Маргарита

— Что ты сидишь тут, нежничаешь с ней, она же бесплодная! — Свекровь выкрикивает это как обвинение, едва появившись в гостиной.

Немая сцена.

Мы с мужем сидим за накрытым столом, отмечаем вдвоем мой день рождения. Точнее, отмечали, пока в наш дом не ворвалась его мать, красная как рак и запыхавшаяся. На ее лбу выступает пот, видно бежала сюда от машины.

После высказывания Мариам Вазгеновны я роняю на пол вилку.

Мой муж Арнак замирает с не донесенным до рта бокалом воды.

— Что вы такое говорите? — спрашиваю с побледневшим лицом, нервно убираю за ухо русую прядь волос.

Я действительно проходила недавно обследование в клинике, но еще не получила окончательных результатов.

Свекровь шагает к нам, одетая, как всегда, во все черное, точно всадник апокалипсиса. Ее пышные телеса аж потряхивает от нескрываемого гнева. Она отталкивает блюдо с уткой, которое стоит по центру стола, да так яростно, что птица почти слетает на пол.

Кладет на белую скатерть какие-то бумажки и тычет в них пальцем.

— Бесплодная! Тут все черным по белому! И я не верю, что ты не знала о своем положении, когда выходила замуж. Разве можно о таком не знать?

Я наконец понимаю, что это за бумажки: результаты анализов из клиники, где делала проверку.

Поднимаюсь с места, хватаю бумажки и буквально вырываю их из пухлых пальцев Мариам Вазгеновны.

Просматриваю их и убеждаюсь в своей правоте. Так и есть — анализы на гормоны. Но почему они оказались у нее? Как она могла получить их раньше меня? Да как она вообще могла их получить?

— Но подождите, как это возможно? — Смотрю на нее с возмущением. — Это же мои анализы! Почему они у вас? Это я должна информировать мужа о своем здоровье, а не вы. Есть такое понятие, как врачебная этика!

Я, конечно, понимаю, что клиника, где проходила обследование, принадлежит мужу ее подруги. Но это же не значит, что теперь чужие анализы могут раздавать свекровям.

Меня аж колотит от подобной бестактности. Она ведь мне и шанса не дала все обдумать, как-то деликатно преподнести мужу новость. Или хотя бы для начала самой с этой новостью свыкнуться, провести исследование. Может, там какое лечение есть гормональное… Ведь бывает же.

Свекровь продолжает возмущаться, потрясая пальцем в воздухе:

— Что ты тут стоишь, мелкая пигалица, глазенками своими голубыми хлопаешь. Думаешь, за красивые глазки тебя в семье оставят, так? Будешь и дальше из моего Арнака жилы тянуть?

— Мама, не смей! — Тут уже подскакивает Арнак.

Мерит меня и мать своим фирменным гневным взглядом. Его черные глаза, кажется, становятся на порядок больше в размере. Он подходит ко мне, нависает, забирает результаты, пытается вникнуть в суть написанного.

Но мать не дает, она продолжает возмущаться:

— Вы посмотрите на уровень ее гормонов. С такими анализами у нее ни одной путной яйцеклетки не вызреет! Если когда-то чудом и залетит, то дебила родит! Хотя какое там залетит… Три года не беременеет! Теперь понятно, почему…

Стою как обухом по голове прибитая и не знаю, что сказать.

Новость про гормоны просто оглушает, ведь мы с Арнаком так хотели маленького, так давно к этому стремились. Неужели мне не суждено стать мамой? На глаза невольно наворачиваются слезы.

Свекровь не унимается:

— Мало нам кист по всем яичникам, так теперь еще и это! Ты кого в жены взял, Арнак?

Он тоже будто не слышит, все смотрит и смотрит на результаты анализов. Трет лоб, достает телефон, что-то ищет в поисковике, снова смотрит на анализы.

С каждой секундой, что я на него смотрю, мне становится все хуже и хуже. Такое ощущение, будто из-под ног почву выбили.

Неужели и вправду там все так ужасно? Мне ведь даже посмотреть толком не дали.

А его мамаша и не думает успокаиваться.

Орет дальше:

— Вы три года женаты! Да за три года любая порядочная девушка тебе трех сыновей должна родить. А эта и на одного не сподобилась! Нам брак в генофонде не нужен!

— Мариам Вазгеновна, хватит! — кричу я, наконец не выдержав. — Всему есть предел, и мой наступил. Вы переходите все границы! Немедленно уходите!

— А ты рот не раскрывай на мать своего мужа! Ишь что удумала, гнать меня из дома, который мы же с отцом вам на свадьбу подарили…

Наконец к разговору подключается Арнак:

— Мама, ты сказала достаточно. Уймись! Хоть какие-то приличия в тебе есть?

— Бросай ее, сынок, негожая она. Мы тебе лучше найдем, качественнее…

Ее последние слова для меня как оплеуха.

Я тут же взрываюсь:

— Мариам Вазгеновна, это ни в какие ворота! Вам не стыдно?

Однако мне моментально прилетает от Арнака:

— Как ты смеешь разговаривать так с моей матерью? Рот закрой, женщина!

«Рот закрой, женщина».

Его мать меня тут смешала с грязью, а я — рот закрой, женщина.

Стою, как говорится, обтекаю.

А он мать под руку берет и кидает мне через плечо:

— Будь дома, я отвезу мать и вернусь. Ей нельзя за руль в таком состоянии.

И уходит, оставив треклятые результаты на столе.

Я, конечно же, бросаюсь к ним, чтобы все подробно изучить.

В груди теплится надежда, что, может, не так все и плохо? Или в крайнем случае лечится?

Маргарита

Я дергаюсь, когда слышу звук баханья входной двери.

Ушли.

Но перед этим как следует выместили злобу на ни в чем не повинной дверной створке.

Кто? Арнак? Свекровь?

Тихонько прохожу к дивану у телевизора.

Конечно же, ничего не включаю. Сжимаю в руках бумажные листки и цепляюсь взглядом за строки, внимательно вчитываюсь в результаты анализов.

Я в них ничего не понимаю, хотя уже неплохо разобралась во многом, касающемся репродуктивной функции женщины. Но даже мне, не слишком сведущей в вопросах гормонов, ясно, что с моими анализами совсем беда. Ведь они сильно выходят за рамки нормы.

Сижу, поджав к груди ноги, в сотый раз проглядываю результаты. И от обилия проступивших слез перед глазами все плывет.

Повышенный Пролактин, крайне высокий Эстрадиол, Лютеинизирующий гормон…

Какая лютая жесть!

Мало мне было операции в прошлом году… Удаляли кисту на одном из яичников.

Теперь еще и это!

Конца и края нет моим бедам…

Хотя до брака я ведь никогда не жаловалась на здоровье. Месячные пошли в тринадцать лет, как у всех. И потом сколько ни жила на белом свете, с организмом никаких проблем.

Мы с Арнаком поженились, когда мне был двадцать один год. Сразу приступили к зачатию, ведь он объявил, что хочет наследника как можно скорее. Я тем более не возражала, потому что с юности хотела маленького.

Первые месяцы, как дурочка, бегала с этими тестами, делала их чуть ли не каждый день. Потом успокоилась, затем и вовсе приуныла. Стала ловить овуляции и заниматься прочими ухищрениями, которые помогают забеременеть.

Через год пошла проверяться, через два случилась операция на яичнике.

Теперь вот решила сделать полное обследование заново, более развернутое.

И вот пожалуйста… Мои гормоны взбесились.

В отличие от меня, Арнак полностью здоров, ведь его проверяли тоже. Ему сейчас тридцать, он в расцвете сил, только и думает, что о детях, и они могут у него быть. Только вряд ли от меня…

Откуда на наши головы эта напасть?

Свекровь меня теперь точно съест!

Она и раньше меня недолюбливала. Все время меня подкалывала, подщипывала, на каждом празднике придиралась по поводу и без. Может, даже говорила Арнаку про меня плохое наедине, хотя он не подавал виду. Однако такого, как сегодня, еще не устраивала.

Я больше чем уверена, она всю дорогу домой льет ему в уши, какая я негодная жена, и как от меня надо избавляться.

Конечно же, я пойду и все пересдам в другой клинике, ведь всегда есть шанс, что в анализах ошибки. Но на это уйдет время, силы, деньги. Попробую лечиться, естественно. Но что если это ни к чему не приведет?

А что если Арнаку уже поперек горла мое лечение и ожидание чуда?

Он ведь со мной разведется при таком раскладе.

Сердце колет ржавой иголкой, как только представляю, что Арнак от меня уходит…

А ведь он уйдет, если никого ему не рожу!

Он так и сказал мне, когда начали встречаться, — ты такая красивая, Рита, у нас будут замечательные дети, мы должны пожениться.

Муж и сам у меня ого-го, высокий, широкоплечий, смуглый, со слегка вьющимися черными волосами и глазами, которые смотрят прямо в душу. С тех пор как мы познакомились, я ни на кого другого даже не оглянулась.

И что? Все? Нашей любви конец?

Неожиданно слышу шаги в коридоре, а затем и гостиной.

Это наша домработница Лусине, видимо, прошла через черный вход.

— Что вы здесь делаете? — Немного напрягаюсь. — Я же вас отпустила на сегодня.

— Забежала проверить, не нужна ли помощь в уборке после праздника, — немного виновато тянет она.

Лусине в принципе выглядит жалкой всегда — маленькая, совсем худая старушка, с большими блеклыми глазами. Но когда ей кажется, что она сделала что-то не так, ее и вовсе хочется обнять да успокоить. Вот такой тип внешности.

Она досталась нам вместе с домом, ведь давно служит в семье моего мужа. И у меня рука не поднимается ее уволить, хотя я предпочла бы делать все сама.

Неожиданно домработница подает мне блистер с таблетками, который я оставила на кухне.

— Выпейте, вы пропустили сегодняшнюю дозу витаминов, важно ведь пить каждый день.

Ах да, она еще неустанно следит за моим здоровьем.

Мне делается смешно. Глупо пить пренатальные витамины, когда тебе фактически подписали приговор по части детей.

Но я не хочу сейчас объяснять домработнице, что со мной не так. Просто принимаю из ее рук стакан с водой и таблетки. Кладу пилюли в рот и запиваю.

Даже не замечаю, как Лусине начинает убирать со стола в гостиной, как наконец уходит домой.

Замыкаюсь в себе, даже не вытираю струящиеся по щекам слезы.

И вдруг через приоткрытое окно слышу, как к дому подъезжает машина. Хлопает калитка, затем входная дверь.

— Рита, ты где? — зовет Арнак из прихожей.

Сердце делает тройное сальто, так радо появлению мужа.

Да уж, у меня определенно шалят гормоны. Но по крайней мере с выработкой окситоцина никаких проблем, потому что я безумно люблю своего мужа.

Хочу бежать к нему, обняться, заглянуть в глаза, получить поцелуй.

Но не бегу.

Ведь непонятно, с чем он пришел. Вдруг ка-а-ак попросит развод…

Маргарита

Как самая последняя трусиха на свете, я сжимаюсь в комочек, укрываюсь пледом. Меня знобит, хотя майский вечер довольно теплый. И дико страшно встретиться с мужем.

Но встреча неумолимо приближается.

Не получив моего ответа, Арнак идет из прихожей прямиком в гостиную. Я слышу его приближающиеся шаги, и хочется накрыться пледом с головой, а лучше забраться под диван. Не выдержу его разочарованного взгляда, а он наверняка сейчас жутко разочарован во мне.

— Малыш, ты что тут прячешься? — спрашивает муж.

А я не могу ему и слова сказать.

— Рита? — Он еще больше напрягается. — С тобой все в порядке?

И тут меня пробивает. Скидываю плед, швыряю в мужа скомканными и мокрыми от слез бумажками с анализами, кричу:

— Не-е-ет… Со мной не все в порядке, как видишь! Я практически бесплодная, если верить вот этому!

Муж наклоняется, собирает потрепанные бумажки, складывает их на кофейный столик.

А я швыряю в него пледом и рыдаю уже чуть ли не навзрыд:

— Видишь, какая тебе бракованная досталась…

Арнак выпрямляется, шумно вздыхает, громко отвечает:

— Вы с матерью сегодня как с цепи сорвались. Одна рыдает, другая рыдает.

— Она еще и плакала? — Я издаю смешок сквозь слезы. — Типа ах, какая у тебя дрянная жена, Арнак. Так было дело? Разводись с ней скорее, разводись…

Вижу, как у него на скулах играют желваки.

— Я сказал, прекрати, — цедит он.

А я не могу прекратить. Меня несет все дальше и дальше.

Обиженным донельзя голосом спрашиваю:

— Ты теперь со мной разведешься, да? После этого…

— Не мели чушь! И вообще, придержи язык за зубами, женщина… — Он говорит это строго, даже резко.

И я затыкаюсь, потому что не умею спорить с ним открыто, хотя делается жутко обидно, что он второй раз за сегодня затыкает мне рот.

А потом происходит нечто удивительное.

Арнак шагает к дивану, тянется ко мне и берет на руки. Словно легкую пушинку, несет меня вон из гостиной, затем по лестнице на второй этаж. При этом даже не спрашивает, хочу ли я, чтобы он куда-то меня нес.

Впрочем, мне не хочется ни вырываться, ни отстаивать какие-то там права. Хочется, чтобы все произошедшее сегодня и вправду было чушью, ничего не значащей ерундой.

Неожиданно Арнак целует меня. Прямо на ходу! Впивается в губы, мнет их своими, и весь мир уплывает.

Я мгновенно забываю обо всем на свете, обвиваю его шею, позволяю его языку проскочить внутрь.

Он целует меня страстно, жадно, от его ласк у меня мгновенно кружится голова и влажнеют трусики.

Даже не замечаю, как он укладывает меня на нашу постель.

А едва успеваю перевести дух, как он достает из кармана белую бархатную коробочку.

— Тебе подарок, малыш, — говорит он ласково.

Чем окончательно выбивает меня из колеи.

— Подарок? Мне? За что? — Я искренне удивлена.

Чего-чего, а этого не ожидала.

— Как же? — Арнак вскидывает брови. — У тебя ведь день рождения.

— О-о… — стону я, ведь из-за последних событий совершенно про него забыла.

Сажусь в кровати и осторожно открываю коробочку. Оттуда на меня смотрит кулон-сердечко удивительной красоты — он усыпан маленькими синими камнями, легко сверкает в свете ночника, который зажег Арнак.

— Нравится? — спрашивает он с загадочной улыбкой.

Я вытаскиваю кулон, за ним тянется длинная золотая цепочка.

— Вау… — только и могу вымолвить.

— Дай надену, — просит он.

И застегивает украшение на моей шее. Потом расстегивает на мне блузу, любуется кулоном, уютно устроившимся в ложбинке между грудей.

— Сердце к сердцу, — жарко шепчет он и целует меня в эту ложбинку.

Ласка получается такая интимная, что я издаю сладкий стон.

— Давай сегодня просто праздновать твой день рождения, а все проблемы оставим на завтра, — просит Арнак.

— Лусине уже убрала со стола, — пожимаю плечами. — Если хочешь, я накрою все заново, или приготовлю что-то новое для тебя, или…

— Отпразднуем по-другому, — говорит Арнак со значением.

При этом смотрит на меня таким взглядом, что делается жарко.

И снова впивается в губы.

Я позволяю ему сделать со мной все, что он хочет. А он, как всегда, хочет много.

Мой муж — изобретательный любовник, с ним одним разом в миссионерской позиции не отделаешься. Он любит меня по-разному, страстно и долго. В спальне на кровати, в ванной прямо под душем и даже на кухне, куда мы все-таки спускаемся перекусить и выпить по бокальчику красного.

Я засыпаю в его объятиях, уверенная, что любима им, что вместе мы преодолеем все.

А наутро, когда просыпаюсь, Арнака уже нет в спальне.

Зато на его подушке лежит записка, сделанная на половинке листа формата А4.

Написано идеально ровным почерком мужа:

«Прости, малыш, но нам лучше развестись».

Маргарита

Мне понадобились сутки, чтобы собрать себя по кусочкам.

Первые часы я выла громко, потом выла тихо. К вечеру уже шепотом, потому что охрипла.

Прокрутилась ночь, а на следующий день все же подняла себя с кровати.

Душ, охлаждающая маска для лица, макияж, свежий кофе, прическа.

Я приехала к мужу в офис ближе к вечеру, чтобы поймать после работы. Ведь трубку он так и не взял вчера ни разу, ни на одно сообщение не ответил.

Боялась, что охранник меня не пропустит.

Но я прошла без проблем, поднялась на нужный этаж, однако внутрь не вошла.

Так осталась стоять возле надписи «Меликян-СтройОрг». Это строительная фирма моего свекра, где Арнак работает заместителем генерального. Большая фирма, занимающая в бизнес-центре целых три этажа.

Арнак работает на втором, тут я и заняла выжидательный пост, зачем — даже сама не знаю.

Наверное, нормальная женщина на моем месте послала бы мужа в пешее эротическое. Собрала шмотье и устроила ритуальное сожжение во дворе. Или вовсе сложила вещички, и поминай как звали. На развод можно подать и раздельно — это вообще не проблема.

Если тебя бросают при помощи сраной бумажки, это ж какое унижение… Такое прощать никому и никогда нельзя. Этого человека нужно вычеркнуть из жизни и идти дальше с гордо поднятой головой.

Но…

Я не нормальная, я влюбленная.

И меня лихорадит от одной только мысли, что я больше не увижусь с Арнаком, что это его сапфировое сердечко — последний подарок и вчера был последний раз, когда он меня целовал.

Мне дорогого стоит не разрыдаться снова. Прямо тут посредине коридора на глазах у спешащих домой сотрудников.

Некоторые из них здороваются со мной, другие просто с опаской поглядывают. Почти никто не решается сказать больше настороженного «Здравствуйте, Маргарита Ивановна». Наверное, я выгляжу соответствующе — не подходи, разревусь.

Ручеек работников фирмы иссякает.

И вот наконец я вижу Арнака.

Он выходит и резко тормозит, увидев меня.

Вижу, как мечется.

Подойти ко мне или уйти к лифту?

Вот такой у моего мужа непростой выбор.

Ошалело на него смотрю, неужели и сейчас у него не хватит соображения поговорить со мной по-человечески?

Но все же он подходит ко мне.

Гладко выбритый, наглаженный, в новом пиджаке, который я на нем раньше не видела. Надушен духами, опять-таки новыми. Чувствую ноты свежести — цитрус, мяту, морской бриз.

Надо же…

Ходил по магазинам, пока я рыдала в подушку?

— Зачем пришла? — Арнак не здоровается, пристально на меня смотрит.

— Я…

Ни слова не могу ему ответить.

Мне физически больно чувствовать, что ему все равно. Мне орать хочется…

А он стоит с нейтральной миной и смотрит на меня сверху вниз, как будто я никто. Как будто это не меня он взял в жены, не со мной прожил три года, не мне клялся в любви.

— Рит, ты помолчать пришла?

Он как будто издевается, неужели не понимает, как мне больно и плохо?

— Я… — снова хриплю, а потом меня прорывает: — Арнак, ты это из-за анализов? Ты же понимаешь, что я в этом не виновата! Не могу контролировать собственную кровь и эти гормоны. Я буду лечиться, я…

Затыкаюсь, поняв, что следующими будут мои мольбы подождать и не рубить с плеча. Не разводиться со мной, в конце концов.

Как будто мало мне предыдущих унижений, осталось еще на колени перед ним упасть и начать биться лбом об пол.

Арнак игнорирует все, что я сказала.

Спрашивает конкретно:

— Что ты хочешь при разводе?

Что можно хотеть при разводе? Не разводиться?

А-а-а, он про деньги?

Черт, я не подумала.

А можно я отдам все деньги, которые у меня есть и будут, но он от меня не уйдет?

Не озвучиваю свое суперпредложение, конечно же.

Моргаю, пытаясь смахнуть ресницами слезы, потому что уже почти ничего не вижу, все мутнеет от обилия влаги в глазах.

Арнак по-своему принимает мое молчание и награждает меня новым унижением:

— Я оставлю тебе дом, кину сумму на карту, как только выведу с офшоров. Тебе хватит. Вопросом развода займется мой адвокат. Больше не приходи.

С этими словами он отворачивается и уходит к лифту.

А я чувствую себя самой большой идиоткой на свете.

Неужели в нашем браке только я одна любила?

Арнак

Я спускаюсь на лифте на нулевой этаж, где находится парковка.

На автопилоте дохожу до своей машины — мой черный седан припаркован справа у стены.

За руль не сажусь, мне за руль сейчас нельзя.

Я подхожу к покрытой светло-коричневой краской стенке и…

— А-а-а! — ору во все горло.

И бью кулаком в стену.

Мне ничуть не легче.

— А-а-а! — Я снова бью.

Хоть куда-то выплеснуть ту бурю эмоций, которая сжигает внутри. Хоть как-то дать выход…

Как же хреново!

Я готов зубами жевать металл, так мне паршиво от того, что сам лично сделал с Ритой.

Сжимаю правую руку для третьего удара об стену и вижу на сбитых костяшках кровь.

Кисть напухает прямо на глазах.

Черт, я, кажется, ее сломал…

Должно быть больно, да? Но я ни хрена не чувствую. Меня не трогает эта боль, она слишком маленькая в сравнении с тем, что творится в душе.

Вот оно каково — чувствовать себя самым большим на свете судаком…

Маргарита

Я не знаю, как мне хватает сил добраться до дома.

Не догадалась вызвать такси, долго брела пешком от бизнес-центра, где находится фирма мужа. Потом увидела трамвай, села в него, доехала до последней остановки. Откуда до нашего дома в пригороде еще полчаса ходу.

И вот теперь на автопилоте шагаю вперед, плохо ориентируясь в пространстве.

Босоножки изрядно натерли ноги, но мне плевать.

Я ругаю себя на все корки за то, что вообще пошла к Арнаку на работу. Что я выходила в своем крестовом походе? Ведь даже ни одного путного вопроса не задала. А их вертелось в голове много. «Как ты мог бросить меня с подобной жестокостью?» «Как у тебя хватило наглости так подло со мной поступить?» «Ты любил меня вообще, Арнак?»

Нет, ни одного из этих вопросов я не задала. Просто стояла там как дура, оправдывалась, блеяла что-то про лечение.

Зачем вообще пошла? Неужели лишь для того, чтобы в глаза ему посмотреть?

Посмотрела, и что? Легче стало?

Легче мне и близко не стало. В мозгу до сих пор пульсируют сказанные Арнаком слова.

«Больше не приходи».

Одна, казалось бы, фраза. Но в каком контексте сказана.

Больше не приходи, больше не нужна, больше не жена.

Неужели ему и вправду так просто со мной расстаться?

Я с ума схожу, а ему это просто.

Со всхлипом бреду домой, поворачиваю на нужную улицу и вдруг вижу грузовик прямо возле ворот. На белом боку здоровенного монстра надпись: «Перевозки любой сложности».

Сердце ухает вниз, и я уже бегу домой как угорелая.

Подбегаю, вижу распахнутые настежь ворота, а во дворе снуют люди.

Туда-сюда, туда-сюда…

Таскают все из дома.

Торшер, коробки, из которых торчат провода бытовых приборов, и прочее.

Но по-настоящему мои глаза круглеют, когда я вижу, как четверо крепких ребят несут синий диван, который еще недавно украшал нашу гостиную.

Диван!

— Что происходит? — визжу так, что меня, кажется, слышно за пару кварталов.

Все замирают на какие-то доли секунды. А потом будто бы ускоряют бег. Словно муравьи, если вдруг кто-то тычет палкой в муравейник.

Ко мне подходит какой-то мужик в черной униформе и рапортует:

— Вещи почти сложены.

— Чьи вещи? — Хлопаю ресницами.

— Вещи Арнака Артуровича Меликяна, — поясняет он. — Пожалуйста, не мешайте, у меня инструкции.

Он делает знак грузчикам, и те принимаются затаскивать несчастный диван в грузовик.

— Стойте! — командую. — Остановитесь немедленно!

Но кто бы меня слушал.

Грузчики со скоростью звука завершают работу, игнорируют мои возгласы и забираются в машину.

Грузовик трогается с места и уезжает.

Некоторое время я стою и смотрю ему вслед.

Все это не могло случиться без ведома Арнака. Видимо, когда увидел меня в бизнес-центре, дал задание своим людям, чтобы собирали вещи. Воспользовался моим отсутствием? Или это Лусине доложила, что я ушла?

А я вообще видела Лусине в доме сегодня или хотя бы вчера? Кажется, она не приходила на работу, хотя не просила выходных.

В немом ступоре я еще некоторое время стою у открытых ворот. Потом все же догадываюсь их закрыть.

Прохожу в дом и морщусь, видя, сколько пыльных следов оставили рабочие на нашем новеньком светло-коричневом паркете.

Но больше шокируют даже не следы, а вот этот гул, когда ступаю в босоножках по абсолютно пустому помещению…

Из дома вынесли все.

Кроме вещей Арнака, грузчики также забрали мебель, технику, телевизор, посуду.

Кажется, я даже слышу эхо собственных шагов, так везде пусто. Оставили лишь шкафы.

— Как такое может быть? — спрашиваю у самой себя.

Горько усмехаюсь.

Ну да, Арнак сказал, что оставит мне дом, но ведь про мебель не было и речи. Мебель, видимо, решил забрать. И воспользовался моментом, когда меня точно не было дома. Чтоб с комфортом и размахом, ну и чтобы я не успела вызвать полицию.

Я нащупываю на груди кулон с сапфирами, подарок Арнака.

Сердце к сердцу.

Мне как будто дарил его другой человек. Тот Арнак из прошлого, который любил меня больше себя самого, обещал всегда быть рядом, стремился исполнить любое желание.

В нем никогда не было мелочности. Если я хотела что-то в дом, он с радостью позволял мне это купить. Возил в отпуск в хорошие отели, одаривал украшениями.

Да, он не миллиардер какой-нибудь, но давно трудился замом у отца и к тридцати годам успел прилично заработать, ведь заключил немало выгодных контрактов на своей должности. До этой самой минуты я считала мужа щедрым. Видимо, надобность в этом отпала, раз мы все равно разводимся. И полезло истинное нутро.

Интересно, что было фальшивкой? То, каким Арнак был со мной раньше, или то, каков он сейчас?

Оставить жене дом и забрать из него все, вплоть до последней тарелки…

Не угадаешь, что у людей в головах.

И только в эту минуту мне приходит на ум, что, может, оно и к лучшему, что мы разводимся.

Похоже, я совсем его не знала, раз он способен на такую дичь.

Достаю телефон, хочу позвонить Арнаку и все высказать. Но зачем? Разве он поймет, как плохо сделал? Вот уж нет.

Поэтому ограничиваюсь лишь сообщением: «Я даже подумать не могла, что ты такое фуфло с бантиком».

Маргарита

Я сижу в сквере, неподалеку от салона красоты «Мэджик Леди», пью кофе с молоком, купленное навынос в соседнем кафе, и ежусь, слушая по телефону мамин треп:

— Доченька, я поговорила с Гильермо, он совсем не против, приезжай к нам в Испанию. У нас большой дом, отдохнешь, развлечешься…

Моя мамуля каким-то образом умудрилась в сорок выскочить замуж за горячего испанца, правда он старше ее на десять лет. Гильермо, кстати, нормальный дядька, вот только дико общительный. Русский он знает плохо, но это совсем ему не мешает. Представляю, как эти двое насядут на меня, вынимая душу…

Мне пока что сложно общаться с людьми, даже с близкими. Нет не так — особенно с близкими, ведь им надо рассказывать, как у меня дела. А я не могу говорить о личном без слез.

Мне жить больно, мне вставать по утрам больно, я есть не могу, мне еда невкусная.

Естественно, маме всего этого не объяснишь. Да и не готова я к таким откровениям.

Есть и еще одна причина — лишнего полтинника на билеты в Испанию тоже нет. Все свои накопления я потратила на то, чтобы как-то обустроить житье-бытье в доме, который теперь кажется мне мертвым. А Арнак, видимо, забыл про свое обещание прислать мне какие-то деньги.

Матери об этом также не говорю, потому что стыдно.

— Нет, мамуль, я как-то тут… Пытаюсь налаживать ж-ж-жизнь…

Не знаю, как так получается, но я умудряюсь начать стучать зубами, будто замерзаю насмерть.

Это происходит со мной вот уже несколько дней подряд.

После того как меня ограбили, а по-другому вывоз вещей я назвать не могу, внутри все будто заледенело. Вместе со мной и мои эмоции. Надо сказать, даже проще так жить — замерзшей.

Мама мгновенно реагирует неудобным вопросом:

— Дочь, что с тобой?

Как будто она не понимает, через что я сейчас прохожу, ведь сама пережила жуткий развод с моим отцом, когда я была еще маленькой. Я вдоволь наслушалась от нее историй по этому поводу.

— Да что-то знобит. — Я не вдаюсь в детали.

— У вас же июнь! — подмечает мама. — Как можно замерзнуть в июне?

Да, вот такой парадокс: у нас лето, жара на улице, а я зубами стучу.

Такое ощущение, будто я потеряла опору в жизни, заодно собственный комфорт, а с ним ушло и тепло.

Меня больше ничего не радует. Отвлекаюсь разве что только на работе — это единственное, что держит меня на плаву.

— Мам, все в порядке, — нагло ей вру.

В этот момент мимо меня проходит владелица салона красоты, Виолетта Эдуардовна. Как кошмарное видение, как гений злобной красоты.

За глаза мы называем ее Выдрой. Потому что больно похожа, хоть и блондинка.

— Маргарита, заканчивай пить кофе, тебя там ждет очень настырная клиентка, — отмечает она с профессионально недовольным видом.

И уходит в сторону ресторана, что находится напротив. Видимо, обедать.

А ведь у меня не было записи на это время!

Ух…

Шумно вздыхаю, возвращаюсь на свое рабочее место.

Салон элитный, зарплата хорошая, работу терять не хочется. Учитывая, сколько я старалась для того, чтобы меня сюда взяли. Тружусь в «Мэджик Леди» парикмахером-колористом вот уже больше года, среди моих клиенток элита администрации города.

Я работаю парикмахером с шестнадцати лет. Призвание. А начала учиться этому чуть ли не с десяти лет — у мамы в салоне.

Смешно, но Арнак постоянно говорил мне — бросай работу, милая. Зачем тебе это все?

Его бесили и мой рабочий график, и курсы по повышению квалификации, а мечта открыть свой салон красоты вообще казалась глупостью.

Неудивительно, ведь у него были совсем другие планы на мою жизнь.

Он хотел, чтобы я сидела дома с детьми. Которых не смогу родить…

Правда, перепроверять анализы или что-то делать по поводу своего бесплодия я пока не стала. Займусь этим позже, когда… Разморожусь?

Не хочу думать об этом.

Впрочем, мне сейчас и рожать-то некому, так что этот вопрос, без сомнений, можно отложить.

Интересно, что бы я сейчас делала, как бы выживала, если бы вправду послушалась Арнака и бросила работу? Об этом он не думал, разумеется.

К слову, муж совсем не возражал, чтобы я его стригла. Говорил — я его лучший мастер, хотя сама специализируюсь по женским стрижкам.

Я шумно вздыхаю, захожу в салон, киваю Лидочке, администратору, прохожу в зал.

Мое рабочее место возле окна.

Большое зеркало, открытая полочка с кучей баночек с муссами, гелями и прочими прибамбасами для ухода за волосами. Стойка с расческами и феном.

Посреди всего этого стоит черное кресло для клиентов.

В котором восседает…

Моя свекровь!

Тарам-парам-пам.

Мариам Вазгеновна собственной персоной. Как всегда, одета в черное, с толстой ниткой жемчуга на шее.

— Здравствуй, Маргарита. — Она тянет губы в улыбке. — Я подумала, зачем нам с тобой расставаться врагами, когда мы можем дружить? Администратор сказал, у тебя отменили запись на после обеда. Раз ты все равно свободна, наведешь мне красоту?

Простота хуже воровства.

Что ей от меня надо?

Маргарита

— Что скажешь, Маргарита, — тянет Мариам Вазгеновна с едкой ухмылкой. — Будем дружить? Я тут пообщалась с директором салона, оказалось милая женщина. У нас даже нашлись общие знакомые… К слову, она тебя очень рекомендовала как специалиста.

За все три года нашей с Арнаком совместной жизни она не воспользовалась моими услугами ни разу, хотя я предлагала. И тут явилась — не запылилась.

Таращусь на свекровь во все глаза, с трудом вслушиваясь в ее треп. А она будто бы наслаждается моим замешательством.

Может, Мариам Вазгеновна просто надеется, что я устрою скандал и выпровожу ее? Заодно получу по шапке от начальства. Например, за то, что отказалась обслуживать выгодную клиентку. Небось, специально подобрала такое время, чтобы встретиться с Выдрой, которая обычно стелется перед клиентами и нас этому учит.

Судя по довольной улыбке свекрови, все так и есть!

Не доставлю ей подобного удовольствия… Она — не единственная, кто умеет играть в такие игры.

Подобно ей, растягиваю губы в дьявольской улыбке.

— Конечно, Мариам Вазгеновна. — Подхожу к креслу.

Берусь за спинку и поворачиваю свекровь к зеркалу, становлюсь за ее спиной и делаю вид, что разглядываю ее шевелюру.

— Я с удовольствием наведу для вас красоту. — Продолжаю мило улыбаться. — Что бы вы хотели? Может, добавить блеска вашим тусклым волосам? Или, наконец, состричь секущиеся кончики? Может быть, сделаем маску для шелковистости? А то ваши локоны выглядят слегка совершенно безжизненными… Вы пользуетесь бальзамом?

На самом деле с волосами у Мариам Вазгеновны все окей, хотя я бы на ее месте давно состригла длиннющие локоны, которые она постоянно убирает в высокую прическу, тратя при этом неимоверное количество лака. И волосам бы было легче жить, и природа бы так не страдала. Хотя я бы, конечно, поиграла с цветом, сделала его менее черным, добавила ноту теплого, шоколадного оттенка. Это позволило бы свекрови визуально сбросить пяток годков, а заодно сделало ее менее похожей на злющую стерву.

— Кстати, корни уже пробиваются, надо бы подкрасить, — выношу я вердикт.

В этот момент свекровь начинает икать. Да так забористо, что мне хочется смеяться. Видно, не ожидала критики своей идеальной внешности.

— Водички? — Я снова лучезарно улыбаюсь.

— Да, пожалуй, — тянет она.

После того как я даю ей воды, Мариам Вазгеновна любезно соглашается подкрасить корни и подравнять длину волос.

Я приступаю к смешиванию красок для нее.

Отхожу в сторону к своему шкафчику, где у меня тысяча и один оттенок черного, коричневого, русого, красного, розового. Любого, даже зеленого. Была у меня одна клиентка… А впрочем, неважно.

Стараюсь вслушаться в бесконечную болтовню Мариам Вазгеновны.

А она начинает говорить буквально без остановки:

— Конечно, я понимаю, что тебе тяжело. Но Арнак, он такой… Возвышенный мужчина. Такой не каждой по зубам. Наверное, в глубине души ты предчувствовала, что вы расстанетесь, верно? Ты же понимаешь, что все равно не подходила моему сыну…

— Это, интересно, почему? — не удерживаюсь от вопроса.

Нет я понимаю, если бы она опять начала тыкать палкой в мое больное — что я бесплодная с сумасшедшими гормонами и так далее. Но похоже, она даже не это имеет в виду.

— Ты хорошая девочка, славная, но… Ты же обслуживающий персонал. — Свекровь одаривает меня снисходительной улыбкой.

Последней фразой она будто кислотой в меня плещет, настолько жжет и горит лицо.

Никто и никогда не называл меня так из-за моего выбора профессии.

Я же не горничная, не уборщица, даже не официантка. Хотя лично я не вижу ничего плохого в этих профессиях. Они важны и очень нужны. Сложись моя жизнь по-другому, возможно у меня была бы и такая работа.

Но стрижка — искусство.

Она нужна каждой женщине, она поднимает настроение, позволяет чувствовать себя особенной.

Салон красоты — отдельный мир, где всегда вкусно пахнет, где люди доброжелательны. Это свой микрокосмос, если угодно, место, где ты становишься на порядок счастливее и, чего уж там, красивее. Я люблю находиться здесь, я сюда отлично вписываюсь. У меня много благодарных клиентов и запись на три недели вперед.

А оно вот, оказывается, как меня видели в семье мужа.

Обслуживающий персонал…

Интересно, Арнак тоже так обо мне думал, когда я его стригла?

— Что призадумалась? — спрашивает свекровь. — Надеюсь, я не обидела тебя? Я всего лишь была искренна…

Моя рука действует отдельно от меня. Резко ныряю за определенной баночкой в самую глубь шкафа, осторожно добавляю ее содержимое в мисочку, где мешала черную краску для свекрови.

— Нет, нет, вы что, я не обиделась, — спешу заявить и снова принимаюсь мешать краску.

Сколько можно находиться в аду, чтобы не сгореть заживо?

Я вот жарюсь тут уже час.

Благодаря чудесной компании Мариам Вазгеновны я даже забываю про свой озноб.

А она продолжает болтать как ни в чем не бывало:

— Конечно же, в вашем с Арнаком разрыве и я виновата тоже…

После этого ее признания я выпадаю в осадок.

Естественно, она виновата! Потому что деликатности в ней ноль, потому что воспитывать сыновей — это не ее, и принять выбор своего ребенка она не в состоянии.

Но что-то мне подсказывает, что Мариам Вазгеновна совсем не это имеет в виду.

— Что вы хотите этим сказать? — спрашиваю я, подходя к ее креслу.

Тянусь к ее голове, чуть отодвигаю фольгу и проверяю, как идет покраска. С умным видом киваю, типа все окей, и смотрю в зеркало, где мы с Мариам Вазгеновной отображаемся.

— Я… — Свекровь смотрит на меня — Мне нужно было настоять в свое время, чтобы он на тебе не женился. Ведь понятно было, чем дело кончится. Видишь ли, ему нужна хорошая армянская девочка в жены. Но он так настаивал, что мы с отцом дали слабину, согласились. А без нашего благословения он бы не женился на тебе. Я так виновата, Маргариточка, прости меня! Мне не нужно было давать благословения на ваш брак.

Она картинно заламывает руки.

Мне же хочется выхватить из-за пояса ножницы и вонзить их ей в лицо.

Держусь из последних сил, на чистой силе воли.

А она продолжает заговорщическим тоном:

— Кстати, я вот о чем хотела с тобой поговорить… Право, даже неловко, может не стоит? Ах, ладно, скажу. Мы же свои люди, вено? Арнак объявил, что оставит тебе после развода дом. Но ведь это мы его подарили вам. А твоя мать принесла на свадьбу сертификат на матрац и подушки с одеялами…

— Которые вы также забрали, — подмечаю я с издевкой.

Мариам Вазгеновна кривит лицо и делает вид, будто не замечает моего ответа, продолжает:

— Я уже подобрала Арнаку новую невесту. Такую хорошенькую, очень здоровую. Как бы было хорошо, если бы дом достался им с Арнаком. Чтобы детки гуляли по двору, бегали по лестнице с первого на второй этаж, летом купались в бассейне… Зачем тебе тот дом, Рита? Отдай его Арнаку, будь благородна.

Моя челюсть отвисает до пола.

Вот оно что…

Похоже, Мариам Вазгеновна пришла сюда не только слить яд, но и договориться по поводу дома, который стал склепом наших отношений с ее сыном.

«Да подавись ты этим домом!» — хочу выкрикнуть.

Но сдерживаюсь. С чего вдруг я должна ей его отдавать? Тем более учитывая, как со мной поступили. Я меркантильная, да? Но это грабеж чистой воды. И хамство!

— Пора смывать краску, Мариам Вазгеновна, — говорю ей.

Она встает, с важным видом проходит к креслу возле раковины.

Трясущимися от злости руками я смываю с нее краску, наношу маску для закрепления цвета.

— Полежите немного. Молча… — прошу я.

А через пять минут, когда маска уже смыта, а Мариам Вазгеновна сидит с полотенцем на голове у зеркала, я с милой улыбочкой прошу ее подождать с оценкой цвета, когда высушу ей голову.

Она ведется.

Честно говоря, я сама не знаю, чего ждать.

Я намешала в своей мисочке термоядерный коктейль…

Черные волосы практически не поддаются покраске, для того чтобы поменять их цвет, нужна сначала смывка, причем часто не одна, а уж потом цвет…

А я смешала черную краску, смывку и не пожалела целый тюбик зеленой краски. Потому что… Нефиг!

Я спешно принимаюсь за работу.

Аккуратно, массирующими движениями снимаю с головы Мариам Вазгеновны полотенце.

На первый взгляд все окей, ведь мокрые волосы часто выглядят темнее, чем есть на самом деле. Но мне, как профессионалу видно, что они уже не черные и совсем не однородные по цвету. Что до корней… Краска взялась кусками. Кое-где пробивается бледно-зеленый, кое-где болотный, но есть и серебристо-белые участки. Так смывка действует на натуральную окраску волос, которая у Мариам Вазгеновны ввиду возраста напоминает соль с перцем.

Она еще не понимает, что происходит.

Подслеповато щурится, разглядывая себя зеркале.

Я же времени зря не теряю.

Расчесываю ее волосы, подсушиваю феном. И чем больше сушу, тем более явным становится грязно-болотный цвет ее шевелюры.

— Стой! — кричит свекровь.

Вскакивает с кресла и прилипает к зеркалу, внимательно изучая собственные волосы. При этом глаза ее чуть не выскакивают из орбит.

— Вам нравится цвет, Мариам Вазгеновна? — спрашиваю с елейной улыбочкой.

— Ты что наделала? — верещит она раненым поросенком.

— В смысле? — картинно удивляюсь я.

— Они зеленые! — пищит она, теребя пальцами длинную прядь волос. — Ты это сделала специально, да? Ты, мать твою, специально!

Жираф Жирафыч… О чем она думала, когда явилась ко мне краситься? И ладно бы просто явилась, но она ведь не затыкалась все это время.

Делаю паузу перед ответом, хлопаю ресницами, растягиваю губы в виноватой улыбке и милым голоском интересуюсь:

— А вы не так хотели, да? Мариам Вазгеновна?

— Я хотела не так! — орет она во все горло. — Заказывала мой природный черный цвет волос! Я теперь на кикимору болотную похожа!

— А вы — не она? — Я снова мило улыбаюсь. — Простите, вы просто очень похожи…

— Как ты смеешь! — кричит она. — Я тебе такой отзыв оставлю, что икать будешь до второго пришествия!

С этими словами свекровь пулей вылетает из салона.

Ишь ты, отзыв она мне напишет паршивый… Страшно-страшно!

У меня на сайте салона рейтинг 5,0. Думаю, я переживу, если он вдруг станет 4,9.

Маргарита

Я думала, Выдра Эдуардовна уволит меня к шутам за выходку с зелеными волосами. Любого другого мастера она не пощадила бы.

Но…

За меня заступились девчонки, рассказали, какой ужас она несла, и все это слышали.

А когда начальница узнала, что это моя свекровь, даже похвалила. Видно, у нее тоже в жизни не все гладко, раз такая реакция. Пусть и не рассказывает нам ничего.

Я возвращаюсь домой вечером почти победительницей.

Бодро шагаю к дому, мечтая о ванне.

И вдруг во дворе натыкаюсь на Лусине.

Старая служанка, за три года службы ставшая родной, смотрит на меня глазами побитой собаки. Это особенно отчетливо видно в закатных бликах летнего солнца.

Лусине спрашивает, нужна ли мне еще ее помощь.

— Такой большой дом, — заламывает руки она. — Вам ни за что не справиться одной. Да и надежнее вдвоем, сколько на свете лихих людей. А я буду всегда рядом с вами, наводить в доме идеальную чистоту, продолжать следить за вашим питанием, приемом лекарств и прочее.

Вроде бы она ничего такого не говорит. Все обычное — перечисляет прошлые обязанности.

Но что-то мне становится не по себе.

Лусине — будто надсмотрщик надо мной, которого отправила сюда свекровь.

Как только это приходит в голову, в груди склизким слизнем ворочается беспокойство.

— Извините, Лусине, но мне сейчас нечем вам платить, так что… — использую отсутствие денег как отговорку, хотя это правда по сути.

— А и не надо, — вдруг кивает служанка, радостная, что нашла, за что зацепиться. — Мне достаточно крова и еды. Раньше платили хорошо, у меня есть накопления…

Вот так да. Оказывается, есть слуги, которые готовы работать бесплатно. Или она попросту получает основную зарплату не от меня.

— Помощь не нужна. Всего доброго, Лусине, — я делаю ударение на последнем слове.

Наблюдаю за тем, как служанка покидает двор. Прохожу к двери и обнаруживаю — она не заперта.

По коже пробегает холодок, но это отнюдь не из-за моего ставшего уже привычным озноба. Я ведь помню, как запирала дверь!

Наверное, сюда заходила Лусине. Зачем? Что-то взять? Посмотреть? Разнюхать? А кто еще сюда заходил? Ведь ключи есть не только у бывшей служанки, которая, к слову, так их и не вернула. Связки имеются и у Арнака, и у свекрови.

Осторожно ступаю по дому, заглядываю в каждую комнату.

Тут пусто, тихо и… Затхло. Хотя я утром проветривала.

Дом будто бы скис, как просроченный кефир, хотя ремонт здесь свежий. Захожу на кухню и особенно сильно ощущаю этот неприятный запах тут. Просматриваю все, открываю холодильник, который купила сюда на днях.

Здесь чисто, ничего не видно, но запах никуда не девается.

Последний мой шаг — заглянуть в вентиляцию.

Решетка, ведущая в трубу вентиляции находится как раз над газовой плитой.

Тяну носом — и вправду запах будто оттуда. Достаю табуретку, подставляю к стенке, взбираюсь и осторожно открываю крышку.

Внутри лежит дохлая крыса. Причем полуразложившаяся.

Как она сюда попала? Как вообще может попасть крыса в новый дом? Их тут никогда не водилось!

Может, подложили? Пытаются меня таким образом отсюда выселить?

Морщу губы в омерзении и спускаюсь на пол.

Мне нужно срочно поменять замки, возможно подключить сигнализацию, поставить камеры.

Достаю телефон и открываю приложение банка, подсчитываю оставшуюся копеечку и вдруг понимаю…

Этот склеп, зовущийся домом, не стоит того, чтобы я за него боролась.

Мне тут вообще ничего делать не нужно.

Этот дом съедает меня, с уходом Арнака я тут чужая, инородная.

Меня здесь не оставят в покое…

Сама не ведая, что творю, я отправляюсь в кладовую и достаю чемоданы, тащу их в спальню.

Открываю шкаф и вываливаю на надувной матрац свою одежду.

Да, да, все эти дни мне пришлось спать на надувном матраце, потому что Арнак забрал даже кровать. От воспоминаний о том, как отсюда вывозились вещи, я снова морщу губы в омерзении.

А впрочем, жирно ему будет, если я вот так просто возьму и съеду.

Считай, перевяжу дом ленточкой, нацеплю бантик и подарю ему и его правильной армянской девочке, или кого там ему присмотрела мамочка…

Представляю Арнака в постели с другой, и внутри аж все перекручивает от дикой, невыносимой боли.

А потом до меня доходит — он, скорей всего, давно в отношениях с другой. Может даже, какое-то время с ней спит. А я была так, для антуража. Иначе откуда бы взяться невесте так скоро?

Идея того, что Арнак мог мне изменять, больно ранит.

Мы ведь официально еще даже не развелись.

С запозданием до меня все-таки доходит, что сейчас происходит в моем мозгу.

Надо же!

Я пообщалась со свекровью всего ничего, а ее яд до сих пор гуляет по венам.

Вот я уже съезжаю из дома, уступаю его им, представляю Арнака в постели с другой. Корчусь от новой боли, как будто мне старой мало.

Быстро достаю телефон и пишу Арнаку: «Подавись своим домом. Я хочу половину его стоимости, а также половину от накоплений, которые ты сделал за последние три года. Либо ты соглашаешься и мы подписываем мировую, либо я иду в суд и подаю на раздел имущества».

Четко и ясно, без сантиментов. Пусть считает меркантильной дрянью, мне все равно.

Телефон мгновенно оживает ответом: «Ты чего удумала? Я оставил тебе хороший дом, почему ты не хочешь жить там? Куда ты пойдешь? Тебе же некуда!»

А мне есть куда.

Уезжая к Гильермо в Испанию на ПМЖ, мама оставила мне вполне приличную двушку не слишком далеко от салона, где я работаю.

Там, правда, сейчас лишь голые стены, отделанные под шпаклевку. И даже ванной нет.

Но есть унитаз и раковина на кухне, что уже немало. А остальное…

Пф-ф-ф… Где наша не пропадала!

Маргарита

Пальцы немного трясутся, когда я открываю дверь родительской квартиры.

Мы с мамой тут прожили много счастливых лет, но тогда квадратные метры выглядели кардинально по-другому.

Потом с мамой случился Гильермо, и она укатила в Испанию. А со мной случился Арнак, и я тоже укатила в светлое замужнее будущее.

Квартира оказалась никому не нужна.

Мама благородно решила оставить ее моим нерожденным детям. А до того, как они повзрослеют или хотя бы родятся, она собиралась сделать в квартире ремонт и сдавать ее.

«Все какая-то копеечка, отложим на черный день», — любила повторять она.

Но это в мечтах, а на деле…

На деле делать ремонт в квартире, когда ты находишься за тридевять земель, — нереально.

Прогресс застопорился на том, что из квартиры вытащили все что только можно, старый паркет убрали, стены подготовили под шпаклевку. А потом мама с прорабом торжественно разругалась, потому что ну невозможно столько воровать и врать.

Мы собирались искать нового, но в тот момент выступили со своими авторитетными мнениями наши мужчины.

«Зачем вам вообще делать там ремонт?» — вопрошали они.

«Какие квартиранты?» — негодовали они.

«Ваш ремонт никогда не окупится, к тому же его непременно испортят. Вот когда квартира понадобится по прямому назначению, тогда и сделаем ремонт, хороший и современный. А пока что сидите на попе ровно, барышни», — вынесли они безапелляционный вердикт. Даже в кои-то веки друг с другом согласились, хотя не очень-то ладили.

И никто не подумал, что квартира может понадобиться мне, причем в такой ситуации, когда ни времени, ни денег делать пресловутый ремонт попросту нет.

Вот такая веселая история.

Прохожу в квартиру и аж присвистываю от ужаса.

Да, да, за те два года, что я сюда ни разу не зашла, ничего-то не поменялось. Бело-серые стены под шпаклевку, бетонный пол, грязная раковина и подобие плиты на кухне, целый унитаз в ванной.

Шикарно, чего уж там.

Это так ярко контрастирует с домом Арнака, что мне на секунду хочется опять расплакаться.

Но…

Это ли не прекрасно, что теперь у меня есть реальная цель, которая может меня занять достаточно сильно, чтобы не думать о разводе?

Сейчас как возьму, как пойду в хозяйственный, как куплю веник, повыметаю сор из углов. А потом и вовсе как выбью себе… кредит на ремонт в банке. Как-то да выплачу его — или из денег, которые мне причитаются после развода, или же сама потихоньку, если Арнак и дальше поведет себя как свинья.

Я ведь неплохо зарабатываю, как-то да справлюсь. К тому же некоторые вещи я и сама сделать в состоянии, например обои наклеить. Вон на Рутубе полно обучающих роликов. И сама смогу сделать со стенами все, что положено сделать до того, как клеить на них обои. И вообще…

Да, вот такой я чертов оптимист, аж самой от себя тошно.

Дни летят за днями, недели за неделями.

К наступлению июля моя хрущевская двушка уже выглядит не так убого.

Нет, нет, никакого путевого ремонта тут не появилось, как и денег от мужа, на которые я могла бы этот ремонт сделать.

Но у меня появился кредит, а в квартире пол — вполне себе человеческий, покрытый недорогим бежевым линолеумом на первое время.

Также появилась новая кухонная плита, кое-какой гарнитур, шкаф, куда я сложила вещи. А еще я купила высококачественный надувной матрац, на котором чувствую себя почти королевой.

Делаю закупки материала для предстоящих ремонтных работ, присмотрела себе ванну.

Есть даже одно особое достижение: я научилась купаться в раковине.

В общем, живу, ем, дышу, работаю, меня даже прекратил мучить озноб.

И вроде бы все ничего, но…

Дата нашего с Арнаком развода подкрадывается откуда-то сзади.

Она убивает все настроение, бередит душу.

Вроде бы прошло уже больше месяца со времени, когда я осталась без предателя-мужа. А вроде бы это случилось будто вчера.

И снова так же больно, и снова дикие переживания.

Надо было меня видеть, как я готовилась к нашей с Арнаком встрече в загсе.

Купила новый костюм — светло-бежевый, девчонки в салоне сделали мне прическу локон к локону, макияж, маникюр с педикюром. Я заказала себе шпильки!

Хотелось, как последней дуре, блеснуть напоследок.

Показать, какую красотку муж потерял.

Хоть чем-то утереть нос. Кто разводился, тот меня поймет.

А Арнак не пришел.

Точнее, не так: явился раньше, чтобы забрать свое свидетельство о разводе и при этом не встретиться со мной. Все равно что еще один трусливый удар в спину.

На выходе из загса я получаю сообщение от подружки.

«Глянь, какая сука!» — кричит она и присылает пост, который сделала жена одного из братьев Арнака, Нарэ.

Нарэ всегда славилась тем, что выкладывала свою жизнь в Сеть. Тридцать лет, а ума нет, ведь продолжает делать это до сих пор.

И вот в последнем из ее постов прекрасное: «У моего деверя Арнака почти помолвка с этой очаровательной девушкой!»

Дальше идет фото какой-то восточной красавицы.

Вижу это и чуть не роняю мобильник прямо на плитки ступенек загса.

Ну конечно же, Арнак съездил за заявлением раньше. Ему ведь надо было спешить, у него там почти помолвка!

Маргарита

Не удерживаюсь, пишу Арнаку сообщение: «Подлец!»

Он читает и…

Молчит.

Молчит, скотина!

И я от его молчания злюсь еще больше.

Нет… Что-то печатает в ответ. Печатает, печатает… И ничего не приходит. Он стер?

Подлец! Подлец! Подлец!

Хоть тысячу раз повтори, а сути дела это не поменяет.

Я тут чуть на изнанку от боли не вывернулась, пока шла в загс подписывать бумаги о разводе, а он подмахнул их и умчал праздновать почти помолвку.

А почти ли?

Да, скорей всего, мое предположение о том, что он давно с другой женщиной — правда.

Теперь эта загадочная особь женского пола приобрела конкретное лицо.

И какое!

Я еще раз внимательным образом просматриваю пачку фото, выложенных женой деверя.

Некая Егине красуется на камеру от души.

На ней белое платье, она лучится хорошим настроением.

А лицо…

И вправду восточная красавица. Все как водится — белокожа, черноброва, кареглаза. И губы у нее полные, и нос маленький, что нехарактерно, конечно же. Волосы и вовсе обалденные — длинные, пышные локоны. Таких волос хватило бы с лихвой и на две девушки.

Впрочем, очень скоро образ Егине мутнеет, потому что в глазах у меня как по команде появляются слезы.

Словно мазохистка, я стою на ступеньках загса и читаю посты бывшей родственницы один за другим.

А там их много!

Ах, какая Егине затейница, умеет сама, своими белыми ручками, печь торт «Микадо», который Арнак так любит…

Он любит, факт. Я ему этот гребаный торт пыталась печь множество раз, и никогда у меня не получалось так же вкусно, как у его бабули!

Ах, какая Егине модница, недавно была в Милане, привезла оттуда кучу обновок и всем раздарила…

Да, я не была в Милане, потому что не родилась с золотой ложкой во рту и никто меня туда не отвез. Но разве я в этом виновата? И вообще, зачем я сравниваю себя с этой курицей, падкой до чужих мужей? Чтоб ей икалось до второго пришествия, твари такой.

Финалочка — надпись под фото, где Арнак входит в комнату, а красавица Егине ждет его со скромной улыбкой.

«Эти двое так чудно смотрятся…»

Когда вижу это, мне становится так больно, что сложно дышать. Грудь будто наполняется битым стеклом, которое ранит при малейшем движении.

— А-а-а… — тихо стону.

И не понимаю, зачем бог дал мне такую безумную, слепую любовь к этому человеку.

Я ведь думала, что почти примирилась с разводом, почти отошла, почти успокоилась.

А оказывается, и близко нет, если судить по моей реакции.

Прячу в сумку и мобильный, и свидетельство о разводе.

Игнорирую сочувствующие взгляды прохожих и спешно шагаю подальше от загса.

Я слишком взвинчена для каких-то рациональных действий, поэтому даже не смотрю в сторону трамвая, не вызываю такси.

Пытаюсь быстрым шагом выгнать из организма стресс, и мне даже плевать, что я на каблуках.

Вот только стресс не выгоняется.

Иду по улице, размазываю по лицу косметику, рыдаю…

Вспоминаю, как Нарэ, подобно сегодняшнему буму постов, радовалась нашей с Арнаком помолвке. С каким упоением я тогда читала посты, радовалась фото и тому, какие мы были счастливые на них.

Теперь Арнак будет счастлив с кем-то еще, а у меня даже нет права ревновать, мы ведь развелись.

Даже толком ничего не вижу впереди себя из-за собственных слез. Креплюсь изо всех сил, чтобы не начать выть прямо на улице.

Неожиданно откуда-то сбоку слышится крик женщины:

— Сумасшедший водитель!

Оборачиваюсь и вижу мутное желтое пятно, которое на поверку оказывается спорткаром, несущимся вперед на красный свет.

Не реагирую, потому что я на тротуаре, а не на проезжей части, хотя нахожусь на перекрестке.

Однако машина резко меняет траекторию движения. Она летит в мою сторону, даже не притормаживая.

В лихорадочно работающем мозге мелькает мысль, что этот спорткар несется на меня прицельно. Кому я так жить помешала?

Арнак

Я как раз паркую машину во дворе роскошного родительского особняка, когда телефон пищит сообщением.

Ненадолго задерживаюсь, открываю мессенджер, а оттуда на меня осуждающе напрыгивает одно лишь слово: «Подлец!»

И написано это слово моей женой Ритой. Бывшей.

Какое уродское сочетание — бывшая жена Рита. Эти слова не должны стоять в одном предложении.

Но стоят.

И Рита вполне закономерно считает меня подлецом.

Я дал ей на это очень весомую причину.

Но…

Я бы понял, напиши она мне это сразу после того, как оставил ей ту гребаную записку про развод.

Или позже… После того как она наведалась ко мне на работу. Я тогда не знал, что сказать такого, чтобы хоть как-то оправдаться в ее глазах. Впрочем, на свете вряд ли существует это что-то.

А сегодня я по какому поводу подлец?

Почему конкретно в эту минуту? Что я такого сделал?

У меня взрывается мозг!

Ей что, сложно было уточнить причину?

Это из-за того, что я решил не встречаться с ней в загсе и приехал за своим свидетельством раньше?

Ну вот да, я подумал, что нам с ней будет лишним встречаться.

Потому что до сих пор в глаза ей смотреть не могу.

Стыдно звездец. И больно адски.

Я себя уже трижды проклял за то свое уродское решение. Жаль, фарш не провернешь назад.

Кстати, может Рита так меня назвала из-за денег?

Но я ведь четко ей расписал в письме, что деньги вложены в одно дело за рубежом. Когда я их вкладывал, про развод еще и речи не было. Вернутся в ближайшее время, тогда ей достанется ее часть.

Круглая сумма, плюс дом, от которого она отказалась, потребовав за него деньги, — как по мне, неплохие отступные при разводе. Рите мало? Она хочет еще? Так сказала бы!

Я, конечно, мог бы продать дом и выплатить ей деньги сразу, но все еще лелею надежду, что она вернется туда жить. Хорошее место, хороший район. В тысячу раз лучше той убогой квартиры, куда она в итоге перебралась. Лучшего для нее хочу.

Неужели она вправду злится из-за денег?

Не-е-ет, это на нее совсем не похоже.

Я ведь знаю, что она со мной не за деньги была.

Единственные в моей жизни честные отношения.

Она даже не манипулировала мной ни разу за все время нашего брака. Не пыталась при помощи истерики получить колье, серьги или машину. Не требовала практически ничего. Ей было просто кайфово со мной жить.

И мне.

Я в первые месяцы охреневал от одной мысли, что такое может быть. Искал двойное дно, проверял ее всячески, изучал под микроскопом, просеивал ее жизнь через сито.

А она какая была наивняха, такая и осталась, даже спустя три года брака.

Так что дело не в деньгах. Но в чем тогда?

— Сыночек! — Слышу крик матери с порога, и меня передергивает.

Вот он — манипулятор восьмидесятого уровня.

Мать, едрить ее за ногу.

Прячу телефон в карман пиджака и выхожу. Тут же подмечаю, что во дворе, кроме машины отца, стоит чей-то вычурный бентли.

— Кто у нас в гостях? — спрашиваю с недовольной миной, кивая в сторону черного автомобиля.

— Считай, это мое последнее, предсмертное желание… — Мать сводит руки в молитвенном жесте.

Одной этой фразой она выхлестывает меня до такой степени, что хочется забраться обратно в тачку, выжать педаль газа и на полном ходу врезаться в стену.

Мать тем временем продолжает:

— Всего один ужин, от тебя ничего не потребуется, лишь присутствие и хорошее настроение…

С хорошим настроением напряг. Она шутит, что ли, предлагая такое? Не в курсе, что у меня сегодня был развод?

— Я не настроен общаться с гостями, — отрезаю строго.

И тут начина-а-ается…

— Но как же так? — Мать картинно закатывает глаза. — Как ты можешь быть таким эгоистом, что не можешь уделить время таким важным людям. Это будущие партнеры отца, неужели ты не хочешь его поддержать?

— Какие такие партнеры, о которых я не знаю? — резко спрашиваю у нее. — Я, вообще-то, его зам и в курсе всех дел, которые ведет отец.

Хотя бы потому, что он давно скинул на меня львиную долю своих обязанностей.

— Ни про каких партнеров отец мне не говорил. — Я подхожу к матери вплотную и строго на нее смотрю.

— Я не так выразилась, — лепечет мать, тут же меняясь в лице. — У нас в гостях очень хорошие друзья, Абеляны, и я уже нахвалилась им про тебя, что ты с нами поужинаешь.

Не так выразилась она, ага. Просто хотела всеми возможными способами загнать меня на ужин, вот и все. Как обычно, использовала любой способ давления, какой пришел на ум.

— А, те самые Абеляны. — Я шумно вздыхаю.

Вспоминаю рассказы матери про подругу, муж которой владеет клиникой.

Прошу с мрачным видом:

— Извинись перед ними, я не в настроении ужинать…

Мать не успокаивается, прет напролом:

— Арнак, мальчик мой, неужели тебе нисколько не жаль мать. Неужели не хочется сделать мне приятное? Я ведь не много прошу. Может быть, последние дни жизни доживаю…

Слушаю весь этот бред сумасшедшей и внутренне закипаю.

Я должен что-то со всем этим сделать.

Как только получу деньги от сделки, в тот же день съеду отсюда к чертям собачьим, приобрету себе жилье.

Мать невыносима…

И если раньше я хоть как-то воспринимал эти ее дешевые манипуляции, то теперь меня натурально от них клинит.

Пожив с Ритой, я понял, какой может быть нормальная семья, где тебе никто не садится на шею. Тебя не заставляют всеми способами делать так, как хотят другие. Тебя не выставляют виноватым, когда ты не хочешь плясать под чужую дудку. Никто не проезжается по твоему чувству долга и так далее и по тому же месту.

Мать — это какой-то звездец…

Тем самым вечером на день рождения Риты, пока я вез мать домой, она вынесла мне весь мозг анализами жены, невозможностью иметь детей и прочим. И когда я послал ее подальше, она устроила дома форменный спектакль с измерением давления, лекарствами. Я уехал домой, взведенный до крайности, решил жене ничего не говорить.

А в четыре утра отец отправил мне сообщение, что мать забрала скорая с инфарктом.

Тогда-то меня и сожрало чувство вины.

Я ж как дебил повелся…

Звонить начал, пока Рита спала, переживал как ненормальный.

А она мне слабеньким голоском: «Умру и внуков не понянчу…»

И отец припечатал вдобавок: «Сжалься над матерью, не укорачивай ей жизнь, потом себя не простишь!»

Я уж потом понял, что это было шоу. Слишком быстро мать вернулась домой, начала вести прежний образ жизни, скакала с первого на второй этаж, как молодая коза.

Да поздно.

Наш с Ритой брак уже разрушен одной сраной запиской, написанной на эмоциях. Одним подлым поступком, который перечеркнул все.

Я не знаю, как отец живет с матерью… Впрочем, в молодости каждый раз, когда он хотел от нее уйти, она попросту рожала ему по ребенку, так у меня появились два брата. А затем он, видимо, смирился. Сейчас ему и подавно плевать на все, кроме приумножения семейного капитала.

А мать, после того как так правдоподобно сыграла умирающую от инфаркта в больнице, теперь день через день использует скорую смерть как повод заставить меня поступать так, как ей хочется.

Она всегда находит способ надавить на меня. Словно чует, за какой крючок зацепить.

Я ненавижу ее, хоть и понимаю, что это грех.

Знаю, должен уважать своих родителей. Должен почитать, заботиться, радовать.

Эта простая истина прочно вбита в меня ремнем в детстве. Бабушка с дедушкой вбили, родители моей матери. Ублюдочные садисты, которые лупили ее все детство и юность, пока она не вышла замуж за отца. Только это вызывает у меня жалость к родительнице. Больше ничего к ней не испытываю, как ни стараюсь.

— Ну сыночек. — Мать заламывает руки. — Ну дорогой мой…

— Один час. — Я иду на компромисс. — Я проведу с гостями ровно шестьдесят минут, а после этого ты больше ко мне не пристаешь.

— Хорошо. — Она мгновенно расцветает улыбкой.

Хватает меня за руку и заводит в дом.

Сразу же провожает в гостиную, где уже собралась вся семья.

Отец, брат с женой и Абеляны… С дочкой.

Как только вижу, с какими эмоциями они меня встречают, сразу понимаю — мне устроили смотрины.

— Сынок! — Отец несется ко мне, пересекая комнату. — Наконец ты пришел, мы уже заждались…

Говорят, я — его молодая копия, но вот смотрю в его холодные черные глаза и не понимаю, чем же мы так похожи?

Сцепив зубы, я подхожу к гостям, знакомлюсь, пожимаю руку Ваграма Арамаздовича Абеляна, поражаясь тому, как человек с таким количеством лишнего веса может управлять медицинским учреждением. Уж занялся бы собой, раз имеет все возможности.

На дочку Абелянов едва смотрю, хотя мне ее сразу представляют:

— Наша Егине, красавица, умница…

— А пойдемте ужинать, — мама сразу зовет всех к столу.

Стол накрыли в столовой, да такой, как будто тут свадьба, а не простой ужин с друзьями, как родители это позиционировали вначале.

Следующие шестьдесят минут я изображаю вежливость.

У меня давно, можно сказать с самого детства, припасено несколько масок, которые периодически меняю на лице, чтобы скрыть истинные чувства. Так гораздо проще жить в нашей долбанутой семейке.

Я что-то отвечаю, что-то пихаю в рот, чтобы не выглядеть белой вороной, хотя вкуса блюд почти не чувствую.

А потом вдруг ощущаю вибрацию мобильного в кармане пиджака.

Достаю телефон и не верю своим глазам.

Мне звонит Рита!

Я так охреневаю, что забываю обо всем.

О гостях, о родителях, о том, что я, вообще-то, за столом.

Сразу беру трубку, а оттуда льется безразличный мужской бас:

— Это врач скорой помощи. Вашу жену сбила машина, мы увозим ее в больницу, приезжайте.

Эта информация крушит мой мир в прах.

Арнак

Я встаю настолько резко, что стул с громким стуком падает назад.

Все сразу смотрят на меня во все глаза.

— Сын, что случилось? — спрашивает отец.

А у меня где-то в горле защемило, закоротило. Только и могу, что издать хриплое мычание:

— Р-р-рита, машина, больница…

Вроде и разные существительные, но в моем случае звездец какие связанные.

— Что случилось с Ритой? — Между бровей у отца прорезается глубокая морщина.

— Мне надо ехать!

С этими словами я отпихиваю ногой стул, собираюсь уйти.

Но не тут-то было, в уши врезается резкий возглас матери:

— Ты куда собрался? Какая Рита?! У тебя сегодня был развод!

Опа, значит про развод она все-таки помнит, просто ей плевать на то, что у меня в душе.

Гости недоуменно смотрят на мать. Видимо, не ожидали от нее такого выпада. Но ее ничего не смущает, она вскакивает с места и продолжает яростно возмущаться:

— Если Рите нужна помощь, пусть едет ее мать, зачем ты собрался?

У меня от ее высказывания аж волосы на затылке зашевелились.

— Ничего, что у нее мать в Испании? — тихо закипаю.

— Ничего! — визжит она, а потом резко оббегает стол и становится у меня на пути. — Не пущу к этой пигалице!

В моей голове снова что-то коротит, а потом и вовсе перегорает. Только в этот раз повреждения не в речевом спектре.

Я никогда не бил женщин, с детства воспитан уважать тех, кто слабее. Но видит бог, сейчас мне хочется врезать собственной матери.

Конечно же, я не бью, однако резко отодвигаю ее в сторону и выхожу.

Не трачу силы на объяснения, тем более что это бесполезно в ее случае.

Следующие полчаса моей жизни проходят, как в тумане.

Я никогда не водил машину настолько быстро и агрессивно, как сейчас. Давлю на газ, игнорирую скоростные лимиты, все что угодно, лишь бы быстрее добраться до Риты.

Пока еду, меня колотит, в мозгу рисуются самые страшные картины.

Но окончательно меня накрывает, когда попадаю в больницу.

Меня не пускают к Рите, ее отправили на МРТ, проверяют.

И пока ее нет, я общаюсь с заведующим отделения, который, на счастье, все еще на работе. Выбиваю ей одноместную палату, обеспечиваю лучший уход.

Потом несу вахту возле палаты, куда ее должны будут перевести.

Сижу в коридоре на коричневой банкетке и схожу с ума от беспокойства.

Мимо ходят люди, но я их не замечаю.

Краем уха слышу скрип коляски, но не ассоциирую этот звук ни с чем. Все же оборачиваюсь в сторону лифта и обалдеваю от увиденного…

На коляске везут Риту, точнее то, что от нее осталось.

Ее переодели в какую-то белую ночную рубашку, но пугает не это. Пугает сам факт, что она в коляске, бледная как смерть. А еще у нее синяк вокруг левого глаза и здоровенный пластырь на левом виске.

И то, как она сидит…

Будто это ей доставляет дикий дискомфорт.

Когда мне сказали, что отправили ее на МРТ, я думал, она пошла туда своим ходом! А она в коляске сидит с трудом.

У меня внутри все переворачивается от резкой боли за нее.

Я подскакиваю и спешу навстречу. Преодолеваю расстояние между нами в два прыжка и задыхаюсь от переизбытка эмоций.

— Рита, девочка моя, как же так…

К нам подходит ее лечащий врач, лысый дядька в очках.

— Везите ее в палату, — командует он.

Я отстраняю медсестру от коляски, сам аккуратнейшим образом завожу Риту в палату.

— Арнак, помоги, — просит она.

Пытается привстать с коляски и кривится от боли.

— Нога…

Я спешу помочь, подхватываю ее рукой за спину.

А она еще больше кривится и охает:

— Спина!

Есть у нее место, где не болит?!

— Осторожно, — шепчу, подхватив ее на руки.

Максимально аккуратно укладываю на кровать.

— Что с ногой? Что со спиной? А главное, с головой-то у тебя что? — Меня уже буквально лихорадит от недостатка данных и переизбытка волнений.

— Все не так плохо, — отвечает за нее лечащий врач.

— В смысле — не так плохо? — Я не знаю, зачем на него ору. — У нее синяк на пол-лица, она встать нормально не может, а вы говорите — не так плохо…

Врач игнорирует мой эмоциональный возглас поясняет:

— У Маргариты растяжение лодыжки, сильный ушиб плеча, синяки, ссадины и сотрясение. Наблюдалась краткосрочная потеря сознания, когда ее забирала скорая, но, к счастью, это не повторилось. Кости целые, и в нашем случае это уже много. Мягкие ткани заживут, последствия сотрясения пройдут за несколько недель. Нет ничего необратимого, могло быть гораздо хуже, уж поверьте…

— Необратимого нет, — повторяю, как заторможенный.

— Все, что ей нужно, — это отдых и внимательное наблюдение специалистов, — кивает врач.

— Спасибо, — я цежу это слово благодарности так, чтобы стало кристально ясно, насколько меня бесит спокойствие этого типа.

— Я сегодня дежурный, если что сразу зовите.

На этом он прощается.

А я подсаживаюсь к Рите поближе.

— Арнак! — болезненно стонет она и кривит лицо.

В уголках ее глаз мгновенно проступают слезы.

— Как так вышло? — спрашиваю ее.

Естественно, я не удовлетворился рассказом Риты.

Все, что удалось выдавить из жены, — это невнятные объяснения о том, что ее сбили. А как, чего, почему — не пойму… И все в таком духе.

Только и смогла, что от души порыдать при мне, чем буквально вывернула душу наизнанку.

Но я решил так это дело не оставлять.

Врач сказал, что полиция уже опросила Риту, хотя лично мне непонятно, почему они это делали, когда она в таком состоянии. Жена двух слов связать не может! Не то что внятно объяснить историю происшествия.

Очень скоро я выяснил, какой следователь занимается этим делом. Выдернул его из кровати.

Действительно, отчего бы человеку спокойно не спать ночью, когда мою жену посреди бела дня сбивает какой-то выхухоль. Зачем заниматься этим делом? Не дай бог, пытаться раскрыть его по горячим следам…

Убил бы суку, честное слово.

Как это ни мерзко, пришлось хорошенько его зарядить через знакомых, чтобы у него появилось больше рвения расследовать это дело.

Теперь сижу в его кабинете, в полиции, смотрю кошмарное видео того, как все случилось…

Перекресток еще такой жуткий, в радиусе сотни метров ни одной камеры, ни одного магазина, как специально.

Откуда у следователя все-таки появилось видео?

Чистый фарт.

На обочине чуть поодаль была припаркована машина с работающим видеорегистратором. Он-то и заснял все происходящее, правда не с самого лучшего ракурса, поскольку номер желтого спорткара так и не удалось вычленить. Поэтому владелец до сих пор остается неизвестен. Но это ненадолго.

Нажимаю на воспроизведение, и у меня шевелятся на затылке волосы, когда вижу, как Рита идет по тротуару у перекрестка, а на нее летит чертов спорткар. Девчонка отбегает в сторону, но ей не удается увернуться, машина пихает ее. Рита падает вбок и со всей дури припечатывается головой о тротуарную плитку.

Однако ж ее чудом не переехали! Не сделай она этих нескольких шагов в сторону, ее б смяло капотом!

Но если бы она смотрела по сторонам, то непременно заметила бы машину раньше и тогда отбежала бы на достаточное расстояние и спаслась.

Но Рита не смотрела по сторонам, когда шла.

Ее взгляд был прикован к экрану мобильного. Вообще удивительно, как она заметила летящую на нее машину.

Сколько раз говорил — когда ты идешь по улице, будь внимательна! Никаких наушников, никаких эсэмэсок и прочего. Мало ли какие на дороге водители?

Появляется дикое желание надавать Рите по заднице за подобную беспечность.

Вот как ее после этого одну оставлять?

Прокручиваю видео снова и снова. Не могу понять, водитель был пьян и вылетел на тротуар? Или это вправду покушение на Риту?

Смотрю видео третий раз, и четвертый, и пятый. Каждый раз сердце екает, когда вижу, как Рита падает. Каждый гребаный раз почти умираю, прямо как она в тот момент.

— Я хочу знать, что это за гнида ее сбила! — рычу, зыркнув на следователя. — Он должен ответить по всей строгости. Я его распну!

Ухожу с трещащей от жуткой боли головой. Еще бы ей не трещать, ведь столько пришлось перенервничать.

Надо бы домой — в душ и поспать. Но домой не тянет от слова совсем.

И я возвращаюсь в больницу.

Кое-как преодолеваю протесты дежурной медсестры, которая ни в какую не хочет пускать меня.

Все-таки прохожу, напяливаю одноразовый халат, бахилы, которые она обязывает меня надеть.

Тихо и осторожно проскальзываю в палату Риты.

Тут темно, единственный источник света — луна, чей свет скромно пробирается сквозь не зашторенное окно. Нос щекочет запах медикаментов, также немного тянет хлоркой из санузла, куда приоткрыта дверь. Я бы проветрил, но боюсь разбудить.

Устраиваюсь в кресле рядом и пялюсь на силуэт, спрятанный под одеялом.

С удовольствием вслушиваюсь в тихое дыхание жены.

Слово «бывшая» в предложение не вмещается.

Не могу усидеть на месте. Встаю, подхожу к ее кровати. Тихо опускаюсь перед ней на колени, кладу руки на кровать, а голову аккуратно устраиваю на подушку рядом с лицом Риты.

Балдею от того, что она рядом, что дышит.

Я не знаю, как бы жил, если бы ее не стало.

Арнак

Этой ночью я почти не спал.

Провел несколько часов рядом с Ритой, затем пересел в кресло. Проснулся с утра пораньше из-за неудобной позы и затекшей шеи, потом глазел на спящую жену.

Умылся прямо в больничном туалете, купил в аптеке зубную щетку с пастой, хоть чуть привел себя в порядок.

Можно было, конечно, поехать домой.

Вот только я хотел поговорить с Ритой обо всем, прежде чем уезжать. Вчера нормально пообщаться не удалось, поскольку она была не в состоянии, а я слишком злой на ситуацию. Но сегодня — надо.

Мне много что есть ей сказать.

Например, что она всегда может ко мне обратиться, что я по-прежнему рядом, хоть и не в качестве мужа. Пусть другом буду, а что? Многие дружат после разводов. Не такая уж плохая идея. Хотя мне, конечно, будет больно видеть ее и не быть с ней.

Еще хочу попытаться объяснить, почему я так поступил с той запиской про развод…

Стыдно звездец, но пора объясниться.

Я нахожу неподалеку от больницы приличное кафе, заказываю завтрак на вынос, кофе. Все, что Рита любит. С этим набором спешу обратно.

Утром меня уже пускают в ее палату без проблем.

Надо же, я успеваю как раз к завтраку…

Рита сидит за крохотным столиком, который находится тут же в палате. Перед ней жуткая на вид молочная каша, кусок хлеба, а рядом квадратик масла и ломтик сыра. Еще вареное яйцо, неочищенное. И конечно же, граненый стакан с коричневой жидкостью, напоминающей по виду слабый чай, куда ж без него. Все это вряд ли напоминает съедобный завтрак.

— Привет! — Она определенно рада меня видеть.

Ее улыбка такая искренняя, что чуть не сбивает с ног. Даже фонаря у ее глаза не замечаю, акцентирую внимание на губах.

Я так скучал по этой ее улыбке! Таю. Меня плющит…

Как я ей сейчас буду объяснять про мать, мнимый инфаркт, собственную трусость… Но как-то надо.

— Риточка, родная, — вырывается из глубины души. — Я тебе завтрак принес.

С этими словами убираю подальше больничный набор вкусняшек. Ставлю перед ней большой пластиковый стакан, оглашаю меню:

— Кофе без кофеина, а то мало ли что, вдруг тебе нельзя кофеин. Сделано на твоем любимом банановом молоке. Вот еще омлет с семгой и творожным сыром. Нежнятина! Блинчики с шоколадом. Ешь, солнце.

Раскладываю это все перед ней, открываю крышку на кофейном стаканчике, и палату заполняет аромат кофе.

Нахожу под столом табуретку, вытаскиваю и сажусь. Внимательно смотрю на Риту. А она снова сбивает мне дыхание улыбкой. Прям лучится!

Пробует кофе, благодарит меня:

— Очень вкусно, ты такой у меня хороший, заботливый…

Не удерживаюсь, тяну к ней руку, нежно поглаживаю пальцами здоровую щеку.

А она вдруг хватает меня за руку и легонько трется о пальцы. Ластится, как кошка.

Она так раньше часто делала. Такой привычный поступок, очень интимный и абсолютно не вяжущийся с нашей с ней ситуацией.

Развелись же вчера.

Сижу на табуретке рядом с ней, туплю, как последний олень, и даже не нахожусь, что сказать.

А может…

Догадка прошивает меня, даря искру надежды.

Может, Рита меня уже простила? Ну по факту моего приезда в больницу, заботы о ней. Я ж старался, палату платную ей обеспечил, лечение, следователя напряг, чтобы разобрался с ее делом. Поучаствовал, короче.

К тому же люди, побывавшие на краю жизни и смерти, многое переосмысливают, так сказать отделяют зерна от плевел.

Вдруг Рита уже все для себя решила?

Может, и не обязательно мне сейчас перед ней все вываливать про мать и прочее. Объяснять, почему вместо человеческого разговора тогда записку ей оставил…

Раньше мне не приходилось перед ней извиняться, что-то там объяснять. Она умная девочка, всегда сама находила компромиссы или причины, почему нам не нужно ссориться.

Разумеется, у нас с ней не было особых разладов, которые требовали каких-то серьезных извинений. Я не косячил, она так тем более. Не было ни измен, ничего подобного.

— Ритуль, — бросаю пробный шар. — У нас как с тобой? Мир?

— Конечно. — Она улыбается мне еще ярче, чем раньше. — А как же еще?

Действительно, как же еще. После развода-то. Прям ничего другого на ум не приходит.

И тут я замечаю, как она достает из небольшого выреза больничной ночнушки цепочку. А на цепочке кулон в форме сердца, тот самый, с сапфирами.

Такая демонстрация моего прощального подарка сбивает с толку.

— Мне очень нравится, — говорит она и продолжает шкодно улыбаться. — Это ты на меня ночью надел? Пока я спала? Так обидно, что я загремела в больницу на день рождения! Прости меня, что не сможем нормально отметить. Но подарок очень красивый.

Тут до меня наконец доходит, что с Ритой что-то конкретно не так…

— Рита, зайка, — обращаюсь к ней нежно. — Какой, по-твоему, сегодня день?

— Второе июня, — говорит она и удивленно на меня смотрит. — А разве нет? Мой день рождения…

— Солнышко, — говорю вкрадчиво и осторожно. — Сегодня седьмое июля.

— Что? — Она резко вдыхает и, кажется, давится воздухом. — Н-н-не… Нет. Не может быть!

А потом в ее глазах появляются слезы. Она отодвигает от себя еду, которая еще минуту назад вызывала в ней аппетит.

— Арнак… — Она жалобно на меня смотрит.

— Ты только не волнуйся, — говорю я еще ласковее. — Я сейчас все улажу. Сейчас врача позовем. Все будет хорошо…

Но несмотря на мой крайне нежный тон, Рита пугается еще больше.

Она зажимает рот ладонью и шумно всхлипывает.

Не могу больше терпеть пытку ее слезами. Только не это!

— Сейчас, милая. — Я вскакиваю с табуретки. — Сейчас все будет хорошо!

Сам не знаю, зачем ей это обещаю, и пулей вылетаю из палаты. Спешу на поиски врача.

Через два часа после того, как доктор еще раз внимательно осматривает Риту, потом вызывает невролога, психиатра, меня приглашают в его кабинет.

У нас случается разговор тет-а-тет.

И опять эта долбаная фраза, с которой начинает этот лысый умник в круглых очках:

— Все не так плохо.

Заклинило его на этих словах, что ли?

Сижу напротив и с трудом сдерживаюсь, чтобы не выругаться матом.

Врач тем временем поправляет очки на своем орлином носу и продолжает:

— У Маргариты яркий случай ретроградной амнезии, это когда потеря памяти происходит из-за травмы головы. Поскольку она почти все помнит, мы и не сообразили сразу, что потеря памяти имеет место.

Надо же, не сообразили они.

— Вы ж ее осматривали, — желчно тяну. — Вы ж ей МРТ делали… Как же так не сообразили?

Врач постукивает подушечками пальцев по столу, спешит оправдаться:

— Мы действительно определили, что у нее ушиб головного мозга, чем и вызвано сотрясение. Но доподлинно сказать, все ли в порядке у человека с памятью… Однако у меня хорошие новости: она забыла всего лишь несколько последних недель. В остальном с вашей женой все отлично. Память со временем восстановится, ей просто нужно дать время…

— Время, ага… — злобно хмыкаю я. — Сколько времени?

— Видите ли, все индивидуально, — пожимает плечами врач. — Иногда это несколько дней или недель, а иногда…

— Что вы замолчали, доктор? Договаривайте.

— В редких случаях на это уходят месяцы или дольше…

Месяцы.

Или дольше.

Годы?

Резко становится понятно, отчего это Рита была со мной такая милая. Ластилась ко мне, благодарила за еду.

Только вот если б не ретроградная амнезия, она, похоже, тот пакет с едой мне на голову надела бы.

Однако, кое-что не складывается в этой истории в единую картину. И очень сильно.

Рита носит подаренный мной кулон.

Она надела его, скорей всего, вчера утром, когда шла разводиться. Мой подарок на развод. Почему? Он ей важен? Я до сих пор был ей важен? Даже до амнезии? Хотел бы я знать правду.

— И что мне сейчас делать? — задаю доктору самый злободневный вопрос. — Как мне теперь с ней общаться и так далее…

Представляю, как Рита взбесится, если я вернусь к ней в палату и расскажу про наш развод. Какую истерику закатит. Обвинит меня во всех смертных грехах.

Неужели мне все заново переживать? Кроме того, что важнее, — как она переживет новые потрясения? Мне больно даже думать об этом. Она ведь любит меня!

Если она не помнит нашего расставания, ей ведь придется его заново пережить.

Я не хочу так ее травмировать!

— Право слово, вы утрируете. — Доктор смотрит на меня исподлобья. — Общайтесь, как общались раньше. Ну забыл человек несколько недель жизни, эко горе. В конце концов, что такого могло случиться за последние недели? Потихоньку введите ее в курс дела, и все.

Ага, что такого могло случиться, в самом деле…

— Мы с Ритой за этот месяц развелись, — сообщаю я замогильным голосом.

Тут-то до врача и доходит, насколько неуместна эта его фраза: «Все не так плохо».

Арнак

Я иду по коридору больницы в направлении палаты Риты и ругаюсь со следователем по телефону:

— Вы издеваетесь надо мной? Прошло три дня. Три гребаных дня, а вы до сих пор не выяснили, кто владелец желтого спорткара?

Следователь, как обычно, мурыжится, пытается оправдаться:

— Я проверил все близлежащие камеры. При супермаркетах, дорожные камеры. Ни на одной из них спорткара не было.

— Как это не было? — буквально рычу в трубку я. — Он же не мог возникнуть из воздуха, сбить мою жену, а потом опять так же нырнуть в воздух? Он должен был где-то проявиться. Это не какая-то там киа или лада-веста белого цвета. Это желтый спорткар! Заметная машина.

— Наши сотрудники все еще просматривают изображения с камер, но на данный момент очевидно, что машина каким-то образом… Исчезла. Буду называть вещи своими именами.

— Ага, пришельцы забрали! — Я злюсь еще больше. — Нет ли с того перекрестка какой-то скрытой дороги, на которой не было бы камер?

— Нет, — докладывает следователь. — Мы все проверили, на каждом из маршрутов хоть где-то, но присутствует камера в радиусе километра-двух. Но мы все еще просматриваем видео, может где-то проглядели и…

— Работайте! — На этом я вешаю трубку.

Останавливаюсь и упираюсь спиной в стену. Тру пальцами переносицу, пару минут пытаюсь отдышаться и прийти в себя. При этом стараюсь убрать с лица недовольное выражение. Потому что не хочу, чтобы Риточка нервничала.

Я ведь так ей ничего и не сказал.

Не потому, что было неприятно признаваться или еще что.

Врач убедил, что сейчас для нее будет лучше незнание. Потому что правда — удар по психике, а в ее состоянии этого не нужно. Это может привести к самым разным последствиям. Вот когда полностью оправится…

Так что у нас с ней сейчас что-то вроде каникул от расставаний, разводов и прочего дерьмища, которым стала полна наша жизнь.

Я отгородил ее от всего на время.

Забрал ее телефон под девизом: «Милая, не нужно, чтобы тебя беспокоили. Вот тебе мой планшет, тут и фильмы смотреть удобнее, и мне писать. А маме твоей давай пока не будем сообщать. Зачем ей попусту волноваться в своей Испании? Лучше ей не звони пока, у тебя такой синяк, она сразу все поймет. А с работой я сам договорился, не волнуйся».

Рита все «съела», потому что привыкла доверять мне на сто процентов.

Оно правильно, потому что, так уж сложилось, что я единственный человек, кто может о ней позаботиться. И я забочусь так хорошо, как могу.

Едва захожу в палату, застаю тут доктора.

— Здравствуйте. — Он поправляет очки на носу.

Рита лучится улыбкой:

— Арнак, врач сказал, меня могут выписать уже сегодня.

— Да, да, можете забирать, — подтверждает врач и спешит убраться из палаты.

Вот же гад… Сбросил на мою голову бомбу и бежать!

А Рита подхватывает тему, да еще как:

— Я так хочу домой, забери меня, пожалуйста!

И одной лишь этой просьбой режет меня без ножа.

Как я ее заберу домой? Там же нет ее вещей! И моих вещей нет…

Да там за месяц наверняка пыли три слоя на каждом предмете мебели. Я понятия не имею, прибирали ли там вообще.

Рита увидит грязь и сразу поймет, что что-то не так.

Я не был дома все это время по понятным причинам — ведь оставил его жене.

А с другой стороны…

Как приятно снова произносить слово дом. И пусть это по факту будет только до того времени, пока Рита не придет в себя, но все же это будет!

Недели, может быть месяцы…

Я буду заботиться о ней ровно столько, сколько будет нужно.

Я должен ей это.

— Милая, домой сейчас никак не получится, — качаю головой с наигранной серьезностью. — Мне ведь нужно привести его в порядок, прежде чем пускать тебя туда.

— А что не так с домом? — Она кривит губы. — Брось, я видела любой твой бардак, это меня не волнует. А что, Лусине уволилась? Больше не работает?

— Она эм-м… В отпуске. Лусине в отпуске, так что я сам… В общем, туда нельзя заходить, но я до вечера все поправлю.

— Я помогу тебе, — уверенно заявляет Рита. — Уже хорошо себя чувствую.

Женщины… Хранительницы домашнего очага… Хрен их удержишь подальше от дома.

— Ритуль, не порти сюрприз. — Смотрю на нее с осуждением.

И это действует.

— Ты готовишь мне сюрприз? — Она явно радуется. — Это из-за моего дня рождения?

— Да, конечно, — киваю я.

Осталось придумать, какой.

— Я заберу тебя в семь вечера, дорогая, — обещаю ей.

А сам думаю, успею ли со всем до вечера?

Ключи из сумки Риты я уже забрал, надо съездить к ней на квартиру, собрать ее вещи, перевезти. Но сначала к родителям за моими вещами и перевезти их обратно домой.

Скорей бы уже…

Боже, я не думал, что так соскучился по собственному дому! Точнее, по своей прошлой жизни.

Арнак

День у меня сегодня, конечно, адский…

Предстоят три остановки.

Квартира Риты, родительский дом, потом наш дом.

Открываю дверь квартиры Риты, вдыхаю затхлый воздух и громко присвистываю.

Не из-за качества воздуха в закрытом помещении, нет.

Тут есть поводы посерьезней.

Послал мне бог упрямейшее в мире создание. У Риты прямо-таки ослиное упрямство, не иначе. Если что решила, с места не сдвинешь, пусть даже давно сама поняла, как сильно неправа.

На кой…

Вот на кой хрен она переехала в эту квартиру?! Тут же ужас!

Прохожу по хрущевской двушке с нажатой на паузу драмой под названием «Ремонт» и диву даюсь — как так можно? Как она вообще могла тут жить? Здесь же даже нет ванной! Как она купалась? В раковине, что ли?

Пол покрыт дешевым линолеумом, стены даже не обклеены обоями, а кухонный гарнитур — я вообще молчу!

Апофеоз всего — надувной матрац, аккуратно застеленный коричневым клетчатым пледом.

Мне хочется выругаться матом.

Дважды.

Как она могла променять наш дом вот на это?

Чего ей там не жилось?

Я же позаботился о ней, чтобы нормально жила, а она вместо этого в клоповник…

Теперь четко понимаю фразу: «Назло кондуктору пойду пешком».

С шумом выдыхаю.

Достаю чемодан и пихаю туда все, что вижу. Косметику Риты, одежду из шкафа, прохожусь по полочке в ванной, точнее не полочке — а дешевой пластмассовой хрени белого цвета, на которой выставлены так обожаемые баночки моей жены.

Надеюсь, я сумею все это расставить дома так, чтобы было незаметно, что это делал я. В крайнем случае поможет Лусине.

Вскользь отмечаю, что в квартире находятся далеко не все вещи Риты. Их тут даже не половина — только летний гардероб и то не весь. Я самолично обустраивал ей дома гардеробную, где целую стену занимали ее туфли-сумочки. Я сам ей эти туфли-сумочки покупал, точнее заказывал по ее выбору. Это все где?

Или мисс Ослиное Упрямство решила не носить моих подарков? Пользоваться только тем, что купила сама? Ишь ты, какие мы гордые!

Ладно…

Мне сейчас не до расчленения причинно-следственных связей поступков Риты.

Тщательно запираю квартиру, отношу вещи в машину, запихиваю в багажник. Следующая остановка — дом родителей.

Паркую машину во дворе родительского особняка.

Спешу внутрь.

И уже в прихожей наталкиваюсь на внушительную фигуру матери.

— Сыночек, родненький, где ты все пропадаешь, мне очень нужно с тобой поговорить. Ты так некрасиво тогда ушел с ужина…

Игнорирую ее стенания.

— Мам, а где Лусине? Я вроде видел ее в доме. Она теперь работает здесь?

— Конечно, да, — кивает она. — Вернулась к своим обязанностям домработницы. А что такое?

— Найди себе новую помощницу, — сразу выдаю просьбу. — Лусине поедет со мной. Они неплохо ладили с Ритой, думаю поладят снова. Риту выписывают, и она возвращается домой, там нужна срочная уборка.

— Ты что, прикалываешься? — Мать смотрит на меня выпученными глазами. — Какая уборка? Что значит — Рита возвращается? А ты-то куда собрался? Ты!

Когда я сюда ехал, понимал — как только она узнает, что я задумал, вцепится мне в горло бульдожьей хваткой, да так, что не раздвинешь челюсти даже стамеской.

Вот только я так душевно задолбался ее слушать, что не даю ей такой возможности.

— Мама, Рите нужно прийти в себя после несчастного случая, и я обязан обеспечить ей максимальный комфорт. Мы с ней поживем какое-то время в нашем доме. И я не хочу слышать твоего мнения по этому поводу. Оно мне безразлично!

— Подожди… Так ты прямо сейчас домой собрался?

— Нет, — качаю головой. — Сначала вещи соберу.

Мои слова действуют на нее, будто звонок в театре, — тот самый, что знаменует начало пьесы.

— Ах, мне, кажется, плохо…

Она картинно типа бледнеет и начинает махать себе кистью руки, якобы спасаясь от резкой дурноты.

Но… Мы все это уже проходили.

— Мам, до свидания! — Я разворачиваюсь и ухожу.

Со скоростью звука поднимаюсь на второй этаж в свою спальню, не забываю запереть за собой дверь.

Тут я действую так же быстро, как и в квартире Риты. Без всякого разбора скидываю свои вещи в чемоданы. Что не заберу сегодня, мне пришлют.

Просто беру и сметаю все что есть с полок. При этом не стараюсь быть аккуратным.

Мать, конечно же, не сидит на попе ровно и не позволяет мне нормально собраться.

Она стучит в дверь, выкрикивает из коридора всякую чушь:

— Ну и что, что ее сбила машина. Вы же развелись! Раз-ве-лись!

Но по крайней мере она не собирается там опять умирать, что уже радует.

Однако стоит мне открыть дверь, как она накидывается на меня, пытаясь отобрать чемодан.

Я ей кто? Одиннадцатилетка, что ли? Я взрослый тридцатилетний мужик.

Максимально осторожно, но твердо отодвигаю ее в сторону.

Грозно смотрю:

— Ты сделала достаточно в моем браке. Больше я тебе не позволю!

Не знаю, что действует на нее в результате.

Мой грозный взгляд, голос или понимание, что она и без того перешла все грани. Но она отходит от меня. Смотрит с обидой, но молчит, и в нашей ситуации это уже золото.

Я подхватываю чемоданы и спускаюсь вниз.

Уже в машине пытаюсь дозвониться до Лусине, но у меня не выходит, она остается недоступной.

Плюю на это дело и завожу машину, трогаюсь в путь.

В конце концов, Лусине не единственная домработница на весь Краснодар, просто позвоню в клининг, и дело с концом.

Я подъезжаю к нашему с Ритой дому к двум часам дня.

В принципе, тайминг неплохой, у меня есть еще пять часов на уборку и раскладку вещей — чтобы казалось, будто бы мы с Ритой отсюда и не уезжали.

Клининг уже в пути.

Однако когда я забираюсь в дом с двумя чемоданами вещей, очень скоро понимаю, что большую часть из них мне попросту некуда будет сложить.

Ведь в доме почти не осталось мебели…

— Что происходит?

Я бросаю чемоданы в гостиной, прохаживаюсь по дому. Морщусь от гулкого звука собственных шагов и не знаю, что делать.

Наш с Ритой дом будто выпотрошили.

Выдрали с корнем все, чем он был заполнен. При этом не заботясь о сохранности отделки. Тут и там царапины на стенах, в дверных проемах. Паркет и тот не пощадили — в некоторых местах он испорчен.

В доме ни одного дивана, ни одной вшивой табуретки.

В кухне пусто.

В спальне пусто.

Даже кровати и той нет!

Первое что логически приходит на ум — Рита собрала вещи, мебель и уехала.

Но опять же не вяжется. Если бы она что-то там забирала, это что-то было бы в ее квартире. Хотя бы часть! Телевизор например, кресло, кровать, хоть что-то… Но там нищенская беднота.

Прохожусь по дому второй раз и неожиданно натыкаюсь взглядом на голые провода, торчащие из потолка в гостиной, в том месте, где раньше висела люстра.

Дорогая венецианская люстра, которую я привез Рите в подарок.

Ее просто выдрали!

Это окончательно убеждает меня в том, что орудовала тут не моя бывшая жена. Даже реши Рита что-то забрать, неужели вывозила бы вещи так грубо и неосторожно? Не побрезговала бы ничем?

Нет.

Рита никогда подобного не устроила бы. Потому что начинка дома — ее душа. Она тут все подбирала вместе со мной, каждый предмет мебели, каждую тарелку, каждую картину…

Чтобы так вандально разграбить дом, к нему нужно ровным счетом ничего не испытывать, никаких сантиментов. Это не про мою жену, я слишком хорошо ее знаю, чтобы предположить такое.

Прибитый к плинтусу происходящим, я не слышу, как к дому подъезжает машина, как бахает калитка.

Слышу только, как мать уже влетает в дом.

— Арнак, сыночек, ты только ничего плохого не подумай… — визжит она. — Я ради тебя старалась! Ради твоих будущих детей!

И мне становится кристально ясно, кто тот вандал, который ободрал наш с Ритой дом.

— Мам, ты охренела? — Наверное, впервые в жизни я по-настоящему на нее ору.

А толку-то.

Я уже не смогу привести сюда Риту.

Арнак

Я смотрю в обеспокоенное лицо жены и сочиняю на ходу, потому что надо ж как-то выйти из положения:

— Ритуля, зайка моя, у меня неприятная новость. У нас дома термиты. Я не стал раньше говорить, чтобы не волновать тебя. Но там распылили отраву, и нужно какое-то время, чтобы все выветрилось.

— И что же? — Ее глаза расширяются. — Ты не заберешь меня из больницы?

— Конечно заберу. — Я глажу ее по руке. — Только не домой, а пока что в гостиницу.

— Но как же в гостиницу! — дует губы она. — Мне нужны мои вещи, одежда, халат, белье…

— Солнышко, я взял все необходимое, надеюсь ты не против? Если вдруг тебе понадобится что-то еще, мы купим. Так пойдет?

— Пойдет. — Она старается мне улыбнуться, хотя вижу, что расстроена.

Чувствую себя козлом, который обманывает ребенка.

Но я ж ей во благо действую, так? Защищаю психику.

Ага, ага, успокаивай себя, Арнак.

Во благо…

Ведь умом понимаю, что придется сказать про все. Так или иначе теперь придется, потому что произошедшее с домом не скроешь. Благодаря стараниям матери я и за неделю не приведу наше гнездо в надлежащий вид.

Да и стоит Рите вернуться на работу, ее тут же просветят. Пусть я и выбил для нее больничный на ближайший месяц.

Придется признаваться. И чем позже я это сделаю, тем хуже…

Однако я решаю, что еще одна ночь спокойствия Рите не повредит.

— Пойдем, малышка, я отвезу тебя в отличное место.

— Романтичное? — спрашивает она с надеждой. — Мы так давно не отдыхали вместе.

Кто о чем, а Рита о романтике.

— Будет тебе романтический отдых, — обещаю ей.

Оставляю жену переодеваться, сам иду за выпиской в регистратуру. И уже там улыбчивая медсестра интересуется:

— А ваша жена еще не подошла? Тут кое-что передали, выпало у нее в скорой. Извините, только получили.

С этими словами она вручает мне синюю папку для документов.

Открываю папку, а там…

Вашу мать!

Свидетельство о разводе.

А если бы я сейчас не подошел, она бы это Рите понесла?

Через полтора часа мы с женой уже в номере люкс одного из лучших отелей города, в центре.

Сидим за столом, уставленным блюдами.

Рита завернута в пушистый белый халат, волосы все еще влажные после душа.

Мы ужинаем. Точнее, Рита ужинает, а я ею любуюсь.

Чтобы жена не задавала лишних вопросов про дом, я заказал ей все, что увидел вкусного в меню. И теперь она дегустирует, попутно ругая меня за расточительство.

— Куча продуктов пропадет, мы же это не съедим. — Она смотрит на меня с укоризной, а сама за обе щеки уплетает салат с креветками.

При этом так аппетитно ест, что я тоже беру себе такой.

Обмакиваю в соус большую, жирную креветку.

Вкусно, но…

Наблюдать за Ритой — вкуснее.

Однако просто любоваться ею не могу. Я слишком для этого зол.

Это, вашу мать, позиция! Не сказать мне ни слова про то, что вытворила мать. Что Рите стоило взять да набрать меня? Или прислала бы видео, на худой конец. Поскандалила бы со мной! Что за гребаная интеллигентность, когда не надо?

У тебя мебель вывезли, из дома фактически выселили, который тебе муж оставил.

Самое паршивое, я понимаю, почему она так сделала.

Стопроцентно решила — это мое желание забрать мебель.

Неужели она вправду считает меня таким мелочным мудозвоном? Точнее, считала, пока памяти не лишилась. Небось, даже не подумала, что я могу быть не в курсе.

А грязные скандалы и склоки из-за вещей — это не про мою Риту. Внутри обидится, снаружи сделает вид, что все окей.

Что за женщина такая мне в жены досталась? Ну чистый уникум.

Покончив с салатом, Рита берет тарелку с чизкейком, красиво украшенным тертым шоколадом. Накалывает клубнику, которая лежит сверху, отправляет в рот и щурится от удовольствия.

— Вкусно тебе, милая? — спрашиваю ее с усмешкой.

— Очень, — говорит она и сыто мне улыбается.

В эту минуту мой телефон трещит сообщением. Проваливаюсь в почту, где меня ждет тысяча и одно письмо, ведь я в последние дни был каким угодно работником, но не хорошим.

За пролистыванием деловых писем я умудряюсь пропустить момент, когда Рита пододвигает ко мне свой стул.

Чувствую ее ладонь у себя на бедре — ближе к паху.

Первое желание — взять ее руку и опустить на мгновенно увеличившийся бугор. Ведь того места уже давно никто не касался. Но я еще не потерял остатков совести.

— Милая, ты что делаешь? — Пытаюсь ее усмирить.

Но куда там!

Рита распахивает полы халата и складывает на меня свои красивые ноги. Голые! Гладкие…

Не могу отказать себе в удовольствии, провожу ладонью по ее голени. Кожа нежнейшая, трогать один сплошной кайф. Всю бы ее облапал! Еле удерживаюсь от того, чтобы не усадить Риту к себе на колени.

Причем она явно этого и ожидала от меня.

— Арнак, ты чего? — Жена выглядит оскорбленной.

А я чего?

Если я ее сейчас сладко выдеру во все места, как того требует разбуженный ею зверь, что это будет, как не пользование?

Нет, надо признаваться ей во всем…

Вот только я четко знаю, что, как только открою рот, дороги назад не будет.

Рита взбесится, пошлет меня подальше и будет права.

И никто красивых ног на меня больше не сложит…

— Ритуль, зайка, послушай меня. У тебя было сотрясение. Нам лучше подождать, пока ты полностью выздоровеешь, ведь неизвестно, как организм отреагирует.

Она не слушает, перебивает:

— Я уже хорошо себя чувствую.

— Врач сказал, без нагрузок.

— Я могу побыть снизу, — соблазняет она. — Очень соскучилась, а ты?

А я, кажется, вечность с ней не спал и соскучился примерно на месяц сильнее. Издевается она надо мной, что ли?

Очень скоро Рита дует губки, убирает от меня ноги и встает.

Бросает на меня обиженный взгляд, делает вид, что уходит.

На самом же деле эта паршивка скидывает с себя халат.

А под ним вообще ничего нет…

Ни нитки одежды.

Я аж сглатываю от открывшегося зрелища.

Жена у меня — огонь. Есть на что посмотреть.

Рита крутит передо мной голой задницей, потом поворачивается через плечо и заявляет:

— Ладно, если ты не хочешь…

Понять не успеваю, как вскакиваю с места и бросаюсь к ней. Секунда, и Рита уже визжит от того, что я поднимаю ее на руки.

— Арнак, осторожно. — А голос при этом счастливый дальше некуда.

Что делать с этой женщиной?

Знаю, что.

Знаю.

Несу в спальню, кладу на кровать.

— Сейчас, резинку поищу, — говорю ей, судорожно вспоминая, найдется ли у меня хоть одна при себе.

Рита перекатывается на кровати на спину, поглаживает себя по плоскому животу и заявляет:

— Арнак, какие резинки? Мы же так хотим маленького…

А потом эта чертовка непристойно себя гладит, трогает грудь руками. Чуть раздвигает ноги. Манит!

Кто ж такое выдержит.

Не я!

Я на такое не подписывался.

Со скоростью звука срываю с себя джинсы и рубашку, укладываюсь к Рите в кровать.

— Ты напросилась сама. — Я с удовольствием устраиваю ее под собой.

Заставляю раздвинуть ноги шире.

Мгновенно добиваюсь томного стона.

Рита прижимается ко мне, трется, с видимым удовольствием принимает меня в себя…

Дальше между нами происходит какое-то безумие. Мы целуемся как одержимые, и как одержимые же сношаемся. Жутко друг до друга голодные, жадные до удовольствия.

Она громко стонет, я с силой прижимаю ее собой к матрацу.

Это не секс, это какой-то космос. За три года мы с Ритой попробовали все, но такого, как сегодня, у нас не было давно.

Вот что значит — воздержание.

Уже глубокой ночью, когда утомленная моими стараниями Рита спит у меня на груди, я ныряю в интернет.

Листаю на телефоне статьи про ретроградную амнезию, будто до этого мало начитался.

К слову, многие врачи солидарны с мнением, что пациент вспоминает все либо в ближайшие сутки после травмы, либо не вспоминает вообще. Какие-то детали вполне могут остаться навсегда утерянными, особенно если они травмирующие.

Так что есть шансы, что Рита вообще не вспомнит про наш с ней развод, мой позорный уход и всю ту жесть, которая последовала после.

Начитавшись всего этого, я как-то разом выдыхаю.

Не вспомнит, и супер.

Потому что я больше никакого развода не хочу.

Все, хватит, нажились раздельно, вымотали друг другу нервы.

А дети…

Отвезу Риту в Москву. Пусть ее там проверят под микроскопом, попробуем ЭКО. Хрен с ним, я готов потратить на это годы.

И что-то мне подсказывает, что мать доживет, вопреки тому шоу с инфарктом, что она мне устроила.

А если ЭКО не поможет… Можно ведь и усыновить пацана, верно?

И хрен с ней, с той ДНК. Зато у меня будет Рита, мне больше не нужно будет с ней расставаться.

Как только принимаю это судьбоносное решение, мне разом хорошеет.

Чувствую себя на соточку. Практически в эйфории.

Я человек дела. Разом приняв решение, делаю все, чтобы его осуществить.

На следующее утро я сбегаю из номера отеля ни свет ни заря.

Потому что у меня миллион дел, если хочу, чтобы все сработало.

Первым делом я избавляюсь от свидетельства о разводе, которое мне вручили в больнице. Я спрятал его в бардачке машины и теперь достаю.

На хрен эту бумажку.

Прямо на парковке торжественно его разрываю на мелкие куски и выкидываю в мусорку. Оно больше Рите не пригодится. С документами как-то решу, связи есть. С тещей поговорю начистоту, объясню ситуацию. А работа Рите в принципе не нужна.

Следующие часы я трачу на поездку на склад, куда мать догадалась отправить мебель из нашего с Ритой дома. Ужасаюсь тому, как паршиво все запаковали и как вандально сложили вещи. Многое попросту оказывается испорченным, как, например, та самая венецианская люстра.

Но мне не люстру жаль. Отнюдь!

Мне жаль потраченного времени.

Нанимаю дизайнера, который займется восстановлением интерьера и закупкой предметов мебели взамен испорченных. Вот тебе и сюрприз, обещанный жене, — обновление интерьера.

Еще успеваю съездить на работу, а к вечеру, как и обещал Рите, спешу к ней.

Устал, как собака, но я совсем не против повторить наш вчерашний марафон. Ужин, голая жена в моих руках, секс до одурения, ванна, второй ужин, снова секс, и так можно по кругу все выходные. Зациклить, как говорится.

Однако, когда я приезжаю в гостиницу, Риты в номере нет.

Зато есть записка…

Написанная на вырванном из блокнота листке, сложенном вдвое. Она лежит на прикроватной тумбе, на верхней части листа написано: «Арнаку».

Моментально делается не по себе.

Черт… Я что-то совсем не хочу читать эту записку.

Арнак

У меня трясутся руки, когда беру треклятую записку.

Не раскрываю, мну ее и швыряю обратно на прикроватную тумбу…

Оглядываю номер, открываю шкаф.

Вещей Риты нет.

Как только это понимаю, в висках начинает стучать, а горло резко перехватывает спазмом.

Выхватываю из кармана телефон, набираю номер Риты.

И… Абонент не абонент.

Собственно, потому что я забрал у нее телефон еще в больнице, да так и не отдал.

Надо было отдать. Новую симку купить и отдать.

Кому мне теперь звонить? Куда? И где она может быть. Ключи-то от квартиры я у нее тоже забрал, причем еще в больнице. Сделал это, чтобы она не задавалась вопросом, откуда у нее в сумке ключи, которые обычно лежали у нас на антресоли.

Не нахожу ничего лучше, кроме как обойти двухкомнатный номер раза три в поисках доказательств, что она на самом деле не ушла, что это я все себе надумал. Хоть каких-то доказательств. Но их нет.

В конце концов, я все же возвращаюсь к прикроватной тумбе, на которой валяется смятая записка.

Трясущимися пальцами разравниваю бумагу, наконец открываю, в надежде, что Рита хотя бы как-то объяснила свой уход.

Наивный.

Там три слова: «Как ты мог?»

И все, блин!

Краткость — сестра таланта, чтоб ее на хрен.

В прошлом сообщении — подлец. В этом — как я мог. Обалдеть как информативно.

Она вообще умеет нормально изъясняться? Как человек может что-то поправить, если он даже не знает, что ему поправлять?

Как я мог что? Она могла пояснить?

Как я мог с ней переспать? Не сказать про развод? Развестись с ней, в конце концов.

Что именно она имела в виду? Что ее так триггернуло, раз она даже решила не дожидаться моего возвращения?

Я с ней, как с писаной торбой, последние три дня!

Хочешь, Риточка, салатик? На тебе, Риточка, салатик. Тебе халатик купить нужно? Так я сейчас трусцой сбегаю, куплю. На тебе отдельную палату, на тебе номер в отеле, на тебе все. Дизайнера нанял, чтобы привести в порядок дом. Людей подрядил, чтобы они поправили документы.

С матерью разругался вдрызг.

А она: «Как ты мог?»

Неужели не поняла, что я передумал разводиться? Так неясно было?! Пока вчера обжимались по-всякому, целовали друг друга между ног.

Вот непонятно было ослице упрямой, что я к ней вернулся. Да ушел, но вернулся! В конце концов, имеет человек право на ошибку или нет?

Даже если Рита решила уйти, она могла просто по-человечески подождать моего возвращения и высказать все в лицо.

Ведь могла же? Могла!

Но не посчитала нужным. Ее упрямое величество собрала вещички по-тихому и ушла в закат. Потому что ну зачем думать обо мне, о моих чувствах. Она ж обиделась — это важно. А я так, мимо проходил мимокрокодил. И толики внимания не заслуживаю.

После всех этих откровений внутри у меня что-то взрывается, погребя под собой остатки здравого смысла.

Я хватаю ни в чем не повинную тумбу и со всего размаху луплю ею в стену.

— А-а-а! — ору во все горло.

И снова луплю. Раз, другой, третий, пока она не ломается. Обломки сыплются прямо на кровать. Я отшвыриваю остатки тумбы, что держал в руках. Хочу ударить кулаком в стену. И ударил бы, останавливает только то, что кость на фаланге пальца недавно срослась.

Да и кому поможет моя сломанная рука.

Чуть позже, вот неожиданность, я все-таки получаю сообщение от Риты…

Арнак

Я активирую экран телефона и вижу поток сообщений со второго номера Риты, который она иногда использует:

«Верни мой паспорт и свидетельство о разводе!»

«В больнице сказали, что отдавали документы тебе».

«Пришли курьером, имей совесть».

«Мой старый телефон можешь оставить себе, жмот!»

Оу, вау… Рита впервые в жизни решилась устроить мне скандал. По эсэмэскам.

Лично не могла? Тут бы и разобрались.

Документы ей вернуть, значит. Совесть поиметь. Телефон мне оставила на память от щедрот своих…

Сучка, она что, не понимает, что творит?!

Сразу начинаю ей звонить.

Но милая жена сначала трубку не берет, а потом и вовсе сбрасывает звонки.

Очень скоро я дожидаюсь нового сообщения: «Мне тебе нечего сказать. Отправь документы, и все».

На что она рассчитывает, когда пишет мне такое?

Что я такой скажу: «Ла-а-адно, без проблем, крошка»? Позвоню в курьерскую службу, отправлю ей несуществующее более свидетельство о разводе и поеду домой? Так, что ли, она думает, я должен поступить?

Паспорт Риты я не уничтожил, к слову. Он у меня в бардачке. Я решил — понадобится для восстановления документов.

Надо же было ей именно сегодня все вспомнить! Не могла подождать до вечера? Или до следующего года.

А то, что вспомнила, — очевидно. Иначе ни за что она от меня никуда не ушла бы.

Господи, что ж я натворил-то месяц назад. Что сделал со своей жизнью…

Пишу Рите: «Где ты?»

«Дома, жду документы», — отвечает она.

Вот только дома где? У нее есть вторые ключи от квартиры, что ли? Может, давала какой соседке на всякий случай…

Скорей всего, так, ведь вряд ли она поехала бы в дом, где ни одного предмета мебели.

Неужели она думает, я позволю ей остаться в том клоповнике? Ну уж нет, если моя жена хочет на меня обижаться, пусть обижается в комфортных условиях.

Пишу ей: «Сейчас приеду и заберу тебя».

Поистерит, подуется, покричит, а потом помиримся и будем дальше жить счастливо.

Я захожу в ванную, умываю лицо, всматриваюсь в свое бледное отражение.

А потом подхватываю ключи от машины и спускаюсь.

Пусть вечер, точнее почти ночь, но я еду к Рите сегодня. Потому что не хочу проводить без нее ни единой ночи.

С меня достаточно. Хватит! Я без нее больше месяца кое-как просуществовал.

Прошло меньше суток с тех самых пор, как я принял решение аннулировать наш развод. По факту часов шестнадцать-семнадцать. Но это были самые счастливые часы за последнее время.

Я должен все исправить, как-то наладить.

Еду к Рите. Давлю на газ, спешу как могу.

Однако, когда я бросаю машину у ее подъезда и поднимаюсь наверх, она не открывает мне.

Стучу, стучу, а толку ноль.

Попросту не открывает! Вообще никак не реагирует, хотя я знаю, что она дома. Мне об этом доложила ее соседка, которую встретил на лестнице, пока поднимался.

— Рит, — продолжаю долбить в дверь. — Если ты не откроешь, я найму людей и к чертям высажу дверь! Я не шучу. Ты знаешь, я шутки вообще в принципе не приемлю. Все очень серьезно.

В доказательство своих слов я достаю телефон, подношу его к уху, будто кому-то звоню.

Наконец слышу ответ от Риты:

— Только посмей покуситься на дверь, и я вызову полицию!

Причем из квартиры не доносилось никаких шагов, ничего такого.

То есть паршивка уже какое-то время стояла за дверью и слушала, как я стучусь.

— Ты чего хочешь? — спрашиваю ее. — Чтобы я лоб об твою дверь расшиб? Вот будет шоу для соседей…

— Я ничего не хочу, уходи! — Ее голос звенит раздражением. — Я сейчас правда вызову полицию.

— Вызывай, — говорю уверенным тоном. — Я с ними договорюсь.

— Ты скотина! — визжит Рита.

Но я все же слышу, как она поворачивает ключ в замке.

Маргарита

Меня так колбасит от всего происходящего, что попросту не удерживаюсь, открываю дверь. Но лишь для того, чтобы посмотреть Арнаку в глаза и высказать все, что я о нем думаю.

Однако он не дает мне и слова сказать, моментально оттесняет вглубь квартиры, закрывает за собой дверь.

Хозяин домой пришел, не иначе.

Совсем офигел. Думает, ему все можно?

— Собирайся, я тебя забираю, — заявляет он с каменным выражением лица.

Занавес, товарищи. Я ожидала услышать от Арнака что угодно, но не это.

Моя челюсть падает на пол.

— Ты охренел? — Это все, что я могу сказать.

Надо видеть его реакцию на мои слова.

Он замирает, обдает меня возмущенным взглядом и натурально цедит:

— Женщина, что за слова? Я тебе сейчас вымою рот с мылом! Сказал, иди собирайся, значит иди и собирайся. И если я еще когда-то увижу хоть какую-то треклятую записку от тебя, то я…

— Что, не понравилось? — спрашиваю я с самой ехидной на свете ухмылкой.

Спокойствие и непроницаемый вид Арнака разбиваются о стену моего сарказма.

Его лицо меняется на глазах, взгляд становится бешеным, ноздри с шумом втягивают воздух.

Ого! Да он в ярости.

С другой стороны, еще бы ему не злиться, ведь привык видеть во мне лишь послушную куклу, которую при случае и кинуть не грех, а потом от души попользовать.

— Что мне могло понравиться? — Он повышает голос. — Твоя издевка надо мной? Ты зачем это сделала? Чтобы побольнее задеть? Позлить?

— А что такое? — Я наивно хлопаю ресницами. — Тебе можно раскидывать по спальне мерзкие записки, а мне нельзя?

— Так ты назло? Просто чтобы мелочно отомстить? — Он возвышается надо мной, прямо как Зевс Громовержец.

Но мне отчего-то совсем не страшно.

Я свое отбоялась.

Худшее в жизни со мной уже случилось, он меня бросил. Остальное не важно.

— По мелочности это ты у нас спец, — тяну с миленькой ухмылочкой. — Крыс в вентиляцию засунуть, чтобы я быстрее съехала из дома…

— Какие крысы? — Он разводит руками. — При чем тут вообще какие-то крысы? Я не подкладывал тебе никаких крыс! Я тебе про брак наш говорю, его спасти пытаюсь, а ты мне про каких-то выдуманных крыс…

Я наконец не выдерживаю, кричу, размахивая руками:

— Что ты называешь попыткой спасти наш брак? У меня была амнезия после аварии, я об асфальт головой треснулась. А ты использовал это, чтобы меня поиметь. Это после того, как ты так нагло…

— Чего?! — Возмущенный голос Арнака заставляет воздух вибрировать. — Ты сама вчера под меня легла! Сама ноги раздвинула. И я теперь тебе виноват? Вообще, при чем тут секс? Я тебе брак спасти предлагаю, а ты мне про всякую чушь!

— Ты передумал разводиться? — Я недоверчиво щурю глаза.

— А то непонятно тебе было вчера, да? — возмущается он так же громко. — Если бы я планировал продолжить развод, просто объяснил бы тебе все еще в больнице, и делу конец. Думаешь, таскался бы к тебе все эти дни, окружал комфортом?

Ага, конечно, объяснил бы. Признался…

Ему такой расклад был неинтересен, он бы тогда не смог затащить меня в постель. А так сама прыгнула. Как же мерзко…

— То есть ты из-за секса передумал разводиться? — Начинаю тихо закипать. — Что, Арнак, не дает тебе твоя Егине? Решил еще немного меня попользовать, да? А вот фигу тебе с маслом!

— Какая такая Егине? — Арнак снова на меня наступает. — При чем тут какая-то Егине? Что в твоей голове, Рита?

Он смотрит на меня, как на болезную.

Не понимаю, он сейчас шутит или всерьез?

— Егине, — тяну с ненавистью. — Невеста твоя, цветочек восточный…

Арнак слышит это и сжимает кулаки.

— Какая в жопу невеста?

Это первый раз, когда он так грубо выразился при мне.

Молча беру со стола свой новенький мобильник, который пришлось купить сегодня, потому что он забрал старый. Открываю аккаунт Нарэ, жены его брата, и показываю Арнаку замечательные фото, сделанные каких-то четыре дня назад.

— Вот какая невеста, Арнак! Не узнаешь? Что ж так? Тут твой восточный цветочек во всей красе…

А Егине там и вправду и в профиль, и в анфас. Нарэ будто специально пыталась выложить побольше фото с ней.

Однако пролистнуть дальше Арнак мне не дает.

Он попросту отбирает мобильный, вглядывается в экран, при этом морщится.

Потом сует мобильник мне обратно и качает головой:

— Я не знаю эту женщину.

Мир в моей голове переворачивается с ног на голову. Кого он пытается надурить? Я ведь все-все вспомнила!

— Та-а-ак, стоп, — фырчу я, строго на него смотря. — Кто у нас тут с амнезией, я или ты? Кого машина сбила? У тебя был предпомолвочный ужин в день, когда у нас был развод!

— Что у меня было? — Арнак чешет затылок.

А потом будто бы что-то вспоминает. Смотрит на меня настороженно и не спешит выдавать информацию.

— Кто и что сказал тебе про тот вечер? — спрашивает он исподлобья.

— Никто ничего не говорил, — пожимаю я плечами. — Всю информацию я увидела у Нарэ в сториз. Там ты, весь такой довольный и счастливый, входил в комнату, где сидела эта…

— Не было никакой помолвки, — тихо рычит Арнак. — Я ее знать не знал до того вечера.

Слышу это и хочу броситься на Арнака с кулаками.

Он тем временем поясняет:

— Это все мать настояла, чтобы я был на том ужине. Я вообще на него идти не хотел.

Ну вот, теперь еще и за матерью прячется.

— По-моему, ты заврался! — Строго на него смотрю. — И спасать наш брак бессмысленно.

— Это почему? — гудит он.

— Хотя бы потому, что брака никакого нет, мы официально в разводе! — Я бросаю ему это в лицо и чувствую, что близка к истерике.

А Арнак как ни в чем не бывало заявляет:

— Расписаться недолго, возможно так будет даже проще сделать, чем аннулировать развод. Никому и знать не обязательно, что разводились. Будем жить вместе как раньше, и все.

У меня в очередной раз за сегодня расширяются глаза.

— Ты бросил меня, Арнак! — напоминаю ему. — Отвратительно бросил!

— Считай, опять подобрал, — говорит он с невозмутимым видом.

А потом и вовсе бросается ко мне, сгребает в объятия и пытается поцеловать. Лишь чудом мне удается вывернуться, ускользнуть из его цепких рук.

Отпрыгиваю от Арнака в другой конец комнаты.

— Рита, ты не перебарщивай, а? — Он снова подходит ко мне. — Ведь понимаешь, что, сходясь с тобой, на жертвы иду!

Он говорит это со значением.

— Какие такие жертвы? — решаю уточнить.

— А то непонятно тебе? — Он щурит взгляд.

— Непонятно, — качаю головой.

Вроде бы была ему хорошей женой, по крайней мере очень старалась. Всегда старалась! На все ради него была готова.

Арнак подходит близко-близко и говорит обманчиво спокойным тоном:

— Я три года нашпиговывал тебя своим ДНК. Дети где?

Как только он это говорит, чувствую себя так, будто на меня вылили ведро холодной воды. Причем прямо в лицо. Да не просто воды, а с кубиками льда, которые больно ударили кожу, а заодно застряли в волосах и в душе.

Сама не понимаю, как у меня так получается, но следующее, что вижу, — свою ладонь, летящую в лицо Арнаку.

Оплеуха получается такая резкая и звонкая, что я сама пугаюсь. Отступаю на шаг назад, тру кожу на руке, которая горит после соприкосновения с его рожей.

Арнак смотрит на меня убийственным взглядом и говорит:

— Можешь, конечно, называть меня подонком, прятать голову в песок, считать себя самой умной и праведной. Но у тебя серьезные проблемы со здоровьем, Рита. Их надо решать, на это потребуется много времени и сил. И денег! Кроме того, успеха нам никто не гарантирует, а ты знаешь, как я хочу ребенка. Я вот с этим всем готов в данную минуту смириться, зову тебя обратно замуж, ты еще и нос воротишь. Оцени хотя бы, на что я ради тебя готов. С чем сейчас мирюсь! С возможностью никогда не подержать собственного ребенка на руках. Вот с чем я ради тебя готов смириться!

Лучше бы он меня в ответ ударил, чем слушать это все.

У меня в горле моментально появляется ком.

— А ты не мирись. — Мои слова сочатся ядом. — Иди оплодотвори какую-нибудь кобылицу, и пусть тебе рожает. А я сама как-нибудь вылечусь и так далее…

— Хватит нести чушь! — отрезает он. — Рит, ты всерьез сейчас мне заявляешь, что лучше останешься вот в этом сарае, вместо того чтобы поехать со мной? Хоть попытаться помириться?

При этом он обводит руками мою квартиру.

Тут не люкс, да. Но это мой не люкс. Моя жизнь. И Арнаку в ней больше не место.

— Уходи! — Я указываю ему на дверь.

— Что ж, хорошо, — бросает он зло. — Я подожду, пока ты перебесишься. Потом сама придешь и еще жалеть будешь, что так себя со мной вела.

С этими словами он уходит.

Наконец я остаюсь одна, как и хотела. Но отчего же мне так тошно на душе?

Маргарита

Когда Арнак уходит, я не расслабляюсь.

Прилипаю к глазку и лично проверяю, ушел ли. Не застрял ли на лестничной клетке.

Неплохо бы поменять замки, к слову. Ведь он, кажется, спер у меня из сумки ключи. Нормально это вообще? Вот так влезть в сумку к бывшей жене, которой ты зажилил и копейку после развода, перерыть все и забрать, что тебе нужно.

Уф…

Ладно.

Нужно быть справедливой.

На самом деле, кроме ключей и моих документов, он ничего не забрал, конечно. И никакой ценности они не имеют для него. Так что обвинять Арнака в кражах — это перебор. Но после всего, что между нами было, так поступать — свинство.

Сегодня утром у меня было самое шокирующее пробуждение в жизни.

Просыпаюсь, открываю глаза, а мне флешбэки…

Один за другим, вспышками.

Как я вот так же просыпаюсь, только у себя дома. Открываю глаза и нахожу записку от Арнака, где он пишет про развод, и…

Я, как дура, сидела в том номере. Как последняя идиотка, пыталась понять — мне это приснилось или было на самом деле?

Рыдала в подушку, снова прошлое свое оплакивала.

Но главное…

Я ведь вчера с ним все!

Как последняя проститутка, халатик на пол швырь, грудь перед ним давай себе наглаживать, ноги раздвигать. Ублажать этого козлищу! Да с какой страстью. Еще и не понимала, что это у меня такие хотюнчики, будто секса не было тысячу лет.

А его и не было целый месяц, даже дольше.

Прямо с прошлой совместной ночи, когда он так же мной воспользовался, а потом записочку про развод.

Я позволила ему все-все! Из нашего расширенного списка. А туда входит такое…

И он все взял! Как хотел меня поимел, вертел на своем агрегате по-всякому. Главное, оргазмы такие, аж искры из глаз.

Нормально так воспользоваться человеком, который потерял память?!

Что это, как не использование?

Я с тобой развелся, отбраковал, но для секса, так и быть, сойдешь. Так он рассуждал?

Я ему шлюха, что ли?

И вот эти его…

«Я передумал разводиться…»

Ага, ага, а я дура набитая, чтобы в это поверить.

конечно, передумал на денек-другой, пока не накувыркается со мной в постели. Никакого доверия к этому мужчине у меня больше нет.

Самое ужасное — все вернулось.

Вся та жуткая боль, какую я испытывала. Все те страдания, переживания.

Ведь он был такой супермилый со мной все эти дни. Супермуж, суперзаботливый мужик. Что ни скажу — на, что ни попрошу — вот. Он мне спинку в палате чесал! Хорошо так, качественно.

Как можно вот это все для меня делать-творить, а потом — иди на хрен, Рита, ты мне в спутницы жизни не подходишь.

Самое обидное — он мне, как ножом по сердцу, этим своим «Передумал разводиться». Еще с каким пафосом сказал! Мол, кланяйся в ножки мне, великому, Рита. Благодари, что я тебя такую ущербную, бесплодную обратно в жены беру. Он что, не понимал, насколько мне больно слышать эти его обвинения, что я ребенка не родила?

Я, вообще-то, этого ребенка тоже хотела. Ждала, грезила им, мечтала. Приданое малышу собирала, планы строила, имена выбирала. Женщине гораздо больнее узнать, что у нее проблемы с зачатием, чем мужчине.

А он мне это все в лицо как мою вину, как мой дефект.

Зарезал без ножа!

Та-да-да-дам, а сейчас обнажение моих чувств и того, что я думаю по поводу его желания вернуть наш брак…

Ведь перед кем еще обнажать душу, как не перед самой собой?

Я хочу к нему обратно!

Даже несмотря на все, что случилось, я хочу обратно к Арнаку. В нашу прошлую жизнь, где я чувствовала себя самой любимой, самой обожаемой. В наш красивый, дом до того, как он его разграбил. До того, как я в принципе узнала, что он на это способен.

Вот только я понимаю, что это все — миф.

Не будет больше ничего этого.

Ведь если он один раз предал, бросил, что ему помешает сделать это еще раз?

Сегодня ты мне годишься, такая вся стремная и бездетная, а завтра не годишься.

Размажет меня по стенке очередным посланием из разряда: «Я хорошо подумал, а не развестись ли нам!»

Только в этот раз я уже очень вряд ли соберу себя по кусочкам. Умру, если он меня еще раз бросит.

В сердцах открываю мессенджер, где писала Арнаку сегодня. Ведь документы так и не принес, ирод. Съел их, что ли? Иначе почему не притащил?

И тут вижу, он что-то мне пишет.

С чего это вдруг? Он же сказал, что подождет, пока я перебешусь, сама к нему приползу… Что ему надо?

Арнак

После дикой сцены у Риты в квартире я еду прямиком в наш с ней бывший дом.

Зачем? А попросту не дает покоя ее обвинение в том, что я якобы намеренно выжил ее оттуда, даже каких-то грызунов в вентиляцию подложил.

Обвинить меня в таком — это за гранью.

Не сомневаюсь, что она это придумала, но никогда и ничего не оставляю непроверенным, кредо у меня такое.

Если придумала, я ничего не найду.

А если нет…

Буду решать вопросы по мере их поступления.

Все-таки как меняются женщины, стоит только выпустить вожжи…

Я где-то слышал поговорку: «Хочешь узнать, что из себя представляет мужчина, разведись с ним».

Мне в такое никогда не верилось, потому что именно в браке, как по мне, человек раскрывается полностью. А развод — не повод становиться тварью по отношению к человеку, который был дорог.

Однако теперь именно поведение моей жены при разводе вызывает большие вопросы.

Рита не ведет себя как тварь, разумеется.

Но она так кардинально поменяла ко мне отношение, что становится дико.

В один клик практически.

Сегодня утром, когда я уходил из гостиничного номера, оставлял там ласковую и нежную женщину, которая ластилась ко мне даже во сне. Но уже к вечеру она умудрилась перевоплотиться в злобную фурию, которая и слова сказать не дает. Обвинения сыплются из ее рта, как из рога изобилия, причем одно другого ужаснее.

И крыс я ей подкладываю, и с другими шашни кручу, и вообще на Риту чхал… Какой я ужасный, отвратительный мужчина без единого положительного качества, сжечь меня живьем.

Оно, конечно, понятно, что обижена. Но в самом деле, я думал Рита разумная женщина, которая в жизни не поверит всяким там постам и наговорам про меня.

Неужели она не знает, как я ее любил и люблю? По ее мнению, я вправду способен тут же начать новые отношения, пока еще не высохли чернила на свидетельстве о расторжении брака? Тем более собраться тут же сразу жениться на ком-то там!

Мозги должны быть в конце концов, верить подобной ереси.

Нарэ, конечно, тоже хороша, подлила масла в огонь Ритиной ревности. Как все выставила с тем ужином, где мне представили Егине! Это ж уму непостижимо!

Жена брата отожгла по полной, и думаю, без матери не обошлось.

Все отожгли. А разгребать мне. И Рите каким-то образом доказывать, что я не индюк. А как ей докажешь что-то, если банально слушать не хочет? Чечетку перед ней станцевать в ластах?

По дороге домой, естественно, не удерживаюсь, звоню брату:

— Вазген, привет.

Он определенно рад моему звонку.

— Приветствую, Арнак-джан. Как поживаешь, дорогой?

Брат у меня добрый и открытый человек, как и его жена Нарэ. Но, видит бог, мне эта простота и открытость уже поперек горла.

— Скажи, пожалуйста, почему твоя жена позволяет себе выкладывать посты обо мне и моей предполагаемой новой невесте, которой нет?

На другом конце провода молчок. Только шумное дыхание.

— Что молчишь, Вазген? — В моем голосе сплошной лед.

Брат начинает примирительным тоном:

— Арнак, я поговорю с Нарэ, чтобы она про тебя ничего не постила…

— Уж поговори, — продолжаю я так же сухо и строго. — И все посты про меня и Егине пусть уберет. Мне не нравится в принципе, когда про меня что-то постят. Тем более без моего ведома. Тем более ложь!

— Я понял, извини, брат, — говорит Вазген и отключается.

А меня его слова ничуть не успокаивают. Ни на грамм.

Продолжаю рефлексировать по поводу всего, что услышал от Риты.

Теперь уже недоумеваю, отчего был уверен, что смогу моментально ее вернуть при случае. Наивно верил, она меня любит и на край земли за мной пойдет.

Они и шла. Раньше.

Зато теперь и шагу навстречу сделать не хочет.

Интересно, надолго ли у нее эти бзики? Сколько еще времени она собирается злиться? Мне вот уже невмоготу, например.

Подъезжаю к родному двору глубокой ночью.

Дом встречает меня пустыми темными окнами. Не знаю, как так вышло, что родное, по сути, место, где я еще недавно был счастлив, могло вдруг стать мне чужим. Но это так.

Без Риты это просто дом, строение.

Захожу внутрь, включаю свет, прохаживаюсь по помещению.

Затем притаскиваю на кухню складную лестницу и лезу к решетке вентиляции. Снимаю ее, подсвечиваю телефоном и, к своему глубочайшему удивлению, действительно нахожу полуразложившийся крысиный труп.

И меня будто обдает ведром ледяной воды.

Труп крысы в вентиляции!

А я еще смел Рите не верить.

С шумом вздыхаю и пишу ей одно короткое слово: «Прости».

Арнак

Я попадаю в дом родителей аккурат к завтраку.

Они сидят в столовой, чинно поедают омлет с ветчиной.

Видя меня, улыбаются, приглашают присесть. Здесь есть куда — стол большой, рассчитанный на большую семью, хотя родители давно живут одни, за исключением того месяца, что я жил с ними.

— Арнак-джан, проходи, присаживайся, — улыбается мне мать.

Причем так искренне это делает, будто вправду мне рада.

Будто мы с ней недавно не скандалили до хрипоты по поводу вывезенной и испорченной мебели. Я, наивный, думал — это худшее, на что она способна.

А отец, кажется, и вовсе равнодушен к этим нашим вопросам.

Сидит как ни в чем не бывало, потягивает кофе. У него вообще все нормально. Неужели вправду настолько безразличен ко всему, что происходит в семье, к делам своей жены?

Я прохожу, ставлю на стол белую коробку, украшенную красным бантом.

— Что там у тебя, Арнак-джан? — Мать определенно заинтригована. — Подарок нам принес? Чтобы помириться с мамой, наладить мосты?

Меня так колбасит после вчерашней находки, что еле сдерживаю прущий наружу гнев.

— Ага, открой, мамуль, — говорю ей с деланым весельем.

Она тут же вскакивает с места, спешит ко мне, открывает крышку.

И…

Ожидаемо вскрикивает.

Потому что на дне коробки, на белой шелковой подкладке, лежит та самая дохлая крыса, которую я нашел вчера ночью в вентиляции на кухне. В доме, который оставил своей жене.

Дохлая, мать ее так, крыса.

— А-а-а… что за шутки, Арнак! — верещит мать.

Лицо ее делается недоуменным и злым.

Отец удивленно на нас смотрит.

Спрашивает деловито:

— Арнак, что за пранки? Тебе что, десять лет? Объяснись!

— Я нашел эту крысу в своем доме, который вы нам с Ритой подарили на свадьбу. И объясняться здесь должен не я!

С этими словами я поворачиваюсь к матери, показывая всем видом, что обвиняю в этом ее.

Четко улавливаю этот момент — мать слегка бледнеет, прячет взгляд, чем окончательно себя выдает.

Но вслух говорит совсем другое:

— А мы тут при чем? Дом большой, мало ли какие грызуны могли в нем завестись. Крысы в доме — дело обычное.

Меня аж передергивает от такой наглой лжи.

— Ты серьезно, мам? — Я мерю ее убийственным взглядом. — В каждой комнате, где есть окно вентиляции, вот такие вот презенты. В каждой комнате! Даже если предположить, что в доме завелись крысы, неужели не кажется подозрительным, что все они забрались в вентиляцию и разом подохли? Эдакий крысиный смертельный флешмоб!

— Дорогой. — Мама хлопает ресницами. — Но здесь только одна крыса. По-моему, ты перебарщиваешь со своими предположениями. Подумаешь, одна крохотная крыска, зачем так переживать?

И тут она стремится всеми силами извернуться.

Вот только я прошелся по всему дому, исследовал каждое вентиляционное окно. Не пожалел сил и времени, открутил решетки везде.

— Мам, мне что, надо было собрать их всех для наглядности? Так ты Риту из дома выжила? Или еще какие способы изобрела? Кроме изъятой грабительским способом мебели!

— Что за глупости ты говоришь, Арнак? — бушует отец, вскакивая с места. — В чем обвиняешь мать? Она на такое не способна!

— А кто способен? — спрашиваю я, прищурившись. — Чьих рук дело, по-вашему?

— Чего проще, — всплескивает он руками. — Проверь по камерам, кто заходил в дом к этой твоей Рите, так и найдешь того наглеца…

Если бы все было так просто.

— А я бы проверил, отец, — хмыкаю зло. — Да только камеры все испорчены!

— Как это испорчены? — Отец смотрит на меня с недоумением. — Все до одной? И во дворе, и в прихожей?

— Все до одной, намеренно выведены из строя, — подмечаю я с хищным видом. Потому что ни за что не поверю, что они все разом могли просто так сломаться. — Кто-то очень постарался замести следы.

— Что ж ты не следил за этим? — Отец меня же и обвиняет.

Я проследил бы, конечно. Продолжай я жить в том доме, разумеется, побеспокоился бы. Но я ведь там не жил!

— Я не пойму, что за предъявления, сын? — громко возмущается мать. — Мы с отцом так старались, подарили вам на свадьбу шикарный дом. А ты вместо благодарности…

Вместо благодарности, ага. Какой я паршивый сын.

— Подавитесь вашим крысиным домом, — чеканю каждое слово. — И не удивляйтесь, что в свое новое жилище я вас не приглашу!

Оставляю на столе коробку с крысой и ухожу.

Маргарита

Вот уже второй день я маюсь, сама не зная, почему.

Вроде бы все у меня хорошо. Я дома, почти здоровая и даже целая.

И без Арнака.

Последнее ключевое.

Никто мне тут не рассказывает небылиц про неземную любовь. Никто не пытается забраться в душу, не оставляет там грязных следов.

Свобода. Но почему-то от этой свободы только пустота внутри.

Устраиваюсь на надувном матраце поудобнее, подтягиваю колени к груди, укрываюсь пледом. И не знаю, что мне делать.

Серые стены с проступающей местами стяжкой давят. Линолеум, на который я расщедрилась, чтобы было комфортно ходить, теперь бесит дешевым видом и кажется мне… Временным. Как и вся моя жизнь сейчас.

Я словно подвисла между прошлым и будущим, будто в каком-то переходном периоде.

Даже не могу понять, что меня так напрягает.

Периодически поглядываю на телефон. Будто жду звонка от…

Нет!

Мне не нужно, чтобы Арнак звонил. Не нужно, чтобы писал. Я сама решила его не прощать. Особенно потому, что и прощения-то не слишком просил. А единственная отправленная им эсэмэска на эту тему не считается.

Но внутренний голос предательски шепчет: «Тогда почему ты проверяешь телефон каждые пять минут?»

Сказывается еще и вынужденная бездеятельность, конечно же.

Два дня дома без работы превращаются в вечность.

Из-за аварии моя начальница категорически запретила появляться в салоне еще минимум неделю.

«С сотрясением мозга шутки плохи, Маргарита! Отдыхай, восстанавливайся».

Все потому, что Арнак наговорил ей кучу разного про мою амнезию и прочее. А кто его просил? Влез куда не надо.

Я бы, может, и отдохнула после всего. Только вот моя квартира — не лучшее место для отдыха. Бетонная коробка, где я не успела даже повесить нормальные шторы с блэкаутом.

И мебель… Надувной матрац, на котором я сплю, пластмассовый стол на кухне да табуретка, плохонький кухонный гарнитур — вот и все мое богатство.

Отдыхай, Маргариточка, хоть заотдыхайся тут.

Набирайся сил и приятных впечатлений.

Звонок в дверь раздается неожиданно.

Нехотя иду открывать, а там…

Не Арнак, нет.

Курьер с огромной корзиной белых орхидей и каких-то экзотических цветов, названия которых я даже не знаю.

— Вы Маргарита Ивановна? — улыбается парень.

— Да… — растерянно отвечаю.

— Распишитесь здесь, пожалуйста.

К букету прилагается карточка: «Выздоравливай. А».

Арнак. Кто же еще?

Он издевается надо мной, что ли? Цветочки прислать после всего?

Первый порыв — оттащить корзину на мусорку, но…

Ставлю корзину на пол в спальне. Вдыхаю вкусный аромат и долго смотрю на цветы, не зная, радоваться или злиться.

Утром следующего дня история повторяется. Только теперь курьер привозит бархатную коробку. Внутри оказывается браслет с сапфирами — точно такой, на который я засмотрелась в ювелирном бутике перед Новым годом. Арнак тогда сделал вид, что не заметил моего взгляда.

«Чтобы ты помнила, что я замечаю больше, чем показываю. А».

Нет, этот тип точно надо мной издевается!

А на третий день мне приносят новенький серебристый планшет с небезызвестной эмблемой надкушенного яблока — тот самый, о котором я говорила Арнаку перед днем рождения.

И это становится последней каплей.

Хватаю телефон и яростно печатаю:

«Лучше бы вместо дорогих и бесполезных подарков ты мне выслал деньги, которые обещал!»

Что, я не права, что ли?

По-моему, очень даже права.

И мне не стыдно! Вернее, не так — почти нисколечко не стыдно.

Стискиваю зубы и пишу Арнаку дальше на адреналине:

«Я ни копейки от тебя не видела с тех самых пор, как оставил ту мерзкую записку про развод!»

Даже на этом не успокаиваюсь, продолжаю:

«Тебя, дорогой бывший муж, не волновало и не волнует, как я живу, что ем, есть ли у меня хоть копеечка!»

Ответ приходит почти мгновенно, причем такой же эмоциональный:

«В смысле — меня не волновало?!»

«В смысле — есть ли у тебя копеечка?»

«Я же тебе оставлял на расходы стопку пятитысячных в прикроватной тумбе, где обычно оставляю для тебя наличку. Специально вытащил из сейфа и положил перед уходом в тот день!»

Видно, что его нехиленько так бомбит.

Замираю, обдумывая.

Прикроватная тумба?

Та самая, которую грузчики вывезли вместе с остальной мебелью из нашего дома?

«Ничего я там не видела», — отвечаю, хотя внутри уже шевелится неприятное подозрение. Сейчас и не помню даже, заглядывала ли туда вообще. А грузчики вывозили мебель без моего присмотра. Кто знает, что они там нашли…

Но расходы расходами, а Арнак должен мне гораздо больше этого.

И мне уже плевать, насколько меркантильной сучкой он будет меня считать.

Пишу ему: «Что ж ты мне за дом и за совместно нажитое не прислал половину? Зажилил? Или те деньги на карманные расходы, которые ты якобы оставил — это и все?»

Отправляю сообщение, чувствуя, как от обиды дрожат пальцы.

«А ты давно проверяла счет?» — Короткий вопрос от Арнака заставляет меня замереть.

Счет? Какой счет? Тот самый, который мы открыли для меня вместе несколько лет назад и которым я практически не пользовалась?

Торопливо открываю банковское приложение, ввожу данные и застываю, глядя на экран. Цифра с таким количеством нулей, что глаза отказываются верить. Деньги поступили вчера вечером. Половина стоимости нашего дома и еще прилично сверху.

Так, стоп. А почему мне не пришло уведомление от банка?

Эм… Я ведь сейчас пользуюсь не основным своим номером, который привязан к банку. Ух!

Медленно опускаюсь на матрац, не отрывая взгляда от экрана телефона.

Вот это да! Значит, я уже не жалкая нищета. И кредит можно закрыть.

Телефон снова пиликает.

Новое сообщение от Арнака: «Теперь можешь купить нормальную кровать вместо надувного матраца. И стены покрасить. Линолеум, кстати, тоже отвратительный».

Это он типа меня так поддеть пытается?

Кста-а-ати…

А я ведь в спальню его не пускала! В прихожей разговаривали в тот единственный раз, когда он ко мне заходил.

Откуда он знает, что у меня вместо кровати надувной матрац? И что я до покраски стен не добралась?

Ах да… Он же спер у меня ключи, поди ездил сюда за вещами для меня. Привозил же их.

На свой манер пытался позаботиться обо мне, пока я лежала в больнице. Оберегал от уродливого прошлого…

Я смотрю на орхидеи, которые все еще стоят на полу спальни, на коробки с браслетом и планшетом, что сложила на импровизированную полочку у окна.

Впервые за много дней чувствую, как внутри разливается тепло вместо привычной пустоты.

Я не простила его. Нет. Но теперь мне уже сложно так уж сильно на него злиться.

Арнак

«Доброе утро, Рита. Как ты сегодня?» — аккуратно пишу ей сообщение, чтобы Т9 ни на что не заменил слова.

Отправляю.

Жду.

А в ответ фиг вам. То есть, фигу мне, а не ответ.

Рита — невозможная девушка.

Я сижу за рулем своего черного мерса, стискиваю кожаную оплетку руля и мысленно проигрываю вчерашний разговор.

Снова и снова. До бесконечности.

Я ж, как последний идиот, вчера решился ей позвонить после того, как она не ответила на очередное мое сообщение.

Но эта фурия — что-то с чем-то! Что ни скажи ей, что ни подари, что ни сделай, все равно найдет к чему придраться. Как будто я специально пытаюсь ей насолить.

Вот вчера, например, придралась к тому, что я не сообщил ей о переводе денег.

Ее голос до сих пор звучит в моей голове: «Ты даже не удосужился сказать мне об этом, Арнак».

Ишь ты, какой я хреновый мужик — не сказал.

Разве это было так важно в той ситуации? По-моему, сам факт наличия денег на счете куда важнее.

Как получил деньги, так сразу и перевел их ей. Без лишних слов, просто сделал то, что должен был. Разве это не ценно?

Если б я заранее знал, что мне понадобятся деньги на отступные бывшей, то, может быть, вообще не зашел бы в то дело с заграничными партнерами. Но тогда и мне и ей не хватило бы… Впрочем, что теперь об этом.

Я сглатываю вязкую слюну, жму на газ сильнее, чем следовало бы.

Машина резко срывается с места. Кручу руль, вклиниваюсь в поток машин. От адреналина у меня немного проясняется в голове.

А все-таки хорошо, что удалось прокрутить деньги. В результате сумма получилась очень вкусная. Иначе пришлось бы выбирать: деньги Рите или мне. А остаться без денег, когда последние двенадцать лет только и делал, что вкалывал, чтобы их получить, — такая себе история.

Оставаться без денег вообще противно.

Особенно если дом, в котором ты жил и который, как ты думал, тебе подарили, наводнен крысами — в прямом и переносном смысле.

Ноги моей больше там не будет. Пусть родители заглотятся этим домом. Я бы с удовольствием посмотрел, как они переночевали бы там хоть одну ночь.

Сегодня утром я прихожу на работу с хмурым видом.

Тяжелые литые двери офисного центра с глухим стуком закрываются за моей спиной. В нос ударяют знакомые запахи: свежемолотый кофе из кофемашины в холле, едва уловимый аромат дорогого парфюма, новая полироль для деревянных панелей. Весь этот букет — запах успеха и денег. Обычно он заставляет меня расправить плечи, но не сегодня.

Пока поднимаюсь на лифте, проверяю телефон. Однако Рита все еще не ответила, хотя прошло полчаса.

И да, она получила мое сообщение!

А я так надеялся, что она хоть немного оттает, проникнется ко мне. Перед глазами ее лицо — чуть приподнятые в удивлении брови, эти голубые глаза, сочные губы, которые так и хочется целовать. Упрямый подбородок…

Опять же, дровишек для таяния я ей подкидывал все выходные. Сообщения, звонки, подарки. А толку-то? Где мой толк?

Лифт бесшумно возносит меня на нужный этаж.

Зеркальные стены множат мое отражение: строгий костюм, белоснежная рубашка, дорогие часы. Выгляжу безупречно, как всегда. Никто бы не догадался, что внутри меня — адская смесь раздражения, злости, недоумения и щемящей тоски по той, которую так глупо профукал.

Я натурально профукал свою жену… Свою жизнь! Все ж нормально было, отлично. Пока мать не влезла, точнее пока я не позволил ей влезть.

Главное — непонятно, что со всем этим делать дальше.

Ежу понятно: я облажался, накосячил, обидел ее. Но не столько же обижаться!

Может и стоило просто позвонить и сказать: «Рита, я перевел тебе деньги». Но это звучит так… меркантильно. Как будто между нами только деньги. А мы прожили три года вместе, черт возьми!

Иду по коридору в сторону своего кабинета. Мягкий ковролин приглушает шаги, хотя сейчас мне хочется топать как слон. А потом закрыться у себя и отменить все встречи на сегодня, завтра, неделю, месяц.

Однако стоит мне зайти в собственную приемную, как секретарь с испуганным видом огорошивает меня новостью:

— Доброе утро, Арнак Артурович. Ваш отец… Артур Арамович звонил дважды за последние полчаса. Просил, чтобы вы немедленно поднялись к нему, как только прибудете.

Что-что, а встречаться с отцом мне сейчас совсем не хочется. Память услужливо подсовывает картину нашей последней встречи: его каменное лицо, когда я швырнул ключи от «подаренного» дома на стол перед ним и матерью. Да еще и обвинил их в том, что они нашпиговали вентиляцию дохлыми грызунами.

Отец тогда не изменился в лице, но его глаза… В них было что-то такое, от чего у меня по спине пробежал холодок. Не гнев — что-то холоднее и жуткое. Я впервые увидел это в нем.

Видно, теперь мне прилетит ответка от сурового родителя.

Киваю секретарю:

— Хорошо, я поднимусь к нему.

Нехотя выхожу из приемной.

Внутри все аж вибрирует от предчувствия скандала.

Пока иду к лифту, проверяю телефон — нет, Рита так и не ответила на мое утреннее сообщение. Маму вашу! До сих пор!

Впрочем, может, это и к лучшему. Не хочу, чтобы разговор с отцом как-то повлиял на наше общение. Если оно вообще у нас еще есть.

Когда подхожу к лифту, встречаю Карена из юридического. Он пытается завести разговор о новом контракте, но я отделываюсь односложными ответами. Сейчас не до того. Мысли крутятся вокруг предстоящей встречи. Что отец скажет? Что я ему отвечу? Не хватало еще поссориться с ним окончательно.

Ссориться с генеральным себе дороже.

Выхожу на третьем этаже — территория высшего руководства. Воздух здесь будто разреженный, каждый звук приглушен.

Секретарь отца — суровая дама предпенсионного возраста — провожает меня взглядом, в котором читается сочувствие. Это плохой знак.

— Они ждут вас, — говорит она, делая ударение на слове «они». — Мариам Вазгеновна тоже там.

Моя мать? Черт. Ситуация хуже, чем я думал.

Делаю глубокий вдох и стучу в дверь кабинета.

— Войдите, — раздается голос отца, и я чувствую, как напрягаются мышцы шеи.

В кабинете Артура Арамовича Меликяна всегда царит атмосфера какого-то напряженного ожидания. Массивные кожаные кресла, в которых никто никогда не сидит подолгу. Журнальный столик с деловой прессой, которую никто не читает. Пара дорогих картин на стенах — подлинники каких-то современных художников, которых отец якобы коллекционирует, хотя я уверен, что он не отличил бы их от репродукций. Все это — декорации для спектакля власти, который мой отец ставит каждый день.

Прохожу в кабинет и невольно морщусь, потому что мне едва ли рады.

Отец сидит в кресле, как всегда, с чуть надменным безразличным видом. Как и подобает человеку, который сделал себя сам, как он любит повторять. Он смотрит на меня с тем особым выражением, которое я ненавижу — смесь снисходительности и легкого разочарования.

Мать, наоборот, на взводе, красная и готовая к ругани. Она полная противоположность отцу внешне, но такая же властная натура.

Воздух в кабинете кажется наэлектризованным. Я чувствую легкий запах маминых духов — Chanel № 5, неизменный аромат, который она носит уже лет тридцать.

— Зачем вызывали? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно.

Мать вскакивает со своего места, словно распрямляется сжатая пружина. Ее глаза сверкают, а руки, как всегда украшенные увесистыми кольцами, сжимаются в кулаки.

— Арнак, что ты себе позволяешь? — Голос матери звенит от еле сдерживаемого гнева. — Ты считаешь нормальным так обижать родителей? Швырнул нам ключи от дома с таким видом, будто мы тебе какашку подсунули, а не недвижимость стоимостью в несколько десятков миллионов. Благодарным нужно быть! Хоть догадался бы извиниться. Мы все выходные ждали.

Чувствую, как к щекам приливает кровь.

Вспоминаю тех крыс, чьи трупы я нашел в вентиляции дома, якобы подаренного «от чистого сердца». И мне еще извиняться? Сжимаю зубы, чтобы не сказать лишнего.

— Мне не нужен ваш подарок, оставьте его себе или подарите другим сыновьям. — Пожимаю плечами, стараясь выглядеть равнодушным.

— Кому? — возмущается мать, ее голос поднимается на октаву выше. — Вазгену? Чтобы он тут же продал и профукал деньги?

Я поджимаю губы, вспоминая ту недавнюю историю, когда вскрылось, что старший брат — азартный игрок в покер.

Перед глазами встает картина: Вазген, всегда такой солидный, такой «правильный» в глазах родителей, сидит за карточным столом в подпольном казино. Лицо искажено азартом, глаза лихорадочно блестят. Рядом пустые стаканы из-под коктейлей.

Мне пришлось обойти немало заведений в тот вечер, чтобы его найти и увести домой.

Кажется, тогда я впервые увидел его настоящим — не скрывающимся под маской успешного старшего сына, а человеком со своими демонами. Мы с братом никогда не были близки, но в тот момент я почувствовал к нему что-то вроде сочувствия.

Где только находил он эти секретные катраны, в которых играли на большие деньги. Нарэ, его жена, все слезы выплакала в доме отца, пока жаловалась на мужа. Помню ее опухшее от рыданий лицо, растерянный взгляд всегда такой уверенной в себе женщины. «Он все наши сбережения спустил, — говорила она, не стесняясь перед посторонними. — Деньги, которые мы откладывали на будущее наших детей. Все пропало».

В тот день Нарэ выглядела постаревшей на десять лет. Отец слушал ее молча, поджав губы. Я стоял в дверях и не мог заставить себя уйти.

Потом был семейный совет. Отец вызвал Вазгена и говорил с ним долго, сначала тихо и рассудительно, потом все громче, пока не сорвался на крик. Мама плакала, слушая их разговор. А Нарэ сидела прямая, как струна, глаза сухие, только пальцы судорожно сжимались и разжимались.

Жуткий был день.

— Он же вроде завязал с играми, — говорю я. — Или нет? В любом случае у вас есть еще третий сын.

— Ты про Ашота? — хмыкает мать с раздражением. — Да он же только о своих картинах и думает! Ладно б успешный был, так ведь нет…

Мой младший брат немного не от мира сего.

Ему уже двадцать пять, а такое ощущение, что застрял в пубертатном периоде. Ты говоришь ему белое, он называет это черным. Говоришь черное, а он — белое.

Так во всем, к сожалению. И с преподавателями по изящным искусствам тоже.

Его творчество не понимает никто, кроме его жены.

Собственно, никому кроме, нее оно и не нужно.

— Как ни крути, сын, а основная ставка у нас на тебя! — огорошивает меня мать. — Ты наш светоч, будущий наследник. На тебя всю жизнь молились, ты — пример для остальных. И потому ты должен поступать соответственно. А это значит — в первую очередь уважать своих родных. Свои корни! Делать, как тебе старшие советуют. Ты же хочешь быть основным наследником, разве нет?

От жарких речей матери меня, наоборот, бросает в холод.

Ишь ты, что надумала! Наследством меня шантажировать. Ну еще бы, старые средства манипуляции поиздержались, больше на меня не действуют, надо срочно изобретать новые.

Когда ж это кончится!

К слову, не то чтобы я впервые слышал эту суперречь про то, что я — светоч…

— Я средний сын, — напоминаю им. — Зачем на меня…

— Но ведь ты самый ответственный! — стоит на своем мать. — Отец тебя недаром замом сделал, фирму тебе доверяет, контракты дает заключать. Ты у нас самый уважаемый, достойный доверия…

Ага, прям так и уважаемый. Задолбались они меня уважать, наверное, пока крыс по вентиляции распихивали и жену мою из дома выживали.

Какое потрясающее лицемерие.

— И что теперь? — Я строго смотрю на мать. — Мне, как самому ответственному, жить жизнь по вашей указке? Я не буду этого делать.

— Будешь! — До этого момента отец не говорил ни слова, а теперь вскакивает с места и хлопает ладонью по столу.

Он смотрит на меня убийственным взглядом.

А потом цедит с такой злобной миной, какой я у него еще не видел:

— Мы слишком хорошо к тебе относились! Хорошее образование Арнаку — на, деньги на житье — пожалуйста. Должности менял в моей фирме одну за другой. Семимильными шагами шел по карьерной лестнице!

Он говорит это так, будто куклу какую сначала в универ засунул, потом из кабинета в кабинет — и так до самого верха…

Вот только я на стипендию учился! Да, да, мне было велено поступать своими силами, поскольку угораздило выбрать не тот вуз, который мне прочил отец. Лишь после того как я блестяще сдал первую сессию, родители снова стали нормально со мной общаться.

А на работе и того хуже — меня гнобили изначально, гоняли и в хвост и в гриву, поскольку отец так велел.

Я изнутри каждую ступень прошел, сбивая колени в кровь. Мне понадобилось семь лет, чтобы он наконец посадил меня в кабинет зама.

Я сознаю, что родился в обеспеченной семье, но меня не всю жизнь осыпали деньгами с ног до головы, как моих братьев.

Чуть вправо, чуть влево — и пошли манипуляции содержанием, которые я терпеть не могу. Потому и старался сам зарабатывать, даже в обход фирмы отца.

Плотно стискиваю челюсти, изучаю родителей взглядом.

Неужели они вправду верят в свою непогрешимость?

— И что из этого? — Я щурю глаза. — Я чем-то не устроил вас как работник? Плохое из меня вышло вложение? Да пока я был на месте зама, мы подняли на четверть годовую выручку. Разве это плохо? Я дневал и ночевал на работе! Жену за последний год ни разу в отпуск не отвез!

При упоминании жены мать делает такое лицо, будто унюхала аромат фекалий.

— Ты не смеешь проявлять неуважение! — гаркает отец, а потом зыркает на мать.

— Да, Арнак, — тут же берет слово она. — Ты не смеешь расшвыриваться нашими подарками, оскорблять нас. И тем более дарить такие огромные суммы своей… своей… Она ведь даже на раздел имущества не подала, зачем ты ей выслал такие деньги? На что она их потратит? Плебейка…

Стою и, мягко говоря, обтекаю.

Это они сейчас про деньги, которые я отправил Рите?

Совсем охренели. Они и в мой личный банковский счет сунули нос. Как смогли?

— Немедленно требуй, чтобы вернула, или лучше отменяй банковскую операцию! — меж тем ругается мать. — Подумай о будущих детях, будущей жене. Лучше эти деньги для них приберечь…

С шумом вздыхаю, морщусь, думаю, как лучше преподнести.

А как ни преподноси, все равно будет плохо.

— Я решил сойтись с Ритой, — говорю нарочито медленно. — Никакой другой жены не будет.

У матери, кажется, сейчас случится очередной сердечный приступ. Она краснеет еще больше, пыхтит как паровоз:

— Ты с ума сошел? Она бесплодная! БЕСПЛОДНАЯ!

— Мама, хватит, — пытаюсь ее угомонить. — Я отвезу ее в Москву, там ее еще раз на все проверят, и…

— Только через мой труп! — орет мать. — Я ни за что не позволю, чтобы ты и эта дрянь…

— Не смей оскорблять мою жену, — предостерегаю я обманчиво спокойным голосом.

Тут отец вставляет свои пять копеек:

— Мы плохо тебя воспитали, ты не уважаешь мать. Однако же теперь я больше такого твоего отношения к матери не стерплю. Давно надо было тебя остудить. Ты высоко взлетел в компании, Арнак. Благодаря мне взлетел, но я же могу обломать тебе крылья.

Ишь ты, какой господь бог выискался.

— Намекаешь на то, что погонишь меня отсюда поганой метлой, если не стану, как прежде, послушным пай-мальчиком? — хмыкаю я.

— Ты управляешь огромными деньгами, — говорит отец. — Перед тобой весь мир. Все это дал тебе я. Ты ничего не добился бы без меня. И дело уже совсем не в твоей бывшей жене, а в принципе. Ты не будешь сходиться с Ритой. Ты бросишь ее, заберешь деньги и женишься на достойной девушке. Она родит тебе достойных наследников. И либо ты делаешь так, как говорим тебе мы, либо мы не можем тебе доверять, а значит…

— Я понял, — перебиваю их.

Киваю и ухожу.

Направляюсь прямиком в отдел кадров — писать заявление по собственному.

Потому что меня задолбал весь этот цирк с конями.

Арнак

Мне требуется неделя, чтобы хоть как-то прийти в себя и наладить дела.

Я все в жизни поменял.

Работу, жилье, даже гардероб…

Хожу по коридору новой квартиры, а в голову до сих пор торпедами врезаются родительские наказы:

«Отмени банковский платеж!»

«Верни деньги!»

«Слушайся нас, а то наследства лишим…»

«Женись на достойной девушке…»

Я, по их мнению, кто? Кукла-перчатка? Та, которая тряпичная: на руку напялил и делай с ней, что хочешь. Хочешь — играй, хочешь — грязь ею вытирай.

Именно так я себя и чувствую, будто меня использовали, чтобы прибирать за близкими.

Нет, ну логично, в принципе. Вазгену отец фирму передать не может, потому что тот ее проиграет. Ашоту не может, потому что младшему эта фирма до одного места.

А Арнак — нормальный такой вариант.

Можно взвалить на него всю тяжелую работу, взять кнут и помыкать в свое удовольствие. Он, как ишак, все стерпит, всех вывезет в светлое будущее.

Сколько раз он мне говорил — фирма за тобой, твое наследство, твое будущее. Грызи камни, старайся, учись делать деньги из ничего. Должность тебе передам, будешь свою семью обеспечивать.

В понятие «своя семья», разумеется, включались братья с женами и детьми, родители, которые по факту получали девяносто процентов прибыли, которую я приносил.

Двенадцать лет я во все это верил, жрал эти басни и не давился. И слушался, и горбатился, и старался, работал до кровавых соплей. Чтобы папа хоть немного обратил на меня внимание. Чтобы похвалил, чтобы одобрил. И каковы результаты?

Сука…

Как подумаю, что потратил столько лет на фирму, из которой по факту погнали поганой метлой…

Неужели родители вправду думали, я такая амеба. Они мне — жри говно, а я им — да, да, давайте еще, ложку мне побольше.

В страшном сне не могу представить, что они во мне такого увидели, раз посчитали возможным для себя указывать мне, на ком жениться, как себя вести. Я ведь к ним всегда с уважением, всегда готовый помочь, быть полезным, внимательным.

«Верни деньги, которые отдал Рите…»

Да я вас, скотов, забыл спросить, что мне делать с моими деньгами! Даже не в фирме отца заработанными! Потому что как раз он-то мне особенно зарабатывать и не давал, я там больше на перспективу трудился.

Я вообще изначально хотел свой стартап по разработке дизайна игр. Но отец проехался по ушам, что его-де фирма — будущее, а моя идея — блажь. Наобещал с три короба, взял меня в узду, и я радостный такой пошел вперед.

Не понимаю, как можно вообще представить, чтобы я дал денег Рите, а потом потребовал обратно? Это насколько меня как человека надо не знать и не уважать?

И насколько же они ненавидят Риту!

Искренне не понимаю, чем она им так не угодила? Вот чем?

Хорошая ведь, искренняя. Всегда с любовью ко мне, с уважением к матери, несмотря на нюансы. А нюансов там было столько, что жопой жри.

Мать ведь что ни день, то выдавала перлы. То с одного бока Риту щипнет, то с другого. И салфетки она складывает не так, и спит долго, мужу завтрак не готовит. А когда я опровергал это утверждение, потому что она готовила, мать находила, к чему еще придраться.

Я все это видел, как мог ограждал Риту, минимизировал их общение. Но не мог же я запретить собственной матери появляться в доме, который они с отцом и подарили.

Хотя, как теперь понимаю, надо было.

Я вообще не должен был дом принимать в подарок.

Если мира в семье хотел.

Мира не случилось.

А что случилось — так это спущенные в унитаз годы труда в родительской фирме. Я б уже свою, может, построил!

Чтобы не сойти с ума, я решил посвятить всего себя новому проекту под названием «Дом».

Нет, я не вернулся в тот крысятник.

Наоборот, собрал все свои сбережения, все, что осталось, и купил квартиру.

Обалденная трешка в элитной многоэтажке на берегу реки Кубань. С прекрасным видом, охрененной планировкой, новой элитной сантехникой.

Место, где мы с Ритой будем жить, когда она ко мне вернется.

Она же вернется, да?

Хоть когда-то…

Оттает? Простит меня? Она же любит меня! Да?

Теперь я самозабвенно обставляю новое жилище и представляю, как мы здесь будем жить.

Кровать с ортопедическим матрацем, пышными подушками и мягким одеялом. Здесь я буду ее регулярно любить, засыпать с ней в обнимку и вообще существовать…

А в гостиной, на том синем диване, мы будем смотреть фильмы, есть попкорн, наслаждаться жизнью.

На кухне она станет готовить мне ужин на той классной новомодной плите, что я прикупил. К слову, она не греющаяся — в том плане, что поверхность при готовке не нагревается, и ее очень легко мыть.

И таких ништяков в квартире — навалом. Мест, где нам с Ритой будет хорошо, комфортно.

Теперь задача со звездочкой: как-то перевезти Риту сюда. Или хотя бы в гости зазвать — черт с ним, я не гордый, согласен и на это.

Но ведь не придет!

Сколько бы ни приглашал, не придет.

Потому что не знает, как тут классно, и как сильно я по ней скучаю.

Ей же не может быть все равно, в самом-то деле. Нельзя любить человека три года, а потом бац — и разлюбить по щелчку пальца. Ведь нельзя же, нет?

Но иногда мне кажется, что так и есть — разлюбила. Она ж даже не слушает меня, не воспринимает. У нас нет никакого нормального общения.

Решаю сделать для Риты видеозапись, чтобы показать, как для нее расстарался.

Однако когда включаю запись, совсем не квартиру хвалю.

Смотрю в экран и говорю:

— Рита, девочка моя, я так безумно по тебе скучаю…

Маргарита

— Пожалуйста, я очень тебя прошу, просмотри видео до конца, — звучит голосом Арнака мой телефон.

Я сижу на краю ванной в свежеотремонтированной, облицованной кафелем комнате и смотрю видео, присланное Арнаком.

Смотрю и недоумеваю: с чего он решил, будто я бы его сразу выключила?

Арнак на видео какой-то другой, необычный. Явно нервничает.

Похудел, что ли? Еще больше, чем раньше. У него темные круги под глазами, будто не давно спал.

Вглядываюсь в его лицо, такое родное. До сих пор.

Пялюсь в экран телефона и слушаю, слушаю…

— Рит, я сейчас на видео скажу то, что надо было лично сказать. Но ты отказываешься со мной встречаться, так что… Рит, прости меня!

На этом моменте я зависаю, даже останавливаю видео, потому что этот его тон… Он такой берущий за душу, полный горечи. Будто Арнаку больно сейчас. Прямо как мне в момент, когда он меня бросил.

Сглатываю не пойми откуда взявшийся ком, снова нажимаю на воспроизведение.

Арнак говорит дальше:

— Прости, что отнесся к тебе, как к свиноматке, по-другому и не скажешь…

Он меня этой свиноматкой будто наотмашь бьет. Ведь все так и есть!

— Рита, я помню тот момент, когда ты пришла ко мне на работу после той моей скотской записки. Ты говорила, мол, лечиться будешь, проверяться… Рит, я себя тогда таким скотом почувствовал, ты представить себе не можешь. Мне не уходить от тебя хотелось! Мне хотелось обнять тебя и весь вечер успокаивать, вину заглаживать. Извиняться… Просто обнять, прижать к себе. Чтобы ты тут была, как можно ближе к сердцу!

В этот момент Арнак стучит себя ладонью по левой стороне груди.

— А отчего же не обнял! — кричу я на видео, как последняя дурочка.

Будто Арнак с видео может меня услышать.

Ведь именно объятие и было мне нужно. Его тепло.

Я ведь помню тот момент, когда после его записки явилась к нему на работу, собрав всю волю в кулак. Один бог знает, чего мне стоил тот поход и как тяжело было видеть его равнодушие.

Этим своим признанием он мне душу разрывает в клочки.

— Ритуль, солнышко мое, если ты меня простишь, я горы для тебя сверну! Я неправильно в прошлый раз сказал, что якобы смиряюсь с чем-то, желая восстановить наш брак. Ты такая, какая есть, богом мне данная. И я люблю в тебе все, твою красоту, ум. Люблю твое тело таким, какое оно есть. А нюансы по здоровью и зачатию…

Замираю на этом моменте, даже забываю, что надо дышать.

— Рита, мы все решим, — обещает Арнак. — Сейчас медицина творит чудеса. Я денег оставил на поездку в Москву. Если ты возьмешь отпуск, поедем сразу. По всем врачам тебя проведу, вылечим то, что нужно вылечить. А потом возьмем на руки сына или дочку.

Сына или дочку… Ух!

— Малышка, я так хочу от тебя ребенка! Я так хочу, чтобы мы были вместе, навсегда… А даже если не получится, мы ЭКО попробуем, или вот еще суррогатное материнство. Что-то да сработает, Рит!

Арнак смотрит на меня с экрана телефона с такой мольбой, что пробирает до мурашек.

— А даже если не получится, если ничего из этого не сработает… — Он делает паузу, а потом смотрит прямо в камеру. — Значит, на то есть высшая причина. Тогда усыновим или проживем без детей. Главное, чтобы мы были вместе, Рит. Остальное решим! Я прожил без тебя два месяца, а кажется — годы. Больше так не хочу! А ты? Я нужен тебе еще? Хоть немного любишь? Хочешь попытаться восстановить семью, родить детей со мной?

Вот и финалочка.

Слушаю его, слушаю, а взгляд сам собой падает на тест для определения беременности, который я сделала до того как получила видео.

Он положительный, к слову. Там четкие две полоски.

Артур Арамович Меликян

Я захожу в гостиную собственного дома, оглядываю комнату, нет ли кого, кроме жены.

Гостиная у меня всем на зависть, к слову.

Мраморные колонны, хрустальная люстра, массивная мебель из красного дерева — все как положено человеку моего статуса.

Жена, в отличие от гостиной, никому не на зависть. И совсем мне не ровня.

Увидев, что Мариам одна, и нас никто не услышит, наконец прекращаю держать на лице маску невозмутимости.

Как же это утомляет день за днем, день за днем… Постоянное напряжение, непрекращающийся контроль — над бизнесом, над семьей, над всем.

Мариам даже не замечает моего прихода, слишком увлеченная каким-то низкопробным сериалом. На огромном экране телевизора намакияженная актриса-дура рыдает в подушку, а напротив нее стоит самодовольный хлыщ с букетом.

«Я все для тебя сделаю, только вернись», — доносится слащавый голос, и моя жена прижимает руки к груди, затаив дыхание.

Тошнотворно.

И картина на экране, и картина в реальности.

Жена утопает в итальянском кожаном диване, обивка которого стоит как подержанная иномарка. Она пожирает глазами дешевый фильм с дешевыми эмоциями, тогда как все вокруг нее кричит о достатке, который она не заслужила. За который она не работала.

У меня весь день жопа в мыле, поскольку теперь приходится работать за двоих — за себя и за сына, а она тут сериалами балуется.

Бесполезная никчемная баба.

Подхожу к ней с пренебрежением на лице. Каждый шаг по мраморному полу отдается внутри моей головы, усиливая раздражение.

— Встала, — говорю хорошо поставленным командирским голосом.

В этом голосе вся моя власть, весь мой контроль. Голос, который не терпит возражений.

Мариам вздрагивает, будто ее ударили, и торопливо нажимает на пульт. Экран гаснет, но уже поздно, я видел, чем она занята.

— Сидишь тут, сериалы смотришь, — скрежещу зубами. — А наш сын с этой выдрой вовсю мирится… Цветы ей шлет охапками, драгоценности!

Чувствую, как внутри все закипает.

Мариам хлопает ресницами, виновато на меня смотрит:

— Прости, Артур, я только на минутку включила телевизор и…

— Сколько раз я тебе говорил не смотреть эту дрянь? — перебиваю ее, чувствуя, как пульсирует вена на виске. — Эти сериалы для необразованных домохозяек. Они делают тебя еще глупее, чем ты есть. Я запретил тебе засорять свою голову еще больше!

Вижу, как она съеживается от моих слов. При ее-то телесах это еще та задача.

И правильно съеживается.

Пусть знает свое место. Тридцать пять лет брака, а она все так же не понимает, что от нее требуется.

— Я знаю, ты прав, — шепчет она, опуская взгляд. — Больше не буду.

Но я ничуть не смягчаюсь.

— Твоя задача не толстую жопу на диване полировать, а отвадить сына от невестки! — продолжаю наступление. Каждое слово будто удар хлыста. — Я дал тебе одно маленькое задание — избавиться от нее. А ты даже этого не можешь сделать, тварь!

Темная сущность внутри меня наслаждается ее унижением.

Кровь стучит в висках.

Эта женщина никогда не была достойна меня, но родила сыновей — единственное, что от нее требовалось.

Однако годный вышел только один, и того вот-вот просрем.

Мариам смотрит в пол, изображает покорность, хотя я понимаю, хочет высказаться. Вижу, как дрожат ее пальцы, как она нервно прикусывает пухлую нижнюю губу.

Внутри меня растет презрение — даже открыто противостоять не может.

Кишка тонка!

Но она все же открывает свой мерзкий рот, спрашивает:

— Неужели Арнак до сих пор не попросился обратно на работу? Неужели так и не пришел? От меня трубки не берет…

— Не попросился! — чеканю строго. — И не пришел. Прощения не попросил. А во всем виновата ты!

Ощущаю, как горячее, болезненное чувство разливается внутри.

Мой сын, моя кровь, мой наследник — предпочел какую-то девку из ниоткуда собственному отцу. А эта бесхребетная бройлерная курица даже не смогла вбить ему в голову, где его место.

— Может быть, если… — мямлит Мариам и затыкается.

Как же меня бесит эта ее треклятая особенность. Начала говорить, так имей смелость закончить. А не имеешь смелости, так молчи, сопи в две дырки и веди себя кротко, как подобает женщине.

— Ну? Продолжай? — Я делаю над собой усилие, чтобы изобразить заинтересованность во взгляде. Голос звучит обманчиво мягко.

Мариам ведется, она всегда ведется.

— Может быть… — Она робко вскидывает на меня взгляд, в ее черных глазах мелькает что-то, похожее на надежду. — Если бы мы дали ей родить, если бы оставили их в покое, Арнак и не ушел бы с работы. И тебе бы не приходилось так тяжко…

Я чувствую, как холодную ярость сменяет горячий гнев.

И это женщина, которую я держал рядом столько лет, которой дал все, смеет перечить мне? Смеет предлагать опозорить фамилию Меликян?

Я щурю глаза и цежу сквозь зубы:

— Кому дать от Арнака родить? Плебейке какой-то? Парикмахерше? Тебе нужны внуки от парикмахерши? — Каждое слово пропитано ядом. — Или сыночка жалко стало? Скажи, тварь…

Стискиваю кулаки и плотно сжимаю челюсти.

В эту секунду я ненавижу все — свою слабую жену, непокорного сына, эту выскочку-невестку. Весь мир, который не желает подчиняться моей воле. Но я не привык проигрывать.

Никогда.

И сейчас не начну.

Вижу, как страх расползается по лицу Мариам. Это удовлетворяет меня — всегда удовлетворяло.

Власть над женой, над всеми.

Это то, что я строил годами. То, что делает меня тем, кто я есть.

— Я из Арнака человека сделал! Я из вас всех людей сделал. Я! — произношу, чувствуя, как каждое слово наполняет меня силой. — Ты не смеешь мне перечить. Сделаешь все, как я сказал. Хоть наизнанку вывернись, а чтобы этой выдры рядом с Арнаком не было…

— П-п-поняла, — кивает жена.

Вижу, как у нее появляется на лбу испарина: бисеринки пота выступают над бровями.

Мне нравится видеть, как она боится.

Страх — это то, что держит мир в порядке.

Прочувствовала тон…

Еще бы не прочувствовала. Тридцать пять лет я отшлифовывал этот инструмент — ее покорность. Начиная с ее восемнадцатилетия. Сначала было сложнее, разумеется. Она плакала, пыталась возражать, даже угрожала уйти.

Смешно вспомнить, ей-богу.

Достаточно было один раз показать, что бывает с непослушными женами.

Один раз, чтобы она поняла — решения здесь принимаю только я. А потом еще последовало множество маленьких уроков.

Не бью так, чтобы оставались следы, — зачем?

Есть более изящные способы подчинения.

— Но все-таки чем же тебе так насолила наша невестка? — неожиданно спрашивает она, и я слышу в ее голосе то, что мне не нравится.

Намек на самостоятельность мысли.

— Чем не угодила? — продолжает Мариам. — За что ты ее так ненавидишь?

Чувствую, как внутри поднимается раздражение. Она снова смеет задавать вопросы? После стольких лет?

Но я сдерживаюсь. Сейчас не время.

Делаю глубокий вдох.

Ага, так я ей и сказал. Так и выложил свои настоящие мотивы.

Снова надеваю на лицо маску безразличия, отвечаю:

— Ха, о какой ненависти ты говоришь? Кто такая эта Рита, чтобы я ее ненавидел? Она что-то из себя представляет, чтобы я питал к ней какие-либо чувства?

Сам себе не верю, пока произношу эти слова. Ненавижу ли я эту девчонку? Да, ненавижу.

За то, что смотрит прямо в глаза.

За то, что не боится.

За то, что видит насквозь.

За то, что отнимает у меня сына.

За то, что…

Да, есть и другая причина, самая важная. Но о ней вспоминать не хочу.

— Но мне казалось… — отвечает испуганно Мариам.

Ее неуверенность подливает масла в огонь моего гнева. Я снова чувствую пульсацию вены на виске. Аж перед глазами темнеет.

— Что могло тебе показаться? — шиплю я, приближаясь к ней. — Ты что, не видишь, дура, что эта Рита его против нас настраивает? Если он останется с ней, мы никогда не получим ту самую опору и послушного сына, на которого могли бы опереться в старости. Неужели не понимаешь?

Слова летят из меня, как пули. Каждое точно в цель.

Я вижу, как она съеживается с каждым моим словом. Как пытается стать меньше, незаметнее.

— Ты хоть понимаешь, что я все ради нас делаю? Ради семьи? — продолжаю. — Я всю жизнь положил на то, чтобы создать империю. И теперь какая-то девчонка разрушит все? Ты этого хочешь? Чтобы все, что я построил, рассыпалось?

Она отступает назад, но я следую за ней. Мне нравится этот танец — она отступает, я наступаю. Как всегда. Как должно быть.

— Ты… ты прав, — шепчет она, но мне этого уже недостаточно.

Я чувствую, как рука сама тянется к Мариам.

Беру пальцами за затылок — по линии роста волос, чтобы было не видно синяков, с силой сжимаю и пихаю на пол.

Она падает тяжело, неуклюже.

Раньше была изящнее. Раньше все было иначе.

Очень хочу хорошенько ее пнуть, буквально сдерживаюсь из последних сил. Представляю, как мой ботинок врезается в ее бок. Как она скулит от боли. Это успокаивает меня. Иногда достаточно просто представить.

Мариам группируется, угадывая мое желание. Хоть я давно запретил ей пытаться себя защищать. Она лежит, свернувшись в комок, и я вижу, как дрожат ее плечи. Не от рыданий — от страха. Она боится меня. Как и должно быть.

Однако в этот момент мы оба слышим в коридоре шаги.

Что-то внутри меня замирает. Кто-то идет сюда. Кто-то может увидеть. А я не могу этого допустить. Не потому, что боюсь, — кто может что-то сделать мне, Артуру Меликяну? Но это… неудобно. Это не вписывается в образ, который я создавал годами.

Мариам выдыхает с облегчением, я же, наоборот, злюсь и прячу эту злость под маской. Мое лицо меняется мгновенно, как-никак годы практики.

Теперь я снова любящий муж, заботливый отец семейства. Маска, которую все считают моим настоящим лицом.

Тут же бросаюсь к ней.

— Ах, Мариам, ты упала, милая? Как же ты так неосторожно… — голос мой источает заботу и беспокойство. — Не ударилась, счастье мое? Ты такая неловкая…

С трудом поднимаю эту тушу. Она стала тяжелее за эти годы. Раньше была стройнее, красивее. Раньше на нее смотрели другие мужчины. Теперь никто не смотрит. Так и должно быть.

Я улыбаюсь, но внутри меня кипит ярость.

Кто-то прервал меня. Кто-то помешал. Этот кто-то еще пожалеет об этом. И Мариам пожалеет — позже, когда мы останемся одни. И Рита пожалеет, что встала на моем пути.

Потому что никто не смеет противостоять Артуру Меликяну.

Никто.

Маргарита

Я смотрю то на тест с двумя полосками, то на экран мобильного, где застыло без движения лицо Арнака на видео.

Ерзаю попой по краю ванной, на котором сижу.

Чувствую, как слезы щиплют глаза.

Это не горе, нет. Это какая-то щенячья нежность, радость.

Я ведь так этого хотела — чтобы ребеночек от Арнака и Арнак рядом…

А тут все вместе в один день! И тест, и такое трогательное видео.

Сложно поверить, что все это правда.

В голове проносятся картинки, которые я столько раз прокручивала в своих мечтах: вот мы втроем на пикнике, Арнак держит на руках нашего малыша, смеется так, что глаза превращаются в щелочки. Вот мы украшаем нашу первую общую елку, а маленькие пухлые ручки тянутся к блестящим шарам. Вот Арнак учит нашего подросшего карапуза кататься на велосипеде, поддерживая за спинку сиденья и выкрикивая что-то ободряющее. Такие простые, но в то же время невыносимо желанные моменты.

Весь этот месяц после развода я словно раненый зверек мучилась, зализывала себе эту рану. Но она слишком глубокая, зараза. Так просто не вылечишь. Только у Арнака получится.

Мне так хочется ему верить…

Меня так безумно к нему тянет в эту минуту. Кладу ладонь на живот, будто пытаюсь осознать, что там действительно зародилась жизнь. Наконец-то!

Вздрагиваю, когда телефон пиликает новым сообщением от Арнака: «Посмотрела видео? Почему молчишь?»

А я от шока молчу!

Пальцы дрожат, когда набираю ответ: «Посмотрела».

Он снова пишет: «Тогда открой дверь, тебя там курьер ждет. Подарок для тебя».

О боже, еще один. Арнак совсем с ума сошел. Сердце колотится как сумасшедшее, пока я пытаюсь привести себя в порядок.

Смотрю в зеркало — заплаканные глаза, растрепанные волосы.

Ну и видок у будущей мамочки.

Иду в прихожую, открываю входную дверь, а там и правда курьер.

Молодой парень с бейджиком и равнодушным лицом человека, который развозит чужое счастье по городу.

Он вручает мне коробку.

Благодарю его и закрываю дверь.

Мои руки немеют, пока я пытаюсь справиться с упаковкой. Внутри нахожу фотографии обалденной квартиры и… ключи! Тяжелые, прохладные, они ложатся в ладонь как что-то невероятно значимое.

Также есть записка, сделанная на блокнотном листе знакомым размашистым почерком: «Это от нашего нового дома, я купил для нас квартиру».

И адрес…

Прислоняюсь к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. Слишком много всего сразу. Беременность. Арнак с его признаниями. Теперь еще и квартира.

Я разглядываю фотографии — просторная гостиная, большие окна, современная кухня. На одном из снимков вижу маленькую комнату, залитую солнечным светом. Детская? Он уже планировал детскую?

Как это на него похоже.

Мне, как последней наивной глупышке, хочется сорваться туда сразу, но… Что-то останавливает. Слишком много боли было, слишком много разочарований.

К тому же есть еще один важный аспект, который останавливает меня от романтического порыва тут же сорваться к Арнаку.

Что если я сейчас выложу ему все про беременность, а потом выяснится, что это просто был бракованный тест? Или еще что. Не мешает сначала все досконально проверить, а потом уж…

Я должна знать, все ли в порядке с будущим малышом, прежде чем радовать его отца.

Поэтому пишу ему: «Можно я подумаю пару дней?»

Маргарита

Арнак согласился дать мне два дня на подумать.

Я опасалась, что будет мне звонить, писать, напрашиваться в гости. Но нет.

Он растворился на это время под девизом «Даю тебе пространство».

Впрочем, двух дней мне не понадобилось.

Я все сделала за один — пошла, сдала анализ крови на ХГЧ, убедилась в том, что я совершенно точно беременна.

Потом был поход к врачу, УЗИ.

Лежу на кушетке перед монитором, вглядываюсь в размытые серые пятна, пока врач водит датчиком по моему животу. Смазка холодит кожу, а сердце колотится так, что, кажется, его стук должен отражаться на экране.

— Вот здесь, видите? — улыбается доктор, показывая на крошечную точку. — Пять недель. Все в порядке.

По щекам текут слезы, и я даже не пытаюсь их сдержать. Внутри меня наш малыш. Крошечное чудо размером с рисовое зернышко.

В общем, к концу моего крестового похода в женскую консультацию у меня на руках анализы крови, УЗИ и справка от врача о беременности.

Чем не повод пуститься в пляс?

Вот только одна я пускаться в пляс не хочу.

И жить больше одна не хочу.

Четкое осознание этого пришло ко мне, стоило получить какое-то материальное доказательство моей беременности. Результаты УЗИ вполне подошли.

Точнее, не так: я не одна больше жить не хочу, я не хочу больше жить без Арнака.

Хочу обратно к своему мужу! А то, что он бывший, ну это прилагательное мы уберем.

Я не звоню ему, нет.

Попросту собираю вещи на первое время, складываю их в чемодан, вызываю такси и…

Решаю к нему нагрянуть как снег на голову.

Он же дал ключ! Так что сам виноват, устрою сюрприз.

Перебираю в руках холодный металл ключа, прижимаю его к губам. Представляю, как отопру дверь нашего нового дома. Нашего с Арнаком и малышом убежища.

Арнак сейчас наверняка на работе, может оно и к лучшему. Осмотрюсь в новом жилище, приготовлю ужин и буду его ждать…

Для того самого разговора, о котором мы оба мечтали так долго.

Буду рассказывать мужу, что беременна.

Мысленно репетирую свои слова, представляю выражение его лица. Наверняка он сначала застынет, не веря своим ушам, а потом подхватит меня на руки и закружит по комнате, как в дурацких романтических фильмах. Вот только мне будет не дурацки, а самым настоящим образом обалденно.

Все будет, как я мечтала, — с уткой, фаршированной апельсинами, безалкогольным глинтвейном, домашним яблочным пирогом.

А под конец я подам Арнаку тарелочку с той самой справкой.

И буду наслаждаться его реакцией.

У меня слезы выступают на глазах, когда думаю об этом…

Вот только стоит мне выйти с чемоданом из квартиры, как все идет наперекосяк.

Первое — у чемодана отламывается ручка.

Чувствую, как что-то хрустнуло, и пластиковая ручка остается в моей дрожащей ладони. Смотрю на нее в недоумении.

Жил-жил себе чемодан, и тут бах — ручку как будто подпилили.

Я как, последняя идиотка, тащу его непонятно как вниз, ведь машина уже приехала.

Пыхтя, обхватываю эту громадину обеими руками, пытаюсь не поцарапать стены в подъезде. Пот стекает между лопаток, челка прилипла ко лбу, а я все пытаюсь удержать равновесие на каблуках, которые надела ради встречи с Арнаком.

А такси на улице нет!

Пыхтя от тяжести, я кое-как достаю телефон.

Смотрю на экран в полном отчаянии.

Водитель отменил заказ.

Да что ж такое!

Пальцы дрожат, когда пытаюсь заказать новую машину. Ловлю свое отражение в витрине ближайшего магазина — растрепанная, с размазанной тушью, с нелепым чемоданом без ручки. Вот так невеста, вот так будущая мама. Ну уж какая есть.

Приходится ждать еще двадцать минут. Двадцать бесконечных минут под моросящим дождем, который, конечно же, начался именно сейчас.

Моя прическа окончательно превращается в мокрую паклю, а новые туфли — в хлюпающие лодочки.

Когда такси наконец приезжает, водитель недовольно косится на мой покалеченный чемодан, убирает его в багажник.

— Сильно не гоните, — говорю я, когда меня вдруг начинает подташнивать.

Каждая остановка на светофоре кажется вечностью, каждый поворот — испытанием для моего внезапно ухудшившегося самочувствия.

Когда мы наконец подъезжаем к дому Арнака, консьерж смотрит на меня, как на бездомную, которая случайно забрела в элитный дом.

— Извините, но я не могу вас пропустить, — говорит он, оглядывая меня с головы до ног.

— У меня есть ключ! — Я трясу перед его носом связкой. — Я жена хозяина квартиры!

— Насколько мне известно, Арнак Артурович не женат, — отвечает этот мерзкий человечек с такой снисходительной улыбкой, что мне хочется врезать ему чемоданом по голове.

Дрожащими пальцами достаю телефон, пишу Арнаку: «Милый, ты сейчас где?»

Жду ответа, прикусив губу до боли. Наконец телефон вибрирует: «Занят. Перезвоню позже».

Слезы обиды жгут глаза. Занят он! Пять минут не может найти, чтобы помочь мне попасть в ЕГО квартиру с ЕГО ключами!

— Мне нужно в туалет, — выпаливаю я консьержу, используя последний козырь. — Я беременна!

Это срабатывает. Видимо, страх перед тем, что я могу устроить в его идеальном холле, пересиливает инструкции.

И вот когда я взмыленная все же попадаю в квартиру Арнака, вдруг обнаруживаю в прихожей белые лодочки на шпильке.

Замираю, не веря своим глазам. Изящные, дорогие, с красной подошвой. Понятное дело, не мои.

Сердце проваливается куда-то вниз, к самому животу.

Бросаю чемодан, с гулко бьющимся сердцем прохожу в квартиру. Ноги ватные, каждый шаг дается с трудом, словно иду по вязкому песку к неизбежному.

Вздрагиваю, оглядывая каждую комнату. А там есть на что посмотреть! Мужской пиджак на диване, женский лифчик на кресле. Красное платье, небрежно сброшенное на пол. Здесь явно резвились.

Наконец в спальне нахожу спящую девушку с длинными черными волосами, восточную красавицу. Ее смачные засосы на плече и шее видно, наверное, с луны.

Без труда узнаю в ней ту самую Егине, которую Арнак якобы почти не знает…

Маргарита

Я лежу в родильном кресле и, кажется, забываю о том, что жива.

Живым людям не бывает так больно, верно?

Стены родильной палаты кажутся мне тюремными, яркий свет бьет в глаза. Где-то в коридоре слышны торопливые шаги медсестер, приглушенные крики других рожениц. Запах антисептика смешивается с чем-то сладковато-металлическим. Кровью? Потом? Моим собственным страхом?

Я вся мокрая от пота, больничная ночнушка пропитана им насквозь и липнет к телу, как вторая кожа.

Тужусь уже целую вечность.

Четыре часа?

Пять?

Ребенок не выходит.

Моя дочка словно цепляется за меня изнутри, не желая вылезать наружу.

Каждая схватка накатывает как волна цунами, поднимается где-то в глубине спины, проходит через весь живот и разбивается о мое сознание болью такой силы, что я готова выть по-волчьи.

И я вою — не стесняюсь, не сдерживаюсь.

Кому какое дело до моего достоинства, когда внутри меня происходит что-то неправильное?

С трудом вслушиваюсь в сбивчивую речь двух докторов.

Мой врач Изабелла Гарсия — смуглая, красивая женщина с добрыми карими глазами, которая первые месяцы терпеливо объясняла мне все на смеси испанского и английского. И подоспевший ей на помощь коллега — пожилой мужчина с седой бородкой.

Они говорят быстро, нервно, на чистом испанском, и хоть за восемь месяцев жизни в этой стране я его порядком выучила, все равно понимаю лишь обрывки фраз:

— Задержка второго периода. Уже больше двух часов потуг…

— ЧСС плода сто пятьдесят пять на сто шестьдесят, периодические децелерации.

— Открытие полное, но продвижения нет…

Слова страшные, мне непонятные и ничего хорошего не предвещающие.

Изабелла хмурится, ее обычно спокойное лицо напряжено. Она что-то быстро записывает в карту, и я слышу, как скрипит шариковая ручка по бумаге — этот звук почему-то пугает меня больше всего остального.

— А-а-а-х! — не выдерживаю разрывающей меня боли, кричу так, что в горле першит.

Мой крик заставляет их на секунду замолчать и обернуться ко мне. Я вижу в их глазах что-то похожее на жалость, и это окончательно меня добивает.

— Cariño, ¿el padre del bebé está aquí? — спрашивает Изабелла, переходя на более простой испанский. — ¡Puede ser muy necesario!

Но потом, видя мое растерянное лицо, повторяет на ломаном русском с сильным акцентом:

— Милая, отец ребенка здесь? Он может очень понадобиться!

Думает, что я в разгар родов забыла испанский? Что ж, почти не ошибается — в голове каша, и родной язык кажется более понятным.

— У моего ребенка нет отца, — качаю головой и чувствую, как глаза щиплет от слез.

Я ведь ему ничего не сказала тогда, в тот проклятый день.

Сбежала из его квартиры, увидев Егине в его постели, собрала чемодан и укатила в Испанию к маме, увозя свою тайну в животе.

Мама встретила меня в аэропорту Эль-Прат с заплаканными глазами и крепкими объятиями. Она не задавала лишних вопросов, просто привезла меня в дом Гильермо, налила горячего шоколада с корицей — как в детстве — и сказала: «Рита, твой дом здесь».

Восемь месяцев я жила у мамы и Гильермо в маленьком городке неподалеку от Барселоны. Изучала испанский, помогала в ресторане отчима, гладила растущий живот и старалась забыть об Арнаке.

Мама водила меня к Изабелле, покупала крошечные распашонки на блошином рынке, учила готовить настоящую паэлью и рассказывала сказки на испанском моему животу.

«Para que la niña aprenda el idioma», — смеялась она. Чтобы девочка выучила язык.

Но в этот самый кошмарный момент жизни, когда боль выворачивает меня наизнанку, вдруг приходит мысль — может, это наказание? За то, что фактически сбежала. Увезла в своем чреве ребенка, которого он так хотел? За то, что лишила его выбора, права знать о своей дочери?

Эта мысль такая тяжелая, что я не выдерживаю. Голова кружится, перед глазами мелькают черные точки, и я…

Не знаю, сколько была в отключке, но, когда прихожу в себя, в родовой палате царит управляемый хаос. Медсестры мечутся туда-сюда, кто-то катит каталку, слышен звон медицинских инструментов. Воздух наполнен запахом спирта и адреналина — у страха тоже есть запах, оказывается.

Изабелла Гарсия сдергивает хирургическую маску с лица, кричит в коридор громким, властным голосом:

— ¡Cesárea de emergencia! ¡Primer quirófano!

Мозг переводит мне на автомате: «Экстренное кесарево! Первая операционная!»

До меня доходит весь ужас ситуации. Моя девочка в опасности. Я в опасности.

Каталка едет по коридору с грохотом, потолочные лампы мелькают над головой. Я слышу учащенное пыхтение аппарата ИВЛ где-то рядом, чей-то быстрый испанский — наверное, объясняют анестезиологу мою ситуацию.

И вот я уже распластана на операционном столе под ярчайшими лампами. Холодный металл обжигает спину через тонкую простыню. В вену втыкают иглу — больно, как укус осы — и вводят какой-то препарат. Жидкость ледяная, и я чувствую, как холод растекается по руке.

Страшно до ужаса, до потери рассудка.

Больно адски — внизу живота будто режет ножом.

Мне в глаза заглядывает анестезиолог, молодой парень с добрым лицом. Он говорит с мягким барселонским акцентом, ведет обратный отсчет:

— Diez, nueve, ocho, siete…

Десять, девять, восемь, семь…

Сознание плывет, но я успеваю прошептать — сначала про себя, потом вслух:

— Боже, спаси мою дочку!

Боже, спаси меня…

Боже, если ты дашь Милене родиться и выжить, я все скажу Арнаку…

Слова вылетают из меня — как молитва, как клятва, как последняя надежда.

И мир погружается в теплую, обволакивающую темноту.

Маргарита

— Милена, Миленка, доченька…

Я замираю над прозрачной пластиковой кроваткой на колесиках, где сладко спит моя новорожденная дочка.

Я ее так люблю, что сложно дышать.

Сердце сжимается от острого приступа нежности.

Красненькая девчонка со слегка опухшим личиком, завернутая в белую больничную пеленку с голубыми полосками по краям. Она такая… Родная.

Боже, какая она мне родная!

Бесподобная девочка.

Щечки пухленькие, розовые губки чуть приоткрыты. Милена дышит так тихо, что я наклоняюсь ближе, чтобы услышать этот едва уловимый свист носиком.

На голове у дочки тонкие черные волосики, цвет совсем как у Арнака. Даже спящая, она хмурит бровки точно так же, как он, когда сосредоточен.

Прошли сутки с моей операции кесарева. Признаться, чувствую себя отвратительно. Живот стянуло швами — аккуратные скобки, которые медсестра Кармен показывала мне утром, приговаривая: «Muy bien, muy bien».

У меня болит все, несмотря на лошадиную дозу обезболивающего, которое вкололи в ягодицу. Каждое движение — пытка, каждый поворот отдается ноющей болью в животе.

Но все горести отходят на второй план, стоит мне бросить взгляд на Милену.

Не верится, что ее достали из меня всего сутки назад. Не верится, что весь этот кошмар с экстренной операцией остался позади. Что все наконец закончилось. Что все успешно закончилось!

Пятьдесят один сантиметр, три килограмма тридцать пять граммов.

Эти цифры я выучила наизусть, повторяю их, как мантру.

Здоровенькая, несмотря на весь тот ужас, что нам обеим пришлось пережить в день родов. Все анализы хорошие, все рефлексы в норме — доктор Гарсия проверяла лично, улыбалась и хвалила девочку.

Красивая до невозможности…

Я осторожно протягиваю руку и касаюсь ее щечки кончиком пальца. Кожа такая нежная, теплая, с едва заметным пушком. Милена вздрагивает во сне, морщит носик, и мое сердце делает кульбит.

— Малышка моя, — шепчу я, стараясь не разрыдаться. — Как же я тебя люблю…

В палате пахнет детской присыпкой, антисептиком и чем-то еще — тем особенным запахом новорожденного, сладковатым и теплым.

Моя малышка, мой мир.

Достаю телефон дрожащими пальцами, открываю на нем фото Арнака — то самое, где он смеется, запрокинув голову. Я сделала его тайком, за обедом в кафе рядом с его офисом, больше года назад. Лицо крупным планом, темные глаза сияют, белые зубы, родинка над левой бровью. Кладу телефон рядом с Миленкой и сравниваю.

— Копия папочки, — говорю вслух, и голос дрожит.

Та же форма носа, густые ресницы, упрямый подбородок. Даже спит она, склонив головку набок, точь-в-точь как он.

Думала ли я о бывшем муже последние восемь месяцев?

Пф-ф-ф, каждый день!

Хотела ли я ему сказать про беременность?

Каждый день колебалась. Даже за телефон хваталась. Вот только когда просматривала его контакт, чтобы снять с блока, в голове тут же всплывала та картина…

Не Егине в его постели — хотя и это тоже.

А записка. Тот самый клочок бумаги, что разделил мою жизнь на до и после.

«Прости, малыш, но нам лучше развестись».

До я доверяла всем и вся. После — только маме.

Но сейчас, глядя на спящую Миленку, я понимаю: это, наверное, жуткий эгоизм с моей стороны — лишать ее отца. Она ведь спросит, кто ее папа, когда подрастет. И когда-то мне придется рассказать. Придется объяснить, почему его нет рядом, почему мы живем в Испании, а он в России.

Лучше раньше, чем позже. Лучше честно, чем через много лет, со слезами и упреками.

В коридоре слышны шаги медсестры — наверное, Марта идет делать обход. Она каждые три часа заглядывает, проверяет мою температуру, учит прикладывать малышку к груди. Добрая женщина лет пятидесяти, она всегда улыбается и с мягким каталанским акцентом называет Милену princesita — принцесска.

Беру телефон, осторожно поднимаю его над кроваткой. Милена спит так мирно, длинные ресницы отбрасывают тени на щечки. Делаю несколько снимков — крупный план личика, общий план в кроватке.

Выбираю лучший — тот, где видно, как она улыбается во сне.

Прикусываю губу чуть ли не до крови, чтобы справиться с волнением.

И, не давая себе шанса передумать, отправляю снимок Арнаку.

Сообщение помечается как доставленное почти сразу.

Однако Арнак не спешит смотреть сообщение…

Чем же так занят?

Арнак

Я стою у зеркала в спальне, десятый раз перевязываю гребаный галстук.

Черт побери, неужели это так сложно — завязать кусок шелка? Руки дрожат, как у алкаша в завязке. Темно-синий галстук с мелким узором никак не хочет лежать ровно — то криво, то слишком длинный, то петля получается несуразной.

Выдыхаю через нос, стараясь успокоиться.

Смотрю на себя в зеркало — дорогой костюм цвета мокрого асфальта сидит идеально. Портной работал над ним две недели, подгонял каждый сантиметр. Белоснежная рубашка накрахмалена до скрипа, я даже достал для особого случая запонки.

Словом, жених что надо. Будто сошел с обложки мужского журнала.

Вот только почему тогда в желудке кувыркается какой-то комок тревоги? Почему ладони влажные, а в горле пересохло? Со вчерашнего дня это проклятущее чувство.

Я женюсь.

Сегодня.

Ровно через полтора часа буду стоять у загса с Егине Абелян.

Обо всем договорено, все подготовлено, будущее распланировано.

А мне отчего-то совсем не по себе.

Вспоминаю, как это было у меня в прошлый раз… В день моей первой свадьбы — на Рите.

Никаких волнений, никаких сомнений.

Я проснулся в то утро с одной мыслью — поскорее добраться до загса, чтобы Рита навсегда стала моей. Она стояла рядом в простом белом платье из массмаркета, которое на ней смотрелось дороже любой брендовой вещи, и светилась изнутри. Улыбалась так, что хотелось зажмуриться от этого сияния.

Господи, как же я был счастлив тогда!

Тайная свадьба, где были только мы с ней, но до чего кайфовая. Потом, конечно, было пышное торжество для родственников, друзей. Но именно тот наш день, когда мы стали мужем и женой, — он был только для нас. Особенный.

Кто же знал, что из того брака выйдет такое дерьмище. Точнее, брак-то был отличный — лучшие три года в моей жизни. Но вот его окончание…

Да, я облажался по-крупному, когда попросил Риту о разводе. Написал ту идиотскую записку, вместо того чтобы поговорить с ней как мужчина. Но ведь, если любишь человека, ты по крайней мере рассматриваешь возможность его простить, так?

А она…

Развязываю галстук в очередной раз, чертыхаюсь под нос.

Помню, как ждал от нее ответа, как придурок последний. Рита сказала, что подумает пару дней. Я ей ключи отправил, дал время и пространство — уехал в Москву, где как раз начинал новый стартап по внедрению нейросетей в дизайн игр. Вкалывал по восемнадцать часов в сутки, чтобы чем-то занять голову и не думать о плохом.

Встречи с инвесторами, презентации, бесконечные созвоны. Все для того, чтобы не сойти с ума от ожидания.

А когда вернулся с очередной встречи в отель — уставший, измотанный, но все еще полный надежды — меня ждало сообщение от Риты: «Я никогда к тебе не вернусь, подонок!»

Господи, как же это больно ударило…

Перечитывал эти слова десятки раз, не веря глазам. Такая короткая фраза, а перечеркнула всю мою жизнь.

Сколько раз я пытался ей звонить после этого, сколько писал… Но принцесса поставила меня в блок. Наглухо. Я ночевал у ее дверей, пока не понял, что она куда-то уехала. Соседи смотрели на меня, как на маньяка: взрослый мужик сидит на лестничной клетке третьи сутки подряд.

Тогда-то и дошло до меня, деревянного, что нахрен ей не упал. А гоняться за ней бесконечно — такое себе занятие. Есть же гордость, в конце концов.

Потом депрессия, бесконечные мысли о смысле бытия, антидепрессанты и километры беговых дорожек в спортзале. Пытался заглушить боль работой, спортом, новыми планами на жизнь.

А как в моей жизни появилась Егине, моя невеста, — это вообще отдельная история…

Наконец-то галстук завязался как надо. Смотрю в зеркало и вижу жениха. Успешного, состоятельного, готового к новой жизни.

Тогда почему чертово сердце колотится так, будто я иду не жениться, а на казнь?

Все-таки не удерживаюсь. Надо спускаться, ехать в загс, а я вот уделяю минуту совсем другому делу. Тому, что давно себе запретил.

Достаю планшет, любуюсь фото бывшей жены, ведь в телефоне все стер.

Последний раз перед тем, как женюсь на другой.

Я не мазохист, нет. Просто хочу сам себе доказать, что чувств не осталось. Все выгорело. Она сожгла эти чувства во мне, уничтожила.

Смотрю на экран — русоволосая голубоглазая девушка улыбается мне с фотографии. Та самая улыбка, от которой когда-то слетал с катушек. Жду, когда сердце екнет, когда внутри что-то перевернется…

Ничего.

Пусто.

Как в заброшенном доме.

Хорошо.

Значит, действительно все кончено.

Можно жить дальше.

Нажимаю «удалить». Фото исчезает.

И тут меня накрывает паника. Черт побери, как же я ее теперь увидеть смогу? Не смогу, получается! Совсем не смогу…

Мозг прошивает воспоминание, что я сделал резервную копию снимков — хранится в облаке.

Руки трясутся, пока открываю ноутбук, лихорадочно роюсь в папках, пока не нахожу ту самую папку «Прошлая жизнь». Выдыхаю с облегчением.

Идиот. Законченный идиот.

— Все, хватит, успокойся уже! — рычу сам на себя.

Ругаю себя за слабость, оставляю мысли о Рите в квартире и выхожу на улицу к лимузину.

Егине не заслужила, чтобы в день нашей свадьбы я думал о бывшей жене. Она хорошая девочка, и пусть ярких чувств между нами нет, она заслуживает уважения.

Теплый весенний день радует обилием солнца.

Хороший день для свадьбы, подходящий.

У подъезда стоит белоснежный лимузин, украшенный алыми розами. Родственники уже собрались: дядя Рубен с аккордеоном, тетя Аида с букетом цветов размером с подсолнух, братья в парадных костюмах, их жены. Все улыбаются, машут руками, кричат что-то на армянском. Кто-то уже достал дудук и наигрывает традиционную мелодию.

— Арнак джан! — орет дядя Рубен, притягивая меня к себе. — Сегодня самый счастливый день в твоей жизни!

Если бы он знал…

Садимся в лимузин, едем за невестой. Вся дорога — сплошной гвалт. Родственники поют, смеются, кто-то уже открыл бутылку шипучки. Меня снимают на телефон со всех сторон, просят улыбаться. Стараюсь выглядеть счастливым женихом.

Подъезжаем к дому Егине.

Она стоит у подъезда — настоящая принцесса в белоснежном платье с кружевными рукавами. Волосы уложены в сложную прическу, фата развевается на ветру. Выглядит шикарно, не поспоришь. Красивая, элегантная, достойная жена для успешного мужчины.

Смотрю на нее и будто проваливаюсь в прошлое полугодовой давности.

Мы столкнулись с ней случайно в кафе. Я даже не узнал бы Егине, если бы Рита когда-то не обратила мое внимание на эту девушку. Сколько драмы было тогда из-за фото, которые выкладывала жена моего брата…

А в тот день полгода назад Егине была в диком расстройстве. Сидела в кафе, куда я пришел обедать, рыдала в три ручья. Я подошел поинтересоваться, все ли в порядке, а она нагрубила мне — мол, отвалите, никого не трогаю.

Но что-то в ее взгляде меня зацепило. Такая же боль, как у меня когда-то, мелькнула в глазах, и стало по-человечески ее жаль. Сложно пройти мимо искреннего горя.

— Послушай, — сказал я тогда. — Я не лезу в чужие дела, но если хочешь поговорить…

Она хотела…

И рассказала мне жуткую историю. Оказывается, ушла от родителей, которые пытались контролировать всю ее жизнь. Где учиться, с кем дружить, за кого выходить замуж. А ей двадцать пять лет, черт возьми! Она хотела жить свою жизнь сама.

Мне очень отозвалась та ее боль. Мои родители, по сути, такие же диктаторы — до сих пор считают, что знают, как мне жить лучше.

Мы посидели, разговорились. Потом встретились еще раз, тоже случайно, поужинали. Так и пошло.

Егине — мой моральный отдых, разрядка. Она такая же одинокая, как я, пусть и окружена родственниками. Она понимает меня как никто другой, мы удивительно схоже мыслим. На этом и сошлись. И после сегодняшнего дня никто из нас не будет одинок. Никто не будет страдать от этого мерзкого чувства, когда до тебя никому нет дела. Мы станем заботиться друг о друге, подарим друг другу тепло, которого так недостает.

Я устал жить один, мне это невыносимо. Семью хочу.

Поездка в загс получается очень шумная.

Лимузин останавливается у небольшого сквера напротив загса, где счастливые молодожены вовсю фотографируются.

Егине улыбается мне широкой улыбкой, но в глазах вижу то же напряжение, что и у себя. Мы оба понимаем — это в большей степени брак по расчету. Не по любви, а по удобству.

— Ты красивая, — говорю ей, целуя руку.

— Спасибо, — отвечает она тихо.

Родственники продолжают шуметь, кто-то запускает серпантин прямо в салоне лимузина. Меня снова снимают на телефон, просят поцеловать невесту. Я послушно исполняю роль счастливого жениха.

Выходим на улицу.

Я помогаю Егине выбраться из машины, придерживаю длинный шлейф ее платья.

Краем уха слышу, как пиликает сообщением телефон.

Хлопаю себя по карману, чтобы достать мобильник, но его нет.

— Подожди, — говорю Егине. — Я, кажется, оставил телефон в лимузине.

Тут не пойми откуда выскакивает фотограф и просит попозировать у машины.

Как чертик из табакерки, выпрыгивает из-за машины мать.

— Попозируй, сынок, я найду твой телефон, — обещает она.

Маргарита

Я территориально там же, в палате роддома, сижу на кровати рядом с прозрачной люлькой, где сладко спит моя дочка.

Но душа моя больше не здесь.

Душа моя застряла в межмирье, и там ее рвут на части. На мелкие, кровоточащие кусочки.

Я открыла ящик Пандоры, и пока все оттуда не вылетит, ничего не закончится…

Началось с того, что я зашла на страничку Арнака в соцсети. Хотела проверить, может быть, он онлайн. Просто так, без задней мысли.

Ага, конечно, без задней — кого я обманываю?

Он не был онлайн, и обычно он никогда ничего о себе не постил. Его лента всегда пустая, как заброшенная комната.

А тут вдруг фото у лимузина и надпись: «Сегодня я женюсь».

Эта надпись полоснула меня скальпелем по сердцу. Резануло так, что на секунду забыла, как дышать.

Я понимала, конечно, что, скорее всего, Арнак не жил монахом последние восемь месяцев. Но все же понимать это и знать наверняка, что он женится, — разные вещи! Совершенно разные, вашу мать…

Конечно же, я ни на что не надеялась.

Конечно же, чувства к нему давно подавила, загнала глубоко внутрь, заперла на семь замков. Ведь правда же? Я же умная девочка, я же понимаю, что между нами все кончено. Восемь месяцев назад я сама сделала выбор. Я сама его этой Егине оставила.

Потому что не нужен мне такой мужик.

Но, отправив фото дочки, я вдруг поняла, что все-таки, оказалось, надеялась. Где-то в самом потаенном уголке сердца жила дурацкая, наивная надежда. Что он увидит нашу дочку и… Что? Побежит ко мне? Бросит все и примчится в роддом с букетом роз?

Идиотка. Полная идиотка.

Теперь же видно, что Арнак о нас не думал, не вспоминал. Живет своей жизнью, строит новые отношения. И правильно я сделала, что восемь месяцев назад оставила его этой чертовой Егине.

По щекам катятся слезы. Горячие, соленые, противные.

Мне так больно, что даже вздохнуть не могу. Словно кто-то сжимает грудную клетку железными тисками и не отпускает.

Будто желая продлить свои страдания, я лезу в аккаунт одной из жен брата Арнака, Нарэ. Если в семье что-то случается, она тут же выкладывает это в Сеть. Хроникер семейных событий, блин.

Тут джекпот — десяток сториз про сегодняшний день.

Арнак и Егине в главной роли, жених и невеста. Он в строгом темном костюме, она в белоснежном платье. Красивая пара. Идеальная картинка для любой соцсети.

Реву уже в голос, зажимаю себе рот ладонью, чтобы не разбудить дочку.

Что ж, раз он там женится, не буду портить свадьбу. Зачем?

Захожу в мессенджер, чтобы удалить свое сообщение. Пусть не видит этого фото, пусть не знает о дочке. Разве оно ему надо в день свадьбы? Тем более что не посмотрел даже, значит смертельно занят.

Но вдруг я вижу, что фото просмотрено — внизу снимка синие галочки. Эти проклятые синие галочки!

Мое сердце замирает. Я вся замираю, превращаюсь в статую. Жду…

Пять минут. Десять. Пятнадцать.

И ничего.

Арнак просто не ответил на мое сообщение. Увидел фото своей дочери и… промолчал. Как будто это фото кота, а не его ребенка.

Снова лезу в аккаунт Нарэ в поисках новых сториз. И они есть — вот молодые поднимаются по ступенькам загса, вот они заходят в зал бракосочетаний… Родственники машут руками, кто-то кидает лепестки роз. Праздник жизни, на котором мне с Миленой не место.

Наивная я дура, о чем только думала? Что он из-за фото дочки отменит свадьбу, что ли? Скажет: «Простите, ребята, но у меня вдруг обнаружился ребенок, свадьба отменяется»?

Глупая. Глупая до невозможности.

Малышка во сне сжимает крошечный кулачок, морщит носик. Такая маленькая, беззащитная. И только моя.

Телефон противно вибрирует в руках — кто-то из подруг пишет поздравления с рождением дочки. А я сижу и слежу за чужой свадьбой через экран, рыдаю над тем, что никогда мне не принадлежало.

И остановиться не могу.

Арнак

Этот безумный день все длится и длится.

Церемония в загсе, катание по городу, а вечером ресторан, куда мы с Егине приезжаем обессиленные. И ни минуты покоя…

Ресторан переполнен. Армянская свадьба — это святое дело, тут полгорода собирается. Тетки в блестящих платьях, дядьки в костюмах, которые им явно малы. Все орут, все веселятся, все чокаются. Музыка долбит так, что в ушах звенит.

А я сижу за главным столом и чувствую себя актером в плохом спектакле. Улыбаюсь механически, киваю, когда нужно, произношу правильные слова в правильные моменты. Внутри — пустота. Просто какая-то выжженная пустота.

Дядя Мгер встает с бокалом коньяка и начинает очередной тост:

— Арнак джан, дорогой племянник! Пусть у вас с Егине будет много детей, пусть они растут здоровыми и счастливыми!

Дети. Вот больше ж нечего пожелать на свадьбе, да? Почему все постоянно говорят про детей?

После Риты это у меня больная тема.

Егине сжимает мою руку под столом, улыбается лучезарно. Она сегодня ослепительная в белом платье, с идеальным макияжем, еще и прическа как у принцессы. Все восхищаются, какая красивая невеста. И она действительно красивая. Больше того, чувствует меня, поддерживает.

Только почему мне хочется сбежать отсюда к чертовой матери?

Достаю телефон, делаю вид, что проверяю время. В действительности хочу отвлечься от этого цирка. Захожу в галерею — там куча сегодняшних фотографий. Родственники присылали их миллионами в разные чаты. Телефон автоматически все рассортировал, отправил в облако.

Листаю фото из облачной папки «Недавно присланное». Вот мы выходим из загса. Вот я целую Егине. Вот мы режем торт. Все красиво, все правильно. Идеальная картинка для соцсетей.

И вдруг… стоп.

Между свадебными фотками — снимок младенца. Крошечное красное существо в больничной пеленке.

Зависаю над этой фотографией, понять не могу, откуда она могла взяться у меня в облаке. У кого-то ребенок родился? Иду в мессенджер, пытаюсь понять, кто прислал, и не нахожу.

Странно. Может, глюк какой-то?

Меж тем поздравления идут своим чередом, микрофон берут мои родители. Как всегда, ораторствует мать:

— Дорогой сынок, Арнак джан, сердце мое…

Слушаю ее вполуха.

Я плохой сын, ведь полностью родителей так и не простил.

После той истории с Ритой, когда они устроили мне этот цирк с принуждением… Вообще разорвал с ними общение на какое-то время, и не возобновлял бы его. Но Егине потихоньку помирилась со своими родителями, стала настаивать, чтобы я хоть для вида помирился со своими. Иначе как свадьбу играть? Армянская свадьба — событие, тут без родственников никуда.

И вот отец с матерью пришли на свадьбу.

Мать говорит долго, с чувством. Вижу, как она нервничает, аж пот на лбу выступил. Пытается произвести впечатление на гостей, показать, какая она любящая и отзывчивая.

— Мой сын всегда был особенным, — вещает она в микрофон. — Умным, талантливым, красивым…

Бред какой-то. Если бы я был таким особенным, почему тогда восемь месяцев назад вы меня заставляли выбирать между семьей и…

Стоп. Не думать об этом. Не сегодня.

Слушаю ее пожелания, а у самого почему-то крутится в голове то самое фото младенца. И ребенок-то какой-то странный, лицо знакомое. Чем-то на Риту похожий.

Опа, снова-здорово.

Я сижу на банкете в честь собственной свадьбы, а в голове Рита! И чувство такое, что я что-то упускаю. Что-то жизненно важное…

— Арнак, дорогой, — мать продолжает свою речь, — мы с папой хотим сделать вам особенный подарок!

Мать любит театральные жесты. Поэтому я не удивляюсь, когда она объявляет тамаде:

— Давай!

И огромный зал ресторана погружается во мрак, включается проектор, на белом фоне появляется изображение какого-то дома, который мать старательно расхваливает.

— Этот дом в престижнейшем районе пригорода будет вашим семейным гнездышком! — кричит она в микрофон. — Пусть там родятся ваши дети, пусть там будет много счастья!

Тут-то меня и накрывает мощный приступ дежавю… Помнится, мне уже дарили дом на первую свадьбу. Причем мать сообщала об этом примерно теми же фразами, а отец так же сидел с отрешенным видом, будто дело его не касается.

Гости аплодируют, кто-то свистит от восторга. Егине сжимает мою руку сильнее, шепчет:

— Ты только посмотри, какой красивый дом!

А я снова достаю телефон. Что-то меня не отпускает это фото. Увеличиваю изображение, всматриваюсь в детали.

И тут меня торкает.

Рядом с младенцем лежит больничная бирка — такую вешают на ручку новорожденным. Там написаны данные: вес, рост, дата рождения.

И имя матери.

Увеличиваю фото еще сильнее.

Читаю эту бирку раз, другой, третий. Буквы расплываются перед глазами.

Вес: 3 кг 35 гр. Рост: 51 см. Дата рождения: 13 марта, то бишь вчера.

Пол: женский.

Но главное не это — главное имя матери: Маргарита Новикова. Все написано на испанском, но я в состоянии разобрать.

Это дочка Риты!

И я понимаю все…

Мир схлопывается до одного конкретного фото. Все остальное — музыка, крики гостей, смех Егине — превращается в белый шум. Я слышу только стук собственного сердца, которое колотится как сумасшедшее.

Дочь. У меня есть дочь. Рита родила мне дочку!

Почему понимаю, что моя?

Да чья ж еще? Рожденная через девять месяцев после нашего с ней зачетного секса в гостинице.

К тому же девчонка черненькая, и брови точь-в-точь как у меня.

Получается, Рита фото прислала?

Ну нет, я б такое не пропустил. Уж сообщение от бывшей жены заметил бы точно.

Лезу в мессенджер, где мы раньше с ней обычно переписывались, и там ожидаемо пусто. Нет никакого фото… Тогда каким макаром оно сохранилось мне в облако? Рита прислала и удалила?

Значит, я здесь сижу, женюсь на другой женщине, улыбаюсь в камеры, играю роль счастливого жениха, а она там от меня рожает…

Огонь, черт возьми! Пять баллов…

Она не могла бы взбесить меня более качественно, чем теперь.

Восемь, сука, месяцев молчала в тряпочку!

В уши врезается голос матери:

— Мы с отцом дарим дом нашим любимым детям! Пусть там будет много-много внуков!

Внуков. У них уже есть внучка. Только они об этом не знают. И я не знал до этой секунды.

Я не в состоянии больше здесь находиться. Мне душно, задыхаюсь. Воздуха не хватает, в горле все сжимается. Кажется, сдохну сейчас.

Подскакиваю с места, с шумом отодвигаю стул.

— Эй, Арнак, милый, ты куда собрался? — кричит мне вслед Егине. — Родители ведь такой подарок дарят…

Не слушаю, ухожу.

Мне нужно выйти отсюда немедленно.

Мне нужен воздух.

Мне нужно Рите позвонить!

Арнак

Я выхожу из ресторана и сразу окунаюсь в прохладу весеннего вечера.

Бодрит! Даже несмотря на то, что я в смокинге.

Делаю глубокий вдох. Кажется, еще секунда в том душном зале — и я бы задохнулся. Фото младенца все еще пульсирует в голове вспышками.

Дочь.

У меня есть дочь, между прочим!

Однако крыльцо ресторана оказывается не слишком хорошим местом, чтобы избежать толпы.

Меня моментально видят родственники, которые вышли немного попортить легкие. Делать бы им больше было нечего, как за свои же деньги травить себя дымом.

— Арнак джан, иди к нам, — зовет все тот же бессменный дядюшка Рубен.

Вижу, как они собрались в беседке чуть поодаль от входа. Там настоящее веселье — смех, звяканье рюмок и прочее. Дядя Рубен что-то рассказывает, размахивая руками, остальные ржут как кони. Будто у них там отдельная свадьба идет. А может, им и лучше там, чем слушать бесконечные тосты и речи.

— Арнак, чего застыл? — зовут родственники.

А меня даже не хватает на вежливый ответ.

Сил нет улыбаться и изображать радостного жениха. Внутри все кипит, голова раскалывается. Пока они там веселятся, у меня мир встал с ног на голову.

Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и спешу в сторону, где припаркован белый лимузин, который должен отвезти нас с Егине в гостиницу после ресторана.

Забираюсь на заднее сиденье, прошу водителя:

— Выйди.

Дядька в костюме смотрит на меня удивленно, но спорить не решается. Видимо, лицо у меня такое, что лучше не связываться.

Оказавшись в салоне один, выдыхаю.

Тишина.

Только гул машин с улицы и отдаленная музыка из ресторана.

Руки немного потряхивает, когда достаю телефон. Сердце колотится так, что, кажется, сейчас выскочит из груди.

Набираю номер Риты.

Сколько раз я ей звонил восемь месяцев назад? Десять? Двадцать? Сотню?

Она никогда не брала трубку.

Сначала я злился, потом смирился. Решил, что она просто не хочет со мной общаться после развода. В общем-то, если посмотреть на ситуацию отрешенно, бывшие жены вообще редко хотят общаться с экс-супругами.

А она, оказывается, была беременна! От меня беременна! И молчала, как партизанка под пытками.

На какую-то долю секунды мне кажется, что в трубке раздаются гудки. Однако…

Выключена!

Нормально она сейчас поступает, а? Пра-а-авильно… Сбросила мне на голову информационную бомбу и в кусты. Видимо, чтобы осколками не задело.

Аж зубами скриплю от злости.

И что теперь? Она сидит в своей Испании, качает мою дочь и снова делает вид, что меня не существует?

Но мне просто необходимо хоть с кем-то поговорить. С кем-то, кто по умолчанию в курсе.

Скрепя сердце набираю номер бывшей тещи.

Анна Владимировна.

Ледяная королева собственной персоной.

Три года брака она методично долбила Риту одним и тем же: «Доченька, если что — приезжай в Испанию, тут так хорошо живется, тут такие мужчины…» Я для нее всегда был временной неприятностью. Помеха в грандиозных планах по устройству дочкиной судьбы.

И вот, похоже, мечта тещи сбылась. Ее дочь в Испании, судя по бирке моей дочки. И никто не догадался сказать отцу ребенка, что она уехала туда беременной.

Длинные гудки просто вымораживают. Но хотя бы она доступна…

Чуть не подпрыгиваю на месте от ее «Алло».

— Анна Владимировна, здравствуйте, это Арнак, бывший муж вашей…

— Ты у меня записан, — перебивает она.

Надо же, меня не стерли.

Набираю в грудь побольше воздуха, выдаю:

— Я получил очень странное фото сегодня…

— Что за фото? — В голосе тещи, как всегда, сквозит ледяной холод.

Даже через телефон чувствую, как она поджимает губы.

— Фото младенца, — уточняю делано равнодушным тоном. — Так понимаю, это Рита мне его отправила, а потом удалила сообщение… Я прав? Вы говорили с ней? Она родила ребенка?

Сам не понимаю, как мой голос становится все резче и резче. Держать себя в руках сил больше нет. В горле все сжимается от злости.

— Да, — отвечает она.

Ее ответ бесит. Неужели нельзя подробнее?

Одно слово. Одно чертово слово. Будто я спросил, какая сегодня погода. А речь идет о том, что у меня родился ребенок.

— Что «да»? — спрашиваю гораздо резче, чем хотел.

— Да, Рита родила, да, я говорила с ней, и да, она отправила тебе фото, — сообщает она замогильным тоном.

Это ее тройное «да» как финальный хедшот. Конец игры. Нокаут.

Рита молчала в тряпочку восемь месяцев, а потом, видно, решила — а подарю-ка я Арнаку подарок на свадьбу… Просто офигенный план мести, ничего не скажешь! Понять бы только, за что.

Восемь, сука, месяцев молчать в тряпочку, и в день свадьбы выдать…

Я сжимаю телефон так сильно, что, кажется, он трещит. Хочется швырнуть его в окно лимузина.

— Почему она раньше не сказала? — Я откровенно кричу на тещу. — У нее язык отнялся? Или в вашей Испании у всех приезжих забирают телефоны? Отрезают языки?

— Арнак, успокойся. — Она невозмутима.

Этим своим «успокойся» бесит меня еще больше. Будто не понимает причину моих нервов. У меня дочь родилась, о которой я не знал! Будто это какая-то ерунда, мелочь жизни. «Успокойся, Арнак, что такого-то случилось?»

— Что она от меня ждет сейчас? — спрашиваю с надрывом. — Что я вот так сорвусь и…

— Арнак, она давно ничего от тебя не ждет! — отрезает Анна Владимировна. — Никто из нас не ждет!

На этом она торжественно кладет трубку.

Класс…

Мать моего ребенка ничего от меня не ждет… Огонь!

В момент, когда кажется, что я не могу разозлиться больше, в салон лимузина забирается Егине.

Арнак

Е-мое… Мне же еще Егине обо всем рассказывать. И мало того что рассказывать, еще и действия предпринимать. Как-то разгребать это все.

Как только моя новоиспеченная жена оказывается на противоположном сиденье, до меня наконец доходит, насколько я встрял.

Ситуация хуже не придумаешь.

В ресторане собралось больше двухсот гостей, которые празднуют мою свадьбу. Передо мной сидит жена в белом платье, с фатой на голове, а в это время моя бывшая жена нянчит моего младенца.

Егине ведь, по сути, ничего плохого не сделала, но самой пострадавшей стороной в этой истории станет именно она.

Чувствую себя дико виноватым.

Она ведь всего несколько часов назад стала моей женой, и тут такое…

Я ведь ей сказку обещал.

Егине смотрит на меня с беспокойством:

— Арнак, что случилось? Ты меня пугаешь! Можешь объяснить, почему ты ушел?

Слова застревают где-то между желудком и языком. Ведь сказать такое непросто.

— Егине… прости меня.

Она улыбается, берет меня за руку:

— Я прощаю тебя, милый, ничего страшного. Я выкрутилась перед твоими родителями, сказала, что тебе просто стало чуточку нехорошо. Ведь такое бывает, что на торжестве душно. Пошли обратно в ресторан, гости волнуются.

— Ты не поняла, — качаю головой. — Я не за уход из-за стола прошу прощения.

Мои пальцы слегка подрагивают, когда я достаю телефон и показываю ей фото. Это крошечное личико с пухлыми щечками горит на экране, как приговор.

— Это моя дочь, — говорю хрипло. — Мне прислала бывшая жена, родила вчера.

Егине смотрит на экран, моргает несколько раз. Лицо у нее становится белее свадебного платья.

— Я знать не знал про девочку, — продолжаю торопливо. — Иначе не провел бы тебя через это все. Новость для меня — как снег на голову. Рита восемь месяцев молчала, а сегодня…

— Ты не виноват, — перебивает Егине дрожащим голосом. — Ты же не мог знать. Это, конечно, шокирующий факт, но я приму его, я…

Сердце сжимается от того, какая она хорошая, добрая, понятливая. Как пытается спасти ситуацию, спасти нас. Но… не тот случай, когда стоит что-либо спасать.

— Тебе не придется ничего принимать, Егине. Этот ребенок не будет иметь к тебе никакого отношения.

Вижу, как она выдыхает с облегчением:

— О, хорошо. А то я уже забеспокоилась, что ты захочешь совместную опеку или еще что…

Ее слова немного коробят. Что если бы я избрал такой вариант? Она бы сторонилась моего ребенка? Ведь вначале говорила другое.

— Нет. — Качаю головой. — Мне не нужна никакая опека над ребенком, я ей нормальным отцом быть хочу. Мне сейчас нужно в Испанию. Я решил вернуться к Рите.

Понимаю, новость шокирующая. И все же Егине выглядит так… Будто теряет лицо, по-другому это не назвать. Будто передо мной вообще другой человек.

— Что?! — Она аж подпрыгивает на сиденье.

Пытаюсь объяснить:

— Ты же всегда была такая понятливая, пойми меня и теперь, пожалуйста. Я все еще люблю бывшую жену, говорил тебе об этом не раз. Думал, между мной и ею все давно кончено, когда делал тебе предложение. А теперь…

— Я не понимаю, я… — Егине хватает ртом воздух. — Ты хочешь отменить свадьбу? Но мы же уже официально женаты… Поздно!

— Мы уладим все вопросы с бумажками позже. Не волнуйся об этом. — Я смотрю ей в глаза, стараясь говорить спокойно. — Давай я сейчас зайду в ресторан и сам всем объявлю о том, что свадьба отменяется? Думаю, так будет правильнее всего.

Егине отшатывается от меня:

— Ты всерьез хочешь меня так унизить? Растоптать мое человеческое достоинство? Как ты можешь, как ты…

— Моя якобы бесплодная бывшая родила мне дочку! — взрываюсь я. — Ты что, не понимаешь, что это значит?

— А что это значит? — кричит она в ответ. — Ну ребенок и ребенок, какая разница…

Для кого-то, может, и никакой.

А для меня все изменилось окончательно и бесповоротно. Теперь в этом мире есть существо, которое всецело от меня зависит. Крошечное, требующее максимум внимания, концентрации, любви. Да и Рита тоже. Она может хорохориться сколько угодно, посылать меня в жопу. Но я нужен ей, и она это показала.

Она позвала меня этим фото!

И я принял ее приглашение.

Решаю быть откровенным с Егине до конца:

— Тот факт, что она родила ребенка и сообщила мне об этом, говорит, что ничего между нами не кончено. И я чувствую, что нужен ей, ведь девочка такая кроха… Она теперь мой приоритет. Может быть, ты поймешь меня, когда родишь собственного ребенка.

— А почему твоя Рита не отправила фото вчера? — Егине смотрит на меня с яростью. — Ведь могла… Почему именно в день свадьбы?

Понятия не имею, но обязательно разберусь с этим позже.

— Да, было бы офигенно, если бы она отправила мне это фото вчера, но… — Я провожу рукой по лицу. — Факт остается фактом.

— Ты серьезно сейчас? — У Егине бешеные глаза. — Ты бросаешь меня?

Я смотрю на нее. На ее шокированное лицо, на слезы, которые вот-вот покатятся по щекам.

— Прости… Я возвращаюсь к бывшей.

По крайней мере эту жену я бросил, глядя ей прямо в лицо.

Арнак

Когда мы с Егине возвращаемся в зал, нас встречает какая-то мертвая тишина.

Все гости сидят, как заколдованные, смотрят на нас с таким выражением лиц, будто мы покойники.

Что за черт? Только что же здесь был веселый банкет, музыка, смех…

Поднимаю глаза и чуть не падаю.

На огромном экране, где должны были крутить наше свадебное слайд-шоу, светится фото моей дочки. Вижу то самое личико с пухлыми щечками, что уже раз сто посмотрел у себя на телефоне.

Как это фото попало сюда? Кто…

— Арнак, — шепчет мне кто-то из кузенов, — это правда твой ребенок? Мы тут уже полчаса гадаем… Увидели в сториз твоей бывшей тещи фотографию малышки.

Полчаса гадают, значит…

Е-мое, значит, пока я исповедовался перед Егине, здесь разворачивалась целая драма. Все мои родственники, друзья, коллеги обсуждают мою личную жизнь, смотрят на фото моей дочки и строят догадки.

Подхожу к столу в центре, где еще недавно сидел. Чувствую, как у меня внутри все подрагивает от возмущения. Егине идет рядом, лицо у нее белое как мел.

— Я сейчас разъясню ситуацию, — говорю, пытаясь взять себя в руки.

Но не успеваю и рта открыть, как кто-то из гостей выкрикивает:

— Бедная Егине, как же она теперь будет…

И тут моя новоиспеченная жена окончательно сходит с ума.

— Это все неправда! — орет она так, что, кажется, дрожат стены. — Это не его ребенок! У него будет от меня ребенок, я ему рожу!

Что она несет? Все смотрят на нее с изумлением.

— Егине, ты беременна? — спрашивает ее отец, мой теперь уже бывший тесть.

Он подскакивает с места, пытается ослабить галстук на шее.

— В смысле — беременна? — взрываюсь я. — Мы с тобой не спали еще! Ты разве не девственница?

Произношу это и понимаю, что эта деталь не для посторонних ушей. Но ведь не спали же!

— Вы обещали мне! — визжит Егине, уже совершенно не контролируя себя. — Вы клялись, что если я разыграю все как по нотам, то он будет мой!

При этом она смотрит с гневом то на своих родителей, то на моих.

Стоп.

Что она сейчас сказала?!

«Разыграю как по нотам?»

Кто ей что обещал? О чем она вообще?

— По каким нотам? — спрашиваю, чувствуя, как злость поднимается где-то в груди.

Но сейчас не время разбираться в этом бреду. У меня есть дочь, которая нуждается в отце. Мне сейчас в аэропорт надо. Не хочу терять время на разъяснения этого бреда.

— В любом случае это неважно, — говорю громко, чтобы все слышали. — Я возвращаюсь к своей бывшей жене и ребенку. Простите, гости дорогие, но свадьба закончена.

И тут встает мой отец. Лицо у него красное, глаза дики. В жизни его таким не видел, он ведь всегда ни рыба ни мясо, а теперь ему будто вкололи приличную порцию бешенства.

— Это никакой не ребенок Арнака! — рычит он. — Эта Рита пытается развести нашего сына, как лоха, липовым фото!

Затем поворачивается к маме и вдруг выдает:

— Ты ведь кормила его суку противозачаточными! Какой может быть ребенок?

Слышу это, и время будто останавливается.

Я смотрю на отца, не веря собственным ушам. Что он сейчас сказал?

Перевожу взгляд на маму.

Она сидит с опущенной головой, лицо у нее виноватое, пепельно-серое. Собственно, ее я тоже никогда такой не видел.

И тут до меня доходит. Противозачаточные! Те самые «витамины», которые Лусине каждый вечер давала Рите. Я всегда думал, что это просто поддержка организма, ведь…

Боже мой. Они травили мою жену противозачаточными. Специально!

И при этом мать устраивала Рите скандалы на тему того, что та не беременела. Живьем ее за это съедала…

Чувство такое, будто мне харкнули кислотой прямо в душу.

Родная мама…

Смотрю на нее, и она сжимается под моим взглядом, становится какой-то маленькой, жалкой.

— Ты мне больше не мать! — выплевываю я с яростью.

Она вздрагивает, будто я ее ударил.

А у меня в голове мелькает калейдоскопом целая жизнь. Помню, как мать в детстве дула мне на разбитые коленки, ухаживала, книжки читала, любила. Как я ее любил. Столько лет мирился с ее самодурством, прощал ей все, старался наладить мир в семье.

В ответ на все она мне такую подлянку!

Сначала крыс в дом, а теперь еще и это.

Нормальная ли она женщина вообще? Адекватная ли? Как по мне, ни одна адекватная мать так себя не поведет.

Нет у меня матери после такого…

Все вокруг говорят одновременно, в зале ресторана стоит дикий гвалт.

Слышу, как кто-то из дальних родственников шепчется: «Позорище какое!», кто-то другой стучит вилкой по бокалу, пытаясь привлечь внимание. Запах дорогого парфюма смешивается с ароматом остывающих блюд на столах — баранины с травами, свежеиспеченного хлеба, шашлыка. От этого коктейля запахов начинает подташнивать.

В руке вибрирует телефон, на автомате активирую экран и вдруг вижу сообщение от бывшей тещи: «Я говорила с Ритой, она не удаляла сообщения, которое тебе отправила. Не наговаривай на мою дочь!»

Стою как обухом прибитый.

Финалочка.

Но я-то точно никакого сообщения не удалял!

И если бы Рита прислала мне сообщение, стопроцентно заметил бы его сразу. За сегодняшний день я без преувеличений заходил в телеграм триста пятьдесят раз, потому что телефон бесконечно пиликал поздравлениями.

Я не удалял. Рита не удаляла. А кто удалил?

Неожиданно в голове появляется новая вспышка-воспоминание. Как мы с Егине выходим из лимузина перед загсом, как слышу краем уха пиликающий телефон, понимаю, что забыл его в лимузине. И мать предлагает: «Я найду твой телефон, сыночек».

Помню даже, как она улыбнулась при этом — такая милая, заботливая улыбка, которую я знал с детства.

Получается…

— Ты лазила в моем телефоне сегодня днем и удалила сообщение от Риты! — Впиваюсь в мать новым ненавидящим взглядом.

А она и это не отрицает. Только съеживается еще больше, прижимает к груди свою маленькую сумочку, будто защищается.

Лишь тихо шепчет:

— Я как лучше хотела… Как лучше… Чтоб ты счастлив был… С этой Ритой никогда счастлив не будешь…

— То есть ты еще днем знала, что у меня родился ребенок! Еще днем знала и не сказала, и я пошел в загс! — откровенно на нее ору.

Голос у меня срывается, горло пересыхает от крика. Чувствую, как пот выступает на лбу, галстук душит. Хочется сорвать его, но руки дрожат.

В этот момент с места подскакивает несостоявшийся тесть Ваграм Арамаздович. Спешит к столу, возле которого я стою. Ботинки его громко стучат по мраморному полу ресторана, эхо разносится по всему залу.

Зычным басом объявляет:

— Нам всем нужно успокоиться. Дети — это прекрасно, но, насколько я понял, ты давно разведен со своей бывшей женой, Арнак. Делал моей дочке предложение уже после развода, так что все честно. Вам совсем не обязательно менять своих планов. Женитесь, дети, сделаете своего ребенка. Что вам какие-то фото из Испании…

— Вы не слышали меня? — обращаюсь к нему. — Свадьба отменяется.

— Но мы уже женаты! — стонет Егине.

Вижу, как она размазывает по лицу косметику, тушь течет черными потеками. Но мне почему-то совсем ее не жаль, все положительные эмоции к ней будто атрофировались.

— Считай, что нет, — говорю ей строго.

— Но так же нельзя! — возмущается тесть. — Мы столько денег вбухали в эту свадьбу! Родители дом подарили, мы машину красивую подготовили, живите да радуйтесь. Потом я денег собирался вложить в фирму твоего отца, есть договор. Разве можно все отменять из-за какого-то ребенка…

— Во-первых, деньги на свадьбу вбухивал я, — поправляю его. — Во-вторых машину и средства можете оставить при себе. В-третьих, и в главных, это не какой-то там ребенок! Это мой ребенок! Но теперь дело уже даже не в нем.

Говорю это и понимаю, что все так и есть. Малышка для меня — счастье, конечно, но также весомый повод еще раз попробовать наладить отношения с Ритой.

В памяти неожиданно всплывает бывшая жена. Да так живо, будто я сейчас там, с ней, в прошлом, а не посредине зала, полного гостей.

Помню, как она смеялась тем летом на даче, когда мы только поженились. Как пекла по воскресеньям шарлотку, и вся кухня пахла корицей и яблоками. Как засыпала у меня на плече, когда мы смотрели фильмы. Как я обнимал ее по утрам, и она мурлыкала что-то довольное, еще не проснувшись до конца. А потом все стало рушиться — постоянные скандалы с моей матерью, молчание, холодность. И я тогда думал, что проблема в нас, в нашей несовместимости. А оказывается…

Неожиданно с места вскакивает уже мой отец и грозно орет:

— Мне это надоело! Охрана!

На свадьбе действительно присутствует секьюрити в количестве шести человек. Организатор убедила меня, что это необходимость ввиду большого количества именитых гостей. Мало ли что может случиться.

И вот теперь та самая секьюрити, которую я оплачивал, идет на меня! Слышу тяжелые шаги, поскрипывание кожаных курток.

— Это шутка такая? — спрашиваю с вытянутым лицом. — Отец, ты меня сейчас в наручники закуешь и отправишь исполнять супружеский долг?

— Если надо, и отправлю! — рычит он.

Лицо у него багровое, вены на шее вздулись, дышит тяжело. Никогда такого не видел.

И тут случается удивительное.

Половина родственников по мужской части, включая моих братьев и кузенов поднимается и окружает меня плотным кольцом. Чувствую, как чьи-то крепкие руки ложатся мне на плечи, слышу знакомые голоса:

— Не лезь к Арнаку, дядя Артур.

— Не смей трогать племянника.

— Арнак, мы с тобой.

И эта стена из родных людей медленно ведет меня к выходу. Да так слаженно, что секьюрити только глазами хлопают. Ведь на драку с гостями никто разрешения не давал.

Отец орет что-то, но его никто не слушает. Слышу, как стулья скрипят, отодвигаясь.

— Ты сейчас сильно неправ, — выдает отцу дядя Рубен, оборачиваясь на ходу.

Выхожу с братьями на улицу, обалдевший от всего случившегося.

Прохладный вечерний воздух бьет в лицо, пахнет дождем и весенней свежестью. Такой контраст после спертой атмосферы ресторана.

— Никогда отца таким не видел, — говорю братьям, расстегивая воротник рубашки. — Всегда такой спокойный, тихий…

И тут вдруг мой старший брат Вазген выдает:

— Вы реально как с луны свалились. Ни разу не видели, какой он шизик? Я на своей шкуре понял, какой он двуличный гад, еще в детстве, когда он меня ремнем… Арнак, Ашот, вас-то не били, а вот меня… Я поэтому с ним работать не стал, хотя он звал много раз. Понимал, что двуличный змей, пусть заглотится своей фирмой.

Смотрю на него и понимаю, что действительно ничего не знал о своей семье. Все эти годы жил в каком-то розовом мире, где думал, что мы все дружные, любящие друг друга. А на самом деле…

Все-таки сколько тайных темных комнат скрывается порой в человеческих душах.

Маргарита

Я купаю малышку в крошечной раковине. Руки дрожат от волнения. Вода теплая, но я все равно боюсь, что она простудится. А еще, что неловко ее возьму и сделаю больно.

Все-таки какая она крошечная, моя Миленочка.

Дочка хнычет, морщит личико, ей явно не нравится, что я распеленала ее, нарушила покой, а теперь вообще непонятно что делаю. Наверняка она думает именно так. И я шепчу ей ласковые слова на испанском — так привычнее стало за эти месяцы.

Милена сразу затихает, когда я заворачиваю ее в мягкую пеленку, и на секунду мне кажется, что она улыбается. Хотя врачи говорят, что в таком возрасте это просто рефлекс.

Рефлекс, шмефлекс, какая разница? Моя дочка мне улыбается — все, что нужно знать.

Эта улыбка заставляет меня млеть от любви к маленькой крохе.

Несу дочку из ванной обратно в палату.

Мамин конверт действительно красивый — кремовое кружево, нежные атласные ленточки.

«Будет на выписке как принцесса», — сказала мама, когда принесла его вчера.

Но пока я кутаю в него дочку, в горле встает комок.

Для кого эта красота? Для фотографии в семейном альбоме, которую будет смотреть только мама? Ну еще Гильермо, наверное. И я.

И все.

Больше в нашей семье никого нет и не предвидится.

Переодеваюсь в свое любимое синее платье — то самое, про которое Арнак когда-то говорил, что я в нем похожа на испанскую мадонну. Глупо, конечно, но другого красивого свободного наряда у меня нет. Я не очень-то тратилась на одежду, пока ходила беременной. Зачем, если все это потом не пригодилось бы?

Причесываюсь, крашу губы светло-розовой помадой, хотя понимаю абсурдность этого — кому я хочу понравиться?

Впрочем, даже если никакой папа нас на выписке не встречает, это же не значит, что мама не должна о себе заботиться, верно?

Смотрю на свое отражение в маленьком зеркальце и думаю о том, что будет дальше. Одинокая мать с младенцем в чужой стране.

Никому не нужная, кроме собственной матери.

Ух…

Арнак до сих пор молчит. Уже три дня как.

Я же не требовала от него ничего. Не просила денег, не угрожала испортить его счастье. Просто отправила фото. Думала, он все-таки хотел бы знать.

А в ответ что?

Он моей матери позвонил. Даже не мне, а ей…

«Почему она раньше не сказала? — кричал он в трубку. — У нее язык отнялся? Или в вашей Испании у всех приезжих забирают телефоны? Отрезают языки? Что она от меня ждет сейчас? Что я вот так сорвусь к ней?»

Естественно, никуда он не сорвался.

А я ведь ни в коем случае не просила его бросить невесту, бежать ко мне. Просто хотела, чтобы он знал.

Я усиленно делала вид, что меня совсем не трогает рассказ матери про тот телефонный разговор с Арнаком, но постепенно с величайшей осторожностью вытягивала из нее все новые и новые детали. И каждый раз сердце будто скальпелем резали, так было больно слышать о пренебрежении ко мне и ребенку со стороны любимого человека.

Да, да, именно в роддоме я поняла, что ни на минуту не переставала его любить.

Иначе разве было бы мне так больно?

Повторюсь, я ни на что не надеялась, отправляя Арнаку то фото.

Но все-таки, когда ты сообщаешь бывшему мужу, что родила от него ребенка, ждешь не яростного возмущения… А хотя бы вежливого интереса.

Однако получила я лишь резкий всплеск агрессии по телефону и тишину. Глухую, равнодушную тишину.

Я беру дочку на руки, и она открывает глазки — такие темные, почти черные. Точь-в-точь как у ее отца, до чего похожа! Сердце снова болезненно сжимается.

Неужели так будет каждый раз, когда я буду на нее смотреть? Или привыкну?

— Ну что, принцесса моя, — шепчу ей, поправляя кружевной уголок конверта. — Идем знакомиться с миром. Только мы с тобой, больше никого нам не нужно.

Медсестра помогает мне с сумкой, мы идем по коридору больницы.

Слышу гул собственных шагов, он отдается звоном в ушах.

Сердце бьется так же гулко и сильно.

Выхожу в светлую просторную комнату для выписки, где меня должны встречать мама с Гильермо.

И они там, машут мне, улыбаются.

Вот только я их даже не замечаю поначалу, ведь сбоку от них чуть поодаль стоит Арнак.

Вижу его и деревенею, глохну и, кажется, немею.

Я сильно не ожидала…

Его плечи напряжены, будто каменные. Лицо соответствующее — ни одной эмоции, только глаза горят каким-то странным огнем.

Он смотрит на меня, потом на конверт с ребенком в моих руках, и только тогда я вижу проблески чего-то человеческого в его глазах.

Арнак

Я стою в комнате выписки, жду Риту, которая, по словам ее матери, должна вот-вот выйти, и меня трясет.

Не дрожат руки — нет, меня трясет изнутри, как будто где-то в районе желудка началось натуральное землетрясение и расползается по всему телу.

Комната большая, с высокими потолками и панорамными окнами. Диваны расставлены полукругом, на стенах какие-то картины с младенцами. Здесь пытались создать уют, но получилось казенно. Пахнет цветами и больничной стерильностью одновременно.

Мать Риты, Анна Владимировна, нервничает рядом со мной.

Поправляет светлые волосы, переминается с ноги на ногу, бросает на меня косые взгляды. Гильермо тоже не в себе — крутит в руках телефон, смотрит в окно. Но их волнение — это детский лепет по сравнению с тем, что испытываю я.

Я за эти три дня себя живьем съел.

Буквально.

Сначала рвался в Испанию, как на пожар. Билеты, самолет, такси — все на автомате. Хорошо хоть, с визой проблем не возникло. А потом, когда очутился в городе, понял, что не знаю даже, где она лежит. В каком роддоме. Черт, я не знал ничего!

Пришлось снова звонить ее матери. И вот тут началось веселье…

Анна Владимировна смотрела на меня так, будто я таракан, который заполз в ее идеально прибранный дом. Ледяной взгляд, поджатые губы.

— Зачем ты приехал? — спросила она тогда, даже не пригласив войти. Стояла в дверях, как страж.

Вот не очевидно в моей ситуации, зачем же я мог приехать, да? Ни разу…

Естественно, я сказал, что хочу видеть Риту.

И тут ее мамаша не упустила шанса меня поддеть:

— Рита тебя не звала. Ты сам это знаешь. Так что езжай домой подобру-поздорову.

Я как, последний индюк, доказывал ей, что, если бы Рита не хотела меня видеть, не отправила бы фото.

Но Анна Владимировна была неумолима:

— Прислала фото — не значит позвала. Убирайся восвояси, ты причинил ей достаточно боли.

И тут вмешался Гильермо. До этого он молча слушал наш разговор, но потом подошел к жене, положил руку ей на плечо.

— Пусть увидятся, — сказал он спокойно. — Рите решать, допускать ли его к ребенку.

Честно, даже не знаю, сколько бы мы еще спорили, если бы не он.

Гильермо — стоящий мужик. На внешность типичный испанец, черноволосый и черноглазый, доброго характера. Смотрит на Анну Владимировну с такой нежностью и благоговением, будто она — восьмое чудо света. Видно, что любит. Хотя я честно не понимаю, за что.

Она вроде бы старшая копия Риты, но в то же время кардинально от нее отличается. Холодная, надменная. И этот новый блондинистый цвет ей совсем не идет — слишком искусственно выглядит на смуглой коже.

К счастью, Гильермо переубедил ее. И вот я здесь.

В комнате выписки.

Жду.

Нервничаю.

Аж в горле першит, когда думаю о предстоящем разговоре.

Как я вообще буду говорить с Ритой? Как признаюсь, что у меня сумасшедшая семья? Что моя родная мать кормила ее противозачаточными, а я об этом не знал?

Боже, как мне стыдно ей в глаза смотреть.

Сам, получается, ее бросил из-за отсутствия детей, а проблема была в том, что моя же собственная мать пихала в нее контрацептивы. Как от такого отмыться? Как объяснить, что я не знал? Что если бы знал…

Не понимаю, как я мог не замечать очевидного. Конечно же, тогда я был другим. Зацикленным на работе, зависимым от мнения родителей. Теперь не могу постичь умом, как мог позволять им так собой вертеть. Все хотел быть для них хорошим. А толку?

Проехались на моей шее, да так лихо, что чуть не сломали.

Еле скинул…

Нет уж, если я кого и готов катать на своем горбу, так только Риту и наших детей.

Все.

Время тянется бесконечно долго, мне кажется, я успеваю за эти минуты окончательно поседеть.

И вдруг дверь открывается.

Вижу Риту, и у меня в висках начинает долбить от резко возросшего давления.

Она стоит в дверях с ребенком на руках, и у меня перехватывает дыхание.

Про все на свете забываю, только на нее смотрю.

Волосы любимой убраны в хвост, на губах светло-розовая помада. Синее платье — то самое, которое когда-то покупали вместе…

Рита тоже меня видит, тормозит на месте.

И столько боли в ее глазах, столько невыплаканных слез.

А еще… Надежды?

Адская смесь.

Я вижу, как она борется с собой. Хочет подойти и в то же время, кажется, готова развернуться ко мне задницей, как и была повернута все эти восемь месяцев.

Иду к ней первый.

Шаг, еще шаг…

Подхожу близко-близко.

Смотрю на нее, и меня топит любовь. Такая же сильная, как раньше. Как будто этих месяцев разлуки не было. Будто мы вообще не расставались. Не разводились. Слово-то какое ужасное — развод…

И как я мог подумать, что мои чувства к ней выгорели.

Вот они — бурлят во мне. Неистребимы.

Перевожу взгляд на сверток в ее руках, и у меня натурально все в груди переворачивается.

Дочка. Наша дочка.

Маленькое сморщенное личико, крошечные пальчики. Темные волосики торчат из-под шапочки.

И меня снова топит любовью, но тут она другая, незнакомая, но такая сильная, что кажется, разорвет меня на части. Ее слишком много, и с ней почти невозможно справиться.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Рита тихо.

Голос дрожит. Она держится, но вижу, как напряжена.

Говорю как есть:

— Я приехал к тебе. К тебе и нашей дочке.

— Я тебя не звала, — произносит она с тихим всхлипом.

Горько усмехаюсь. Ну конечно, как вычеркнула из жизни, забеременев, так и не захотела вписать обратно. Будто мой биоматериал — это все, что ей было нужно. И все же я здесь.

— Фото было не приглашением? — спрашиваю я напрямик. — Я воспринял это так.

Она молчит, прижимает ребенка к груди покрепче.

— Как твоя жена? — спрашивает она, и в голосе слышится сталь. — Не против, что ты уехал?

На этот вопрос я тоже отвечаю как есть:

— Я от нее ушел.

«К тебе, если ты меня примешь», — добавляю мысленно. Но вслух не говорю.

Потому что не знаю, как должны сложиться карты, чтобы Рита снова была со мной. Ведь моя семья ее чуть не угробила, а я даже не видел опасности.

Но я исправлюсь.

Защита — это то малое, что я, без сомнений, могу ей гарантировать.

Маргарита

Я не верю, что Арнак рядом.

Это как сон. Который может в любой момент оборваться.

Стою в дверях комнаты выписки, держу на руках нашу дочку и смотрю на него. На этого мужчину, который дважды жестоко разбил мне сердце. Который женился на другой. А теперь стоит передо мной и говорит, что ушел от жены.

Зачем?

Мне так много хочется ему сказать.

Про сложные роды, когда я думала, что не выживу.

Про всю беременность, которую проходила одна.

Про то, как впервые почувствовала, что дочка толкается, а рядом никого не было, чтобы рассказать.

Наконец про размер крохотных ножек — они помещаются на моей ладони целиком.

Я шокирована его приездом и не знаю, как реагировать. Не знаю, что стоит говорить, что нет.

Кажется, я вообще не знаю, о чем с ним разговаривать.

Дико смущена тем, что он здесь.

В груди щемит оттого, что, несмотря на всю мою злость на бывшего мужа, я счастлива его видеть. Счастлива, и все тут. Как будто от сердца отлегло, груз с плеч свалился.

Он приехал, он тут — ура.

Он бросил свою новую жену и примчался ко мне. Но зачем он это сделал?

И зачем тогда спал с этой Егине восемь месяцев назад, раз так легко от нее сбежал?

Все эти вопросы слишком личные. Не хочу задавать их здесь, в комнате выписки, где на нас смотрят чужие люди.

Молчу.

А Арнак тем временем взгляда не может отвести от Милены. И в его глазах столько нежности, столько любви, что я поневоле проникаюсь. Теперь не понимаю, как могла подумать, что дочь ему не нужна.

Наконец к нам подходит мама с Гильермо.

— Ой, какая же красавица! — восклицает мама, заглядывая в одеяльце. — Маргарита, дай мне ее подержать.

— А можно я? — спрашивает Гильермо, и лицо у него мягкое, доброе.

Они сюсюкают над дочкой, передают ее друг другу, умиляются каждому звуку.

Арнак стоит рядом, и я вижу, как он жадно смотрит на ребенка. Как хочет тоже взять на руки, но не решается.

— Хочешь? — тихо спрашиваю я.

Он кивает. Осторожно, как будто она из стекла, берет дочку. И лицо у него меняется полностью.

Становится таким… отцовским, по-другому и не скажешь.

— Как ее зовут? — спрашивает он хрипло.

— Милена. Как тебе такое имя?

— Милена, — повторяет он, и имя звучит из его уст как молитва. — Красивое…

Мама резко прерывает нашу трогательную идиллию:

— Ну все, пора домой. Маргарите нужно отдыхать, а нашей девочке осваиваться в новой прекрасной комнате, которую мы для нее сделали.

На какую-то минуту мне кажется, что она все это говорит специально, чтобы разрушить ту хрупкую связь, что образовалась между нами и Арнаком минуту назад.

Когда мы выходим на улицу, я с удивлением обнаруживаю, что Арнак заказал лимузин.

Длинный, черный, с белыми лентами и цветами на капоте — как в России принято украшать свадебные машины. Только это не свадьба, а выписка из роддома.

Но в Испании такие традиции не очень распространены, поэтому люди на улице оборачиваются, улыбаются.

Еду и смотрю в окно. Наш городок как открытка — узкие улочки, белые домики с красными черепичными крышами, бугенвиллеи свисают с балконов яркими каскадами. Пахнет морем и жасмином. Старики играют в домино на площади, дети бегают между столиками кафе. Все как всегда, а у меня жизнь перевернулась.

Подъезжаем к дому Гильермо, который я потихоньку начала считать своим.

Двухэтажный, добротный, с кованым балконом и крошечным садиком. Гильермо купил его для мамы, когда они поженились. Здесь я жила всю беременность, здесь готовилась стать матерью.

Мама выходит из машины, берет дочку, поворачивается к Арнаку:

— Ну все, Арнак, пока. Спасибо, что проводил нас до дома. Завтра можешь навестить ребенка.

Арнак вздрагивает, как от удара.

— Я никуда не уеду! — говорит он.

Мне показалось или в его голосе слышится легкая паника?

Арнак подходит ко мне ближе и говорит матери:

— Я и шагу от Риты не ступлю!

Меня пугает эта смесь отчаяния и стальной уверенности в его голосе. Что с ним случилось за эти месяцы?

— Вы же ничего не знаете! — продолжает он.

И тут начинает рассказывать такие вещи, что у меня, у мамы и даже у Гильермо волосы встают дыбом. А этого человека не так-то просто напугать. Он ведь только кажется добряком, а на самом деле крепче стали.

Арнак

В итоге меня все-таки приглашают в дом.

Мать Риты вздыхает, но кивает. Гильермо пожимает плечами — мол, решение за женской частью его семейства. А Рита молчит, качает дочку на руках и смотрит на меня изучающе, будто дыру у меня во лбу взглядом хочет прожечь.

Эх, знать бы, что творится в ее волшебной голове.

Но нет у меня такого дара — мысли ее читать. Раньше был, да, похоже, я подрастерял этот навык.

Мы все вместе проходим в гостиную.

Мне нравится эта уютная, теплая комната с мягким диваном, книжными полками вдоль стен, семейными фотографиями на камине. Здесь пахнет кофе, который Гильермо сварил для всех, и какой-то домашней выпечкой — кажется, миндальными печеньями.

— Сладости из моего ресторана, — подмечает хозяин дома. — Угощайтесь.

Эх, не до печенья мне сейчас.

Атмосфера в гостиной напряженная, все находятся будто в подвешенном состоянии, а особенно я.

Дочку уже уложили в кроватку. Заснула почти сразу.

Сложно было от нее оторваться, вернуться в гостиную для объяснений.

Мы все дружно рассаживаемся за столом.

Гильермо разливает кофе в маленькие кружки, мать Риты ставит тарелку с печеньями в центр. Рита устраивается в кресле подальше от меня, руки сложены на коленях, спина прямая. Все ждут, когда я заговорю.

Откашливаюсь, горло пересохло.

— Я практически уверен, что несчастный случай, который произошел с Ритой девять месяцев назад, — это дело рук моего отца, — говорю на одном дыхании.

Слова висят в воздухе.

Тишина такая, что слышно, как тикают часы на стене.

Продолжаю, хотя каждое слово дается с трудом:

— Я долго не мог понять, в чем вообще дело, кому Рита могла так не угодить… Видите ли, когда с Ритой случилось то несчастье, я не стал полагаться на полицию. Нанял частного детектива, замотивировал следователя развернуть полномасштабные поиски. — Делаю паузу, пью кофе. Горячий, крепкий, но не согревает. — Мы искали желтый спорткар по всем окрестным улицам. Проверяли камеры наблюдения на каждом перекрестке. Но машина как сквозь землю провалилась. Исчезла бесследно.

Мать Риты резко ставит чашку на блюдце, кофе расплескивается.

— Как это так, Риту сбила машина? — восклицает она. — Я никаких подробностей не знала! Мне сказали, что она упала, ударилась головой!

Я смотрю на Риту. Она бледная, кусает губы.

— Рита наверняка просто не хотела вас расстраивать, — говорю я осторожно. — Но факт остается фактом. Желтый спорткар намеренно сбил ее и скрылся. Это было зафиксировано видеорегистратором одной из припаркованных неподалеку машин. Причем номера у машины были поддельные. А то, что его так и не нашли, говорит лишь о том, что машину специально спрятали. Или уничтожили, уж не знаю, что думать.

— Но почему твой отец? — спрашивает Гильермо.

В его голосе слышится недоверие.

Я разжимаю кулаки. Даже не заметил, что сжал их.

— У меня серьезные опасения по поводу психического здоровья моих родителей. — Слова горькие, как полынь. — От них можно ожидать чего угодно. Особенно от отца. Он всегда считал, что любые проблемы решаются силой и деньгами.

Гильермо наклоняется вперед. Лицо у него серьезное, озабоченное.

— Но если это так… То сейчас моя жена и падчерица с малышкой в опасности?

— Это еще одна причина, почему я здесь. — Встаю, упираю руки в стол и обвожу взглядом собравшихся. — Я хочу остаться в вашем доме в каком угодно качестве. Буду защищать Риту и малышку, следить, чтобы с ними все было хорошо. Поставлю охрану, если понадобится.

Рассказываю о том, что нужно провести сигнализацию, поставить по периметру камеры, уведомить местную полицию.

— С полицией я разберусь, — кивает Гильермо. — Там служат мои друзья. Они будут патрулировать дом.

А Рита все это время сидит тихонько, слушает. Но я вижу, как напряжены ее плечи, как она вцепилась в подлокотники кресла.

Неожиданно она встает, подходит ко мне совсем близко и говорит с ядовитой усмешкой:

— Это когда ж ты стал так обо мне беспокоиться, до или после того, как начал спать со своей Егине?

Мне становится дурно. Физически дурно. Как будто кто-то ударил меня в солнечное сплетение. Что она там обо мне думает в своей красивой голове? Такого она обо мне мнения?

— А ну повтори, милая, — говорю я, и голос звучит опасно тихо. — С кем я там спал?

Маргарита

Как только имя Егине слетает с моих губ, воздух в комнате сгущается до невозможности.

Арнак смотрит на меня так, будто я его пощечиной хлестнула.

Он возмущен до предела. Но ему ли возмущаться в этом случае?

— Повтори, с кем я, по-твоему, спал? — требует он решительным голосом.

При этом встает с места, возвышается над всеми нами.

— Егине! — кричу я и тоже встаю.

Гильермо деликатно покашливает:

— Дорогая, давай выйдем, дадим молодежи поговорить.

Мама цепляется за стол, глаза у нее круглые после всего услышанного. Понятно, что она не хочет оставлять меня наедине с бывшим мужем. Но отчим настаивает, чуть не силком выводит ее из гостиной.

Через минуту мы с Арнаком остаемся одни.

Одновременно, не сговариваясь, отходим от стола, буравим друг друга взглядами.

По гостиной аж искры летают, настолько мы заряжены сейчас разными эмоциями.

Внутри меня все дрожит от ярости и боли.

Восемь месяцев я носила в себе эту обиду, как нарыв.

И теперь он прорвался.

— Я не спал с ней, — Арнак говорит резко, чеканя каждое слово. — Я вообще до свадьбы думал, что она еще девственница.

Сердце подскакивает к горлу.

Свадьба.

Арнак ведь реально женился на другой женщине.

Неужели он и сейчас будет врать мне в лицо?

— Что, милый? Во время брачной ночи разочаровался? — язвлю я, хотя внутри все переворачивается от собственных слов.

Я думала, как-то пережила тот факт, что Арнак спит с другими, а оказалось — и близко нет. Подобная мысль до сих пор кажется мне концом света.

— Не было никакой ночи! — Арнак делает шаг ко мне. — Повторяю для непонятливых: я вообще с ней не спал. Ни разу.

Это же надо так талантливо врать.

Стоит тут, рассказывает сказки, а у самого на лице не дрогнул ни единый мускул.

— Что ж ты на ней женился тогда? — Голос срывается, но я продолжаю. — Всерьез будешь сейчас доказывать, что с невестой ни-ни? Мы с тобой до свадьбы разве что на люстре этого не сделали! А была бы возможность, и сделали бы. А тут ты мне рассказываешь про платонические отношения… Почему женился? Потому что она тебе на самом деле нужна.

Говорю это, а слова жгут язык.

— Да не нужна она мне! — Он проводит руками по волосам, взъерошивая их.

При этом очень выразительно на меня смотрит.

А мне смеяться хочется. И плакать…

— Зачем женился, раз не нужна? — спрашиваю я с надрывом.

На мгновение он замолкает, и я вижу, как что-то ломается в нем, как меняется выражение его глаз.

Когда Арнак говорит снова, голос звучит совсем по-другому — тихо, болезненно:

— Потому что меня задушило это бесконечное одиночество! Я безумно по тебе тосковал… С ума сходил, когда ты меня бросила без единой стоящей причины. Мне умереть хотелось, понимаешь? Я не мог больше быть один.

Его слова отдаются во мне болью, ведь мне также паршиво было здесь без него.

Но вместе с этим его слова — что красная тряпка. Его послушать, так я во всем виновата, а он белый и пушистый. Прям ни единого повода не дал, чтобы злобная Рита уехала в другую страну зализывать раны.

— Без единой причины, говоришь? — взрываюсь я. — Да я пришла к тебе с чемоданом мириться, а ты… Ты спал с этой Егине! Я самолично видела ее в твоей квартире через день после того, как ты прислал мне ключи! Наверное, не ожидал, что я так скоро приду, решил напоследок развлечься со своей любовью… А я вот взяла и пришла. И не смей отпираться, я видела все ее засосы. Их из космоса было видно!

Воспоминание накатывает волной.

Я снова стою в прихожей его квартиры, ключи дрожат в руке. Иду на цыпочках в спальню, а там она — полуобнаженная, растрепанная, с фиолетовыми отметинами на шее. Спит так крепко, что даже не проснулась, когда я вошла.

А постель… помятая, с запахом чужого секса.

Картина в голове настолько живая, что я невольно начинаю всхлипывать.

А Арнак, наоборот, злится:

— Рита, через день после того, как я присылал тебе ключи, меня не было в Краснодаре!

Я моргаю, возвращаясь в настоящее.

Вот же лгун.

— Где ж ты был? — Упираю руки в боки. — Только не говори, что в офисе отцовской фирмы…

— Да нет же! Я уволился оттуда. Уезжал в командировку в Москву, встречался с нужными людьми. Вот…

Он лихорадочно роется в телефоне, показывает мне экран. Электронные билеты на самолет. Дата… восемь месяцев назад. Именно тот день, который перечеркнул наше с ним будущее.

Я стою, как обухом прибитая, смотрю на экран мобильника Арнака. Изучаю предоставленные мне доказательства.

Подделка? Но как подделаешь старый имейл. На нем также есть дата, как и на самих билетах.

Хочу забрать у Арнака телефон, чтобы еще раз под лупой все изучить, но он не отдает. Листает почту дальше, открывает для меня еще одно старое письмо:

— Вот подтверждение брони в гостиницу.

И снова он дает мне внимательно изучить документ взглядом.

Я будто немею, ничего не могу ему на это сказать.

Зато Арнаку есть что ответить на мой молчаливый взгляд:

— Если покопаться, я наверняка найду чеки из ресторана, где встречался с инвесторами. Ровно в тот день, когда, по твоему мнению, я развлекался в Краснодарской квартире с Егине. Думаю, есть шансы, что у них сохранилось видео… Рита, если захочешь, я прямо сейчас сделаю запрос в ту гостиницу, и ты увидишь…

Не слушаю его дальнейшую пылкую речь.

Передо мной будто мир качается.

Щеки горят, потом резко холодеют.

Что происходит? Не может быть…

— Ну? — Арнак смотрит на меня пронизывающим взглядом. — Будут еще какие-то беспочвенные предъявления?

Нервно сглатываю.

Во рту пересохло.

— А что ж ты там делал в той Москве? — спрашиваю, чтобы хоть чем-то заполнить тягучую паузу.

Арнак с готовностью отвечает:

— Нашел инвесторов для нового стартапа по внедрению искусственного интеллекта в браузерные игры. То, чем я давно хотел заняться, и активно продвигал это дело в свободное время. Нейросети для персонализации игрового контента, адаптивные алгоритмы сложности, машинное обучение для прогнозирования поведения игроков…

Он начинает грузить меня терминами, но я ничегошеньки в них не понимаю. Мозг буквально закипает от попытки уследить за нитью его рассказа и осознания того, что если кто и оприходовал ту Егине в квартире Арнака, то это был явно не он. Тогда что это было? Спектакль?

Но как же верно рассчитали! Ровно в ту минуту, когда я вошла в квартиру… Хотя там еще этот противный консьерж меня задержал.

— Так ты теперь не работаешь на отца? — Изображаю дикий интерес к его работе.

— Нет, — качает головой Арнак. — Я теперь свободный, как птица в поле. Могу работать из любой точки мира, потому что для этого мне нужен только ноутбук. Я, кстати, взял его с собой, так что могу задержаться на сколько угодно.

Морщу лицо, но вопрос все равно прорывается:

— Так что же Егине делала в твоей постели, если тебя там не было?

Арнак морщит лоб, видимо соображает, как мне ответить.

— Мы обязательно это выясним, — говорит он сдавленным голосом. — Сейчас ключевое, чтобы ты мне поверила, что я с ней не спал. Ты веришь мне, Рита?

Всхлипываю.

В голове каша, мысли скачут, как бешеные.

Но доказательства, которые он предъявил… Они действуют на меня, будто ковш холодной воды в лицо.

Чертовски отрезвляют.

Восемь месяцев.

Целых восемь месяцев я считала его изменщиком. А сама даже не потрудилась проверить, так ли это. Просто убежала, как трусиха.

Я самая большая трусиха на свете.

— В самом деле, — продолжает Арнак, — ну на кой я бы так просил тебя сойтись со мной, если бы желал спать с Егине? Подумай сама, логически поразмысли…

Если отбросить все чувства и вправду логически поразмыслить, оно-то, конечно, так. Но тогда логика в моей голове работала совсем по-другому.

— Арнак… — стону я, судорожно сглатывая ком.

— Рита, я прошу тебя, — говорит он вкрадчивым голосом: — Хотя бы рассмотри возможность снова сойтись, если ты меня когда-нибудь простишь…

Так, стоп. А за что прощать-то, если он мне не изменял.

— За что извиняешься, если не спал с Егине? — Я смотрю на него с прищуром.

И тут его лицо темнеет. Он отводит взгляд, сжимает челюсти.

У меня екает сердце от того, насколько явно ему стыдно.

Арнак наконец признается:

— Моя мать при помощи Лусине давала тебе противозачаточные пилюли. Я говорил со служанкой, она во всем созналась. А подруга матери обеспечила тебе фейковые анализы в клинике.

Мир рушится. Просто рушится на куски.

Я захлебываюсь воздухом, будто он резко стал негодным для моих измученных легких.

— То есть, — тяну медленно, — все то время, что мы пытались зачать ребенка, она кормила меня противозачаточными?

Слезы начинают течь сами собой.

Я не могу их остановить.

Все эти месяцы мучений, походов по врачам, надежд и разочарований… А его мать просто травила меня таблетками.

Сознательно.

Методично.

Пока я хватаю ртом воздух, пытаясь прийти в себя, Арнак бросается ко мне.

Он прижимает меня к себе и шепчет на ухо:

— Прости меня… Прости, что допустил ее в наш дом! Позволил влезть в нашу семью. Я и подумать не мог, что она на такое способна… Я больше никого к тебе не подпущу!

Что ж это за мать такая, раз в состоянии так поступить с семьей собственного сына?

Я бы убила за собственных внуков, а она вон как…

Маргарита

Я не знаю, как это происходит.

Мир будто замедляется, схлопывается до размеров гостиной дома Гильермо.

А в этой гостиной только я и Арнак.

Мы смотрим друг другу в лицо, и я вижу в его взгляде ту же боль, что разрывает меня изнутри.

Восемь месяцев…

Столько времени мы потеряли. Столько страданий причинили друг другу.

Его рука тянется к моему лицу, пальцы осторожно касаются щеки. Я закрываю глаза, впитывая это прикосновение. Как же мне его не хватало…

— Рита…

Его голос хриплый, надломленный.

Я открываю глаза и вижу, как он наклоняется ко мне.

Наши губы встречаются — сначала несмело, осторожно, будто мы боимся разрушить этот хрупкий момент. А потом Арнак целует меня жадно, отчаянно. И мне так хорошо от того, что он со мной делает. Чувства, вкусовые рецепторы максимально обострены.

Какой же он вкусный, мой бывший муж. Как же мне хорошо, когда он меня целует.

Мы обнимаемся крепко, до боли, будто пытаемся раствориться друг в друге, стереть эти проклятые восемь месяцев разлуки.

Я в этих ласках себя теряю.

На какие-то секунды даже забываю про дочку…

Настолько мое внимание концентрируется на бывшем муже.

— Рита, ты простишь меня? — шепчет он мне в губы. — Примешь назад? Пусть не сейчас, пусть позже…

Прямой как палка вопрос, на который у меня нет ответа.

Потому что все, что Арнак на меня сегодня вылил, еще не разложилось по полочкам, еще до конца не уместилось в голове.

— Арнак, я…

Не успеваю ответить толком.

Мы оба слышим через радионяню отчаянный плач младенца. Заливистый, громкий…

Так только Миленка умеет плакать.

Я спешу вон из гостиной.

Арнак бросается за мной.

В спальню, где мы уложили нашу малышку.

— Она голодная, — говорю я, когда беру дочку на руки.

Милена красивая, как ангелочек.

Крохотная, беззащитная, совершенная.

От нее невозможно отвести взгляд — каждая морщинка на лице, каждый завиток темных волосиков, эти пухлые губки…

За несколько дней в роддоме я выучила все тона ее плача наизусть.

Когда мокрая — хнычущий, недовольный.

Когда хочет спать — капризный, со всхлипываниями.

А когда голодная — вот такой, требовательный и настойчивый. Последнее, кстати, случается чаще всего.

Я осторожно устраиваюсь с Миленой в кресле, накрываю правое плечо пеленкой. Кормлю дочку, наслаждаясь звуками ее причмокивания.

Арнак делает шаг к двери:

— Наверное, мне лучше уйти. Завтра поговорим?

При этом он так на меня смотрит, будто ему физически больно сейчас от того, что надо уходить.

И мне больно.

Моей душе больно от того, что целых восемь месяцев мы провели врозь, хотя должны были быть вместе.

Ведь за ту треклятую записку с просьбой о разводе я еще тогда его простила.

— Останься, пожалуйста, — прошу с надрывом.

Я не хочу, чтобы он уходил.

Он замирает на пороге, поворачивается. В его глазах читается облегчение.

Когда Милена наедается, мы вместе качаем ее. Сначала я, нежно покачиваясь из стороны в сторону, потом осторожно передаю малышку Арнаку.

Его большие руки так бережно обхватывают крохотное тельце…

Сердце сжимается, когда вижу это. Я ведь уже и надежду успела потерять, что он захочет вот так ее качать.

Мы стоим у колыбели, укладывая дочку, и Арнак тихо, неумело напевает:

— Спят усталые игрушки, книжки спят…

Я подхватываю:

— Одеяла и подушки ждут ребят…

Наши голоса сливаются в любимой с детства колыбельной из «Спокойной ночи, малыши», и мне вдруг кажется, что мы снова семья. Как и должно было быть…

Но Милена не хочет спать, хнычет, морщит личико. Я снова беру ее на руки, качаю, а Арнак все еще остается в комнате. Стоит рядом с колыбельной, с кем-то переписывается по телефону.

Мне даже становится немного обидно. Неужели его переписка важнее этого момента? Когда мы впервые за столько времени вместе укладываем нашу дочь?

И тут вдруг Арнак показывает мне видео на экране.

— Что это? — шепчу я, чтобы не потревожить малышку.

Там какая-то лестничная клетка, какие бывают в элитных домах. А на этой лестничной клетке творятся чудные дела.

Егине бегом выбегает из одной квартиры с пакетом вещей, некоторое время мучается с замками, забегает в другую квартиру. А ровно через минуту из лифта выхожу я с чемоданом в руках. Тем самым, у которого сломалась ручка.

— Обалдеть, — стону на выдохе. — Это тот самый день, когда я застукала ее у тебя в квартире?

Арнак кивает:

— Запись восьмимесячной давности.

Вижу себя со стороны — пыхчу, волочу этот проклятый чемодан, захожу в квартиру Арнака…

Дальше тишина.

И ровно через две минуты я вижу себя вылетающей из квартиры с чемоданом в охапку. Лицо бешеное, бледная как смерть, с растрепанными волосами.

Боже… Я помню себя в той ситуации. Как мне было больно, как я чувствовала себя преданной самым любимым на свете человеком.

А потом оттуда как ни в чем не бывало выходит Егине. Припеваючи!

С тем же пакетом вещей, из которого выглядывает рукав мужской рубашки.

Зачем ей понадобилось носить туда-сюда в пакете мужские вещи?

У меня пересыхает во рту. Милена в моих руках начинает сопеть — наконец-то засыпает.

Арнак поясняет:

— Это я сейчас, пока ты качала Милену, списался с управдомом, затребовал записи с камер в подъезде. Причем забавно, именно в подъезде камеры в день моего отъезда в Москву не работали. Я думаю, это произошло отнюдь не случайно. А вот про камеры на лестничной клетке Егине могла попросту не знать, они там хорошо замаскированы.

Он говорит это и замирает.

Осторожно укладываю Милену в кроватку, укрываю одеяльцем. Руки дрожат.

— А у кого были запасные ключи от твоей квартиры? — спрашиваю, уже догадываясь об ответе.

— Ни у кого.

Арнак качает головой.

— Рит, — он смотрит на меня исподлобья, — клянусь, я ей ключей не давал. Сразу, как купил квартиру, въехал, даже вещей толком не успел перевезти, сменил замок. Ключи от нового замка тебе отправил курьером. У Егине никак не могли быть ключи, если только со слесарем как-то… Черт!

Он резко проводит ладонью по волосам. Я вижу, как ему не по себе.

Осторожно маню его подальше от колыбели Милены — наша малышка сопит во сне, и я не хочу тревожить ее покой.

Беру Арнака за руку — она горячая, влажная от волнения — и усаживаюсь с ним на кровать. Чувствую, как матрас слегка прогибается под нашим весом.

— Мне кажется, твои родители за тобой следили, — выдаю Арнаку свою догадку, стараясь говорить как можно тише. — Возможно, давно следили…

Я практически вживую наблюдаю метаморфозы в лице Арнака.

Сначала недоумение — брови сдвигаются к переносице, губы слегка приоткрываются. Потом понимание, которое проносится по его лицу как волна. А следом — ярость. Настоящая, первобытная злость. Глаза темнеют, становятся почти черными, скулы напрягаются.

Я даже вижу, как набухают вены на его шее. Ничего себе он взбешен!

— Вот кажется, что дно уже достигнуто, как оттуда начинают стучать… — тихо рычит Арнак.

Воздух в комнате становится густым от его злости.

Слава богу, злится он не на меня.

И тут до меня доходит, как до истинной самки жирафа на десятые сутки:

— Так крыс мне в дом, получается, тоже твои родители могли подкинуть?

Он вскидывает на меня взгляд, и я невольно вздрагиваю от обилия эмоций.

— Естественно это они! — почти шипит он. — Я как узнал про этих гребаных крыс, из фирмы отца ушел в тот же день. Хлопнул дверью так, что секретарша подпрыгнула… Рит, мебель тоже они забрали! Я вернулся в тот дом однажды, а там пусто, будто ограбили. Пожалуйста, поверь, я бы никогда не стал творить такого с домом, который оставил тебе…

Его дыхание становится прерывистым, неровным.

Смотрю на Арнака и киваю:

— Верю…

В душе и правда никаких сомнений.

Может быть, потому что вижу сейчас перед собой не того спокойного, уверенного в себе мужчину, каким он обычно бывает, а растерянного, раненого человека. Никто не смог бы так убедительно притворяться.

Он глубоко вдыхает, пытается взять себя в руки.

— Риточка, солнце, ты мне одно скажи… — спрашивает он совсем уж хрипло. — Я честно, когда увидел тебя с чемоданом на видео… А ты почему ко мне с чемоданом пришла тогда? Чтобы что?

Оказывается, не я одна тут принадлежу к роду жирафов… До него не дошло.

— Я к тебе приходила, — шепчу одними губами.

— Чтобы что? — допытывается он.

— Чтобы жить, — отвечаю как есть, мой голос дрожит. — Перебраться к тебе хотела, ты же ключи подарил. Помириться… Я даже платье новое купила специально. Думала, удивлю тебя…

Говорю это и вижу в лице Арнака столько чувств, столько невысказанных эмоций.

— Я все это время думал, ты меня ненавидишь, — шумно дышит он, и каждое слово звучит как признание. — Не понимал, почему ты уехала. Думал, не простила за ту записку. С ума сходил от одиночества, торчал у твоей квартиры, как придурок. К тебе хотел жутко, даже когда понял, что ты оттуда уехала. И тормозил себя, не приезжал в Испанию, хотя понимал, что ты можешь быть у матери. Думал, лишний тут, не нужен тебе, разлюбила…

Его голос ломается на последнем слове, и я чувствую, как в груди что-то сжимается.

— Я не разлюбила, Арнак, — вдруг заявляю ему со всей серьезностью. — Мне кажется, я всегда буду тебя любить…

Это признание вылетает из меня так просто, потому что давно уже вертелось на языке. В воздухе повисает тишина, нарушаемая только мерным тиканьем часов и тихим сопением Милены.

И Арнак отвечает:

— Я тоже люблю тебя. Всем сердцем!

Мы придвигаемся друг к другу плотнее, и я чувствую тепло его тела.

Соприкасаемся лбами, носами — его кожа горячая, слегка влажная. Пахнет знакомым одеколоном и чем-то неуловимо родным.

— Люблю тебя, — шепчет он, и его дыхание щекочет мою щеку. — У нас был такой хороший брак, пока я все не испортил… Помнишь, как нам обалденно было вместе? Как каждой ночи ждали, чтобы любить друг друга? Ты не волнуйся, милая. Я разберусь с этой козой Егине. Вытрясу из нее правду, кто надоумил ее залезть мне в квартиру, в койку. Улажу вопрос с документами, и мы сможем опять стать семьей. Давай снова поженимся?

Я на миг замираю, заглядываю вглубь себя и понимаю — это то, чего я хочу больше всего. Чтобы он вытряс из Егине всю душу и снова на мне женился. Последовательность можно поменять.

Но в то же время меня всерьез мучает один вопрос:

— Чем же я так не угодила твоим родителям? — спрашиваю я, нахмурив брови. — Что я такого сделала, что они готовы были разрушить нашу семью?

— Даже не родители, — вздыхает Арнак. — Отец, он, оказывается, кукловод.

И неожиданно я кое-что вспоминаю о прошлом…

Маргарита

То был Новый год, который мы по традиции праздновали в доме родителей Арнака.

Три года назад…

Опять же по традиции, как мне рассказали, все новогодние угощения готовили мы, невестки.

Как сейчас помню, мы всей гурьбой суетились на кухне: я, Нарэ — жена старшего брата Арнака, и Нана, жена младшего брата.

Они обе молодые, пышногрудые брюнетки с точеными армянскими чертами лица. Нарэ чуть старше, с карими глазами цвета горького шоколада и всегда безупречно уложенными волосами. Нана помладше, веселая хохотушка с ямочками на щеках и копной кудрявых волос, которые она постоянно убирала с лица тыльной стороной ладони, когда готовила.

Стараемся, трудимся.

На плите булькает в огромной кастрюле хаш — наваристый бульон из говяжьих ножек, который должен томиться всю ночь до утра. В духовке румянится маринованная в вине баранина, от которой по всему дому плывет дразнящий аромат розмарина и чабреца. На столе высится гора долмы, которую мы весь день старательно заворачивали, перемазав руки рисом и фаршем чуть ли не до локтей.

Девчонки надо мной подшучивают, потому что я мало смыслю в армянской кухне. Нана хихикает, глядя, как я неумело пытаюсь свернуть долму, и мой рулетик расползается в руках.

— Рита, ты же русская, тебе это простительно! — смеется она, поправляя мою неудачную попытку.

Я отшучиваюсь, что зато в русской кухне сильна.

— И вообще, мой оливье всем оливьешкам оливье! — заявляю я, перемешивая в миске картофель с морковью.

Нарэ фыркает:

— Мы тебе верим, верим! Главное, чтобы не пересолила.

На кухне тепло и уютно.

За окном уже стемнело, но в доме горят все люстры — сегодня праздник. Из гостиной доносится голос телеведущего и смех мужчин.

В общем, самая обычная предновогодняя суета.

Все обрывается внезапно.

Я даже поначалу не понимаю, что толком происходит, просто Нарэ и Нана вдруг замирают на месте с вытянутыми лицами. Нарэ роняет половник, он со звоном падает на кафельный пол. Нана застывает с полуоткрытым ртом, держа в руках тарелку с нарезанными помидорами.

А в кухню всего-то входит свекор.

Артур Арамович появляется в дверном проеме, как тень, — высокий, плечистый мужчина с седеющими висками и тяжелым взглядом. Надо сказать, от него уже тогда попахивало горячительным.

— Здравствуйте, Артур Арамович, — хором говорят девочки, и в их голосах я слышу какую-то натянутость, они звучат, как струны, которые вот-вот лопнут.

Я не нахожу ничего зазорного в том, чтобы улыбнуться свекру — ведь это отец моего Арнака, по умолчанию уважаемый человек.

— Здравствуйте, — говорю я, продолжая резать укроп для оливье.

Надо заметить, до того Нового года он был со мной ласков, внимателен.

На каждый праздник дарил золото — браслеты, серьги, цепочки, как в их семье принято. Называл меня «доченька» своим густым баритоном.

— Работаете, девочки, трудитесь… — протягивает он.

В его голосе слышится какая-то странная нота.

И в этот момент я улавливаю на его губах гаденькую улыбку. Такую, какой раньше никогда не видела. Уголки рта приподняты, но глаза остаются холодными, почти злыми. Жабьими.

Он никогда мне особенно не нравился — было в нем что-то тяжелое, властное, но до того дня свекор оставался неизменно вежлив и отстранен.

А в тот день…

Артур Арамович оглядывает нас троих долгим взглядом. Его глаза задерживаются на мне чуть дольше, чем нужно, скользят по фигуре сверху вниз. Мне становится не по себе, и я инстинктивно поправляю вырез кофточки.

После его визита на кухню ни Нарэ, ни Нана уже не ведут себя так же, как до того.

Они стараются, улыбаются, шутят, но с прохладцей. Нарэ частенько поглядывает в сторону двери, а Нана то и дело нервно теребит прядь волос. Атмосфера словно сгущается, становится липкой и неприятной.

Тогда я списала это на то, что не очень-то им нравлюсь, ведь в приготовлении армянских блюд больше мешала, чем помогала. А мой оливье им пришелся не слишком по душе — они только из вежливости похвалили.

А ночью…

Когда уже пробили куранты, отгремели салюты за окном и сытый праздник потихоньку катился к концу, Арнак с братьями и отцом засели в кабинете играть в нарды. Слышно было, как цокают костяшки по деревянной доске, как мужчины негромко переговариваются и время от времени смеются.

Мы с невестками убирали со стола — складывали в контейнеры остатки еды, мыли хрустальные бокалы и стирали со скатерти пятна от красного вина. Потом девочки ушли спать, все в тот день оставались в особняке родителей.

Они пожелали мне доброй ночи и чмокнули в щеку на прощание.

Я тоже собиралась подняться в спальню, где нас ждала уютная кровать в комнате для гостей.

Ко мне вдруг подошел свекор, попросил помочь ему на кухне.

Так и сказал:

— В кои-то веки сидим с сыновьями вместе, общаемся по душам. Надо бы закусок новых, чтобы говорить по душам было сподручнее. Пока Арнак с парнями сидят, играют, давай сходим на кухню. Мне обычно всегда невестки помогают, но все разбежались кто куда, хорошо, что тебя встретил.

В его голосе была та же теплота, что и раньше, но теперь мне почему-то показалось, что она фальшивая, наигранная.

Я не углядела ничего предосудительного в его просьбе.

Пошла за свекром на кухню…

Мы вошли в темное помещение, и пока я с непривычки искала, где включить свет, ощупывая стену руками, он шагнул ко мне сзади.

А потом я вдруг почувствовала, как он оказался ровно за моей спиной, услышала хриплое дыхание у самого уха:

— Давай по-быстрому, сделаешь хорошо, отблагодарю…

От него сильно пахло спиртным и каким-то сладковатым одеколоном. Дыхание горячее, липкое от алкоголя.

В этот момент я ощутила, как он одной рукой схватил меня за талию — рука большая, с жесткими пальцами, — а другой уверенно так задрал мое не слишком длинное платье.

Я не знаю, где на тот момент была Мариам Вазгеновна. Наверное, тоже пошла спать, как и другие женщины.

От шока я в первые секунды замерла, не понимая, что происходит.

В голове пронеслось: «Этого не может быть, мне показалось, он же отец Арнака…»

А потом я ощутила, как он лезет своей лапищей под подолом платья все выше, прямиком к кромке чулок, и до меня окончательно дошло, что происходит.

Мерзость поднялась в горле, словно я проглотила что-то тухлое.

По телу разлилась липкая гадливость, кожа покрылась противными мурашками. А ведь он еще толком ничего не успел сделать.

Сама не понимаю, как так резко извернулась и влепила ему пощечину, что было сил.

Даже сама от себя не ожидала — так звонко и сильно получилось. Звук разнесся по тихой кухне и показался мне оглушительным.

Впрочем, эффект от самой пощечины тоже вышел сродни взрыву.

Артур Арамович отшатнулся, держась за щеку, а потом включил свет и взвился на меня, начал возмущаться:

— Да как ты смеешь руки распускать? В моем же доме! Кто тебе дал право давать мне пощечину? Как только совести хватило?

В его голосе была такая искренняя обида, что я на секунду засомневалась в собственных ощущениях. Неужели я что-то не так поняла?

— А ничего, что вы мне под юбку сейчас полезли? — выдавила я, чувствуя, как дрожит голос.

Надо было видеть его глаза.

Такого натурального удивления я никогда в жизни не видала. Брови взлетели вверх, рот приоткрылся, в глазах появилось выражение оскорбленной невинности.

— Да на кой она мне нужна, твоя юбка! — фыркнул он. — Девочка, ты много о себе не думай, у меня жена есть. Ты красивая, конечно, но… Я случайно! Оступился, вот и схватился за тебя, а ты себе в голове такую муть нарисовала…

При этом он очень натурально икнул, как делают очень пьяные люди, и начал моргать, будто только-только протрезвел.

Свекор даже пошатнулся слегка, будто стоять прямо для него было великим трудом.

В этот момент я вспомнила, как Мариам Вазгеновна то и дело убирала от него бутылку с янтарной жидкостью. А он, наоборот, весь вечер к ней тянулся.

Даже, кажется, задремал прямо за столом во время курантов, уронив голову на грудь.

Вот до чего доводит чрезмерное потребление.

Решив, что он попросту перепил и сам не понял, что сделал, я никому ничего не сказала тогда.

Просто ушла, оставив Артура Арамовича самого разбираться с его «ошибкой».

Почему не сказала Арнаку?

Да потому что не знала, как…

Как можно сказать любимому мужу, что меня лапал его отец? А вдруг он подумал бы, что я что-то придумываю? Устроил нам очную ставку… И тогда его отец с тем же незамутненным взглядом сказал бы, что такого и в помине не было.

Или, того хуже, соврал бы, что я сама его провоцировала…

То был наш с Арнаком первый год брака, и я очень боялась оплошать.

Словом, в ту мутную воду я не пошла.

Прикусила язык и сделала вид, что ничего не было.

Убедила себя, что это был досадный пьяный эпизод, который лучше забыть.

А если уж быть совсем честной — попросту испугалась и не постояла за себя.

Зато на Рождество, когда нас с Арнаком снова позвали в их дом, я сказалась больной. Муж остался со мной. Мы провели праздник дома, в постели, с чаем и печеньем, и мне было гораздо лучше, чем могло бы быть в том доме или где-либо еще.

Только сейчас до меня окончательно доходит, что с тех пор ни одного нормального праздника в нашей семье не было.

Я имею в виду совместные праздники в доме его родителей.

Одни дрязги да ругань.

И милыми со мной родственники Арнака больше не были.

В частности, его отец после того смотрел на меня, как на пустое место. Но он и на остальных невесток так смотрел, поэтому я не придала значения. Думала, это его манера — холодность с женщинами семьи.

Честно сказать, я даже не сложила два и два.

Только сейчас дошло!

Каждый праздник Мариам Вазгеновна старательно подливала масла в огонь, раздувала из мелких разногласий серьезные конфликты.

Примерно в это же время мать Арнака начала пилить меня по поводу детей…

Пилила со вкусом, и не только за это, конечно.

Жены братьев Арнака, видя, как ко мне относятся его родители, тоже стали относиться хуже.

Почему я не связала одно с другим?

Но как такое свяжешь?

Ведь конфликты раздувал не свекор, а свекровь.

Мариам Вазгеновна ведь не знала, что вытворил ее муж. Или… Догадалась?

Что если она ревновала меня к мужу? Или же наоборот, если, как говорит Арнак, он был кукловод… Если хорошо подумать, у него были причины меня травить после той ночи.

Может быть, он боялся, что я все доложу Арнаку? Соломку стелил — мол, эта дура-невестка всякого напридумывать может, не верь ей, сынок.

А все-таки мне надо было тогда сказать мужу правду.

Не стоило жалеть свекра, ведь он меня не пожалел.

И праздник портить тоже не стоило бояться.

Подумаешь, испорченный Новый год. Так-то это значительно лучше, чем загубленное семейное счастье.

Кому вообще нужен такой Новый год в кругу семьи, когда свекор невестку на кухне зажимает?

Эх, это я сейчас бойкая да смелая.

Надо признать, что три года назад бойкости во мне было в разы меньше. Струсила, засунула голову в песок, как самый опытный страус.

Испугалась, что муж не поймет, Мариам Вазгеновна осудит и объявит врагом народа, вся семья пальцем тыкать будет…

Теперь сижу на кровати, держу теплую руку Арнака, кошусь на нашу спящую дочку.

Набираюсь смелости…

Арнак тем временем рассказывает мне очередную историю, от которой волосы встают дыбом…

— Знаешь, Рит, я когда добивался от Лусине правды по поводу противозачаточных, она сказала, что делала это, потому что боялась, что хозяин хозяйку убьет. Типа отец мать бьет. Я в шоке был. Не знаю, правда или нет. При нас такого никогда не происходило. Но Вазген признался, что отец его в детстве лупил.

— Твой старший брат сказал такое? — Удивленно смотрю на мужа.

— Да, — кивает Арнак. — Говорил, ремнем лупил. За все годы ни слова про то не сказал, пусть мы и не были близки никогда, но ведь братья. А после ситуации на свадьбе как понесло, не остановишь. Отец, он…

В этот момент я понимаю, что пора сознаться:

— Он приставал ко мне, Арнак. Три года назад на кухне под юбку полез…

— Он что сделал?! — рычит Арнак.

И от мощи его рыка мне становится дико.

Артур Арамович

Получаю сообщение от Арнака, когда сижу в кабинете за массивным дубовым столом.

Послание приходит на мой мобильный и сразу же поднимает настроение.

Наконец-то! Свершилось, ура.

Мой второй сын одумался. После глухой молчанки, какую устроил нам после той треклятой свадьбы, пишет родному отцу.

И правильно делает. Хватит дуться, как обиженный ребенок.

Ему ведь не три года, в самом деле, а тридцать. Уже взрослый, должен понимать, что хорошо, а что плохо.

Арнак всегда был особенным среди моих сыновей.

Самым умным, самым перспективным. Вазген — тот вечно витает в облаках, от него толку никакого. А младший, Ашот, так тот вообще безответственный транжира, только бы девок да тачки новые, и картины свои малевать. Пустят все деньги по ветру, если им хозяйство доверить.

А вот Арнак — другое дело. Голова на плечах есть. Образование приличное получил. Именно ему я собираюсь передать фирму. Он не подведет, не разорит то, что я полжизни строил. Он — надежда всего рода, продолжатель дела.

Поэтому эта его дурацкая обида меня так и бесила.

Из-за какой-то ерунды портить отношения с отцом! Глупо.

Но теперь, видимо, все образуется.

Нетерпеливо провожу пальцем по экрану смартфона, с улыбкой открываю письмо.

Читаю первые строчки и чувствую, как отвисает челюсть:

«Ты мне больше не отец! Ты, тварь, к моей жене полез! Думаешь, раз деньги есть, значит все можно? Все родственники узнают, какая ты гнида. Каждому сообщат о твоем поступке. Считай, ты в семье больше не рукопожат. Свое наследство засунь себе в жопу. И да, пап, готовься, скоро в твоей фирме пойдут проверки… Дело в том, что у меня остались кое-какие документы по поставкам от китайцев. Там черным по белому, какое ты фуфло людям втридорога впихивал, пока я к тебе замом не пришел, и кому на лапу давал, чтобы тебя за это не жучили. Вот решил поделиться данными с добрыми людьми…»

Поначалу даже не верю, что это правда написал Арнак. Неужели мой сын, мой наследник способен на такие слова?

Проверяю адрес отправителя — он и вправду принадлежит второму сыну.

Но как же он мог так написать! Да еще и угрожать!

В груди что-то сжимается. Сердце начинает колотиться как бешеное, в глазах темнеет. Руки трясутся так, что телефон чуть не выпадает. Хватаю ртом воздух — не хватает кислорода. В висках стучит, голова кружится.

Боже, только бы не инфаркт сейчас…

Хватаюсь за край стола, пытаясь успокоиться. Считаю до десяти. Дышу глубже.

Открываю стол, достаю таблетку и кладу под язык, на некоторое время замираю и жду, пока полегчает.

Постепенно приступ отпускает. Пронесло…

Однако злость только растет.

Дрянь открыла свой пакостный рот!

Три года держалась, молчала в тряпочку, но все-таки сблевала правду. Нажаловалась мужу на свекра! Нет чтобы, как другие невестки, не выносить сор из избы.

Женщина в конце концов, она ведь должна понимать, что можно говорить, а что нет?

Ведь я не сделал ей даже ничего.

Из грязи в приличную семью взяли, а она еще тут вякать смеет!

Грешным делом, я думал, она забыла тот новогодний эпизод.

Значит, все эти годы копила обиду. Ждала своего часа.

И дождалась, стерва!

Я стучу кулаком по столу так сильно, что массивная дубовая столешница содрогается. Чашка с недопитым чаем жалобно дзинькает, темная жидкость расплескивается по блюдцу.

Недаром… Ох недаром я эту Риту так сильно невзлюбил!

Чутье не подвело — гадина оказалась хуже некуда.

А когда она мне врезала тогда, в новогоднюю ночь, я сразу понял: если продолжу дожимать, мужу доложит.

До сих пор временами щеку жжет от ее пощечины. Сила в этой мелкой тварюге была нешуточная. Но даже не в силе дело. В оскорблении! В унижении мужского достоинства. Она на самое дорогое посягнула тогда.

И я не трогал ее после того случая. Отстал, как джентльмен.

Побрезговала мной, мразь поганая.

Нос воротила, как какая-то принцесса.

Остальные невестки как невестки — никто особо не капризничал, место свое знали.

Нана после свадебного путешествия добровольно ноги раздвинула.

Я всего-то пригрозил ей, что расскажу мужу про то, как она меня соблазнить пыталась в первую же неделю после свадьбы. Так после этого она от страху в ногах валялась, просила не портить брака, не лишать содержания и крыши над головой. Без лишних слов поехала тогда в отель и там делала все, что я велел. Задорная девка у моего младшего сына, хочу отметить. Гибкая такая, податливая. Хорошо выбрал.

Нарэ, жена старшего, вообще раз в месяц послушно ездит в гостиницу, содержание себе и мужу отрабатывает.

Он ведь игрок заядлый, все что ни дашь — проигрывает в казино или на скачках. А привычный уровень жизни поддерживать всем хочется — красиво одеваться, вкусно есть, в красивом доме жить, на хороших машинах ездить. Такое просто так не дается, за такое попотеть надо, поработать телом.

Вот Нарэ и потеет за двоих.

Прихожу в номер люкс, и там как султан.

Она уже ждет на кровати, на все готовая, в одном нижнем белье. И те специальные трусики с дыркой на промежности надевает, как я люблю. Сразу видно — женщина с пониманием. Покорная, старательная, она очень подошла мне в интимном плане.

Я никого ни разу в жизни не насиловал, нет-нет…

У меня есть понятия о чести и совести, есть принципы. Есть границы, которых не пересекаю. Беру только то, что сами предлагают, и только по доброй воле.

Уж ласкова со свекром Нарэ, и так и эдак позволяет с собой играть. Губками там поработает, ручками. И получает за это очень прилично — и подарки, и деньги на расходы, и мужу долги покрываю регулярно.

Естественно, после двух безотказных невесток аппетиты у меня подросли.

Это нормально для любого мужчины в моем положении, тут нечего стыдиться. Мужик я еще в полном расцвете сил, кровь горячая. В пятьдесят семь лет не старик еще, либидо работает исправно.

А дома жена вечно то в депрессии, то уставшая, то болеет чем-то. Да и приелась за столько лет — одно и то же лицо, одно тело. Разнообразие мужчине необходимо, это физиология такая, природа.

Конечно, у меня на Риту были большие планы. Такая яркая девка — белокожая, глаза голубые, волосы светлые, фигура изящная. Драть да драть такую красоту. Я б ее любимицей сделал, если б далась. Вместо Нарэ бы ко мне ежемесячно в гостиницу ездила. Лучшие номера снимал бы, подарки дорогие дарил.

Даже Егине и та не побрезговала когда-то. Чтоб за Арнака выйти, она на все была согласна, любые условия принимала. Вот я ей и предложил сделку, если постарается для меня на славу, Мариам поможет ей при помощи женских хитростей заполучить среднего сына.

Егине старалась так, что аж в жар бросает от воспоминаний.

Правда, всего два раза дала, но какие это были разы!

Не девочка была, к слову. Отнюдь не девочка, так что ничего я ей не испортил. Опытная оказалась, умелая, разработанная. Только так мне попку свою подставляла, стонала там всякое. Отработала свое сполна, честно заслужила свадьбу.

Вот я Мариам тогда и дал отмашку, чтобы включила свои женские мозги и сделала все как надо, чтобы Егине новой невесткой стала.

Не знаю, вправду ли от меня беременная была или на свадьбе просто так ляпнула про какого-то там ребенка для пущей важности? Я плодовит, это да… Детей у меня предостаточно, и не только законных.

Конечно, я бы мог завести постоянную любовницу на стороне и пользовать ее хоть каждый день. В молодости я их имел пачками. От жены уйти планировал и жить в свое удовольствие. Но Мариам каждый раз приходила ко мне с новым ребенком в чреве, умоляла не бросать ее, детей не оставлять сиротами.

Я и сейчас могу завести кого угодно на стороне. Благо имею возможность.

Но зачем, скажите на милость? Ведь для любовницы надо квартиру отдельную снимать, подарки регулярные, шмотки, украшения, рестораны дорогие. Мне ли не знать, я их поэтому и менял раньше, что аппетиты у них росли в геометрической прогрессии.

Но к чему тратить деньги на сторону, когда есть невестки? Все в семью идет, все в дом остается. В этом мире рациональным надо быть, рачительным хозяином.

И ничего у них там не сотрется от моих ласк. Наоборот, опыт приобретают, мужьям потом лучше угождают.

Старый конь борозды не портит, как говорится!

А эта шваль мне все планы портит, идеальную семейную экосистему рушит! Планы на будущее из-за нее псу под хвост.

Еще и имя-то какое уродское — Маргарита… Маргарин дешевый какой-то, Марго-того…

Зла не хватает на эту тварь поганую.

Было б ей вообще на что серьезно обижаться, было б про что Арнаку докладывать! Чуть-чуть ее потрогал тогда для пробы на кухне. Подол платья чуть приподнял, даже в трусы залезть не успел, а она что устроила? Истерику закатила, руками размахивать начала, кричать как резаная…

И главное — взгляд у нее какой был!

Аж душу прошил тогда.

Горделивый, надменный, оскорбленный до глубины души. Смотрела, как на последнюю мразь, с таким презрением…

Женщина не должна так смотреть на мужчину, тем более на главу семьи! Она совесть должна иметь, место свое знать, границы понимать.

Я сына потом учил: приструни ее, уму-разуму научи, в покорности держи! Жена должна мужу подчиняться, а не характер показывать.

А он что мне ответил? «Я сам разберусь со своей женой, папа. Она нужна мне такая, какая есть…»

Ну и разобрался, как видим. Теперь она ему на ухо нашептала, и он против родного отца восстал.

Ладно б если на тот момент, когда случился тот проклятый Новый год, я не планировал его в заместители вводить, в руководство компании постепенно переводить. Но уже пора было — годы идут, мне скоро на покой, нужно было дела надежному человеку передавать.

Эх, зря я с ним церемонился…

Будь какой другой толковый сын на примете, я б, конечно, Арнака давно уму-разуму научил. Я б его характер сломал, гордыню из него выбил. Но он единственный подходящий был на роль наследника.

Я беру телефон в руки, что есть силы сжимаю пальцами. Дорогой гаджет трещит под напором, вот-вот пополам переломится…

Откладываю, пока не поздно. Техника нынче дорогая.

Встаю с кожаного кресла, чувствую, как ноги подкашиваются от злости. Тяжелыми шагами направляюсь через гостиную в спальню, паркет скрипит под моим весом.

В спальне полумрак — шторы задернуты уже несколько дней, воздух спертый, тяжелый.

Пахнет немытым телом, горем и безысходностью.

Словно в этой комнате поселилось само отчаяние и теперь пропитывает стены.

Там, в углу возле окна, на голом полу сидит Мариам.

Она там сидит уже не первый день — с самой свадьбы Арнака, как дорогой и любимый сыночек послал ее подальше матерными словами, пришла домой и осела в углу.

Бесит меня, как она этого Арнака всегда выделяла среди детей. Разве так можно — среди родных сыновей любимчика выделять?

Больше всех любила, даже больше меня самого. Молилась на него, каждое слово ловила. То ему купит что-то особенное, то его одного к себе в постель возьмет сказку почитать. Других сыновей так не баловала никогда.

Оттого я и был с пацаном строже, чем с остальными. Характер воспитывал, мужика из него делал. А она все портила своим сюсюканьем.

Мариам почти ничего не ест уже который день, воду через силу пьет. Все плачет да одно твердит сквозь слезы: «Я сына потеряла», «Он меня никогда не простит», «Арнак меня возненавидел».

Ведь сама виновата в своем горе! Творишь дела, так твори до конца, не халтурь. Неужели так уж сложно было справиться с одной-единственной девкой? Не заговоренная она, не колдунья какая.

Смотрю на жену и чувствую отвращение. Черные волосы сальные, немытые, лицо, опухшее от слез, халат грязный. Жалкое зрелище. Слабая баба, никчемная.

— Я решу твою проблему, — говорю четким, размеренным голосом. — Ты не справилась, оплошала, теперь я вступаю в игру. Защищу тебя, защищу честь нашей семьи. Мы устраним корень всех бед…

Встаю прямо перед ней и начинаю рассказывать свой план.

Мариам Вазгеновна

Я тут и не тут.

Я есть и меня нет.

Я живу и умерла…

Мое тело — вместилище боли. Мало какой сантиметр плоти не болит. Косточки на ступнях ноют, колени саднят, словно в них раскаленные иглы воткнули, копчик отваливается от постоянного упора в паркетную доску, пока сижу здесь. Поясницу будто простреливает каждый раз, когда пытаюсь пошевелиться. Шея затекла так, что голову повернуть — пытка.

И эта тупая, давящая боль в висках, что не отпускает уже который день…

Выть хочется от такой жизни. Как загнанному зверю в капкане.

А встать с пола смысла не вижу. Нет его для меня больше, смысла этого — жить, тело свое грузное из ямы тянуть.

Эх, когда-то я была такой стройной маленькой крошкой. Кареглазой куколкой с черными кудрями, как с картинки, так меня люди называли.

Талия осиная, косы до пояса, глаза, как у лани — большие, влажные.

Мужчины оборачивались на улице, женщины завистливо поджимали губы.

Сколько меня за ту красоту родители лупили, чтобы я по наклонной не пошла…

Помню, как в четырнадцать лет отец застал меня у зеркала — накрасилась тайком помадой старшей сестры. Алой, яркой. Губы, как спелая вишня, стали. А он как увидел — аж побелел от ярости. Стащил с себя ремень прямо в прихожей, при всех соседях, что на лестничной площадке толпились. «Шлюха растет! — орал, размахивая ремнем. — В четырнадцать лет уже краску на морду мажет!»

Он лупил меня по ногам, по спине, а я закрывалась руками и плакала от боли и стыда. А соседки стояли, цокали языками и шептались: «Правильно Вазген делает, девку воспитывает…»

Или когда в шестнадцать с одноклассником Гарегином под руку шла из школы домой. Просто разговаривали, смеялись над чем-то. А мать увидела из окна, встретила на пороге с кухонной скалкой в руках.

Била по рукам, по плечам, приговаривая: «Позоришь семью, бесстыжая! На виду у всех с мальчишками якшаешься! Думаешь, мы тебя для непотребства растим?» А после заперла в комнате на три дня, только хлеб с водой давала. И все твердила через дверь: «Размышляй над поведением своим греховным!»

А еще раньше, лет в двенадцать, подруга научила меня косы в хвостик завязывать — модно тогда было. Пришла домой довольная, а мать как увидела — схватила за волосы и давай таскать по комнате: «Как смеешь традиции нарушать? Коса — гордость армянской девушки, а ты ее уродуешь!» Потом заставила два часа на коленях перед иконами стоять, молитвы читать о прощении грехов…

И все они приговаривали мне: «Главное — муж, семья, ты для них живешь, не для себя! Главное, чтобы другие видели, какая у тебя семья крепкая! Хотя ты, дура, и семью сохранить не сможешь, ведь ни на что не годная…»

Сколько раз они мне это повторили, еще когда девочкой была… Как заведенные, каждый день одно и то же.

Мать с утра начинала: «Запомни, Мариам, — женщина без мужа, как дерево без корней. Высохнет и сгниет. А с плохим мужем — как больное дерево, но все же дерево».

Отец добавлял: «Семья — лицо рода. Разведешься — весь род опозоришь. Лучше уж терпи, молчи и страдай, но семью держи».

И даже когда за Артура меня отдали, каждые выходные говорили, что ничего у меня не получится. Приходила к ним в гости с маленькими сыновьями, а они: «Смотри, не расслабляйся! Мужики все одинаковые — изменят, бросят при первой возможности. Ты должна носом гвозди заколачивать, но семью сохранить, иначе позору не оберешься».

И я слушала, слушала, старалась делать, как велели.

Старалась быть хорошей!

Для родителей, для мужа, для своих детей…

Для родителей так и осталась плохая, ведь никогда не дотягивала до их стандартов. Армянская девочка должна быть, как икона — непорочная, безропотная, хозяйственная до фанатизма. Дом должен блестеть так, чтобы можно было с пола есть. Муж должен быть сыт, обихожен и доволен всегда. Дети — воспитанные, тихие, послушные. И все это при том, что сама должна выглядеть, как с обложки журнала, но при этом скромно, не вызывающе.

А как такой стать, когда у тебя трое мальчишек, дом большой, муж требовательный? Когда спишь по три-четыре часа в сутки, руки в мозолях, спина болит от бесконечной уборки?

Это на старости лет слуги появились, а в молодости никого не было, все я сама.

Лишь на людях родители улыбались, по головке гладили: «Наша Мариам — золотце, хозяюшка!» А дома смотрели волком, всегда находили, к чему придраться.

Для мужа и подавно негодная жена.

Сколько раз он меня на любовниц менял — не счесть. То секретаршу молоденькую заведет, то соседку нашу приметит. А я всеми силами старалась сохранить семью…

Потому что страшно остаться одной. Потому что позор… Потому что родители в могиле перевернутся. Потому что дети без отца — сироты называются.

Слушалась его, подчинялась, глаза закрывала на измены. Ужины готовила, рубашки гладила, в постели все терпела, что он требовал. Молчала, когда он пьяный приходил и на детей орал. Улыбалась гостям после того, как он меня на кухне втихушку от всех унижал.

А толку от моих стараний? Как не любил всю жизнь, относился, как к грязи, так и относится. Даже хуже стало с годами — совсем презирать начал. На людях улыбается, а в глазах лед.

А дети…

Старшему и младшему все равно на меня. Выросли холодными, равнодушными, как отец. Только деньги от меня нужны да чтобы их жен развлекала.

А средний… Мой Арнак… Мое солнышко, мое сердечко…

Потеряла я его! По дурости своей потеряла!

В детстве отстояла моего Арнака, не дала лупить, не дала мозги промывать. Помню, как Артур хотел его в военное училище отправить в десять лет — «характер закалять». А я встала на колени, умоляла: «Не отдавай ребенка! Мал еще, дома пусть растет!» Три дня на коленях простояла, пока он не сдался.

Или когда Арнак в школе учительнице нагрубил — она одноклассника его обижала. Первоклашка был еще тогда, несмышленый, но смелый. Артур узнал, пришел домой с ремнем: «Смеет старшим перечить!» А я собой сына закрыла: «Убей сначала меня!» И отстояла тогда.

А сейчас потеряла…

В висках стучит, как молотом по наковальне. Во рту пересохло, язык к небу прилип. Хочется пить, но подняться нет сил. И пахнет от меня уже нехорошо — когда последний раз мылась, не помню. Самой от себя противно, превратилась в старую, никому не нужную бабу почти под сто килограммов весом.

— Слушай меня, Мариам! — в уши врезается рык мужа. — Как смеешь не слушать? Сидишь тут со стеклянными глазами.

Только сейчас понимаю — он передо мной стоит. Высокий, грузный, в черном костюме. Пахнет от него одеколоном и мылом. И еще чем-то противным — злобой пахнет, ненавистью.

Что-то хочет от моей оболочки, от которой собралась отлетать душа.

Что ему надо?

Пытаюсь вслушаться.

Лучше бы не пыталась вовсе…

— Внимай каждому слову моему, — вещает повелитель, и голос его гудит, как колокол похоронный. — Ты Арнаку позвонишь. Плакать будешь, каяться. Фото из больницы пришлешь, как ты там лежишь с инфарктом бедная-несчастная. Не бойся, прокатит. Первый раз прокатило, и сейчас прокатит. Моли его домой вернуться, последнюю волю твою услышать… А пока его не будет, мои люди с Ритой справятся. Чтобы не топтала больше землю бренную…

До меня не сразу доходит истинный смысл слов Артура. Слова плывут, как в тумане, смысл ускользает…

Он покушение задумал.

Или показалось мне?

А Артур продолжает с воодушевлением, и глаза его горят нехорошим огнем:

— План пока сыроват, надо пару дней на подготовку. Но есть у меня нужный человек, умеет подстраивать несчастные случаи. Автомобильная авария, например. Тем более что с ней уже случалась одна, невезучая баба эта Рита. Мало ли что может произойти…

Нет, ничего-то мне не показалось, он Риту собрался угробить.

Кровь в жилах стынет. Сердце колотится так, что вот-вот из груди выскочит.

— Что ж ты, ирод окаянный, задумал сделать? — срывается с моих губ крик отчаяния. — Мать своей единственной внучки со свету сжить? Ведь первая девочка в роду! И без того нам ее никто не доверит, не покажет. Так ты еще… Да как же в твоем больном мозгу мысль такая могла проскочить?!

Голос мой хрипит, ломается, но я продолжаю кричать, собрав последние силы:

— Убьешь ее — потеряешь сына навсегда! Навсегда, слышишь? Он тебя проклянет, от нас отречется! И внучку не увидим никогда! Артур, опомнись! Что ты творишь?!

Надо видеть, как моя отповедь действует на Артура. Лицо его багровеет, вены на шее вздуваются, как канаты.

— Как смеешь ты, тварь, перечить мне? — возмущается Артур.

Смотрит свысока, свирепо смотрит.

Глаза налились кровью, ноздри раздуваются, как у разъяренного быка.

Он сжимает и разжимает кулаки, будто собирается их на меня обрушить. На мою бедовую голову.

Но не обрушивает, видимо еще не все сказал.

— Как смеешь оскорблять меня, мужа своего? — продолжает он, размахивая руками. — Как только язык змеиный повернулся…

А мне бы вроде испугаться надо, но вместо этого внутри смех сплошной.

Истерика, наверное, вот Артур и кажется смешным.

Волосы его седые врастопырку торчат, рубашка из брюк выбилась, пиджак перекосился, а он даже и не заметил.

Удивительное чувство появляется в душе.

Мне не страшно…

В кои-то веки — не страшно! В душе ничего не откликается на его ярость. Нет ни ужаса, ни желания съежиться, спрятаться, попросить прощения. Пустота какая-то внутри, но не болезненная — освобождающая.

— Неужели ж ты девочке недостаточно сделал? — спрашиваю спокойно, даже голос не дрожит. — Неужели ж ты сыну недостаточно нагадил?

— Я сделал? — Артур аж подпрыгивает от возмущения. — Да я пальцем никого не коснулся! Это все ты… Ты!

И вправду я.

Я!

Вина моя, грех тяжкий на душе. Потому что муж велел…

А я десятилетия назад привыкла быть его марионеткой, куклой безвольной на веревочках.

Сколько раз я могла сказать «нет», но не сказала? Сколько раз могла заступиться, защитить, но промолчала?

А ведь он хитер, лис, все моими руками жар загребал. Всегда! Чтобы самому ходить чистеньким.

Но если уж совсем честно… Из глубины души стыд достать…

Завидовала я Рите всегда. Совсем другая у нее жизнь, на мою не похожая. Мать ее любит, пылинки сдувает, речи поддерживающие говорит. Муж ее любит, подарки от души дарит, а не за любовниц прощения просит. И дом хороший, и даже самой горбатиться было не надо, Лусине ей каждый угол языком вылизывала…

При всем при этом Рита еще смела горделиво нос воротить от посиделок со мной, с нашей семьей. Все мы ей были не милы, все Арнака хотела только для себя…

Раздражала она меня этим страшно.

А все же смерти я ей никогда не желала, пусть и делала другое разное, чтобы кровь ей попортить.

Молчала мужнины приказы исполняла, не спорила. Как верная собака. Которая стала на старости лет никому не нужна…

Только вот кому стало хорошо от тех моих деяний? Мне? Арнаку? Или маленькой девочке Миленочке, что при живом отце чуть сиротой не сделалась.

Вина разъедает меня изнутри, как кислота. Жжет в груди, комом стоит в горле. От нее не убежать, не спрятаться — она везде, в каждой клеточке тела.

Перед ней, перед маленькой Миленочкой, перед сыном, которому жизнь испортила.

Перед Ритой, которую простить за счастье с моим сыном не смогла, потому что у самой судьба до дрожи несчастливая.

— Я ни в чем не виноват, — хорохорится передо мной Артур, грудь колесом выпячивает. — Я чист, как слеза младенца. А если эта тварь Рита и тебе на уши присела про ту новогоднюю ночь, то я…

— Про какую ночь? — перебиваю его, и сердце екает.

Неожиданно мне вспоминается одна-единственная новогодняя ночь, что мы праздновали с Арнаком и Ритой. Все было вроде бы хорошо, я очень старалась, чтобы новой невестке было комфортно, радовалась, что сын с ней светится счастьем. Однако, несмотря на все мои старания, после того они ни одного Нового года с нами не встретили, всегда находились какие-то отговорки. То у ее родни планы, то к друзьям пообещали зайти, то просто дома вдвоем останутся — «романтично провести».

От этой их романтики у меня всегда особенно сводило скулы.

Я-то думала — не хотят со старыми родителями скучать. Молодежь же, им веселье подавай, музыку громкую, танцы.

Однако…

Теперь, когда вспоминаю ту ночь…

Я встретила Риту глубоко за полночь в коридоре — испуганную такую, бледную. Из кухни бежала быстро, почти бегом. Платье смятое, волосы растрепанные. А глаза… Глаза, как у загнанного зверя, — широко раскрытые, полные ужаса.

«Что случилось, доченька?» — спросила тогда.

А она только головой замотала: «Ничего, ничего. Просто… устала. Спать пойду».

Потом следом оттуда появился Артур. Самодовольно на меня взглянул и ушел. Я еще удивилась, что они там вдвоем делали. На кухне-то нашей в два часа ночи…

— Что ты ей сделал в ту ночь? — спрашиваю, и голос мой становится совсем непривычным, грозным, требовательным.

Встаю с пола — медленно, тяжело, но встаю.

Ноги дрожат, колени подкашиваются, но держат.

Смотрю на мужа глаза в глаза — я же с ним одного роста почти, когда выпрямляюсь.

— Ничего я ей не делал! — тут же заявляет муж, и в голосе его появляются нотки неуверенности. — А кто что другое будет говорить, врет. Я со всеми невестками вежлив. Они все меня обожают. Все как одна…

Врет, собака.

Я-то знаю, что невестки его терпеть не могут. Уж все уши мне прожужжали, как я с ним живу.

«Как ты терпишь, Мариам-джан? Как можно с таким человеком рядом спать?» — шептали мне на кухне, когда мужики в гостиной сидели.

Хотя добр был с ними, по крайней мере при мне. Подарки дарил, комплименты говорил, внимание оказывал. А они все равно сторонились, детей от него подальше держали.

Только Риту ненавидел всей душой, хотя на людях и демонстрировал радушие.

— Чем же она тебе так не угодила, Артур, что ты ее со свету сжить хочешь? — спрашиваю тихо, но каждое слово, как выстрел.

— А тебе причин мало? — возмущается он, руками размахивает. — Из-за нее наш сын от нас отвернулся…

— Так не отвернулся бы, если бы не разводили их! — стону на выдохе, и боль в груди острая, как нож. — Если б изначально его выбор приняли. Так ты ж не дал…

— Брезгливая она сильно, — бормочет Артур, глаза отводит. — Побрезговала чем-то очень важным, краеугольным…

— Это что же такое краеугольное… — бубню, а у самой мозг работает как заведенный.

Краеугольным камнем Артур всегда себя называл: главу семьи, основу рода, столп, на котором все держится.

«Без меня все развалится, — твердил постоянно. — Я фундамент, на котором семья стоит. Все должны мне подчиняться, меня уважать, передо мной преклоняться».

Получается, им побрезговала? Его… его прикосновениями? Его домогательствами?

— Ах ты ж шельмец… — задыхаюсь от возмущения, и весь мир вокруг красным становится. — Так еще и к невестке лез?!

— Мариам, ты все не так поняла… — хлопает вшивыми выцветшими ресницами он. — Я не так выразился…

И ну пятиться от меня подальше, спиной к двери пробирается. Руки перед собой выставил, как щит. А на лице страх появился — впервые за все годы нашего брака.

Мы с ним будто ролями меняемся. Как так вышло, сама не понимаю.

Видно, что-то в моем виде его напугало.

Я все ему прощала безропотно… Секретарш, кассирш, официанток…

Но невестка!

Тут мой мозг ломается, как и здравый смысл.

— Мариам, успокойся, — Артур пытается воззвать к моему разуму, который отключается.

Наверное, это видно, когда у человека отключается разум.

Наверное, это пугает. Хотя я никогда не думала, что муж может меня бояться.

Есть в лишнем весе одно большое преимущество. Весомое такое… Буквально.

А веса во мне почти центнер.

И сил прибавилось после того, как стала с личным тренером заниматься. Стройняшку и фитоняшку он из меня не сделал, но под слоем жира появились мышцы крепкие.

«Ваша сила удивительная, Мариам Вазгеновна, — говорил тренер. — При вашей комплекции можете слона свалить».

Я никогда не пыталась, но…

Сейчас я ощущаю такой прилив ярости, что еле справляюсь с ней. Казалось бы, поставь передо мной слона, и я с легкостью справилась бы с ним. Кровь по венам течет, как лава, в ушах гудит, в глазах красная пелена.

— Ты что это творишь, Артур! — ору я не своим голосом.

Сама удивляюсь, каким тоном с мужем разговариваю. Властным, требовательным, грозным. Как будто не я это говорю, а другой человек — сильный, смелый. Человек, которого я в себе никогда не знала.

— Тут ты ляпнул только что, мол, невезучая Рита. Это ты намекал на ту прошлую аварию, так?

— Я ни на что не намекал, — начинает отпираться он, но голос дрожит, и это явственно слышится.

При этом муж снова начинает пятиться.

А меня уже несет, как речным потоком в половодье:

— Стой, паскуда, скажи мне как на духу. Желтая машина, про которую Арнак мне говорил, что Риту сбила… Твоих рук дело?

— Поклеп! — кричит он, но пот на лбу выступил, адамово яблоко дергается. — Я про тот спорткар и не слышал даже…

— Откуда ж знаешь, что то был спорткар? — хватаю его за слово. — Проговорился!

Артур бледнеет, понимает, что попался. Рот открывает-закрывает, как рыба на суше. А потом он машет рукой:

— Хватит притворяться, Мариам. Снимай белое пальто, тебе не идет. Рита сдохнет, нам же проще жить будет, просто признай это…

А на Арнака и его чувства ему плевать. Как и на меня, ведь нет мне жизни без моего сына. И на внучку ему тоже плевать.

Вспоминаю, как стирала сообщение с фотографией внучки. Собственными руками отца у маленькой Миленочки забирала. Все ради этого ирода окаянного, мужа, богом мне данного.

Я ведь тайно то фото себе переслала, чтобы сохранить. А потом… Господи, прости меня! Стерла!

Как же мне стыдно было. Весь день свадьбы как в воду опущенная ходила.

Как же тяжел этот груз вины.

Как мне больно из-за моего ужасного поступка по отношению к безвинной душе, родной кровиночке. А особенно из-за того, какую подлость Артур задумал совершить.

Ведь если он задумал, то все сделает.

У него связи есть, деньги, люди нужные. Ритке не выжить… Никакая Испания ее не спасет.

— Мариам, успокойся, — талдычит муж, видя, что я схожу с ума. — Подумай головой, а не сердцем дурным…

Но меня уже не остановить.

Ярость переполняет, захлестывает с головой.

— А-а-а! — воинственно ору, как амазонка древняя.

Разбегаюсь — насколько могу в своем весе — врезаюсь в мужа всей тушей. Он от неожиданности пошатывается, теряет равновесие.

Подхватываю его под мышки — силища-то какая! — и своим весом выталкиваю из спальни.

Дальше коридор. Широкий, с высокими потолками. А там дубовые перила резные, за которыми пропасть аж до первого этажа. Лестница винтовая, красивая, дорогая. А внизу мраморный пол и кофейный столик стеклянный.

— Мариам, что ты делаешь! — кричит Артур, пытается хоть за что-то зацепиться, упереться ногами, но поздно.

Я его к перилам прижимаю, через край перекидываю.

Весь мой центнер веса работает как таран.

Артур сопротивляется, цепляется, но что он может против такой махины?

— Прощай, паскуда, — говорю спокойно и отпускаю.

Ух…

Наблюдаю за тем, как Артур летит вниз головой, руками размахивает, кричит что-то.

А потом — бах! — точнехонько на кофейный столик шлепнулся.

Стекло вдребезги, осколки во все стороны. И лежит теперь неподвижно, шея под неестественным углом.

Стою некоторое время, на него смотрю со второго этажа. Жду, что двинет рукой или ногой. Но нет. Тишина мертвая, только часы в гостиной тикают да ветер за окном завывает.

Следующее, что я делаю, — возвращаюсь в спальню.

А походка-то легкая… Даже про больные колени забыла.

А походка-то пружинистая. Как будто скинула не один десяток килограммов.

А походка-то счастливая… Потому что и вправду скинула.

Груз какой с себя сбросила.

Захожу в спальню, с легкой душой беру телефон с тумбочки, включаю. Руки не дрожат, голос ровный.

Набираю номер. Гудки, а я спокойная, как никогда в жизни не была.

— Здравствуйте. Полиция? — говорю четко, внятно. — Я скинула мужа со второго этажа. Да, сама скинула, намеренно. Кажется, шею сломал, не двигается. Скорую, думаю, поздно вызывать. Приезжайте, забирайте меня, арестовывайте.

Голос у дежурного взволнованный:

— Женщина, вы в сознании? Может, вам помощь нужна?

— Нет, — отвечаю спокойно. — Я в полном сознании. И помощь мне не нужна. Наконец-то.

Мне в этой жизни уже ничего не страшно. Ни тюрьма, ни суд, ни осуждение людское.

Я свое отбоялась. Отплакала, отстрадала. Отжила чужую жизнь — теперь хочу попробовать свою.

Маргарита

Мне делается дико смешно, когда Арнак на цыпочках пытается покинуть детскую. При этом он выглядит так, будто ступает по минному полю. Каждый шаг продуман до сантиметра, руки вытянуты в стороны для равновесия, как у канатоходца. Но, если учитывать, сколько в доме Гильермо скрипучих половиц, минное поле — верное описание напольной поверхности.

А Миленочка скрипов не любит… Просыпается на раз-два.

Стоит чуть неосторожно наступить на предательскую доску в районе комода — и все, малышка взвивается истошным ревом, а потом полчаса не может успокоиться.

Так же тихо, как Арнак, покидаю спальню дочки и я.

Держусь за стенку, осторожно переношу вес с ноги на ногу. Шов еще побаливает при резких движениях, напоминает о себе тупой ноющей болью.

Когда мы оказываемся в коридоре, я чувствую на своей спине теплую, чуть дрожащую руку бывшего мужа. От его прикосновения по коже пробегают мурашки, словно от разряда статического электричества.

— Пойдем ко мне, прошу тебя, — молит он, и в его голосе столько отчаянной надежды, что сердце сжимается.

Гильермо выделил для него гостевую комнату, и Арнак тянет меня туда. Его пальцы осторожно обхватывают мою ладонь, большой палец поглаживает костяшки — такой знакомый, родной жест.

Очень скоро мы оказываемся в милой спальне с окном, выходящим на лунный сад. Лунный свет струится сквозь тюлевые занавески, окрашивая комнату в призрачно-серебристые тона. Пахнет лавандой — видимо, мама положила в эту комнату какие-то ароматические саше. Для бывшего зятя старалась? Неожиданно.

Включаем свет. Мягкое желтоватое сияние торшера прогоняет таинственные тени.

Я и моргнуть не успеваю, как оказываюсь в объятиях Арнака.

Его руки обхватывают мою талию сзади, притягивают к себе так отчаянно, словно он боится, что я исчезну. Чувствую через тонкую ткань рубашки, как колотится его сердце. Отчаянно бьется, будто до меня достучаться пытается.

Поддаюсь искушению, позволяю Арнаку ласкать меня.

Он осыпает мое лицо поцелуями — лоб, веки, щеки, кончик носа. Губы у него горячие, нежные, до боли знакомые.

Потом он находит ртом мои губы, и я таю, растворяюсь в этом поцелуе, как кусочек сахара в горячем чае. А когда он переходит к шее, мне хочется застонать от удовольствия. Но я морщусь, чуть отстраняюсь — слишком много эмоций, слишком остро, а я еще не готова к такой близости.

— Что случилось? Что такое? — Арнак мгновенно замечает мое смущение, отступает на шаг. Глаза у него широко распахнутые, встревоженные. — Тебе не нравится? Я тебе неприятен после всего, да?

Буря эмоций захлестывает меня изнутри. Что он там себе надумал?

Как раз он-то приятен! До безумия приятен. И я очень хочу его, всей душой, всем телом хочу. Но кажется, кто-то забыл, что у меня было несколько дней назад кесарево.

— Арнак, я не могу… Мне нельзя, я ведь только после родов! — выдыхаю я, отстраняясь с опаской.

Лицо бывшего мужа мгновенно меняется — от смятения к пониманию, потом к такой нежности, что хочется заплакать.

— Рита, милая, я ж с пониманием! — Он берет мои руки в свои, сжимает их осторожно. — Я осознаю, что тебе нужно время на восстановление, и не пытаюсь сейчас заняться с тобой сексом. Ни в коем случае! Не трону, не бойся.

И только я выдыхаю с облегчением, как он просит меня:

— Шрам покажи…

Так ласково просит, каким-то благоговейным голосом. Будто у меня там святыня, а не дико уродливый разрез от экстренного кесарева.

Я моментально смущаюсь, кровь приливает к лицу. Ведь я пришла сюда не демонстрировать ему свое тело сразу после родов, а разговоры разговаривать, нежности слушать, ласковости. А он тут…

Шрам ему покажи.

Может, ему еще растяжки мои на пузике показать? Или попу с целлюлитом? Да-да, он тоже у меня появился месяце на шестом беременности, с тех самых пор рос и размножался, кстати после родов никуда не делся.

Я плотно запахиваю на себе голубенький халатик, мотаю головой:

— Нет!

— Почему? — Арнак кажется искренне удивленным.

Брови сдвигаются к переносице, глаза увеличиваются в размере.

И невдомек ему, сколько комплексов я приобрела вместе с ребенком. Как боюсь теперь собственного отражения, как отворачиваюсь от зеркал.

— Я… Мне неловко, — наконец признаюсь. — Я не готова.

— Тебе ничего и не нужно делать, — уверяет он, и голос звучит горячо, убедительно. — Я все сам…

— Что ты сам? — только и успеваю спросить.

Арнак снова целует мое лицо, губы — медленно, нежно. Потом осторожно разводит полы халата. Слава богу, под ним надежная, закрытая ночная рубашка для кормления, она скрывает все самое страшное.

— Пойдем на кровать, нам там будет удобнее, — шепчет он мне на ухо, и от его дыхания по коже бегут мурашки.

— Что ты хочешь сделать? — Я не выдерживаю напряжения.

Арнак отвечает как ни в чем не бывало:

— Целовать тебя хочу… Целовать же можно?

И он это хочет целовать… Меня, такую неприглядную, со шрамом и растяжками.

— Пожалуйста, Рита, позволь мне хотя бы такую маленькую близость с тобой. Хотя бы губами. — В его голосе звучит искренняя мольба.

Он словно зомбирует меня своими уговорами, взглядом, в котором столько тепла и любви, что хочется утонуть.

И я иду за ним! Словно загипнотизированная.

Осторожно забираюсь на кровать, стараясь не напрягать мышцы живота. Пружины тихонько поскрипывают под нашим весом. На секунду теряю бдительность, и Арнак осторожно, как с фарфоровой куклы, стаскивает с меня ночнушку…

А дальше триллер. Настоящий фильм ужасов.

Чувствую себя так, будто я не без одежды, а без кожи. Наличие высоких хлопковых трусиков и лифчика для кормления не спасает положение. Воздух в комнате кажется холодным, хотя батареи работают исправно.

Из-под трусиков выглядывает мой уродливый шрам…

Красный, чуть припухший, с корочками в некоторых местах.

Он не как у счастливиц, которые прошли через плановое кесарево, — у них, как я слышала, аккуратные небольшие горизонтальные шрамики, которые легко спрятать под бикини. Мой же тянется от пупка и ниже, исчезает за кромкой белых хлопковых трусиков. Он кажется мне кошмарным.

— Мне так жаль… — вдруг вырывается у Арнака, и голос у него надломленный.

Вот не то, что хочешь услышать от мужа, пусть и бывшего, когда перед ним оголяешься. Совсем не то. Хочется провалиться сквозь землю, испариться, исчезнуть.

Но я молчу, слушаю, что скажет дальше. Сердце колотится где-то в горле.

И Арнак говорит…

— Прости меня, что не был рядом. Если бы ты позволила… Если бы сообщила заранее… Рита, я бы все бросил в тот же час, чтобы быть там с тобой!

— Мне так хотелось, чтобы ты был там со мной. Мне так страшно было без тебя! — Слова срываются с моих губ, а глаза влажнеют от нахлынувших воспоминаний.

Я помню тот день — холодную операционную, яркий свет ламп, лица врачей в масках, и как мне мечталось, чтобы рядом была родная рука.

И снова Арнак обнимает меня, целует.

Сначала нос — легко, как бабочка крыльями.

Потом шею — более настойчиво, я чувствую, как его губы скользят по коже, оставляя горячий след.

Затем он осторожно целует открытую часть груди над лифчиком. При этом мы стоим на кровати на коленях, и матрас под нами чуть покачивается.

Затем Арнак опускается ниже, и я замираю, не дыша. Ведь мне страшно оттого, что любое неосторожное движение может причинить боль.

С величайшей осторожностью, словно прикасается к чему-то священному, Арнак целует мой шрам. Губы горячие, влажные, невероятно нежные. И меня накрывает шквал эмоций — нежность, благодарность, любовь — все смешивается в один бурлящий поток.

Арнак выпрямляется, смотрит мне прямо в глаза — в его взгляде столько тепла. Волосы растрепались, щеки слегка покраснели.

— Если ты позволишь, я теперь каждую минуту рядом буду, — говорит он хриплым голосом. — Защищать тебя от всех, заботиться, делить радости и горести. Если ты когда-нибудь простишь, примешь, снова откроешься для меня…

А я того… этого… Уже готова, в общем.

Все ему открыть, принять и далее по списку.

Я, наверное, не очень гордая девушка. Да кому вообще нужна эта гордость, когда рядом человек, который смотрит на твой шрам от кесарева, как на нечто священное.

Все мое естество тянется к Арнаку. Мне так хорошо оттого, что он рядом, что мы вместе. Вокруг нас словно образуется особая энергетика, невидимый кокон тепла и близости. Воздух наэлектризован, каждое прикосновение отзывается дрожью в самой глубине души. Мне хочется раствориться в этом моменте, остаться здесь навсегда.

То, что было раньше, — развод, обиды, — кажется таким далеким, будто происходило в другой жизни.

В этот момент настойчивый звонок мобильного Арнака прорезает интимную тишину. Телефон лежит на прикроватной тумбе и вибрирует так активно, что чуть не падает на пол.

Арнак злится, лицо мгновенно темнеет. Он хватает телефон, отклоняет звонок резким движением пальца. Но аппарат продолжает настойчиво звонить — кто-то набирает снова и снова.

— Это брат. — Арнак морщит лицо, глядя на экран. — Наверное, что-то стряслось, раз он так настойчиво наяривает.

Я киваю, обхватывая себя руками за плечи. Холодок пробегает по коже — не только оттого, что я почти голая, но и от нехорошего предчувствия. Наблюдаю за тем, как он вскакивает с кровати, подносит телефон к уху.

— Что тебе нужно, Вазген? — раздраженно спрашивает Арнак в трубку.

Видно, ему что-то очень особенное говорят, потому что лицо его еще больше кривится, хмурится. Брови сдвигаются, губы сжимаются в тонкую линию.

Он подходит с мобильником к кровати, и я вижу его шокированный взгляд.

— Рит… я понять не могу…

Он ставит телефон на громкую связь, и я слышу сбивчивый, запыхавшийся голос его брата, Вазгена:

— Говорю же, отец с лестницы упал! Со второго этажа… — В голосе паника, слова сыплются как горох. — Мать в тюрьме, сама вызвала полицию, типа она его скинула. Как бы у нее сил хватило, а? Отец — здоровый лоб. Я ничего не понимаю, Арнак! Ты должен приехать, ты должен разобраться, тут все с ума сходят…

А дальше короткие гудки. Связь оборвалась, словно кто-то перерезал провод.

— Я ничего им не должен. — Он сцепляет зубы так, что желваки ходят ходуном.

При этом выглядит таким злым, что делается жутко. Глаза потемнели, стали почти черными, скулы заострились.

А я чувствую, что у него там рана в душе… Арнак всегда так — если ему больно, делает вид, что злится. Прячет боль и беспокойство за гневом, как за броней.

— Ничего не должен, — повторяет он, но голос уже не такой уверенный. — Не уеду от тебя, Рита. Ты не бойся, больше никогда тебя не оставлю, что бы там ни происходило…

Мне жутко не хочется, чтобы он куда-то ехал, да. Хочется, чтобы остался здесь, со мной, в этом теплом коконе близости.

Но…

Я подбираюсь к нему поближе, ерзая коленками по прохладным простыням. Обнимаю его за напряженные плечи. Целую в щеку и шепчу на ухо:

— Ты должен поехать и со всем разобраться.

Так будет правильно.

Арнак

Я морщусь, оглядывая комнату для свиданий с заключенными.

Стены покрашены в грязно-зеленый цвет, краска местами отслаивается, как старая кожа. Пахнет хлоркой, сигаретным дымом и чем-то еще — кислым, неприятным. Наверное, потом и страхом.

Под потолком гудит старая лампа дневного света, мигает через раз, от этого в глазах рябит. Железный стол посредине комнаты весь исцарапан, кто-то особо умный даже вырезал на нем надписи. Этот стол да два стула — вот и все убранство.

Меня пробирает от вида решеток на окнах.

Жутко тут.

Никогда не думал, что вообще окажусь в такой комнате.

Тем более не ждал, что буду встречаться в ней с собственной матерью…

Дверь с лязгом распахивается, и конвоир — мужик с лицом бульдога — заводит маму.

Она в серой робе, которая висит на ней мешком. Волосы собраны в хвост, седины стало больше. Но, странное дело…

Мама изменилась.

Это очевидно и очень бросается в глаза.

Будто бы сбросила килограммов десять, не меньше, походка какая-то более легкая, что ли. Взгляд…

Другой у нее взгляд!

Это она меня так видеть рада?

В глазах нет той вечной напряженности, которая была дома. Нет страха, агрессии или же присущей ей хитринки. Плечи расправлены, спина прямая. Она даже улыбается по-новому, не натянуто, как раньше, а искренне.

— Свидание на сорок минут, — буркает конвоир, проверяя наручники на поясе. — Кричать не будете?

Мама качает головой.

— Тогда сидите тихо. Буду в коридоре.

Металлическая дверь захлопывается, вызвав эхо, ключ поворачивается в замке. Мы остаемся наедине в этой мрачной коробке, где воздух словно пропитан несвободой.

Я снова морщусь, потому что будущий разговор с матерью мне глубоко неприятен. И немудрено после всех ее выкрутасов.

Кристально ясно понимаю, что она сейчас начнет мной манипулировать, шантажировать, чтобы костьми лег, но вытащил ее из тюрьмы. Заранее готовлюсь к слезам, упрекам, истерикам. В том, что они будут, я уверен на сто процентов.

А мама почему-то просто сидит и смотрит на меня с улыбкой. И молчит.

Я барабаню пальцами по столу — железо холодное, неприятное. В тишине слышно, как за стеной кто-то плачет. Женский голос, надрывный. Мама даже не поворачивает голову на звук.

— Что ты молчишь? — взрываюсь я. — Ты помолчать сюда пришла? Объясни мне, как все вышло? Что случилось?

И вдруг мать выдает:

— Прости меня, сыночек.

Я откидываюсь на спинку стула, который противно скрипит.

В голове какая-то каша. Это новый способ манипуляции? Таких слов я от нее точно не ожидал. Извиняться — это не про маму, тем более искренне.

— В смысле? — спрашиваю со строгим прищуром.

Мама складывает руки на столе.

— Прости, что так долго позволяла этому длиться…

Лампа над головой снова мигает, отбрасывая странные тени на ее лицо.

Я шумно вздыхаю, спрашиваю:

— Чему этому? Поясни.

Она качает головой, словно отгоняет мысли, и в глазах у нее появляется что-то теплое, материнское — то, чего я не видел уже много лет.

— Неважно… Ты не грусти, Арнак, мальчик мой. Ты же в Испанию ездил, к Рите? Малышку видел? Как они, все хорошо?

От ее тона — такого спокойного, заботливого — у меня внутри что-то сжимается. Когда она последний раз спрашивала о моих делах? А вопросов о внучке я вообще не ожидал, учитывая, что она сделала.

— С Ритой и Миленой все в порядке, — отвечаю кратко.

Мать улыбается, и морщинки в уголках глаз расправляются.

— Вот и отлично. Обратно к ним езжай, ты им нужен. А тут и без тебя разберутся, будь со своей семьей.

Сказать, что я ошарашен ее предложением, все равно что ничего не сказать.

Поднимаю левую бровь в удивлении.

Мать тем временем продолжает:

— Вазген с Ашотом компанию отца как-то продадут, поделят, твою часть тебе пришлют. А я как-то тут, как-то сама… Обо мне не надо беспокоиться. Я доверенность на свое имущество напишу, а доля отца к ним по наследству перейдет. Разделите деньги его проклятые и мои тоже, вам на всю жизнь хватит, еще и внукам останется. Поди, уже схоронили его? А я как-то в тюрьме поживу… Ты за меня не волнуйся, мне и тут хорошо будет.

Никогда в здравом уме никому на этом свете не пришла бы идея, что в тюрьме хорошо. Но даже не это высказывание матери коробит. Она уже отца мысленно похоронила.

— Мам, отец жив! — решаю ее просветить.

— К-к-как это жив?! — Ее лицо перекашивает.

От былого спокойствия и умиротворения во взгляде и голосе не остается и следа. Мать выглядит так, будто ее сейчас хватит инфаркт. Руки начинают дрожать, она хватается за край стола.

Неужели ей даже никто не сказал?

С удивлением спрашиваю:

— Неужели ни Ашот, ни Вазген не пришли, не проведали тебя, не объяснили ситуацию?

Лампа над головой снова противно мигает, и в этом неровном свете лицо матери кажется еще более осунувшимся. Она поджимает губы, и я вижу, как напрягаются мышцы ее челюсти.

— Ты первый, — тихо произносит она и горько пожимает плечами.

От этих слов у меня внутри что-то болезненно сжимается. Неужели братья совсем отмахнулись от нее? Да, мать натворила дел, но все-таки… Она их родила, вырастила.

А я все равно не могу понять, как так вышло. Барабаню пальцами по железному столу.

— Мам, а следователь тоже не просветил? Как так?

Она качает головой, и седые пряди выбиваются из хвоста.

— Следователь только показания с меня снял, и все…

И все про нее забыли.

И все на нее забили…

Оставили гнить в этих серых стенах, даже не удосужившись сообщить, что отец жив.

На суде объявили бы, что ли, что судят не за убийство, а за покушение?

— Мам, кто твой адвокат? Почему он не выполняет работу…

— Я отказалась от адвоката, — пожимает она плечами.

Обалдеть не встать, она всерьез собралась провести остаток жизни в тюрьме. А следователь, по ходу дела, собрался за ее счет продвинуться по службе, звезды на погоны получить, раз засадил такую опасную преступницу.

Мама вдруг подается вперед, голос у нее становится слабым, она почти шепчет:

— Как же он мог выжить, я же сама видела, как он там без движения лежал. Чистосердечное написала… Он не должен был выжить! Я скинула его со второго этажа на стеклянный столик.

От того, как она это произносит: без злобы, даже с каким-то удивлением, у меня мурашки по коже. Она правда думала, что убила его. И готовилась отвечать за убийство.

— Врачи сейчас пытаются что-то сделать, но… — говорю я, подбирая слова. — У него сломан позвоночник, он не может двигать ничем ниже головы, и, возможно из-за отека мозга, он не может говорить. Речевой аппарат не работает… Только моргает, и все.

Я внутренне содрогаюсь, вспоминая, как навещал его в больнице.

Отец теперь овощ. Кабачок…

Мать слушает, не отрываясь глядя на меня. В ее глазах мелькает что-то странное — не сожаление, не радость. Что-то другое.

— Моргает? — усмехается она горько. — Для него и это много.

Такой холод в голосе…

Я откидываюсь на спинку стула, морщусь от очередного скрипа.

— Мам, да как ты вообще смогла это сделать? — До сих пор недоумеваю. — Отец ведь такой здоровый был, как ты смогла его скинуть? Как получилось?

Она выпрямляется, и я вижу, как что-то меняется в ее осанке. Плечи расправляются, подбородок чуть приподнимается.

— Здоровый, да не больше моего гнева…

— Чем же он так тебя достал, мам?

Когда я задавал ей этот вопрос, и не думал, что она выльет на меня столько всего.

— Ты знаешь, я ведь не хотела выходить за твоего отца…

Мать смотрит на меня стеклянными глазами.

Она будто сейчас не передо мной сидит, а в прошлое проваливается.

Голос становится каким-то отстраненным, словно она рассказывает чужую историю. А может, ей так легче просто?

Я замираю, прибитый ее признанием. Понимаю, что душу раскрывает и, возможно, впервые так откровенна со мной.

Мать тем временем продолжает:

— Видела, что грубый, злой… Артур мне с первого взгляда не понравился. А отец сказал, что мне такой и нужен, чтобы в узде держал, чтобы я по наклонной не пошла. А я ведь девочка нецелованная была, когда выходила замуж. Какая наклонная?

Она вопрошает это и смотрит на меня с такой обидой, будто это я отдал ее в восемнадцать замуж за нелюбимого.

В глазах появляется страдание и какая-то детская беззащитность, которую я не видел в ней никогда.

Слушаю это и не знаю, что сказать. Горло словно перехватывает. Бабка с дедом у меня, конечно, не образец подражания, но чтоб такое…

— Он меня до появления вас бил жестоко, потом Вазгена маленького бил, а вас с Ашотом я бить не дала, сердце кровью обливалось. У Вазгена потом много раз прощения просила, что не уберегла, но он так и не простил. А потом я все на себя принимала, все на себя… Потакала самодурству Артура, позволяла с собой такое творить…

От ее слов меня будто током ударяет. Неужели вправду все эти годы?..

— Мам, что ты такое говоришь? Я ни разу не видел, чтобы он тебя бил! Зачем ты врешь?

Говорю это и понимаю, что не врет. А поверить сложно. Как я мог этого не замечать? Как можно было так тщательно скрывать?

— Мам, при нас он тебя ни разу не ударил, при знакомых всегда был мил с тобой, предупредителен…

— О да, — кивает она, и в голосе появляется едкая горечь. — Все что угодно, чтобы сохранить лицо. Лишь бы продолжать казаться хорошим, чтобы все про него говорили — ах, какой добропорядочный Артур Меликян.

Мать смотрит сквозь меня, словно видит что-то далекое и страшное. Руки у нее лежат на столе неподвижно, но я замечаю, как дрожат пальцы.

Она молчит, а потом продолжает:

— Он всеми силами старался не дать окружающим заглянуть себе в душу, потому что душа та была черная и мерзкая. Боялся, что пальцем тыкать начнут, а главное, что последствия будут.

— Какие, например? — спрашиваю, хотя не уверен, что хочу знать ответ.

Мама горько усмехается, и морщины вокруг губ становятся глубже:

— Его деда за убийство жены посадили, вся семья от него открестилась. Поэтому Артур старался держать себя в руках, и по крайней мере не сделал из меня инвалида. Потом, если никто не знает и не осуждает, можно ж дальше издеваться. Я очень много разбиралась в этом вопросе, пыталась понять. Да, видно, скудный у меня ум, все равно так и не поняла, зачем ему было столько лет кровь мою пить. Чем так вкусна?

У меня внутри все переворачивается. Значит, это наследственное… Дед, отец… А я? А мои братья? Неужели в нас тоже сидит эта темнота?

— Ты не такой. — Она будто читает мои мысли. — Ты с детства мухи не обидел. Ты — защитник, воин. Я очень старалась растить тебя так, чтобы ты не видел всей этой грязи, чтобы чистым оставался, благородным…

— Мам, а ты почему не рассказывала раньше? Мы с братьями давно могли забрать тебя у отца…

Она дышит так тяжело, что, кажется, вздыхает всей душой:

— Стыдно было, сыночек. Очень стыдно… Что я такая непутевая, никчемная.

И я вдруг понимаю, что она чувствовала. Стыд жертвы — самый разрушительный.

Мать тем временем продолжает говорить:

— Когда тебя унижают, ты начинаешь верить, что заслуживаешь этого. Страшно признаться даже самой себе в том, что происходит. Когда кажется, что виновата сама — не сумела приспособиться, не смогла измениться, не научилась избегать ударов.

В этот момент мне становится по-настоящему жалко мать.

Впервые в жизни я чувствую ее боль настолько ярко, как свою собственную. Аж дышать становится трудно.

Неожиданно она признается:

— Сыночек, я сейчас понимаю, что это очень хорошо, что Рита уехала в Испанию вынашивать ребенка да рожать. Не дал бы ей этот ирод окаянный родить нормально.

У меня все внутри сжимается от неприятных эмоций. В горле встает ком.

После того как услышал ее откровения, в душе я согласен с матерью.

Пусть мы с Ритой были врозь это время, и мне бесконечно жаль упущенных месяцев, но по крайней мере она нормально выносила малышку. А это архиважно.

Но все-таки зло берет от всей ситуации. Неужели я не заслужил спокойного семейного счастья с собственной женой! Все потому, что отец мой — подонок.

— Что ж ты столько лет ему потакала, а сейчас с лестницы скинула? Что сподвигло, мам? — спрашиваю зло.

— Я узнала, что это отец заказал покушение на Риту, — признается мать дрогнувшим голосом. — Он сам проговорился. Помнишь ту желтую машину, что бесследно исчезла? Я все эти дни крутила в голове. Не удивлюсь, если это одна из спортивных машин дяди Гургена. Помнишь, он хвастал на свадьбе своей дочки, как умеет проворачивать финт — вот машина есть, и тут ее нет… Покуролесил на тачке без номеров, а перед постом гаи в фуру ее загнал, так и провез, чтобы не поймали. Ты же тоже говорил, что желтую машину так и не нашли, верно?

Новый поток откровений, что вода со льдом мне в лицо.

Я скрежещу зубами, слушая мамин рассказ, и понимаю, что она права. Все сходится. Теперь, когда у нас есть все данные, совершенно очевидно, что это именно отец чуть не убил мою жену и нерожденную дочь.

А все же непонятно мне, отчего мать так резко изменила отношение к моей жене.

— Что ж ты столько лет ненавидела Риту, а потом решила защищать? — хмыкаю я. — Столько жуткого натворила…

Мать с шумом вздыхает и отвечает:

— Понимаешь, сынок, до меня не доходило, насколько несчастным я тебя делаю. Насколько раню тебя этим всем. Ты ведь не показывал, как тебе больно… А вот когда фото внучки увидела, так и дошло, каковы последствия моих действий. Я почти рада была в тюрьме оказаться, хоть какое-то наказание за мои дела…

— А-а, вот в чем дело? — хмыкаю я. — Хоть что-то стало понятно.

Вот, значит, почему она в тюрьму собралась на ПМЖ.

Лампа над головой опять мигает, и тени на лице матери колышутся, как живые.

— Я не прошу тебя меня отсюда вытаскивать, — говорит она твердо. — Я не боюсь тюрьмы, я в этой жизни уже ничего не боюсь. Только б одним глазком на внучку… Может, покажешь еще фото, если есть?

Молча достаю из кармана распечатанный снимок малышки, протягиваю матери. Фотография чуть помята — я носил ее с собой постоянно. На снимке Милена спит в белой кроватке, крошечные кулачки сжаты, на губах едва заметная улыбка. Волосики темные, как у меня, а носик точно Ритин — маленький, аккуратный.

У матери разглаживается лицо, взгляд становится мягким. Она любуется фотографией, проводит пальцем по изображению, словно может потрогать внучку.

Потом начинает тихо плакать. Слезы катятся по щекам, но она даже не пытается их вытереть.

— Какая же красавица… — шепчет она. — Совсем как ты был маленький…

Потом поднимает на меня глаза, полные слез, и дает наставления:

— Уезжай в Испанию, люби свою жену, расти дочку. А про меня забудь… Я тем лишь счастлива буду, что уберегла тебя от этого ирода окаянного. Пусть внученька счастливая растет, с хорошим отцом, надежным, а я тут посижу.

И так уверенно это все мне говорит, что дико делается. Всю жизнь прожила с отцом, как в тюрьме. И в тюрьму же от этой жизни сбежала.

Из одной несвободы в другую…

Что ж у нее за жизнь была, раз она считает тюрьму лучшим исходом.

Должна ведь когда-то наступить амнистия, разве нет?

Арнак

Мне не хочется снова навещать этого мудака в больнице, но приходится это делать.

Еще на подходе к больничному корпусу меня начинает выворачивать наизнанку. В животе все сжимается в тугой узел, во рту появляется металлический привкус. Каждый шаг по скрипучему линолеуму коридора отдается болью где-то под ребрами.

Запах хлорки и лекарств бьет в нос, перемешиваясь с тошнотворно-сладковатым ароматом больничной еды.

Морщусь, когда представляю его лицо. Этого ублюдка, который чуть не убил мою жену и наверняка попытался бы сделать это снова, если бы мать его не остановила. Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли.

Когда подхожу к двери палаты отца, вижу на банкетке троих человек.

Братья, Вазген и Ашот, сидят серьезные, с каменными лицами.

Оба черноглазые брюнеты, как и я, с такими же резкими чертами лица и властными подбородками. Вазген, старший из нас, сцепил пальцы в замок и уставился в пол, челюсти напряжены. Ашот откинулся на спинку банкетки, но по тому, как он сжимает губы в тонкую линию, понятно — внутри у него такая же буря, как у меня.

Они уже обо всем предупреждены, с ними уже все обговорено, они на все согласились.

Третий человек — Лусине.

Старая служанка сидит, опустив глаза в пол, сгорбленная. Седые волосы убраны в тугой пучок, морщинистые руки сложены на коленях.

При ее виде меня снова передергивает от злости. Вспоминаю, как эта старая карга старательно пичкала Риту таблетками, притворяясь заботливой. Как подмешивала гадость в еду, следуя приказам отца. За одно это хочется ее прибить. Но поди ж ты, теперь она сыграет в будущем нашей семьи важную роль.

Подхожу к братьям, не произношу ни слова, вопросительно смотрю на них.

Они кивают друг за другом. Лусине и та кивает, показывая готовность сотрудничать.

Киваю и я.

Захожу в палату, где хорошенькая медсестра-блондинка ставит отцу капельницу.

Он не может двигать рукой, поэтому она старательно укладывает его резко похудевшее предплечье на специальной подушке, прилаживает капельницу, подает лекарство.

Она щебечет, старательно демонстрируя свое декольте отцу:

— Вот так, Артур Арамович, сейчас прокапаем вас немножко и еще чуточку здоровее станете. Я в вашем полном распоряжении. Если что, буду забегать каждые полчаса, проверять, как вы тут. Если хотите, могу и чаще…

Мне кажется, если бы она знала точно, насколько он богат, она бы поместила его лицо между своих грудей и позволила отцу попробовать себя на вкус. А потом начала бы языком вылизывать его старую извращенскую задницу.

Причем, если судить по тому, с каким благоговением отец взирает на молодую плоть, он был бы за. Он бы нам назло отписал ей половину имущества.

Если бы мог…

Кривлюсь от омерзения.

Сколько же было у отца любовниц за все эти годы? Молодых, старых, замужних, свободных — для него не существовало границ. А когда даже к Рите полез… Тут-то хорошо отлаженная система сломалась.

После разговора с матерью я ввел братьев в курс дела. Они устроили своим женам серьезный разговор. Те плакали, умоляли простить, но признались. Обе. Что отец их шантажировал, угрожал разорить семьи, если они не будут молчать. И они по очереди спали с ним, ненавидя каждую секунду.

Вазген потом два дня не мог смотреть мне в глаза. А Ашот разбил кулак о стену.

Рита единственная, в кого отец так и не сунул свою поганую кукурузину. Единственная, кто дал ему отпор.

Наконец отец меня замечает, и взгляд его делается слегка испуганным.

— Ам-ам-к… — мычит он.

Это типа мое имя в его исполнении?

Мне уже доложили, что речь потихоньку возвращается к отцу, пусть и не в полной мере. Он может мычать, отвечать короткими словами, но и только.

Жестом выпроваживаю медсестру из палаты. Она понимает с полувзгляда, поправляет халат и быстро выскакивает, стуча каблуками.

Беру стул, устраиваюсь у отцовской кровати и, морщась от омерзения, говорю:

— У тебя есть два варианта на оставшуюся жизнь. Либо мы признаем тебя невменяемым и забираем все твое имущество. После этого банкротим фирму, а тебя сдаем в приют. Бесплатный, конечно. Если сомневаешься, что мне по силам такое провернуть, то не сомневайся. У меня достаточно своих денег, чтобы заткнуть рты любому, кто вякнет…

Делаю паузу, чтобы дать ему поразмыслить. Вижу, как в его глазах мелькает бешенство напополам со страхом.

Он снова что-то мычит, но совсем не членораздельное.

— Либо, — я снова делаю паузу, — сейчас сюда приходит нотариус, и ты делаешь на Вазгена генеральную доверенность на все. Тогда у тебя будет сносная жизнь… Купим отдельный дом, который станет принадлежать только тебе. Веранда, бассейн, где тебе будут проводить гидропроцедуры. Я даже оставлю тебе эту медсестричку. Понравилась, да? Красивая. Грудь у нее такая наливная… Хочешь, в белье будет тебя обслуживать.

Вижу, как у отца загорается взгляд. Старый козел.

— И да… — хмыкаю с доброй долей издевки. — Второй вариант возможен только при условии, что ты оправдаешь мать. Из уважения к своим детям и своей жене ты при следователе подтвердишь, что сам спрыгнул со второго этажа. Мать пыталась тебя остановить, а потом от горя рассудком помутилась, вот и оговорила себя… У нас и свидетель есть, Лусине. Она, кстати, просветила нас всех о том, как ты обращался с матерью, когда думал, что никто не видит.

Наблюдаю за тем, как у него бегает туда-сюда взгляд. Мозги еще работают, сволочь.

— Аам-к… А нэ-ви-оат… — мычит он, видно пытаясь что-то до меня донести.

Но у меня к нему нет никакой жалости.

— Два варианта, отец. Так какой ты выберешь? Моргни один раз или два…

Арнак

Жду в коридоре полицейского участка, пока мать подписывает бумаги у следователя. Казенные стены давят своей безликостью — эта серость, стенды с фотографиями разыскиваемых преступников, запах застарелого табака и дешевого кофе из автомата.

Так и передергивает.

Хотя… при чем тут атмосфера участка — на самом деле я попросту тревожусь за психологическое состояние матери.

После обстоятельного разговора с Лусине я узнал столько грязи, что до сих пор мутит от отвращения.

Оказывается, эта маленькая старушка хранила десятилетиями черные секреты нашей семьи. Она рассказала мне, как отец бил мать, когда думал, что их никто не видит. Как заставлял ее стоять на коленях и извиняться за малейшие провинности. Как унижал, называя бесплодной коровой, хотя сам же запретил ей рожать после третьего сына. От этих подробностей у меня волосы на руках вставали дыбом, а в горле пересыхало от ярости.

Наконец мать выходит из кабинета следователя под ручку с адвокатом.

Солидный мужчина лет шестидесяти, в дорогих очках и идеально сидящем костюме. Несмотря на свой возраст, он атлетически сложен — широкие плечи, подтянутая фигура. Поддерживает материну руку так бережно, будто она пушинка, а не женщина под сто килограммов. Ну еще бы, учитывая ту кучу денег, которую я ему заплатил за то, чтобы добиться освобождения матери в кратчайшие сроки.

На заднем фоне слышится недовольный голос следователя:

— Больше не нужно себя оговаривать, Мариам Вазгеновна. Надеюсь, вы представляете, сколько ресурсов было на вас потрачено, и все впустую… Если бы не плачевное состояние вашего супруга, мы могли бы вас задержать за дачу ложных показаний…

Хмыкаю про себя.

Похоже, следователю очень жаль лишаться выигрышного дела. Громкие овации проходят мимо него, как и новая звезда на погоны. Ведь оговорившая себя домохозяйка — совсем не то, что злыдня, совершившая покушение на мужа.

Ничего, он наверняка утешился той кучей денег, которая ему перепала по итогу. В этой стране все покупается и продается.

Перехватываю руку матери у адвоката, чувствую, как она дрожит.

— Спасибо, на этом, я полагаю, все? — спрашиваю у него.

— Да, да, — кивает он. — У полиции больше нет вопросов к вашей матери.

Тут бы ему и уйти, но он не спешит это делать.

Повисает неловкая пауза.

Адвокат топчется на месте, явно что-то обдумывая, поправляет очки и наконец решается:

— Хотел бы уточнить, Мариам Вазгеновна, если вам когда-то понадобится моя консультация, я готов помочь. Вот моя визитка…

Он суетливо сует ей в карман пиджака свою карточку, наклоняется ближе и добавляет вкрадчивым голосом:

— Можете звонить по личному номеру, в любое время. Я всегда к вашим услугам.

Мне не нравится это подобострастное отношение, записываю его мысленно в список кровопийц, готовых поживиться на чужом горе.

— Спасибо, это не понадобится, — резко отвечаю и крепче беру мать под руку.

Увожу ее из полицейского участка, чувствуя, как она все сильнее прижимается к моему боку.

Как только оказываемся на улице, под ярким весенним солнцем, мать останавливается и поворачивается ко мне. Глаза красные от слез, лицо осунувшееся.

— Сыночек, милый, я и не надеялась на твое участие в моей судьбе… Не знаю, чем заслужила…

Злюсь. Ну правильно, меня тоже записала в уроды, как и всех мужчин в нашей семье. Так, что ли? Но я ведь никогда не был с ней жесток, наоборот.

— Мам, я не один участвовал, — говорю, стараясь держать голос ровным.

Вывожу мать на парковку, где у черного джипа стоят Вазген и Ашот.

Они нервно переглядываются, когда замечают нас.

Мать бледнеет, видя их, тормозит на месте, будто идти дальше не хочет. Будто собственных сыновей боится.

Пытаюсь вести ее вперед, она сопротивляется, упирается.

— Стыдно мне, сыночек, не пойду… Как я им в глаза смотреть буду после всего…

Вазген с Ашотом, видимо, устают ждать и подходят сами.

Окружают мать, заговаривают почти одновременно, с трудом сдерживая эмоции:

— Мама, что ж ты к нам не обратилась раньше?

— Мамочка, что ж ты от него к нам не сбежала? Мы бы тебя забрали, с нами бы жила, горя не знала…

Мать плачет навзрыд, не знает, как реагировать на эту неожиданную поддержку. Плечи трясутся от рыданий.

— Я думала, вы меня возненавидите после всего… Простите! Простите меня, слабую, никчемную…

Все трое обнимаем ее одновременно, и впервые за много лет я чувствую что-то похожее на семейное тепло.

Я долго злился на мать, долго давился яростью и ненавистью. Но все прошло. Теперь, когда я знаю истинные мотивы ее поступков, никакого гнева не осталось. В мою душу пришел мир, а вместе с ним желание ее защитить.

— Мы любим тебя, мама. Мы никому больше не позволим тебя обидеть, — говорю я, и братья кивают.

Сейчас как никогда мы едины.

Арнак

Вечер.

Загородный особняк Меликянов.

Подвал.

Прохожу в подвальную комнату, соседствующую с винным погребом. Раньше тут хранили всякий ненужный хлам — старую мебель, коробки с детскими игрушками, которые жалко выбросить, спортивный инвентарь, запыленные картины в тяжелых рамах, чемоданы с мертвым грузом воспоминаний.

Собственно… с тех пор ничего особенно не изменилось.

Нет, вещи убрали, конечно.

Но поместили сюда хлам другого рода.

Биологический.

Комната теперь напоминает больничную палату, только без малейшего намека на уют. Узкая металлическая кровать с тонким матрасом, явно не предназначенным для комфорта. Яркий белый свет от люминесцентных ламп режет глаза, создавая резкие тени. Капельница на треноге, медицинское оборудование для ухода за лежачими больными, комод с лекарствами.

Пахнет тут тоже не розами — чем-то кислым, затхлым. Ароматы влажного подвала не перебить никакими дезинфицирующими средствами.

В этой комнате щебечет над своим пациентом медсестра Любочка. Поправляет ему подушку, нарочно наклоняясь так, чтобы он мог любоваться ее декольте. А тот будто с головой собрался в это декольте нырнуть, счастливо там поплавать и порезвиться. Глаза у него горят похотливым огнем, несмотря на парализованное тело.

— Кхм, кхм, — привлекаю внимание кашлем. — Здравствуй, папа.

Оба поворачиваются ко мне. Точнее, поворачивается только Любовь, отец как лежал без движения, так и лежит. Но взгляд теперь направлен в мою сторону, и в нем мелькает что-то похожее на страх.

— Любовь, вы уволены, — сообщаю громоподобным голосом.

Надо видеть, как расстраивается медсестра. Губы надуваются, никакой силиконовой подкачки не нужно. Глаза округляются от возмущения.

Она с яростью бросает на пол полотенце, которым вытирала со лба отца пот, потом недовольно фыркает и выбегает из комнаты, стуча каблуками по бетонному полу.

— Ч-ч-что д-д-делаешь? З-з-зачем-м-м… — лепечет отец.

К нему вернулась сносная речь, да. Однако не знаю, что он там себе повредил при падении, но теперь заикается. Возможно, из-за страха от пережитого. Или от понимания того, что прошлая жизнь навсегда потеряна.

Врач выдал нам тонны рекомендаций — занятия с физиотерапевтом и логопедом, массажи, лечебная физкультура. Обещал, что через полгода речь полностью восстановится.

Вот только никто с ним заниматься не будет.

Издевательски хмыкаю на его вопрос:

— Неужели ты всерьез думал, что я оставлю при тебе эту Барби с кровеносной системой? Чтобы она тебя, как младенца, своими титьками кормила? Ну уж нет…

Вижу, как у отца расширяются глаза, и с удовольствием замечаю в них нарастающий ужас.

— Д-д-договор… — лепечет он, пытаясь напомнить о наших условиях.

Отдельный дом, вышколенный персонал, все дела… Ага-ага!

Мне смешно. Серьезно.

— Какой такой договор? — очень натурально удивляюсь. — Не было никакого договора. Ты отдал генеральную доверенность Вазгену, старшему сыну, все как полагается, нотариус может подтвердить. Или не помнишь? Так все записано. Теперь все заботы о тебе на наше усмотрение, дорогой отец… И да, никакого отдельного дома тебе не видать, как и штаба подчиняющихся тебе слуг. Ты никем больше управлять не будешь. Ни-кем!

— Г-г-говнюк… — выдавливает он сквозь зубы.

Да, я такой, временами даже очень, а сейчас так в особенности.

Не чту отца своего, не уважаю и так далее и по тому же месту.

— Скажи спасибо, что я братьев сюда не пустил, — легко посмеиваюсь. — Вот уж у кого руки чешутся сломать тебе каждую кость по два раза. Хочешь, позову? Очень рвутся.

Отец молчит, и я вижу, как до него постепенно доходит вся безнадежность его положения. На лице застывает выражение обреченности, глаза тускнеют.

Он понимает — никаких поблажек больше не будет.

— Мы не будем раздувать скандала, — говорю ему с ноткой горечи в голосе. — Это никому не нужно, все хотят просто забыть… О том, что ты сделал, о тебе самом. Для всех остальных родственников ты отдыхаешь в Швейцарии, восстанавливаешь здоровье. Плаваешь в бассейне, наслаждаешься чистым горным воздухом.

Выдерживаю паузу, давая ему прочувствовать контраст.

— Но на самом деле ты останешься здесь, в подвале собственного дома. В этой сырой, затхлой комнате, где никогда не бывает солнца. Где единственные звуки — это капанье воды из труб и скрежет крыс в стенах.

— М-м-мариам ух-х-аживать… — пытается он что-то сказать про мать.

— О-о, тебе бы хотелось, чтобы жена подтирала тебе задницу до конца твоих дней, да? — Снова издевательски усмехаюсь. — Поиздеваться жаждешь над ней напоследок? Вижу, что хочется…

Отец морщится, понимая бесполезность своих просьб, и больше ничего не пытается говорить.

— А вот хрен тебе. — Подаюсь вперед. — И без того ты сожрал бессовестно много ее золотых лет. Но без присмотра тебя не оставим, нет… Мы ж не какие-то нелюди, правда? За тобой будет надежный уход. Медбрат-физиотерапевт Василий с радостью о тебе позаботится. Василий!

В дверях появляется маленький жилистый мужчина с заметной вмятиной на лбу — след от какой-то старой травмы, возможно аварии. Из-за этого дефекта он выглядит ущербным, хотя на самом деле вполне нормальный человек. Если можно назвать нормальным молчаливого равнодушного типа с мертвыми глазами, который явно ненавидит свою работу, но готов делать ее за хорошие деньги.

— Василий теперь позаботится о тебе, — сообщаю я отцу. — Знакомьтесь: Артур Арамович, мой отец. Можно по-простому — тварь. Относиться соответственно.

Медбрат не произносит ни слова, только кивает и молча удаляется. Знакомство состоялось, и оно отцу явно не по нраву.

Продолжаю объяснять родителю правила его новой жизни:

— И нет, в бассейне ты плескаться не будешь, наслаждаться джакузи тоже не придется. Ты останешься здесь. Навсегда… В этом склепе, под землей, как дерьмо, которым ты всегда и был.

И в этот момент вижу на глазах отца скупые мужские слезы.

Надо же, проняло наконец.

— Ладно другие, — чеканю зло, чувствуя, как поднимается знакомая волна ярости. — Все твои секретарши и прочие… Но Нана, Нарэ… Неужели так важно было перепихнуться с собственными невестками? Пометить собой всех женщин в семье. Ты же не только свою семью рушил, ты наносил ужасные раны семьям своих детей! А потом и вовсе оскотинился, до убийства опустился… Я в курсе про твою попытку убить мою Риту!

Вспоминаю это, и меня в очередной раз колбасит от бешенства. Она — самый дорогой мне человек на свете, моя душа… А он ее машиной…

— Не-не-не-не… не виноват! — отец произносит последнее слово удивительно четко.

Это окончательно выводит меня из себя:

— Не смей отпираться! Полиция обыскала дом и все гаражи дяди Гургена, они нашли тот желтый спорткар. Теперь у дяди большие проблемы с законом… Да, да, Рита так и не забрала заявление, и следователь, ведущий дело, очень рад, что это больше не висяк. Дядю уже допрашивают, он за все ответит… И ты поплатишься тоже, хоть и по-другому.

На его немой вопрос отвечаю с холодной усмешкой:

— Ты сгниешь здесь. Один, в вечном молчании, отрезанный от мира. Твоей единственной компанией будут пауки, которые обязательно поселятся в каждом углу этой комнаты.

— С-с-сука! Неблагодарный щенок! Я тебя всему научил! — орет он.

О как, у отца от переизбытка чувств голос прорезался. Никакой логопед не понадобился.

— Долгих лет жизни тебе, папа, — отвечаю улыбкой на его выпад. — Врачи сказали, сердце у тебя крепкое, еще лет двадцать проживешь. Вот и живи, как крыса подвальная, в дерьме и темноте…

С этими словами разворачиваюсь и ухожу, чувствуя удовлетворение от свершившегося возмездия.

Мои дела в России закончены. Пора возвращаться домой, к Рите.

Маргарита

— Ну что ты такая кислая? — Мама гладит меня по спине, успокаивает. Ее ладонь теплая, знакомая с детства, но даже это не помогает унять тревогу, которая грызет изнутри. — Вернется твой армянский мачо, никуда не денется. Ты же понимаешь, у человека такое в семье творится…

Мне хватает сил лишь кивнуть. В горле сжимается ком, и я боюсь, что если открою рот, то сразу расплачусь. А плакать при маме не хочется — она и так из-за меня переживает.

Молча беру Милену из колыбельки. Дочка гулит, радуется тому, что взяли на руки. Она такая крошечная, беззащитная. Ее волосики еще совсем пушковые, а кулачки плотно сжаты.

Одеваю ее для прогулки и уношу во двор, аккуратно укладываю в коляску и начинаю качать. Размеренные движения немного успокаивают — хотя бы руки заняты делом. Замечаю, как малышка засыпает.

Пусть Милена поспит спокойно, хотя я сама уже давно потеряла сон. По ночам лежу и прислушиваюсь к каждому шороху, надеясь услышать звук входящего сообщения или звонка.

Я все-все понимаю, да…

У Арнака куча семейных проблем — мама на грани нервного срыва, отец парализован, фирма осталась без главы правления. Понимаю также, что и мне лететь с ним в Россию не было никакой возможности, ведь у нас ребенок-кроха.

Для Милены перелет был бы опасным — для маленьких вообще все опасно: кто-нибудь чихнет на ребенка, и он тут же заболеет. А дочка и без того беспокойно себя ведет и неважно спит — то животик болит, то еще что.

Но все равно на душе без Арнака такая тоска, грусть…

Словно весь мир потускнел, краски поблекли.

Как же это больно — долгими месяцами думать о ком-то, не надеяться даже ни на что, продолжать любить. Потом обрести человека на каких-то жалких пару дней и снова остаться одной.

Я понимаю все. Я знаю все… И тем не менее мне очень плохо без Арнака.

Теперь даже не знаю, когда он вернется. Отчего-то в душе растет страх — а вернется ли вообще?

И не радует ничего — ни теплый весенний день, когда воздух пропитан ароматом цветущих апельсинов, ни перспективы радужного будущего, ни даже то, что Милена наконец засыпает под мерное покачивание коляски.

Арнак в последние сутки даже на связь не выходил. Совсем! Словно провалился в черную дыру.

Мне хочется плакать и в то же время не хочется расстраивать маму, которая отчего-то переметнулась на сторону Арнака и теперь вовсю его поддерживает. Называет меня паникершей и говорит, что я накручиваю себя на пустом месте.

Или, может, это все гормоны? Послеродовая хандра?

Но так ли важно, что меня столь сильно расстраивает? Гормоны, активная нетерпячка, послеродовая горячка…

Арнака-то нет! И непонятно, когда вообще он объявится.

Бездумно оглядываю наш двор — самый обычный испанский дворик. Белые стены домов, красная черепица, горшки с геранью на подоконниках. Соседка донья Кармен развешивает белье на веревке, напевая что-то под нос. Где-то вдалеке лает собака, проезжает мотороллер. Обычная мирная жизнь, а мне от этой обычности тошно.

Хочется к любимому, хочется, чтобы он был рядом, чтобы можно было прижаться к его плечу и почувствовать себя защищенной.

И вдруг я вижу, как к калитке подъезжает желтое такси. Мотор работает вполголоса, водитель что-то говорит пассажиру. Сердце подпрыгивает — кто еще это может быть? Мама дома, готовит обед на кухне. Гильермо на работе в ресторане, вернется только поздно вечером. Мы никого не ждем, кроме…

Дверца такси хлопает. Мужчина расплачивается с водителем, слышны приглушенные голоса на испанском.

И тут я вижу его…

Арнак выходит из машины, высокий, широкоплечий, в темной куртке. Волосы растрепались от ветра, на лице усталость, но, когда он поднимает глаза и встречается со мной взглядом, его лицо озаряется улыбкой. Той самой, от которой у меня всегда подкашиваются ноги.

Сердце колотится так сильно, что становится сложно дышать. Время замирает. Весь мир сжимается до единственной точки — лица моего любимого человека.

Он вернулся ко мне!

Хочу бежать к нему, но Милена спит в коляске, и малейшее мое резкое движение может ее разбудить.

Осторожно встаю со скамейки, стараясь не скрипнуть, аккуратно отодвигаю коляску в тень под раскидистым мандариновым деревом и только потом бросаюсь к калитке, в которую входит Арнак с чемоданом в руке.

— Ты как здесь? — выпаливаю, едва он переступает порог. Голос дрожит от переизбытка эмоций. — Ты почему не звонил? Я уже нарисовала себе, что что-то случилось… Что ты в больнице лежишь или… или хуже…

— Сюрприз хотел сделать. — Он ставит чемодан на землю, протягивает ко мне руки.

В его глазах такая нежность, что мне снова хочется плакать.

— Дурак! — Смеюсь сквозь подступающие слезы. — Я тебя ждала, а не твоих сюрпризов…

— Правда ждала? — В его голосе звучит что-то удивленное, почти детское. — Это лучшее из того, что ты могла мне сейчас сказать…

— Я люблю тебя! — вырывается у меня. — Каждую секунду, каждую минуту…

— Я тебя обожаю! — Он притягивает меня к себе, крепко обнимает, и я чувствую знакомый запах его одеколона, такой родной и любимый.

Его губы находят мои, и в этом поцелуе — вся наша разлука, вся тоска, все несказанные слова. Мир снова обретает краски.

Арнак

Я хожу по детской спальне на цыпочках, боясь потревожить тишину.

В руках держу месячную дочку — такую крошечную, что страшно дышать. Милена спит, ее маленькое тельце теплое, живое, настоящее и такое бесконечно любимое.

Я счастлив уже оттого, что прижимаю малышку к себе.

Милена так выросла за то время, что меня не было! Щечки округлились, ручки стали пухленькими. А как сладко пахнет — детским кремом, молоком, чем-то невероятно родным.

— Какая же ты красивая, — шепчу, целуя Милену в макушку, где волосики мягкие, как пух. — Как ты сладко пахнешь… Рита, мы родили волшебного ребенка!

Поворачиваюсь к любимой, а она цветет улыбкой. Лицо светится счастьем, а глаза влажные.

Рита аккуратно перехватывает у меня ребенка — движения у нее уже уверенные, материнские. Еще немного качает дочку на руках, напевая тихую колыбельную, и укладывает в кроватку. Милена даже не просыпается, только причмокивает во сне.

Я ведь всего ничего пробыл с ними тогда, после того как забрал из роддома, а теперь видеть их в реальности кажется мне сказочным сном.

Могу протянуть руку и коснуться. Наконец-то! Не через экран телефона, не через видеозвонки, а вот так — живых, настоящих, моих.

Дела с отцом и матерью, проблемы на фирме, новый неумелый рулевой… Все это заняло колоссальное количество времени. Каждый день был расписан по минутам — встречи, переговоры, решение конфликтов. Все это время я созванивался с Ритой по видеосвязи, но это ведь и близко не то…

— Пойдем. — Она цепляет меня за руку.

Иду за Ритой в теперь уже нашу спальню, поражаюсь, с какой легкостью она передвигается. После родов прошел всего месяц, а она уже как ни в чем не бывало.

— У тебя уже ничего не болит? — спрашиваю настороженно.

— Нет, почти… — Она слегка морщится. — Успела восстановиться. Врач сказал, все хорошо заживает.

Плотно закрываем дверь спальни. Встаем друг перед другом, как в первый раз, когда я просил у нее прощения.

Но теперь все по-другому.

Рита с серьезным видом мне предъявляет:

— Тебя очень долго не было!

— Прости… — Подхожу к своему чемодану, который пока не успел распаковать. — Зато я приехал к тебе свободным человеком.

Достаю из внутреннего кармана сложенный документ, разворачиваю и показываю Рите. Свидетельство о расторжении брака — печать, все как полагается.

— О-о… — стонет она, прижимая руку к груди.

Изучающе смотрю на ее лицо, а она замирает, прикусив нижнюю губу.

— Ты ж понимаешь, к чему я веду, да? — спрашиваю сдавленным голосом.

В прошлый раз, когда я делал ей предложение, мы были такие молодые и наивные. Думали, что любви достаточно для счастья. Но теперь, после всего пережитого…

Горло дерет от переизбытка нахлынувших эмоций, но я все же достаю из другого кармана чемодана бархатную коробочку. Крышка открывается с тихим щелчком.

— Тебе, милая… Ты выйдешь за меня замуж? Снова…

— Какое красивое, — охает Рита, разглядывая кольцо.

Крупный сапфир темно-синего цвета в окружении мелких бриллиантов. Камень переливается в свете настольной лампы, словно кусочек неба, пойманный в золотую оправу.

Беру ее правую руку, медленно надеваю кольцо на безымянный палец. Сидит идеально, словно создано специально для нее.

Рита довольно улыбается и целует меня — нежно, благодарно.

Мы усаживаемся на кровать, и я аккуратно устраиваю Риту у себя на коленях. Она такая легкая, хрупкая, что аж страшно.

— Пожалуйста, скажи, что ты по крайней мере в ближайшие дни больше не уедешь, не оставишь меня одну… — В ее голосе звучит мольба.

Настрадалась девочка моя.

— Я больше вообще не уеду, Рита. — Глажу ее по распущенным волосам. — Специально все решал сразу и навсегда.

— Да? Как хорошо… — Она расслабляется в моих объятиях. — Но как же компания твоего отца? Кто будет ею управлять?

— Теперь ей управляет Вазген, я приставил к нему надежных консультантов, он справится. У него есть голова на плечах.

— Вазген? Но он же вроде не хотел там работать… Говорил, что бизнес — это не его стихия.

— Это он раньше не хотел, потому что не желал контактировать с отцом. — Вспоминаю последний разговор с братом, его решительный тон. — Но теперь, когда отца в компании больше нет, Вазген взял это на себя. Зря, что ли, в бизнес-школе учился? К тому же я буду удаленно его консультировать, если что.

— Но он же игрок! — Рита поворачивается ко мне лицом, в глазах тревога. — Ты не боишься, что он попросту все проиграет?

— Это будет уже его выбор, правда? — Пожимаю плечами. — Я ему не отец, чтобы всю жизнь за ручку водить. Ему решать, что делать со своей жизнью. Ашот будет ему помогать…

— Ашот? — удивляется Рита. — Но он же только о своих картинах и думает…

— Это было его желание, очень рвется занять место в компании. — Усмехаюсь, вспомнив, как загорелись глаза младшего брата, когда я предложил ему должность. — Почему бы и нет? Может, найдет себя в новом деле.

— Тебе не страшно? За компанию, за деньги?

— Малыш, а чего бояться? — Целую ее в висок. — Это их жизнь и их бизнес, я не хочу иметь с этим ничего общего. Я свое в тех полях отпахал, хватит. А если ты волнуешься по поводу денег, то мой стартап вполне успешен, прокормлю нас, все будет хорошо. К тому же мать отписала на меня добрую долю сбережений. И ей тоже осталось достаточно, до конца жизни хватит по курортам ездить, если когда-то решится покинуть дом.

— Ты меня успокоил… — Рита прижимается ко мне сильнее. — Значит, все? Мы можем жить спокойно?

— И даже очень счастливо…

— Так ты не собираешься обратно в Россию совсем? Там же твой дом, твоя жизнь…

— Мой дом — ты и наша дочка, — говорю ей прямо в глаза. — Хочу жить с тобой здесь. Я продал квартиру в Краснодаре, купим здесь дом побольше, заживем как люди! Мы заслужили новое начало…

Рита кладет голову мне на плечо, и я наслаждаюсь звуком ее ровного дыхания.

— Так ты не уходи от ответа, милая. Кольцо-то надела, а ответить не ответила. Замуж пойдешь?

— Да…

Это ее короткое «да» делает меня самым счастливым человеком на свете.