамилию. Иногда новый владетель дожидался рождения наследника, а иногда без затей окроплял брачное ложе кровью невесты в несколько больших объемах, чем то определено природой. Это Север, детка!

Но все это практиковалось сотни лет назад — до того, как владетели Севера, скрепя сердце, признали силу и главенство царской династии Грозных, а с ними и законы Государства Российского! Разумеется, под властью Грозных ничего подобного происходить не могло, они не только запретили древние варварские обычаи, но и сурово карали за попытку их восстановления. Но почему тогда один из наемников Мезенцева брякнул, что Рейка сегодня же отправится под венец? На Севере вообще-то приняты договорные браки, безо всякой там роковой любви вполне можно обойтись. Но чтобы устроить долгий и счастливый союз, благословенный многочисленным потомством, обычно все-таки засылают сватов, а не убийц. Значит, чтобы заграбастать нашу Пинегу, Мезенцев решил возродить древнюю практику черных браков? Ишь, резвый какой! Государь-то всего месяц как впал в кому.

Кстати, о древних практиках: каннибализм, о котором упоминал земский простачок Гришка, по легенде тоже связан с родом Мезенцевых. Когда-то давно, еще до установления на Севере власти Государя, у них вышел раздор с владетелем Каменки. Тогда Мезенцевы были захудалым родом, а Каменецкие гремели на весь Север — владели переправой, амбарами и многими промыслами. У Каменецкого была дочь-красавица, на которую заглядывался сын Мезенцева. Каменецкий только посмеялся над таким захудалым женихом и прогнал сватов — мол, не ровня.

Через месяц Мезенцев позвал соседа в гости мириться, пирогов отведать. Каменецкий поехал с сыном-наследником, светлым отроком пятнадцати лет. За столом Мезенцев потчевал гостя пирогами с дичью. Каменецкий дивился обилию мяса, а хозяин улыбался: «Свежее, молодое, пальчики оближешь».

Сын Каменецкого играл с ребятишками и куда-то запропастился. К вечеру Мезенцев указал на горницу: «Устал, спит». Каменецкий открыл дверь и… обмер: на постели лежало то, что осталось от его сына. То есть немногое.

Каменецкого-старшего заперли в подвале, где он и помер то ли от голода, то ли от горя. Дочку его Мезенцев взял в жены, но уже, понятное дело, черным браком, потому что супруга из потерявшего позиции рода никакой ценности не имеет. С тех пор Каменка стала частью владения Мезень.

Это, конечно, легенда, и при том глупая: с чего бы Каменецкий потащился в гости к тому, кого не держал за ровню, да еще без дружины? Но даже в земщине эта страшилка популярна. Гришка потому и ляпнул про самоедство — у них в Архангельске до сих пор детей пугают: «Не ходи в Мезень, там из тебя начинку для пирога сделают». Это, конечно, шутка, анекдот, страшилка для летних лагерей. Не чета по-настоящему жуткой истории Лешуконской свадьбы… не к ночи будь помянута, и вообще ни к чему о таком думать!

Буду в Мезени — воздержусь от мясного, а то как бы не оскоромиться. Впрочем, я туда не с тем приду, чтобы пироги жрать. А, собственно, с чем?

Кто мы — две слабенькие сиротки, лишенные дома и мастерских, затерявшиеся в чужой нам земщине? М-м-м, пожалуй, нет. Мы — Пинегины, Рейка — полноправная наследница, а я — маг второй ступени. Даже если никто из владетелей Севера нас не поддержит, испугавшись входящего в силу Мезенцева, мы найдем других союзников. Не зря я проехала сотни верст с орочьими таборами, ходила с ними в аномалии, делила хлеб и солонину и организовывала их базы. Черные уруки — прирожденные бойцы, и на счетах Пинегиных достаточно денег, чтобы оплатить им веселую жизнь на много лет вперед… вернее, тем из них, кто переживет столкновение с наемниками Мезенцева. Правда, Караш, вождь табора, видел в жизни некоторое дерьмо, он еще не стар, но опытен и не по-уручьи осторожен. Он не поведет свое племя с палашами на автоматы, а огнестрел этим боевым машинам запрещен законом Государства Российского, их четвертуют уже за само прикосновение к стволам.

С другой стороны, законы Государства работали при Государе, а какие правила действуют теперь? Быть может, те, которые установит тот, кто дерзнет это сделать. Я ведь держала сталкерские базы и знаю все входы и выходы как на легальном, так и на черном рынках… Самый оборотистый из контрабандистов Севера, Гольдфаген — старый друг отца и знает меня чуть ли не с пеленок. Гольдфаген, даром что гном, из тех, про кого говорят «по яйцам пройдет — ни одного не раздавит». Если что-то возможно достать, он достанет без препирательств, а если невозможно — придется его немного поуламывать.

Вернулась Рейка с парой шуршащих пластиковых пакетов. Сестренка выглядела бледной, но энергичной. Я о многом хотела ее расспросить, но сходу вырвалось:

— Ты не знаешь, зачем у них тут ковер на стене?

Ответила не Рейка, а Гриша из-за стенки:

— Так для звукоизоляции же. Чтоб поменьше друг друга слышать.

— Понятненько…

Я машинально прикинула, хватит ли у меня эфира на звуконепроницаемый купол.

— Магия в земщине запрещена, — быстро напомнила Рейка.

Да, действительно, земщина — территория цивильных, то есть граждан, лишенных магии или технологических модификаций; здесь нет ни аномалий, ни могущественных аристократов, ни киборгов, ни мутантов. Поэтому любая магия и технологии выше определенного уровня тут под запретом, хотя непонятно, работает ли он сейчас. Раз можно убивать владетеля, то, наверное, можно и в земщине колдовать. Но кто знает, вдруг тут до сих пор побольше порядка, и земская полиция… — как она называется, смешное какое-то слово… а, милиция! — что-то еще контролирует.

В следующие двадцать минут мы с Рейкой не говорили ни о чем серьезном, только разбирали покупки. На меня снова накатил голод, и я умяла немного странные земские продукты в ярких упаковках, хотя по вкусу, честно говоря, они слабо от этих самых упаковок отличались. Но в составе были указаны такие замечательные вещи, как молоко и мясо, и я решила притвориться, будто поверила печатному слову — очень уж жрать хотелось. После месяцев питания из орочьего котла я способна есть все! У урукской похлебки обычно довольно своеобразный вкус, но он, по крайней мере, всегда есть, этот вкус…

Набивая желудок, я прокручивала в голове план, который собиралась обсудить с сестрой: восстановление сил — доступ к семейным счетам — закупка оружия — поиск союзников — найм бойцов — сбор информации — нападение — победа — месть — долгая счастливая жизнь. Чего я не учла? Ах да, на всех этих этапах надо каким-то чудом умудриться выжить!

Наконец мы услышали шуршание в прихожей и поворот ключа — Гриша отправился в школу, он учился, что бы это ни значило, во вторую смену. Его мать, хозяйка жилья, ушла пытаться устроиться хоть на какую-нибудь службу. Мы остались в квартире — я быстро усваиваю новые слова! — вдвоем.

Я накинулась на Рейку:

— Удалось что-то узнать? И как ты вообще смогла связаться с кем-то без сотового?

— Здесь есть автоматы…

— Конечно, есть, в Архе должны быть тонны огнестрела! Но звонить-то как?

— Гайка! Телефоны-автоматы. Работают от пластиковых жетонов, которые можно купить на почте. Не знаю, почему эти телефоны называются автоматами, там, наоборот, вручную надо номер набирать. Зато вызов сложнее отследить, так что все к лучшему. Я смогла позвонить Ане Соянской, это моя подруга по институту благородных девиц.

— Соянской? Это сестра Лехи, что ли?

— Да, ее старшего брата зовут Алексеем. Не знала, что вы знакомы.

Вообще-то, это Рейка у нас — благородная девица, а я бастард, обычно владетели и их детки моим плебейским обществом брезгуют. Но Леха не такой — он свой в доску! У него приличный байк, «Муромец», и Леха не считает ниже своего дворянского достоинства самолично к перекупщикам ездить, ингредиенты сбывать. Мы часто пересекались на оптовых базах.

— Да так, катались вместе… несколько раз. Так что там в Соянах?

Рейка глубоко вздохнула:

— Люди Мезенцева у них были, трое до сих пор сторожат. От владетеля потребовали передать контрольный пакет акций самого прибыльного филиала Соянского фармкомбината. Он отказался, его сильно избили, а потом стали угрожать, что примутся за дочь… так что акции он передал.

Я кивнула. Сояны — малое владение, как и наша Пинега, но куда менее богатое. Не такой лакомый кусок, чтобы захватывать его целиком через черный брак, однако Соянские держат сбор и переработку ценных ингредиентов из аномалий, и фармкомбинат у них прибыльный… теперь у Мезенцева.

— Аня сказала, люди Мезенцева во многих малых владениях побывали: в Чижгорье, в Вешкоме, на Канине. С предложениями, от которых невозможно отказаться. Мезень приросла за эти дни и лесопилками, и приисками, и рыболовными квотами.

— Понятно. У владетелей кишка тонка переть против профи-наемников. Получается, Мезенцев пытается подмять под себя весь регион. Слушай, а Лешуконский что? Неужели самому сильному из владетелей Севера все равно, что Мезенцев беспредельничает?

— Лешуконский не вмешивается. Скорее всего, он знал о планах Мезенцева заранее, но пока ничего не предпринял.

Естественно, Мезенцев не дурак и не стал бы проводить рейдерские захваты, не согласовав это с сильнейшим владетелем региона. Интересно, вмешается ли Лешуконский и если да, то на каком этапе? Я напрягла память — никогда особо не интересовалась светскими сплетнями, но что-то слышала… Сам владетель Игорь Лешуконский живет замкнуто, его вообще мало кто видел. По слухам, его замок — пещеры в вечной мерзлоте, с этим местом связано мощное, но зловещее древнее колдовство, которое дает роду невероятное могущество. А вот сын Игоря дружен с младшими Мезенцевыми. Может ли это выйти нам боком?

Я открыла рот, чтоб вывалить все эти соображения, но Рейка чуть сдвинулась, свет лампы упал на ее осунувшееся лицо — и я тут же осеклась. Вспоминала, что пока я тут прохлаждалась в откате, она из кожи вон лезла, пытаясь спасти наши жизни. И судя по тому, что нас до сих пор не убили, с запутыванием следов она справилась — тихая, послушная, домашняя девочка… Да она даже байки водить не любит, а «Рыси» с ее мощностью всегда побаивалась!

— Рейка, ты бы поспала.

— Я не хочу спать, — тихо ответила сестренка. — То есть… не могу. Когда думаю, что мы так и не похоронили его… Послушай, ты только не сердись, но я еще кое-что купила. Что-то вроде эхони-канала, но распечатанного на бумаге. В земщине это называется «газета».

Рейка достала из пакета тонкую пачку распечаток — и у меня екнуло сердце. Со скверного качества сероватой бумаги на меня смотрел отец. «Будущее — за интеграцией магии и технологий», гласил заголовок. Статья о том, как Пинегин передал Холмогорскому Земскому Техникуму в дар оборудование для оптической мастерской, учредил дюжину стипендий и пообещал, что лучшие выпускники смогут стать подмастерьями на Пинежской мануфактуре.

Я прикрыла глаза. Наш папа, он всегда смотрел в будущее. Говорил, что стабильность общества держится на том, что магия всемогуща, но когда технологии догонят и превзойдут ее, это может вызвать коллапс и хаос. Поэтому у нас маги работали плечом к плечу с цивильными из земщины. Вместе они создавали то, что прославило наши мастерские на весь мир. Профессию нейроинженера — стык биологии, механики и магии — я выбрала сама, но, конечно же, под влиянием отца и его жизненных ценностей.

Вот только папа не предвидел, что едва Государь впадет в летаргический сон, вместо будущего в силу вступит прошлое из темных легенд, которые дети рассказывают друг другу перед сном в летних лагерях. Говорят, на Севере самые нестабильные границы аномалий, потому что наши владетели не так уж отличаются от хтонических чудовищ. Правда, предполагалось, что все это осталось в давно минувших временах.

Что же, туда оно и вернется, иначе я буду не я.

Рейка бережно сложила газету и установила на лакированном столике папину фотографию. Зажгла тонкую восковую свечку — такие раздают в христианских церквях.

— Раз мы не смогли похоронить его… давай хотя бы вспомним.

Я притянула ее к себе, крепко обняла за плечи, и мы принялись вспоминать.

Жаль, что в газете только фотография, где папа один. Для поминок лучше бы подошла та, что висела у нас в гостиной, рядом с обязательным портретом Государя. На ней счастливый молодой папа стоял рядом с Лорой, своей первой женой.

Лора умерла за шесть лет до моего рождения, но для папы она значила столько, что всегда была частью моей жизни, словно бы заочно занимая пустующее место матери. Они с папой познакомились на балу, который для обоих был первым, скоро поженились и прожили двадцать лет, не расставаясь ни на день. Однако их счастье омрачала тяжелая болезнь Лоры, из-за которой она не могла иметь детей. Отец находил лучших целителей со всего мира, и все равно вскоре после сорокалетия Лора умерла. Отец оплакивал ее семь лет, а потом жизнь взяла свое, и появилась я — спонтанно и непредумышленно, как и все, что я делала потом.

Мать, администратор земской гостиницы в Вологде, на роль владетельницы Пинеги не годилась, да и не стремилась к тому — кажется, в этом проявился природный ум, который я от нее унаследовала. Они с отцом договорились полюбовно, так что она получила щедрое содержание, а он — дитя, о котором всегда мечтал. То есть на самом деле это была я, но тогда отец меня еще не знал, а то мечтал бы поаккуратнее. Сейчас у матери есть собственная семья, у меня то ли три, то ли уже четыре единоутробных брата и сестры. По праздникам мы созваниваемся и вежливо беседуем на нейтральные темы.

На матери Рейки, молодой дворянке из обедневшего рода, отец женился, потому что нуждался в официальном наследнике. Этот брак протянул года три и закончился подозрительно похоже на прошлый опыт: развод, содержание и оставленный отцу ребенок. Однако Рейка со своей матерью контакт поддерживает, пару раз в год приезжает к ней в Москву и они вместе ходят по магазинам и театрам.

В общем, нельзя сказать, что личная жизнь отца сложилась безоблачно, но по крайней мере он оставил всех настолько счастливыми, насколько было возможно в существующих обстоятельствах. Сейчас имеет значение, что ни Рейкина мать, ни тем более моя никаких прав на владение Пинега не имеют, а значит, им ничего из-за местного передела собственности не угрожает.

Иногда я думала, что отец, как и все мужчины, наверняка мечтал о сыне; но он никогда ни единым словом или жестом не выразил своего разочарования. Он принимал нас с Рейкой такими, какие мы есть, поддерживал во всем и даже если не был безупречен как педагог, то вырастил обеих дочек в любви, и это с лихвой искупило все.

Рейка, впрочем, соответствовала самым строгим ожиданиями: дисциплинированная, талантливая, женственная, с мягкими манерами и стальным стержнем внутри. А вот я не доставляла отцу ничего, кроме тревог и волнений. Когда он ценой немыслимых взяток устроил меня, бастарда, в институт благородных девиц, я со скандалом вылетела оттуда через неделю, потому что не привыкла сносить насмешки и сразу заряжала с ноги. Отец не сказал ни слова упрека, только попросил мастера Олави составить для меня индивидуальную программу и следил, чтобы я занималась по ней в перерывах между поездками по сталкерским базам и перекупщикам. Кстати, мое участие в этой стороне хозяйственной деятельности Пинежья отец не особенно одобрял — вздыхал, что девочке надо учиться программировать домашние искины, а не собирать мотоциклы и не таскаться с уруками по аномалиям. Однако позволил мне все это, взяв слово, что я не стану забрасывать занятия по нейроинженерии. Предполагалось, что однажды я уеду и поступлю в Московский Государев Университет. Привольная жизнь в Пинежье мне нравилась, но в будущем я мечтала повидать мир.

Нас с Рейкой отец любил одинаково и дал мне свою фамилию, однако законной дочерью не признал, я так и осталась бастардом. Наверное, потому, что после признания я, как старшая, автоматически стала бы наследницей — а хоть я и не робкого десятка, такая перспектива пугала меня до усрачки! От одной мысли, что придется таскаться по всем этим раутам, где никому нельзя набить морду непосредственно, а можно только унижать и причинять боль с помощью социальных игр, начинало подташнивать. А вот Рейка прямо-таки создана для того, чтобы быть владетельницей. Она — ледяная красавица, в отличие от меня: моя мать происходит из ненцев, у меня чуть раскосые глаза, невыразительная мордашка и невнятного цвета вечно растрепанные волосы. У Рейки и фигурка, как у античной статуи, а я плоская, что твоя доска. И это довольно удобно: если кобуры полами рубашки прикрыть, то их и не видно. А главное, сестренка умеет, когда надо, почти буквально излучать холод… Хотя я-то знаю, что у нее есть чувства.

Внутри располагался отнюдь не сарай. Ангар, врезанный в песчаный холм, тянулся метров на пятьдесят вглубь. Желтый свет от старомодных ламп накаливания разливался под потолочными балками, пахло машинным маслом, металлом и еще чем-то сладковато-химическим. Стеллажи уходили ввысь на три яруса, и на каждом — ящики, контейнеры, опечатанные тубы с маркировкой на авалонском, арагонском и русском. Кое-где из-за штабелей торчали стволы — явно не охотничьи.

В углу — стол, заваленный бумагами, и компьютер с допотопным пузатым дисплеем, на котором горели зеленые циферки. Рядом стояла свеча в жестяном подсвечнике — на случай, если динамо-машина начнет чудить.

Из глубины ангара выплыл гном. Рудольф Гольдфаген был невысок, но шириной не уступал платяному шкафу. Седая борода заплетена в три косы, перехваченные медными кольцами, на кончиках — цветные бусины. Одет в грубый свитер ручной вязки, поверх — кожаный фартук, весь в подпалинах и масляных пятнах. На носу — очки с толстыми линзами, от которых глаза казались огромными, как у филина.

Линзы, между прочим — производство наших мастерских. Я этот просветляющий слой узнаю из тысячи.

Я улыбнулась чуть расслабленно. Если не считать Рейки, первое знакомое лицо с тех пор, как… это все случилось.

— Здравствуйте, Рудольф Карлович!

— И тебе не хворать, Гая Пинегина, — гном поправил очки на мясистом носу. — И сразу выслушай мой ответ: нет.

— Эм-м-м… Но я же даже еще ничего не…

Гольдфаген тяжко вздохнул, снял очки, протер их засаленным рукавом и снова водрузил на место.

— Ай, Гайка, не надо мне тут делать удивленные глаза, — он махнул рукой, и медные кольца в бороде мелодично звякнули. — Я знаю, что ты будешь предлагать. Просить, требовать, умолять. Было бы странно, если бы ты заявилась к торговцу оружием за партией одноразовой посуды. И мой ответ: нет. Таки нет.

— Но почему? Вы же много лет работали с моим отцом!

— Именно поэтому, Гайка. Именно поэтому, — Гольдфаген тяжело опустился на табурет возле стола, табурет жалобно скрипнул. — Я уважал твоего отца, царствие ему небесное, и не стану помогать тебе… сделать то, что ты сейчас хочешь сделать. Ты подумай своей головой, зачем это тебе? Ты ведь все равно собиралась уезжать, поступать в Государев Университет…

— Это было раньше! А теперь надо драться за свое. Пинега принадлежит Рее!

— А ты спросила сестру, хочет ли она мстить? — гном наставил на меня палец, толстый, как сарделька. — Ты понимаешь, что рискуешь не только своей жизнью, но и ее? Мезенцев попросту сожрет вас обеих. И косточек не оставит.

— Подавится! Да я сама его сожру!

— Это, быть может, окажется еще хуже, — Гольдфаген закатил глаза к потолку, где лениво крутился вентилятор. — Разве такой судьбы Пинегин хотел для своих детей? Он тебя нейроинженерии учил, а не трупы штабелями укладывать!

— Я… я не могу по-другому. Нельзя, чтобы те, кто убил папу, жили и радовались. Если я ничего с этим не сделаю, значит, я соглашусь, что с моей семьей так можно поступать.

Я знала, что я не какая-то особенная, ничем из толпы не выделяюсь, примерно такая же, как и все люди. Интеллект средний, хоть я и вкалывала, чтобы его развивать. Атлетическим сложением не отличалась, потому даже для женщины не была слишком сильной, что в известной мере компенсировалось ловкостью. Стреляла неплохо, но это заслуга модификаций: моей и пистолетов. Разве что с инициацией второго порядка повезло… хотя я бы охотно обошлась без обстоятельств, которые ее вызвали, но да что ж теперь… У меня сейчас приличный резерв, но и тут ничего выдающегося, вполне среднестатистический для полного мага оперативный объем маны.

Пожалуй, неординарное качество у меня только одно: я ужасно упрямая. Пусть хоть весь мир сгорит в огне — от своего я не отступлюсь.

— Ты ведь понимаешь, Гая, что твоему отцу месть не нужна? — Гольдфаген подался вперед. — Она нужна только тебе, никому больше. А отец хотел для тебя нормальной жизни. Вы с Реей молоды и способны за себя постоять. Деньги у вас есть, бедствовать не придется. Вы девочки, в конце концов, вам еще замуж выходить, деток рожать. Уезжайте подальше отсюда — на юг, в Москву, за границу — и начните нормальную жизнь. Оставьте этот кровавый передел мужчинам! Живите так, чтобы отец мог гордиться вами. Или… делайте что хотите, но помогать вам я не стану. Это мое слово.

Из-за стеллажей высунулась голова. Молодой гном, рыжий, с жидкой бороденкой, которая росла кустиками.

— Мастер Рудольф, а чай ставить? — спросил он тонким голосом и шмыгнул носом.

— Финкель, не лезь, когда большие люди разговаривают! — рявкнул Гольдфаген, даже не обернувшись. — Делом займись! Пойди вон вчерашнюю опись проверь!

Финкель обиженно надулся и исчез в проходе между стеллажами. Я заметила, что он все же задержался на секунду, прислушиваясь, прежде чем скрыться.

— Мы с Реей, пожалуй, нигде не пропадем, — я решила зайти с другой стороны. — А вы-то как собираетесь жить под этими людоедами Мезенцевыми? Ну не тошнехонько ли будет перед этой мразью на цырлах бегать?

— А ты, соплячка, не суди о том, чего не понимаешь! — закипятился гном. — Мезенцевы… Да чтоб даже козы, хорьки и свиньи отказывались ехать с ними в одной телеге! Но сколь веревочка не вейся… Думаешь, междувластие — это надолго? Свято место пусто не бывает! Царевичи Дмитрий, Василий и Федор скоро вцепятся друг другу в глотки, и сильнейший из них шапку Мономаха нахлобучит! Или вылезет из темного угла какой-нибудь бастард: вы, бастарды, порода цепкая. Так или иначе Государь придет — порядок наведет. А до тех пор… Самоеды тоже не одной только человечиной питаются. Со всяким договориться можно. Вот только не вам. Уезжайте на юг.

Так-так-так… Гольдфаген, конечно, не единственный ствольщик на Севере. Но дело даже не в том, что он лучший. Дело в том, что я не должна отступать.

Но как убедить старого гнома? Начать угрожать ему? Мне нечем, да и глупо лезть в драку на складе контрабандистов, полном оружия — будь я маг хоть второй, хоть двести второй ступени. Умолять, расплакаться, надавить на жалость? Отличный способ продемонстрировать сильный и взрослый характер, ничего не скажешь.

Предложить больше денег? Но Гольдфаген даже не начал торговаться — не все продается и покупается в этом мире. Впрочем, у меня есть кое-что, чего не купишь ни за какие деньги.

Небрежным жестом я извлекла из кармана оптический прицел, который отдал мне паренек у мастерских. Покрутила в пальцах, поймала блик лампы. Линза вспыхнула желтым, и Гольдфаген моргнул. Мерзко ухмыльнувшись, я подбросила прицел в руке и тут же поймала — гном дернулся всем своим массивным телом.

— Полагаю, вам будет интересно взглянуть…

Гольдфаген чуть заметно дрожащими пальцами взял прицел. Поднес к глазам, прищурился, повертел, поцокал языком. Приставил линзу прямо к глазу, рассматривая что-то на дальнем конце ангара, где маячила фигура в темной куртке.

— Помоги нам Основы… — выдохнул он. — Это же «Пинега-7»?

— «Пинега-7М», — поправила я небрежно, хотя внутри все пело. — Модифицированный. Трехслойные линзы с просветлением. С трех верст белке в глаз — падает, не пискнув.

— Я знаю эту серию, девочка, — буркнул гном, не отрываясь от окуляра. — У меня каждый второй сталкер просит: «Рудольф Карлович, достань пинегинский прицел, я за него почку продам».

Он оторвался от линзы, перевел взгляд на меня, и в глазах его за толстыми стеклами плескалась мука:

— Сколько ты хочешь?.. Ах, Моргот… Вашей мануфактуры больше нет, мастера пропали невесть куда, Мезенцев контролирует территорию, так что ты все равно не сможешь произвести партию. Уходи, исчезни, не искушай меня без нужды…

Он протянул мне прицел, но я сложила руки на груди и даже не шелохнулась:

— Если наладить производство «Пинеги-7М» не смогу я — этого не сможет никто. Я позаботилась, чтобы Мезенцеву наши секреты не достались. Если я не верну то, что у нас отняли, оно не достанутся никому.

На лице гнома отразилась тяжкая борьба. Он смотрел то на прицел, то на меня, то куда-то в пространство.

— Финкель! — рявкнул он вдруг так, что я вздрогнула. — А ну подавай чай! И печенье! И коньяк, который я от тебя припрятал — его тоже тащи!

Из-за стеллажей высунулась рыжая голова:

— Слушаюсь, мастер Рудольф! — пискнул Финкель и исчез.

— Еще пожрать чего-нибудь подгони! — проорала я ему вслед.

А то проехала сегодня мимо полдюжины хозяйств, в каждом из которых меня с дорогой душой накормили бы до отвала. Еще неделю назад. Теперь я до входа на территорию базы ни разу не сняла шлем. Не надо… искушать людей без нужды. Мезенцев наверняка разыскивает нас с Рейкой и щедро наградит любого, кто принесет ему наши головы.

— А ты садись, — Гольдфаген махнул рукой на табурет напротив. — В ногах правды нет. Слушай мое предложение. Эксклюзивный контракт на поставку «Пинеги-7М» на десять лет.

— На пять, — отрезала я.

— Семь! — Гольдфаген даже привстал. — Ты понимаешь, скольким я рискую? Если Мезенцев узнает, что я тебе помогаю, он меня на ноль помножит!

— Шесть лет, и я добавлю поставки коллиматоров. Тех самых, которые вы у хибинских гномов пытались заказывать, но вас качество не устроило.

Гольдфаген открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Откуда ты…

— Я многое знаю, Рудольф Карлович. Я ж не только с уруками по аномалиям каталась, но и закупками занималась, и отчетностью.

Час спустя мы ударили по рукам. Перечень заказанного Гольдфаген записал от руки. Я решила сделать ставку на проверенную классику и выбрала автоматы разработки великого русского инженера Татаринова — оружие, которому нет равных по надежности, простоте и боевой эффективности. Еще взяла четыре станковых пулемета для установки на грузовиках и дюжину ящиков ручных противопехотных гранат. Боеприпас я заказала с расчетом на недельные тренировки. Гольдфаген глянул на меня скептически и сам дополнил список запасными частями, инструментами и принадлежностями. Тут же сговорились о пистолетных патронах для меня.

Сумма набежала внушительная — но если мы с Рейкой не покараем убийц нашего отца, к чему нам вообще деньги? Что мы на них купим — достоинство? Самоуважение? Безопасность, в конце-то концов?

Однако и эти все хлопоты и затраты не гарантировали ничего. Я как-то наткнулась в Сети на чьи-то слова «Эру Илюватар создал разумных разными, а огнестрел уравнял их шансы». С этой хлесткой фразочкой было что-то не так… она словно бы появилась в мире, где ничего не знают о магии. Слышала, где-то такой есть, и души оттуда изредка попадают на Твердь. Легко и просто там живется, наверное: обвешался огнестрелом — и сам Моргот тебе не брат. А нам тут все время приходится учитывать силу магов. Магия превосходит технологии из-за непредсказуемости и универсальности.

Но на всякий болт сыщется своя гайка!

Гольдфаген смотрел то на соблазнительную сумму в смете, то на меня, и алчность боролась в нем с долгом старшего друга, обязанного предупредить отчаянную дурочку… Наконец чувство долга одержало верх, и старый гном со вздохом протянул:

— Ты ведь понимаешь, что на Мезенцева работают боевые маги? Вдобавок и сам он, и оба его сына — не пустоцветы, а полные маги. Все эти пукалки ничего не стоят против их щитов и атакующих заклинаний.

— Знаю, — улыбнулась я. — Поэтому следующий пункт списка — армейские негаторы.

Негатор — это магтехническое опричное устройство, которое при активации подавляет эфирное поле в некотором радиусе вокруг себя. Работает, правда, недолго — минут десять от силы. Но под негатором маг становится так же уязвим для пуль и мечей, как любой цивильный.

— Даже думать забудь, — отрезал Гольдфаген. — Ты хоть представляешь, как строго учитываются такие артефакты? Какие кары Государство обрушивает на тех, кто пытается их присвоить?

Я пожала плечами:

— А какие кары Государство обрушило на тех, кто вламывается к соседям и убивает их? Для вас и прежде невозможного было мало, мастер Гольдфаген. А в смутные времена опричные склады становятся… намного доступнее. У интендантов жадность пересиливает страх перед наказанием. Я уверена, мастер, вы справитесь.

Гольдфаген помацал бороду, потом написал на чистом листе сумму:

— Если ты справишься с этим. За штуку.

— Заметано. Нам нужно любое количество…

— Количество ей подавай! Я тебе губозакатывальную машинку подгоню, безвозмездно, то есть даром! Да я буду Глорфиндейлом среди контрабандистов, если мне удастся достать хотя бы один негатор!

— Вы — Илюватар среди контрабандистов, вам удастся добыть их штук пять!

Мы еще с полчаса утрясали детали. Гольдфаген посвятил меня в резервные каналы связи буквально на все случаи жизни. Записывать что-либо запретил, заставил выучить наизусть номера телефонов и координаты запасных баз. В процессе я дожевала бутерброды с кровяной колбасой, принесенные шустрым Финкелем.

— Вся в отца, — буркнул на прощание Гольдфаген. — Тот тоже мог и мертвого уболтать. Береги сестру и себя, Гайка. Север не любит дураков.

— Север не любит слабых, — припомнила я, поднимаясь.

— Это одно и то же, — вздохнул гном. — Иди уже.

Я вышла из ангара, щурясь на повисшее у горизонта солнце. «Рысь» стояла там, где я ее оставила, довольно поблескивая фарой. Я разложила по кофрам коробки с пистолетными патронами, завела мотор, выкрутила ручку газа до упора и рванула прочь от Кузомени, поднимая за собой белый шлейф песка.

По часам наступила ночь, но небо над головой было по-прежнему светлым, только на востоке тронулось синевой. Воздух остался прозрачным, но словно слегка загустел. Приезжие жалуются на наши белые ночи, завешивают окна спален в три слоя и все равно подолгу маются без сна. А мы, рожденные на Севере, приспособлены к вечному летнему дню — и к беспросветным зимам тоже. Мне кажется, это ужасно скучно, когда днем светло, а по ночам темно. День-ночь, день-ночь — так и жизнь пройдет…

Возле поворота на Пинегу я сбросила скорость и глянула в зеркало заднего вида.

Вдалеке, на грани видимости, по дороге катили три черных внедорожника.

Я прибавила газу — тачки не отставали. Сбавила — они тоже притормозили.

Так, значит, хвост.

Вот оно как, Рудольф Карлович… «Со всяким договориться можно», да?

Что ж, покатаемся!

Двигатель «Рыси» взвыл. Стрелка спидометра дернулась, перевалила за сто шестьдесят, поползла дальше — сто восемьдесят, двести. Ветер превратился в сплошной гул, дорога под колесами слилась в серую ленту. Корпус «Рыси» мелко вибрировал, но шел ровно — я сама собирала этот байк, каждый болт, каждую прокладку знаю.

Три черных внедорожника в зеркалах не отставали, растянувшись цепочкой, чтобы не пылить друг другу в лобовые.

— Красиво идут, сволочи, — процедила я сквозь зубы.

В шлеме запищал динамик — кто-то пытался пробиться на общей частоте. Я ткнула кнопку на руле.

— … Пинегина, тормози, разговор есть! — голос хриплый, напористый. — Да не тронем мы тебя! Ты нам и даром не сдалась, нужна наследница только! Скажи, где она — и катись на все четыре стороны!

Ага, сейчас, калоши надену…

Я выключила связь и прибавила газу.

Двести двадцать. Двести сорок. Ровное асфальтовое покрытие резко сменилось чередой колдобин — я пересекла границу земщины. Вот и милиционер уютно дремлет в своей будке. Внедорожники отстали — у них предел двести, дальше движки начнут плавиться. Я уже почти расслабилась, когда впереди из-за поворота вывернули еще две черные коробки. Перекрыли дорогу встык, встали поперек.

— Твою ж Галадриэль! — выдохнула я, вдарила по тормозам и резко развернула мотоцикл.

Встречные внедорожники уже выставили фары в полный свет, заливая дорогу желтизной. Сзади подтягивались те, первые. Я оказалась в ловушке: слева — бетонный отбойник, справа — кювет с валунами, за ним чахлый лесок и покосившийся указатель.

«Емельяновский металлургический завод».

Пойдет.

Я бросила «Рысь» вправо. Байк перескочил кювет, как лошадь барьер, и влетел в лес. Ветки хлестали по шлему, корни долбили по колесам, пришлось сбросить скорость и пригнуться. Сзади взревели двигатели — внедорожники тоже полезли в лес.

Емельяновка… на этом заводе работала учетчицей хозяйка квартиры, которую мы снимали. Она говорила, что часть цехов, где подготавливали материал, законсервирована, но плавильный цех дымил еще совсем недавно. А сейчас завод закрыт, работников отправили в «неоплачиваемый отпуск», то есть попросту выкинули на улицу с голой задницей. Но для меня это к лучшему — не будет жертв среди цивильных.

Минут пять я петляла между сосен, пока не вылетела на бетонку, ведущую к заводу — больше некуда. Дорога была старая, растрескавшаяся, из щелей лезла трава. Показались заводские строения. Они выглядели заброшенными: бетонные корпуса неряшливо потемнели, стальные конструкции проржавели, горы шлака заросли полынью. Трубы не дымились. Густо пахло чем-то химическим, въевшимся в землю за десятилетия.

Я прибавила скорость, вглядываясь в темные громады и пробормотала:

— Ну и разруха. Все в этой земщине вечно в упадке! Но придется работать с тем, что есть.

В зеркале мелькнул отблеск фар — внедорожники выбирались из леса. Первый, самый шустрый, вылетел на бетонку и, не сбавляя хода, попер прямо за мной. Остальные подтягивались следом.

Я вдарила по газам.

Сворки ворот стянуты цепью, но неплотно — между ними есть зазор, «Рысь» как раз протиснется! А вот погоне придется или возиться с запором, или бросать машины и идти через территорию пешком. Счастлив мой бог, я выиграла фору!

Из будки выскочил седоусый охранник в засаленном ватнике, размахивая руками — этому бедолаге даже оружие не выдали, или он не догадался его прихватить:

— А ну вон отсюда! — надрывался мужик мне вслед. — Закрытая территория! Проезд запрещен!

Твою ж Галадриэль, у меня счет идет на минуты! Но это беззащитный цивильный, я не могу его не предупредить. Я навернула круг по парковке, чтоб проорать:

— Хочешь жить — беги отсюда!

И рванула к зданиям.

Завод был огромен, цеха тянулись вглубь на километры. Ржавые фермы, разбитые окна, горы какого-то хлама. Слева высилась доменная печь — темная, похожая на средневековую башню. Справа — длинный корпус с разбитой крышей, явно заброшенный, к нему вели рельсовые пути. Туда я и рванула.

Внутри оказалось сыро и сумрачно. Свет фар выхватил из темноты груды шлака, остатки конвейерной ленты, перевернутую вагонетку. Пол был засыпан щебнем и битым кирпичом.

Я проехала вглубь цеха метров триста и остановилась. Прислушалась.

Двигатели внедорожников гудели у ворот завода. Они въезжали.

— Та-ак, — сказала я вслух, глуша мотор. — Близится час сладкого свиданья!

Я спрыгнула с «Рыси» и огляделась. Мотоцикл стоял в луже света, пробивавшегося сквозь дыру в крыше. Со входа его было хорошо видно.

— Постой тут, подруга, — я похлопала «Рысь» по баку. — Пусть думают, что я забилась в угол и плачу.

Сама же рванула в сторону. Перепрыгнула через груду арматуры, нырнула под конвейерную ленту и полезла наверх — по ржавым скобам, по балкам, туда, где под самой крышей висели крановые пути. Металл противно скрипел под ногами, осыпалась ржавчина, но я лезла, цепляясь руками за холодное железо.

Снизу донеслись голоса. Хлопали дверцы машин, звучали команды.

— Рассредоточиться! Цех большой, могла забиться куда угодно. Двое — налево, двое — направо. Остальные со мной.

Я замерла на высоте, прижимаясь к холодной балке. Внизу зажегся свет, замелькали тени. С полдюжины человек вошли, но еще сколько-то осталось снаружи — я краем глаза заметила, как фары машин освещают проем ворот. Умные — не все сунулись в мышеловку.

Я подавила порыв ударить сырым эфиром. Мой резерв полон до краев, но я уже далеко не так всемогуща, как в момент инициации. Придется включать мозг, хоть и не люблю этого… Например, сконцентрироваться на эфирных отпечатках врагов — курс нейроинженерии начинается с годичной тренировки по их быстрому распознаванию.

— Четверо снаружи, — прошептала я, пересчитывая в уме. — Шестеро внутри. Из них трое — маги второй ступени, по эфирной ауре видно, светятся, как новогодние елки. Остальные — пустоцветы.

Плохо. Враги сильные, их много.

Зато у меня есть завод.

Я оглядела цех сверху, прощупала механизмы эфиром. Вот конвейерная лента, вот дробилка для руды, вот ковш для захвата сыпучих пород, вот трубы, вентили, задвижки, электромоторы, трансформаторы… Когда-то здесь готовили руду к выплавке, но потом, видимо, эту часть производственного процесса передали другому предприятию, а цех законсервировали. Но все эти механизмы не мертвы, они просто глубоко спят.

Я улыбнулась темноте и прошептала одними губами:

— Добро пожаловать на производственную экскурсию, ребята.

Снизу зашуршали шаги. Один из пустоцветов направлялся в облюбованный мною угол. Над ним, метрах в десяти, болтался тяжелый ковш для сыпучих пород, подвешенный к крану.

Я потянулась эфиром к проржавевшему крепежному механизму и сломала его одним движением. Раздался скрежет. Маг поднял голову, расширив глаза, и открыл рот, чтобы заорать. Ковш рухнул на него всей массой, удар вышел глухой и тяжелый. Пол проломился, и все сразу — человек, многотонный кусок металла, обломки бетона — рухнуло в подвал.

Грохот прокатился по цеху, заметался между стен и наконец затих. Снизу заорали:

— Наверху! Она наверху-ять!

Я уже карабкалась по крановой балке дальше, к следующей точке, перебирая руками по шершавому металлу. Внизу орали, перекрывая друг друга:

— Девка наверху, ска! Сбивайте!

— Не вижу цель!

— Ломай балки-врот!

Кто-то запустил заклинанием в темноту — эфирный сгусток прошел в метре от меня, выбив искры из ржавой фермы. Я пригнулась, переждала. Маги второй ступени сияли мощными эфирными щитами — их по-прежнему было трое. Они и есть главная угроза.

Я проползла дальше, туда, где балка выходила к конвейерной ленте. Внизу маячили пустоцветы, накрытые средненьким щитом. Они жались друг к другу и топтались на пятачке, который казался им безопасным, вместо того, чтобы рассредоточиться и прочесать территорию. Профессионалы, ять.

А впрочем, настоящие профи побрезговали бы ехать в наши перди рисковать головой в уездных разборках, ловить в чужом пиру похмелье. Надо быть редким неудачником, чтоб работать на Мезенцева! А главное — это не сработанный отряд, здесь каждый заботится о том, как бы переждать в сторонке, пока другие буду загребать жар.

Один из пустоцветов все-таки отделился от группы и пошел вдоль стены, туда, где темнел провал дробилки для руды — огромная железная пасть с рядами зубьев. К нему вела рассохшаяся и покрытая трещинами, но еще целая лента конвейера, почти скрытая от невнимательных глаз под слоем пыли и мусора

— Иди сюда, красавчик, — шепнула я парню, лица которого не видела. — Устрою тебе практикум по переработке сырья.

Я потянулась эфиром к двигателю, нашаривая ржавые контакты магнитного пускателя.

Маг ступил на ленту. Я замкнула цепь. Мотор кашлянул, чихнул сизым дымком и натужно загудел. Лента дернулась и поползла, роняя хлопья ржавчины.

Парень вскрикнул, взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и наконец догадался сгруппироваться, чтобы соскочить с ленты. Я толкнула его под колени сырым эфиром. Экономно, легонько — ровно настолько, чтобы он потерял равновесие и рухнул. Всего на пару секунд, но больше и не потребовалось. Потрескавшаяся старая резина утянула его в пасть дробилки.

— Спасите, с-суки! — заорал пустоцвет, и это были его последние слова.

Неоригинально. Надо бы для себя более эффектную реплику припасти на такой случай.

Крик осекся, зато раздался хруст. Дробилка еще немного пожевала и остановилась, подавившись.

— Техника безопасности, — прокомментировала я. — Взяли моду гулять по заводу без касок!

Внизу вспыхнула паника. Пустоцветы бросились врассыпную, вопя, что здесь засада, что завод живой, что надо валить.

— А ну цыц, шавки! — прикрикнул на них один из полных магов. — Все сюда, под общий щит! Вливаем эфир в световую сеть!

Вот это новости-хреновости! Сетью они одновременно и найдут меня, если растянут ее на все помещение, и повяжут намертво. Если, конечно, я стану смирно сидеть и ждать своей участи… Накрыть всю кодлу одним ударом не выйдет: во-первых, полный маг поставил мощный щит, во-вторых, над ними ничего интересного не нависает — кто-то активировал межушный ганглий, выбирая место сбора… Значит, пора сменить локацию, чтобы вынудить врагов искать меня, то есть разделиться — все же знают, что это лучший способ действовать в опасной ситуации! Жаль, «Рысь» у них, я ее не брошу, да и пешком далеко не уйду. Но тут много интересного совсем рядом… А вот, кстати, и пожарный выход из дробильни, запертый на совсем простенький, сломавшийся от одного эфирного движения замок.

Долго наслаждаться свежим воздухом мне было недосуг — в пространстве между цехами негде укрыться и нечего использовать как оружие. Моих сил не хватит, например, на то, чтобы заставить вот тот здоровенный ржавый грузовик с инфернальным скрежетом гоняться за врагами по всей территории… Я могу только точечно ломать небольшие механизмы. Значит, надо найти место, где это нанесет противнику максимальный урон…

А вот и информационный щит с выцветшим, но еще вполне различимым схематическим планом завода. Так, что это у нас за желтый квадрат? Травильный цех… кислота! Отлично. И совсем рядом!

В этом цеху было куда чище, оборудование выглядело если не новым, то вполне исправным — видимо, тут работали совсем недавно. Всюду висели желтые знаки «осторожно, кислота». Вот гнезда травильных бассейнов, пустых и сухих. Намертво перекрытые трубы от них ведут в соседнее помещение… это склад огромных цистерн, промаркированных тем же знаком. Пощупала эфиром — две из них пусты, а третья наполнена до краев.

Так, а что у нас с запирающим клапаном? Фланцевые диски стянуты болтами, один из них совсем проржавел… вот оно, слабое место в соединении! Его не так уж трудно будет сломать. А вот и лестница, по которой можно забраться на крышу второй цистерны. Нет ничего глупее, чем угодить в собственную ловушку.

Жду. Выравниваю дыхание. Жаль, полные эфирные аккумуляторы остались в кофрах «Рыси»… Впрочем, не страшно, резерв быстро восполняется сам.

Шаги, приглушенные голоса. Двое, аур пока не видно. Вот они проходят мимо пустых бассейнов, вот заходят на склад. Я уже на позиции — в конце долгого прохода, который отлично просматривается от дверей. Стою, тяжело привалившись к стене, словно ранена или обессилена.

Маги закрыты плотным эфирным щитом. Один из них вскидывает руку, и в меня летит алый энергетический шар. Заныриваю между цистерн за секунду до того, как шар оказывается там, где я только что была… и не забываю жалобно вскрикнуть.

— Ну, что я говорил, — в густом голосе мага слышится самодовольная усмешка. — Это же всего лишь девка…

Бегу к лестнице — благо преследователи не слишком торопятся. Я успеваю обернуться и увидеть, что они уже почти поравнялись с клапаном… Тянусь эфиром и срываю заранее намеченный болт.

Кислота хлещет в обоих сразу. Эфирный щит дает чувство неуязвимости, однако он не рассчитан на жидкость. Пули отводит, а тут — химия, какая незадача.

Они вопят, а я взмываю по лесенке на пустую цистерну. Смотрю вниз. Маги на полу, один уже не дергается, а второй продолжает даже не орать — выть. Стреляю ему в голову. Ну не люблю я лишней жестокости…

Кажется, это вот он говорил «всего лишь девка». Достойные последние слова! Вспоминаю, что успела понять по их аурам: похоже, этот был полным магом, а второй — пустоцветом. Значит, серьезных противников осталось двое. Надеюсь, они в лучших традициях авалонских боевиков разделятся, чтобы я расправилась с ними поодиночке.

Однако мое милосердие может аукнуться — выстрел могли услышать другие. Впрочем, в этом помещении мне больше нечем устроить сюрприз следующим дорогим гостям! А куда бежать? Панически вспоминаю схему завода. Прокатный цех, литейный цех, склад, заводоуправление… все не то, я не знаю, что там использовать! Была не была, рвану-ка я к сердцу завода — доменному цеху. Печь могла еще не остыть! Вдруг могущественная технология придет на помощь техномагу, и домна выплеснет на врагов свой огонь.

Я пробежала через приемный двор, мимо эстакады и подъемника, где над головой висели вагонетки, поскрипывая на ветру. Быстрым шагом пересекла машинный зал — длинное помещение под высокой крышей, где на массивных фундаментах застыли гигантские улитки турбовоздуходувных агрегатов, усеянные погасшими глазами приборов. Наконец вот она, доменная печь — стальная башня высотой с многоэтажный дом, сужающаяся кверху и книзу, с толстым брюхом посередине, опутанная ярусами металлических площадок и труб. В глубине мерцало багровое зарево — домна дышала жаром, который чувствовался даже у порога машинного зала.

Наверное, до этой минуты во мне теплилась надежда, что смесью магии и гнева я смогу пробудить это спящее чудовище и сделать его своим союзником. Но теперь, у подножия гигантской башни, стало предельно ясно: даже дюжины бешеных Гаек не хватит, чтобы сдвинуть что-нибудь хоть на миллиметр, увеличить температуру даже на долю градуса, превратить этот жар в свое оружие.

Может, отступить, передислоцироваться, найти другое место для боя? Поздно! Уже слышны уверенные шаги. Подходят двое. Всего двое, вдруг пустоцветы?

Я бегло просканировала их ауры. Оба — полные маги, вторая ступень.

И прятаться нет смысла. Они тоже меня увидели.

Они смотрели на меня, я — на них. Люди как люди. Один лысый, коренастый, с тяжелой челюстью. Второй — повыше, с жидкой бороденкой и бегающими глазами. Оба светились эфиром, как раскаленные утюги. Щиты горели ровным голубоватым светом, причем лежали внахлест — маги усиливали защиту друг друга…

— Ты все еще можешь выжить, — сказал лысый. Голос спокойный, словно и не его товарищей я четверть часа назад растворила в кислоте. — Сворачивай цирк, Пинегина.

Это даже обидно, они совсем за дуру меня держат? Ну да, ведь, у нас, баб, нет мозгов, одни только эмоции…

Я была собрана, как пружинка, готовилась уклоняться от атаки и одновременно панически сканировала эфиром мешанину труб, клапанов, путей для вагонеток… Искала слабое место. Его как будто и не было!

Надо ответить, завязать разговор, чтоб выиграть немного времени!

— Если я сдамся, ты прикончишь меня.

— Ты не поверишь, но я тебя отпущу. Это правда, Гая.

— Почему?

— Странный каприз при моей-то профессии, но я не люблю лишней жестокости. А за твою голову Мезенцев не платит, ему нужна только наследница. Скажи, где она — мы проверим это — и катись на все четыре стороны.

— Я дерусь за свою семью. А ты за что, за бабло? К саванам что, карманы стали пришивать?

— Но это не твоя семья, Гая, — в глубоком голосе лысого на удивление не было агрессии. — Ты — бастард. Не оскорбляйся, я и сам — бастард, потому знаю, о чем говорю. Они используют тебя, чтобы ты лезла за них в пекло, а потом сольют, как протухшие помои.

Только тут я заметила, что череп лысого пересекает затянувшийся, но безобразный шрам. Так, не отвлекаться! Мне нужно найти точку воздействия.

— Да пош-шел ты!

— Как знаешь.

Бородатый вскинул руку, и в меня полетела молния. Я нырнула за ближайшую балку. Удар пришелся в железо, выбил сноп искр и оставил оплавленную вмятину. Левое плечо вспыхнуло болью. Все-таки зацепил!

Я отступала к доменной печи, держась на дистанции. Лысый и бородатый двигались слаженно, не разделяясь. Щиты горели ровно — ни единой прорехи, так что стрелять бесполезно.

Печь нависала надо мной, как гора. Меня бросило в пот, жар исходил и из недр, и от стен — огнеупорный кирпич хранил тепло десятилетий. Должно же быть какое-то охлаждение… Да, вот оно, эти трубы вокруг печи! Старые, ржавые, но под давлением. Его не так уж трудно усилить…

Я эфиром нащупала вентиль на трубе у себя за спиной.

Бородатый шагнул вперед, готовя атакующее заклинание. Лысый прикрывал его с фланга.

Я собрала остатки эфира и рванула вентиль. Старый чугун лопнул. Из трубы под давлением ударила струя очень горячей воды. Не кипяток, но все равно больно! И неожиданно. Бородач заорал, рухнул на колени, схватился за лицо. Щит погас.

Я выхватила пистолеты. Пули вошли ему в грудь и в голову, он завалился набок.

Лысый замер на секунду, глядя, как напарник дергается в парящей луже. Странно, но его лицо не отразило никаких эмоций. Он с помощью левитации взмыл в воздух на несколько метров. Его щит сиял пронзительно-голубым. Руки формировали что-то крупное — ледяной шар размером с мяч для лапты.

— А ты оказалась горячей штучкой, — заметил лысый. — Тебе пора остыть.

Ой, ну надо же, теперь мы еще и шутить пытаемся. Да вы сами — шутка! Причем не особо удачная.

Я отпрыгнула, уходя с линии атаки. Лед ударил в то место, где я только что стояла — бетон пошел трещинами.

— А ты шустрый, — крикнула я из укрытия. — Но высоко сидишь — долго ли продержишься?

Левитация жрет эфир немерено. Лысый спланировал на одну из технических площадок.

Я прощупала эфиром пространство над ним. Там висела стальная балка, закрепленная тросом… совсем ржавым, прохудившимся… особенно в одном определенном месте.

— Цугцванг, — сказала я. — Твой резерв почти пуст, мой — тоже. Только у меня еще кое-что есть.

Я приподняла пистолеты.

Он усмехнулся, вскинул руку, усиливая щит. Голубое свечение вспыхнуло ярче.

— Дура, — сказал он. — Пулями мой щит не взять.

— Знаю, — ответила я.

И принялась стрелять с двух рук.

Но не в него.

Я стреляла вверх — в трос. Пулями и одновременно остатками эфира я била в самое слабое его место, в проржавевшие волокна… Балка дрогнула, качнулась.

Маг-бастард поднял голову, его глаза расширились.

— Ой, — сказала я, отстреливая последнее волокно каната. — Как же все непрочно в этом мире…

Балка рухнула, так что моя философская реплика потонула в грохоте. Маг дернулся в сторону, но не успел, а на левитацию эфира уже не хватило. Щит вспыхнул в последний раз и погас, не выдержав многотонного железа.

Всегда знала, что магией и пистолетами можно добиться большего, чем чистой магией!

Я подошла ближе. Лысый бастард лежал на спине, придавленный балкой, и смотрел на меня с удивительной бесстрастностью. И уголка его рта тонкой струйкой текла кровь.

— Ну что, — я наставила на него ствол. — Последние слова будут?

— Ты поймешь… — прохрипел он, — поймешь, что я был… прав.

— Черта с два!

Эхо выстрела заметалось между фермами и затихло.

Я привалилась к крошащейся бетонной стене, тяжело дыша. Адреналин схлынул, уши наполнились звоном, руки мелко тряслись — пальцы не слушались, пистолеты едва не вываливались. Левое плечо, задетое заклинанием бородача, пульсировало болью, рукав рубашки обуглился, на обожженной коже набухали волдыри. Я заставила себя поставить оружие на предохранители и убрать в кобуры, но движение далось с трудом, будто мне от души врезали по башке.

Со стороны ворот донесся истошный гул двигателей. Ага, оставшиеся в живых дружно улепетывают. А ведь если бы они действовали слаженно, разделали бы меня под орех за пару минут.

Что горе-наемники драпают, это хорошо, потому что вряд ли они доложат Мезенцеву об исходе операции — скорее всего, уже мчат на всех парах на юг, подальше от кинутого нанимателя. Но это и плохо, потому что мне теперь некого расспросить, откуда дровишки, то есть информация о моих перемещениях. Может, меня сдал все-таки не сам Гольдфаген, а кто-то из его работничков.

Я добрела до «Рыси», хромая и пошатываясь. Каждый шаг отдавался пульсирующей болью в боку, плечо горело огнем, дико хотелось пить. Достала из кофра флягу, сделала несколько жадных глотков. Взяла эфирный аккумулятор и втянула в себя эфир. Уже собралась закинуть ногу на сиденье, когда услышала тихий сдавленный стон. Где-то слева, за грудой ржавых бочек.

Эфира теперь хватало, так что я сконцентрировалась и поставила щит. Кривенько получилось, искусству защиты я не училась, но авось от пустоцвета прикроет. Нельзя недооценивать мага, которого загнали в угол — это я, как маг, которого попытались загнать в угол, заявляю со всей ответственностью.

Только после этого я обошла бочки. Парень, совсем молодой, почти мальчишка. В дорогой, но уже разодранной куртке с яркой эмблемой какого-то частного отряда на рукаве. Он лежал на спине, придавленный куском бетонной плиты. Даже не помню, как обрушила ее — случайно, быть может, или это вообще не моя работа. Тут и до меня все держалось на честном слове дворянина, иными словами, ни на чем.

Парень смотрел на меня мутными глазами и мелко тряс головой.

— Не уходи… — прошептал он. — Не бросай меня…

Я вздохнула:

— Ты вот сейчас слегка не по адресу обращаешься.

— Пить… — попросил парнишка.

Я достала флягу, но когда он потянулся, убрала:

— Сначала разговор.

Он беспомощно всхлипнул и затараторил:

— Я все скажу, только не убивай, пожалуйста, я же ничего тебе не сделал…

— Кто вас навел? — перебила я. — Откуда вы знали, что я еду из Кузомени? Как меня выследили?

Он замялся, и я наклонилась ближе, глядя ему прямо в глаза.

— Слушай сюда, — сказала я тихо, почти ласково, вытащив пистолет и направив ему в живот. — Я могу сделать так, что ты будешь умирать долго. А сама уйду и даже не стану слушать, как ты орешь. Ты будешь кричать от боли часами, и никто не услышит. Так что ответь-ка лучше на мои вопросы.

Парень задрожал. Слезы побежали по грязным щекам.

— Финкель, — выдохнул он. — Шестерка с базы Гольдфагена. Он позвонил, сказал, что ты приезжала за оружием. От Кузомени тебя вели по камерам. И еще Финкель трекер поставил в твой мотоцикл.

Ну понятно теперь, почему ждали возле границы земских территорий. В земщине плохая Сеть, трекер мог потерять сигнал. Да и камер практически нет, это во владениях они на каждом перекрестке. И, значит, Мезенцев уже контролирует управляющий камерами искин… А хорошая новость в том, что в Архе мы в относительной безопасности.

— Мы должны были перехватить тебя, взять живьем и выведать, где та, другая девка, которая наследница. В расход тебя велено было пустить только после этого.

Значит, Финкель. Который чай приносил. С бутербродами.

— Гольдфаген знал? — спросила я.

— Не… не знал, — парень замотал головой, давясь слезами. — Финкель стремался его, когда звонил…

Парень захрипел, закашлялся. Кровь выступила на губах. Я поднесла ему флягу, и он жадно прильнул к ней, почти всю воду проливая мимо.

Парнишка чуть старше, чем я… Но поймать меня и выпытать, где Рейка — это была работа, за которую он взялся. Мало ли у него было на то причин? Деньги край до чего нужны, все крутятся как могут, время такое, жизнь такая… Какая мне разница?

— П-помоги… — прошелестел он.

Я быстро выстрелила парнишке в лоб, поморщившись от отдачи. Помогла, чем смогла.

Села на «Рысь» и неспешно поехала к воротам: меньше всего мне хотелось случайно догнать беглецов, эта встреча доставила бы мне ничуть не больше радости, чем им. Краем глаза приметила темное пятно на парковке… тело. Еще один раненый наемник? Нет. На нем ватник, а маги все были одеты с претензией…

Это тот самый седоусый охранник, которому я велела уходить с завода. Кажется, он пытался последовать моему совету, почти дошел до своего старенького «Солонца».

Я остановила «Рысь» и спешилась. Дядьку походя прикончили ледяным шаром, на волосах и ресницах застыл иней. Но… зачем? У него даже пистолета не было, а хоть бы и был — пули немного стоят против эфирных щитов. Что он мог сделать отряду боевых магов? Строго запретить входить на закрытую территорию? Вызвать милиционера Ежова, чтобы тот выписал штраф за неправильную парковку? Для чего понадобилось убивать беспомощного и беззащитного цивильного?

Я провела ладонью по лицу мертвеца, закрывая глаза. На его пальце блеснуло золотое обручальное кольцо. Кто-то в земщине не дождется со смены отца и мужа…

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Магов, по большому счету, не жалко никаких, мы владеем силой и должны за это отвечать. Хотя магами не рождаются, первая инициация происходит в раннем подростковом возрасте: у аристократов и их потомков — почти всегда, у ребят из земщины — исчезающе редко, в среднем у одного на шесть-семь сотен. С этого момента маг считается пустоцветом, хотя лет до двадцати пяти это условный статус — до этого возраста может произойти инициация второго порядка, которая делает пустоцвета полным магом. Такое случается примерно с пятой часть — четвертью пустоцветов и только в момент предельного нервного и эмоционального напряжения. Но даже те, с кем инициация второго порядка не произошла, сильнее цивильных примерно настолько же, насколько полные маги сильнее их самих. И даже пустоцветы, даже земского происхождения, становятся элитой Государства и получают колоссальные возможности выстроить свою жизнь. Надо приложить много усилий, чтоб эти возможности профукать.

А цивильным не достается от мироздания никаких удивительных сил и талантов. Им приходится всего в жизни добиваться самим… или, как бывает куда чаще, ничего особенного не добиваться. Поэтому когда маг поднимает руку на цивильного, который ничем ему не угрожает — это всегда подлость, словно ребенка обидеть…

Мне вдруг пришло в голову, что сейчас я не вижу целей за рамками истребления рода Мезенцевых, но ведь если нам это удастся, то Рейка станет владетельницей не только нашей Пинеги, но и Мезени. Про Пинегу, ее проблемы и возможности мы все в общих чертах понимаем, отец готовил Рейку себе в преемницы, ну и я все время была на подхвате. А Мезень больше Пинеги в шесть раз, там множество поселений, производств и разработок, о которых мы не знаем ни черта. И не в том дело, что мы упустим какую-то прибыль. Вообще не в деньгах счастье, нас с Рейкой я могу и собственным трудом прокормить, в организации тех же сталкерских баз я неплохо шарю. Но ведь предприятия во владениях обеспечивают тысячи рабочих мест для цивильных, и если мы облажаемся с управлением, все они останутся без куска хлеба…

Так, что-то я уже рыдаю над шкурой неубитого медведя! Стресс и эфирное истощение сказываются, не иначе. Сейчас есть более срочные задачи. Для начала надо найти и вытащить трекер, подсунутый в «Рысь» Финкелем. И предупредить старину Гольдфагена, что на базе у него завелась крыса. Удачно, что Рейка научила меня пользоваться этими странными земскими телефонами, которые почему-то называются автоматами, и выдала горсть пластиковых жетонов. Кажется, тут есть городок совсем рядом…

А у Гольдфагена теперь нет выхода, кроме как всесторонне помогать мне, потому что Мезенцев ему спуску не даст. Что ж, это повысит старому контрабандисту мотивацию достать мне негаторы. Ну и все прочее по списку.

Хорошо, что у бородатого пройдохи склад в Кузомени — не единственный…

Я в пятый за сегодня раз глубоко вдохнула, выдохнула и сконцентрировалась на нейроинженерном упражнении из тетради мастера Олави. Для цивильного это была просто схема нервной системы брюшной полости человека, но маг, даже и пустоцвет, мог нащупать поверх нее изображение эфирных каналов. Это упражнение воспроизводило последовательность действий при операции, позволяющей контролировать работу надпочечников. Человек с такой модификацией смог бы резко усиливать свой организм или подавлять страх.

Схема давала обратную связь: если упражнение выполнялось успешно, загорался зеленый огонек, если виртуальная операция заканчивалась провалом — красный. Я убила своего воображаемого пациента уже раз двадцать, но упорно продолжала издевательства.

Нейроинженерия вообще удивительная штука, она позволяет проделывать с организмом разумного все, что угодно. Например, тех парней на заводе я могла бы заставить хоть перепутать руки с ногами, хоть выплескивать мочу вместо эфира, хоть ментально провалиться в трехлетний возраст. Правда, только если бы они любезно согласились обождать семь лет, которые нужны мне для завершения обучения, и еще месяца три, которые профессиональный нейроинженер тратит на подготовку такого плана вмешательства.

Это сложная специальность, анатомию и физиологию нужно знать на уровне врача, физику — на уровне инженера, а эфиром оперировать — на уровне доцента Ученой Стражи. А вот что как раз лишнее, так это резерв мага второго порядка. Профессия требует безупречной аккуратности, а не мощи.

Так что упражнения по нейрофизиологии сейчас — занятие со всех точек зрения бессмысленное. Зато они помогают убить время и успокоиться.

Потому что хуже нет, чем ждать да догонять, а в данный момент мы именно ждали. Ждали, когда Гольдфаген привезет заказанное мною оружие. Ждали, когда табор Караша выйдет из аномалии. Ждали, когда небо нам улыбнется.

Когда проснется Государь — уже не ждали. Кажется, старый чудак окончательно бросил тех, кто уповал на его защиту, на произвол судьбы. Ладно, мы сами за себя постоим, только чур потом не жалуйтесь…

По всему выходило, что комната-шкаф — самое безопасное для нас место. Рейка сняла ее на вокзале, причем непосредственно у хозяйки, без посредников. Мезенцев в тот день захватывал власть во владениях и не мог выделить людей контролировать земщину. А как только мы съедем, хозяйка отправится на вокзал за новыми жильцами, и там уже кто-нибудь может задать ей вопросы… Так что я сочла за лучшее смириться пока и с жизнью в шкафу, и с веселеньким ковром на стене, и с необходимостью делить с сестрой странную постель в форме открытой книги. Почему-то эта штука называется диваном, хотя выполняет функцию кровати. Вот у нас во владениях все просто и скучно — на кроватях спят, на диванах сидят. А земщина… это невозможно понять, это можно только выучить.

Вообще, Архангельск — портовый город, и затеряться в нем нетрудно. Каждый день тысячи разумных со всей страны приезжали сюда в надежде на заработок. В юридиках (так называют наследственные земли аристократов в большей части Государства, «владения» это — наша северная специфика) повсюду сейчас творился кровавый бардак. Беженцев оттуда хватало: и крепостных, и вольных, и даже невезучих дворян вроде нас, поэтому непривычные к земским реалиям приезжие никого не удивляли. Поди разыщи в этом столпотворении двух девиц! Но мы с Рейкой выходили из дома в кепках, бросающих тень на лицо, и только до телефонов-автоматов и обратно, причем пользовались всегда разными, в других районах. Даже за продуктами отправляли Гришку, который был только рад заработать несколько медных денег. Его мать так и не получила назад свое место на Емельяновском металлургическом заводе — и даже не из-за того разгрома, который я там учинила, предприятие было закрыто раньше. На другую службу она устроиться не могла, как ни старалась. Семья перебивалась с хлеба на квас, дожидаясь, когда отец Гришки вернется из рейса с жалованьем.

Я попыталась сосредоточиться на упражнении, но тут заворочалась моя собственная брюшная полость. Сегодня, как всегда некстати, начались месячные. Репродуктивная фабрика, которую я таскаю в себе с рождения, с негодованием сообщала, что очередной производственный цикл завершен вхолостую.

— Да помню, помню я свое биологическое предназначение! — раздраженно сказала я собственному организму, вернее, создавшей его матери-природе. — Как только, так сразу запрыгну на какого-нибудь мощного самца и нарожаю выводок детишек. Только можно я сначала собственную жизнь спасу, ладненько? Элементарно же: не выживу я — не выживет и потомство! Хотя, кстати, мать-природа, сисек и задницы ты могла бы мне отмерить и пощедрее, а то приходится выделяться бодрым и жизнерадостным нравом! А это такое себе конкурентное преимущество…

Мать-природа не вняла моим упрекам и наградила уклоняющуюся от продолжения рода половозрелую самку очередным спазмом. Смешная, конечно, штука — родиться женщиной. Считается, что мы зависим от гормонов, и это истинная правда: в овуляцию хочется быть для всех самой милой, а в ПМС — убивать людей и пожирать шоколадки, ну или наоборот, тут уж как фишка ляжет. Вот только ты можешь соотнести все эти состояния с календарем и понять, откуда что берется. А ведь мужчины зависят от гормонов точно так же, только не рефлексируют этого, потому принимают побочные эффекты деятельности эндокринной системы за подлинные чувства, убеждения или духовный опыт. У нас, девок, все-таки побольше шансов научиться разделять эмоции и разум.

Вошла, неловко открыв дверь плечом, Рейка с двумя тарелками в руках. Она каким-то непостижимым образом наловчилась готовить в чулане, который здесь гордо именуется кухней, очень приличную еду. Сегодня у нас на обед свиные отбивные, жареная картошка и салат из помидоров и огурцов. После Рейкиной обработки земские продукты оказываются вполне съедобными.

— Неужели в институте благородных девиц учат готовить вот прям руками? — спросила я с набитым ртом.

— Чему там только не учат, — улыбнулась Рейка. — Ты курса не окончила и не знаешь, что институт благородных девиц — это не только этикет и вышивание крестиком. Хотя вышивать, кстати, тоже учат. И шить. И даже штопать — например, штопать рваные раны. Или носки — на случай, если муж попадется бедный или станет все спускать на любовницу.

— Хм, как-то вот да, не мое это. Но ты молодчинка. Как бы я тут без тебя…

Я осеклась. Я же, наоборот, уговариваю Рейку уехать! Каждый Морготов день уговариваю. Безуспешно.

Хотя, если честно, без Рейки было бы гораздо труднее получать информацию о том, что творится во владениях. Я прикупила на рынке древний, как говно мамонта, смартфон без симки и с грехом пополам подрубилась к Сети — в земщине она очень медленная, и куча контента недоступна. Писать я с этого устройства ничего не рискнула, только читала — к кое-каким новостям пробиться удалось. Кроме того, звонила с автомата нескольким надежным знакомцам. Но у Рейки было куда больше связей, причем именно в среде владетелей и их окружения, так что главным источником информации стала она.

Ночь, в которую погиб наш отец, в народе прозвали «мезенским пиром» — видимо, с отсылкой к легенде о пирогах. Наемники Мезенцева напали на почти дюжину соседских владений. Вытащили людей из постелей, покрушили дома, попугали, слегка — не насмерть — порезали, где-то кого-то избили от души. Каждому из малых владетелей было сделано предложение, от которого невозможно отказаться — и все, скрепя сердце, отдали супостатам лучшие куски. У нас на Севере народ прагматичный, привыкший выживать в суровых условиях. Всякие героические позы здесь популярностью не пользуются.

Однако с четким намерением убивать с порога наемники Мезенцева явились только в Пинегу — для острастки остальным, ну и чтобы присвоить наши богатства. Пинега — самое прибыльное из малых владений Севера и при том почти не защищенное. Его и планировалось прибрать к рукам полностью. Похоже, главными ценностями были мастерские и Рейка: если бы Мезенцев женил на ней кого-то из своих сыновей, то после ее смерти получил бы доступ к нашим счетам. Что же, ни Рейки, ни мастерских ему не досталось. Однако прочие наши производства и, что самое неприятное, усадьба со всем содержимым, включая личные вещи и документы отца, сейчас под его контролем.

— Гайка, ты уверена, что мы должны брать это все на себя? — робко спросила Рейка. — Ведь когда проснется Государь…

— Если проснется Государь. А впрочем, не суть важно, не этот — так другой нарисуется, драчка за власть одинакова и в столицах, и в наших пердях… Вот только не думаешь же ты, что у Государя, старого или нового, не найдется дел поинтереснее, чем вытирать сопельки обездоленным сироткам? Нет, на словах нас, конечно, пожалеют. Может, выдадут декоративные должности при дворе, или мужей, или еще какой-нибудь приз для проигравших. Но наши земли Государь возвращать нам не станет.

— Почему? Разве не таков его долг?

Жаль разбивать девичьи иллюзии, но я-то не на институтских курсах узнавала жизнь, а катаясь по базам перекупщиков.

— Ну Рейка, сама-то прикинь, что Государя прежде всего волнует? Думаешь, восстановление попранной справедливости и законные права владетелей? Да в гробу он все это видал. Государю от регионов нужны две вещи: лояльность населения и прибыль. Чтобы лес, рыба, ингредиенты и артефакты вроде наших продолжали поступать в экономику страны. И чтобы людишки совсем уж не одичали и массово жрать друг друга не принялись, а то тут и до бунта недалеко, а на все регионы разом никакой менталистики не напасешься. Все прочее — разговоры в пользу бедных! Способен Мезенцев государев запрос обеспечить? Думаю, в общих чертах — да. Ну, разве что с мануфактурой мы его здорово подставили, мастера теперь не вернутся, так что с поставками ко двору оптики облом. Но будем честны, это не главная статья доходов. А за учиненные беззакония на Мезенцева можно будет штрафные санкции какие-нибудь наложить — все на пользу казне. Вот так просто.

— Я поняла, поняла… Послушай, но есть же кое-кто и поближе Государя, кто… не в такой степени спит. Может, стоит обратиться за помощью к Лешуконскому? У него богатые древние земли, и сам он — сильнейший из магов Севера. Неужели он не сможет покарать Мезенцева за нападение на соседей?

От одного упоминания Лешуконского в комнате будто бы стало прохладно. Говорят, его сила подпитывается вечной мерзлотой. Или сам Лешуконский между делом подпитывает вечную мерзлоту. В общем, они… одной природы. Это древний род невероятного какого-то могущества, которое, по счастью для всех, Лешуконские применяют в основном на своей удаленной от всего территории.

— Хах, конечно, Лешуконскому-то Мезенцев на один зуб! Но тут как в том анекдоте, есть нюанс…

— В каком анекдоте?

— Да все же знают! Подходит ротмистр Розен к князю Воронцову и спрашивает — «А что такое нюанс?» Воронцов ему — «Это, Петенька, сложный вопрос, на словах не объяснить, нужен эмпирической опыт». У-упс… — Тут до меня дошло, куда ведет этот анекдот, и я поперхнулась на полуслове… — Извини, подавилась, кажется…

Рейка глянула на меня с подозрением, но благоразумно решила не развивать тему.

— В общем, нюанс в том, что это тебя растили в понимании, что сильный — это тот, кто защищает слабых. Как бы должен им, потому что сильнее. А для Лешуконского все наоборот — слабые должны сильному уже просто потому, что слабее. Так что если мы, такие красивые и беспомощные, к нему заявимся, в самом лучшем случае он нас просто проигнорирует. Но я бы особо на это не надеялась. Куда вероятнее, Лешуконский приморозит нас, перевяжет ленточкой и отошлет Мезенцеву с наилучшими пожеланиями. Потому что мы сейчас ничего не стоим, Рейка, а никто не упустит возможность сделать подарок, ценный для одариваемого, если ему самому это ничего не стоит. Но и это еще не худший расклад. Куда страшнее, если Лешуконский действительно захочет вмешаться в наши дела…

Рейка слушала, не перебивая, только теребила тонкими пальцами край свитера. Потом медленно склонила голову набок:

— А ты не думаешь, что он может быть уже замешан во всех этих делах?

— Твою ж Галадриэль, только не это! Но повлиять на это мы никак не можем, даже проверить гипотезу не можем — так какой смысл ломать голову? Будем просто надеяться, что Лешуконский слился с вечной мерзлотой и не вылезет оттуда на наш милый маленький передел собственности. Или, по крайне мере, никак не помешает нам перебить Мезенцевых… — Я помолчала, глядя в ковер. — А там хоть трава не расти. Нет, если мы себе не вернем свое, никто нам его не вернет.

— И ты хочешь действовать с помощью черных уруков?

— Да. Я все обдумала — у нас нет других вариантов. Наемные маги… Знаешь, то, что я уложила в штабеля два отряда — это не так чтобы показатель моей сверхсилы и гениальности. Как бы мне ни хотелось думать иначе. Дело в том, что говно это были, а не отряды. Разболтанные, несработанные, каждый заботился о своей шкуре прежде всего… Вот свежииницированный маг почти без опыта их и раскидал. Нам такие не нужны. Да, если честно, у нас и таких-то нет. Собирать реально толковых людей нет времени, ты же видела, меня на первом же выезде во владения засекли… Значит, будем работать с тем, что есть. А есть у нас уруки.

— Расскажи мне о них. Ты против, я знаю, но я точно решила, что поеду к оркам с тобой.

— Ну что ты будешь делать… Для начала — забудь слово «орки». Они себя так не называют. «Орк» — это земское ругательство, сказки про злых монстров, которые жрут младенцев. А они — черные уруки. Урук-хай, если по-старому. На их языке это значит «народ воинов».

— А почему тогда все говорят «орки»? — Рейка нахмурилась.

— Да потому, что большинству плевать, как уруки себя называют! — я рубанула воздух ладонью. — К ним даже в сервитутах, где они всех защищают от Хтони, относятся как к тварям второго сорта.

— А какие они на самом деле?

— Да простые они. — Я задумалась, подбирая слова. — Понимаешь, у нас, у людей, все сложно. Мы хитрим, играем в политику, улыбаемся в лицо, а за спиной нож точим. Врем всем, начиная с самих себя. А у уруков все просто. Если ты враг — убьют. Если друг — за тебя порвут любого. Если дал слово — держи. Если предал — умри. Не надо гадать, что у них на уме. У них на уме всегда одно и то же: славно подраться и захватить хорошую добычу. Забавы у них незатейливые вроде драки стенка на стенку или состязания, кто дальше харкнет и кто громче пернет. И, как бы это сказать, представления о приватности… довольно размытые. — Я с тревогой покосилась на Рейку, но на ее лице сохранялось выражение вежливого интереса. — Надеюсь, ты уже знаешь, откуда берутся дети, потому что если нет, то сразу узнаешь. Нет-нет, к тебе уруки не полезут, они вообще не навязчивые, но между собой… что естественно, то не безобразно. Но знаешь, что самое странное? Уруки никогда ничего не боятся. Просто не умеют.

— Но как это обосновано с точки зрения биологи? Как они выживают?

— Да так… — Я неопределенно повела рукой. — Не особенно, будем честны, выживают. Шатаются где-то по пустошам. В большинстве цивилизованных стран уруков отстреливают, как диких зверей. Государство Российское тут очень прогрессивно, оно дозволяет урукам селиться в сервитутах и даже в некоторых юридиках вроде нашей, где аномалий много. Потому как против Хтони лучше урук-хай нет никого. Но огнестрел им запрещен и у нас, урука четвертуют за одно прикосновение к стволу.

— И как же ты собираешься их вооружать?

— Да очень просто. Возьму и вооружу. Запрет положен Государством, а нет Государя — нет Государства.

— А уруки согласятся нарушить запрет и взять в руки огнестрельное оружие?

Я снова пожала плечами:

— Не предложим — не узнаем.

— Иногда мне кажется, что ты совсем как урук. Тоже… ничего не боишься.

— О нет, милая моя, я не такая. Я дико боюсь, до усрачки прям. Двух вещей, на самом деле. Во-первых, что с тобой случится что-нибудь. Во-вторых… это уже сложнее… я боюсь, что мы не сможем отомстить за то, что эти мрази с нами сделали, понимаешь? Тогда мы на всю жизнь останемся… проигравшими. Терпилами. Мы признаем, что с нами так можно — можно ворваться в наш дом, убить нашего отца, забрать то, что наш род выстраивал веками… Что мы это позволили, что мы никак не наказали тех, кто сделал это с нами. Мы можем сбежать на край света, где нас никто не знает, но то, что случилось, оно въестся в нас, понимаешь? Мы никогда от этого не отмоемся, и все сразу будут понимать на каком-то уровне, что мы слабые, что мы жертвы, что с нами можно как угодно. Я дико этого боюсь. И не допущу ни за что.

— Я понимаю. Гайка, я же не дура, я понимаю все.

Рейка встала и принялась собирать грязные тарелки.

«А ты спросила сестру, хочет ли она мстить?», говорил Гольдфаген. На самом деле нет, я не спрашивала. Предлагала ей быть в этом со мной — или уехать.

— Рейка, постой. А ты, ты сама… чего ты хотела бы?

— В смысле — чего я бы хотела? — Она замерла с тарелками в руках, удивленно глядя на меня.

— Ну, как бы ты действовала в этой ситуации, если бы сама принимала решения?

— Не знаю. — Рейка опустила глаза. — Я же не ты, я не принимала никогда никаких… решений. — Она помолчала, потом подняла голову: — Для меня главное — семья, понимаешь? И теперь ты — вся семья, которая у меня есть. Я хочу… быть рядом, быть нужной, прикрывать тебе спину.

— Я верну тебе Пинегу. — Я сжала пальцы сестры. — И Мезень тоже будет твоя. Может, тебе и не нужна Мезень, но у нас нет вариантов, кроме как перебить всех ее владетелей, а это автоматически означает захват владения.

— А как ты думаешь, Гайка, о чем отец говорил перед тем, как… — Рейка передернула плечами, — перед тем, как они пришли? Он еще сказал, «на это почти нет времени», но собирался что-то нам сообщить.

— Кто знает… Может, в бумагах его что-то осталось. Но пока мы Мезенцевых не перебьем, не доберемся до тех бумаг. Ладно, давай-ка спать, вдруг завтра будут новости…

— Надо сперва посуду помыть.

— Давай побросаю в кухонную систему. — Я потянулась, собираясь встать.

— Здесь нет кухонной системы. Посуду моют вручную, под потоком воды из крана, с помощью губки и моющего средства.

— Ах Моргот, земщина, каменный век… Сиди, я помою все. Две бригады боевых магов перебила — и с мытьем посуды управлюсь как-нибудь.

«Рысь» еще не успела остыть, а уруки уже поперли из леса. Земля подрагивала от топота тяжеленных ног. Потом долетели гортанные голоса, перекрывающие друг друга:

— Братва, гля, кто приехамши!

— Гайка! Это же наша Гайка! Дарова, ублюдок!

— А я тте говорил, явилась — не запылилась! А ты вопил — пропала Пинега, грохнули Гайку! Да наша боевая сопля сама кого хошь грохнет! Съел, ублюдок?

Ублюдок — это у урук-хай может быть и дружеским обращением, почти ласковым.

— А что это с Гайкой за дамочка? Эй, как тебя, чего жмешься?

Рейка благоразумно осталась на заднем сидении «Рыси», таращась на толпу орков с выражением вежливого ужаса. Я тоже не успела даже слезть с мотоцикла — меня сграбастали, сдернули с сиденья и потащили в толпу. Куча здоровенных рук хлопала по плечам, трепала по голове, вдавливала в пластины доспехов, тискала так, что ребра хрустели. Почти перевернули вверх тормашками, а кто-то от избытка чувств смачно лизнул мое ухо. Я старалась не отставать, щедро раздавая тумаки направо и налево — урукам они все равно что поцелуйчики в щечку.

— Эй, чего худая такая? — высунулась чья-то рожа с рваным ухом. — Совсем не жрешь там, у людей?

— Слышь, а чо за хрень у вас в Пинеге стряслась? — подхватил урук с седой косой и глубоким шрамом через все лицо. — Правда, что старика твоего грохнули? Война теперь с Мезенью?

— Не все новости сразу! — я все-таки вывернулась, попыталась отдышаться. — Дайте хоть до лагеря дойти!

— Дойти она хочет, — хмыкнул здоровенный детина с татуировками на могучих бицепсах. — А обняться-ять? Почитай, год не виделись! Забыла, как из трясины меня вытаскивала? Я тогда думал — все, хана. А эта мелкотравчатая — прыг в болото и давай меня, дурака, откапывать!

— Помню, Лом, — улыбнулась я. — Ты тогда еще обещал мне ящик авалонского вискаря.

— Обещал? — детина почесал затылок. — Ну, значит, будет. Сегодня же и будет!

— Бубхош глоб! — восхищенно выдохнул кто-то в толпе. — Она еще и Лома вытащила?

— Гайка, а сломай что-нибудь, а! — молодая девчонка протянула коробочку радиоприемника. — Вот эту штуку можешь сломать? Чтоб заискрило!

— Попозже, ага.

Уруки — единственные живые создания на Тверди, которым в самом деле нравится мой бесполезный дар. Постоянно просят сломать что-нибудь со спецэффектами, даже собственные, нужные им вещи — лишь бы получилось по красоте.

— А это чо за дамочка с тобой? — вдруг спросил кто-то, и толпа притихла.

Я обернулась. Рейка стояла у «Рыси», бледная, спина прямая, руки вдоль тела. На нее смотрели две дюжины пар желтых глаз.

— Это моя сестра, — сказала я громко. — Рейка. Она со мной.

Тишина стала абсолютной. Даже комары, кажется, притихли.

— Сестра? — переспросила здоровенная тетка с татуировками. — Та самая? Которая… ну… наследница?

— Которая наследница, — спокойно подтвердила Рейка. Голос не дрогнул. — Здравствуйте.

Уруки переглянулись. Кто-то шумно почесался, кто-то крякнул. Старик с седой косой шагнул вперед и уставился на Рейку в упор.

— Худая, — констатировал он, задумчиво почесывая башку мечом. — Белая. Болела, что ли?

— Пигментация, — ответила Рейка.

— Чего?

— Цвет кожи такой. Я от природы бледная.

Уруки глубокомысленно покивали. Как отнестись к Рейке, они еще не решили, но природу завсегда уважали.

Я несколько рисковала, когда привезла сюда сестру. Уруки чужаков недолюбливали и держали на дистанции — или, если с дистанцией не складывалось, разматывали им кишки по деревьям. Я-то стала для них своей после того, как два сезона организовывала табору снабжение и базу отдыха. Меня привыкли воспринимать как часть местного пейзажа.

Мы направились к лагерю. Татуированная тетка объясняла молодняку, первый год выехавшему с табором:

— Раньше-то мы под Пинегой стояли. Старикан тамошний базу держал, толковый был дед, жаль, грохнули его в разборках каких-то давеча. Хабар по честной цене скупал, с харчем и техникой напряга не было при нем. Гайка — дочка евонная, с нами ездила еще. Но она ублюдок, юридику не наследует. Так что теперь или новую базу искать, или… а, пусть Караш решает. Он — вождь, вот нехай у него и болит башка.

Мда, а ведь в этот табор отец отправлял меня за помощью. Я поехала, но сомневалась в двух вещах. Во-первых, что вообще найду лагерь уруков Караша — собственно, и не нашла, они были на промысле. Но вдобавок я не была уверена, что уруки согласятся нас защищать.

Вообще-то, черным урукам нормально за оплату выступить наемниками на любой стороне, лишь бы можно было весело размотать кишки по округе — свои или чужие, но лучше все-таки чужие. Но это работает в сервитутах с их бесконечными бандитскими разборками, на которые Государство всегда смотрело сквозь пальца. Драки за власть в юридиках — совершенно другой уровень: у магнатов и магия, и арсеналы на порядок серьезнее. Вдобавок Караш и его предшественники долго приучали свой табор жить честным сталкерством, а не истреблением разумных за малый прайс. Ну, в основном честным сталкерством… отвлекаясь на истребление разумных не постоянно и только за действительно хороший прайс.

А потом, уруки в Государстве Российском свято блюли запрет на огнестрел. Государство считало их слишком опасными, непредсказуемыми и физически сильными. Дать им в руки огнестрельное оружие — значит создать угрозу, с которой даже Государевой опричнине будет непросто справиться. Закон ограничивал боевой потенциал черных уруков, оставив им только традиционное холодное оружие.

Вот только закона больше нет — по крайней мере, на Севере.

Большей проблемой может стать то, что сами уруки считали огнестрел оружием трусов. Каждый чуть не с рождения носил при себе личный меч, который называется кард. Да-да, воины в доспехах и с мечами — это в стране, владеющей, помимо прочего, ядерным оружием. Для охоты на тварей в аномалиях и мелких бандитских стычек в сервитутах этого хватает. Но имение Мезенцева надежно защищено как магией, так и пулеметами. Я не поведу уруков на верную смерть — мне нужны не красивые жесты, а эффективная военная операция.

Мы подошли к выстроенным полукругом разномастным, видавшим виды фургонам. Один — грузовик с будкой, разрисованной черепами и рунами. Другой — обшитый броней пассажирский автобус. Третий — и вовсе кадавр, сваренный из трех разных машин.

Рядом стояла россыпь мотоциклов — низких, широких, сбитых на совесть. Тяжелые «дорожники» с колясками, обваренными бронелистами, чопперы из водопроводных труб и двигателей от списанных вездеходов, но больше всего эндуро, заваренных заплатками так, что заводскую раму уже не разглядеть. Колеса с глубоким протектором, кофры из толстого металла, фары, примотанные к рулю изолентой и проволокой. Эта техника должна вывозить хабар и здоровенные уручьи туши, не вязнуть в болотах и выживать в Хтони, а не собирать восхищенные и завистливые взгляды на городских улицах. Взрослый урук без собственноручно собранного байка… где-то, по слухам, такие водятся, но я ни разу не встречала.

По идее, среди уруков не должно быть техномагов, эта раса вообще не имеет способностей к классической магии, только к шаманизму и татау — искусству магических татуировок. Но каждый раз, разглядывая эти драндулеты, я сомневалась, что здесь обошлось одной только цивильной физикой…

Между фургонами были натянуты веревки, на которых сушились шкуры, замасленные тряпки, а заодно — майки, джинсы и чей-то необъятного размера лифчик. Если подвесить его к дереву, вышел бы для нас с Рейкой отличный парный гамак.

Чуть дальше, под навесом из брезента и шкур, располагалась походная мастерская: генератор, сварочный аппарат, точильные станки. Сейчас там искрило вовсю: средних лет урук в прожженной куртке приваривал к дверце фургона дополнительный лист металла.

Вокруг костров сидели уруки. Кто на чурбаках, кто на ящиках из-под консервов, а кто просто на земле, подстелив шкуры. Парень с высоким гребнем чистил кард, одновременно слушая что-то в наушнике, подключенном к древнему дисковому плееру. В отдалении репетировала, энергично потрясая патлами, музыкальная группа. Молодая деваха наяривала на электрогитаре, сваренной из ржавой арматуры и погнутых цепей, с черепом неизвестного зверя вместо корпуса. По счастью, ветер дул в другую сторону, потому что орк-металл в живом исполнении — штука специфическая, на любителя. Впрочем, если знаешь, что это именно музыка, можно угадать ритм и мелодию; так-то больше смахивает на звуковой фон борделя, совмещенного с пыточным подвалом.

Замаячила палатка Караша. Это был не какой-нибудь архаичный шатер из шкур, окруженный черепами на палках — Караш показухи не любил. Он жил и работал в просторной палатке из композитного материала на титановом каркасе, оснащенной солнечными панелями и графеновыми аккумуляторами. Полагаю, она была честно украдена с какого-нибудь опричного склада.

Плохо, что уруки интуитивно считывали эмоции, потому что я, конечно, в напряжении. Разговор предстоял трудный. Уруки — ребята простые, но это не значит, что с ними просто договориться, особенно в вопросах, связанных с командованием и властью.

Вообще-то, у значительной части орков Государства Российского есть кто-то вроде вождя. Зовут его Бабай Сархан, что, кажется, на русский примерно переводится как Стремный Ублюдок — только не вздумайте повторить это при уруках! Он вылез из ниоткуда лет десять назад и сплотил разрозненные банды в крепкий конгломерат, называемый Ордой. А теперь — настоящий князь, серьезно, Государь пожаловал ему этот титул. Мыслит Бабай далеко за рамками «весело размотать кишки по деревьям», Орда — это и сталкерские артели, и разветвленные производства, и образовательные учреждения, и даже сеть предприятий общественного питания. Все это настолько стабильно, насколько у орков вообще что-нибудь может быть стабильным.

Вот только, хотя уруки никогда не оспаривают авторитет Бабая вслух, хватает тех, кому с ним не по пути. Табор Караша не конфликтует с Ордой, однако совершенно от нее автономен как в хозяйственном отношении, так и в политическом. Поэтому, собственно, и кормится у нас на Севере. Здесь не самые богатые на хабар аномалии, зато в наши перди интересы Орды не простираются. Отец когда-то договорился с предшественником Караша о том, что Пинежская хтонь эксклюзивно отдается в разработку этому табору. Взамен мы получаем четверть собранного хабара. Такой расклад всех устраивает — урожайных мест не так уж много, и сталкеры не любят толкаться локтями с другими артелями.

Будь табор Караша частью Орды, мне пришлось бы идти на поклон к самому Бабаю, который, естественно, послал бы нас нахрен — больно ему надо собирать в чужом пиру похмелье. А с Карашем шансы договориться были — его интересы плотно завязаны на аномалии Севера. Хотя, прямо скажем, это небольшие шансы. Карашу тоже как будто проще отсидеться в стороне, пока владетели перекраивают границы юридик.

Но мне просто не у кого больше искать помощи.

Караш вышел из палатки нам навстречу. Расплылся в улыбке, схватил меня своими здоровенными граблями, поднял в воздух, подбросил над головой:

— Гайка, сикозявка! Круто, что ты жива! Только чего такая мелкая? Ты вырастешь вообще когда-нибудь?

— Я уже вы… вы… выр-росла! — трудно говорить, когда тебя подбрасывают в воздух, как мячик для лапты. — Для человеческой женщины я среднего роста!

Рейка отвела глаза. Мда, наверное, смотрится двусмысленно, но я-то знаю, что тут нет ничего такого. Для тех уруков, кто знал меня с детства, я так и осталась пигалицей. Молодняк, те да, время от времени подкатывают яйца. Эти пропитанные тестостероном груды мышц страшные, как моя жизнь, но чертовски привлекательные, что уж там. И в сексуальном плане уруки вполне совместимы с людьми: когда табор отдыхал на базе, одинокие бабы со всей округи съезжались и уходили довольными — уруки не особенно переборчивы и готовы осчастливить любую. Вот только есть же еще и социальный аспект, и культурный… Пару месяцев поездить с табором — одно дело, а встречаться с парнем, который соревнуется с другими в громкости пердежа… ну не мое это. Но проблем не возникало, уруки отлично воспринимали слово «нет», их эго от отказа не ущемлялось, как у многих нежных человеческих мужчин. Уруки знали, что женщин на их век хватит, а потом встречали мать своих детей и остепенялись.

Тут Караш увидел Рейку и от изумления забыл меня поймать — пришлось сгруппироваться в полете, чтоб ухватиться за его могучее плечо и не грохнуться на землю. Я выматерилась сквозь зубы, хотя понять Караша можно: моя сестра — редкостная красотка! Пусть даже сейчас на ней не всегдашние элегантные шмотки, а самые обычные джинсы и спортивная куртка, какие часто носят и в земщине, и во владениях, она и в этой простецкой одежде выглядела настоящей снежной королевой, могущественной и одновременно хрупкой. Лицо фарфоровое, обрамленное пепельно-белыми волосами. Глаза — большие, льдисто-голубые. Нос с тонкой горбинкой придает чертам неуловимо хищное выражение.

— Э-э-э… — изрек вождь табора.

— Здравствуй, Караш, — Рейка сдержанно улыбнулась — словно суровое северное солнце на миг выглянуло из-за туч. — Я о тебе наслышана и рада наконец познакомиться лично.

Я официально представила их друг другу. Караш выглядел смущенным — но ведь и Рейка тоже! Со стороны не видно, но я знаю сеструху как облупленную, потому засекла легкий румянец, выступивший на щеках, и едва заметную дрожь ресниц.

С чего бы это? Караша, как и всех уруков, никак не назовешь красавцем. Тяжелая нижняя челюсть, широкие скулы, нос сломан давно и сросся чуть сдвинутым влево. Кожа темно-серая, с зеленоватым отливом. Лоб низкий, надбровные дуги мощные — глаза прячутся, как звери в норах. Но я-то знаю, что они желтые, в темноте чуть светятся. Караш высок даже по меркам своего народа, широченный в плечах, но без грузности, обычной для перекачанных спортсменов-людей. Двигается с текучей грацией, которая всегда меня в уруках изумляла — при таких габаритах они способны перемещаться молниеносно и совершенно бесшумно.

Для вождя он молод, даже жену себе еще не нашел. У уруков вождем становится не самый мудрый и благоразумный, а тот, кто способен застроить эту толпу тестостероновых самцов и мало уступающих им по агрессивности самок.

Караш жестом пригласил нас проследовать в палатку, указал на покрытые шкурами складные кресла и принялся варить кофе на газовой горелке. Эта мода пришла из Орды, причем приготовление кофе считается самым что ни на есть мужским искусством, женщин к этому таинству не подпускают. Впрочем, это такая дискриминация, против которой вряд ли кто-нибудь станет возражать.

— Я слышал о вашем отце, — Караш протянул нам с Рейкой по крохотной керамической чашечке. — Он был крепким хозяином. И великим мастером. Его ждет достойное место в обители предков.

— Это уж как водится, — подношу чашку ко рту, наслаждаюсь обжигающей горечью на губах. — А тех, кто его убил, ждет достойный вертел в заднице. Только уже в этой жизни. Я за этим прослежу.

Я отчаянно надеялась, что в этом месте Караш скажет что-то вроде «можешь на нас рассчитывать». Но он вообще на меня не посмотрел, вместо этого снова поставил на огонь турку.

Ну да это понятно, всякому своя рубашка ближе к телу.

— Караш, — веско сказала я, — ты на меня смотреть не хочешь, я понимаю. Неудобно тебе. Сколько Хтони вместе истоптали, а теперь я пришла просить за сестру и за себя. Ваш народ не любит, когда вас тянут в чужие разборки

Вождь молчал. Турка на газовой горелке закипала, кофе полз вверх.

— Только давай прикинем, — я принялась загибать пальцы. — Пинега теперь под Мезенцевым. На все наши договоренности ему насрать. У него свои сталкеры, свои барыги, свои проценты. Думаешь, он тебя на промысел допустит? А если допустит — сколько сдерет? Треть? Половину? Вряд ли меньше.

— Ты мне друг, Гайка, — Караш убавил огонь под туркой. — Но аномалий на Тверди много. На наш век хватит. Если бы речь шла о ваших жизнях, я бы не мял сиську. Но твоему старику уже не поможешь. А ты и твоя сестра здесь, живые-здоровые. Хотите — оставайтесь в таборе, под моей защитой. Или мы проводим вас куда скажете. Целых и невредимых. На этом все.

— Все⁈ — я всем телом подскочила на стуле. — Бубхош глоб! В задницу себе засунь такое «все»! Я не могу дышать с этой мразью одним воздухом! Я не могу терпеть, что Мезенцевы едят, и пьют, и срут, и трахаются — когда папа мертв и мы даже не смогли его похоронить! Я буду не я, если не зарою их в сырую землю, плевать, живыми или как! Разве ты не понимаешь этого, Караш?

— Я знаю, как охраняется имение Мезенцева, — сказал Караш. — Там пулеметы. И маги. Я не поведу табор на убой.

— Конечно, не поведешь! С кардами на пулеметы — это и есть на убой. Но мы поступим иначе. У нас будет огнестрельное оружие, «Татариновы» и гранаты! И еще…

— Нет, — отрезал Караш. — Закон есть закон.

— Ты боишься, да⁈

Кофе вскипел, перевалил через край турки, с шипением пролился на огонь и залил горелку. Завоняло гарью. Мерзко зашипел газ.

— Я убил бы любого за такие слова, — медленно проговорил Караш. — На месте. Но ты — старый друг. И женщина в горе. Если уйдешь сейчас — уйдешь живой.

Вот и поговорили. Твою ж Галадриэль!

И тут подала голос Рейка, про которую оба мы благополучно забыли:

— Караш, ты заботишься о своем народе, как и подобает вождю. Ты чтишь закон, потому что знаешь, что без закона не будет порядка. Ты смотришь в будущее. Так взгляни же и в настоящее. Разве есть закон, который дозволяет врываться в чужие владения и захватывать их силой? Разве законно убивать одних владетелей, чтобы забрать их юридики, и запугивать прочих, чтобы они сами отдали лучшие куски?

— Да, Мезенцев нарушил законы, — кивнул Караш. — Но это не значит, что и мы должны.

— Посмотри на вещи иначе, вождь, — льдистые глаза Рейки сверкнули. — Что, если Мезенцев первым понял законы наступившего времени, волчьего времени? Законы, по которым каждому принадлежит то, что он смог взять и удержать? Разве не по этим законам жил некогда и твой народ?

Я незаметно подобрала отвалившуюся челюсть. Моя милая домашняя Рейка умеет говорить так, что вождь уручьего табора слушает, затаив дыхание? Я люблю сестру больше жизни, но даже не подозревала, что ее интересует что-нибудь кроме платьишек, косметики и светских сплетен!

— Даже Бабай Сархан не дает своим воинам огнестрел! — в тоне Караша сквозило напряженное раздумье.

— Ну, во-первых, мы не знаем, что делает Бабай прямо сейчас. Или что он сделает завтра, — Рейка подалась вперед. — А потом, разве Бабай — мерило всего? Мало ли писаных и неписаных законов он нарушил в свое время, чтоб основать Орду? А теперь Бабай стар, дни его свершений ушли в прошлое. Вождь, который первым поймет законы нового времени, превзойдет его. Он возьмет то, что сможет взять.

Пару дней назад Рейка еще ничего не знала об уруках. Не зря, значит, столько копалась в хилой земской Сети…

— Взять то, что смогу взять, — Караш побарабанил пальцами по подлокотнику раскладного кресла. — Пока что ты предлагаешь мне взять для тебя то, что принадлежит тебе. А что получу я?

Я незаметно вытерла со лба пот. Раз дошло до торга — дело в шляпе. Хотя это еще как посмотреть… Табор Караша богат, его можно соблазнить разве что очень крупными суммами.

Но Рейка предлагала другое:

— Исключительное право на добычу в Мезенских аномалиях. Для тебя и всех твоих потомков или преемников.

Все мы на несколько секунд замолчали. Мезенская аномалия раз в пять больше Пинежской — и раз в десять богаче. Там пространства не для одной артели, а для целого конгломерата… И тот, кто будет его возглавлять, станет самым влиятельным артельщиком Севера.

Кажется, мне пора встрять. Вопросами высокой политики пусть занимается Рейка, а торгашество — это мое.

— И вооружение — по два ствола на рыло.

Караш, очарованный Рейкой, нехотя вспомнил и о моем жалком существовании, да и, кстати, о прочих приземленных материях:

— И полмиллиона денег.

— Триста тысяч!

Уруки не знают страха, да и экономической теории они тоже не знают. Но это совершенно не значит, что они лишены прагматизма!

— Четыреста пятьдесят.

— Четыреста, и Рейка тебя поцелует.

— Нет!!! — синхронно выпалили оба.

Я пожала плечами:

— Ну как хотите. Значит, просто четыреста тысяч денег.

— И возмещение расходов на модификацию техники, — быстро добавил Караш. — Оплата вперед.

— Идет.

Если мы проиграем, никакие деньги нам уже не понадобятся.

— Гаечка, у тебе есть идеи, как бы нам раздобыть кофе? — жалобно спросила Рейка.

Вообще-то сестренка молодец, здорово сумела приспособиться к полевым условиям. Не жаловалась на удобства, которые здесь просто расположены на краю лагеря безо всякого намека на выгородку — уруки смутно понимают концепцию приватности. Не морща носик, ела из общего котла — лучше не спрашивать, что туда покрошили, а держать в уме, что поедание мяса разумных среди уруков считается дурным тоном, примерно как у нас ношение сандалий на носок. Наконец, Рейка вполне обжилась в нашей палатке, благо нам выделили обычную туристическую, а не шатер из шкур. Это к лучшему, потому что уруки не особенно хорошо обрабатывают шкуры.

Но вот без утреннего кофе человеку, который почти никогда не выходил из зоны обслуживания домашних искинов, тяжеловато.

Я ответила философским тоном:

— Что поделать, милая, обслуживания тут не предусмотрено. Урук может принести кофе в постель разве что своей женщине. Ну или той женщине, которую хочет видеть своей. А мы с тобой сейчас в гости напросимся к кому-нибудь…

Снаружи палатки донеслись тяжелые приближающиеся шаги, а потом голос Караша:

— Я тут вам кофе принес.

Я подмигнула Рейке, привычно натянула джинсы из положения «лежа на спине» и вылезла навстречу новому дню. Забрала чашечку кофе у Караша, который, едва глянув на меня, продолжил выжидательно смотреть на полог.

— Эй, Караш! — голос часового разрушил идиллию. — К нам тут баба какая-то. На грузовике.

— Баба? — удивился Караш.

— Ну, не баба, а этот, кхазад.

Принять тучного бородатого Гольдфагена за бабу! Своеобразное у уруков видение действительности. Это я думала, уже когда спешила к заросшей грунтовке, на ходу допивая кофе.

Грузовик Гольдфагена — старенький «Иртыш», обшитый листами ржавого металла — выполз из-за сопки. На крыше — пулеметное гнездо, но пулемета не было, только вертлюг сиротливо смотрел в небо.

Кхазад сидел за рулем, вжав голову в плечи, и хмуро зыркал по сторонам. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, развалился человек в камуфляже со скучающим лицом. Надеюсь, инструктор. К последнему созвону с Гольдфагеном я сообразила, что сама только стреляю неплохо, а в групповой тактике не шарю.

— Рудольф Карлович! — я распахнула дверцу кабины. — А я уж боялась, вы передумали.

— Передумал, — буркнул гном, грузно спрыгивая на землю. — Передумал раз десять. Двадцать раз передумал. Но слово есть слово. А слово кхазада… Да и пинегинская оптика — дельная вещь. Рассчитываю…

— Как договаривались. А что с Финкелем?

— С Финкелем все, — отрезал Гольдфаген. — Ты не хочешь знать подробности, я тебя уверяю.

Он не договорил, махнул рукой и зашагал к кузову. Я пошла следом. Для меня кхазад — старый добрый Рудольф Карлович, но я знаю, что контрабандисты сурово расправляются со стукачами.

Из-за фургонов уже высовывались любопытные уручьи морды. Неторопливо подошел Караш:

— Доброе утро, — кивнул он Гольдфагену.

— Добрым оно было, когда я в постели валялся, — проворчал кхазад, откидывая брезент с кузова. — А теперь — рабочее.

В кузове стояли ящики. Много ящиков. Деревянные, с трафаретной маркировкой, от которой у любого земского милиционера случился бы инфаркт. Я запрыгнула внутрь, взяла у гнома монтировку и поддела первую крышку. Внутри, на промасленной бумаге, лежали ровным рядком автоматные стволы. «Татариновы», упакованы по полдюжины… двадцать пять ящиков, как и заказано. Рядом — цинки с патронами.

— Красота-то какая, — выдохнула я. — А мой особый заказ?..

— Обижаешь! В кабине. Два!

Я кивнула. Два армейских негатора — это меньше, чем хотелось бы, но все-таки на два больше, чем ноль.

Сзади послышался тяжелый топот — подвалили любопытные.

— Бубхош глоб! — заорал кто-то. — Это чо еще за хрень?

— Гайка, это нам? — взвизгнула девица, та самая, что просила меня сломать радиоприемник. — Взаправду нам?

— Взаправду, — я извлекла автомат, передернула затвор. — Если научитесь пользоваться.

Уруки облепили грузовик со всех сторон. Желтые глаза горели восторгом, руки тянулись к ящикам. Кто-то уже стащил магазин и пробовал его на зуб, кто-то вертел в руках гранату, разглядывая ее, будто это экзотический фрукт.

— Порохом пахнет, — глубокомысленно изрек старый урук со шрамом через все лицо. — Хороший запах, приятный.

И тут раздался звук плевка.

Он был негромким, но его услышали все. Толпа расступилась, пропуская Варга.

Этот громила, наверное, лишь чуть обогнал меня по возрасту. Высокий даже по уручьим меркам, плечи — косая сажень, на лице и руках — татау, еще свежие, с чуть воспаленной кожей по краям. Черные волосы заплетены в дреды. Не глядя по сторонам, он подошел к грузовику, взял из ящика автомат, повертел в руках… и с презрительной гримасой бросил обратно.

— Трусливое железо, — голос у Варга был раскатистый, звучный. — Воин смотрит в глаза врагу, а не прячется за версту.

Он развернулся и пошел прочь. Толпа загудела. Я тревожно оглянулась на Караша. Он не мог спустить такого демонстративного неуважения. Все ведь понимали, что автоматы появились здесь по его распоряжению.

— Варг, — голос вождя звучал ровно, даже расслабленно. — А ну-ка вернись.

Тот не в ту же секунду, но остановился.

— Скажи, что ты видишь в этом железе? — Караш шагнул к грузовику, взял тот самый автомат, который Варг швырнул в ящик. — Расскажи нам. Мы послушаем.

Варг медленно, как будто нехотя, повернулся.

— Я вижу хрень для трусов, — ответил он. — Нажать на спуск может любой слабак. А воин должен подойти вплотную. Должен видеть зрачки врага, когда кард входит в плоть.

Оба мужчины рефлекторно заняли позы готовности к драке — подались вперед, напрягли полусогнутые руки, сжали ладони в кулаки. Твою ж Галадриэль, вот только поединка за власть мне сейчас не хватало! Нормальная для уруков смена вождя, но не сейчас же, когда у нас счет шел на часы.

— Это все, конечно, очень возвышенно, — заорала я из кузова. — Вот только враг раньше увидит твои зрачки в прицел снайперской винтовки. Или через камеру дрона. Красивая смерть, Варг. Героическая. Такую ты хочешь? Здесь это запросто тебе устроят, прям как два пальца обоссать!

Он глянул на меня, как на докучливое насекомое, и не снизошел до ответа.

— Ты сейчас заступаешь в караул, верно? — хмуро спросил его Караш.

— Ну да, — ответил Варг.

— Вот и ступай караулить. Остальные — за разгрузку! После будем учиться обращаться с этим…

Он запнулся, забыв слово.

— С огнестрелом, — подсказала я. — С «Татариновыми».

— С татаринами, — проворчал старый урук с седой косой. — Бубхош глоб, язык сломаешь.

Но автомат взял и принялся с любопытством разглядывать.

Первый день тренировок я запомнила надолго.

Инструктора — отставного военного — Гольдфаген нанял в Архангельске. Фамилия у него была Бирюков, а левый глаз — стеклянный, но правым он сверлил уруков так, будто они были не двухметровыми глыбами мышц, а зелеными новобранцами. Обычно люди перед уруками робеют и теряются, но Бирюкова выручал многолетний опыт инструкторской работы. Салаги есть салаги.

— Автомат Татаринова — оружие надежное и простое. С ним справится даже ребенок. Чтобы автомат стал вашим другом, надо соблюдать три правила. Первое — правильно держать. Второе — беречь. Третье — вовремя перезаряжать. Приступили.

Он взял автомат, показал хватку: приклад в плечо, левая рука на цевье, правая на пистолетной рукоятке.

— Попробуйте.

Первый урук, здоровенный детина с вязью татуировок на груди, взял автомат уверенно, но по привычке сжал его так, будто это был кард — хват на грани дробящей силы. Приклад жалобно хрустнул и треснул у горловины.

— Я ж сказал: держать, а не давить, — Бирюков даже бровью не повел. — Следующий.

Второй, постарше, с сединой в дредлоках, взял автомат аккуратно, приноровился. Но его пальцы — толстые, со старыми шрамами — едва пролезли в спусковую скобу, а там и вовсе застряли в ней. Бирюков молча подошел, легким движением высвободил его руку и похлопал по плечу:

— Не спеши. Палец вдоль скобы, пока не надо стрелять. Следующий.

Третий — молодой и быстрый, с горящими желтыми глазами — принял оружие, мгновенно вскинул к плечу, примерился. Все сделал правильно, кроме одного: от усердия он намотал ремень на кулак так, что ткань не выдержала и треснула.

Бирюков вздохнул — в первый раз за этот долгий день:

— Ремонт. И запомните: сила не в том, чтобы все ломать… Продолжаем!

— Бирюков, — не выдержала я часа через два, — насколько вообще все безнадежно?

— Нормально, — ответил он, даже не обернувшись. — Бывало и хуже. Один раз призывники пулемет утопили. Вместе с собой. Эти хоть не тонут.

— Ну да, — вздохнула я. — Тонуть тут негде, водоема нет.

К вечеру, когда сгустилась легкая хмарь, мы устроили учебную тревогу. Идея была простая: уруки сидят у костров с автоматами в обнимку, а я пускаю сигнальную ракету. Они должны занять оборону вокруг лагеря и открыть огонь по заранее расставленным макетам.

Ракета взвилась. Уруки вскочили. Все как один дружно побросали автоматы, выхватили карды и ломанулись в темноту — рубить макеты в капусту.

Я сидела на крыше фургона и мрачно наблюдала истребление невинных мешков с ветками. Подошел Бирюков, его стеклянный глаз поблескивал в отсветах костра.

— Инструктор, — сказала я обреченно. — Ты это видишь?

— Вижу, — кивнул он.

— И что скажешь?

— Скажу, что воины они отличные, — Бирюков почесал затылок. — Реакция молниеносная, ударная группа сработала бы четко — если бы враг был с кардами. А против огнестрела их тактика не годится. Им нужно перестроить мышление. Понять, что теперь война по-другому идет. И это сложнее, чем научиться стрелять.

Я уставилась на него:

— И ты так спокойно об этом говоришь?

Бирюков пожал плечами:

— А чего кипятиться? И не таких учил.

— Да как ты их научишь, если они при первой тревоге автоматы побросали⁈

— Научу, — меланхолично ответил Бирюков. — У меня знаешь какой контингент бывал? Алкоголики, бомжи, уголовники. И тех за три месяца в солдат превращал. А эти… — он кивнул в сторону темноты, где радостно орали уруки, рубящие макеты. — Эти — воины от природы. Рефлексы у них правильные. Привыкнут к стволам — станут живой смертью. Не зря Государь запретил огнестрел этому безумному народу…

Я знала, что ни один нормальный человек за эту работу не взялся бы, но Гольдфаген нашел нам того, кому деньги были нужны до зарезу.

Бирюков достал папиросу, прикурил от тлеющей головешки, затянулся и добавил:

— Через неделю будут стрелять лучше, чем опричные курсанты. Спорим?

— На что?

— На ящик авалонского вискаря.

— Идет.

Как раз отдам тот ящик вискаря, который задолжал мне Лом.

Мы стукнулись локтями. Бирюков даже не улыбнулся, но в живом глазу промелькнуло что-то похожее на азарт.

Я осматривала технику, и с каждой минутой сомнения одолевали все сильнее.

Мотоциклы у уруков были — мое почтение! Низкие, широкие, сбитые на совесть. Двигатели от списанных вездеходов; рамы, заваренные так, что в жизнь не разломаешь; колеса с глубоким протектором, способные вытянуть из любой трясины. Каждый байк был собран вручную, под конкретного хозяина.

Но для штурма укрепленного имения они не годились. Одна пулеметная очередь — и адьес, амигос, как говорят в Арагоне.

Фургонов было три. Один — обшитый броней пассажирский автобус, второй — грузовик с будкой, разрисованной черепами, третий — кадавр, сваренный из трех разных машин, который мог ездить только потому, что уруки, видимо, укрепили его какими-то шаманскими ритуалами.

— Мощные? — спросила я бритого механика в прожженной кожаной куртке. — Тащить броню смогут?

— Эти? — механик гордо погладил капот «кадавра». — Эти чего хошь потащат. У меня там движок от «Таежника», коробка от танка, подвеска усиленная.

Я опустилась на корточки, нашла палку и начала чертить на песке:

— Смотри. Вот это — фургон. Мы обвешиваем его броней — вот тут, тут и тут. Тяжелая броня спереди, легкая по бокам. Здесь — пулеметная турель, на крыше. Здесь — бойницы, чтобы можно было стрелять изнутри. Вопрос: сколько это будет весить?

Механик задумался, шевеля губами.

— Ну… много, — выдал он наконец.

— Гениально. А если мы добавим броню на колеса, чтоб не прострелили резину?

— Еще больше.

— А если поставим второй слой на радиатор?

— Бубхош Глоб, Гайка! — механик взвыл. — Зачем ты такая жестокая?

— Жестокая, — согласилась я. — Потому что без брони соваться под пулеметы — проще сразу самим застрелиться. Но если мы перегрузим твою колымагу, она развалится на полдороге. Или встанет, и мы окажемся великолепной мишенью. Поэтому мы сейчас сядем и посчитаем.

— А считать я не умею, — обиженно сказал механик.

— Зато я умею. Тащи бумагу. Или туалетную бумагу Или бересту. На чем у вас тут можно писать?

Чистой бумаги не нашлось, только старый атлас дорог Русского Севера и потрепанная книжка «В фейерверке страсти» — интересно, и кто это тут балуется таким чтивом? Покопавшись в фургоне, я разыскала постер с весьма скудно одетой рыжей эльфиечкой. Мы расстелили его на капоте эльфиечкой вниз, и я принялась чертить, считать, прикидывать. Механик сначала стоял рядом с независимым видом, но потом втянулся. Уруки — они такие: если видят, что дело интересное, включаются по полной.

К вечеру у нас был план переделки всех трех фургонов.

Второй день тренировок прошел немногим лучше первого, хотя сдержанный оптимизм Бирюкова успокаивал. Рейка нашла себе неожиданное занятие: она бродила вокруг лагеря и собирала цветы, из которых плела венки. Потом взялась за что-то и вовсе странное: достала где-то пачку маленьких пластиковых пакетов и стала наполнять водой из ручья. Что ж, не предается меланхолии — и ладно. Чем бы дитя ни тешилось…

Я заметила, что Варг и несколько молодых уруков к тренировкам Бирюкова не присоединились. Скверно, что сегодня их стало ощутимо больше, чем вчера. Это еще не был прямой мятеж против Караша — свои работы по лагерю они исполняли, у уруков с этим строго. Но обстановка становилась напряженной. Я понимала, что воины табора пойдут в бой с Мезенцевым не за мной, а за своим вождем. А если усомнятся в Караше — просто не пойдут.

Когда уруки шумною толпой вернулись с тренировки, Рейка вышла навстречу им, сжимая в руках три венка, и звонко сказала:

— Урук-хай, давайте играть в игру!

Полсотни пар желтых глаз уставились на Рейку, но она ничуть не смутилась:

— Первое состязание — на меткость. Кто за три выстрела собьет больше шишек с сосен, тот получит этот венок из ромашек и клевера. Второе — на ловкость. Кто первым разберет и соберет автомат, того я награжу венком из васильков и пижмы. А потом, — Рейка подкинула на ладони пакет с водой, — мы будем бегать и бросать друг в друга эти пакеты! Кто последний останется сухим, получит венок из поляники и зверобоя. Начинаем! Встаем здесь, по эту сторону ручья! Стреляем во-он в те сосны! Гайка, покажи пример!

Я улыбнулась, выхватила пистолеты и сбила две шишки двумя выстрелами, а третью пулю нарочно пустила мимо: не стоило отнимать победу у тех, кто только вчера впервые взял в руки огнестрел.

Уруки охотно включились в игру, почти час лагерь оглашали выстрелы, мат и азартные вопли. Кажется, несколько ребят отошли от костра Варга и присоединились к веселью. Сам он так всю дорогу и наблюдал за игрой с суровой миной, демонстративно затачивая свой кард.

— У тебя скоро будет армия, Пинегина, — Бирюков подкрался со спины так, что я не заметила. — Всего несколько дней…

— Хорошо. Ты получишь сполна гонорар, который обещал тебе Гольдфаген. А когда мы возьмем имение Мезенцева — я заплачу еще вдвое против этой суммы.

— Если вы возьмете имение Мезенцева.

— Нет. Когда. Я верю в нас.

Впервые за долгое время я легла спать с ощущением, что все идет правильно и победа уже очень близка.

А на другой день наш лагерь атаковали с воздуха.

— А где вы живете вне промыслового сезона? — спросила Рейка.

— Так в сервитуте же. — Не помню, чтобы прежде Караш бывал таким разговорчивым. — В Казни — там у нас дома, хозяйство всякое, мастерские. У вас тут, говорят, ночь сплошная зимой. А там — и светло, и тепло, и привольно. На лето там детишек оставляем и баб, которые в тягости или титькой кормят.

— И стариков? — уточнила Рейка.

— Да этих поди оставь, — усмехнулся Караш. — Разве если кто совсем ходить не может — тогда да. Но до такого мы редко доживаем. У нас не принято.

Мы сидели в шатре вождя. Я пыталась заниматься по тетрадям мастера Олави, а Караш с Рейкой беседовали. Все это могла бы рассказать ей и я, но пускай пообщаются. Она — владетельница Пинеги и, пусть пока только в наших планах, Мезени. А он — опять же пока только в наших планах — эксклюзивный контрактор по разработке аномалий. Так что им полезно наладить деловые связи. Ну, или уж какие у них наладятся.

Я, конечно, здесь — третья лишняя. Но, во-первых, в шатре вождя заниматься удобнее, чем в нашей крохотной палатке, и кофе время от времени перепадает. А во-вторых, Рейка так воспитана, что для нее неприлично оставаться наедине с мужчиной, который ей не родственник. Глупости, конечно. Уж за что-что, а за девичью честь можно не переживать: ни один урук не прикоснется к женщине без ее на то согласия и желания. Тут не моральные принципы, а просто физиология такая — влечение может быть только обоюдным.

Хотя, раз Рейке так удобнее, мне не трудно побыть дуэньей. Вот только из-за их болтовни на простом задании, которое я выполняла уже раз сто, сосредоточиться не получалось. Что ж, у меня был приемчик на такие случаи. Я перелистнула страницы и перешла к одному из последних заданий — самых сложных. Мастер Олави не одобрил бы такой переход, но методичность и последовательность никогда не были моими сильными сторонами. Это задачка, наверно, даже не для студентов, а для аспирантов — мне она сильно на вырост, но тем интереснее в нее погрузиться.

Здесь моделировался сложный случай: пациент с запущенной клептоманией. Задача нейроинженера — провести оперативное вмешательство в нервную систему, которое заблокирует болезненные позывы к воровству. После излечения пациент по природе своей не будет способен взять чужое. Не уверена, что такие операции на самом деле легальны и вообще проводятся — это серьезное вмешательство в психику. Однако упражнение есть упражнение, удастся моя операция или нет — нарисованному человечку никакого вреда не будет.

На высоких уровнях нейроинженерия способна серьезно вмешиваться в психику разумного, например, ставить ультимативные запреты на определенные действия или, напротив, программировать их. Подобное, разумеется, не только требует заоблачной квалификации и десятилетий практики, но и категорически запрещено законами всех цивилизованных стран и профессиональными кодексами. Ходят, правда, слухи о черных нейроинженерах, которые в гробу видали всяческие ограничения и за солидное вознаграждение готовы любого разумного превратить в зомби. Но мастер Олави много раз повторял: во-первых, это все пустые сплетни, никаких черных нейроинженеров не существует; во-вторых, чтобы я даже не думала искать их, вступать в контакт и иметь с ними или с их деятельностью что-либо общее; а в-третьих, нейроинженерное вмешательство в любом случае требует добровольного и осознанного согласия объекта — в противном случае он просто останется парализованным инвалидом или, что вероятнее, умрет. А убить разумного — задачка элементарная, как-то глупо тратить десятилетия на учебу и практику, чтобы после вмешательства получать банальные трупы.

Я погрузилась в учебную схему, в отслеживание эфирных каналов и нейронных связей. Это очень захватывающе — как они переплетаются, как воздействуют друг на друга.

— А как вы поддерживаете связь между таборами? — спросила Рейка. — Ведь даже здесь, хотя до границы аномалии верст десять, то есть километров одиннадцать, связь ни сотовая, ни даже спутниковая не работают.

— Да к чему нам с связываться с другими таборами? С кем можем, с теми в Казни еще договариваемся, делим рабочие зоны. А с кем договориться не удается… — Караш мрачновато усмехнулся… — Короче, если проблему не решили переговоры, ее решают карды.

— А все-таки, если вдруг что-то срочное возникнет? Например, общая для всех таборов угроза?

— Тогда шаман может попросить духа передать весточку. Но духов без крайней нужды беспокоить не стоит. Только если вопрос жизни и смерти.

Как будто у нас теперь бывают другие вопросы… Может, сейчас действительно не время для обучения специальности, которая не имеет никакой практической ценности в нашем положении. Возможно, мне стоит тратить силы на подготовку бойцов, или лишний раз прокрутить в голове имеющиеся у нас разведданные, или уделить больше времени учету боеприпасов и снаряжения. Послезавтра будет последняя возможность дозаказать необходимое у Гольдфагена.

Но эти занятия по тетради мастера Олави, при всей их несвоевременности, помогают мне не забыть, кем я была совсем недавно, кем хотел видеть меня отец. Ведь не отмороженной девочкой-убивашкой он меня растил и не безбашенным ангелом мщения, а серьезным профессионалом и человеком науки, тем, кто лечит и помогает, а не… не вот это все. Поэтому я быстро провела серию коротких дыхательных упражнений, очистила разум от суеты и сконцентрировалась на задаче.

Рейка и Караш продолжали чинно беседовать, но я не вслушивалась. И все же сквозь концентрацию назойливо стал пробиваться посторонний звук — мерное, монотонное гудение. За две недели в таборе я успела выучить звучание местной техники: каждого мотоцикла, генератора, устройства в мастерской. Это что-то другое. Постороннее. Тревожное. Опасное.

И меньше всего мне нравилось, что звук явственно исходил сверху.

Я отложила тетрадь и вышла из шатра, провожаемая недовольным взглядом Рейки и настороженным — Караша. Ночь светла, как всегда в июне, но не прозрачна — в небе висит низкая белесая хмарь. И да, ошибки быть не может: жужжание исходило именно из нее. Глазами ничего рассмотреть я не смогла, но просканировала небо на эфирном плане и почти сразу наткнулась на посторонние предметы. Их несколько. Много. Дюжина… Больше, твою ж Галадриэль, намного больше! И это совершенно определенно техника.

Я закричала что есть мочи:

— Тревога! Все к оружию! К огнестрельному, ять, оружию! — И пояснила материализовавшемуся рядом Карашу: — Это дроны! Они послали за нами дроны!

— Кто это — дроны? — не понял он.

— Твою ж Галадриэль! Дроны! — руки сами выхватили пистолеты. — Летающие устройства, на каждом — взрывчатка. Никогда с такой хренью не сталкивались, да? Я тоже знаю только теорию. Нужно в укрытие! Попробуем их расстрелять. Всем в овраг!

Караш сориентировался мгновенно:

— Взять автоматы и скрыться в овраге! — он всучил беспомощно моргающую Рейку бегущему мимо Лому: — Головой за нее отвечаешь! Живо к оврагу!

Что этот народ воинов умел, так это мгновенно просыпаться. Правда, автоматы прихватила от силы половина — прочие так и сжимали карды.

Дроны принялись снижаться. Я потянулась к ним магией; казалось бы, техномагия — моя специализация. Но проклятые штуки еще слишком высоко, и их много, эфира хватит от силы на десятую часть. Потеющие руки сжимали пистолеты — только пусть дроны еще немного снизятся, чтобы была хоть какая-то прицельность!

И тут лагерь превратился в ад. Ночной сумрак взорвался. Воздух наполнился резким химическим дымом и почти сразу — гарью. Земля затряслась и вспыхнула со всех сторон. Кто-то что-то орал — кажется, Караш, кажется: «Гайка, ять, в овраг!»

Я закричала от ярости и выпустила в небо две пули — мимо. Заставила себя сконцентрироваться: глазами и эфиром одновременно. Дроны, начиненные взрывчаткой, в обычном зрении выглядели как простые коробочки, а в эфирном — как сгустки сияния.

Два выстрела — один дрон. Возьми себя в руки, дочь владетеля! Дронов много, патронов при мне мало. Сосредоточься, как сотни раз делала на тренировках. Выстрел — один дрон со свистом падает. Еще выстрел — еще дрон… твою ж Галадриэль, совсем рядом! Я отскочила, откатилась кувырком, укрылась за чьим-то мотоциклом — но дрон не взорвался. Перевернулась на спину и выбрала следующую цель. Выстрел — дрон. Следующий — мимо. Без паники! Дроны еще снизились — стало проще целиться, но и взрывы участились. Два далеко, один ближе, еще один — ах, черт, уши закладывает, земля из-под ног уходит. Надеюсь, Рейка в овраге, осколки ее не достанут. Уфф, вроде пронесло…

В магазинах — еще три и четыре патрона, плюс две запасных обоймы при мне. Дронов больше, но стреляла не только я: уруки наконец поняли, для чего им даны автоматы. Дроны уже падали чаще, чем взрывались. Кажется, в секторе обзора их больше нет. Я поднялась на одно колено, вгляделась в раздираемый вспышками белесый сумрак. Прицелилась — и вдруг что-то резко дернуло меня за шкирку, как котенка. Рубашка затрещала, палец рефлекторно нажал на спуск, пуля бездарно ушла в пространство. Меня отшвырнуло, от души приложив плечом о молодое дерево.

— Какого Моргота⁈ — заорала я.

И тут мотоцикл, за которым я только что пряталась, вспыхнул алым. Рассмотреть больше я не успела — тяжелая туша навалилась на меня сверху, закрывая собой. Черные дреды хлестнули по лицу — Варг! Несколько долгих секунд я не видела ничего, кроме его горящих желтых глаз, его дыхание смешалось с моим, я по-прежнему сжимала пистолеты. Грохотали взрывы, но где-то далеко. Потом Варг вскочил и рывком поднял меня на ноги.

— Надо южнее! — закричала я. — Дроны с юга идут!

Он невозмутимо кивнул и потащил меня когда за руку, а когда волоком. Дважды рядом с нами что-то взрывалось, и могучее тело орка закрывало меня от взрывной волны. Прижимаясь к нему, я всем телом чувствовала его мышцы, горячие и напряженные, включая ту, что в штанах — и это странным образом казалось совершенно нормальным. Из оружия Варг носил только кард — бесполезный сейчас. Но урук — его интуиция, реакция и скорость — оружие сам по себе.

Мы быстро добрались до южной стороны лагеря. Я прицелилась — минус два дрона, второй раз — минус один, другая пуля ушла в молоко. Последний залп… Я упала за поваленное дерево и принялась перезаряжать пистолеты; движения отработаны сотнями тренировок — пальцы почти не дрожали. Пронзительный визг — дрон, полный взрывчатки, мчал прямо на нас! Я жахнула эфиром, с перепуга выплеснула слишком много — но хватило и на этот дрон, и на второй. Я резко вдохнула и закончила перезарядку пистолетов.

Рядом с нами короткими очередями стреляли двое уруков — мужчина и женщина. Выстрелов стало больше — со всех сторон. А вот взрывы сошли на нет. Вот один, где-то вдалеке: дрон, видимо, был отбит в сторону выстрелом и взорвался уже бессмысленно, над пустошью. Я методично добивала оставшиеся дроны, чередуя стрельбу и магию. Снова провела сканирование — кажется, небо над нами чисто.

Да, так и есть. Я повернулась к Варгу:

— Где Караш? Отведи меня к нему.

Мне нужно убедиться, что Рейка цела. Наверняка она будет рядом с вождем. Варг коротко кивнул, снова ухватил меня за плечо — точно синяки останутся — и уверенно потащил сквозь дым и гарь. Я и раньше замечала: в экстремальной ситуации любой урук способен найти своего вождя чем-то вроде чутья.

Караш отрывисто раздавал приказы: потушить огонь, прочесать лагерь в поисках раненых, проверить технику. Команды четкие и адресные, и обычно расхлябанные уруки выполняли их беспрекословно. Рейка за его спиной была жива и даже не дрожала, только лицо бледное.

Захотелось кинуться к ней, схватить, прижать к себе и никогда не отпускать. Но нет, сейчас не время. Надо исследовать вражескую технику, чтобы оценить масштаб катастрофы. Главное — есть ли на дронах камеры и устройства связи.

Я прокричала Карашу:

— Мне нужно осмотреть сбитые машины! Самые целые.

Он не спросил зачем, а просто отдал воинам команду. Я подошла к Рейке, ничего не говоря, обняла ее и прижала к себе.

Пять минут спустя передо мной лежали четыре пробитых пулями дрона. Преодолевая инстинктивный страх, напомнила себе: если не взорвались при падении, значит, не взорвутся и сейчас. Просто взяла их в руки. Осмотрела трофеи — и от сердца отлегло: здесь нет ни камер, ни передающих устройств, только средства автоматического наведения.

Ковыряться в программном обеспечении некогда, но по поведению дронов понятно: они наводились на крупные биологические объекты и, возможно, на технику. Значит, те, кто их отправил, не знают сейчас, что атаку удалось отбить. И, может, это эгоистичная мысль, но нас с Рейкой они тоже не видели. Неудивительно — вблизи аномалии никакая связь не работает.

Другой вопрос: как врагам стали известны координаты этого лагеря?

Я поймала взгляд Караша — казалось, его интересовало то же самое. Он закончил выслушивать доклады и сообщил:

— Пятеро убитых, под дюжину раненых. Потерян фургон и несколько мотоциклов. Один генератор всмятку, второй еще можно пытаться чинить.

Я кивнула. Все это скверно, но не катастрофа. Катастрофой было бы, если бы у нас не нашлось огнестрельного оружия — тогда мы оказались бы беззащитны перед огнем с неба. Величайшие из воинов Тверди стали бы беспомощными жертвами.

— Надо предать погибших огню, — сказала шаманка.

— Не здесь, — отрезал Караш. — Погрузим мертвых и раненых в оставшиеся фургоны. Сломанный генератор — туда же, — вождь повысил голос: — Полчаса на сборы всего, что уцелело. Мы уходим.

Слово вождя — закон. Все резко пришли в движение, которое казалось хаотичным только на первый взгляд.

Караш обернулся к шаманке:

— Нам понадобится туман на пути к новой стоянке.

Я взяла Рейку за руку, и мы через дым и догорающее снаряжение пробрались к нашей палатке. Слава Основам, она оказалась цела. Черт бы с ними, со шмотками, но ящик, который привез Гольдфаген и который мешал нам спать всю последнюю неделю… В нем хранились негаторы, а без них нападение на Мезень не имело бы смысла.

Рядом лежала «Рысь». Ее сбило взрывной волной, ударило о дерево — помяло крыло и багажник, но это все было не фатально. Моя девочка способна выдержать и не такое.

Мы быстро собрались. Я кинулась поднимать «Рысь», но почувствовала на себе тяжелый взгляд. Обернулась. Варг стоял, скрестив на груди могучие руки, и наблюдал за мной с тяжелым, но скорее доброжелательным любопытством.

— Оказалось, твои татарины — дельная хрень. Только… — он помрачнел. — Мой брат сгорел заживо, пока я спасал твою шкуру. Скажи, Гайка, это все из-за вас?

Сложный вопрос. Интересный. Я уже начала об этом думать. Может быть и так и эдак. Конечно, если Мезенцев прознал, что мы с Рейкой здесь — это мощная причина для атаки. Вот только откуда ему знать? Я теперь ездила по бездорожью, избегала камер, закрывала лицо шлемом и выходила на связь только с проверенными контактами. Я никак не могла навести врагов на этот лагерь… Наверное, никак.

И тут раздался негромкий, но уверенный голос шаманки:

— Причина не в этих девицах.

Она подошла так, что я не услышала. Только уруки так умеют.

— Прибыл дух от табора Мары. На них тоже напал огонь с неба — сжег их лагерь, а потом преследовал при отступлении. Из пяти дюжин воинов осталось меньше двух.

— Пусть они присоединятся к нам, чтобы отомстить, — выпалила я и тут же прикусила язык. Такие решения я принимать права не имела.

Но шаманка только усмехнулась:

— Да, Караш так и сказал.

Уруки пляшут вокруг погребального костра. Мерно бьют барабаны — сегодня никаких электрогитар и клавишных. Сполохи огня дрожат в колдовском тумане, который укрывает стоянку. Тела ритмично колышутся — у кого в танце, у кого в плотской любви. Да, для урук-хай погребение — это празднество, и надо оторваться по полной, чтобы почтить павших. Никогда к этому не привыкну. Много к чему привыкла за месяцы рейдов с табором — но только не к этому.

А вот Рейка стояла рядом с Карашем — прямая, торжественно-бесстрастная и неподвижная, только огненные тени плясали на белой коже. Ее словно ни капли не смущала разверзшаяся кругом вакханалия. Похоже, я все-таки сильно недооценивала закалку, которую она получила в своем институте благородных девиц. Социальные игры иногда не легче и не проще прямого боестолкновения.

Впрочем, я-то, в отличие от Рейки, не владетельница, поэтому от меня присутствия на ритуале вроде как и не требовалось. Я тихонько ушла в туман, разгрузила «Рысь» и принялась ставить нашу с сестрой палатку.

Вот опять же — туман этот. Удивительная все-таки штука — шаманизм. Некоторые его аспекты с точки зрения академической магии объяснения не имели. Я техникой маскировки не владею, но если бы владела, моего резерва хватило бы, наверное, на полчаса поддержания заклятия по такой площади — ну, на час, если с эфирными аккумуляторами. А у шаманов все по-другому: они вообще напрямую не оперировали эфиром, а просили помощи у духов предков, и те уже решали, помогать или нафиг послать потомков с их хотелками. Изначально духи отказались поддерживать поход на Мезень — рассудили, что это не война народа урук-хай, так что развлекайтесь за свой счет. А теперь, после ночного огня с неба, общее настроение изменилось, и на духов это тоже подействовало. Они согласились укрыть табор в течение дневного перехода и здесь, на новой стоянке.

Плохо, что я до сих пор не знала, как именно враги определили нашу локацию. Точно не через спутники — зона у границ аномалий с них не просматривается. Наверное, у них есть специалист по эфирному сканированию на больших расстояниях. Но шаманы обещали, что туман нас укроет — осталось только верить. И кстати, помощь духов тоже не безвозмездна — собственно, эти дикие пляски у погребального костра и есть часть платы, которую они брали.

Урук-хай — воистину неутомимый народ! А вот я смертельно устала: после ночного боя и дневного переезда голова шла кругом, коленки подкашивались, все валилось из рук. Дуги палатки упорно не желали складываться в устойчивую конструкцию. Тихо ругаясь, я ползала на коленях по влажной земле, пытаясь воткнуть наконечники в гнезда. Дуги укладывались в причудливые конструкции, достойные выставки современного искусства, но решительно не подходящие для растягивания тента.

И вдруг непослушная дуга выскользнула из моих пальцев.

— Отойди, женщина.

Варг пришел и молча поправил все: управился с дугами, тентом и кольями меньше чем за минуту.

За спиной Варга висел автомат Татаринова — на ремне, рядом с кардом, словно был здесь всю жизнь. Я поинтересовалась:

— Успеешь научиться стрелять? Времени-то осталось пара дней от силы.

— Целая пара дней, — ответил Варг. — Оружие — всегда оружие. Главное Бирюк уже показал по дороге. Завтра набью руку на перезарядке — и буду готов всех порвать… перестрелять.

Варг закинул в надежно растянутую палатку мои вещи и обронил:

— Идем со мной.

Повернулся и двинулся прочь, не проверяя, следую ли я за ним. Я пожала плечами и пошла рядом — ну интересно же, чего там у него.

Варг привел меня к краю лагеря, к палатке больше нашей раза в три, пахнущей травами — вербеной, вереском и еще чем-то терпким. Полог откинут, и видно, что растения набросаны поверх одеял и туристических ковриков.

— Это мой шатер, — объявил Варг. — Ты можешь войти в него и стать моей женщиной.

Твою ж Галадриэль! Вот как у уруков просто это все.

У меня, конечно, не просто… Сама понимаю, насколько это смешно, но я все еще девица в свои девятнадцать лет. Нет, не то чтобы я боялась секса — что тут страшного? Вот когда пуля входит в тело и разрывает внутренние органы — это страшно, а для соития мужчины с женщиной мать-природа все предусмотрела. Дело не в том, что я жду какого-то «особенного, того самого». Я нормальная девушка, мне нравятся здоровые молодые мужчины, и я все понимаю про гормоны и нейромедиаторы, то есть про секс и связанное с ним удовольствие.

Но дело в репутации семьи. Я хоть и бастард, но все же дочь владетеля. Как бы я ни избегала дворянской тусовки — все равно нет-нет да и попадалась на глаза кому-нибудь из родовитых соседей. И, разумеется, первым делом практически все женщины — а иногда даже и мужчины — принимались сканировать мою ауру на предмет того, девственна ли я. Их, разумеется, волновала не моя нравственность, а репутация дома Пинегиных: не появилось ли на ней пятно, которое так сладко можно обсудить в уютных гостиных. И да, распутное поведение дочери, даже незаконнорожденной, могло стать для семьи уязвимостью; вот будь я парнем, никого не волновало бы, сколько девиц побывало у меня в койке. Поэтому я воздерживалась от того, чтобы удовлетворить естественное телесное влечение. Думала: вот поступлю в университет и там встречу кого-нибудь. Сейчас, наверно, это уже неважно. Но все еще есть и другие соображения.

Варг, конечно, красивый парень — сильный, грациозный, пахнет приятно. Мне даже его дерзкий протестный характер нравился, и манера эдак презрительно кривить уголок рта. Но он — первый соперник Караша, и сейчас любое неосторожное движение, даже мое, способно плеснуть керосина в толком пока не разгоревшееся пламя их вражды.

Проблема в том, что объяснять Варгу все эти соображения как-то не с руки.

Он истрактовал мою заминку по-своему:

— Не бойся, Гайка. Я уже был с женщинами из твоего народа и знаю, какие вы нежные. Я все сделаю как надо, тебе будет хорошо.

Ну бли-ин, без таких подробностей я бы обошлась. Хотя да, сам факт того, что он отвел меня к палатке, а не к общему костру — это уже зашибись до чего куртуазно по уручьим меркам.

Конечно, я могла просто сказать «нет» и уйти — этого довольно, уруки на такое не обижались. Но Варг спас мою жизнь этой ночью, это сближает сильнее, чем взаимопроникновение тел. А потом, он мне правда нравился и знал об этом — уруки всегда считывали такие вещи.

Стоило, пожалуй, объясниться:

— Варг, я не могу. У меня отец недавно погиб.

— Я знаю, — кивнул он. — Сегодня мой брат сгорел в небесном огне. Это печально. И ты в печали. Поэтому нам с тобой нужна радость, которую мы можем друг другу дать.

Вот как у уруков все просто-то! Даже завидно.

— Варг, я так не могу. У меня это… не так работает.

Он смотрит на меня задумчиво, склонив голову набок, и наконец медленно говорит:

— Ты хочешь меня, я хочу тебя, мы оба свободны. Почему нет? — За что люблю уруков — Варг говорил без обиды, без раздражения, с одним только искренним любопытством. — Это что-то человеческое?

— Да. Это что-то человеческое. Я спать пойду. Одна.

— Итак, — вопросил Караш, — что мы знаем о противнике?

Вождь табора сидел, облокотившись на раскладной стол, вертел в руках магазин от «Татаринова» и смотрел в планшет с картами — ему явно нравилось чувствовать себя стратегом. Хотя, вообще-то, обыкновенно уруки придерживались довольно незамысловатой боевой тактики: с дикими воплями бежали вперед и убивали все на своем пути, а потом разматывали кишки по окружающей действительности. Желательно вражеские, но тут уж как повезет.

Звучит как глупое шапкозакидательство, но штука в том, что уруков практически невозможно остановить, они сквозь полосу шквального огня пробегают с незначительной потерей боеспособности. Тут и храбрость, граничащая с идиотизмом, и выносливость, для человека немыслимая, и ловкость, помноженная на интуицию, и, как знать, может быть, помощь духов… урукам обычно везет в бою.

— Противник очень, ска, противный! — брякнула я.

Караш и Рейка воззрились на меня с негодованием. Это к лучшему, ничто так не объединяет разумных, как разделенное возмущение чем угодно, например, неорганизованной репликой с места.

Рейка развернула на планшете спутниковые снимки, которые я заказала у Гольдфагена. Мезень достаточно далеко от границы аномалии — в отличие от нас.

— Я бывала в Мезени трижды, — сказала Рейка. — С обычными соседскими визитами… В последний раз — полтора года назад. Тогда никаких особенных укреплений там не было, Мезенцевы тоже не готовились к войне… Снимки показывают, что идут строительные работы.

— Да, это явно забор с пулеметными вышками, — встряла я. — Вот, видите, четыре штуки их? Но у нас есть взрывчатка и почти что танки, оба бронированных фургона остались на ходу. Так что прорвемся.

Караш только ухмыльнулся и словно случайно коснулся рукояти карда. Вообще-то его табор — мирные сталкеры… большую часть времени. На самом деле природу воина под ковер не заметешь.

— И главная наша проблема — маги, — сестренка говорила сухо, деловито, совсем как взрослая. — Мы не знаем, сколько у Мезенцева в усадьбе наемников и каковы они. А у нас армии магов нет, только Гайка со вторым порядком и я — с первым…

Караш нахмурился и слегка сник. Уруки не любят магию. К прямому воздействию они в некоторой степени устойчивы, но всякие подлые ловушки работают на них так же, как на прочих созданиях из плоти и крови.

Пожалуй, самое время выложить на стол свой тайный козырь. Не зря же я мучила Гольдфагена «особым заказом», а потом терпела в своей палатке неудобный ящик.

Я покопалась в принесенной с собой сумке и достала металлическую коробку. Открыла ее и осторожно извлекла устройство, удобно ложащееся в ладонь. На крохотной панели мерцала зеленая лампочка — прибор был готов к активации. Кнопка включения сама легла под пальцы, но я пока ее не тронула.

— Бубхош глоб! Это ж та хрень… как бишь ее… граната, — блеснул недавно приобретенными познаниями Караш.

Я усмехнулась:

— Почти. Особенная граната против магов. Называется — негатор. При активации глушит эфирное поле метров на двадцать.

— Это мощное преимущество, — Рейка взяла негатор в руки, задумчиво взвесила на ладони. — Но ведь ты знаешь, что пара-тройка магов второй ступени может совместным усилием негатор сломать.

— Это занимает время. А потом, среди наемников могут быть сильные маги, но вряд ли — сработанные.

— Сами Мезенцевы — полные маги: и отец, и оба сына.

— Да, они — главная проблема. Расскажи о них. На что они способны?

Я это скорее для Караша попросила, сама-то я давно выяснила о противнике все, что было возможно, и часами крутила эту информацию в голове, прикидывая варианты.

Рейка на пару секунд прикрыла глаза, собираясь с мыслями, потом принялась кратко, по-деловому докладывать:

— Итак, по магии Мезенцевых. Глава рода — Афанасий. Кинетик, управляет предметами и эфирными потоками — говорят, так мастерски, что ему даже щит не нужен. Дальше — Демьян, старший сын. Опасен вблизи. Если коснется противника — ткани начинают гнить с огромной скоростью. Говорят, это невыносимо больно. Щит слабый. И Илья, младший. Плетет паутину из липких режущих волокон. И щит мощный ставит. Он хилый и болезненный, но как маг намного сильнее Демьяна.

Хах, это же наверняка означает, что два брата-акробата после смерти папаши насмерть сцепятся за наследство. Вернее, сцепились бы. У меня другие планы на будущее этого семейства.

Лицо Рейки совершенно бесстрастно. А ведь она, в отличие от меня, играла с Мезенцевыми в детстве, Илья всего на два года ее старше. Но недавно кто-то из них собирался взять ее черным браком. Мы не знаем, кто именно. Возможно, они и сами не решили, собирались по ходу дела разобраться.

— Как ты все это узнала? — восхищенно спросил Караш. — Разве маги, ну, таким делятся?

Рейка чуть улыбнулась и приподняла бровь:

— Разумеется, это не общеизвестные сведения, однако шила в мешке не утаишь. Кто-то вместе учился или участвовал в состязаниях. А теперь некоторые соседи сделались довольно разговорчивы. Не у нас одних есть веские причины недолюбливать Мезенцевых…

— Мезенцевых я беру на себя, — заявила я. — Никому не отдам, даже не надейтесь.

— Гайка, но их же трое… — нахмурилась Рейка. — Трое опытных магов второй ступени против свежеинициированной тебя…

— Не беда, моей злости хватит на троих. Кроме того, уверена, наши парни их здорово отвлекут. Конечно, против всех Мезенцевых разом у меня шансов нет. Но там… обстановка поможет. Всегда помогала.

Всегда — это целых два раза. Что ж, Бог любит троицу.

— Расклад такой, — решительно сказал Караш — уруки долгих разговоров не любят. — Атакуем с двух сторон. Фургонами проламываем ограду к свиньям собачьим… а мотоциклы пусть ломятся прямо в ворота. Гайка, сломаешь запор?

— Должна.

— Сразу глушим магов этой твоей хренью…

— Негаторами.

— Я так и сказал-ять!.. — Караш вдруг осекся, вообще-то он старался не материться при Рейке. — Все ясно?

Да куда уж яснее! На самом деле для уруков это еще довольно высокий уровень планирования, обычно вся их стратегия — ввязаться в бой и действовать по обстановке. Что, кстати, делало их особенно опасными из-за тотальной непредсказуемости.

— Почти, — Рейка сохраняла энергичный деловой тон. — Еще два момента. Говорят, у Мезенцевых часто бывает Эрик Лешуконский.

— Это владетель?

— Нет, наследник. Его отец, Игорь Лешуконский, давно уже никуда не выезжает. А Эрик дружен с Ильей и Демьяном. Гайка, ты понимаешь, что ни в коем случае нельзя его убивать?

Я почесала репу:

— Если только он не попытается убить меня. По крайней мере, эффективно не попытается. Стремно, конечно, Лешуконские — великие маги. Но к чему этому парню собирать в чужом пиру похмелье? Авось он не полезет на рожон. Опишешь мне рожу евонную, чтобы я не попала в неловкое положение на нашем маленьком рауте? И обоих братов-акробатов заодно?

— Покажу. Я нашла и сохранила все фотографии. Еще в Архангельске. Вот, смотрите.

Рейка протянула свой смартфон. Эрик Лешуконский смазлив, что твой эльф — не парень, а мед в сахаре. Зато его друганы страшны, как моя жизнь. Старший Мезенцев, Демьян, мордой лица напоминал криво обтесанную колоду, одутловат, глазки крохотные. Младший, Илья, отчаянно косоглазил, сальная челка романтически спадала на прыщавый лоб, ухмылка щедро демонстрировала кривые зубы. Мысленно обозвала Мезенцевых Боровом и Психом. Думая о них так, убивать будет проще. Может, они даже не знали, что их отец отправил убийц к моему. Но это ничего не меняет.

— И последнее, — в голосе Рейки впервые прорезалась нотка неуверенности. — Гайка, ты знаешь, что вообще-то у Мезенцева четверо детей? Еще мальчик и девочка, совсем… маленькие.

Твою ж Галадриэль! В принципе, я это знала, но как-то… старалась не думать.

Потому что вообще-то при захвате владения вырезают весь род владетеля, вплоть до грудных младенцев. Такого не случалось уже три сотни лет, но это понимание… оно в крови у каждого, кто рожден на Севере. Сказки о благородстве и милосердии — выдумки изнеженных южан, а мы всегда действовали четко и без соплей! Поэтому ни у Рейки, ни у меня не было варианта, при котором Мезенцевы оставили бы нас в живых. И будь мы детьми, никого бы это не остановило. Черт возьми, вырезать род прежних владетелей целиком — в этом весь смысл захвата владения!

— Слушай, ну зачем нам думать об этом сейчас! — я вскочила со стула и забегала по шатру, спотыкаясь о шкуры. — Мало ли как оно все повернется! Может, этих малолеток и вовсе нет в Мезени! Мамаша их живет же где-то в Ингрии, может, они там с ней! Получится, мы тут за просто так о слезинку ребенка мозги ломаем! Нельзя же идти по жизни, на каждом углу задавая проклятые вопросы!

— Гайка, — ровным голосом осадила меня Рейка, — орать-то зачем?

— Действительно… — я глубоко задышала, пытаясь успокоиться. — Сначала надо захватить Мезень, то есть проломить ограждения, снести пулеметчиков с вышек, перебить охрану, победить как минимум троих магов второй ступени, а так мы даже не знаем, сколько их там всего! Фигня война, в самом-то деле! Прочее будем решать потом.

Если у нас будет какое-нибудь «потом». Но этого я вслух говорить не стала.

Мотоциклы уруков рассекали ночную хмарь почти бесшумно. В Архангельске я насмотрелась на пижонов, которые цепляли на электродвигатели разрывающие уши тарахтелки и перделки. Но урук-хай никогда не пытались произвести впечатление. Они его просто производили.

Нас окутывал белесый туман. Я в нем не видела ни черта — не мои же предки его ниспослали — и тупо держала курс на красную куртку Варга. А еще с наступлением ночи резко похолодало — наше короткое северное лето, как всегда, ушло не попрощавшись. Обычно я в такую погоду врубала обогрев, но сейчас берегла и заряд «Рыси», и собственный эфир. Липкий влажный холод пробирался под шлем, рубашку и перчатки. Лицо и пальцы немели и становились словно чужие.

От езды через непроглядный туман напрочь терялось ощущение не только пространства, но и времени. Я уже и не помнила, была ли у меня какая-то жизнь прежде, или я так и ехала всю вечность, чтобы отдать сырой земле тех, с кем не могла дышать одним воздухом. Забавно — во мне сейчас не было ни сомнений, ни ярости, ни естественного перед битвой мандража. В моих жилах текла холодная кровь северных владетелей, и она подтверждала, что я все делаю правильно. Столетиями мы только тем и развлекались, что резали друг друга почем зря, пока не явились Грозные с их государственническими замашками и не попытались установить монополию на насилие. А ведь лично, собственными руками убить врага — единственный способ снова сделать целым свой расколотый мир. Есть в этом какая-то финальная, освобождающая ясность.

Погрузившись в полутранс, я чуть не врезалась в мотоцикл Варга. Еле успела повести рулем, и умница «Рысь» в последний миг ушла от столкновения, мягко вписавшись в придорожные кусты.

Я спешилась, размяла затекшие от долгой езды мышцы. Если все идет по плану, это должна быть безлюдная окраина Мезени. Здесь мы решили оставить один из фургонов — тот, который без брони, а с ним шаманов, раненых в ночном налете и Рейку. Она, разумеется, была против, но тут мы с Карашем встали единым фронтом.

Сестренка выступила из тумана, бросилась ко мне, схватила в охапку — куда только подевалась ее обычная грация — и крепко-накрепко обняла. Она была удивительно теплой, и я чувствовала бешеное биение ее сердца в грудной клетке.

— Жди здесь, — сказала я, отстраняясь. — Я принесу тебе их головы.

Рейка моргнула:

— Ты в своем репертуаре. Декапитация — это негигиенично, между прочим.

— Ну, могу принести уши. Выйдет компактнее.

— Гайка.

Сестра взяла меня за подбородок, заставила смотреть в глаза. Лицо выглядело спокойным, но я знаю ее как облупленную, потому угадала по едва заметной припухлости век следы слез.

— Ты только вернись сама.

— Вернусь, даже не надейся. Еще долго буду тебя компрометировать своими отвратительными манерами.

Караш коротко махнул мне и сел за руль переднего бронированного фургона.

Уруки уже заводили мотоциклы — значит, пора и мне. Фургоны сейчас свернут влево, а нам — к главным воротам.

Дочке Пинегина не пристало ломиться в боковую калитку, словно служанке!

Ворота Мезенцева я взломала с первого касания. Эфир ударил в замок, как кувалда, механизм внутри хрустнул, щелкнул и рассыпался. Створки разъехались.

«Рысь» рванула в проем. Справа и слева — мотоциклы уруков. Они выныривали из тумана, как призраки, и тут же исчезали в нем. С вышек ударили пулеметы — наверняка вслепую. Но урук передо мной рухнул — очередь скосила его вместе с мотоциклом. Байк упал, перегородив дорогу. Я выжала сцепление, кратко надавила задний тормоз и направила переднее колесо вверх. «Рысь» взмыла в воздух и перелетела через горячее железо и истекающее кровью тело.

С другой стороны усадьбы грохнул взрыв. Фургоны прошили ограду, листы металла и доски разлетелись в воздухе, и бронированные машины ворвались во двор, сметая все на своем пути.

Двор казался серым плоским блюдцем под белесым небом. Пулеметные вышки делали его похожим на концентрационный лагерь — видела фотографии из авалонских колоний. В торце высился господский дом с темными окнами. Слева — гараж с распахнутыми воротами. Справа — технические строения и штабеля бетонных блоков.

Защитники — наверняка наемники — засуетились. В тумане мелькали их силуэты — они бежали, падали, открывали беспорядочный огонь.

Мотоциклы уруков врезались в эту суету. Лом снес одного наемника передним колесом, перевернулся, вскочил и сразу открыл огонь с колена. Варг спрыгнул на ходу, рубанул кардом направо, выстрелил из автомата налево.

Я бросила «Рысь» у крыльца, выхватила пистолеты — и увидела магов. Они стояли в центре двора, сбившись в кучу. Я насчитала шестерых… нет, семерых. Их ауры светились сквозь туман, как раскаленные угли. У них был общий щит — голубоватое марево, в котором пули тонули без следа. Кто-то поднял руки, и ветер ударил от него во все стороны. Туман дрогнул, закрутился воронкой и начал рассеиваться.

— Вот сука, — выдохнула я и выхватила негатор.

Зеленая лампочка мигала — ждала команды. Я подняла крышку, нажала кнопку и швырнула устройство в центр двора.

Эфир исчез. Щит погас с жалобным хлопком. Маг, который сдувал туман, дернулся, выкинул вперед пустые ладони.

— В атаку! — заорал Караш.

Уруки взревели. Автоматные очереди взорвали воздух. Лом строчил короткими, прицельно: раз, два, три — и очередной наемник оседал на землю. Варг ворвался в гущу врагов, рубя кардом направо и налево.

Я тоже стреляла. Пистолеты в обеих руках, выстрелы, перекат, снова стрельба. Один маг, молодой, с испуганными глазами, рванул к дому — бесполезно. Пуля вошла ему в плечо, он упал, и следом его добила автоматная очередь.

Но не все маги оказались столь же беспомощны. Четверо стояли на краю двора, у самого гаража — их ауры погасли не до конца. Один, бритый наголо, что-то проорал — голос потонул в шуме битвы — и потянулся к коробочке, валяющейся в гравии. Наверное, собрал со всех остатки эфира! Негатор дернулся, заискрил и погас.

Я всмотрелась в лица четверки магов — сосредоточенные, злые. Двоих передних не знала, но за их спинами — Демьян, то есть Боров (это бритый), и щуплый лохматый Илья, он же Псих. Сыновья Мезенцева пятились к гаражу, прикрываясь щитами.

— Уходят! — крикнул Варг.

— Не уйдут, — ответила я.

И выхватила второй негатор, последний. Повернула крышку, нажала кнопку и швырнула его прямо под ноги магам у гаража.

Коробочка покатилась по бетону. Взрыв эфирной пустоты накрыл всех. Щиты погасли. Один из магов-охранников сложился пополам. Второй попытался убежать, но Лом срезал его очередью в спину.

Боров и Псих успели нырнуть в гараж. Дверь за ними захлопнулась.

— Они внутри, — сказала я, перезаряжая пистолеты. — Заходим.

Караш и Варг рванули дверь. В обширном — побольше нашего мезенского раза в два — гараже горел тусклый свет. Я шагнула в полумрак, сжимая оружие.

Братья успели отступить вглубь просторного гаража. Поле негатора сюда уже не добивало. Боров укрылся за грузовиком — лысая башка сверкнула на долю секунды, я не успела выстрелить. Псих прятался за стеллажом с запчастями, его пальцы уже сплетали заклятье.

Я двинулась на Борова, стреляя на ходу. Пули выбивали искры, но он скрывался за капотом.

Однако когда я приблизилась, он сам рванул мне навстречу:

— Иди ко мне, детка!

Я едва успела отпрянуть, грубые пальцы просвистели возле лица. Одно касание — и я начала бы гнить заживо. Боров бросился снова, я нырнула под стапель. Его рука врезалась в железную стойку.

Я нашарила эфиром тяжелую лебедку под потолком. Ударила по креплению — сломала. Мотор рухнул, Боров не успел отскочить — край двигателя раздробил ему ключицу, прижал к полу.

— Мразь пинежья!

Он попытался встать, но я выстрелила ему в середину груди, и старший сын Мезенцева обмяк.

Сзади заорал Караш. Я обернулась.

Псих скалился из темноты, его пальцы были растопырены — нити уже опутали пол, стены, потолок. Варг рубил кардом перед собой, но паутина лезла отовсюду, связывала ноги, хлестала по лицу. Стрелять в Психа бесполезно, щит крепкий… младший и правда посильнее старшего. Сверху или вокруг — ничего, что можно резко сломать.

— К гаденышу не подойти! — рявкнул Варг, отступая.

Караш бросился влево, за штабель покрышек. Выскочил с другой стороны, дал по Психу длинную очередь. Псих дернулся, пули поглотил щит, но нити на секунду ослабли.

— Гайка, давай! — заорал Караш.

Я просканировала эфиром потолок, нашла трубу и выстрелила вверх. Пуля пробила старую магистраль. Вода хлынула вниз, заливая пол.

Псих взвыл — его нити намокли, потеряли прозрачность, повисли мокрыми веревками. Я увидела их все: от пальцев, от локтей, от плеч. Варг рубанул кардом раз, другой, перерубая главные жгуты.

Так, теперь щит Психа… Дело труба — это очень мощная эфирная конструкция. Псих тряхнул падающими на лицо лохмами и ухмыльнулся, щедро демонстрируя кривые зубы. Ну да, кто бы сомневался — гибель брата ни капельки его не расстроила. Мезенцев-младший попытался выпустить новые нити, но они вышли хилыми — весь эфир уходил на щит.

Я поинтересовалась:

— Илюша, а ты для парня не слишком увлекаешься шитьем? Папочка гордится таким умелым портняжкой?

— Тебя-то твой папаша и вовсе не признал! — не остался в долгу Псих. — Ничего ты мне не сделаешь своей ублюдочной магией!

— Ты прав, — я усмехнулась. — Не магией. Буду работать добрым словом и пистолетами!

И стрельнула ему в голову — вернее, в щит на уровне головы. Уруки не поняли, что я задумала, но охотно поддержали огнем. Пули отскакивали и рикошетили по всему гаражу, безнадежно уродуя дорогие машины. Щит Психа чуть заметно поблек, но выдержал. Что ж, пробить его в лоб я и не рассчитывала!

Я внимательно мониторила ауру щита, дожидаясь момента… Все-таки это неприятно, когда тебе палят в лицо. И чертовски страшно. Псих отчаянно укреплял щит сверху… и все больше ослаблял снизу.

Да, теперь! Я рванула вперед, рухнула на грязный бетон, перекатилась, проскользнула под отошедшим от пола краем щита и из положения лежа выстрелила Мезенцеву-младшему в живот. Он охнул и упал на меня — голова больно стукнула по бедру. Я стряхнула с себя тело, встала на одно колено и добила парня пулей в затылок.

Медленно поднялась на ноги. Пару секунд мы трое просто стояли, тяжело дыша. Снаружи доносились крики и выстрелы. Рванула граната.

— Ну что, пора нанести визит папаше… Жаль, некогда испечь пироги, — я кивнула на тела Мезенцевых-младших. — Придется пренебречь местным этикетом и сообщить так. Прикройте меня, чтоб я вошла в дом.

— С тобой идут… — начал было Караш.

— Нет, — отрезала я. — Только я. Никому эту мразь не отдам.

Караш не стал спорить, а решительно направился к дверям, переступая через потерявшие натяжение нити Психа. Мы с Варгом последовали за ним.

Во дворе кипел бой. Лом строчил из-за бетонных блоков, срезав двух наемников, которые побежали нам наперерез. Варг рубанул кардом третьего. Караш дал длинную очередь по крыше — на асфальт шмякнулось тело снайпера, которого я даже не заметила.

— Можно, — сказал он.

Я рванула к крыльцу, перескакивая через тела своих и врагов. Приготовилась ломать замок, но высокие двустворчатые двери оказались не заперты. Я влетела в них плечом, перекатилась через порог, тут же вскочила и закрыла за собой тяжелые створки. Замерла, прислушиваясь.

Тишина. Ни стрельбы, ни криков. Только мое дыхание и где-то далеко — капли воды из пробитой трубы.

Передо мной тянулась анфилада комнат с высокими потолками и массивной парадной мебелью. Света почти не было, только белесая ночь пробивалась в окна.

— Ну и где ты, Мезенцев? — прошептала я, стискивая пистолеты.

Пошла вперед, держа оружие наготове. Пустые комнаты. Гостиная с мраморным камином. Столовая с длинным столом — кипенно-белая скатерть, приборы персон на двадцать расставлены в безупречном порядке, но ни крошки еды. Библиотека с глубокими кожаными креслами и уходящими в бесконечность рядами книг.

И ни души.

Я уже начала думать, что Мезенцев сбежал, когда в конце коридора вспыхнул свет. Кто-то стоял у высокого стрельчатого окна… Мужчина, молодой и стройный, длинные темные волосы спадают на плечи. Его плащ даже со спины смотрелся чертовски дорого. Я вскинула пистолеты, но от выстрела удержалась — никакой агрессии парень не выказал.

— Гая Пинегина, — сказал он не оборачиваясь. — Я ждал тебя.

Я остановилась:

— Ты что еще за хрен с горы?

Он неторопливо, небрежно даже повернул голову и глянул на меня через плечо. Лицо приметное — белая кожа, тонкие черты, глаза цвета кипящей ртути. Эрик Лешуконский собственной высокородной персоной.

«Не убивай его», — велела Рейка. Может, и не придется, он-то не атакует.

— Слушай, Лешуконский, валил бы ты отсюда, пока цел. Если знаешь мое имя — знаешь, что я не отступлю. А твой род тут вообще не при делах!

— Какие еще будут распоряжения, высокая госпожа? — он все-таки соизволил повернуться ко мне всем корпусом. — Смешно, девка-ублюдок отдает мне команды!

Лешуконский поднял руку, и воздух вокруг похолодел. На стеклах выступил иней.

— Я сказала: иди отсюда! — повторила я, сжимая пистолеты.

Эта вежливость далась мне невероятным усилием, хотелось-то орать «Слышь, пижон сраный, вали, пока цел!»

— Или что? — Эрик усмехнулся. — Убьешь меня? Ну, попробуй. Твоя ублюдочная магия против меня — пшик. А пули я заморожу на подлете.

Он щелкнул пальцами, и у меня за спиной захлопнулась дверь. Второй щелчок — окна подернулись коркой льда, свет померк.

Хреново! Убивать его нельзя, да и не факт, что получится. Лешуконские — величайшие маги Севера.

— Зачем тебе это? — спросила я, пятясь к стене. — Так предан Мезенцевым?

— Да плевать на Мезенцевых, — он сыто улыбнулся. — Я развлекаюсь. Скучно тут. Вот хоть ты пришла, можно тебя завалить и оттрахать как следует, прежде чем убить. Хоть ты и страшная, как смерть, но я сегодня в хорошем настроении. Получишь немного удовольствия перед смертью.

Он выпустил в меня ледяную стрелу. Я едва успела отскочить — стрела ударила в стену, рассыпалась ледяными брызгами.

Так, за спиной у гаденыша запертое окно… я сломала замок, тяжелая рама шарахнула Лешуконского сзади, он потерял равновесие и неловко шагнул вперед.

— Да я уже получаю удовольствие… — проворковала я, сканируя эфир.

Щит вокруг пижона странный какой-то, мерцающий, что твой мыльный пузырь…

— Молчи, бастард, — перебил он. — Твой отец издох, как собака. Я слышал, ему голову вдавили в позвоночник. Красиво, наверное, было. А сестра твоя, Рея… Ледяная дева, да? Развлекусь с тобой — может, займусь и ею. Разморожу немного.

Он заливисто рассмеялся и пустил в меня россыпь осколков. Я едва успела упасть и откатиться — лед ударил в левое плечо, но боли я не почувствовала. В движении нажала на спуск обоими указательными пальцами — машинально, не думая про щит…

Лешуконский заорал и тут же осекся. Я уселась на полу и, часто моргая, смотрела, как он согнулся пополам, схватился за грудь, пытаясь пальцами сдержать фонтан крови, и медленно осел на пол.

Его щит… Морготова срань, кажется, это был вообще не щит. Так, видимость…

Может, и эта агония — иллюзия, часть какой-нибудь извращенной игры?

Да нет, кровью шибало конкретно так.

Я подошла к корчащемуся на полу телу, склонилась:

— Ну, и что это было? Зачем?

Эрик Лешуконский только хрипел. Лужа крови под ним быстро росла, красиво очерченное лицо из аристократически-бледного становилось синюшным.

Черт, я ведь не Рейка, первую помощь оказывать не умею.

Иней на окнах таял — тоже был лишь видимостью. Я потрогала свое левое плечо, куда попал осколок льда — крови нет, даже рубашка не порвана, максимум синяк будет…

А ведь ледяные стрелы Лешуконских должны быть смертоносными. Эрик что… пустоцвет? Ну и нахрена тогда попер на полного мага, да еще оскорблял и провоцировал? Чтобы что?

— Ма-ма… М-мне так больно, мама, — выдавил Эрик, и его глаза остекленели.

Я машинально потянула руку, чтобы закрыть их, но остановилась. Перетопчется. Сам напросился.

Вроде не стоило его убивать, но сделанного не воротишь.

Сейчас у меня есть заботы поважнее. Где-то в этом пустом доме — Мезенцев-старший, человек, отправивший убийц к моему отцу.

Надо поспешить, чтобы о смерти сыновей он узнал от меня!

Тишина в этом доме стояла ненатуральная — душная, глухая и отчего-то пыльная, хотя чистота вокруг царила безупречная. Только тикали старинные часы. Техники мало, почти нет. Ретро-стиль, совершенно для меня не выигрышно.

А еще дом огромный — три этажа. Рано или поздно я, разумеется, найду Мезенцева-старшего, но мало ли какие сюрпризы для неожиданных гостей он готовит, пока я тут брожу…

Я все-таки вляпалась в кровь Лешуконского, теперь оставляла на светлом паркете липкие следы.

В очередной малой гостиной послышался шорох, потом всхлипывание. Я вскинула пистолеты. На полу между кресел скорчилась серая фигурка. Девушка. Сканирование ауры показало — цивильная. Оружия не видно — ни глазами, ни эфиром.

— Извини, я тут натоптала, — я кивнула на цепочку следов, кровь Лешуконского оказалась на редкость прилипчива. — Можно пока не убирать. Не бойся, с цивильными, которые не поднимают оружие, я не воюю. Как тебя зовут?

Я опустила пистолеты. Нельзя же всех убивать, кто-то должен и убрать потом за мной этот кровавый бардак.

— М-матрена, — робко ответила девушка.

На ней серое было платье и белая косынка. Ну точно — горничная.

— Матрена, вот как мы с тобой поступим. Где-то же ваши прячутся, в таком доме должно быть полно прислуги. Иди к своим и скажи вот что: цивильных, кто будет без оружия, отпустим на все четыре стороны. Но если при ком найдем хозяйское добро, хоть ложечку — стрельнем на месте. Кто не хочет помирать за Мезенцева, пусть ждет в нижнем парадном зале, на коленях, руки подняты. Да не трясись ты так, уруки тебя не тронут, нужна ты им сто лет…

— Я п-поняла, — пискнула девушка. — М-могу идти?

— Еще одно, — я подбросила оба пистолета в воздух и тут же поймала. — Где Мезенцев-старший?

Матрена заморгала, побелела еще сильнее, но руку все-таки подняла и ткнула пальцем в потолок.

— Наверху… Третий этаж, налево от лестницы, последняя дверь. В кабинете…

— Он там один?

— Да, всех отослал… защищать дом.

— Вот и славно, — я усмехнулась. — Иди, Матрена. И помни: на колени, руки вверх. Без глупостей.

Девушка вскочила и выбежала. Я перевела дух и посмотрела на лестницу — широкую, мраморную, с золочеными перилами. Она уходила в полумрак.

Я перезарядила пистолеты, поднялась по лестнице и углубилась в левое крыло особняка. Это, похоже, частные комнаты хозяина. Скверно, что здесь совсем не было техники, даже электричества — все работало на эфирных аккумуляторах. Дорого, пафосно и совершенно для меня бесполезно.

Интересно, почему Мезенцев отсиживается в кабинете один? Отчего не принял бой вместе со своими людьми, не защитил сыновей? Мой отец ни за что не бросил бы в беде нас с Рейкой! «Я отдам все, только отпустите моих девочек», — хрипел папа, прикованный к полу «серой немочью».

Я резко втянула воздух и ударила в тяжелую дверь кабинета ногой. Она медленно, но без сопротивления открылась. Кажется, здесь меня ждали.

Умнее, наверное, было дождаться подмоги — но я не знала, чем закончится бой во дворе, и другого шанса могло не выпасть. Мне ведь не земли нужны и не золото, а жизни Мезенцевых, всех до единого.

Эх, бросить бы гранату за дверь! Но это не мой метод. Во-первых, опытный маг наверняка от нее отгородится щитом, да еще вернет мне с наилучшими пожеланиями. Во-вторых, я хотела видеть глаза Мезенцева, когда он будет умирать. В-третьих, у меня нет при себе гранаты.

Глава рода сидел за письменным столом — чуть ли не бумаги перебирал. Будто ему безразлично, что внизу кипела битва, в которой решалась судьба его владения. Он не так дряхл, как я ожидала, вполне крепкий мужик, складки на лице скорее брезгливые, чем старческие.

Меня он едва удостоил взглядом, однако процедил:

— Явилась, ублюдица… А я уж думал, ты сдохнешь в гараже, как твой папаша.

Болтать мне недосуг — пока он пытался меня уязвить, я просканировала эфир. Мерцания щита нет! Не может все быть так просто… Хотя с Лешуконским же было! Я без затей выстрелила в Мезенцева с двух рук.

Пули долетели до него и замерли. Повисли в воздухе перед грудью, потом упали на ковер.

— Это даже оскорбительно, — Мезенцев и бровью не повел. — Ты бы еще с детской брызгалкой сюда явилась. Порченая ветвь пустоцветного рода!

Он щелкнул пальцами — одна из упавших пуль взлетела и ударила мне в грудь. Я отшатнулась к стене, хватая ртом воздух, но заставила себя успокоиться. Скорость не та, чтоб серьезно ранить — хотя больно!

Ладно, придется поболтать! Нужно время, чтобы понять слабые стороны противника.

— Ну не знаю, твоим людям хватило. И обоим сыновьям тоже!

В меня полетело массивное кресло. Я нырнула в сторону — оно врезалось в стену, брызнули щепки.

— Жалкие слабаки, — как ни в чем не бывало усмехнулся Мезенцев. — Сыновья — уроды, наемники — мусор. Я должен быть тебе благодарен. Избавила от лишних ртов.

Книги с полок посыпались на меня — я уворачивалась как могла, но одна ударила в спину, другая в затылок. Перед глазами потемнело. А ведь Мезенцев пока только играл со мной! Хотя… он воздействовал на предметы, но не на мое тело. И то хлеб!

А что могла я? Здесь никакой техники. Зато массивная люстра под потолком! Три цепи, старое крепление. Какой-никакой, а механизм. И Мезенцев как раз под ней.

Я откатилась к стене, вскинула пистолеты и выстрелила. Мезенцев даже не пошевелился — пули застряли в воздухе. Но мне и не нужно было в него попадать, это отвлекающий маневр.

Я нашарила эфиром крепление и сломала. Люстра рухнула вниз — и замерла в воздухе. Повисла на полпути, как привязанная.

— Ай-яй-яй, — сказал Мезенцев, качая головой. — Как это… банально. У тебя совершенно нет воображения, Пинегина.

Люстра дернулась и полетела в меня. Я откатилась — она врезалась в пол, осколки и паркетные плашки разлетелись в стороны. Я метнулась за колонну, тяжело дыша.

— Прячешься, как таракан? — голос Мезенцева звучал лениво. — Ну-ну.

Я выглянула — и заметила, как он кинул короткий быстрый взгляд куда-то влево. Там в стене темнела неприметная дверца.

Следующая атака — вазы с каминной полки. Я уворачивалась, одна ударила в спину — больно, но терпимо. Я перекатилась к стене, выстрелила в Мезенцева — пули снова застыли. Одну он отправил обратно, я едва успела пригнуться.

— Скучно, — сказал он. — Ты даже не сопротивляешься толком. Вся в папашу… Он вечно носился с этой чепухой — школы, больницы… А когда дошло до боя, не смог себя защитить. Север такого не любит.

Но эта расслабленность была напускной — зрачки Мезенцева снова дернулись в сторону дверцы. На секунду. Потом опять вернулись ко мне.

Да что там у него? Сокровища? Секретное оружие? Портал? Яйцо, а в яйце смерть Кощеева?

Я поднялась, шмыгнула разбитым носом. И вдруг рванула прямо к той двери.

— Сто-ой! — заорал Мезенцев.

Стул влетел мне под ноги — я перепрыгнула. Стол взлетел и преградил путь — я нырнула под него. Я бежала к двери, а Мезенцев швырял в меня все, что только мог, но его удары стали неточными, торопливыми. Он боялся.

Я собрала эфир и швырнула в замок дверцы, раздался щелчок…

И тогда Мезенцев бросился на меня всем телом. Мы рухнули на пол, он навалился сверху. В его руке блеснул нож — он метил в горло. Я перехватила его запястье обеими руками. Лезвие задрожало в сантиметре от шеи.

Я боднула Мезенцева лбом в переносицу. Раздался хруст, кровь брызнула мне на щеку. Он охнул, чуть ослаб — я отвела его руку с ножом от горла, выскользнула из-под тяжелой туши, вскочила.

Он уже поднимался, размазывая кровь по лицу. Я выхватила пистолеты, выстрелила — пули замерли в воздухе, он успел их остановить.

— Да сдохни ты наконец, Пинегина! — заорал он уже безо всякой издевки.

Я выстрелила снова и тут же рванула к нему, пока он отвлекся на пули. Схватила руку с ножом, вывернула, ударила локтем в лицо. Мезенцев пошатнулся, я выбила нож. Он попытался собраться для магии — я пнула его в колено, он рухнул. Я навалилась сверху, приставила к подбородку пистолет, выстрелила.

Кровь брызнула мне на лицо. Мезенцев дернулся и затих.

Я откатилась в сторону и уставилась в высокий потолок на свежие трещины в штукатурке. Человек, который отправил убийц к моему отцу, мертв. Вроде я должна что-то почувствовать? А чувствую только боль от ушибов во всем теле.

Я медленно села среди обломков, словно собирая себя из кусочков.

И тогда дверца, которую так отчаянно защищал Мезенцев, медленно начала открываться. Я глухо застонала: оттуда вышел мальчик лет шести, волоча за собой еще более маленькую девочку. Не обращая внимания ни на наполняющий комнату хаос, ни на меня, дети прямо направились к лежащему на полу телу.

— Папа! Папа, вставай! — позвал мальчик.

Лицо девочки сморщилось — она приготовилась заплакать.

Твою ж Галадриэль, почему сегодня все должно идти не по плану⁈ Сначала придурочный Лешуконский, теперь… это.

Я же дала слово перебить всех Мезенцевых до единого. Таков древний обычай Севера — а других законов больше нет… Захват владения происходит так и только так. Нельзя оставлять в живых будущих мстителей, ставя будущее рода под удар.

Руки сами легли на пистолеты. С двух рук, в затылки — они даже не успеют испугаться.

Мальчик тряс тело отца за плечи, девочка хваталась за цепенеющие пальцы.

Нет, я не могу! Даже если это сделает все сегодняшние жертвы напрасными — не могу. Это, конечно, банальная бабская слабость. Но лучше пусть я буду банальной слабой бабой, чем детоубийцей!

Из коридора раздался шум. Наверное, если сейчас вломятся враги и станут меня убивать, я не буду особо сопротивляться… Но это был всего лишь Лом.

— Мы там внизу закончили-ять! — радостно сообщил он. — Ты тут тоже, я смотрю… Ты как, Гайка, живая? Идти можешь? А это что за мелюзга?

Я пожала плечами:

— Какая-то мелюзга. Бери их и идем вниз.

Лом подхватил детей под мышки — девочка истошно завопила, а мальчик странно притих. Я кое-как поднялась и пошла, придерживаясь сперва за стенку, а потом за золоченые перила.

Во дворе уруки уже рубили сарай на дрова для погребального костра. Для своих, конечно — тела врагов просто сваливали в трофейный грузовик, чудом переживший бойню в гараже. Их вывезут подальше от жилищ и свалят в овраг на радость зверью. Наших погибло около дюжины, а чужих — больше раз в восемь — десять.

Сейчас начнутся погребальные танцы. Как же неутомим народ урук-хай…

Цивильные с поднятыми руками были собраны во дворе. Лом опустил детишек на землю, и девочка немедленно бросилась к полной женщине средних лет в платье горничной. Та шагнула навстречу и подхватила ребенка на руки, позабыв о нацеленных на нее автоматах охраны.

Так, я поняла, что нужно сделать. «Рысь» стояла у крыльца, где я ее и оставила. В кофре — деньги, оставшиеся после расчетов с Гольдфагеном и Бирюковым. Я достала пару увесистых мешочков с золотом и бросила их полной женщине:

— Ты. Забирай сопляков, садись в любую машину и уезжай. На юг, на запад, в Сибирь, к черту на кулички — лишь бы подальше отсюда. И никогда — никогда, ты поняла меня? — не возвращай их на Север. Пусть проживут настолько нормальную жизнь, насколько смогут. Остальные…

— Ты, ты убила моего отца! — перебил меня мальчик звонким голосом. — Я вернусь и тоже уб… убью тебя!

Я склонилась к пареньку, уперев руки в колени:

— Конечно, именно так ты и поступишь. У тебя нет выбора, уж я-то знаю. Но, видишь ли, это не особенно просто — меня убить. Тебе придется много учиться, чтобы вырасти умным, сильным и ловким. А потом уже попытаться исполнить свою жизненную миссию… если никто не подсуетится раньше, тут сейчас много охотников за моей головой нарисуется, знаешь ли. Все, уезжайте! Не знаю, надолго ли еще хватит моей бабской слабости. Остальные! У вас десять минут, чтобы очистить от себя усадьбу, и сутки, чтобы навсегда покинуть Север. Иначе присоединитесь вот к ним, — я кивнула на грузовик с трупами. — Хотите жить — не попадайтесь мне на глаза!

Цивильные брызнули во все стороны, как ошпаренные. Разумеется, досматривать их на предмет позаимствованных у мертвого хозяина серебряных ложечек мне было недосуг, я просто понадеялась, что моя страшилка сработала.

Из гаража выехал внедорожник — по счастью, тетка, которой я всучила детенышей Мезенцева, умела водить. Я махнула рукой, чтобы им открыли ворота. Хотелось как можно скорее отделаться от этой проблемы — пока возбуждение боя не схлынуло и я не стала способна принимать трезвые, взвешенные решения.

Как только внедорожник покинул усадьбу, во двор въехал наш фургон, оставленный в резерве. Из него еще на ходу выпрыгнула Рейка, нашла меня глазами, и что-то в ее лице отмерло. Возле нее мигом материализовался Караш, и они принялись разговаривать о чем-то серьезном. Ну да, мы же захватили владение, значит, Рейка теперь — владетельница не только Пинеги, но и Мезени. Пока, правда, это существовало лишь в нашей картине мира, которую только предстоит еще убедительно донести до соседей, цивильных властей, подрядчиков, контрагентов, царевичей и Моргот знает кого еще… Похоже, настоящий бой за Мезень еще впереди, главные вопросы бойким разматыванием вражеских кишок по кустам не решаются.

Морщась от нахлынувшей боли в избитом теле, я направилась к Рейке с Карашем, когда меня остановил окрик Варга:

— Эй, Гайка! Гля, чего мы добыли! Почти целенькими взяли. Сыграем в «волокушу», пока мясцо свежее?

Я успела обрадоваться, что Варг, хоть и устряпан кровью с ног до кончиков дредов, жив и в превосходном расположении духа. Потом посмотрела на то, что они добыли… вернее, кого. Два мужика в черной форме без знаков различия, такую носила вся местная охрана. Патронные подсумки на поясах не дали ошибиться — дядьки явно были при оружии. Руки уже связаны спереди, и Варг, жизнерадостно гогоча, приторачивал пленного к багажнику своего байка. Другой урук тянул второго мужика к «Рыси».

Я поморщилась. Ненавижу, когда «Рысь» трогают без моего разрешения.

— Давай вдоль забора вокруг усадьбы! — Варг так и лучился энтузиазмом, словно совсем и не выдохся в бою. — Я своего пять кругов живым протащу, а то и все шесть!

Да, измываться над нонкомбатантами урукам не интересно, а вот взятые с оружием в руках — добыча законная.

Паренек, которого привязывали к «Рыси», попытался вырваться, вызывая у зрителей раскаты хохота, потом зацепился взглядом за меня и рухнул на колени:

— Пощади! Семья у меня! Я здесь месяц всего прослужил, ничего супротив твоего рода не сделал!

Второй мужик, постарше, смачно харкнул кровью мне под ноги и осадил товарища:

— Не смей стелиться перед этой дрянью! Ублюдица против закона Государева пошла, уруков вооружила, ей скоро на колесе корячиться!

— Во-ло-ку-ша! Во-ло-ку-ша! — радостно скандировали уруки.

— Гайка, дава-ай!

— Варг, покажи класс!

— Тридцать денег ставлю на Гайку!

— На Варга — сотню!

— Ага, сейчас, калоши надену, — пробурчала я, достала пистолеты и пристрелила обоих пленных. Каждому по пуле в середину груди. В головы метить не рискнула с такой дистанции — очень устала, был велик риск облажаться.

Выкрики смолкли и тут же сменились разочарованным воем. Я махнула на грузовик с телами:

— Прах к праху, мусор к мусору. И сколько я говорила, не сметь трогать мой байк!

Может, это опять бабская слабость, но измывательства над разумными я не любила никогда. Когда по телеку в новостях показывали колесование или сажание на кол — всегда переключала канал. Да, конечно, я знала, что это все — заслуженная кара за тяжкие преступления против Государства, и Государево правосудие не ошибается… при Государях-менталистах в мыслях надо блюсти строжайшую дисциплину. Но смотреть на мучения разумных не любила. Бабская слабость, глупая, но простительная.

Привычно свернула крамольные мысли и попыталась сосредоточиться на текущих делах. Но в башке все путалось, перед глазами плясало цветное марево, каждый ушиб заявлял о себе острой болью, и дышать становилось тяжко: кажется, в ребрах все-таки трещина — и это как минимум. Ноги подкосились — и я опустилась на залитую липкой кровью ступеньку, о чистоте одежды поздновато беспокоиться после всего…

Так, но ведь самое худшее позади? Я истребила род, который покусился на мой род. Ладно, не полностью истребила, но уж как смогла. В основном задача выполнена: те, кто отправил к нам убийц, мертвы, их владение захвачено. Можно идти к папе и доложить, что я сделала все, что должна была!

Вот только… к папе прийти я не могу — и не смогу теперь никогда. Не смогу, потому что он мертв, его больше нет. И что бы я ни сделала, этого не изменишь. Я могу перебить хоть всех владетелей Севера и заодно южных магнатов, захватить под свою руку все юридики Государства, пролить столько крови, что вода в реках порозовеет — а папа так и останется мертвым, и это навсегда. Он никогда не взглянет на меня поверх очков, не спросит, занималась ли я сегодня нейробиологией, не отчитает за езду без шлема, не примется помешивать мед в таежном чае, звеня ложечкой. Мы с Рейкой теперь одни на всем белом свете, потому что папы больше нет.

Почему… я по-настоящему ощутила это только теперь?

Следующее, что помню — я стою на коленях перед крыльцом и не плачу даже, а попросту вою в голос, вцепившись в волосы, уставившись в низкое утреннее небо. Рейка крепко прижимает меня к себе, ее одежда пропитывается грязью и кровь от моей, сестра шепчет:

— Я с тобой. Мы справимся. Вместе мы обязательно со всем справимся.

— Гайка, ты нашла что-нибудь о складах мезенской ртути? — Рейка изо всех сил старалась скрыть раздражение в голосе.

Я коротко тряхнула головой и уставилась на россыпь бумаг передо собой:

— О складах? Слушай, не, пока нет… Щас. Уже ищу…

И принялась прилежно рыться в документах — во всех этих бесконечных купчих, закладных, актах наличия присутствия соответствия… Чесслово, когда я обещала Рейке, что стану во всем ей помогать, представляла себе что-то веселое и легкое, вроде того, чтоб вести армию моторизованных урук-хай под пулеметный огонь. А никак не унылую возню с бесконечными бумагами.

Я мечтала, что как только истреблю Мезенцевых, мы сразу вернемся домой — но тут же навалился ворох срочных дел, и пришлось задержаться в доме людей, которых мы перебили.

Кабинет Мезенцева занимал пол-этажа, шкафы с канцелярскими папками уходили в бесконечность. Здесь были удивительные для века искинов артефакты вроде печатной машинки или старинного телефонного аппарата с причудливо изогнутой трубкой на рычагах, но без наборного диска. Я из любопытства подняла трубку — гудка в ней не было, да и никакой провод к устройству не тянулся.

Пыльная удушающая роскошь бесила нечеловечески. Дома-то мы привыкли обходиться искином, я сама чинила кухонных и уборочных роботов, а здесь все было рассчитано под обслуживание людьми. Но я разогнала прислугу, не желая гадать, кто из них был предан старым хозяевам настолько, чтобы покрошить нам в суп бледную поганку. Теперь хозяйство стремительно приходило в запустение, чему, надо признать, изрядно способствовала толпа уруков на постое. Элитное вино из погребов они прикончили в первый же день и теперь перешли на бырло, которое охотно продавали им деревенские.

А мы с Рейкой в этом сумасшедшем доме пытались разобраться, как была организована добыча и по каким каналам шли поставки. Мезенская ртуть — критически важный энергоноситель для стационарных порталов, то есть ресурс государственной важности. Троицу царевичей, которых теперь все чаще называли Триумвиратом, обозначая их власть как почти официальную, едва ли сильно волновал передел собственности в северных владениях. Но если владетель Мезени, кем бы он ни был, облажается с поставками ртути — ему крышка. Или ей. Тут не важны ни возраст, ни пол, ни фамилия, важны только своевременные поступления энергоресурса. И Мезенцев отчего-то не оказался так любезен, чтобы как следует подготовить передачу дел. Да, мы захватили владение — но пока только стены, а доступа ни к счетам, ни к производственным процессам у нас не было.

Возможно, мне стоило решить вопрос так, как планировали сделать это сами Мезенцевы: силком затолкать Борова или Психа к алтарю, вынудить произнести ритуальные клятвы в вечной любви и быстренько овдоветь, после чего официально вступить в наследство. Но, во-первых, моих силенок не хватило бы, чтоб достаточно долго удерживать под контролем мага второго порядка. А во-вторых… Да, я в курсе, что в наши времена девушке не так-то просто выскочить замуж, приходится идти на всевозможные ухищрения; и все же хотелось бы видеть со стороны будущего жениха чуть больше добровольности и взаимности…

Рейка извлекала из канцелярского шкафа коробку за коробкой. Снизу доносились вопли уруков — хотя они куролесили на первом этаже, а мы пытались работать на третьем, звучало это так, словно они буянили прямо перед нами, и солидные дубовые перекрытия помогали ничуть не лучше, чем фанерная стенка в земской квартире.

Перебрав еще три дюжины договоров на продажу леса, рыбы, алмазов и прочей мелочевки, я уставилась в окно и увидела Варга, который шел в обнимку с орчанкой из табора с выбритыми в форме молнии волосами. Как ее звали? То ли Мара, то ли Вара — такое что-то. Я уже замечала краем глаза их, хм, внезапно возникшую близость — хоть и старалась не наблюдать такие вещи, но в таборе это порой выходило против воли. Значит, они теперь действительно вместе… Что ж, все честно. С парнем-уруком ведь как: он не обижается на твой отказ, но и ты не обижайся, когда буквально на следующий день он подцепит другую. Да и мне теперь совсем не до этих глупостей! Но все равно отчего-то досадно…

— Гайка! — голос сестры, только что деловитый и слегка усталый, вдруг резко изменился. — Иди сюда, посмотри на это!

Я бросила все и рванула на другой конец кабинета. Рейка держала в руках коробку с бумагами:

— Это… из Пинеги. Папины документы, Мезенцев их вывез. Вот этот календарь я помню, он у он папы на столе стоял… когда все случилось.

Сердце подскочило к горлу.

Мы с Рейкой уселись на пол и принялись разбирать бумаги, многие из которых были исписаны ровным округлым папиным почерком — он любил писать от руки. Не то чтоб мы рассчитывали найти что-то важное для нас в теперешней ситуации — скорее просто хотели вспомнить о доме. О жизни, которая была у нас до начала этой заварухи.

Вот договор на закупку кварцевого песка, вот письмо в Кузомень о вынужденной задержке поставок, вот смета на ремонт крыши мастерской… Удачно, что с этим ремонтом мы не успели, я же взорвала мастерские. Теперь надо отстраивать их заново, и вот как раз кровельная черепица уже заказана… осталось заказать все остальное, нанять работников, составить проект — начать да кончить. Денег, на минуточку, фиг да нифига, почти все со счетов Пинегиных потрачено на войну, а доступа к счетам Мезенцевых у нас нет. Наличность они в доме хранили только на мелкие текущие расходы, да и каких-то особых сокровищ мы не обнаружили.

Все равно тогда это было правильное решение — взорвать мастерские. Я же не могла знать, что у меня получится поднести пистолет к подбородку Мезенцева. Но должна была удостовериться, что наши семейные секреты ему не достанутся. Хотя, конечно, если бы я тогда сохранила хотя бы здания, сейчас было бы гораздо проще…

— Гайка, ты… знала об этом? — голос сестры стал вдруг неестественно ровным.

— О чем «об этом»?

Рейка вместо ответа протянула мне плотный лист гербовой бумаги с алой сургучной печатью и бирками нотариальных заверений.

'Владетельная грамота

Я, Пинегин Василий Васильевич, владетель Пинежья, артефактор-стекловар Государева двора,

руководствуясь Законами Государства Российского о наследовании (раздел III, глава 2, пункт 14) и древним обычаем Севера,

настоящим заявляю:

Признаю Гаю Васильевну Пинегину, родившуюся от связи моей с гражданкой земщины Еленой Натеновной Тайбарей, своей законной дочерью со всеми правами и обязанностями, включая право носить родовую фамилию и пользоваться родовой печатью. Ввиду того, что Гая является моей старшей дочерью, назначаю ее наследницей владения Пинега со всеми землями, угодьями, мануфактурами, мастерскими, артефактами, денежными средствами и иным имуществом. Настоящее решение вступает в силу с момента моей смерти или признания меня недееспособным и не подлежит оспариванию. Прошу нотариуса засвидетельствовать мое свободное и осознанное волеизъявление.

Подпись: Пинегин В. В. (собственноручно)

Заверено нотариусом

г. Архангельск, улица Минина, д. 56

Регистрация в Северном Приказе'

Я прочитала дважды и тут же оттолкнула бумагу от себя:

— Нет-нет-нет. Это чушь какая-то. Подделка, козни Мезенцевых!

— Это подпись отца, — ровным голосом сказала Рейка. — И печать Северного Приказа.

Я в ужасе прикрыла глаза. Когда я смотрела на Мезенцевых-младших, даже еще только на фотографиях, то уже не сомневалась: Боров и Псих однажды вцепятся друг другу в глотки в борьбе за наследство. Такое для Севера не редкость, даже в травоядные времена при Грозных братья и сестры нередко гасили друг друга на дуэлях или по-подлому, и власти не вмешивались. Но я всегда знала, что у нас с Рейкой такого не будет — ведь наследницей была она, а я так… бастард. Я никогда не стремилась занять ее место, мое меня более чем устраивало! Зачем папа так поступил со мной… с нами?

— Но почему отец нам ничего не сказал?

— Кажется, он собирался сказать. Сказать что-то важное, это были его… последние слова перед тем, как явились эти. Пока мы тебя ждали, он не говорил мне — хотел сообщить нам обеим, когда мы вместе… и не успел.

— Рейка, я не могу, не хочу, так неправильно! Это же тебя с детства готовили во владетельницы, а я умею только стрелять и объезжать оптовые базы! Ни черта не понимаю во всяких владетельных раскладах! Давай уничтожим эту бумагу, давай сделаем вид, что ее никогда не было!

— Не поможет. Это только копия, оригинал остался в Архангельске, он зарегистрирован во всех государственных системах. Да и не в том дело, Гайка. Ты понимаешь, что отец этого хотел?

— Но почему⁈

— Наверное, потому, что такие настали времена, когда умение стрелять и объезжать оптовые базы для владетельницы важнее, чем этикет и прямая спина.

— У тебя же не только этот весь цирлих-манирлих! Ты держишься как владетельница, думаешь как владетельница, умеешь поладить с кем угодно — даже с уруками, когда надо! А я только пру вперед, как танк с отстреленным тормозом! Ты должна получить Пинегу и Мезень, я не…

Сказав это, я вдруг осеклась. Рейка же правда думает лучше, чем я, и она раньше сообразила… Я по инерции воспринимаю позицию владетельницы как честь и привилегию — но ведь по нынешним временам это прежде всего огромный риск. Расстрельная должность, как говаривал один знакомый опричник.

«Ты поймешь, что я был… прав», сказал ублюдок в доменном цеху перед тем, как я прострелила его лысую башку.

Нет, не был он прав! Но после всего, что я наворотила, я и должна держать за это ответ.

— Отец видел дальше, чем мы, — мягко сказала Рейка. — Он всегда велел нам держаться вместе. И я никогда тебя не оставлю. Мы вместе справимся со всем — и с этим тоже.

— Ладно. И начать надо с чертовой мезенской ртути. От этих поставок зависит, как нас будет воспринимать Александровская Слобода, кто бы там ни заправлял… Кстати, а что там происходит, ты знаешь?

Честно говоря, я слабо следила за новостями, если не считать наших местных. Вот если в соседнем владении ремонтировали мост, или сорвались поставки запчастей для генераторов, или выросла закупочная цена на печень зелюков — эта информация для меня была важна, она непосредственно влияла на мои планы и действия. А всякие там ноты королей Авалона, инциденты на чжурчжэньской границе или реорганизация Приказа Большой казны никак на мою жизнь не влияли, так к чему мне переживать из-за того, что я все равно никак не могу изменить?

Но раз я теперь владетельница, придется заняться политикой, чтобы она не занялась мной! Я знала, что у Иоанна Иоанновича три сына — Дмитрий, Василий и Федор, и на время сна Государя они составили полуформальный властный орган, к которому уже приклеилось римское название Триумвират… Не знаю, отчего было не обойтись посконным «Троевластие».

— Официально считается, что царевичи временно правят страной вместе, — принялась рассказывать Рейка. — Но на деле каждый собирает сторонников и пытается расширить сферы влияния. Дмитрий опирается на военные круги и силовую аристократию. Их позиция — жесткая внешняя политика, реваншизм, война. Сторонники Василия — гражданские аристократы, дипломаты, экономисты. Выступают за реформы по европейскому образцу и ликвидацию земщины.

— В смысле «за ликвидацию земщины»? Это же процентов 80 страны! А жителей ее куда?

— Будут вписываться в рынок… кто сможет. Василий Иоаннович полагает земщину экономически отсталой и потому невыгодной для Государства.

— Нет, лучше уж пусть будет Дмитрий с его любовью к войне!

— Возможно. Еще есть Федор — темная лошадка. Выжидает, не лезет в конфликт открыто, но, по слухам, обладает скрытой мощью… чуть ли не связями с хтоническими Хранителями.

Я горестно закатила глаза. Честное слово, моя жизнь уже была достаточно сложна и без всего этого мутного политиканства! Но коготок увяз — всей птичке пропасть.

— Ладно, они там в Александровской Слободе и без нас как-нибудь управятся с дележкой шкуры летаргического медведя… Очередь уже небось подлиннее, чем в сортир Шенкурского клуба железнодорожников во время дискотеки. Вопрос в том, кто в правящей верхушке может заинтересоваться нашими местными делами. И почему.

— Из-за поставок нашей продукции, Гайка. Северный лес критичен для строительной отрасли, рыба — для пищевой промышленности… Много веков в тяжелые годы архангельская треска спасала от голода всю страну. Но есть и менее масштабные, но тоже критические направления. Пинегинская оптика…

— Мастерские мы восстановим. Но это время. И деньги, которых ни хрена пока нет. Что мы можем предложить сейчас?

— Большой список важных компонентов из аномалий. Правда, с добычей перебои, табор Караша… ну, ты знаешь.

— Он пока нужен нам здесь. Но есть и другие сталкерские артели. Я со всеми договорюсь, добыча продолжится, организация скупки — моя тема. А что с этой мезенской ртутью?

— Ключевой компонент для военной промышленности, она незаменима при изготовлении армейских негаторов. Все остальное подождет, а с ртутью затягивать нельзя. Мы должны возобновить и по возможности увеличить ее поставки.

Я посмотрела в окно. По центру двора темнело пятно сажи, оставшееся от погребального костра.

Игра шла по-крупному, нужно увеличивать ставки.

— Нет. Мы приостановим поставки мезенской ртути.

— Как… Почему? — растерялась Рейка.

— Потому что это вынудит кого-то из царевичей с нами договариваться. Не мы будем к ним прозваниваться и ждать приема, понимаешь? Они сами с нами свяжутся, и тогда мы поставим условия: возобновление поставок ртути в обмен на признание владения Мезень за нами… за мной.

— Во-от, поэтому папа и оставил все тебе… У меня бы не хватило решимости. И вторая горящая проблема…

— Знаю. Лешуконский. Я убила его сына и наследника.

Тело Эрика Лешуконского, единственное из всех, лежало сейчас на леднике в подвале этого дома. Я об этом не подумала, но Рейка догадалась проследить, чтобы его вытащили из грузовика с трупами и сохранили. Вот только что с ним делать дальше? Отправить в Лешуконье, приложив открыточку «Извините, пожалуйста, что убили вашего сына и наследника, мы нечаянно, с наилучшими добрососедскими пожеланиями, Пинегины»?

Рейка не сказала ни слова упрека, но я сама себя ела поедом. Раз за разом прогоняла в голове тот момент, когда Эрик сказал все эти мерзкие вещи про Рейку, а я в него выстрелила — машинально, на голых эмоциях, не принимая никакого решения… Но перед его отцом я всем этим не оправдаюсь. Похоже, мы попали из огня да в полымя. Мезенцевы были крепким родом, одаренным, не бедным — но ничего выдающегося. Мы знали их, они вели дела так же, как другие средней руки владетели. Тут с самого начала было понятно, как действовать: нанять бойцов, вооружить их и переть на штурм, желательно имея в загашнике пару негаторов и мага второго порядка. Мы могли и проиграть, приняли такой риск, но в целом задача выглядела решаемой. Великий маг Лешуконский — угроза совершенно другого порядка. Не уверена, что знаю кого-нибудь, кто хотя бы видел его живьем.

И царевичи с их разборками далеко на юге, в Александровской Слободе. А до Лешуконья от Мезени чуть больше ста верст птичьего полета…

— Я не должна была убивать Эрика Лешуконского. Должна была догадаться его просканировать, но мне и в голову не пришло: ведь все в курсе, что Лешуконские — сильнейшие колдуны Севера! Кто бы знал, что Эрик — пустоцвет в свои… сколько там — лет двадцать пять ему было? Какого Моргота тогда он полез на рожон и довел до белого каления мага второй ступени?

— Ты ведь сама сейчас ответила на свой вопрос, — спокойно сказала Рейка. — Эрику было двадцать четыре года. Он тебя раззадоривал в надежде, что бой с сильным противником спровоцирует у него инициацию второго порядка.

— В двадцать четыре? Но ведь уже почти без шансов…

Инициации второго порядка случаются в моменты острого переживания, какие бывают только у подростков. У взрослых сформировавшаяся лобная кора просто подавляет эмоциональный взрыв, который нужен для прорыва эфирного барьера. Пик инициаций второго порядка приходится на возраст 16–18 лет, даже я в свои 19 уже всерьез на это не рассчитывала. После 24–25 лет этот механизм блокируется окончательно, маг остается пустоцветом до самой смерти. Великий маг Илья Муромец, инициировавшийся в 33 — всего лишь сказка.

Эрик Лешуконский отчаянно пытался впрыгнуть в последний вагон поезда, который уже практически ушел с его станции. Я потерла виски:

— Но почему эта Морготова инициация вот прямо настолько важна?

— Мы — род пустоцветов, — ответила Рейка. — И отец всегда принимал нас с тобой такими, какие мы есть. Ты даже не представляешь себе, какая это редкость в среде владетелей. К девочкам еще могут отнестись снисходительно… но сын, а тем более наследник-пустоцвет — это несмываемый позор. Многие аристократы предпочтут видеть сына мертвым, но только не пустоцветом.

— Вот жеж… Слушай, Эрик… он перед смертью звал свою мать. Ты не знаешь, где она? С отцом отдельно будем разбираться, а ей, наверное, надо сообщить?

— Мать Эрика звали Аглая. Она умерла, когда он был ребенком. Никто толком не знает, отчего… говорят, подледный замок Лешуконских поглощает жизнь тех, кто задерживается там на долгое время и не обладает родовой силой. Аглая была урожденная Пачихина, и после ее смерти владение Пачиха влилось в Лешуконье. Многие говорили, — Рейка понизила голос, — что это был черный брак.

— Черный брак? При Грозных? Но… как? Они давно запретили все эти самоедские древние обычаи!

— Кто знает… Лешуконье — край, отрезанный от цивилизации. Там возможно все.

Хотя кабинет как следует обогревался, меня вдруг накрыло волной озноба. Лешуконская свадьба… вот же мерзость! Я попыталась выкинуть эту историю из головы — и из-за этого усилия она всплыла с отвратительной ясностью.

Давно это было, никто уже и не помнит, когда. У одного владетеля была дочь — редкостная красавица, но дерзкая и своенравная. Множество юношей из славных семей к ней сватались, но все получали отказ, да еще и обидный. И когда прислал сватов сам Лешуконский, девица ответила: «Не желаю вкушать ледяной хлеб — ни единой крошки».

(Всегда подозревала, что это как бы такой эвфемизм, имеется в виду не хлеб и вообще не еда, а другой физиологический процесс; наши предки особым жеманством не отличались.)

Владетели Лешуконья редко покидали свой замок среди вечных льдов, это всегда было и будет так. Однако за той, кого избрал в невесты, Лешуконский явился сам. Один — Лешуконским не нужно войско. Дом, полный челяди, дружинников и домочадцев, в один миг посреди лета замерз, словно угодил в сердце ледяной пустыни. Обитатели его погрузились в сон, от которого не проснулись. Девицу же Лешуконский забрал.

В скором времени владетели Севера получили приглашения на свадьбу, и уклониться не посмел никто. Дом Лешуконского был высечен из чистого льда, и столы в нем ломились от яств. Тут было все: и диковинные плоды с далекого юга, и твари со дна океана, которых никто не видел ни до, ни после этого дня. И на каждом столе стояло по ледяному хлебу.

Невеста вышла к гостям в платье, расшитом серебром и драгоценным жемчугом. От цветущей красавицы остались лишь кости, обтянутые кожей, от истощения она едва держалась на ногах, но заняла место рядом с женихом, не поднимая взгляда. Юноши, которые больше жизни хотели сделать эту девицу своей, смотрели, как она умирает от голода у них на глазах.

— Моя суженая сказала, что не желает вкушать ледяной хлеб, — объявил Лешуконский. — Что ж, в моем доме никого ни к чему не принуждают. И любой из вас свободен накормить невесту. Но знайте, кто подаст ей хоть один кусок, тот пойдет против моей воли. Как знать, не навещу ли я тогда и его дом…

И владетели пировали перед невестой, умирающей от голода, и никто не решился дать ей хоть крошку хлеба.

На другой день девица умерла, а владение ее семьи сделалось частью Лешуконья — как многие до и после того.

Я коротко тряхнула головой. Не хотела же вспоминать эту древнюю жуть! Не помню, кстати, чтобы эту легенду мне кто-то рассказывал или вообще повторял вслух. Ее просто… все знают, хотя никто и не любит вспоминать. Вот Мезенские пироги — это просто мрачная северная шутка, ее склоняли на все лады, но подразумевалось, что на самом деле ничего такого не было, ну или было очень давно, в легендарные времена или вроде того. А Лешуконье… про него толком никто ничего не знал. В этом краю на сотни верст только мертвые камни и вечная мерзлота. Живут там в основном сектанты и психопаты, сбежавшие подальше от ока Государя. Промышленности там нет, леса стоят нетронутые, реки кишат рыбой, даже сталкеры в аномалии не ходят… или ходят, но сбывают хабар в обход всех известных мне каналов. По слухам, многие поселения Лешуконья не нанесены ни на какие карты. Быть может, даже в эпоху смартфонов и космических полетов там до сих пор играют черные свадьбы.

Так, хватит кошмарить себя тем, на что я никак не могу повлиять! Надо заняться вещами, которые от меня зависят.

Я коротко тряхнула головой и сказала Рейке:

— Уже поздно, идем спать. Завтра продолжишь искать все, что есть по мезенской ртути. А я съезжу в Арх, в Северный приказ. Заявлю о смерти отца и о вступлении в права наследования. Мочить врагов — это, конечно, мило и приятно, но, как выясняется, одним только укладыванием трупов в штабеля все наши проблемы не решаются. Пора официально становиться владетельницей. Для начала — Пинеги. И знаешь что… собери здесь окрестных владетелей. Будем вместе решать, как выжить в эти смутные времена самим — и как удержать на плаву всю губернию.

Поминая Моргота, я отсоединила от «Рыси» зарядный провод. Уже третья электростанция не работает! Есть, конечно, эфирные накопители, но я привыкла беречь их на крайний случай, а в цивилизации заряжать аккумуляторы на станциях. А сейчас я не где-нибудь под Малой Залупкой, а в центре Архангельска!

В Северном приказе все прошло гладко, даже скучно: мою личность идентифицировали по эфирному слепку, зафиксировали вступление во владение Пинегой, а заодно и инициацию второго порядка. Чиновники центрального ведомства держались так, словно ничего особенного не происходило. Государь строго смотрел с непременного парадного портрета в каждом кабинете. Все выглядело и работало так, будто он никуда и не пропадал.

А вот сам город за месяц, когда я шарахалась по кустам с уруками, изменился разительно. Сразу бросился в глаза валяющийся повсюду мусор, даже воды Двины были покрыты пакетами. Вонь из переполненных мусорных баков заполнила центральные улицы, хотя погода держалась прохладная. Большая часть магазинов стояла закрытой: одни витрины заколочены, другие разбиты. Прямо на улицах спали люди, кутаясь в грязные тряпки — кажется, многие из них приехали в Арх в поисках работы.

На площади Ивана Четвертого вокруг непременного памятника собралась толпа — странно тихая. Я остановила «Рысь» и спешилась, чтобы присмотреться. Здесь не было никаких транспарантов с требованиями — только портреты Государя: не того, древнего — нынешнего. Многие держали восковые свечи, ладонями прикрывая пламя от ветра. Некоторые плакали — и не только женщины. Кто-то стоял на коленях, а кто-то простирался ниц.

— Государь мертв! — возвысился над толпой надрывный голос. — Бог покарал нас за грехи и прибрал к себе Государя!

Завыли женщины, заорали мужчины, толпа пришла в ажитацию. Я растерянно мотнула головой. Да что с ними такое, они что, дружно посходили с ума? Вообще… все знали, что Государь — менталист, но в какой мере он постоянно в фоновом режиме воздействовал на население, этого, ясный пень, никто никогда не обсуждал. Маги к этому воздействию в некоторой степени были устойчивы, оттого нам и приходилось следить за мыслями. А цивильные… они, возможно, с уходом Государя лишились того, что поддерживало их всю жизнь, хоть они этого и не осознавали. Дворяне по всей стране пустились во все тяжкие — кот из дома, мыши в пляс. А простые люди могли переносить отсутствие Государя иначе. Чего нам ожидать — массовой истерии, эпидемии депрессии, вспышек безумия? Город уже выглядел как декорация для дрянных авалонских фильмов про постапокалипсис.

Твою ж Галадриэль, я-то думала, это у нас во владениях проблемы!

Земщина — не моя печаль так-то, но что, просто смотреть, как они тут загибаются?

Засмотревшись на бьющуюся в истерике толпу, я не сразу распознала движение у себя за спиной, возле «Рыси». Кто-то подбирался к моему байку! Резко обернувшись, я схватила за шиворот пацаненка, уже успевшего открыть кофр. Остальные брызнули врассыпную, бросив товарища на произвол судьбы.

— На ноль помножу! — кровожадно пообещала я. — Или, еще лучше, поделю!

Лицо моего пленника скрывала съехавшая на глаза шапка. Мой грозный тон его не сломил, он дерзко ответил:

— На ноль делить нельзя!

— А чужой байк трогать можно? Почему ты не в школе, раз такой образованный?

— Так школа уж две недели как закрыта, — шмыгнул носом пацан.

Он наконец сдвинул со лба шапку, и я враз ослабила хватку:

— Гришка?

Передо мной стоял сын женщины, у которой мы снимали квартиру.

— Привет, Галка, не признал. Ты, эта, извини…

— Гришк, ну ты же нормальный пацан. С какого перепугу по чужим сумкам шаришься?

Он пожевал губу, потом нехотя ответил:

— Так эта, дома-то жрать нечего, макароны с гречкой и те третьего дня все вышли. Отца с рейса без жалования выпнули, матери завод тоже ни деньги не перечислил. Она пробовала в ларек устроиться газеты продавать, так ей не заплатили, наоборот, долг за недостачу навесили. Отец ходил разбираться, вернулся побитый весь и запил. Жильцы съехали, так и не заплатив, тоже не нашли себе места в Архе. Я давеча в управу таскался, в дворники податься хотел или почту разносить — денег в бюджете нет, говорят. Ни для кого.

— Понятно… — Я оглядела замусоренную улицу и пустые витрины. — Слушай, а пожрать дают где-нибудь в этом предпостапокалиптическом городе? Желательно не крыс!

Пожрать обнаружилось в районе порта — здоровенный урук, весь в татау, жарил шавуху и варил кофе. Официальное это заведение по франшизе Орды или, хм, всего лишь вдохновленное ею, я благоразумно решила не уточнять. План по дракам у меня в последнее время и так уже выполнен. И перевыполнен. Нельзя же вечно укладывать трупы в штабеля, надо иногда и просто пообедать.

Мы уселись снаружи кафешки за не особенно чистый пластиковый столик в тени развесистого платана.

— Ну, колись давай, — велела я Гришке. — Что тут у вас творится?

Пацан проглотил, не прожевав, кусок шавухи и начал рассказывать. Картинка нарисовалась безрадостная: губернию захлестнуло не только паникой из-за отсутствия Государя, но и экономическим коллапсом. Прекращали работу производства, стояли в гавани плавучие рыбоконсервные заводы, муниципальные служащие месяцами получали обещания вместо жалования. Закрывались магазины и лавки, почти иссякли поставки продовольствия с юга. Последнее особенно скверно: Север испокон веков зависел от привозного хлеба, а на одной рыбе не проживешь. Электричество в жилые районы подавали с перебоями, в последнее время — на два часа в день. Кажется, в основе всего лежал жесткий энергетический кризис, но причин его семиклассник Гришка не знал.

Неужели мне и с этим придется разбираться? Экономика владений тоже зависит от поставок электричества с Архангельской ТЭЦ. Усадьбы и частные хозяйства имеют собственные электростанции, но промышленность закупает энергию в земщине.

Гришка дожевал вторую шавуху, нервно оглянулся, понизил голос и спросил:

— А правду говорят, что Государь, ну… умер?

Эру Илюватар, это-то я откуда должна знать? Вообще-то не верила я, что старый чудак издох. Сдается мне, он нас всех еще в сырую землю закопает… предварительно с чувством, толком и расстановкой казнив. Но можно я буду беспокоиться только о том, что хоть как-то могу исправить?

Однако на такие темы и думать стоило аккуратно, а говорить и вовсе только то же самое, что и телевизор.

— Гриша, Илюватар с тобой! Ну разумеется, Государь жив! Приболел, быть может. Или очень занят. Если бы Государь скончался, об этом сразу сообщили бы народу, был бы объявлен траур, и на трон взошел бы наследник. Не повторяй всякие глупости, это не доведет до добра… На вот лучше, передай родителям. — Я открыла кошелек и достала пригоршню серебряных денег. — Вы нас приютили в час нужды… как знать, быть может, рискуя головами, о чем мы тогда совершенно не думали. И не лазь по чужим сумкам… если не убил предварительно их владельца! Все, держитесь тут, мне пора разбираться… со всей этой, как говорят уруки, хренью.

Хотя я ехала со скоростью беременной улитки, дорогу мне перерезал милицейский «Солонец». Я плавно съехала на обочину, машинально освобождая руки для быстрого доступа к пистолетам.

Открылась дверца, и наружу вывалилась уже знакомая мне туша инспектора Ежова:

— Так, гражданочка, почему превышаем? И где номера государственной регистрации?

Это еще что? А, такая штука, чтобы любой наблюдатель или камера могли понять, что это именно мой байк. Но… это же для меня верная смерть!

— Нету номеров. Такая судьба!

— Права, техпаспорт, страховку предъявляем!

Я развела руками и обезоруживающе улыбнулась. Из документов у меня имелась только грамота о вступлении в права владения Пинегой, выданная в Северном приказе, но как-то нелепо размахивать ею перед земским милиционером.

— Это серьезное нарушение, гражданочка, — нахмурился инспектор. — С вас штраф, десять серебряных денег.

Ого! Дороговато. Но я же и правда нарушаю…

— Ладно, выписывайте квитанцию для банка или чего там положено.

— К чему это крючкотворство! — милиционер вымучил улыбку. — Вносите штраф на месте, наличными.

— Вот как? И давно у вас такие правила? Кстати, вы не представились, инспектор дорожно-патрульной милиции лейтенант Ежов!

Память у меня не абсолютная, но близко к тому — занятия нейроинженерией поспособствовали.

Кровь бросилась инспектору Ежову в лицо:

— А ты не умничай тут! Понаехали к нам из владений, правил не понимают, а туда же — поучать нас лезут!

— Да не кипятитесь вы так, для здоровья вредно, — жалко дядьку, вон аж задыхается весь. — Что, вам тоже жалованье не платят?

— Если бы просто не платили, — вздохнул Ежов. — Знаешь сколько начальник после каждой смены требует? Себе в убыток работаю… Ну дай денег, у тебя же есть!

— Не-а. Перетопчешься. Фамилию начальника назови лучше, и его начальника. Обещать ничего не могу, не моя, конечно, сфера ответственности… но не нравится мне, что такое творится у меня под боком.

Лицо Ежова сделалось сложным, но фамилии он назвал. А вот кто я такая, спросить постеснялся.

Я села на «Рысь» и выкрутила газ. Как же хочется домой, в Пинегу! А надо в Мезень. Добыча ртути сама себя не организует — а ее поставки в центр сами себя не прекратят.

Телефон на столе Мезенцева без объявления войны разродился скорее даже дребезгом, чем звоном.

Я растерянно огляделась по сторонам. Может, Рейка знает, что делают в таких случаях? Но она вышла отдать распоряжения в банк. Мы успели разобраться в логистике мезенской ртути и уже три дня не отправляли фуру с ней к железной дороге, по которой ее перевозили в Москву. А вот добыча и первичная обработка продолжались, ценный ресурс копился на складах. При этом текущие расходы мы оплачивали со счетов Пинегиных — и такими темпами денег на них надолго не хватит…

А теперь зазвонил телефон, не подключенный ни к какой видимой глазами системе связи. Я ведь именно этого и добивалась, так? Но до чего же стремно! А, была не была, Бог не выдаст — свинья не съест!

Двумя пальцами я подняла с аппарата трубку и сказала стеллажу с папками:

— Ну, здравствуйте.

— Мезенцев, ты там вконец рамсы попутал? — заорала трубка человеческим голосом.

— Мезенцевы все вышли, — я глупо хихикнула.

— Щ-ща… — процедил голос, и в воздухе развернулась голограмма.

На меня брезгливо смотрел огромный бородатый мужик в небрежно накинутом кителе, из-под которого проступала могучая грудь, поросшая густой рыжей шерстью.

— Брысь, сикозявка! — гаркнул царевич Дмитрий Иоаннович собственной слегка похмельной персоной. — Мезенцева дай сюда.

— Мезенцев очень занят. Он кормит зверушек. Собой.

— Боже правый, и здесь развели бардак… А ты еще кто?

— Гая Пинегина. Владетельница.

Глаза царевича раздраженно скользнули в сторону — он просматривал выведенный на другой монитор текст.

— Порожняк мне тут гнать не надо! Ты владетельница, но не Мезени, какого-то другого Усть-Пердюйска… Пинеги. А тут что делаешь?

Я пожала плечами:

— Владею Мезенью.

— По какому праву?

— По такому, что я перебила Мезенцевых. Но они первые начали!

— Это ты будешь рассказывать на дыбе, — царевич дружелюбно улыбнулся. — В подробностях и с выражением.

Я тоже осклабилась:

— До дыбы еще надо дожить! У нас это могут не только лишь все.

Дурацкая поговорка, вычитала где-то в Сети, вот и прицепилась.

— И Север туда же! — царевич смачно сплюнул куда-то в сторону. — Этот всех перебил, тот всех перебил… Вы как с цепи посрывались, даже бабы — нет бы у печки сидеть и щи варить! Ладно, довольно лирики. Что с поставками мезенской ртути?

— Трудно плавать в серной кислоте с отрезанными ногами, — пожаловалась я, — в смысле вести производство и отгружать продукцию, не будучи признанной владетельницей с соответствующими финансовыми и управленческими доступами.

Дмитрий Иоаннович откинулся в кресле и скрестил на груди могучие руки:

— Ну и зачем мне признавать тебя владетельницей Мезени, если уже завтра тебя прикончат и у этого аппарата будет сидеть еще какой-нибудь лихой человечек?

— Затем, что этого не произойдет! Я взяла Мезень и намерена ее удерживать, у меня есть для этого силы.

— А, так это ты вооружила уруков огнестрелом? — царевич впервые глянул на меня с искренним интересом. — Поступали донесения… Детка, ты понимаешь, как долго тебе придется умирать? На противошоковых препаратах агония может длиться сутками. И каждого из твоих уруков это тоже касается, между прочим.

Я тряхнула головой — вот теперь уже точно терять нечего!

— Отчаянные времена требуют отчаянных мер! У меня есть встречное предложение. Как вы смотрите на то, что поставки мезенской ртути станут эксклюзивными и конфиденциальными? Прямо в руки представителям человека, радеющего о благе Государства?

Царевич снова глянул на меня, потом в сторону, потом спросил:

— Слышь, как тебя, Пинегина… Тебе правда девятнадцать лет?

— Н-ну… Уже почти двадцать, через четыре месяца стукнет.

— Можешь позвать кого-нибудь из взрослых? Вопрос-то серьезный.

— Наши взрослые мертвы.

— Дьявольщина, что у вас тут творится?

— У нас тут война, — я улыбнулась. — Война — дело молодых.

Царевич впервые за всю беседу усмехнулся краешком рта и чуть расправил могучие плечи — наверное, почувствовал себя молодым. Потом сказал:

— Действовать будешь так. Официально добыча мезенской ртути прекращается. Будут приходить запросы из ратного приказа, из счетного приказа, из любого не-твоих-собачьих-дел приказа — ври что хочешь, вертись ужом на сковородке, но доказывай, что не добыто ни миллилитра ртути. По самым объективным причинам. Я прикрою твою задницу, за это тебя не убьют. Но только до тех пор, пока ртуть каждую неделю поступает лично мне! Курьеры будут приходить порталом.

Теперь настала моя очередь смотреть на него с сомнением. Был ли этот солдафон самой перспективной кандидатурой в намечающейся схватке трех царевичей? Едва ли, хоть он и старший. Причем после поражения Дмитрия-то разве что слегка пожурят — ворон ворону глаз не выклюет — а вот головы его сторонников полетят. С другой стороны, мне еще надо как-то дожить до этого момента, поддержка с самого верха может пригодиться. А другие царевичи в очередь не выстраиваются, чтобы взять меня под крыло. Ладно, возьмем что дают, а там война план покажет.

— Поняла, принимается. Но мне нужен официальный статус владетельницы Мезени.

— За это ты его не получишь, — усмехнулся Дмитрий.

— Не за это. За экономическое возрождение региона. Завтра здесь соберутся ключевые владетели Севера — Канинские, Чижгорины, Соянские. Вы знаете, что в Архангельске встала половина производств и нет электричества?

Я отчаянно понадеялась, что про Лешуконского царевич не вспомнит. Лешуконье не имело особого значения ни в экономическом, ни в военном отношении.

И царевич не вспомнил, спросил о другом:

— И что вы можете с этим сделать?

— Создать рабочие места, у нас здесь прорва работы. Перезапустить рыболовный промысел и возобновить поставки рыбы — ведь в центре тоже проблемы с продовольствием. Устранить энергетический кризис.

— Пойдет. Завтра, говоришь, собираешь владетелей? С Севера должны поступать лес, рыба и компоненты. Если послезавтра до вечера подписанные владетелями обязательства будут отправлены в мою канцелярию — получишь статус владетельницы Мезени временно. До утверждения Государем. Или до первого твоего прокола. За малейший срыв графика ответишь дурной своей башкой, поняла меня? Все, разбирайся как знаешь, но чтобы был результат!

Я попросила Рейку:

— Напомни мне про владетелей еще раз. Что за люди, чего хотят, где подводные камни?

Я немного нервничала перед советом. Это Рейка среди владетелей выросла, а я, бастард, не лезла со свиным рылом в калашный ряд. Но теперь изменилось все — и это тоже.

— Они все — славные люди, — Рейка попыталась меня успокоить. — Во-первых, Олег Канинский. Владение — Канинский берег. Дядечка — божий одуванчик, родовой дар у них — рыбий пастырь, анималисты часто слегка не от мира сего. Его еще называют «король-рыбак», когда он не слышит. Три больших консервных рыболовных траулера…

— Ага, он еще нанимает работников в земщине? И сейчас все три траулера на приколе.

Кажется, на одном из них ходил отец Гришки.

— Да, им негде заряжать аккумуляторы. Архангельская ГЭС перестала выполнять обязательства. Потом — Арина Чижгорина, владение — Чижгорье. Центр лесозаготовок, лесоповальные бригады, деревоперерабатывающий комбинат, собственный транспортный парк. Она же Управление лесного надзора курирует: без его санкции ни одно дерево во всей губернии не тронут, и вырубки тут же обрабатываются под новые посадки. Суровая тетка, матерится как лесоруб, может сама и просеку проложить, и увязшую фуру вытолкать. Как-то одному земскому чинуше так руку пожала, что пястную кость сломала. И еще Соянский приехал, Алексей…

— Леха? О, знаю его, мы на оптовых базах часто пересекаемся. Но он разве владетель? Чуть старше меня пацан.

Леха ездил на старом эндуро «Муромец», затюненном непостижимым для меня образом. Нет, не чета «Рыси», конечно, но тоже весьма достойный байк. Семья Лехи — фармацевты, он скупал у сталкеров редкие компоненты, поэтому мы часто пересекались. Мы трижды состязались в гонках по бездорожью, два раза я выиграла, а на третий слегка не повезло.

— Алексей — наследник Соян, но его отец болен… после визита гостей из Мезени. Гайка, они все тебя примут как владетельницу, потому что покойного Мезенцева им любить вот прямо вообще не за что. Он у всех у них что-то отнял, у Соянских — торговую базу, у Чижгориных — восточную лесопилку, у Канинских — рыболовные квоты на Кие, где лучшая навага.

— Да-да… и теперь они ожидают, что я им все это верну, да? Но есть нюанс — я взяла владение Мезень, в которое на тот момент входили та база, та лесопилка и та Кия с ее навагой. Как, раз уж на то пошло, и все владение Пинега. Да, Мезенцев отжал все это по праву сильного… но и я владею теперь Мезенью вот ровно по тому же праву. Да что там, все границы на Севере так и проведены! Не вижу причин что-то кому-то отдавать, это будет слабостью…

— Как знаешь. Может, приоденешься? Ты ж теперь владетельница, надо… соответствовать.

Я бросила взгляд в зеркало. На мне надето всегдашнее: драные джинсы, не слишком чистая белая майка, клетчатая пастушья рубашка и высокие мотоциклетные ботинки. Волосья торчали в разные стороны, а вроде же я их расчесывала… ну, дня три назад точно.

Я подвязала полы рубашки на поясе так, чтоб обе кобуры были на виду.

— Не. Теперь я — владетельница, а значит, могу выглядеть, как хочу.

— А то ты раньше чем-то себя ограничивала!

— Ладненько, ты пока собирай всех, рассаживай, а я в гараж метнусь, «Рысь» проведаю, а то что-то аккумулятор чудил давеча…

До встречи с владетелями оставался почти час, а техобслуживание «Рыси» я не доверяла никому. Клеммы действительно покрылись зеленым налетом, будто их в проруби неделю держали. Я развела в воде соду до густоты сметаны, мазнула этой кашицей окислы — и они зашипели. Взяла щетку и принялась счищать остатки, когда сзади раздался голос:

— Гайка, привет. Помочь?

Леха Соянский запарковал свой «Муромец», потом подошел и прислонился к косяку — руки в карманах куртки, светлые глаза прищурены в полумраке.

— Да не, не надо, справляюсь. Привет. Ага, спасибо…

Леха протянул мне чистую тряпку — откуда только взял? — и уставился на подвеску «Рыси», уперев руки в колени.

— Прогрессивную вилку поставила, — похвасталась я. — С этими пружинами сначала мягко, а к концу хода жестко. Неровности глотает, а на приземлениях не складывается.

— Молодчина, — почти без зависти протянул Леха.

— Да ладно, чего такого-то… Хочешь, на «Муромец» тебе такую же поставим, хоть сейчас? А, сейчас не выйдет, совет владетелей же. Да ты ж на него вроде бы и приехал.

— Ну да. Отец пока… не встает.

Я оторвалась от мотоцикла, выпрямилась, сняла рабочие перчатки.

— Мне очень жаль, Лех.

— Мне тоже. Это я… о твоем отце, — Леха немного помолчал. — Прости.

— Тебя-то за что мне прощать?

— Что не помог ничем. Я хотел бы, но… за старшего в доме остался. Мама, сестры…

Хм, странно — мне и в голову не пришло искать у кого-то помощи. В смысле не услуг, которые оплачиваются деньгами и привилегиями, а такой помощи… ну, типа рыцарской. Как-то не особенно я верила в такие штуки.

— Не парься, я вроде сама разгреблась. Мезенцевы больше… не часть пейзажа. Хотя настоящие проблемы на этом как будто только начинаются. Знаешь, что я теперь владетельница?

— Слышал. А мы на совет не опаздываем?

— Точняк! Ты иди в гостиную, там Рейка насчет чаю подсуетилась. А я морду умою и тоже примчу.

Когда я вошла в гостиную с мытой мордой, за длинным дубовым столом сидели трое. Еще два стула пустовали — приехали не все владетели. Ладно, буду работать с теми, кто есть.

— Здрасьте, — сказала я и двинулась к торцу стола, где обычно место главного. Села, положила руки на столешницу.

Они молча рассматривали меня, а я — их.

Олег Канинский — седой, с водянисто-голубыми глазами, в очках с толстыми стеклами и растянутом свитере грубой вязки. Кисти рук крупные, красные, в трещинах.

Арина Чижгорина — косая сажень в плечах, стриженая под ноль, без косметики. Сидит откинувшись, ноги вытянула под столом, сапоги кирзовые. Смотрит в упор, без улыбки.

Ну и Леха, понятное дело, этот свой в доску.

Я, как обычно, стартанула с места в карьер:

— Спасибо, что приехали. Я — Гая Пинегина, если кто не в курсе, признанная законной дочь Василия Пинегина. Мой отец мертв, владение Пинега перешло ко мне. Мезенцевы тоже все мертвы, — про детишек я решила умолчать, — и владение Мезень тоже перешло ко мне. На этом официальная часть закончена.

— Эй, эй, не так резво-ять! — рявкнула Арина. — Ишь, борзая какая выискалась! Что там с моей, ска, лесопилкой? Ждешь, что я тебе буду в ножки кланяться, чтобы ее вернуть?

— Нет, не жду, — я обезоруживающе улыбнулась. — Просто ничего никому возвращать не буду. Я взяла Мезень в этих границах, в них она и останется.

Арина скрестила руки на груди:

— Тогда нахрена я тащила сюда свою жирную задницу? Чтобы полюбоваться, какая ты крутая, врот?

— Я, да, крутая. Но приехали вы не за тем, чтобы мной любоваться. А затем, чтобы мы вместе решили, как будем оправдываться перед Государем.

— Перед каким Государем? — уточнил Леха.

— Перед каким бы то ни было.

Я уже состояла в «Диминой» партии, и это, скорее всего, означало, что их всех тоже туда зачислят, если что. Но, пожалуй, радовать их этим пока не стоит.

— А нам за что оправдываться перед Государем? — пожал плечами король-рыбак. — Мы никаких владетелей не убивали.

Я усмехнулась:

— Думаете, Государя, кто бы им ни стал, будет волновать именно это? Владетелем больше, владетелем меньше — в масштабах Государства без разницы. А вот поставки леса, рыбы и компонентов иссякают, половина Архангельска сидит без работы, того и гляди дойдет до голодного бунта. Вот за это придется держать ответ всем, неважно, кто в чем виноват на самом деле. Так что нам надо взять и очень быстро ситуацию исправить. Это касается всех. Ваши траулеры стоят с пустыми аккумуляторами? Ваши лесопилки без электричества? Ваши поставки лекарств через порт встали?

— Говорят, на ГЭС проблемы, — сказал Канинский. — То ли турбины износились, то ли маги выгорели, то ли документация в инстанциях застряла.

— Кто платит за энергию? — спросила я.

— Никто, — пожал плечами Канинский. — При Государе ГЭС работала на госзаказах. А теперь… ни туда ни сюда. Центр без объяснения причин свернул финансирование. Губернские чиновники отписки катают: не наша, мол, сфера ответственности. А энергетики заладили: нет денег на ремонт и на оплату труда персонала.

— Да все у них есть-ять, — скривилась Арина. — Не на ГЭС в смысле, а в городской казне. Распихали деньги, врот, по «резервным фондам» и отмывают втихаря. Распоясались вконец без Государя, страх потеряли, воруют средь бела дня.

Я усмехнулась:

— Вернуть потерянный страх — это я могу. Скатаюсь завтра туда, воздействую добрым ласковым словом… и не только им, если надо будет. Энергоснабжение я восстановлю… не безвозмездно, разумеется, но да будет за что торговаться — поторгуемся. Однако всех проблем это не решит. Нам надо восстановить производства и экспорт, а еще — создать рабочие места. Сейчас мы составим план…

— А Лешуконский? — спросил вдруг король-рыбак. — Почему мы принимаем решения без него?

Интересно, они знают, что я грохнула Лешуконского-младшего? Судя по лицам, нет…

Я пожала плечами:

— Лешуконский блистает отсутствием. Не знаю, может, его уже давно ничего, кроме вечной мерзлоты, не волнует. Кто-нибудь его видел вообще хоть раз в жизни?

— Я видел, — подал голос Канинский. — Лет тридцать назад. Он уже и тогда был стар. Хотя жениться на молоденькой Аглае Пачихиной это ему не помешало… Жены — это вообще чуть ли не единственное, что Лешуконские берут вне своего владения. Богатая была свадьба, помнится, хотя не сказать, что особо веселая.

Ну еще бы… что веселого может быть в Лешуконской свадьбе? Я поинтересовалась:

— А правда, что это место… подледный замок… поглощает жизнь тех, кто там задерживается?

— Кто знает, — король рыбак философски пожал плечами. — Некоторые из женщин, что выходили за Лешуконских, протянули лишь несколько лет. Другие, впрочем, жили до старости, хоть мы и не знаем, насколько счастливо. Сами же владетели и их наследники, напротив, не могут надолго покидать пещеры, лед питает их силу, а сила — жизнь. В замке есть слуги, и Лешуконский заменяет их каждые полгода.

— Слуги? Но… где он их набирает? Кто по своей воле согласится работать в таком гиблом месте?

— Местные.

— Какие «местные?» В тех краях же, почитай, никто и не живет, даже оленеводы из Коми Лешуконье обходят стороной!

— Это по бумагам, — Канинский невесело усмехнулся. — В действительности туда стягиваются те, кому нигде больше не нашлось места. Беглые, отщепенцы, изгои… И это не обязательно всякая шваль, убежища среди вечной мерзлоты ищут многие… Поговаривают, в Лешуконье можно сыскать хоть мастера татау, хоть взломщика эфирных отпечатков, хоть черного нейроинженера…

— Черных нейроинженеров не бывает, — быстро сказала я.

— Темна вода во облацех. А вот что доподлинно известно, так это то, что денег у Лешуконского — хоть жопой ешь, — вступила Арина Чижгорина. — Причем он не пускает их в рост, так и чахнет над ними, что твой кощей. Хватило бы, чтоб долговые обязательства закрыть по всей губернии и ГЭС модифицировать, врот, и пару лесных училищ открыть в Архе, и… да на все хватило бы, ска!

Эх, а ведь можно было бы попросить у Лешуконского кредит на восстановление экономики губернии… если бы я не грохнула его сына. Теперь уже как-то неловко.

Я решительно прекратила беседы на отвлеченные темы:

— Так, ладно. Посплетничали — и будет. Давайте-ка за работу.

Я заглушила «Рысь» у проходной Архангельской ГЭС. За бетонным забором из квадратных секций виднелись корпуса, некогда белые, а теперь грязно-серые, в ржавых потеках. Над строениями возвышались две стройные полосатые трубы, но дым шел только из одной — и то слабый.

Варг вырулил следом на своем самодельном эндуро с наклейкой «Казнь — столица мира-ять». За ним еще двое парней. Уруки оглядели бетонные стены с плохо скрываемым разочарованием. Драться тут не с кем, взрывать тоже нечего. В будке проходной мелькнули бледные лица охранников, но, видимо, мужики благоразумно решили не приставать с вопросами к вооруженным автоматами урукам. Шлагбаум со скрипом пополз вверх.

Мы въехали на территорию. Я оставила «Рысь» и уруков на парковке, рядом с полудюжиной стареньких «Солонцов» и одной черной сверкающей «Урсой», и зашла в самый большой корпус. Коридоры были выложены местами выпавшим блекло-голубым кафелем с щербатыми углами. Диспетчерская пустовала — мониторы погасли, кресла на колесиках сдвинуты к стене, на столах толстый слой пыли.

Людей я нашла в подсобке — тесном помещении с ржавой раковиной, электроплиткой «Мечта» и складными стульями. Мужики в промасленных бушлатах, женщины в телогрейках — все пили кипяток из алюминиевых кружек с выбитыми номерами.

— Кто старший? — спросила я.

Поднялся старик. Лицо в морщинах, руки в синих прожилках вен — но держался он прямо. Очки в роговой оправе подклеены синей изолентой.

— Я главный инженер, Кузьма Ермолаевич Михеев. А вы кто будете?

— Гая Пинегина. Владетельница Мезени.

Вообще, я сразу стала так себя называть, но по удивительному стечению обстоятельств со вчерашнего дня это официально так и есть. Рейка отправила какие-то планы-отчеты в Приказ Большой казны, а курьер от Дмитрия Иоанновича получил свои контейнеры с мезенской ртутью — и нам выдали гербовую бумагу, которая официально признавала меня владетельницей Мезени. Я метнулась в банк, чтобы получить доступ к счетам, но меня ждало горькое разочарование: Мезенцев не оставил ничего, кроме долгов. Все его состояние ушло на оплату военизированных отрядов, которые я истребила. На что, в свою очередь, ушла львиная доля моего состояния. Это, дорогие земские детки, называется «война»: большие дяди и тети меряются, у кого больше, хм, дворянская честь, а вы по такому случаю будете меньше кушать, делать уроки в полумраке, благо ночи пока почти белые, а как похолодает — еще и мерзнуть.

Михеев посмотрел на меня с сомнением, но другие ожили. Кто-то подал голос из дальнего угла:

— А правда, что вы… Мезенцева… того?

— Правда. Давайте к делу. Почему ГЭС почти не работает?

Вместо ответа Михеев встал и жестом велел мне следовать за ним. По лабиринту ветвящихся коридоров мы прошли в машинный зал. Четыре гидроагрегата стояли на бетонных фундаментах в ряд. Три из них молчали — их массивные стальные колпаки покрывала жирная пыль, на пультах управления погасли все лампочки, и только красные кнопки аварийной остановки горели темно-вишневыми каплями. Четвертый агрегат работал, от него шло ровное глубокое гудение. Вращался генератор — огромная бочка над турбиной — и на его пульте теплились зеленые и желтые индикаторы, стрелки приборов дрожали в рабочей зоне. У подножия на чистом резиновом коврике стояла забытая алюминиевая кружка.

— Денег нет на ремонт, — Михеев ткнул пальцем в покрытый маслянистым налетом подшипник. — Три блока эфирных накопителей выгорели, новые не поставили. Уголь для резервных котлов обещали подвезти, но пока мы имеем только отписки на гербовых бланках. А в губернском управлении документация зависла…

— Кто именно ее подписать должен?

— Кокорин. Николай Сергеевич. Начальник губернского энергоуправления. Улица Поморская, 34.

Мне понравилось, что старик не стал вопрошать, каковы мои полномочия. Вообще-то, ГЭС — предприятие земское и ни к Пинеге, ни к Мезени отношения не имеет. Но, видимо, главный инженер уже устал ждать, когда хоть кто-нибудь придет — порядок наведет.

— Понятненько. А ваше начальство где?

— Второй этаж административного корпуса. Там дубовая дверь, сразу признаете.

Дубовую дверь с табличкой «Директор Захарова В. Г.». я открыла с ноги.

— Почему без стука? — спросила дама, не отрываясь от монитора.

— Стучат, когда предполагают, что в служебном кабинете может происходить что-то непотребное, — я без приглашения уселась в кресло для посетителей и закинула ноги на стол. — У вас тут происходит что-то непотребное, Вера Григорьевна?

Госпожа Захарова сидела за столом в бордовом костюме от «Лоренцо Сильванель», со свежей укладкой и маникюром, который стоил больше месячного жалованья любого из ее сотрудников.

— Вы кто? — ледяным тоном поинтересовалась дама. — Здесь закрытая территория, пропускная система…

— Ваша пропускная система не работает. Как и все остальное.

Я небрежно достала из кобуры и положила на стол, рядом с позолоченной фарфоровой чашкой, пистолет — дулом в сторону директрисы. Ласково улыбнулась:

— Рассказывайте, Вера Григорьевна. Почему ГЭС стоит?

Захарова моргнула, собрала лицо в кулак:

— Я подчиняюсь губернскому управлению. Господин Кокорин заморозил финансирование… Говорит, в бюджете губернии денег нет.

— Вранье, деньги можно найти всегда, — не у меня, правда, но у меня и не губерния.

— Послушайте, но я ведь ничего не решаю, — Захарова попыталась улыбнуться, но вышло криво — помада размазалась по зубам. — У меня просто нет таких полномочий… физически нет доступа к управлению бюджетами! Думаете, мне нравится держать людей без работы, а город без света?

Ее голос сел, кадык дернулся — похоже, женщина не врет. Я медленно убрала пистолет в кобуру.

— Ладно. Я сама съезжу к Кокорину. Вы пока подготовьте турбины к запуску… — я припомнила, что говорил старый инженер: — Очистка генераторов, проверка циркуляции по трубопроводам, химический анализ масла, тестирование тормозной системы… Финансирования я вам выбью, но запуск станции — это уже ваша ответственность. И вот что еще…

— Да?

— Как только работа ГЭС будет восстановлена, подавайте энергию во все земские учреждения согласно заключенным договорам. А вот во владения — только после личного согласования со мной. Я с вами свяжусь.

Протестов не последовало — госпожа Захарова явно занимала свое эргономичное кожаное кресло не из-за красивой укладки.

А мы с парнями двинулись в Архангельск. Кокорин работал в старом здании с псевдоантичными колоннами на набережной Северной Двины. Мраморная лестница, высокий потолок весь в лепнине и швейцар в ливрее с позолоченными пуговицами. Он попытался нас остановить, но Варг просто взял его за шиворот и передвинул в сторону, как стул.

На третьем этаже — приемная. Секретарша, накрашенная, как покойница в гробу, попыталась записать меня на третий вторник следующего месяца.

— Я сегодня, — мило улыбнулась я и открыла дверь ногой.

Николай Сергеевич Кокорин сидел в кожаном кресле за столом из карельской березы. Пузатый, седые усы щеткой, пиджак вальяжно расстегнут — видна шелковая рубашка с монограммой. У стен — шкафы с коллекционными тарелками: Гжель с золотым ободком, Хохлома с жар-птицами, виды Суздаля и Ростова Великого, портрет Государя на фарфоре. Кабинет размером с мой гараж в Пинеге.

— Ты еще кто⁈ — рявкнул он.

— Я Гая Пинегина. Владетельница. Вы меня не знаете, а я вас знаю. Кокорин, выключивший ГЭС.

— Я ничего не выключал! — он вскочил. — У вас нет полномочий! Я напрямую подчиняюсь Энергетическому приказу!

— Полномочий нет, — я вышла на середину кабинета, — когда падаешь на сырую землю и не дышишь. А вы дышите. Пока.

Кокорин налился краснотой, как переваренный рак:

— Да как ты смеешь! Я — начальник управления! Я лично с царевичем Василием Иоанновичем в Холмогорах на лосей охотился! Мы с ним за одним столом…

Ага, значит, «Васин». Это лучше, чем если б был «Димин», мне проблемы с крышей в верхах не нужны. Я сладко улыбнулась и придвинула к Кокорину телефон:

— Ну что ж вы сразу не сказали? Раз вы с царевичем Василием на короткой ноге, у вас, верно, и номерок его личный имеется? Наберите и доложитесь по ситуации! Уверена, Александровская Слобода незамедлительно вышлет элитный опричный отряд вам на выручку!

Под моим насмешливым взглядом чинуша смешался. Глаза забегали по сторонам — от портрета Государя в золоченой раме до бронзовой пепельницы с двуглавым орлом. Потом Кокорин уставился на дружелюбно ухмыляющегося Варга в дверях — тот перекрывал проход, рука на карде, автомат Татаринова на груди.

— Что же вы не звоните? — я всплеснула руками. — Неужто не настолько близки с царевичем, чтобы жаловаться ему на то, как вы же и оставили губернию без энергии в преддверии отопительного сезона?

Да, наверняка некоторые из «Васиных» могли обратиться к патрону за поддержкой в любое время — например, верховные аристократы и думные дьяки, но никак не губернский чиновник второго эшелона. У меня, впрочем, личного номера царевича Дмитрия тоже не было, но держала я себя так, словно был.

Не надо быть менталистом, чтобы по растерянному лицу Кокорина угадать его мысли. Эти вооруженные огнестрелом уруки… никто же не решится на такое дерзкое, открытое нарушение закона, не имея очень мощного покровительства? Но ведь это просто провинциальная владетельница, одна из сотен в Государстве, да еще совсем молодая девка… Вдобавок страшная, как смертный грех, и одета, как коровья пастушка… Говорят, все Грозные страсть как охочи до женска пола. Может, пресыщенного утонченными придворными красавицами царевича потянуло на кислую северную ягоду?..

— Давайте обсудим наш вопрос конструктивно, — Кокорина говорил ровно, с казенным оптимизмом, хотя глазки панически метались по кабинету. — Да, ситуация сложная. Но не будем рубить с плеча! Я сформирую рабочую группу, мы соберем совещание, разработаем дорожную карту… Проблема требует комплексного подхода. Бюджет сверстан на год вперед, перераспределение средств проходит согласование в трех инстанциях. С одной стороны, нельзя не признать, с другой стороны, нельзя не согласиться…

Я достала пистолет и выстрелила. Пуля вошла в тарелку с голубым петухом — прямо в центр. Тарелка разлетелась фарфоровыми осколками, как наледь под сапогом. Кокорин замер.

— Ай-яй-яй, — сказала я. — Какая редкость… была. Северная керамика «Соколиная охота», эксклюзивная серия первого года? Или позднейшая штамповка? Ну, тогда не так жалко!

Кокорин молчал, только зрачки сузились в булавочные головки.

Я выстрелила в следующую тарелку — с лубочным пейзажем Суздали, купола с позолотой. Осколки веером упали на арагонский ковер.

— Эта все равно как-то пошловато смотрелась, — сообщила я доверительным тоном. — В Государя я, конечно, стрелять не буду, даже в позапозапрошлого и в портрет. А вот эти банальные цветочки…

— Остановитесь, — прохрипел Кокорин.

— Решение вопроса с финансированием ГЭС?

— Возможно… внеплановое выделение средств из резервного фонда! Я в течение недели оформлю…

Я прицелилась в очередную тарелочку:

— У вас ровно час на все оформление. Не беспокойтесь, я подожду. У меня как раз есть часок на отдых… чаю распорядитесь нам подать. Потом, конечно, придется перейти к активным действиям…

И развалилась в кресле для посетителей, забросив лодыжку на колено.

Владетель Соян и отец моего приятеля Лехи воззрился на меня с непроницаемым лицом:

— Я готов признать за тобой Мезень и Пинегу, но не понимаю, почему именно ты решаешь, какие владения получат энергию от Архангельской ГЭС и какие не получат.

Кажется, что он смотрит на меня сверху вниз — хотя я стояла, а он сидел в инвалидном кресле. Гостиная дома Соянских уже была приспособлена для этого устройства. Из уважения к состоянию хозяина дома сюда я приехала лично — остальных владетелей вызывала к себе в Мезень. Леха стоял за спинкой отцовского кресла.

— Я решаю, потому что могу это решать. Но мои условия очень просты. Энергию получат те владетели, кто будет расширять производства и создавать рабочие места для земских.

Соянский приподнял бровь:

— Это дерзкое требование. В смутные времена рачительные хозяева стремятся, напротив, сокращать расходы…

— Люди в Архангельске могут просто не дотянуть до окончания смутных времен.

— … и за найм земских придется платить налоги в казну губернии.

— Придется. Но муниципалитету тоже нужны деньги, хотя бы на уборку улиц. Сейчас туда просто противно въезжать, помойка, а не красивейший город русского Севера. Не волнуйтесь, я прослежу, чтобы местный бюджет, куда пойдут ваши налоги, был потрачен по делу. У меня есть методы контроля.

…Всегда можно что-нибудь расстрелять в чиновничьих кабинетах. Для начала — что-нибудь…

Я глубоко вздохнула и приготовилась к обстрелу вопросами: да как я могу, вижу ли я последствия, не много ли я на себя беру? Все владетели спрашивали что-то в таком роде.

Но Соянский-старший удивил. Он посмотрел на меня спокойно и серьезно и спросил:

— В чем заключается твой план развития губернии?

— Дать земским работу и жалованье, чтобы они не перебивались с хлеба на квас в своих шкафах, а покупали — хлеб, крупу и мясо в лавках… там это называется «супермаркеты». Мы станем наращивать поставки на юг леса, рыбы и компонентов…

— Доски, трески и тоски.

— Да! Поставки на юг принесут живые деньги — и в казну губернии, и в наши сокровищницы, и эти средства будут вложены в увеличение оборотов.

— В этом плане полно слабых мест, тебе не хватает опыта. И все-таки, Гая, как же ты похожа на своего отца… Я завтра соберу управляющих, и мы составим план по расширению фармкомбината. Посмотрим, сколько работников сможем нанять…

Леха глазами указал мне на дверь. Он предупреждал, что отец его слаб и не может вести долгие переговоры. Я вежливо откланялась и вышла из гостиной. Леха последовал за мной.

— Я распорядился, чтобы твоих людей… то есть твоих сопровождающих накормили.

— Спасибо!

Обычно владетели делали вид, что вооруженных урук-хай при мне нет. Как будто если их игнорировать, они исчезнут.

— Ты сама-то ела сегодня? — спросил Леха.

Я потерла виски:

— Вроде да, утром… Или это было вчерашнее утро?

— У нас пироги с сигом и с брусникой.

— Вообще-то… вообще-то, надо бы вернуться в Мезень до ночи… Но пироги… Да, давай!

К августу ночами если не темно, то достаточно сумрачно, чтобы ездить было не совсем комфортно. Осенью установится смена дня и ночи, которую большая часть разумных на Тверди считала чем-то само собой разумеющимся, а зимой воцарится непроглядный мрак. Папа учил нас, что в эту пору надо зажигать все возможные огни, но главное — сохранять свет лета в себе и делиться им с другими.

Мы прошли в малую столовую и уселись за круглый стол. Леха отдал команду домашнему искину и через минуту достал из лифта поднос. Споро накрыл на стол и пододвинул ко мне блюдо с пышущими жаром пирогами.

Меня кольнуло тоской по дому — в Пинеге мы тоже все время пользовались искином. В Мезени их нет, а модернизацию усадьбы мы финансово не тянули. Рейка наняла горничных, но они какие-то бестолковые, да и мне неловко требовать от живых людей, чтобы они подавали мне еду, словно я инвалид. Так что я просто просачивалась иногда на кухню и устраивала набеги на холодильник.

— Интересный у тебя план, — сказал Леха, разливая по кружкам чай с чабрецом. — Электричество — только тем, кто расширяет производства и нанимает земских.

— Да.

— Гайка, ты много делаешь. И для работяг этих, и для беженцев. ГЭС вытянула, предприятия заставляешь работать, биржи труда открыла.

— Пока всего одну, в Архе. Позавчера. Надо больше, да денег нет ни черта. И занять не у кого, у всех в кармане вошь повесилась…

— Лиха беда — начало. Но ты понимаешь, что чем больше будешь для них делать, тем сильнее они тебя станут ненавидеть?

— Кто «они»?

— Да все. Земские, которым жрать нечего. Владетели, которых ты за горло держишь. Чиновники, у которых ты в тарелки стреляешь. Никто не скажет спасибо. Ты же не милостыню раздаешь — ты их за шиворот в светлое будущее тащишь. А такого не любят.

Я молча жевала пирог. Брусника кислила на языке.

— Знаю, — ответила наконец. — Но мой отец всегда рассуждал так, ну, знаешь… «Делай что должно, и будь что будет».

— Для него это скверно закончилось.

— У папы уруков с «Татариновыми» не было… Нет, ну а чего ты предлагаешь, Лех? Сидеть во владениях и на свою дворянскую честь надрачивать вприсядку, пока в земщине народ последний хрен без соли доедает?

— Да не кипятись ты, Гайка… Я ж помощь предлагаю. Уговорю отца фармкомбинат расширить, сколько потянем. Работников с биржи твоей нанять. — Он помолчал, потом добавил тихо: — Только ты не жди благодарности от толпы. Она тебя затопчет, как только ты споткнешься. Так что лучше не спотыкайся.

— Не буду, — пообещала я.

Допила чай, поднялась:

— Заеду на неделе, посмотрю, что у вас с комбинатом. И документы подготовь на поставки.

— Сделаю.

Леха вышел меня проводить. Усевшись на «Рысь», я оглянулась. Леха стоял на крыльце, засунув руки в карманы.

— Эх, покататься бы, как в старые добрые времена, — сказал он.

Хорошая у Лехи улыбка, открытая, чуть застенчивая.

Я зевнула:

— Извиняй, мне не до покатушек теперь…

— Да ничего, я ж понимаю. Может быть, в другой раз?

— Ага. Как-нибудь в другой раз.

Я сидела в бывшем кабинете Мезенцева, за его массивным дубовым столом, и старательно таращилась в тетрадь мастера Олави. На полях темнели глубокие вмятины от ногтей. Я выполняла упражнение по блокировке нейронных связей, отвечающих за пристрастие к спиртному. Схема нервной системы плясала перед глазами, эфирные каналы сплелись в узел, который я не могла распутать уже в двадцатый раз. Лезли в рот выбившиеся из хвоста волосы, но заправить их за уши было несподручно — пальцы я держала сплетенными в фигуру, помогающую следить за схемой. Но задача по перестройке нейронных связей все равно упорно ускользала от осознания.

Сконцентрироваться было трудно, потому что, честно говоря, в этих занятиях давно уже не было ни малейшего смысла. Я же теперь владетельница, а значит, не светили мне университет, студенческие тусовки, путешествия, свобода — а в будущем карьера нейроинженера. Завтра я сдохну или через восемьдесят лет — произойдет это здесь, на Севере. А дел, как водится, по горло. Умно было бы перестать часами таращиться в изрядно уже потрепанную тетрадку.

Но это последняя моя связь с папой, с домом, с той Гайкой, которой я была до всей этой кровавой заварухи. Хотя это Рейка ездила в Пинегу уже дважды, и сейчас снова туда отправилась, а я так и не выбралась домой — отмазывалась, что надо все время торчать в Мезени на случай каких-нибудь проблем на добыче ртути, но на самом деле мне просто не хватало яиц. Тела отца сестра не нашла — значит, мы его уже не похороним. В нашем доме порядок, там все закрыто и законсервировано. В спешно восстанавливаемые мастерские я приезжала уже трижды, а навещать родной дом никаких причин у меня не было. Разве что для того, чтобы разреветься — а распускать сопли я сейчас не могла себе позволить.

Быть может, не смогу никогда.

Возьми себя в руки, дочь владетеля!

Я снова сосредоточилась на упражнении. Злость на себя сработала как мотиватор — в этот раз мне удалось вникнуть в хитросплетение эфирных и нервных волокон, осознать схему как единое целое, прочувствовать мощь воздействия на пациента. Главное, сама операция занимает от силы минут десять, но за ними стоят долгие месяцы разработки схемы. А потом р-раз — и человек освобождается от пагубного пристрастия, получает шанс начать жизнь заново! Морготова срань, как же жаль, что мои пациенты так и останутся всего лишь иллюстрациями из анатомического атласа…

Хотя я даже ничего не сделала, всего лишь постигла суть операции, произведенной над картинкой, по телу разлилось приятное тепло, как бывает после хорошо выполненной работы — организм подкрепил решение сложной задачки дозой дофамина.

Вообще, если так вдуматься, мы с Рейкой в основном неплохо справляемся. А ведь когда я вела уруков на Мезень, то думала только о мести! Кто ж знал, что придется в итоге разруливать проблемы не только Пинеги и Мезени, но и половины губернии.

Денег на развитие производств по-прежнему не хватало отчаянно, но многие вопросы удалось перевалить на владетелей, благо распределением энергии теперь занималась я. От площади Ивана Грозного отправлялись автобусы, развозящие земских работников по предприятиям во владениях. Это была капля в море, создание рабочих мест не поспевало за ростом безработицы — что не мешало счастливчикам непрерывно ныть про низкое жалованье и плохие бытовые условия. Владетели тоже жаловались на низкую квалификацию работников, так что в своем обоюдном недовольстве друг другом они достигли своего рода гармонии.

Деньги нужны были до зарезу. Я обращалась за кредитом на развитие производств во все банки по очереди. В большинстве отказывали сразу, а некоторые ставили такие условия, что столько куража, чтоб их принять, я в себе найти не могла.

А если бы деньги вдруг появились… Какие бы я построила общежития для земских работников — с горячей водой и нормальной кухней, не то что сейчас! А еще — вложилась бы в новую лесопилку с собственной сушилкой, чтобы доска не гнила по дороге на юг. Поставила бы в устье Камбальницы небольшой рыбоконсервный завод. Интенсифицировала бы добычу слюды и кварца. Отремонтировала бы старые дороги и проложила пару новых… Север ломится от природных богатств, которые решительно не на что осваивать.

И была еще одна проблема, к которой я не знала, как подступиться — и потому просто не делала с этим ничего. Тело Эрика Лешуконского так и лежало на леднике. Я даже как-то спустилась туда на него посмотреть — может, с иррациональной надеждой, что шальной принц Севера каким-то образом воскреснет… Напрасно, конечно. Мертвый Эрик больше не выглядел ни элегантным, ни дерзким. Лицо осунулось и стало совсем мальчишечьим. Как же с ним не вязались мерзкие слова, которые он мне наговорил — и поплатился за них жизнью!

Его отцу, Игорю Лешуконскому, никто ничего не сообщил… то есть я не сообщила. Не придумала как.

Из коридора донеслись оживленные голоса, потом вошла Рейка, за ней Караш втащил две здоровенные сумки.

— Я привезла твои вещи, — сказала Рейка, — раз ты не собираешься возвращаться домой.

— О, здорово! Ремонтный набор захватила? Я как раз собиралась у «Рыси» тормозные диски проверить, а то стало бить в руль при торможении.

Рейка глянула на меня укоризненно:

— Вещи — это одежда и обувь! Подобающие владетельнице. У тебя все это есть, я тебе много всего привозила из Москвы и из Ингрии. А ты даже не распаковывала! Вот, настало время, пробил час.

— Морготова срань… — я тяжко вздохнула.

Мой гардероб всегда состоял из нескольких рубашек и джинсов, которые я носила, и пакетов от Рейки, которые я заталкивала в дальний угол шкафа, чтобы позабыть о них навсегда.

— Ну, я пойду, — сказал Караш, но не тронулся с места.

— Спасибо тебе, что съездил со мной в Пинегу, — ответила Рейка.

Они с минуту бестолково потоптались по кабинету, стараясь не смотреть друг на друга и не зная, куда девать руки. Наконец Караш сделал безразличное лицо и ушел.

Рейка устремилась к сумкам:

— Сейчас мы будем мерить костюмы, которые я привезла тебе с распродажи в Гостином дворе…

Я тяжко вздохнула и огляделась вокруг, панически соображая, на что бы переключить Рейкино внимание. Снизу донесся энергичный голос Караша — кажется, он разносил кого-то за пьянство в карауле. Я брякнула:

— Слушай, на вас с Карашем смотреть больно… Может, просто потрахаешься с ним уже?

— Ой-ой, посмотрите, кто тут раздает такие циничные советы, — улыбнулась Рейка. — Ты сама-то с парнями хоть целовалась?

— Все я целовалась, даже два раза! Ну, не взасос, конечно… Но теорию знаю. Секс — это дофамин, окситоцин и сброс кортизола. Сердце вовсю качает кровь, таз, диафрагма — все в тонусе. Отличная штука, в общем.

— Замуж вам пора, барышня. — Ура, мой план сработал, Рейка отвлеклась от сумки с дурацкими костюмами. — Кстати, кроме шуток, правда, подумай об этом. Владетелю положено иметь семью, завести наследников…

Я нахмурилась. Кажется, мы подумали об одном и том же, хоть не стали говорить этого вслух. Наш отец завел наследников довольно поздно, и в результате в волчьи времена мы стали самым уязвимым родом. Как сказал тот наемник — «старик и две девки».

— Я серьезно, Гайка — присмотри себе хорошего мужа. Союз с каким-нибудь родом нам не повредит.

И это тоже верно…

— Как думаешь, Соянские подойдут? — спросила я с сомнением. — Леха ничо вроде… надежный, хозяйственный. И он нормально ко мне относился, даже когда я была бастардом и прочие аристократы носики морщили при виде меня в пастушьей одежде.

— Соянские — не самый богатый и сильный род, но древний и уважаемый, — Рейка насупилась, к вопросам браков и женихания она всегда относилась ужас до чего серьезно. — И спрос на крапивницу и прочее, что они поставляют, растет. Хороший вариант, надежный. Алексей ни с кем еще не сговорен. Давай-ка я намекну ему при случае, чтобы не спешил с этим? Пока без всяких обязательств, просто как возможность.

Я попыталась представить себе жизнь с Лехой Соянским. Вообще, неплохо, наверное — будет на кого перевалить часть управленческой рутины. В качестве свадебного подарка поставлю на его «Муромец» пару штук, каких ни у кого больше нет — будем вместе гонять по ночам, без дела, просто так. На мототрассе с препятствиями я его сделаю, как ребенка, а вот зимой на лыжах, наоборот, он меня будет обгонять… пока я не подучусь. Потом детки пойдут, в Леху, надеюсь — он красивый. Славно будет…

Я потерла глаза ладонью. Чего-то мне все-таки в этом гипотетическом будущем не хватало… Попросила Рейку:

— Погоди пока договариваться, не горит же.

А кого бы я взяла в мужья, если бы могла выбрать кого угодно, без ограничений? Точно не Варга, замуж за урука — безумие какое-то, да и с наследниками проблемы будут. Но кого тогда? Я перебрала в уме знакомых мужчин. Последним вспомнила Дмитрия Иоанновича — и за эту кандидатуру неожиданно для себя зацепилась. Будь он лет на тридцать моложе и не женат… хм, было бы интересно. И не потому, что царевич, это как раз проблема. В нем самом есть что-то… мощное, жесткое, притягательное.

Хотя, конечно, видела я Дмитрия Иоанновича только по телеку и вот тогда на голограмме, а судя по отекам на лице, перегаром от него должно шибать неслабо так. Быть может, в молодости он был поздоровее. Но что толку в этих пустых фантазиях?

Я вздохнула и сказала Рейке:

— Знаешь, наверное, я хотела бы выйти замуж за мужчину, который был бы сильнее, чем я. Не в смысле драки на кулачках, а в целом. Вот только… где его найти, как достанусь я такому? Нет, найти-то, допустим, можно, сильных мужчин много. Но зачем я такому? Вечно бодаться со мной? Не знаю, в общем, может, так и помру в девках…

От этих мыслей делается грустно… и холодно. Очень холодно, непонятно, почему вдруг стало так промозгло средь бела дня, лето все-таки на дворе, пусть и северное. Надо разобраться, в чем дело… но сил не осталось, этот холод высосал их из меня в один присест. Эфир… его тоже нет, резерв пуст, как фляга заблудившегося в пустыне. Вижу, как Рейка пытается встать, но вместо этого оседает в кресле, голова закидывается назад, рука бессильно падает на подлокотник тыльной стороной запястья вверх. Я из последних сил дергаюсь — мышцы подводят, ноги подламываются, руки свисают плетьми, и я падаю на пол, приложившись башкой о ножку стола, но даже боли не чувствую. Сознание кое-как теплится — но я не чувствую ничего. Ни гнева, ни страха, ни удивления.

Этот выпивающий душу холод хуже, чем «серая немочь»: она сковывала мышцы, и с ней можно было бороться, а теперь… теперь сама мысль о сопротивлении улетучивается без следа. Доски пола передо мной на глазах покрываются изящным узором инея. Одинокая слеза замерзает, едва оросив висок. Накатывает осознание, что многие из живших в этих краях умирали в конечном итоге от холода и что на самом деле ничего страшного тут нет — это нормальный и правильный исход жизни. Это совершенно естественно, чувствовать, как тело бьет дрожь и как она уходит, а потом холод противоестественным образом превращается в уютное тепло. Оно разливается по телу и навевает сон, и остается только закрыть глаза, которые на все уже в этом мире насмотрелись, и погрузиться в мягкую пустоту — без печали, без страха, без сожалений…

Из ласковой дремы меня выдернули грубо, рывком. Схватили за шиворот, швырнули назад в кресло, из которого я выпала. Запястья и щиколотки обожгло льдом, но тот парализующий тело и волю холод — он слегка отступил. Я с усилием разомкнула слепленные инеем веки и принялась жадно глотать ртом воздух.

Что за хрень здесь происходит⁈ Какого черта я… так легко сдалась?

Передо мной стоял человек, которого я никогда не видела прежде, но узнала сразу — и не только из-за семейного сходства с лежащим на леднике Эриком. По общему впечатлению, скорее… Он древний, как подземный лед, и такой же безразличный, разве что губы сложены в чуть заметной презрительной усмешке. Бледное лицо, длинные черные волосы, плащ из кожи, о происхождении которой думать не хочется… Игорь Лешуконский.

Я попыталась вскочить, потянулась к пистолетам — но запястья и лодыжки намертво зафиксировали кандалы из льда. Рейка напротив находилась в таком же положении.

— Кто из вас?

Голос Лешуконского был совершенно спокоен, и я сразу поняла, о чем он. Ответила:

— Я. Это я убила твоего сына.

Отпираться и врать бесполезно… просить прощения — тем более. Может, ему достанет великодушия отпустить Рейку, она-то здесь ни при чем.

Лешуконский посмотрел на меня. Глаза — кипящая ртуть. Странно, но в них совершенно нет гнева, скорее смесь скуки и легкого любопытства.

— Ты оказалась сильнее, чем Эрик. Ты — старшая, признанный бастард Пинегина, верно? И ты — девственница.

Морготова срань! И не отовраться, любой маг распознает такие вещи по ауре. Почему, почему я не перетрахала весь табор во всех позах?

— Я беру тебя в жены, — спокойно сообщил незваный гость. — Ты родишь мне нового сына взамен того, которого убила. А вдобавок больно уж завидное приданое ты себе собрала — целых два владения. Грех отказываться, когда само в руки идет.

Для чего я себя берегла — для Лешуконской свадьбы?

— Родить сына… а что… потом?

— Не задавай глупых вопросов. Ты знаешь что. Но ты согласишься. Потому что иначе умрешь прямо сейчас. Но не сразу. Сначала умрет твоя сестра. У тебя на глазах. Соглашайся, Гая.

— Я… да, я согласна.

— Даже не поборолась, — Лешуконский дернул уголком рта. — Люди с привязанностями так предсказуемы…

Было бы за что бороться, х-ха! Дети не в один день родятся, я успею найти сотню способов его убить — и хотя бы один сработает.

— Ты, разумеется, намерена меня убить, — невозмутимо сказал Лешуконский. Должно быть, что-то отразилось в моем лице, потому что он снова усмехнулся: — Я не менталист. Плавание в сточных водах чужих душ — удел Грозных. Просто, как я уже говорил, обычные люди с привязанностями совершенно предсказуемы. Я мог бы держать тебя в цепях и под негатором — но это плохо сказалось бы на развитии плода, который ты должна выносить. Поэтому я нашел другое решение. Это заняло некоторое время, но мне, знаешь ли, спешить некуда. Я подготовил свадебный подарок. Принять его ты тоже должна согласиться.

Это что еще за новости?

Лешуконский обернулся к двери:

— Войди и скажи, что должен.

В кабинет вошел невысокий сутулый мужчина в неуместно дорогой длинной шубе, с редкими седыми волосами и близорукими глазками за круглыми очками.

— Представления опустим, — торопливо сказал он. — Я нанят для выполнения нейроинженерной задачи и должен сперва кратко объяснить суть процесса. От объекта требуется осознанное согласие на воздействие, иначе результат может оказаться непредсказуемым. Нейроинженерия, если предельно упрощать, это эфирное воздействие, которое позволяет перестраивать нейронные связи в теле разумного — блокировать одни импульсы и усиливать другие. Как если бы ты заново калибровал точный измерительный прибор, добиваясь идеального нуля. Я понятно изъясняюсь?

Я часто заморгала. Ну да, откуда им знать, что я изучала эти практики пять лет… Не самое распространенное увлечение среди дочек владетелей. А девка-бастард — не того полета птица, чтобы следить за каждым изгибом ее жизненного пути. Соседей-сплетников вечно волновало, храню ли я девственность, а вот чему я там учусь… да какая разница.

Лешуконский едва заметно кивнул, и нейроинженер заторопился еще сильнее:

— Я подготовил схему, которая после наложения сформирует устойчивый паттерн торможения в нейронных сетях объекта. Заблокирует действия, направленные против господина Игоря Лешуконского. Любая попытка совершения такого плана действий автоматически запустит механизм прерывания сигнала на исполнительном уровне — как моторного, так и эфирного.

Ого! Это требует чертовски сложной схемы, на уровне последней страницы моей тетради. И, разумеется, подобное категорически запрещено законами всех стран, в которых вообще существуют законы. Передо мной… черный нейроинженер! А мастер Олави уверял, что их, во-первых, не бывает, во-вторых, с ними нельзя иметь никаких дел!

— Проще, — бросил Лешуконский.

— Проще говоря, вы физически не сможете поднять руку на господина Лешуконского — ни с ножом, ни с заклинанием. Даже мысль об этом вызовет судорогу и провал в сознании.

— Заметь, во всем прочем я оставляю тебе свободу воли, — сказал Лешуконский. — Ты должна дать согласие на воздействие. Здесь и сейчас.

— Гайка, нет! — вмешалась вдруг Рейка. — Это… это будет похуже смерти! Я не хочу, чтоб ты…

Лешуконский небрежно повел ладонью — и Рейка осеклась, ее огромные глаза наполнились слезами. Но грудь вздымалась — возможность дышать ей оставили. Пока — оставили.

Лешуконский перевел взгляд на меня, в его голосе впервые прорезалось раздражение:

— Ломаться будешь? Объяснить, что я сделаю с твоей сестрой…

— Не надо! Я согласна стать объектом воздействия.

— Тогда приступим.

Черный нейроинженер принялся озвучивать инструкцию, которая всегда предшествует наложению схемы:

— Сделайте медленный вдох и сосредоточьтесь на моем голосе. Отпустите контроль. Представьте, что проваливаетесь в теплую темноту. Чем глубже вы расслабитесь, тем меньше риски для нервной системы…

Это я все знала, хоть ни разу и не озвучивала сама. Сейчас меня интересовали не стандартные инструкции — другое.

Схема.

Я прикрыла глаза и сделала вид, что подчиняюсь. Вдох. Выдох. Эфирный резерв почти пуст… почти. Что-то уже восстановилось. А для работы с нейроинженерной схемой много не надо. Нейроинженерия — искусство, а не мерение силой.

Черный мастер развертывал подготовленную заранее схему. Ее нити входили в мой висок, скользили по эфирным каналам, подбирались к премоторной коре. Сложная структура… и охватывает двоих. Часть нитей тянулась к Игорю Лешуконскому.

Схема рабочая! Она подействует, она превратит меня в безвольную куклу — навсегда! Я ничего не смогу ей противопоставить, я же не умею делать такое, только читать и отслеживать, и то… на ученическом уровне!

Спокойно, Гая Пинегина, дочь владетеля! Ты умеешь читать и анализировать такие схемы. Это то, чего твои враги не ожидают. Да, ты не сможешь сейчас смастерить что-то хотя бы в четверть столь же сложное. Но делать схему с нуля и не нужно, она уже готова.

Ее нужно только слегка отредактировать. Самую малость.

Черный мастер закончил разворачивать схему на эфирном плане. Теперь я видела ее целиком. Торможение нейронов, отвечающих за агрессию к конкретному объекту. Стараясь дышать ровно, я следила, куда ложатся эфирные якоря. Вот они маркируют цель. Вот выстраивают рефлекторную дугу. Если дать черному нейроинженеру закончить, я действительно не смогу даже плюнуть в сторону ледяного владетеля.

Но я не сопротивлялась вторжению. Я ждала нужного момента.

И когда нейроинженер начал фиксировать последнюю связку — ту, что намертво привязывала мой блок к Лешуконскому — я аккуратно, легким движением эфира, сместила один сегмент. Всего лишь одну крошечную деталь…

…отвечающую за направление воздействия.

Плетение замкнулось. Я выдохнула.

Кажется, они не заметили. Точно — не заметили! Никто не ожидал, что простая, как поморский лапоть, девица сведуща в нейроинженерных технологиях!

— Рад, что тебе пришелся по душе мой подарок, — ровным голосом сказал Лешуконский. — Свадьба через три дня, их ты проведешь в моем доме. Там есть все, чтобы тебя подготовить. Ожидаю, что ты будешь мила и приветлива — и с гостями, и после, на брачном ложе. Игры в соблазнение мне скучны, но и прямое насилие — тоже. Так что мы пригласим на праздник твою сестру. Ее присутствие сделает тебя покладистой, как и подобает жене. Если ты будешь благоразумна, никто не пострадает.

Ледяные оковы на мне и на Рейке с тихим звоном растаяли. Убить Лешуконского сейчас? Хоть он и не ударит в ответ, это может оказаться не так просто, а я еще слаба после заклятья холода. А потом… из-за слегка модифицированной нейроинженерной схемы Лешуконский не способен причинить вред мне — но не Рейке. Нам следует остаться наедине. Удачно, кстати, что консумация брака именно это и предполагает.

Не вижу, отчего бы благородной девице не сходить ненадолго замуж, в самом-то деле. Много времени не займет!

Лешуконский повел рукой — и в воздухе открылся серебристый портал. Владетель легко, как пустой чехол от палатки, подхватил Рейку на руки, а мне бросил через плечо:

— Ты пойдешь сама, как подобает послушной невесте.

Я не стала прекословить будущему мужу и шагнула в мерцающий льдистый провал.

— Ять, это больно! — я резко села на эргономичном ложе, вообще-то, предназначенном для лежания. — Не помню, как вы это называете, но по существу — это попросту пытки!

— Ты даже не представляешь, какие бешеные деньги женщины со всего мира за эти пытки платят, — меланхолично ответила Альда и оторвала от моей ноги еще одну полоску — как мне показалось, вместе с кожей.

Хотя кожа все-таки осталась на месте, но все до единого волоски прилипли к ленте.

— За какие грехи, что я такого сделала? — завопила я, воздев руки к потолку. — Это же просто волосы на ногах! Ради Основ, объясни, кому и чем они помешали?

— Ноги — это только начало, — Альда мрачно ухмыльнулась. — Вот дальше будет действительно немного больно…

У эльфов, даже у галадрим, обычно более сложные имена, но эта дама велела обращаться к ней так. Должно быть, скрывала настоящее имя. Обычное дело для Лешуконья, где если кто и живет, то разного рода беглецы и изгои. Однако среди них нашлись и эксперты по женской красоте, кто бы мог подумать. Вернее, по набору извращенных садистских операций, который почему-то называют наведением красоты.

— «Дальше»? — взвилась я. — Слушай, но это же… противоестественно! Я взрослая женщина, у меня выросли волосы на всех местах, где природой положено. Почему надо с этим делать что-то, не понимаю!

— Не понимаешь, потому что соплячка еще, — Альда уже замачивала в лотке новые пыточные полоски. — Была бы взрослой — знала бы, как отчаянно мужчины ищут в женщинах молодость. Или все, что им удается продать как молодость. Целая индустрия на это работает.

— Да пусть себе работает, я-то почему должна страдать…

На самом деле я знаю почему. Лешуконье стоит эпиляции!

— Потому что человек создан, чтобы страдать.

— Попрошу без расизма мне тут!

Альда ухмыльнулась и продолжила накладывать на мою кожу чертовы полоски. Интересно, сколько ей лет хотя бы приблизительно? У эльфов с возрастом все сложно. Морда лица гладкая — хоть сейчас на рекламу салона красоты, фигурка, зубы, волосы — все высший класс, а вот глаза… глаза уставшие. Кажется, на все в этом мире они уже насмотрелись.

Если б я знала, что подготовка к свадьбе — это целых три дня мучений, ни за что не решилась бы выходитьзамуж, грохнула бы Лешуконского на месте — и вся недолга. Но теперь такой возможности уже не было, потому что ни малейшего интереса к невесте владетель вечной мерзлоты не проявлял. Ушел куда-то по своим делам, только пистолеты мои забрал, а заготовку под невесту передал слугам, которые принялись таскать меня, словно куклу, между деловитым коллективом портных и вот этим импровизированным салоном красоты от Альды. Насколько я успела понять, Альда и портные, а также многочисленные повара и прислуга для свадьбы, были наняты заблаговременно — Лешуконский не сомневался, что вернется домой с добычей. Настолько вот мы, обычные люди с привязанностями, предсказуемы… хоть и не до конца.

Пришлось смиренно переносить все издевательства и утешать себя тем, что я это уже проходила — убийство владетеля не дает автоматически власти над владением. А законный статус безутешной вдовы поможет обойтись в этот раз без рискованных политических афер. Лешуконье — край богатый и при том совершенно не разработанный, будет где развернуться с программами развития Севера… на которые, правда, совершенно нет денег, но это не самая острая проблема прямо сейчас.

— Ты хоть знаешь, что должна сделать в первую брачную ночь? — спросила вдруг Альда.

У меня отвалилась челюсть, и я даже забыла дернуться и заорать, когда хитрая эльфийка оторвала от меня очередную полоску.

— В с-смысле «что должна сделать»?.. Ну, теорию знаю, тычинки-пестики, гаметы, ритмичная стимуляция рецепторов, дофамин-окситоциновый всплеск… Но разве для этого надо что-нибудь делать? Мать-природа сама не управится, не?

— Надо, — ухмыльнулась эльфийка. — Надо сделать выбор, который определит всю твою дальнейшую жизнь.

Тот выбор я уже сделала, однако едва ли мы с Альдой говорили теперь об одном и том же. Ей явно хотелось поразить наивную провинциальную невесту своим цинизмом, а мне не помешал бы какой-никакой союзник в этих ледяных стенах, так что я прилежно захлопала ресницами:

— Что же это за выбор, Альда?

— Ты будешь выбирать, — торжественно объявила эльфийка, — для кого ты имитируешь оргазм: для себя или для него.

— А в чем разница?

— В том, кому ты потом всю жизнь будешь врать: мужчинам или себе.

— Понятненько… А можно извернуться как-нибудь так, чтобы, ну, вообще не врать?

— Большинство женщин не могут позволить себе такой роскоши, — ухмыльнулась эльфийка. — И это точно не твой случай. Твой единственный шанс остаться в живых — понравиться хозяину.

И оторвала сразу две полоски, на что я даже особо не обратила внимания. Человек, скотина такая, ко всему привыкает.

— Но знаешь что? — Альда принялась втирать в мою кожу крем, от которого раздражение и зуд проходили мигом. — Со временем эта ложь перестает быть ложью. Она становится… привычкой. Второй кожей. Ты начинаешь забывать, что думаешь и чувствуешь на самом деле. А может, никакого «на самом деле» и не было. Может, мы — это то, что мы делаем, а не то, что когда-то о себе воображали.

Что ж, раз почтенная Альда так расхваливает имитацию… кое-что я, пожалуй, могу имитировать прямо сейчас.

— Это чрезвычайно глубокая философская концепция для девушки, которую шантажом и угрозами загнали под венец и обещают убить сразу после рождения первенца.

— Думаешь меня разжалобить? — хмыкнула эльфийка. — Знаешь сколько я вас таких повидала? Тех, кому на роду написано быть жертвой. Мне наплевать. Все в этом мире требует жертв!

Ну да, конечно. Те, кому действительно наплевать, никогда не станут говорить этого вслух.

— Все требует жертв, — согласилась я. — Только сами жертвы ничего не требуют.

— Слушай, как тебя там, Гая! Я не буду выводить тебя отсюда, — Альда раздраженно переставляла баночки с кремами — кажется, без всякой на то необходимости. — И оружие тоже не передам. Мне моя голова нравится там, где она есть, то есть на плечах, прикрепленная к ним посредством шеи. Так что даже не вздумай ни о чем таком просить!

Я опустила ресницы:

— Ни о чем таком я не прошу. Мне бы только… сестренку повидать. Ее ведь где-то здесь держат.

— Я не буду устраивать вам встречу, — отрезала Альда, но тут же добавила: — Разве что все получится просто по стечению обстоятельств. Твою сестру тоже готовят к свадьбе, на этом празднике все должно быть безупречно… Ты случайно задержишься здесь, а ее приведут чуть раньше времени. Десять минут, не больше!

— Как ты, Рейка?

— Цела, а ты?

— Да мне-то что сделается? Слушай…

Я схватила сестру в охапку, прижала к себе и зашептала ей в ухо:

— Караш и его парни должны были выжить, я прикинула время — Лешуконский просто не успел бы их всех добить! Значит, они чертовски злы и ищут нас. Надо, чтобы они прибыли сюда ровно в нужное время. Послезавтра, в ночь свадьбы, в полночь! Только не раньше! Позже можно, раньше — ни в коем случае!

Полночь я выбрала, потому что по древнему свадебному обычаю жених и невеста покидают гостей и запираются в спальне до полуночи. Я интересна Лешуконскому только как точка доступа к двум владениям и заодно инкубатор для нового наследника, так что едва ли он уведет меня сильно раньше; в крайнем случае как-нибудь потяну время. Убить я его могу, только оставшись с ним наедине, а до момента его смерти урукам нельзя приближаться к замку — это чудовище раскидает их парой заклятий и, скорее всего, на этот раз летальных. А вот после того, как Лешуконский отправится по стопам Мезенцева, мне понадобится поддержка. В одно лицо я не одолею всех этих слуг, да и собравшимся на свадьбу владетелям не помешает… демонстрация силы.

— У тебя есть план? — спросила Рейка.

— Да. Верь мне. Табор должен быть здесь после полуночи. Это жизненно важно, Рейка! С меня не спускают глаз, ты должна как угодно найти телефон и связаться с Карашем.

— Найду. Сделаю. Главное, Гайка, как ты… они с тобой… ничего?

— Нет-нет, что ты, не беспокойся. Я выкарабкаюсь и тебя вытащу.

— Но они тебя… кормят?

— Да, конечно, нормально кормят. Я, правда, не ем здесь ничего. Но это чепуха, всего три дня попоститься. Главное теперь — телефон, Караш, полночь.

Альда громко сказала из-за ширмы:

— Гая, за тобой пришли.

Я еще раз стиснула Рейку — как же не хотелось ее отпускать! Но следовало спешить, пока служитель не пренебрег приличиями и не прошел за ширму.

Служители Лешуконского, словно монахи, носили белые балахоны, под которыми скрывались разумные самых разных рас, возрастов и степени вооруженности, некоторые — с эфирным резервом. Наверняка каждый мог бы при желании рассказать интересную историю, Лешуконье издавна становилось приютом для тех, кому больше не были рады нигде. Но сейчас меня волновали исключительно соображения тактики. Я насчитала около дюжины ребят с огнестрелом и пяток магов-пустоцветов — и не факт, что успела увидеть всех.

В комнате меня уже ждал ужин, к которому я не притронулась, хотя желудок протестовал. Только выпила воды из-под крана. Честно говоря, не знаю, как бы я выкрутилась, если бы кто-то принялся настаивать, чтоб я поела — подозрений мне вызвать нельзя. По счастью, никому не было дела до моего самочувствия. Хочу ли я, могу ли я, цветок ли я — здесь всем просто плевать. Час спустя служитель унес поднос, не задавая вопросов.

Не то чтобы я боялась, что меня отравят — это глупо, при желании они могли бы ввести мне в организм любое вещество любым способом, у них не было никакой необходимости делать это скрытно. Причины для добровольного поста были несколько другого плана. На Севере, да и не только здесь, издавна считалось дурным тоном вкусить в чьем-то доме хлеб, а потом убивать хозяев — обычай велел действовать в обратной последовательности. Я, конечно, не так чувствительна к этикету, как Рейка, но некоторых традиций стоит по возможности придерживаться — даже если никто не узнает, что ты их нарушал.

Продукты, кстати, здесь подавали далеко не только местные — видимо, Лешуконский активно использовал в быту порталы. На прикроватном столике алел вспоротый гранат, рубиновые зерна — как капли застывшего пламени… или пролитой крови. Подумалось, что не будет беды, если я съем одно зернышко, только чтобы попробовать… Рука сама потянулась к плоду, коснулась налитых зерен — но в последний миг я ее отдернула. Еще одно плохое предчувствие — словно когда-то я слышала историю, где нечто подобное закончилось скверно.

Ты становишься суеверной, Гайка Пинегина!

Я залезла в постель не раздеваясь — хотя холодно тут не было. В который раз удивилась, что среди обшитых деревом ледяных стен воздух теплый, но при этом совершенно не душно. Прикрыла глаза и заставила себя заснуть — невесте положено быть свежей, радостной и спокойной.

Девушка в зеркале чудо как хороша. Свадебное платье легкое и струящееся, расшитое серебром и жемчугом, к нему белая же меховая накидка — и открыта только грациозная линия шеи, но все безупречно сидит по фигуре, складки мягко обрисовывают непонятно откуда взявшуюся грудь — кажется, этот эльфийский лифчик собрал ее со всего тела. Высокая прическа перевита жемчужными нитями, лицо нежное и одновременно энергичное, словно подсвеченное изнутри, сияющее робким предвкушением чуда.

Забавно: эта сногсшибательная красотка не имела никакого отношения к вечно перемазанной машинным маслом пацанке Гайке, но это именно мое отражение, я даже оглянулась по сторонам, чтоб в этом убедиться. И почти никакой магии! То есть в косметике присутствовали магкомпоненты, конечно, но грубого эфирного воздействия не было. Это я во плоти, а не наведенная иллюзия.

— Пора, — бесстрастно произнес один из служителей.

Я без препирательств — поздно! — последовала за ним. Славно, что умница Альда смогла убедить костюмера, что за три дня деревенскую гопницу никак не выучить грациозно ходить на шпильках, и мне подобрали высокие белые ботинки на небольшом каблучке. В них относительно удобно идти навстречу утомительной неизбежности. По идее, после трех дней без еды я должна ослабнуть, но кипящий в крови адреналин с лихвой это компенсировал.

По пути я с любопытством оглядывалась по сторонам. Прежде меня держали в непарадной, служебной части дворца, и она в основном напоминала обычное жилье — хотя если поднести ладонь к деревянным панелям, за ними чувствовался холод вечной мерзлоты. А так даже сантехника была вполне нормальной, хотя все работало на чистом эфире, никакого тебе плебейского электричества.

Парадные помещения производили совершенно другое впечатление. Мы шли по ледяной галерее. Ее стены — застывший водопад, в котором видны слои тысячелетних напластований. Ламп или факелов здесь не было, свет исходил из самого льда, он переливался, как полярное сияние.

Зал Приемов огромен — своды уходили вверх на высоту семиэтажного дома. По периметру колонны, выточенные из цельных кристаллов реликтового льда, они мерцали изнутри, как гигантские свечи. Между ними вместо гобеленов висели морозные картины: на тончайших ледяных пластинах запечатлены сцены из истории рода. За окнами, которых нет — мы глубоко под землей — бушевала метель, которой тоже нет — на дворе август месяц.

Все это, чего здесь нет, такое завораживающее, что я не сразу заметила то, что здесь все-таки есть: в глубине зала были накрыты столы, за которыми сидели десятка три разодетых в пух и прах гостей. А эта возвышающаяся над всеми фигура в черном, должно быть, счастливый жених. Какой он молодец, что надел траурное — вот прям как чувствовал.

Навстречу мне шла Рейка в темно-синем платье. Как ей разрешили? А, ну да, по обычаю невесту к алтарю должен вести кто-то из родни, а у меня больше никого нет.

Надо спросить, удалось ли ей найти телефон… Нет, слишком опасно — у магов бывает невероятно мощное восприятие. Я просто встретила ее взгляд и одними глазами задала вопрос. Рейка едва заметно кивнула. По ее лицу я поняла, что все получилось.

Сестренка сделала, что должна была, теперь мой ход. Но сперва придется выйти замуж. Интересно, каким будет обряд? В наши дни больше принято венчаться в христианской церкви, но вообще-то, в каждом из древних владений есть собственные ритуалы, причем жрец или священник для них не требовался — владетель сам выступал в этой роли.

Телефон мой остался на столе в Мезени, но, по счастью, владетели Лешуконья почтительно относились к времени, и огромные ледяные часы с римскими цифрами показывали ровно шесть. До полуночи мне предстоит изображать покорную и смирившуюся невесту, далее жену.

Игорь Лешуконский ждал терпеливо, с выражением вежливой скуки на точеном лице. Теперь я смогла рассмотреть его лучше, чем в усадьбе, на отходняке от холодового заклятья. Понятно, откуда у бедняги Эрика взялась эта утонченная, слегка болезненная красота — у Лешуконского-старшего она в куда более зрелом и властном варианте. Длинные, до середины спины черные волосы теперь распущены. Одежда старинная, хоть и совершенно новая, но скорее в европейском, чем в русском стиле, и немыслимо элегантная. Наверное, одни только черные кружева на манжетах рубашки стоят дороже, чем я со всеми потрохами.

Когда я подошла, жених глянул на меня без особого интереса, развернулся и провалился сквозь землю… да-да, все они только об этом и мечтают во время свадьбы… нет, он все-таки стал спускаться по лестнице, ведущей в подземелья. Только сейчас я заметила зияющий в полу квадратный проем.

— Ты должна идти с ним, — громко прошептала Рейка. Наверное, все успела выяснить про ритуал.

Вроде бы по обычаю жениху и невесте не положено оставаться наедине, но я не в том положении, чтобы спорить. Пожала плечами — как скажете, мол — и проследовала за Лешуконским вниз.

Мы долго спускались, пока не уперлись в дверь из черного обсидиана. Она открылась без звука.

Зал тянулся далеко во все стороны, но его размеры сложно было оценить из-за холодного мерцающего света, у которого не было явного источника. Внутри стоящих рядами ледяных глыб застыли тени, и я не сразу поняла, что это силуэты людей… нет — тела. Вросшие в лед великие волшебники, когда-либо владевшие этим местом. Теперь оно владело ими.

В первом ряду — древние. У одного из груди торчало копье, лед вокруг пошел бурыми прожилками. Другой был покрепче, в массивной кольчуге. Третий застыл с воздетым над головой мечом, четвертый сжимал боевой артефакт и смотрел перед собой стеклянными глазами. В предпоследней колонне — отец Игоря, копия нынешнего владетеля с выражением брезгливого утомления на бледном лице. Рядом — пустая глыба льда, отполированная до блеска.

Я обошла зал, вглядываясь в лица мертвых Лешуконских. Что за тайны хранит этот древний, могущественный, но словно бы проклятый род, обреченный на изоляцию, захватывающий пространство вокруг себя через черные браки и превращающий его в зону отчуждения? Жених, погруженный в свои мысли, обращал на меня ничуть не больше внимания, чем покойники. Наконец он молвил, обращаясь к предкам, а не ко мне:

— Я, Игорь Лешуконский, беру в жены вот эту девицу и с ней — владения Мезень и Пинега. Вы гордились бы мной, если б могли.

Хах, кажется, он забыл или вовсе не выяснял, как меня зовут. Это хорошо, так мне будет проще.

— А Эрик оказался недостоин места в этом зале, — сообщил предкам Игорь. — Я представлю вам нового наследника, когда придет время.

Сказав это, жених, по-прежнему не глядя на меня, пошел назад, к лестнице. Он вроде не торопился, но мне пришлось ускорить шаг, чтоб держаться с ним рядом. Я не выдержала и спросила:

— Это все? Предки остались довольны твоим выбором?

— Ты могла бы и сама заметить, что мои предки мертвы, — вежливо ответил Игорь. — Им совершенно безразлично, кого я выбрал и что присоединил. Как и все остальное, что колыхает Твердь.

— А зачем тогда было их информировать?

— Потому что брачный ритуал требует произнесения слов перед предками. Каких именно — не имеет значения. Кстати, теперь мы стали мужем и женой.

У меня упала челюсть. Так быстро? Я ожидала, что будут какие-то ритуальные действия, особые фразы, обмен символическими подарками, ну там, венцы, поцелуй, такое что-то. Атрибуты и жесты, которые должны создать у новобрачных ощущение, что этот день меняет их жизнь навсегда. Моргот подери, хотя бы для галочки спросили, согласна ли я!

Впрочем, никто из нас в это во все не верил, так что… к чему эти нелепые телодвижения? Не очень-то и хотелось!

Жених… теперь уже муж снова прервал молчание уже в самом конце подъема:

— Ты должна быть мила и приветлива с гостями. На тебе теперь обязанности хозяйки этого дома.

— Да, супруг мой, я готова их исполнять.

Ты даже представить себе не можешь, дорогой супруг, до какой степени я к этому готова.

— Разумеется, объединение крупнейших владений Севера под рукой сильного хозяина может оказаться чрезвычайно благоприятным в существующих условиях, — протянул король-рыбак Олег Канинский. — Однако произошло оно довольно поспешно… и неожиданным образом.

— Ваша правда, Олег Евграфович, — я сияюще улыбнулась. — Господин Лешуконский действовал… стремительно. Но согласитесь, разрешилось все как нельзя лучше. Богатства Лешуконья — то, что способно выручить губернию в эти тяжелые времена. Те самые рабочие места, который сейчас так нужны региону.

Общее застолье, во время которого мне оставалось только кукольно улыбаться, перетекло в фуршетную фазу. Как подобает порядочной невесте, я стояла с бокалом белого вина в руке и любезно беседовала с гостями, уделяя каждому ровно столько времени, сколько полагалось по его статусу. Мой новоиспеченный супруг в этой социальной игре участия не принимал, просто сидел в стороне и бесстрастно наблюдал, однако мне не препятствовал.

— Рабочие места — это дивно и прелестно, — водянистые глаза Канинского смотрели на меня сквозь толстые линзы очков с выражением, которого я никак не могла уловить. — Но освоение природных богатств требует вложения средств.

— Я разыщу средства, — пообещала я с улыбкой. — Вы же меня знаете. Была бы достойная цель, а средства найдутся.

— И, надо полагать, цель их немедленно оправдает, — Канинский не стал подхватывать мой шутливый тон. — Отчего вы совершенно ничего не едите, дорогая?

— Ах, вы знаете, девичий мандраж, слезы-грезы… — я махнула рукой, едва не выплеснув из бокала вино, к которому, разумеется, не притрагивалась. — Я ценю ваше участие, Олег Евграфович. Но обо мне не тревожьтесь. Почему и каким образом менялись границы владений — не то, что будет интересовать Государя. Его будет волновать экономическая стабильность региона, ее мы и обязаны обеспечить.

— Вы можете беспокоиться об этом… сейчас?

— Сейчас — более, чем когда-либо еще. Однако довольно портить скучными разговорами о делах этот чудесный праздник! — я вежливо улыбнулась, давая понять, что наша маленькая светская беседа окончена. — Наслаждайтесь лешуконским гостеприимством.

Праздник в самом деле был организован с размахом. Я старалась не смотреть в сторону богато накрытых столов, чтобы не провоцировать желудок на не соответствующее торжественному моменту бурчание. Решила поститься — надо уж выдержать, благо осталось по-любому недолго. Все разрешится в первую брачную ночь так или иначе — и как же хочется, чтоб вышло так, а не иначе! Вдруг мой новоиспеченный супруг уже понял, что нейроинженерная схема была взломана и инвертирована? Для этого ему надо всего лишь попытаться причинить мне вред, причем попытку сделать это физически я бы заметила, а вот если он воздействовал магией… Я вроде повода не давала, но как знать, что варится в этой породистой длинноволосой башке?

Следующей поздравить счастливую невесту подошла Арина Чижгорина. По случаю свадьбы она явилась не в резиновых сапогах и телогрейке, а во вполне пристойном шерстяном платье, и это ей чрезвычайно шло. Я светски улыбнулась:

— Как вам нравится наш праздник?

— Восхитительно, — скривилась Арина. — Из тебя вышла такая сладкая невеста! Хорошенькая, точно куколка. И не скажешь, что неделю назад держала два владения, одно из них взятое с боя, а теперь стала бесплатным приложением к приданому.

Хах, если мне подфартит, к утру я буду держать уже три владения! Но говорить этого вслух сейчас нельзя. Я опустила густо накрашенные ресницы:

— Фортуна переменчива, Арина Егоровна. Кто-то теряет, кто-то находит. Самое худшее, что можно потерять — это голову, не правда ли?

— А ты чего не жрешь ни хрена? — сменила тему Чижгорина. — Напугать меня хочешь до усрачки?

Я доверительно улыбнулась:

— У меня же пять слоев штукатурки на морде. Одно неосторожное движение — и макияж размажется в кашу. Девушке следует быть чрезвычайно осмотрительной в наши дни. Не беспокойтесь ни о чем, Арина Егоровна, наслаждайтесь праздником. Вот увидите, мы еще взорвем этот танцпол — да так, что чертям в аду тошно станет.

Пожалуй, даже таких намеков делать не стоило… Со следующими поздравляющими я держала восторженно-нейтральный тон, тем более что почти никого из них и не знала, однако это не мешало беседовать с ними как с лучшими друзьями. Заказывали хозяйку — получайте хозяйку, хрюли.

Краем глаза заметила, что Леха Соянский приехал на праздник с опозданием — все прочие прибыли вовремя, не решились гневить Лешуконского… А Леха даже не приоделся, так и явился в мотоциклетной куртке. Прошел прямо ко мне, чуть не растолкав дожидающихся своей очереди гостей.

— Гайка, ты должна выйти из этого зала, — тихо сказал он вместо «здрасьте». — Можешь же ты отлучиться, там я не знаю, по нужде? Я привез «Рысь», она спрятана рядом с воротами. Аккумуляторы заряжены, в левом кофре — два пистолета. Дорогу к выходу запомнил, проведу. «Муромец» там же, уходить будем вместе.

Глаза у Лехи покрасневшие — ночей не спал, видимо, планировал, как будет меня спасать. А у паренька есть яйца — выкрасть невесту с Лешуконской свадьбы! Красивый план, хоть и обреченный — от такого колдуна, как мой супруг, не сбежать даже на «Рыси».

Но как бы Леха не подставился со своим внезапно проснувшимся рыцарством…

Я улыбнулась так холодно, как только могла:

— Должно быть, ты утомился с дороги, юный Соянский, вот и говоришь… странные вещи. Удачно, впрочем, что я ничего этого не расслышала. Сердечно благодарю за твои теплые пожелания и приглашаю славно повеселиться на нашем празднике!

— Но, Гайка…

— Все. Идет. Хорошо, — прочеканила я, глядя Лехе прямо в глаза. — Просто превосходно! Не делай резких движений! Давай-давай, иди…

Леха сник и отошел, а я натянула на лицо любезную улыбку для следующей партии гостей. Моргот, как же надоело излучать счастье, словно раскаленный ядерный реактор — нейтроны! Хорошо, что собственная свадьба случается только раз в жизни…

И тут молодой муж, о котором я за всей этой суетой совершенно позабыла, оторвал свою древнюю задницу от кресла и уверенно подошел ко мне.

— Дорогие гости, вам придется продолжить пиршество без нас, — Лешуконский сказал это неторжественно, негромко даже, но все мигом стихли, вслушиваясь в каждое слово. — Пусть огонь в кубках не гаснет, а хлеб на столах не черствеет. И не тревожьтесь ни о чем, древняя магия этого места никак вам не навредит за сутки праздника. Мы с женой уходим исполнить долг перед родом, вы остаетесь хранить веселье.

Пока он толкал речугу, я бросила панический взгляд на часы. Твою ж Галадриэль, всего девять! Я не предусмотрела, что общество гостей окажется для Лешуконского еще более тягостным, чем супружеский долг! Еще три часа до штурма замка… Значит, придется все-таки раздвинуть коленки? От этого, конечно, никто еще не умер, но как-то… как-то оно… хотелось бы избежать.

Была не была, попробую потянуть время!

Супруг торжественно подал мне руку, и я коснулась его — впервые за все время. Ничего особо инфернального — на ощупь человек как человек.

Под напряженными взглядами гостей мы покинули зал приемов, и тяжелые двери сомкнулись за нашими спинами.

Едва выйдя из зала, мы, не сговариваясь, разомкнули руки и отстранились друг от друга, благо ширина галереи более чем позволяла. Похоже, супруга мое общество волновало и радовало ничуть не больше, чем меня — его общество. Ну хоть в чем-то мы достигли гармонии!

А, не важно, кто чего хочет. Всего-то и надо остаться с ним за закрытой дверью и как-нибудь протянуть три часа.

Мы натянуто молчали минут десять, спускаясь вниз по наклонным галереям. В одной из них Лешуконский открыл неприметную дверь и вошел, я проследовала за ним и замерла у порога. Это было что угодно, но только не спальня. Скорее библиотека… или хранилище. Казалось, что ряды стеллажей, подсвеченные голубоватым мерцанием льда, тянулись в бесконечность. На полках стояли книги и сундучки, лежали какие-то удивительные вещи россыпью…

Я поежилась — здесь, в отличие от других помещений, было по-настоящему холодно. А потом увидела такое, от чего мигом позабыла и про холод, и про готовящийся штурм замка, и про предстоящее мужеубийство.

Один из стеллажей, уходящих в мерцающий полумрак, был уставлен скучного вида холщовыми мешками, на каждом — сургучная печать Банка Государства Российского. Я видела такие совсем недавно, когда мы с Рейкой забирали из банка деньги. В них хранились золотые слитки, которые мы на месте обменяли на деньги. Наследство владетельницы Пинеги составляло два с половиной таких мешочка — этого с лихвой хватило, чтоб вооружить армию урук-хай. А здесь дюжины мешочков… нет, сотни! И это только то, что я вижу сейчас!

Это дороги и энергия, школы и больницы, жилье и транспорт, заводы и предприятия, восстановление заброшенного и строительство нового — расцвет Архангельской губернии! И все это богатство просто… лежит здесь мертвым грузом. Ждет, когда им распорядится владетель… ну или владетельница.

Кажется, Лешуконская свадьбы была не такой уж плохой идеей в конечном итоге. А я-то не верила мужчинам, которые обожают жаловаться на женскую меркантильность!

— Мы здесь ненадолго, — сказал Игорь, не удостоив свои сокровища даже беглого взгляда. — Ты достойно держалась на свадьбе и заслужила поощрение. Я решил преподнести тебе дар. Выберешь сама.

Я нечеловеческим усилием оторвала взгляд от мешков с золотом и посмотрела на Игоря, который снял с полки один из богато украшенных ларцов

Это что, он меня дрессирует, как животное? Однако украшения, которые он доставал из ларца и выкладывал на массивный дубовый стол, и впрямь были хороши! На что я не разбиралась в побрякушках, но эти работы впечатлили даже меня. Что выбрать — ожерелье из черного жемчуга с застежкой в виде волчьего клыка? Диадему из платины и голубоватых бриллиантов, сплетенную столь искусно, словно кружево? Браслет черненого серебра с боевой сценой, где у всадника вместо лица череп?

Так, стоп-стоп-стоп. Ничего не надо выбирать!

— Ты весьма щедр, супруг мой. Однако, если честно, не вижу особого смысла принимать эти подарки. Ведь все мое — твое. Так получилось с моими владениями, да? Не вижу, почему с драгоценностями будет по-другому.

— Ты, разумеется, права. Тогда какой подарок ты хочешь? Назови свою награду сама.

Я быстренько подавила порыв гордо отказаться от его подачек. Странно, но, кажется, супруг пытался слегка расположить меня к себе — не хотел, наверно, делить ложе с рыдающей или оцепеневшей от ужаса девицей. Надо это использовать, чтобы потянуть время до полуночи… Вообще-то, я не особенно умна или обаятельна, и уж никак не являюсь тонким знатоком человеческих душ. Но есть одна очень простая штука, на которую покупаются все разумные, от могущественного лорда до последнего забулдыги-снага, не расстающегося с бырлом — это искренний интерес к себе. Никто не способен устоять перед соблазном излить душу собеседнику, который действительно готов его выслушать. Все мы одиноки и никому не нужны, разумным плевать друг на друга, и каждый ищет возможность хоть на короткое время поверить, будто это не так. Если — или когда? — меня поведут на казнь, я просто дружелюбно спрошу палача, как он чувствует себя со своей работой, да и вообще по жизни, как семья, как здоровьечко — и урву пару лишних часов возможности дышать. Уверена, в такой ситуации даже штраф за срыв производственного графика казней палача не остановит.

— Я хотела бы получше узнать тебя, супруг мой.

— В каком смысле? — Лешуконский слегка приподнял тонкую бровь.

— Мы все же женаты, пусть на год или около того — но это тоже срок! За кражу ливерной колбасы из лавки меньше дают. Я хочу знать, чем ты живешь, что делаешь, что для тебя важно. Это… так много?

— Это тебе не особенно интересно.

— Отчего же? Мне все про тебя интересно.

Лешуконский слегка поморщился, но все же ответил:

— Тайны тут особенной нет. Если желаешь знать — я гляциолог. Это значит, я изучаю лед. Температурные режимы ледников, скорость их движения, химический состав глубинных слоев, колебания эфира…

Я подобрала отвисшую челюсть. Многого ожидала, но только не того, что у владетеля Лешуконья обнаружится профессия, да еще на удивление нормальная.

— И что, ты сейчас… продолжаешь исследования?

— Разумеется. Каждую неделю беру пробы льда в разных точках владения. Слежу за динамикой. Составляю графики. Отправляю статьи в журналы по криологии. Иногда даже выбираюсь на конференции…

Я часто моргала, пытаясь совместить две картины: кровавый владетель из легенд и ученый, склонившийся над графиками. Они не складывались. Или складывались в то, чего я пока не понимала.

— Может, у тебя и ученая степень есть?

— Да, докторская, в университете Мальме защищался. Слушай, зачем мы тут мерзнем? Раз сокровища тебя не заинтересовали, не хочешь ли посмотреть одну из моих лабораторий? Там, кстати, и потеплее.

— Хочу, конечно!

Я ожидала, что мы снова пойдем по длинным коридорам, но Лешуконский просто взмахнул рукой и открыл портал:

— Прошу!

Впервые я увидела, как он улыбается.

Мы оказались в огромном гроте. Здесь в самом деле было куда теплее, чем в сокровищнице. Я размяла замерзшие пальцы.

— Моя небольшая коллекция, — объявил Игорь. — Шестьдесят лет собирал.

Я огляделась. Экспонаты были вморожены в стены — прозрачный лед, подсвеченный снизу, служил отличной витриной. На меня таращились древние рыбы с хитиновыми панцирями. Одна, с ладонь величиной, замерла с открытым ртом, внутри виднелся окаменевший язык.

— Девонский период, — прокомментировал Игорь. — Отличная сохранность.

Дальше — скелет ихтиозавра, изогнутый в предсмертной судороге. Череп вытянутый, с мелкими зубами. Я присмотрелась и поняла: пропорции странные, голова слишком велика для тела.

— Детеныш?

— Детеныш, — кивнул Игорь. — Застрял в иле и утонул.

Мы двинулись дальше. В следующей нише — летающий ящер с распахнутыми перепончатыми крыльями. Кожа сохранилась — темно-коричневая, с сосудистым рисунком. Когтистая кисть тревожно напоминала человеческую.

— Птеродактиль. Упал в озеро с вулканическим пеплом — оттого такая сохранность. Не местный, из Сибири привезен по особому заказу.

— Красавец! Хотя ночью такой приснится — трусами не отмахаешься…

В центре грота стояла ледяная капсула, подсвеченная янтарным светом. Внутри помещался покрытый шерстью монстр. Целиком — с шерстью, кожей и огромным черным рогом.

— Шерстистый носорог, — тихо сказал Игорь. — Ему двадцать тысяч лет. Дитя плейстоцена. Тогда в этих краях вовсю колосились травы, которыми он и питался. Эта мумия — одна из крупнейших в мире, весит больше сотни пудов… почти две тонны.

Я протянула руку к капсуле и коснулась льда напротив печальных карих глаз мертвого чудовища.

— Это… невероятно красиво, — выдохнула я.

— Здесь только малая часть собрания, — похвастался Игорь. — Раз тебе интересно, после я покажу лабораторию с образцами льда со всего мира, из древних эпох, с невообразимыми формами жизни внутри…

— А дикие ледовые пещеры можно будет посмотреть?

— Конечно! Их здесь сотни. Только потребуется совершенно другая одежда и снаряжение… Но это все будет не сегодня, Гая. Сегодня нам нужно консумировать брак, если ты вдруг забыла.

Надо же, он помнил мое имя все это время!

Лешуконский посмотрел прямо на меня:

— И прежде, чем мы к этому приступим, ты должна кое-что узнать. Гая, я не приказывал убить твоего отца. Никогда бы не приказал, я уважал его… он был настоящий мастер. Я не предусмотрел, что Мезенцев окажется настолько жаден и захочет присоединить Пинегу к своим владениям. Так что в некотором роде и это моя вина. Но я этого не хотел.

Я вскинулась:

— Так Мезенцев подминал под себя соседей с твоего ведома?

— А ты только теперь поняла? Разумеется. Это вот разве что тебе хватило окаянства захватывать чужие земли, не согласовав это с самым могущественным владетелем в области. — Ой, ну надо же, мы и в иронию умеем. — Ты смогла меня удивить, когда выскочила из ниоткуда с табором вооруженных уруков. Это было… по-своему очень мило. Ты опередила меня — я сам планировал перебить Мезенцевых, но после того, как они выполнят за меня грязную работу. Однако так или иначе я принял Север под свою руку, как и собирался изначально. Ты сегодня здорово помогла мне до всех это донести.

Я глянула на часы, в лаборатории они были повсюду. До полуночи оставалось полтора часа, и теперь уже не казалось, что это безумно много. Игорь Лешуконский… не такой, как я представляла. Да, он круто взял меня в оборот — но ведь я действительно убила его сына. Вдруг… все еще обернется не так, как я планировала? Я ведь на самом-то деле не получала особого удовольствия, убивая направо и налево!

Я собралась с духом и заговорила о том, что волновало меня по-настоящему:

— Игорь, ты ведь знаешь, что в губернии чертова прорва проблем? Не хватает энергии, производственных мощностей, рабочих мест, транспорта, денег, порядка… Что ты намерен делать с этим всем?

Лешуконский вздохнул и сел в глубокое кожаное кресло, стоящее посреди галереи, а мне кивнул на соседнее. Теперь нас разделял изящный столик из цельного древесного среза.

— Не совсем то, чем хочется заниматься в первую брачную ночь… Но лучше будет в самом деле все тебе объяснить. Ты умная девочка, просто совсем еще молодая, я и сам когда-то был таким. Разумеется, я в курсе проблем, которые ты перечислила. И многих других, о которых ты даже не подозреваешь. И намерен с этим делать вот что: ничего.

— Как… «ничего»? Почему?

— А почему я должен?

Может, Игорь уже понял, что нейросхема сломана, и за колоннами притаились его люди, сейчас они выскочат и порежут меня на меха? Но есть и плюсы: тогда не придется ложиться с ним в койку… Так, мы беседуем, надо сосредоточиться.

— Потому что… — я потерла виски. — Потому что Государь с нас за это спросит… Но это даже не главная причина. Потому что страдают цивильные, вот почему. Долг сильных — заботиться о слабых!

— Почему ты в это веришь, Гая?

— Потому что… отец меня так воспитал.

Я честно не смогла найти другой причины.

— Твой отец был достойным человеком, — Игорь устало усмехнулся. — Но разве жизнь не показала тебе, что он оказался прав не во всем? Быдло с промытыми Грозными мозгами, ради которого ты рвешь жилы — думаешь, оно это когда-нибудь оценит?

Он уже не был таким скучающим и невозмутимым, как во время свадьбы. Говорил быстро, на нервном подъеме, с искренним негодованием, словно… не обо мне. Так сильно люди переживают только за самих себя.

— Да это быдло ненавидит тебя, оно будет счастливо, когда тебя будут казнить! Прилипнет к своим телевизорам и станет смаковать каждый твой крик. А именно этим все и закончится… закончилось бы. Знаешь почему я выбрал в жены именно тебя?

— П-почему?

— Не тот ответ, который девушка хочет услышать, наверное… — Он отвернулся к стене, где застыл в прозрачном льду древний ящер. — Но ты уже все равно что мертва, Гая. Грозные стремятся уничтожить всех, кто хоть немного возвышается над толпой, они ненавидят тех, кто способен действовать и мыслить независимо, кто достаточно силен, чтобы однажды бросить им вызов! А ты еще и вооружила урук-хай, то есть сама подписала себе приговор.

Он резко повернулся ко мне, глаза цвета кипящей ртути блеснули.

— Думаешь, царевич Дмитрий за тебя вступится из-за ваших политических шашней? Как ты можешь быть такой наивной? Выиграет этот солдафон гонку за трон или проиграет, в любом случае когда ты перестанешь быть ему нужна, он и пальцем не пошевелит, чтобы тебе помочь. А здесь я смогу тебя защитить, даже Грозным со всей их опричниной не так-то просто будет одолеть Лешуконского на его земле.

Я отвела взгляд. В горле пересохло.

— Я думала… думала, ты не простишь мне смерти Эрика.

— Гая, смерть Эрика — не твоя вина. Да, его убила ты, но с таким же успехом это могла быть любая хтоническая тварь или шаровая молния, или грузовик, или что угодно. Смерть Эрика — моя вина, Гая. Это я вырастил его не способным ко второй инициации. Когда он уезжал в Мезень, я простился с ним.

— Но почему? Разве он не мог спокойно жить пустоцветом?

Игорь вздохнул:

— Для Лешуконских это невозможно. Родовое могущество слишком велико, резерв пустоцвета его не вмещает. И отказаться тоже нельзя, древние силы не принимают отказа. Это… очень неприятная смерть. Мой сын предпочел погибнуть в бою, и ты дала ему такую возможность. А я не смог спасти ни Эрика, ни его мать…

— Его мать? А почему… она умерла?

Игорь несколько секунд молчал, глядя перед собой, потом сказал тихо, почти без интонации:

— Аглая оказалась слишком слабой. Лешуконье поглотило ее за несколько лет. Я надеялся, что этого не произойдет, такое случается не всегда, некоторые женщины способны… стать своими в этом месте. Слуг я меняю каждый полгода, но Аглая… Я много раз просил ее уехать, но она отказалась покинуть Эрика. А Лешуконские… мы способны жить только здесь.

Так вот почему до этой лаборатории он не обращался ко мне по имени, вот почему смотрел будто бы сквозь меня — боялся привязаться, зная, что меня ждет.

— Ты, быть может, окажешься сильнее Аглаи, — не глядя на меня, сказал Лешуконский. — Как оказалась сильнее Эрика. Я долго изучал магию льдов и сделаю все, чтобы ты осталась в живых. И этой ночью тоже буду бережен к тебе, так что не бойся ничего. Идем.

И открыл очередной портал.

В спальне было по-настоящему тепло. Свет приглушен, но ярко горел камин — я уже устала удивляться, как такое возможно в ледяной пещере, магия Лешуконских поистине выходила далеко за пределы того, что обычно считалось возможным. По центру, как полагается, возвышалось ложе, покрытое шкурами снежных барсов — пошловато, но брак, видимо, вообще штука довольно пошлая. И главное — по стенам были развешаны причудливо изогнутые клинки, на вид словно бы выточенные изо льда. Вряд ли это бутафория, дешевок в этом месте не держали.

А я как раз ломала голову, где бы здесь достать оружие. В своей способности до смерти забить величайшего мага севера обломком мебели я не была уверена. Да и мебель здесь добротная, пойди еще разломай голыми руками.

— Выпьем немного вина? — предложил Игорь.

— Да, давай…

Пить я, конечно, не буду — мигом развезет с голодухи. Просто предлог еще немного потянуть время.

На часах — без четверти полночь, и я уже не уверена, что пятнадцать минут — это долго! За это время надо принять решение.

Вряд ли в спальне устроена засада, комедия — определенно не жанр этого места. Значит, Игорь до сих пор не понял, что не способен причинить мне вред. Потому что… ни разу не попытался.

Я знала, знала, что захватить сильнейшее владение Севера не будет просто! Уверена была — возникнет серьезное препятствие. Но не догадалась, что им станет… жалость. Жалость к этому одинокому и несчастному, по сути, человеку, заложнику могущества собственного рода.

А еще он невозможно красив, красивее всего, о чем я только могла мечтать… И его слова отзывались во мне, словно в глубине души я давно знала, что это правда.

Может, если б Игорь сделал что-то грубое, велел мне раздеться, напомнил бы, что жизнь Рейки зависит от того, насколько я буду послушна — было бы проще решиться на удар. Но он просто ждал, пока я отогреюсь, даже взглядом на меня не давил — любовался отблесками пламени в рубиновом вине.

Я сбросила меховую накидку — в самом деле стало тепло. Спросила, кивнув на развешанное по стенам оружие:

— Можно посмотреть?

— Можно не спрашивать, — улыбнулся Игорь. — Гая, ты — моя жена, и это теперь твой дом. Все, что здесь есть, принадлежит тебе так же, как и мне.

Ну да, свежо предание…

— Вот здесь, слева — артефактное оружие, клинок — модифицированный лед, — кажется, Игорь пытался меня заинтересовать и развлечь, словно запоздало ощутил вину за обстоятельства этого брака. — Вынести из замка не получится, его подпитывает магия места. Но здесь, на этой территории, возможны чудеса.

Вообще, я не сильна в обращении с холодным оружием, но этот изогнутый меч сам идеально лег в неопытные руки, я сразу поймала баланс и поняла, что лезвие невероятно острое.

Без трех минут полночь.

— Почему ты ничего не ешь? — спросил вдруг Игорь.

Я опустила клинок, держа перед собой, и прошептала:

— Нервничаю. Мне… страшно.

Лучшая ложь — всегда отчасти правда. Ничего не происходило — а я дышала часто и тяжело, словно после километрового забега.

«Ну, давай!» — мысленно прокричала я Игорю. — Давай, скажи, что не хочешь вот так, скажи, что отпускаешь меня и Рейку! Тогда я остановлю штурм, тогда я не стану тебя убивать, тогда… может, тогда я даже останусь. Сама. Я останусь, и вместе мы найдем способ снять проклятье с твоего рода. Только не принуждай меня силой, которой у тебя на самом деле даже и нет!'

Но он произнес другое:

— Я понимаю. Ты боишься, это естественно. Но я наблюдал за тобой, анализировал, как Лешуконье на тебя реагирует. В тебе течет северная кровь — кровь владетелей и кровь народа, который издавна жил в этих местах. И ты сильна как телом, так и духом. Быть может, бояться нечего, это место примет тебя, ты сделаешься его частью. Иди ко мне.

Я быстро вдыхаю и медленно выдыхаю, сжимая рукоять меча потными ладонями.

Что бы я ни думала — этот человек угрожал моей сестре.

Что бы я ни чувствовала — он силой вынудил меня вступить в брак, который может меня убить.

А главное — это я проговорила про себя очень четко, тщательно фиксируя в памяти — он возводил поклеп на династию Грозных, а значит, он враг Престола и Государства!

Поэтому я убью его.

— Знаешь, Гая, — тихо сказал Игорь. — Ты напомнила мне, каким я когда-то был… Не бойся. Это совсем не обязательно будет черный брак.

Я подошла, держа клинок в опущенной руке, и посмотрела ему прямо в глаза:

— Обязательно.

— Что? — не понял Игорь.

— Это обязательно будет черный брак.

Клинок взмыл вверх, описав дугу к его горлу. Недостаточно быстро! Игорь успел вскинуть руку, и между нами выросла стена прозрачного льда. Лезвие уперлось в щит, высекая сноп искр, но лишь оставило трещину.

— Зачем? — Игорь непонимающе хмурится. — Гая, ты же не…

Не слушая, я отступила на шаг, перехватила клинок и ударила снова. Теперь в стену — в основание, где лед тоньше, и трещина от первого удара еще светится. Клинок вошел в щит, я навалилась всем телом…

Лед затрещал, но выдержал.

— Очень глупо, ты могла бы еще пожить, — холодно сказал Игорь и снова вскинул руку, формируя ледяную стрелу, которая полетела мне в грудь…

Нет, осколками осыпалась к моим ногам.

Игорь согнулся пополам, схватился за сведенное судорогой горло. Нейросхема работала! Я бросилась на щит, ударила ледяную стену всем телом — и она обрушилась. Не прерывая движения, я перекатилась через обломки, вскочила — и вонзила клинок Игорю в грудь. В середину, прямо в сердце.

Хлынула кровь, заливая мне лицо, руки, белое платье.

Игорь рухнул на колени, посмотрел прямо на меня и отчетливо произнес:

— Аглая.

Ртуть в глазах остыла и замерла, тело обмякло и осело на пол.

Однако даже в таких обстоятельствах немного обидно, когда твой муж умирает с именем другой женщины на устах!

Но да сейчас не до уязвленной девичьей гордости. Ведь я убила не просто погрязшего в семейных проблемах гляциолога. Я пресекла древнейший и самый могущественный род Севера, сотни лет обрекавший женщин на смерть, детей на увечья, а мужчин на одиночество.

Зато родители земского пацана Гришки будут получать жалованье, и ему не придется лазить по чужим сумкам.

Интересно, этот подземный дворец не рухнет сейчас мне на голову? Я нервно огляделась — но стены стояли смирно. А, ну да, ведь кое-кто из Лешуконских жив и здравствует, и это, собственно говоря, я.

Однако, как я уже усвоила, чтобы получить владение, убить владетеля необходимо, но недостаточно. Де-юре проблем в этот раз не должно возникнуть — я вдова и законная наследница. Но примут ли это другие владетели, признают ли мой статус? Все они знали, что прибыли на черную свадьбу, но едва ли многие готовы к тому, что… ну так себе из меня жертва.

Табор Караша уже штурмует замок, без магии Лешуконского любые преграды им — на один зуб. Гости еще пируют, обычай не велит им расходиться раньше утра. Я должна сделать что-то такое, что они с гарантией запомнят и никогда не смогут игнорировать.

Если мой поступок не укладывается в старые северные легенды, значит, надо создать новую. Есть время для планов развития и инвестиционных проектов — и время для создания леденящих душу историй, которые многие поколения будут пересказывать со смесью восторга и ужаса. Чтоб каждый запомнил, что случается с теми, кто поднимает руку на Пинегиных!

Клинок, который я все еще сжимала в руке, сам подсказал мне решение — больно уж он легкий и острый, позволяет творить чудеса даже дилетанту. Вообще-то чисто, одним ударом отрубить человеку голову — задачка не для новичка, воины и палачи тренируются годами. Но это артефактное оружие сделает все, считай, само.

Я наклонилась к телу несостоявшегося мужа, намотала на кулак его роскошные длинные волосы, рванула вверх, сказала в спокойное мертвое лицо:

— Извини, что… отказалась побыть героиней второго плана в трагическом спектакле твоей жизни. Надеюсь, все это никогда больше не повторится. Одного рода, обреченного на сотни лет одиночества, для Тверди более чем достаточно.

Одним движением я рассекла шею и отрезала голову. Теперь мне есть с чем выйти к дорогим гостям.

Игорь ведь сам сказал, что мертвым все уже безразлично.

Запоздало забеспокоилась, что потеряюсь в ледяных лабиринтах, но опасение оказалось напрасным: едва выйдя из спальни, я узнала парадную галерею. Видимо, дверь была звукоизолирующей, потому что галерею наполняло эхо выстрелов и криков. Я улыбнулась — надеюсь, ребята сейчас развлекаются не хуже, чем я. Все правильно, свадьба должна быть веселым и радостным праздником для всех!

По пути я наткнулась на тела двух служителей: одно с раной от карда, другое — прошитое автоматной очередью. Подол платья испачкался кровью, но на этом этапе такие мелочи мой светлый облик уже нисколечко не портили.

В этот раз двери зала приемов сами передо мной не распахнулись — пришлось пнуть ногой. Получилось шумно, взоры пирующих обратились на меня. Как и давеча днем, я прошествовала к праздничному столу неспешно. На ходу я раскручивала голову Игоря, как пращу. Все-таки длинные волосы у мужчины — это не только красиво, но и удобно, хоть и не для него самого, конечно.

Первым делом я нашла глазами Рейку — прямую, невозмутимую… невредимую, вот что главное. Потом окинула взглядом остальных. Одни гости повыскакивали из-за стола, громыхая тяжелыми стульями, другие остались на месте и смотрели на меня. С разными выражениями. Однако общее внимание мне было обеспечено. Кровь Игоря еще не успела потемнеть, алое очень эффектно смотрелось на белом платье.

— Ах, какая неприятность, — сказала я, не повышая голоса. — Как вы можете видеть, мой супруг совершенно потерял голову!

Раскрутила мертвую голову, подбросила вверх и от души пнула ногой. Голова взмыла под своды, а потом приземлилась на стол, удачно заняв одно из пустующих блюд, на котором подавали дичь.

В обрушившейся на зал тишине я различила шорох на верхней галерее. Так и думала, что Караш догадается ее занять!

— Как безутешная вдова я здесь и сейчас принимаю наследство и объявляю себя владетельницей Лешуконья, — я вскинула окровавленную руку вверх, с удовольствием наблюдая, как гости рефлекторно отшатнулись назад. — Если у кого-нибудь есть возражения — не держите в себе, говорите при всех или молчите вечно. Я слушаю очень внимательно! И не только я! Парни, хватит стесняться, покажите себя всем!

С галереи донесся грохот и сдавленный мат. Пару секунд спустя на гостей смотрели дружелюбно осклабившиеся морды уруков, перед каждой — дуло автомата.

У меня внезапно забурчал живот. Кстати да, можно же наконец перестать поститься! Я запустила руку в первое попавшееся блюдо с тарталетками, сграбастала сколько смогла, скомкала и зашвырнула в рот. Мне едва удалось сдержать стон удовольствия — славно же угощали на моей свадьбе!

Голова Игоря смотрела на меня с блюда бесстрастно, разве что, пожалуй, с некоторым скепсисом.

— Я так и фнала, фто возрафений не фаследует, — сказала я, дожевывая. — И раз мы тут все так удачно собрались, давайте…

К моему изумлению, меня все-таки прервали, и не кто-нибудь, а король-рыбак Канинский:

— Но ведь брак не был консумирован!

Я едва не подавилась канапешкой. Значит, то, что я отчекрыжила мужу голову, это нормально, а вот что перед этим его не трахнула — подрыв устоев! Люблю наш Север, черт побери!

Я нахально усмехнулась:

— А чем мы, по-вашему, битых три часа занимались? Политику Государства обсуждали? Или динозавриков разглядывали? А может, вы полагаете, что на платье невесты маловато крови, Олег Евграфович? Так совсем нетрудно будет добавить еще!

Канинский стушевался, зато подала голос Арина Чижгорина:

— Гаечка, мы все, конечно, счастливы до усрачки, что ты так лихо порешала свои вопросики. Извини, что отвлекаем на чепуху в такой торжественный момент, и все-таки — ты понимаешь, ска, в какое положение поставила этим красивым жестом нас всех? Что сделают за мужеубийство с тобой — на это мне как-то насрать. Но ты сейчас берешь в соучастники нас всех!

Как будто это что-то плохое… В том и смысл! Но не стоит, пожалуй, заявлять этого прямо.

Потому что да, спросят-то со всех по результату, а не по обстоятельствам. Не важно, что тебя потащили под венец силой — за убийство мужа ответишь. Не важно, что вас держали на прицеле черные уруки — за попустительство ответите. Государево правосудие, оно не так чтобы про тщательное рассмотрение контекста, учет смягчающих обстоятельств и презумпцию невиновности… Конечно, это все есть, но для цивильных. А кому много дано, с тех много и спросится.

Тут вступил молчавший до сих пор Леха Соянский:

— Какой ответ мы дадим Государю, когда он обратит лицо на Север?

Мда, Леха не смог вытащить меня раньше — зато вытаскивал сейчас! Потому что он знал, что как раз на этот вопрос ответ у меня был.

— Да, скоро Государь обратит лицо на Север и строго спросит с нас. Но не за все эти милые маленькие переделы собственности, а за состояние губернии. Не развалили ли мы производство? Не провалили ли экспорт? Обеспечили ли цивильных достойным заработком? И у меня для вас превосходные новости. У нас в достатке и работников, и природных богатств, а теперь есть и средства для инвестиций. Лешуконье будет вкладываться в инфраструктуру губернии, а еще готово предоставлять кредиты на развитие производств, процент будет зависеть от числа создаваемых рабочих мест…

Средства — это я сокровищницу Лешуконского вспомнила. Ну а что, не мои же предки чахли над этим златом… А если ситуация в регионе к возвращению Государя не выправится, меня не спасут никакие драгоценные финтифлюшки. На саване карманов нет!

— И план экономического возрождения региона мы будем обсуждать прямо сейчас! — я выразительно глянула наверх, и уруки жизнерадостно клацнули затворами. — Переодеваться я, пожалуй, не стану, а то вдруг не договоримся с кем-нибудь — это же снова одежда испачкается… Итак, я готова выслушать каждого: какие вы берете на себя обязательства. С конкретными сроками и проверяемыми метриками. И если кто обещанного не исполнит, — я сияюще улыбаюсь, — к тому мы с ребятами завалимся в гости и устроим веселый незабываемый праздник!

— У меня было предчувствие, что курс нейроинженерии непременно тебе пригодится, — сказал учитель Олави Нуортева.

Крупные хлопья снега падали на его седые волосы. Кажется, он нисколько не изменился за полгода, прошедшие после того, как я взорвала мастерские.

— Вы как в воду глядели, мастер…

Не удивлюсь, если примерно так оно и было. У эльфов, особенно старых, интуиция развита настолько, что это близко к дару предвидения.

Сегодня я инспектировала пинежские мастерские, которые возобновили работу неделю назад. Процесс оснащениях их оборудованием оказался долгим, многое пришлось заказывать по всей стране и за рубежом, и сейчас полноценно функционировали шесть цехов из восьми.

Хотя в восстановленных из руин зданиях стояли новые станки, мне все равно казалось, что я вернулась в далекие времена, когда не было беды страшнее, чем заклинившая шлифовальная машина или окалина в стекломассе. В черновом цеху гудели тигли, в формовочном пахло горячим стеклом, шлифовальный цех шумел абразивом, в сборочном девушки в белых халатах настраивали оптику для новых прицелов «Пинега-7М». Я на секунду задержалась у стола контрольной сборки, взяла готовый экземпляр. Знакомый вес, гладкая насечка на корпусе, легкое смещение баланса к окуляру — лучшие прицелы в Государстве, пинежские мастерские туфту не гнали.

А вот особых заказов от Государя, которые сотни лет были сутью и смыслом существования пинежских мастерских, у нас не было. Нет Государя — нет и заказов. Впрочем, и на серийном производстве мы через пару лет окупим стоимость ремонта и переоснащения.

Все в цехах то же, и мастера почти все те же — не вернулось всего с полдюжины человек, в основном ассистенты и технический персонал. Но на меня работники смотрели уже по-другому. Я больше не пацанка-бастард Гайка, почти равная им по статусу, которая вертелась у них под ногами с самого детства. Я владетельница Пинеги, Мезени и Лешуконья, инициатор мезенской резни, красная невеста с лешуконской свадьбы и — что, наверное, еще важнее — по существу уже мертвая девушка, потому что все понимали: Государь, прежний или новый, такого самоуправства не спустит. Но пока меня боялись, ведь я уже грохнула двух сильнейших владетелей Севера и могла в любой момент расширить список — погоды это уже не сделает. Меня саму убить не так-то просто, остановить вооруженных уруков — еще сложнее. Поэтому владетели Севера, скрипя зубами, делали то, что я от них требовала. Десятки тысяч земских зарабатывали свой хлеб во владениях на производствах, на юг бесперебойно поступали лес, рыба и ингредиенты — «доска, треска и тоска».

Все производства работали, кроме — официально — добычи мезенской ртути. Ведомства получали дежурные отписки, а курьеры — непромаркированные бочки с не имеющим аналогов веществом, бесценным при производстве армейских негаторов. По слухам, Государь едва ли уже вернется к жизни, так что трое царевичей со дня на день сойдутся в схватке за трон. Если победит Дмитрий Иоаннович, я почти наверняка выживу, а все остальное — судьба. Но эта братоубийственная резня развернется в тысячах верст к югу, а нам тут и своего кровавого передела хватило за глаза.

Я ждала, что мастер Олави тоже будет смотреть на меня со смесью страха и отвращения — да, покойный супруг кое в чем был прав: чем больше я делаю для Севера, тем сильнее меня здесь ненавидят. Но старый учитель улыбался мне так, словно я — его прежняя неугомонная Гайка. Хлопья снега таяли на заплетенных в косы волосах.

— Теперь ты знаешь, что мой последний совет оказался дельным, — сказал мастер Олави. — Так что рискну дать еще один. Тебе надо съездить домой, Гая.

— «Домой»? Это в смысле куда? Я ночую то в Мезени, то в Лешуконье, то в Архе, то вовсе где придется, когда выезжаю на производства… «Рысь» — самое близкое к дому, что у меня есть, в кофре запасные обоймы, зубная щетка и смена исподнего — вот и весь мой дом теперь.

— Гая, разве я хоть когда-нибудь давал тебе советы просто потому, что старшие обязаны давать советы, иначе не будут чувствовать себя старшими?

Я задумалась. Такого не было. Никогда. Разумеется, за свою жизнь я получила куда больше советов, чем мне хотелось бы — словно у нас не монархия, а какая-то страна советов. Мне постоянно советовали не дерзить, держаться скромнее, носить платья, надевать зимой шапку, чтобы не отморозить уши. А вот мастер Олави советы раздавал крайне редко, но они всегда подходили непосредственно мне: например, не забывать мыть, сушить и смазывать цепь «Рыси» после поездок по песку или грязи, или выполнять упражнения по нейроинженерии, и вот теперь — посетить родительский дом.

— Да, мастер, вы правы, — пробормотала я. — Разумеется, мне нужно побывать в отчем доме. Проститься с прошлым, привести мысли в порядок. Может, помедитировать. Это все чрезвычайно полезные психологические практики. Я непременно их выполню, как только у меня появится просвет в графике.

Мастер Олави смотрел на меня тепло, почти без насмешки:

— Если ты отложишь это на потом — не сделаешь никогда. Прямо сейчас, Гая. Здесь недалеко, ты это знаешь. Езжай домой. Поговори с отцом.

— Вы только не обижайтесь, мастер Олави, но я не очень… верю во всякое такое. Отец мертв. Его душа — у Бога, возможно. Наверняка у Бога, он был праведным человеком, даже слишком. Но я не верю, что в обращениях к покойным есть какой-нибудь смысл.

Об этом я думала много. Урук-хай, например, не сомневались, что их мертвые стоят у них за плечами. И я же своими глазами видела колдовской туман, или как в Мезени у пулеметчика на вышке вдруг ни с того ни с сего заклинило затвор. Урук-хай просто знали, что их шаманы договариваются с мертвыми, и точка. Я не обсуждала этого с ними никогда — не мое человечье дело. Честно говоря, мне самой ближе то, что сказал Лешуконский: предки мертвы, поэтому не имеет значения, что мы им скажем.

— Разумеется, я не стану утверждать, что твой отец неким образом тебя услышит, — мягко сказал мастер Олави. — Едва ли там, где он сейчас находится, вообще есть потребность в какой-либо информации, тем более передаваемой посредством слов. Но я полагаю, что его образ живет в тебе, Гая. И не только его. Последние события сделали отцовский голос одним из многих, звучащих в твоей голове, и далеко не самым громким. Этот разговор нужен в первую очередь тебе самой.

Снег кружился в свете фонарей. Фонарей здесь много, и зажжены они круглосуточно — ведь теперь стояла полярная ночь. Мы держали включенным весь возможный свет, но прежде всего сохраняли тот, который горит в нас… отец так учил.

— Да, я понимаю. Но у меня очень много дел. Сегодня нужно проинспектировать Михайловскую лесопилку, а завтра — подписание важного контракта на поставку икры в Архангельске. Я не могу в это время заботиться о таких мелочах, как собственное душевное равновесие. Слишком многое теперь от меня зависит.

— Именно потому, что от тебя многое зависит, тебе и нужно заботиться о своем душевном равновесии. Не ради себя, а ради других — аристократов и цивильных, судьбы которых определяются твоими решениями. Подумай сама: почему история знает так много безумных правителей, которые топят в крови подданных собственные психологические проблемы? Каждый из них тоже в какой-то момент полагал, что есть вещи поважнее, чем его душевное равновесие. Тебе надо посетить родной дом. Сегодня. Прямо сейчас. Ты ведь знаешь: я никогда не советовал тебе лишнего.

Я задумалась всерьез. Разумеется, времени на все эти духовные практики у меня не было, но его в обозримом будущем и не будет… нет, кого я обманываю — не будет никогда. А мастер Олави действительно зря ничего не советовал. Что было бы, если бы я пренебрегла его тетрадью с нейроупражнениями? Сейчас я была бы женой Лешуконского, носила бы под сердцем его дитя. Я бы наверняка не умерла, Лешуконье действительно приняло меня. Но есть вещи пострашнее смерти… Быть может, я давно уже нашла бы в своем положении приятные стороны. Тут дело даже не в том, что мне не пришлось бы нести ответственность за состояние дел в Архангельской губернии. Дело в том, что мы с Игорем оказались похожи куда в большей степени, чем мне хотелось думать. А еще быть рядом с сильным мужчиной, который все берет на себя — это как бы выданная Небом индульгенция быть слабой.

— Я поняла. Поеду домой сегодня, прямо отсюда. Спасибо за все, мастер.

Я кликнула Варга и еще двоих парней, которые сопровождали меня в разъездах, и направилась к парковке.

На эту зиму табор Караша не стал возвращаться в Казнь. Это не очень здорово для них: там их дома, семьи, привычный уклад. Да и сталкерский сезон почти пропал: как-то не до разработок Хтони было этим летом, пришлось разбираться с хтонью, которая исходит от разумных. Деньгами я табор, конечно, не обижала, да и добычу они брали, когда я благоразумно отворачивалась. И все же ясно было, что ситуация временная. Нельзя долго удерживать губернию на уручьих стволах, тем более что закон Государства все еще строго запрещал народу урук-хай огнестрел. Рано или поздно Государь призовет к ответу — хорошо еще, если только меня.

Но это случится еще не сегодня. Сегодня я поеду домой, как и обещала мастеру Олави.

Я села на «Рысь». Зимой мотоциклетная езда довольно энергозатратна. Разумеется, в мою одежду вшиты камешки-зимники — древние северные обогреватели: зимник всю ночь лежит в печи, а потом постепенно отдает хозяину тепло в течение дня. Но все равно в мороз и в метель нужен еще теплоизолирующий щит, который зверски разряжал аккумуляторы. Было бы разумнее пересесть во внедорожник — благо их у меня хватало — нанять водителей и в бесконечных разъездах разбирать бумаги или просто давить храпака. Но «Рысь» была моей боевой подругой. А потом, такой меня теперь меня воспринимали: Красная Невеста, бешеная девка на бешеном мотоцикле. И меняться я не собиралась.

В детстве и в юности я каталась по дороге между усадьбой и мастерскими едва ли не каждый день. Помню на ней каждую щербинку, каждое дерево, каждый покосившийся указатель. Но в последний раз я ехала здесь с Рейкой тогда, после убийства папы, и с тех пор сюда не возвращалась. Очень странное ощущение: дорога совершенно не изменилась, но изменилась я, поэтому все вокруг тоже казалось другим.

Ехать было недалеко, но пришлось задержаться: урукам страсть как хотелось посмотреть на сполохи северного сияния. Не привыкли, оно до сих пор им в диковинку.

Искин Агафья работала в режиме энергосбережения, но меня опознала и открыла ворота. В приветствиях рассыпаться не стала, даже отчет о состоянии дома вывела только по запросу. Я бросила «Рысь» возле крыльца — заходить в гараж, где восемь месяцев назад случилось все, ни малейшего желания не было.

— Обождите здесь, ребят, — сказала я урукам, кивнув на диванчик в холле.

Бросила Варгу свой телефон, а то знаю я себя — устроюсь где-нибудь и уткнусь в новости и деловую переписку. А не за тем же приехала, в самом-то деле…

Дом был законсервирован и стерильно чист. Температура поддерживалась около нуля, так что раздеваться я не стала, сняла только прошитую зимниками верхнюю куртку. Нигде ни пылинки — уборочные роботы пахали исправно. Я ощутила что-то вроде ревности — ведь я свято верила, что без моего хозяйского пригляда и ящика с пыточными инструментами маленькие уборщики моментально выйдут из строя. А оказалось, здесь все отлично функционирует и без меня. Умным домам вообще не особенно нужны обитатели.

Я зашла в свою комнату. Оглядела девичью кроватку, коллекцию записей орк-металла и пустые полки — одежду и прочие полезные мелочи Рейка давно вывезла. Прошлась по залам, где укрытая чехлами мебель напоминала сборище призраков. Заглянула в отцовский кабинет, тоже лишенный всех признаков его присутствия — бумаги вывез еще Мезенцев.

Но мы с отцом обычно проводили время не в деловой части дома, а в малой гостиной при его личных покоях. Там мы с Рейкой играли, читали, смотрели телик. Вот уральская малахитовая ваза, и если чуть присмотреться, видно, что горлышко было отколото, а потом аккуратно приклеено. Рейка когда-то уронила вазу, расшалившись. Сестра тогда сильно плакала, и папа долго успокаивал ее, повторяя, что это всего лишь вещь. А вот этот увлажнитель воздуха до сих пор фурычит с противным дребезжанием, потому что я в детстве его разобрала и не смогла нормально собрать обратно, все время оставалось несколько лишних деталей. Отец не стал его заменять, так он и стоит и даже работает иногда, хоть и неприятно вибрирует.

Я привычно уселась в кресло напротив отцовского. Отчего-то оно показалось маленьким, хотя наесть задницу за последний год я никак не могла.

— Ну, привет, пап, — сказала я. — Извини, что давно не заходила. Хотела бы спросить, как у тебя дела, а то невежливо с порога о себе да о себе… но ты же все равно не ответишь. А мои дела, знаешь, в целом нормально. Ну, то есть все сложно, конечно, но я уже привыкла, человек, скотина такая, ко всему привыкает. Залатаешь дыру в одном месте — тут же разверзаются три в других, обычно в самых неожиданных: там, где ты был уверен, что надежно и безопасно. Все латаем, деваться некуда. Мы с Рейкой справляемся. Голода в губернии нет, мятежей нет, а работа есть. К нам из Вологды едут и даже из Москвы. Воруют, конечно, когда я не вижу, но я стараюсь видеть все… или создавать впечатление, будто вижу. Вот сегодня на Михайловскую лесопилку не поехала, но они же там знают, что я могу нагрянуть, и это само по себе держит всех в узде… немного. Я же грохнула двух сильнейших владетелей Севера, а значит, терять мне уже нечего. Так это работает.

Я немного помолчала. Вроде все, совет мастера Олави я исполнила? Можно уходить? Но глупо как-то, такой крюк сделала, чтобы заехать сюда…

— О чем еще тебе рассказать, пап? Вот, я тут замуж выхожу. За Леху Соянского. В апреле у нас свадьба. Да-да, шутки про цвет платья невесты с каждой сотней повторов становятся только смешнее. Мы бы и раньше поженились, но пришлось держать срок траура по первому мужу.

На самом деле мы с Лехой не так чтобы терпеливо дожидались свадьбы, храня целомудрие. Когда удавалось пересечься, мы целовались вовсю — взасос, разумеется. Да и не только целовались, чего уж там. Хотя особенно далеко не заходили: раз уж я скандально сохранила девственность в первом браке, то не донести ее до второго было бы неуважением к почтенному роду Соянских. Впрочем, выяснилось, что много чего можно делать, не пересекая черты. Это огромная радость — быть с мужчиной, которому доверяешь. Я с нетерпением ждала венчания, после которого между мной и Лехой не останется уже никаких преград.

Разумеется, папе я об этом говорить не стала. О таких вещах девушки отцу не рассказывают, даже если он мертв и на самом деле не слышит.

Я сменила тему, но тоже на очень неловкую. Следующую фразу мне было стыдновато произносить — она словно принадлежала героине драмы для провинциальных театров:

— Ну, собственно говоря, пап, я за тебя отомстила. Не для тебя, конечно. Я знала, что это тебя не вернет, и знала, что ты бы весь этот кровавый бардак не одобрил. Я это сделала для себя. Просто не могла жить спокойно, зная, что эти мрази продолжают дышать. Никогда бы не смогла. Да, я знаю, ты был бы против. Но прощения я просить не буду ни у кого! Даже у царя! Даже у тебя, папа…

Пока я не смотрела на пустое пространство над креслом, могла представить себе, будто папа здесь и слушает меня… В гостиной нет его портрета — он был скромным человеком и показухи этой всей не любил. Теперь, конечно, Рейка заказала портреты, но висят они в Мезени. А здесь со стены на меня смотрела увеличенная фотография Лоры — первой папиной жены. Она строгая, немного печальная и невероятно красивая утонченной, хоть и болезненной красотой. Даже раннее увядание ни капельки ее не портило, потому что Лора угасала с достоинством. По рассказам отца я знаю, что она проявила много силы в борьбе со слабостью, вызванной болезнью. То, что здоровым людям дается само собой — встать с постели, привести себя в порядок, отдать распоряжения по хозяйству — для нее было настоящим подвигом, который она совершала каждый день. Пусть я никогда с ней не встречалась, любовь отца делала Лору частью моей собственной жизни, более мощной материнской фигурой, чем женщина, которая звонила мне на Рождество. Хотя, конечно, если бы Лора не умерла, отец не сошелся бы с моей матерью и я бы не появилась на свет. Жизнь так устроена: одни должны умирать, чтобы другие могли жить. Не правда ли, Игорь?

— Собственно, я уже была замужем, пап. Не знаю, вроде как замужем… совсем недолго. Нет, я не жалею о том, что сделала. Никто не может угрожать Рейке, никто не может заставлять меня… ну, в общем, заставлять. Но, знаешь, ведь если бы мастер Олави не велел мне тренироваться на нейроинженерных схемах, история моей жизни сложилась бы по-другому. И ужас в том, что, может быть, в своем роде это было бы не так плохо. Потому что иногда мне кажется, что Игорь был в чем-то прав, а я — нет. Но это уже неважно. Что сделано, то сделано. Теперь я — Красная Невеста, и никаких гвоздей! Зато наследство неплохое урвала, оно пошло на развитие губернии — и я пока даже четверти одних только денег не потратила. А мумии передала в Архангельский музей, он нынче по палеонтологии второй в стране после Кремлевского, так-то! В наши перди теперь ученые со всего мира ездят!

Я шмыгнула носом, поерзала в кресле, устраиваясь поудобнее, и продолжила говорить с несколько наигранной — непонятно, для кого — бодростью:

— Ладно, что толку ворошить прошлое! Наше будущее — вот что интересно. Оно зависит теперь от этих пауков в банке, то есть от царевичей, которые толкаются локтями вокруг трона. Что старый чудак восстанет из без пяти минут мертвых — в это, разумеется, всерьез никто уже не верит. Это было бы хуже всего, если бы он восстал — полетели бы буйные головушки… Но Иоанн Иоаннович в летаргии чуть ли не год, и его сыновья готовятся к решающей схватке. Так получилось, что я сделала ставку на Дмитрия Иоанновича, этого теперь не переиграть. Да и не надо. Знаешь, пап, мне кажется, он в сущности незлой мужик, из него выйдет нормальный такой качественный царь. Правда, Государство станет непрерывно воевать. Но наша губерния ресурсная, потому будет на хорошем счету. Хотя земщину, конечно, выжмут досуха, но такова судьба всех, кто поставляет ресурсы в период войны. Зато промышленность будет развиваться, спрос на продукцию взлетит, и мы выстоим. Так что Дмитрий — нормальный вариант для страны и лично для нас. А вот если шапку Мономаха нахлобучит хитропродуманный Василий, это будет проблемой, хотя уже и не моей — разумеется, «Васины» сразу истребят «Диминых» под корень. Понятно, что под Васей страна будет стонать: он попытается ликвидировать земщину, цивильным придется выживать кто во что горазд без господдержки, и ни к чему доброму это не приведет. Есть еще Федор, но это темная лошадка. Если вдруг победит он, может обернуться как угодно. Может повезти, и его гнев обойдет нас стороной — у него практически нет своей партии, поэтому наказать всех, кто поддерживал братьев, никакой наказывалки не хватит. Может, еще и пронесет… но у Федора шансов мало.

Я вытащила из кармана гаечный ключ, покрутила между пальцев и сунула обратно.

— А впрочем, к чему гадать? Это все от нас не зависит, в Александровой Слободе решателей судеб отечества хватает. Остается только продолжать вкалывать на развитие губернии, поставлять стране продукцию и ждать развития событий.

Я машинально коснулась кобуры, проверяя, на месте ли оружие, и снова придала голосу бодрый тон:

— Что радует — Рейка держится молодцом. Знаешь, она мне всегда казалась изнеженной и слишком чувствительной, но я даже не представляла себе, на что она способна. И главное, на самом деле, пап, что я старалась делать все это время — не втягивать ее слишком глубоко в эти все разборки. Пусть хотя бы Рейка, насколько возможно, остается в стороне. И когда наступит время держать ответ за сделанное, это все упадет на меня, а не на нее. Ты ведь это и имел в виду, когда передал мне право наследования, да? Я не в обиде, я понимаю. Ты все сделал настолько правильно, насколько смог, с учетом обстоятельств. Я тоже. Так что я очень надеюсь, что Рейке нечего предъявить: ни убийства владетелей, ни вооружения урук-хай, ни самоуправства, ни наведения порядка в губернии железной рукой. Это все на мне.

Я посмотрела на портрет Лоры, на заснеженный сад за окном, на трещину в столешнице — это я лет в пять папину пепельницу разбила. Потом быстро заговорила о том, чего не могла рассказать никому, даже Рейке:

— Обо мне говорят, что я психопатка, папа. Что я не испытываю эмоций, положенных человеку, тем более женщине. То ли стала такой от всех этих передряг, то ли была всегда. Как знать, быть может, это правда! По крайней мере, я не боюсь ни того, что сделала, ни того, что мне предстоит за это ответить. Страх убивает разум, отключает волю, мешает действовать. Так что это к лучшему. Но, знаешь, пап, наверное, только тебе я могу признаться, что кое-что все же чувствую. Я чувствую сожаление, что столько народу погибло ни за грош в наших разборках. Я чувствую злую какую-то радость от того, что мои враги мертвы. И тоже радость — другую — когда вижу работающие предприятия и цивильных, которые могут прокормить свои семьи. Я правда очень жду, когда наконец выйду за Леху замуж. А то тяжко все-таки нам с Рейкой вдвоем против целого мира. Свою семью хочу, и чтобы детки поскорее пошли.

Я на секунду прикрыла глаза ладонью, словно пытаясь разглядеть что-то в темноте за веками.

— И еще я чувствую, что очень скучаю по тебе, папа. Я никогда не буду достаточно взрослой, даже в старости, чтоб перестать чувствовать себя сиротой. Да, однажды ты состарился бы и настала бы моя очередь о тебе заботиться… но это ничего бы не изменило для меня. Знаешь, я не очень-то верю в Бога и это все, но уверена — ты сейчас в каком-то хорошем месте. Потому что, как бы оно потом ни обернулось, ты все делал правильно. И какими бы мы с Рейкой ни стали, ты-то нас растил правильно.

И прошептала одними губами чудовищные в своей банальности слова — но лучших не изобрела ни одна цивилизация:

— Я так люблю тебя, папа…

Прикусила губу и выбежала из малой гостиной. Надо отвлечься, например, посмотреть новости!

Уруки самозабвенно листали альбом по искусству Возрождения:

— Гля, какие буфера!

— От это жопито-ять!

— А эта фифа хочет с лебедем-ять… Но — как?

Я с сожалением оторвала Варга от погружения в духовный опыт человечества, чтобы отобрать свой телефон. Поверх всего — сообщение от Рейки: «Посмотри срочно!» Сестренка по ерунде дергать не будет… тем более что вся лента буквально разрывалась от уведомлений о новости… одной и той же на всех каналах.

«Сегодня после продолжительной болезни, вызванной колоссальным ментальным перенапряжением при защите дальневосточных рубежей Отечества, Государь Иоанн Иоаннович, Самодержец Всероссийский…»

Что, отдал все-таки старикан Богу душу?

'…пришел в полное сознание. Состояние Государя оценивается врачами как стабильное, он идет на поправку и уже приступил к исполнению отдельных обязанностей. В ближайшее время будет созвано экстренное заседание Священного Синода и Государственного Совета. Все ранее принятые Триумвиратом решения остаются в силе до особого указа Государя".

Прикрываю глаза. Значит, все-таки старый чудак… Иоанн Иоаннович.

Мне крышка.

— Так, значит, «старый чудак бросил тех, кто уповал на его защиту, на произвол судьбы»! — кипятился Иоанн Иоаннович, выдернув из моей памяти мои же мысли. — Какого дьявола «старый»? Много ты понимаешь в мужчинах, сикозявка! Я… в расцвете зрелости, а вовсе не «старый»!

«Значит, по остальным пунктам возражений не будет, да?» — громко подумала я.

Суд у государя-менталиста — это аттракцион не для слабонервных. Скрывать что-либо бесполезно, для него все твои мысли, намерения и страхи — как открытая книга. Есть в этом, на самом деле, что-то освобождающее. Можно не юлить, не притворяться и не врать. Хотя когда в твоей башке копаются — это неприятно. Не больно, но… Словно кто-то залез в тот самый ящик, куда ты засовываешь не глядя всякую хрень: одолженные вещи, которые не успел вовремя вернуть хозяевам, дорогие, но бесполезные подарки, безнадежно испорченные шмотки, обрывки дневников и писем… Я, конечно, знала, что положить наверху этого ящика — но сработает ли это?

А, ладно! Двум смертям не бывать, а одной… ну я знала, на что шла.

— Что там на тебе, мужеубийство? — раздраженно спросил Государь и принялся просматривать мои воспоминания о браке, благо их накопилось всего ничего. — Не дело — устои подрывать, жена должна быть послушной… хотя, конечно, это смотря чья жена. Чему там тебя муженек учил? «Грозные стремятся уничтожить всех, кто хоть немного возвышается над толпой… кто достаточно силен, чтобы однажды бросить им вызов»! Я не понял, это он о себе, что ли? Нет, ну каков неуловимый Йося! Тайно управлял Государством, не привлекая внимания опричнины! Засел в своей мерзлоте и оттуда поносил Государя жене на ушко! Ладно, ты правильно сделала, что этого козла в сырой земле упокоила. За то тебе моего осуждения не будет. А с Мезенью что? Зачем ты там резню устроила?

Этот зал Государевых палат назывался малым судным покоем. Дела магнатов тут решались без толпы юристов и любопытствующих, почти по-семейному, здесь сидели всего несколько подьячих за столами возле стены. Судебную коллегию составляли два царевича: слева от отца Василий, справа — Дмитрий. Дмитрий смотрел перед собой с выражением усталого раздражения на сурово-мужественном, хоть и несколько отекшем лице. Изящно причесанный Василий внимательно изучал свой маникюр. Честно говоря, оба царевича, несмотря на высокий статус и почтенный возраст, выглядели наказанными мальчиками. Наверняка у них нашлась бы куча занятий поинтереснее, чем разбирать дрязги провинциальных магнатов…

В Александровскую Слободу мы явились с Рейкой вдвоем, но в судный покой ее не впустили — все обвинения были выдвинуты только против меня. Это к лучшему. Стула мне не предложили, пришлось стоять — но я хотя бы не в цепях, потому что по вызову явилась сама. Не то чтобы после получения повестки у меня не мелькнула мысль рвануть по льду Белого моря на Скандинавский полуостров. Но, во-первых, тогда за мои поступки пришлось бы отвечать другим, во-вторых, у Государства длинные руки.

— У меня была веская причина, — сказала я вслух то, что Государь и так отлично знал. — Мезенцев отправил в наш дом убийц. Мой отец погиб, защищая нас с сестрой.

— Это оправдание! — Государь затряс рыжей с проседью бородой. — Оправдание, оно как дырка в афедроне, найдется у каждого! У вас у всех такие благородные предлоги: месть за отцов и детей, за братьев и сватьев, за нашему забору двоюродный плетень! Любой повод хорош, когда нет мочи до чего охота вырезать вражеский род до основания, а потом присвоить его богатства! А что Государство имеет в итоге⁈ Захваченные юридики, горящие города, разоренные хозяйства, голодающие цивильные!

— В Архангельской губернии не было голода, — упрямо возразила я, хотя перечить царю-менталисту тяжело почти физически. — Да, до начала августа электростанция простаивала, но потом я запустила ее заново. Лесопромышленники, рыбаки и сталкеры получили заказы, заводы и мастерские работали, причем создавали рабочие места для земских. Да, не все было гладко, но люди не мерзли, не голодали и смогли обеспечить свои семьи.

Государь приподнял лохматую рыжую бровь:

— Это действительно так? Вася?

Василий ловким движением вывел перед собой голоэкран, с полминуты хмуро таращился на него, перелистывая одному ему видимые документы, а потом с явной неохотой доложил:

— По ключевым отраслям производства в Архангельской губернии зафиксирован рост в диапазоне от пятнадцати до двадцати пяти процентов по сравнению с предыдущим годом. Уровень безработицы остается низким, среднемесячная заработная плата в регионе превышает среднестатистические показатели по стране на пятнадцать процентов. Вместе с тем по отдельным направлениям имеет место срыв поставок, — Василий выразительно взглянул на Дмитрия, потом едва заметно скривился и завершил: — В частности, полностью прекращена добыча мезенской ртути. Тем не менее в целом экономическая динамика оценивается как удовлетворительная, отмечается устойчивый рост производства.

Я спрятала усмешку. Едва ли Василию доставило удовольствие сообщать факты, которые работали на меня — союзницу его брата-соперника. Однако лгать отцу-Государю не решился бы и он.

— Это все славно, — Государь кивнул и принялся листать лежащую на его столе бумажную сводку — голоэкранами он явно брезговал. — Это суд зачтет как смягчающее… По делам их, как говорится, узнаете их. Так, теперь к главному обвинению… Что-о? Ты в самом деле вооружила урук-хай огнестрельным оружием⁈

Государь вперил в меня взор, в котором не осталось ни следа отеческой снисходительности. Я выдержала, почти не пошатнувшись. Знала же, что так оно и закончится. Сколь веревочке не виться…

И все-таки вот это знание, что все, кто поднимал руку на мою семью, мертвы — оно того стоило. А за удовольствия надо платить.

И тут подал голос царевич Дмитрий:

— Не было никаких вооруженных огнестрелом уруков, Государь. Наблюдатели ошиблись. Там резвились какие-то снага-переростки.

Иоанн Иоаннович отвлекся от меня и, саркастически усмехнувшись, перевел взгляд на старшего царевича:

— Да что ты такое говоришь, Митенька? Неужто это правда? И вот прямо-таки все-все доносчики дружно ошиблись?

Дмитрий прямо встретил отцовский взгляд, между ними натянулся эфир — я догадалась, что они беседуют мысленно, причем в довольно напряженном тоне. Почему-то теперь, а не минутой раньше, меня накрыло страхом на грани паники: ладони резко вспотели, дыхание перехватило, и по позвоночнику пробежала волна озноба.

Странное дело, пока надеяться было не на что — и страшно не было!

С минуту между отцом и сыном шел скрытый ото всех торг. Потом Государь задумчиво приподнял бровь и сказал вслух:

— Я согласен, это соразмерная плата за то, что я закрою глаза на некоторые обстоятельства. Но почему ты вообще ее вносишь, Дмитрий? Ты же с этой пигалицей даже не…

Царевич ответил отцу мысленно, напряженно глядя на него исподлобья. Царь же снова счел ниже своего достоинства что-то от нас скрывать:

— Ну раз ты так настаиваешь… Воинскую честь не пропьешь, я понял. — И перевел взгляд на меня: — Счастлив твой бог, Гая Пинегина. Обвинение в выдаче урук-хай огнестрельного оружие снимается в связи с ничтожностью доказательств. Что у нас остается…

Мое сознание пронзил посторонний голос:

«Дмитрий Иоаннович своих не бросает, провинциальная ты дурочка».

Не уверена, что этикет позволяет мне говорить или думать вслух, потому просто благодарно опустила ресницы. Не ожидала, честно говоря, что царевич Дмитрий вступится за союзницу, которая ему больше не нужна. Значит, я тогда верно угадала, есть в нем что-то благородное…

А Игорь говорил, на Дмитрия надеяться нечего… В чем еще ошибался Игорь?

— На тебе, выходит, захват двух юридик… владений, — Государь оторвался от бумаг с перечнем моих преступлений. — Я не понял, на каком основании они за тобой записаны. Стоило мне прикорнуть на годик — и по всей стране развели бардак! Так… Лешуконье ты взяла за мужем. Через черный брак, — он поморщился, будто хлебнул кофе, разбавленного скисшим молоком. — Мерзость какая… Вы там заодно и древнюю традицию самоедства часом не возродили, пока я спал? Ладно, не отвечай, этого я не хочу знать… А Мезень? На каком, скажи на милость, основании ты уже почти год держишь Мезень?

Тут в судебный процесс вмешался царевич Василий, хотя я уже решила было, что, кроме собственных ногтей, его вообще ничего не интересует:

— Владение Мезень было захвачено явочным порядком, с нарушением прав законных наследников, — он змеисто улыбнулся и надавил кнопку на столе перед собой: — Введите.

Открылась неприметная дверь где-то в недрах зала, и к Государю направились двое детишек — мальчик держал за руку девочку.

— Это дети Афанасия Мезенцева, убитого обвиняемой, — Василий бросил торжествующий взгляд — не на меня, конечно же, а на брата. — Законные наследники владения Мезень. Наш долг — как следует разобраться в обстоятельствах, при которых их права были нарушены и владение отошло к убийце их отца и братьев!

— Это она, она, Государь! — заверещал мальчик, указывая на меня. — Эта бешеная девка папу моего убила! Покарай ее, Государь! Пусть ее четвертуют, колесуют, посадят на кол!

Я прикрыла глаза. Понимала же, что надо было пристрелить гаденышей! Всегда так делалось в войнах владетелей, испокон веков! Вражеский род истребляли целиком, до последнего младенца — таков древний обычай! А я сопли распустила… знала, что за бабскую слабость придется платить, но не знала, что так скоро!

— А ну цыц! — прикрикнул на меня Государь. — Даже думать мне тут эдакую дрянь не смей! Ты оставила в живых детей из вражеского рода? Это единственная причина, по которой я могу оставить в живых тебя саму… может быть. Потому что остального, что ты наворотила, это никак не оправдывает!

Кажется, я могу высказаться в свою защиту сейчас — или никогда:

— Пока ты спал, Государь, на Севере настали волчьи времена. В такие времена надо драться с волками по-волчьи, иначе остается только погибнуть… или сдаться, что куда хуже. Мезенцев убил моего отца — я ответила. Лешуконский угрожал моей сестре — я ответила.

— Да понял я, что ты действовала соразмерно, — отмахнулся Государь. — Но, видишь ли, тех, кого ты поубивала, как бы они ни были виновны, я покарать уже не могу. На это нет власти даже у меня. Остаешься ты.

— Да готова я принять любую кару! — а, ладно, терять уже особо нечего. Я шагнула вперед: — Но скажи мне одно, Государь — а как на моем месте поступил бы ты сам? Смирился бы, что твоего отца прикончили в гараже⁈ Заполз бы в убежище и затаился⁈ Все проглотил, подставил вторую щеку, признал, что с твоей семьей так можно⁈

Теперь все уставились на меня, даже с царевичей вмиг слетела скука. Дмитрий гневно завращал бычьими глазами, на устах Василия мелькнула злорадная улыбка.

— Поори еще тут на меня, соплячка, — устало сказал Государь. — Как же вы все мне надоели… И вы со своими бесконечными интригами и склоками, — он кивнул на царевичей, — и магнаты, у которых тотальная резня — единственный ответ на все вызовы времени. И опричники, которые только и умеют, что бесконечно канючить финансирование. И земские, которые, сколько им ни давай, все просирают и требуют еще. Может, мне на покой уйти? Раз уж я, — Государь бросил на меня трагический взгляд, — старый! Оставлю Мишке шапку Мономаха и посвящу остаток дней… не знаю… выращиванию капусты!

Я стояла, смущенно потупившись. Пока Государь спал и наша область, как и многие другие, тонула в кровавом хаосе, сказано и тем более передумано было немало. Кто же знал, что Иоанна Иоанновича из всего этого заденут за живое именно упоминания преклонного возраста…

Ну и глупость я думала, в самом-то деле! Государь — мужчина хоть куда, эмоциональный такой… Вот лично мне с таким кавалером на дискотеку в Котласский клуб железнодорожников не зазорно было бы явиться! Я представила, как Иоанн Иоаннович входит в обшарпанный танцевальный зал, свирепо поглядывая из-под кустистых бровей и небрежно покручивая на мосластом пальце велосипедную цепь — и юные снага с арматурного завода шустро хватают бутылки с бырлом и дружно вспоминают про ужасно срочные дела где-нибудь подальше от клуба.

— Ну да Бог с вами со всеми, — Государь неожиданно сменил гнев на милость. — Ваше счастье, остолопы, что Мишка эдакого бремени не заслуживает… Так, чье у нас тут дело? Пинегина. Да, я понимаю, что ты действовала сообразно обстоятельствам. А теперь ты пойми меня и мои обстоятельства. Смысл и цель моего правления — не допустить, чтобы в Государстве воцарилось то, что ты называешь волчьими временами. Поэтому я обязан карать тех, кто воспроизводит их законы. Какие бы там у тебя ни были благородные причины, какой бы замечательный экономический подъем ни пережила при тебе губерния, это все не отменяет того, что ты — захватчица и убийца. И если я тебя не покараю, это будет как дать знак, что всем можно действовать таким макаром — воровать, убивать, обижать гусей. Такие, как ты, не нужны в Государстве, — он неожиданно подмигнул. — Но это не означает, что ты не сможешь послужить Государству в ином качестве.

Государь встал, и все, кто сидел, поспешно повскакивали, гремя стульями. Иоанн Иоаннович воззрился не на меня, а на сыновей, и объявил:

— Значит так. Сейчас раздам всем сестрам по серьгам. Владение Мезень переходит законным наследникам, — он кивнул на ошарашенно притихших детишек. — По малолетству к ним будет приставлен толковый дьяк, который шустро разберется, что там за неразрешимые проблемы такие с поставками компонента для армейских негаторов. И проследит, чтобы стратегически важный ресурс поступал прямо в казну. Владения Пинега и Лешуконье остаются за родом моих стекловаров Пинегиных, которым отныне и впредь я буду обеспечивать защиту — и чтобы без самодеятельности мне! Учтите, я тут на кое-что глаза закрыл, но обратной силы мое попустительство не имеет. Еще раз такое случится — все ответят, мало никому не покажется. Там вроде бы еще одна сестра есть? Совершеннолетняя? Вот ее и назначаю владетельницей. А что до обвиняемой Гаи Пинегиной, я лишаю ее всех прав состояния и приговариваю к изгнанию за пределы Государства Российского. Обязываю под страхом смертной казни пересечь границу в трехдневный срок и не возвращаться… до помилования, которое еще надо заслужить. Уф-ф, все!

Иоанн Иоаннович выдохнул и плюхнулся назад в багряное кресло с золочеными подлокотниками. Я собралась с духом:

— Верно я понимаю, что… со мной свяжутся?

— Ну это уж как себя проявишь, — хмуро ответил Государь. — Я подумал, таких не в меру борзых девиц, как ты, только во вражеские тылы забрасывать… чем не решение? Работать будешь в Северной Африке, в Магрибе. Это кипящий котел, кого и чего там только нет, каждой твари по паре. Но основные игроки — Авалон, Арагон, Турецкая Порта и мы. Заставлять тебя быть незаметной нет никакого смысла, так что будешь действовать от обратного. Первая задача — засветиться в Касабланке как можно ярче. Встревай в авантюры, устраивай провокации, вызывай скандалы, заведи любовника… а лучше штук пять, в разных стратах. В общем, сделай все, чтобы через годик даже самым заядлым сплетникам надоело перемывать тебе косточки и никакая твоя выходка уже никого не удивляла. Тогда и получишь настоящую работу.

— Я поняла! Спасибо, Государь.

— А впрочем, может и допрежь того задача найтись. В Африке работорговцы вконец берега попутали, повадились моих подданных в свои вонючие гаремы похищать… Одним словом, дел там хватит на всех. Печати Приказа тайных дел тебе на границе покажут. Ладно, иди-иди, надоела уже. Так, что там следующее? Опять резня между магнатами? Да что ж они все как с цепи посрывались! Хотя бы что-нибудь пооригинальнее выдумали… Ладно, давайте сюда очередного героя-мстителя.

— Так что домой ты вернешься одна, — закончила я рассказ. — И ты опять наследница… то есть сразу владетельница. Теперь уже Пинеги и Лешуконья, Мезень у нас отжали. Ну и ладно, все равно от нее одни убытки шли!

Рейка моего энтузиазма не разделяла. Мы сидели на скамейке в туристической зоне Александровской Слободы.

— Но как ты будешь жить заграницей? Ты же в первый раз выбралась за пределы Севера!

Я пожала плечами:

— Думаешь, выжить вольной путешественницей в Магрибе сложнее, чем женой владетеля Лешуконья? Я и по-авалонски немного балакаю! «Вич воч? Оклок сикс! Сач мач? Фор хум хау». Как в воду смотрела — догадалась «Рысь» в багажный вагон сдать, так что за три дня до любой границы доберусь в режиме выезда на пикник! Я уже на вокзал позвонила, чтобы ее доставили прямо сюда.

Рейка хмуро посмотрела на меня и тихо сказала:

— Но это же… несправедливо.

— Это в интересах Государства, а следовательно, справедливо. За меня не тревожься, я не пропаду. Главное — чтобы тебя тут не сожрали.

— Не сожрут, ведь волчьи времена остались в прошлом. Государь по всей стране наводит порядок. Я справлюсь, Гайка.

— Надо, чтобы табор и те, кто к нему примкнул, закопали весь огнестрел, до последнего автомата. Они это сделают, ты сможешь это проконтролировать?

— Смогу. Караш весь скоро станет моим мужем и владетелем Лешуконья. Кажется, он будет первый чистокровный урук, получивший титул, даже Бабай Сархан — полукровка. Мы преподнесем это как величайшую победу, после которой огнестрел можно… прикопать до лучших, то есть худших, времен. Да, табору обещаны аномалии Мезени, но лешуконская хтонь куда богаче. Так что я улажу этот вопрос.

Странно, быть может, то, чем располагает моя сестра, дает ей больше власти над мужчинами, чем мне — магия и пистолеты. Конечно, Рейка справится, ведь ее воспитывали как владетельницу. Если вдуматься, для нее все сложилось на редкость удачно. И она как будто знала, что выйдет на Золотое крыльцо уже владетельницей…

Как там говорил тот лысый ублюдок на заводе — «род использует тебя и выкинет?»

Нет, я не буду так смотреть на вещи. Мы сами пишем истории своих жизней, и моя история будет о любви и преданности, а не об интригах и предательствах. Я всегда отказывалась быть жертвой, не стану ей и сейчас.

Я улыбнулась Рейке:

— Уверена, ты отлично со всем справишься. Вот только с Лехой нехорошо получилось… Я, конечно, не буду его с собой звать, чтобы не вынуждать отказывать. Его место на Севере, а мое, выходит — не рядом с ним. Такая нам вышла судьба. Надо официально расторгнуть помолвку, из-за моего приговора это будет несложно. Но главное, передай ему при встрече — мне правда жаль, что получилось вот так. И что ждать меня не нужно. Однажды я заслужу прощение и вернусь, но мы оба станем к тому моменту… другими людьми. То, что у нас уже было — это здорово, жаль, что не случится большего, но… Касабланка зовет. О, смотри, «Рысь» привезли!

Двое снага вытаскивали мой мотоцикл из грузовичка. Я бросилась к ним:

— Эй, не дрова грузите! А ну-ка, аккуратнее мне! Вот так, под раму берите. Раз-два сняли! Во-от, спасибо, ребята. Это вам на чай.

— Почему на чай-на? — затупил снага. — Не на бырло-на?

— Да на что хотите, это я уже как заправская авалонка изъясняюсь.

Парни покосились на меня с подозрением, но деньги взяли охотно и принялись заводить свой грузовик.

— Я не могу осознать, что мы расстанемся… — протянула Рейка.

— И правильно не можешь. Потому что мы не расстанемся никогда! Даже если всю жизнь проведем по разные стороны границы. Мы с тобой — одно целое, ты это понимаешь? Что бы я ни сделала, это получилось потому, что существуешь ты. Все, все, не надо плакать. Ничего плохого не происходит, мы… всегда будем вместе. И мне пора, долгие проводы — ненужные слезы.

Мы крепко обнялись, потом я вскочила в седло и завела «Рысь». Оборачиваться, когда ведешь байк — плохая примета, особенно в процессе лавирования на парковке Александровской Слободы, где любая тачка стоит дороже, чем моя безалаберная жизнь.

Через полчаса я выехала на трассу на Владимир. Жаль, нет времени посетить Москву. Что ж, причиной больше однажды выслужить помилование! А сейчас моя дорога ведет на юг, к границе с Османской Портой.

А ведь как у владетельницы Лешуконья и Мезени у меня практически не было шансов повидать мир!

Здесь, возле Москвы, скорее слякотно, чем морозно. Теплоизолирующий щит я не включала, а сейчас еще и стекло шлема подняла. В лицо ударил ветер, пахнущий весной. Впереди тропический юг… Слышала, там не знают, что такое снег, и летними ночами темно, а зимними днями — светло!

Мне предстоит пройти долгий путь, чтобы однажды вернуться домой. И ни единой версты этого пути я не намерена проводить в сожалениях!

Я выкрутила ручку газа и рванула навстречу будущему, в котором весь мир принадлежал мне.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.